Глава 1 Пожар Поместья мирного незримый покровитель, Тебя молю, мой добрый домовой, Храни селенье, лес и дикий садик мой, И скромную семьи моей обитель! А. С. Пушкин Ваш человечий мир давно прогнил, он в колесе сражений и горнил. Но где-то выключаются фонтаны, а где-то загораются огни. Резная Свирель

«Домовой — суть душа любого жилища, — любил поговаривать Борода, обращаясь к своей единственной слушательнице, мышке Степаниде, — пока я тут хозяйствую, дом жив. Обитель свою никому не отдам и любого до смерти защекочу, кто посягнёт». Посягать вроде никто не собирался, и разговоры такие велись исключительно для того, чтобы унять предчувствия грядущих бед.

Степанида слушала разглагольствования домового, листая «Наставление для порядочной домовой нечисти». В толстой книжке говорилось о том, что домовой — первый среди равных. Он покровитель всего домовладения — избы, сараев и построек, двора и огорода до самой ограды. А всякие другие должны его слушаться, внимать указаниям и с благодарностью принимать науку веником под зад и даже оглоблей по спине. Только никаких других не было — ни кикиморы, ни банника, ни овинника, ни запечника. А всё потому, что изба, в которой жил Борода со своей верной подругой мышкой, давно уже пустовала.

Степаниде было очень интересно узнать, что же хранит «Наставление для порядочной домовой нечисти», и есть ли там главы о мышах. С одной стороны, ей хотелось служить этому дому, и она была не против подчиняться Бороде. А с другой стороны, она не относилась к нечисти. Вернее… К домовой нечисти. А Бороде очень не нравилось, что мышь почитывает на досуге такую важную книгу. Ему казалось, что она тем самым хочет установить мышиный контроль над свободной жизнью домового. Точно Надмирной Инквизиции ему было мало.

Борода сдвинул густые пшеничные брови и погрозил Степаниде пальцем. Она приняла упрёк, со вздохом закрыла «Наставление» и перешла к другому чтиву, увлекательно-сказочному. Борода продолжил бубнить о том, что уж три года как померла бабка Матрёна, а внучок её сюда и носа не кажет. И какой же он, домовой, молодец, что дверь в избу замкнул, калитку колышком подпёр. Степанида хихикала: «На всём хуторе Кривом остались три вдовицы. А избы у них по лесу далеконько разбросаны. Кто воровать-то пожитки Плотниковых станет?» Борода весомо ответил: «А всё ж порядок быть должон».

Так и коротали одинокие дни в избе Плотниковых. Домовой Борода как родоначальник, давно забывший о том, кем был до земной кончины, и Степанида, которая приблудилась невесть откуда. Жили дружно, но впроголодь, на судьбу не жаловались, ждали лучшей доли. Спросу хозяйского с домового не было, только наведывалась Надмирная Инквизиция, посмотреть что да как в заброшенной избе.

Хутор Кривой умирал, лес был завален валежником, и короткая дорога через речку Калиновку стала недоступна. Бабка Лукерья пошла с корзинкой в продмаг и вернулась, бормоча жалобы на сгнивший мост. Теперь до асфальтовой дороги, которая вела в райцентр, добираться было можно лишь кружным путём. Бабка пожаловалась, а домовой подслушал, когда та мимо его избы проходила.

Борода взволновался. Что ж это такое делается! Он не любил оставлять без присмотра жильё — негоже, а потому решил растормошить мышь Степаниду, сидевшую за книжкой «Русские народные сказки». Она перечитывала любимые страницы в сотый раз, особенно налегая на историю про Змея Горыныча, и посмотрела на домового затуманенным взором.

— Иди, Степанидушка, без тебя никак. Проверь, что с мостиком.

Подружка сбегала проворно, вернулась быстро, усишки пригладила и доложила: «Все три доски прогнили прямо посерёдке. Обрушились и торчат, как гнилые зубы». Борода поверил: мышь о зубах всё знает. Повелел ей сходить на Мокрый Камень, что у ручья, и кликнуть водяного для серьёзного разговора. Степанида кивнула, снова ушмыгнула и долго не возвращалась. «Видно, по дороге ягоды собирает. Бабы есть бабы, хоть и мыши. Ипфу на них», — печалился Борода.

Смеркалось, он погонял пыль и пауков в горнице и вышел на крыльцо подышать свежим воздухом. Привычно оглаживая кудрявую, длинную бороду, домовой вздыхал от переполнявших голову печальных дум.

Уже не первый год он жил с мыслью о том, что мир ветшает. Можно терпеть заплатки на рубахе, разбитые глиняные горшки на плетне, отключение радиоточки за неуплату и даже опустевший после бабки Матрёны дом. Но как можно спокойно спать, если знаешь, что по соседству беда? Борода проведал, что в крайней избе недостача: бесследно пропал домовой. Не успел и посокрушаться над этой новостью, как явился Надмирный Инквизитор. Ничего Борода не боялся в своей вечной жизни, кроме грозного контроля этого магического ордена. Не по себе домовому было, особенно от вопросов: приезжали ли на хутор чужаки, появлялись ли неопознанные сущности? О чём Борода мог сговариваться с пропавшим?

«Откуда мне, знать, что у соседского домового на уме? Не друзья мы вовсе, не приятели. У каждого своё нечистое дело», — оправдывался Борода, а у самого щемило сердце. Никогда такого не было, чтобы домовые пропадали бесследно. И вообще, когда тебя допрашивают с пристрастием, мнится, что твоя вина в неведомом, в несодеянном всё же есть.

«Вообще, — размышлял Борода, — каждый должен своим делом заниматься. Моё дело — избу Плотниковых в порядке содержать. А вдруг наследник когда-нибудь надумает приехать? Всех рано или поздно родное гнездо к себе манит. А я тут как тут: всё целёхонько в избе, по-хозяйски. Дело лешего — лес не запускать, опушку в чащу не превращать, а водяной должен следить за мостиком. У лешего совесть спит, как медведь в берлоге, а у водяного — как налим под корягой. Смотреть на беззаконие — душа не терпит».

Степанида вернулась, залезла в старый валенок греться. Долго ворочалась, сучила лапками, домовой ждал, что она расскажет.

— Просьбу твою передала, не серчай, что долго ходила. Сначала ответа ждала, потом обед рыскала. В доме есть нечего.

— Что Тухлый сказал?

— Сказал, что согласен стрелку забить.

— Кого забить? Совсем озверел.

— Да, вид у него был свирепый. Он много чего говорил, только я не поняла. Каждое слово отдельно — понятно, а вместе — не сложить.

— Куда мир катится… — вздохнул Борода.

— Окунёк шепнул, что Тухлый сильно изменился после того, как какого-то разбойника в реке утопили.

— Плохому научили, эх… Надоть самому идти. Тревожно что-то.

К вечеру Борода с опаской оставил дом и направился к Мокрому Камню. Степанида обещала в случае чего позвать обратно. На душе было муторно, неспокойно, словно кто-то скрёб когтями сухую половицу. Тухлый ждал Бороду на Мокром Камне, посредине пути от речки до дома Плотниковых. На жирные плечи и пузо он разложил мокрые водоросли, чтобы тело не пересыхало, и пялился на приближающегося Бороду тусклыми выпученными глазами. Борода знал, что у его вражиночки тоже были нелады с Надмирной Инквизицией, которая наказала водяного за утопленника. Но домовой при всей неприязни к водяному, считал незаконным наказание.

— Всё заплатки пришиваешь? — поздоровался Тухлый.

— Всё воду мутишь? — не спустил ему Борода.

— Зачем маруху присылал? — хмыкнул Тухлый.

— Не маруху, а суженую, — поправил его Борода и нахмурился. — Почто мосток разломал?

— Нарочно, для своего и людского спокойствия. Я бы ещё и рыбу перетравил, чтобы к нам из райцентра не ездили.

— А кто к нам ездит-то? — изумился Борода.

— Менты зачастили на хутор, я только что их машину видал. Страшно жить, — вздохнул Тухлый и почесал подмышку, — думаешь мне нравится, что под мостком фраера кверху брюхом проплывают?

— А за мостком всё ж твой недосмотр… — посуровел Борода.

— Эх, босота! Вместе держаться надо, — с жалостью в голосе сказал водяной, — выйдет и тебе срок, возьмут и тебя за жабры. Слышал я, что домовой из крайней избы бесследно пропал. Может, его Инквизиторы для виду ищут, а сами… Того… В расход пустили за какие-то грехи. Кто ночью спит, тот днём голодный.

Побрёл Борода домой, в затылке почёсывая: «Что за жизнь нынче настала? У меня тоже предупреждение от Надмирной Инквизиции одно есть, неснятое. В доме-то не живёт никто, и в том мою вину усмотрели. Захочешь Тухлому в рыло кулаком сунуть, а жалко, вроде как мы на одной стороне оказываемся. А Надмирная стала дюже несправедливая, валит на нас, нечистых, все грехи людского мира».

Понимал Борода, что никого у него не осталось в целом мире, кроме Степаниды и Тухлого, и от того было горько и беспросветно. Тревога в душе Бороды росла с каждым шагом. По мере приближения к родимой избе запахло гарью. Ветер нёс из-за деревьев мглу. «Не похоже на костёр, да и кому тут жечь?» — беспокойно подумал Борода и взлетел повыше. Над трёхствольной сосной небо со стороны хутора густо потемнело. Это был не тонкий дым из трубы и не веселый дымок со стихийной туристической стоянки. Почувствовал Борода гарь и вонь пожара, и охватила его сердце холодная жуть. Он ринулся навстречу беде, понимая, что уже не успеть.

Уже на подлёте к хутору стало ясно, что горит его изба. «Кто? Как! Когда!» — закричал Борода, но голос потонул в треске падающих брёвен. Горела не только крыша, но и стены. Огонь лизал домик, как раскалённый леденец.

«Степанида!» — мелькнула ужасная мысль, и домовой, не понимая, что мышка вполне могла убежать подальше от пожара, ринулся в самое пекло. Застило глаза, рот наполнился едкой горечью. Над головой с шумом мелькнуло огромное зелёное полотно, расписанное черными чешуйчатыми узорами. Что это было — домовой не понял, но почувствовал мощный удар под дых и отлетел на добрый десяток метров от избы. Ошеломлённый, он свалился у пересохшего колодца и провалился в вязкую тьму.

Очнулся он, когдв Степанида вытирала влажным платочком его закопчённые щёки.

— Ой, беда-беда, горюшко великое. Не углядели… — шептала мышка, — я думала, что ничего плохого не случится! Прости, голубь мой. К дому машина приехала. Витя Плотников, внучок наш. С ним девушка была, красивая такая. Цыганистая. И друзья. Сначала водку пили, потом драка началась. Я из дома выскочила, тебя позвать. Но до Мокрого Камня не добежала. Слышу — крик нечеловеческий. Я назад метнулась да поздно.

— Что увидела? — хрипло спросил Борода, усаживаясь и опираясь спиной о сруб колодца.

— Ты мне не поверишь.

— Говори.

— Я видела огромного крылатого змея. Он взлетел вверх и дохнул на избу. Она сразу загорелась, — по мордочке Степаниды бежали крупные слёзы. Я испугалась и спряталась между корнями нашей рябинки…

— Много сказок читала, почудилось тебе.

— Век не забуду, как испугалась.

— А люди куда делись?

— Они в машину попрыгали и уехали.

— А Витя?

Мышь промолчала, закусив зубками длинный хвост. Было понятно, что Витя остался в избе.

Вскоре вокруг горящего дома забегали соседки. Домовой не ожидал такой прыти ни от бабки Лукерьи, ни от бабки Олёны. Деловитая тётка Христина побежала дальней тропой на асфальтовую дорогу, чтобы выкликать подмогу. Конечно, было ясно, что избу уже не спасти, но стоять без дела Христина не могла. Бабки вытирали слёзы, не имея сил принести воды с Калиновки. Да и что парой ведёр можно сделать?

Домовой выл. Вместе с избой сгорела его прошлая жизнь. Всё, что было нажито: воспоминания, радости и горести. Старая койка, люлька для ребёнка на чердаке дома, книги и газеты, лавки и сундуки, иконы и лампадка. С диким грохотом обрушилась матица, державшая потолок. Рухнула кровля с коньком. Старушки метнулись к лесу, спрятались за соснами. Долго стояли, потом разбрелись по избам, только бабка Лукерья до рассвета сидела на поваленном дереве.

Утро не рассеяло дыма. От избы остались только две обуглившиеся стены, да и те держались непонятно на чём. Закопчённые брёвна были ещё горячи и трещали, словно валежник в костре. Посреди пожарища торчала русская печь. Когда-то она была вместилищем уюта, воплощением тепла и добра. А теперь… Домовой пригляделся и в ужасе закусил кончик длинной бороды. Из устья вместо дров торчали обгорелые человеческие ноги в кроссовках.

— Не смотри туда милушка, — шептал Борода, пряча мышь за пазуху, под бороду, но та неугомонно крутилась в его ладони.

Изуродованную печь, ставшую для кого-то могилой, увидела и Лукерья. Она истошно завопила:

— Да как же так! Да что ж такое делается!

Некому было успокоить старуху, упавшую на колени перед пепелищем, да так и простоявшую точно в молитве перед образами, пока не приехала подмога. Зашумел лес. Домовой услышал фырчанье автомобильных моторов. Из-за деревьев показалась огромная красная машина с лестницей наверху и бочкой-прицепом позади. Следом ехал жёлтый «жигулёнок». Выскочившие из огромной машины мужчины в оранжевых комбинезонах бросились к старушке. Но когда они убедились, что бабка Лукерья жива и не пострадала, снова посадили её на поваленный ствол сосны и пошли к уже сгоревшей избе.

— Поздно, сынки, — шамкала бабка Лукерья, повторяя эту фразу как молитву.

В другое время домовой испугался бы этих вонючих громадин, воняющих сгоревшей соляркой, криков пожарных и громких голосов милиционеров. Да и не видел он на своём веку ничего подобного. Но теперь Борода сидел на сосновой ветке, как сыч, и тихо подвывал шуму ветра.

«Хуже и быть не может», — думала Степанида, прячась у него за пазухой. Но она ошибалась.

Глава 2 Наказание

Множество людей суетились вокруг пожарища. Никто из них не видел, да и не мог видеть, ни домового Бороду, ни Надмирного Инквизитора, стоявшего в тени высокой сосны. Он наблюдал за происходящим без интереса и только ждал, когда наступит тишина и покой в этом растревоженном преступлением месте, чтобы начать свою работу.

Степанида вертела головой туда-сюда. С одной стороны, ей было необычайно любопытно узнать, кто виноват в пожаре, и как быстро разберутся с его причиной, а с другой стороны, она понимала, что над Бородой нависла опасность расправы. Ведь он покинул избу, чего права делать не имел! Мышь была единственным свидетелем попустительства и лихорадочно соображала, как уберечь своего любимого.

Между тем на пепелище шёл ожесточенный спор: рыжий плотный мужчина в милицейском мундире с огромным количеством карманов не соглашался с коллегой, худым и жиденьким старичком.

— То, что вы говорите, товарищ эксперт, — повысил голос рыжий, — сущая нелепица. С ваших слов выходит, что очаг возгорания был сверху, а печь тут вовсе ни при чём.

— Так и есть, товарищ капитан, — упрямился эксперт, — сами посмотрите. Очаг возгорания всегда там, где наибольшие разрушения. Кровля сгорела напрочь, а стены частично целы.

— Вы думаете, что повреждена проводка? — усомнился рыжий, — Тогда как объяснить, что в печи нашли наполовину сгоревшее тело? Не клеится.

— У меня пока только одна версия. Сначала тело мужчины сожгли в печи, а чтобы скрыть следы преступления, и дом подожгли.

— Что-то на крышу бросили?

Эксперт пожал плечами.

К спорящим подбежал молодой милиционер и отрапортовал, что нашёл следы, похожие на те, что оставляют женские каблуки — острые ямочки в земле, а ещё — перламутровую пуговицу и бутылку из-под ликёра «Амаретто».

— Составляйте протокол, упаковывайте улики, — махнул рукой рыжий, который был явно за старшего в этой компании.

Пожарные уехали, а милиционеры ещё долго топтались вокруг избы, но ничего интересного не нашли. Степанида не могла усидеть за пазухой домового. Она то убегала к месту преступления, рискуя быть растоптанной тяжёлыми ботинками, то возвращалась к домовому и докладывала новости. Борода нашёл себе пристанище на ветке сосны, как нахохлившийся сыч.

Наконец пожарные, милиционеры и понятые разъехались. Воцарилась смрадная от пожара тишина. Надмирный Инквизитор вышел из тени.

Борода спрыгнул с ветки и предстал перед начальством, понурив голову. В его лице читалось неподдельное горе. Степанида храбро сидела на плече домового и с вызовом смотрела на высокую тень, окутанную плащом. Голову судьи скрывал капюшон. Руки сжимали старинный меч, по лезвию которого змеились виноградные лозы. Судья не обращал на мышь ни малейшего внимания.

— За вами, домовой, два тяжких преступления. Сожжение жилища, коему сто пятьдесят лет от закладки — это раз. Человеческая жертва, которую можно было предотвратить, но попыток не предпринималось — это два.

— Как не предпринималось? — пискнула храбрая Степанида, — и шумел, и поварёшками стучал, и ставнями хлопал, и в трубу печную вопил.

— Свидетель? — без интереса посмотрел на Степаниду Надмирный Инквизитор.

— Аблакат! — гордо пискнула она.

— Доподлинно известно, что домовой покинул жилище — это три.

— Это неправда, он дома был! — продолжала яростную речь мышь, но Надмирный Инквизитор её не слушал.

— Вас не спрашивают, — отрезал он.

— У меня было важное дело, уважаемый суд, — начал Борода и тут же умолк, понимая тщетность попыток спастись.

— По совокупности преступлений назначается наказание — отсечение бороды и изгнание с хутора Кривого на все четыре стороны. Вы лишаетесь статуса домового.

— Это навечно? — пискнула мышь.

— Пока кто-нибудь не пригласит домового к себе. Но после такого преступления… — бесстрастно сообщил Надмирный Инквизитор, — это вряд ли произойдёт.

Домовой махнул рукой и встал на колени перед поваленной сосной. Бороду он положил сверху ствола. Раздался свистящий звук, от которого у домового словно оборвалось сердце. Надмирный Инквизитор растворился в тени леса.

Домовой лежал на земле, потеряв всякое желание жить. Мышь в голос рыдала, перебирая лапками курчавые отрубленные космы, упавшие на землю: «Как мне звать-то теперь тебя, суженый мой?». Борода молчал.

Потом мышь вытерла слёзы, села рядом с любимым и стала запоздало рассуждать: «Что я не так сказала? Какой довод не привела? Какие смягчения и избавления есть? Я же грызла „Уложение о наказаниях“, хотя и давно… Так… Малолетство — не к месту, умоисступление и беспамятство — тоже. Ошибка или обман — не усматриваются! Принуждение, необходимость обороны? Тоже не наш случай. Значит виноват? Как есть виноват!»

Домовой встал, отряхнулся и побрёл по пепелищу. Занимался нерадостный день. Могучие стволы качались, и в шуме сосновых крон Борода слышал: «Чужак, чужак!» Журчал ручеёк, впадавший в речушку недалеко от Мокрого Камня. И в плеске звучало: «Чужак, чужак!» Ветер подгонял разжалованного домового в спину, толкал уйти: «Чужак, чужак!»

Тухлый принёс в глиняной плошке солёной икорки. Его молчаливое участие было дороже слов. Мышь хныкала, закусив кончик хвоста. Идти им было совершенно некуда. Впереди был остаток жухлого лета, долгая осень и страшная неизвестность.

Вдруг Борода остановился и прислушался. Гостей он не ждал, а с края хутора доносился шум автомобильного мотора. Пыхтя и фыркая выхлопной трубой, подъехала прежний жёлтый «жигуленок». Из него вышел тот самый рыжий. Степаниде удалось рассмотреть его получше. Это был мужчина уже не первой молодости, и если бы не высокий рост, сам бы смахивал на домового: конопатый, коренастый, курносый. В рыженькой макушке проседь, добродушная улыбка украшала простое лицо.

— Иди сюда, малышка, — ласково сказал милиционер и протянул к Степаниде толстую ладонь, — до чего на тебе сарафанчик красивый!

Мышь пискнула и юркнула за пазуху Бороды. Обсуждать с незнакомцем любимый сарафан в ромашках она явно не собиралась.

— Суседко, — неожиданно обратился следователь к Бороде, — поясни мне вот что: сколько их было, душегубов?

Борода вздрогнул и попятился.

— Степанида, он меня видит. Не шугануть ли его? — тихо спросил домовой.

— Боязно самим.

— Не бойся, Суседко, не обижу. Помоги мне, — ласково попросил следователь.

— С чего бы?

— Ты же хочешь правосудия добиться?

— Нужно мне ваше, человечье правосудие! Каши на нём не сваришь, — Борода демонстративно встал у обгорелого плетня.

— А ваше, нечистое, будто бы лучше?

Степанида вылезла из-за пазухи домового и ловко взобралась следователю на плечо. Тот улыбнулся и поднял брови, выказав внимание и уважение. Степанида зашевелила усишками, пришёптывая на ухо новому знакомцу.

— У-у-у! Пройдоха! — погрозил ей Борода.

Ничего нового и необычного Степанида следователю не рассказала, только подтвердила его догадки. Разжалованному безбородому домовому места в прежнем мире не было. Но гордость не позволила бы ему задаром помогать.

Следователь хитровато усмехнулся и неожиданно разулся. Снял оба башмака. Один кинул в салон машины, а второй за шнурок проволок через весь двор, приговаривая: «Домовой, домовой, пойдём со мной в новый двор!» Второй испачканный башмак тоже закинул в салон машины… А Степанида радостно юркнула внутрь, хотя её никто не звал. И стоял теперь человек перед домовым, беззащитный и с приглашением. «Разве можно отвергнуть? Служба есть служба, закон есть закон», — подумал Борода, а для порядка сердито спросил.

— А хлеб-соль где?

— Хлеб-соль дело отплатное, — улыбнулся следователь, — печи не обещаю, полатей тоже нет, но угол найдётся. Будет что вверх дном переворачивать, найдёшь, где тень на плетень наводить.

— А что делать я буду должон?

— Сперва опишешь всё, что видел и слышал, не забудь слухи и сплетни.

— Да ничего я не видел и не слышал, от того из хутора изгнан и домового статуса лишён, — ответил домовой.

— А я-то, я-то? — забеспокоилась Степанида, — я тоже много чего не видела, но сплетни завсегда запоминаю. Борода без меня никак, я маруха его. Это тебе и наш водяной Тухлый подтвердит!

— Любовь — дело тонкое, понимаю, — со всей серьёзностью ответил следователь.

Борода угрюмо прощался с родиной, приложив волосатые ладони к автомобильному стеклу. Степанида весело сучила лапками, устраивая в машине гнездо из старого шарфа. Следователь чесал затылок, улыбаясь новой компании. По дороге познакомились. Следователь оказался Матвеем Ивановичем Матузковым, служил в должности следователя по особо важным делам, в чине капитана. Сказал, что подчинённых у него много, а толковых не хватает. Сетовал на то, что в одиночку на службе не справляется. Домовой молчал. Последние лет двадцать он жил, не слыша человеческой речи. Дом Плотниковых был полон лишь старыми пожелтевшими воспоминаниями. Непривычно было теперь говорить с человеком, принимать нового хозяина. Только Степанида была беспечна, как истинная женщина.

Старые ели прощально махали лапами. Многое видел хутор Кривой, но впервые на его веку человек и нечисть объединились против бессмысленной злобы, глупой утехи и горькой беды. «Что за времена настали?», — думал Матузков, а домовой про себя повторял: «Я покинул родимый дом, голубую оставил Русь. В три звезды березняк над прудом теплит матери старой грусть. Золотою лягушкой луна распласталась на тихой воде. Словно яблонный цвет, седина у меня пролилась в бороде».

Глава 3 Знакомство с отделом

— Отчего у тебя бедность такая? Ты же государственный человек! — спросил домовой, усаживаясь на сейф в кабинете, — Пол обшарпанный, потолок в потёках. Шкаф вот-вот развалится.

— Такое уж финансирование, — развёл руками Матузков.

— Ты посмотри на табурет! — фыркнула мышь, — Сразу видно, что государство не уважает преступников. Следователю какой-никакой стул выделили, а кандальнику что? Табурет.

— Не кресло же с подлокотниками предоставлять! — удивился Матузков.

— Кандальник сидит перед тобой униженный, бесправный и убогий. Так ещё и на табурете.

— Ну что за слова, Степанида! — погрозил пальцем следователь, — Не кандальник, а подозреваемый. Сейчас и кандалов-то нет.

Матузков уводил разговор из неприятного ему русла, но парочку с хутора Кривого не так-то просто было сбить с толку. Домовой уже облетел Кольчугинский отдел полиции и рассмотрел, как поживают работники сыска, дознания и прочие. У начальника милиции стены были отделаны морёным дубом, в центре кабинета на полу красовался рыжий коротковорсный ковёр, а кресло руководителя отливало тёмной бронзой. В штабе домовой увидел обстановку попроще, но одобрил и её. А при осмотре кабинетов следователей и отдела по работе с малолетними нарушителями Борода испытал разочарование и даже недоумение. Стены этих «государственных комнат» не видели ремонта со времён постройки здания. Единственным новым предметом в каждом кабинете был портрет президента.

— Это кто? — ткнул пальцем в портрет Борода.

— У, брат… — скривился Матузков, — это наш президент. Самый главный в государстве человек. Гарант законности и всё такое.

— Ты уверен? — недоверчиво наклонила голову Степанида и, не дождавшись ответа, вскарабкалась на полочку для книг, поближе к портрету. Она пару минут с интересом рассматривала изображение главного в государстве человека: седые волосы, зачёсанные наверх и набок, маленькие раскосые глазки, крупный пористый нос, ватные щёки и безвольную линию подбородка с косой ямкой. Домовой подлетел к портрету и поцокал языком.

— Хороший портной у этого президента.

— И лекарь тоже, — поддакнула Степанида, — но всё же таки наиглавнейший человек бражником быть не должен.

— Бражником? — повторил с удивлением Матузков.

— Именно, — мышь сбежала по длинной плети вьющегося цветка вниз и прыгнула на стол Матузкову, — квасником, лотрыгой, пьяницей. Этак он пропьёт не только денежки на ремонт кабинета следователя, а всё, что ни попадётся под руку. А рука его в государственном кармане.

Следователь засмеялся.

— От государства помощи ждать… Пустое дело. Для того я тебя, Борода, и взял в Кольчугинский отдел, чтобы ты тут по-хозяйски осмотрелся, прикинул, что к чему, и порядок навёл. А борода твоя отрастёт. Это невеликая потеря. Наш царь-батюшка Пётр Великий тоже боярам бороды рубил, а дух русский не выветрился.

Степанида залезла на подоконник и стала обнюхивать чахлые растения, утратившие в людской памяти латинские названия. На горшках было написано: «Матвеев» и «Никоненко». Матузков полил их под корни из пластиковой бутылки, потом ярлычок «Матвеев» отлепил, приклеил другой: «Плотников».

— Это чаво? — спросила грамотная Степанида.

— Это мои висуны, ну то есть дела нерасследованные, а с Матвеевым я определился, скоро закрою, направлю на утверждение.

Степанида одобрительно кивнула. Этот хозяйственный подход ей очень понравился, как и сам следователь Матузков. И с нечистью он был знаком, но относился без панибратства, и её вредительницей-домушницей не обозвал, а пригласил в помощники. И китель на нём был ох какой пригодный. Во множестве хаотично пришитых карманов можно было найти все блага мира: сухпаёк, гребешок без двух зубьев, талисман таёжного шамана, осколок зеркала, трубку телефона, октябрятский значок и даже сберкнижку на предъявителя за 1985 год.

Потом Матузков посуровел, взглянул на часы и сказал, что зовёт его распрекрасная служба, надо отдавать долг родине и обществу. Вышел из кабинета и дверь запер, новая компания осталась осваиваться. До чего же домовому Бороде не понравилось новое место! Другого слова, кроме «мусорка», и не подобрать. Ни изба, ни терем, ни дом, ни мезонин, ни усадьба. Здание с колоннами и широченной лестницей, со множеством ходов и выходов, с подвалом и чердаком и даже потайными комнатами. Сарай, овин, баня — это не место для домового, это каждой нечисти известно. Но и общественные здания — не самое лучшее место, хотя и не запрещённое.

Борода кручинился: «Где б ни родился, а нигде не пригодился». Мышь Степанида, верная спутница изгнанника, ласково утешала: «Бородушка, любезный мой друг! Не печалься, оглядися. Беспорядок тут, а твоей кипучей натуре есть, где разгуляться, потешиться». Сама уже околесила соседние кабинеты, разжилась печеньем и сверкала сытыми глазёнками. Борода уселся на несгораемом шкафу, свесив широкие босые ступни.

— Приоделся бы, — подсказала мышь, — новое место означает новую службу, значит, и внешний вид подходящий надо иметь.

— Ни в жисть поганые погоны не надену, — недовольно и вместе с тем высокомерно ответил Борода, но сам повёл плечами и встряхнулся. Старая косоворотка его разлезлась и испарилась с глаз долой, а вместо неё появился мундир с латунными пуговицами и тёмные брюки с красными лампасами.

— И где это ты такую срамоту видел? Чисто городовой. Уж коли вид возжелал официяльный, мог бы и гусаром вырядиться иль каким-то гвардейцем! — возмутилась Степанида.

— Гляди, не поперхнись! — буркнул Борода, весьма довольный собой.

— У меня прям лапы чешутся! Так хоцца обежать все этажи. За неделю, поди, взором не окинешь! Эх, империя! Тебе, друг мой сердечный, такая территория досталась, а ты печалишься!

Борода оглядывался. Место ему не нравилось, но как человек служивый, должен был во всём разобраться и навести порядок. Понять бы какой? Прокуренный кабинет, облезлая мебель, портрет президента… Пожалуй, последнее было хорошо, Борода не чувствовал себя тут единственной нечистью.

— Пожалуй, ты права. Надо познакомиться с местными да известить, что прибыл хозяин.

Первым делом Борода двинулся в отдел материального обеспечения, справедливо полагая, что именно там нужнее всего хозяйская рука. Дверь отдела выглядела весомо, Борода с удовольствием произнёс: «Устойчивость к вскрытию и другим механическим посягательствам высокая». Он просочился в замочную скважину, а мышь юркнула под неплотно прибитый плинтус. Парочка была чрезвычайно довольна осмотром отдела: ряды упакованных сухпайков, ящики с тушёнкой, вода в канистрах, одеяла и шинели, палатки и спальники, и много всего такого, чему Степанида определения дать не могла.

— Сколько сырья и матерьялов… — ахнула мышь.

— Какая обильная ресурсная база! Тут всё есть, — подтвердил Борода.

— Есть, да не про вашу честь! — взвизгнул кто-то из-за штабелей с палатками.

Наружу вылезла лохматая, кривая на один глаз кикимора. Она упёрла руки в боки и окинула непрошеных гостей критическим взглядом.

— Здрастье, — скромно сказала Степанида, а Борода подбоченился.

— Имею честь представиться. Я — Борода, новый домовой Кольчугинского отдела.

— Борода? — неприлично захихикала кикимора, — это разве борода? Это ошмёток какой-то, тоже мне.

— Он пострадал из-за несправедливого суда Надмирной Инквизиции, — изрекла мышь голосом, полным достоинства и укоризной. Борода нахмурился и опустил голову.

— А, да, слыхала-слыхала, — подтвердила кикимора, — а я, стало быть, Хаврошка.

— Степанида я, — представилась мышь.

— Жена евонная?

— Суженая, — уточнила Степанида.

— В общем, сразу рассадим цветочки по кочкам, — нагло заявила Хаврошка, — я прежнему домовому не подчинялась, и этому не собираюсь. Прежний был ох какой сокол, не чета тебе, Борода, ты уж не серчай. Нахожусь я в подчинении начальника отдела материального обеспечения, а с ней даже сам начальник полиции Гургенов не связывается. Так что… Нету надо мной вашей власти. Тем более что ты, домовой, ненастоящий, а разжалованный. Так-то.

И указала на дверь. Пришлось Бороде и его подруге убираться несолоно хлебавши.

— Ах ты ж, зараза злокозненная. Я хоть и наказан гораздо, а всё ж Хозяин. Я тебе покажу, ты у меня ещё благословиться за молочком придёшь просить, а я тебя рожей в постную тюрю макну, — злился Борода и махал кулаками, как мельница лопастями.

Никогда Степанида не видала его в таком дурном расположении духа и закручинилась. Дорожка привела парочку в топочную, которая находилась в подвале. Там на подоконнике у большого чугунного котла сидел запечник в латаном зипуне. Завидев сурового домового и его спутницу, он спрыгнул, и, шаркнув ногой, обутой в лапоть, сказал:

— Добро пожаловать, я уж заждался. Наконец-то в отделе будет порядок. Обживайтесь, не стесняйтесь. Запечник Агафон к вашим услугам.

Степанида широко улыбнулась, а Борода шмыгнул носом.

Глава 4 Присвоение звания

Степанида обжилась в Кольчугинском отделе быстрее Бороды. Через пару дней она безошибочно ориентировалась в трёхэтажном здании, которое расположилось в самом центре Кольчугино.

Мышей, разумеется, там водилось немерено, но Степанида не думала о них и встреч с собратьями не искала. Ей было важно знать, сколько тут нечистых, и как они настроены к новому Хозяину.

Конечно, Бороде нужно кому-то служить и привыкать в новом доме, но как выполнять долг домового, если ты не завоевал авторитета у нечисти? Степанида чувствовала, что Матузков подозрительно хорошо разбирается в нечистом деле, но рассказывать, что к чему, явно намерений не имеет, подталкивая Бороду к самостоятельности.

«Мы и сами с усами», — решила Степанида. Три этажа вверх да полуподвал вниз — на неделю нетщательной разведки. После каждой вылазки из кабинета Степанида суммировала информацию, делала выводы и докладывала обо всём суженому. Пока Борода сидел на металлическом несгораемом шкафу, свесив ноги в худых лаптях, дёргая остатки роскошной некогда бороды, Степанида обживалась и знакомилась. Кроме кикиморы и запечника в отделе обитал Мехмед. Он служил банником и не выказал желания обащаться. Мехмед был поумнее Хаврошки, не хамил, но произнес с восточной хитростью: «Видно будет, что за хозяин».

А ещё она радовалась сытному и тёплому жилью. Милиционеры в отделе быстро узнали, что Матузков завёл себе дрессированную мышь. Они частенько заглядывали в его кабинет и приносили Степаниде разное угощение. Несмотря на это Степанида не могла избавиться от голодной привычки копить. Огрызки, ошкурки, крошки — всё это богатство требовало проверки и учёта. Можно, было слопать вкусное за один присест, но мышь помнила о безрадостном житье на хуторе Кривом, где корки хлеба в пустом доме было не сыскать.

Однажды за пересчетом запасов её застал незнакомый тучный мужчина в опрятном серо-синем кителе. Он по-хозяйски вошёл в кабинет Матузкова, снял форменную фуражку с красным околышем и огляделся. На вид мужчине было не больше тридцати пяти. Был он лощёный франт: форменные туфли блестели от свежей ваксы, на рукавах белоснежной рубашки блестели круглые запонки с гербом. Круглое улыбающееся лицо располагало к себе любого собеседника, ибо было начисто лишено хитрых морщинок, вредных конопушек и других отметин язвительного человека. Вошедший тонким платком вытер вспотевший лоб.

— Здра жла, товарищ подполковник Гургенов! — поприветствовал начальника милиции следователь Матузков и приподнял зад, но с кресла не встал.

Мужчины пожали руки друг другу через стол, и Гургенов сел напротив. Он потянулся за графином и стаканом, шумно налил тёплой воды и выпил.

— Ну и жара, Матузков, надо тебе кондиционер. Пиши рапорт, нам четыре штуки привезли. Пока не расхватали, пиши.

— Обойдусь, — добродушно ответил следователь, — я в кабинете один, а у девчат в штабе толкучка. К ним лучше установите.

— Как это один? — улыбнулся Гургенов, — говорят, что у тебя помощница завелась, хвостатая. А?

Матузков смутился. Он уже знал, что младший лейтенант Берёзкин из дежурной части растрезвонил по всему Кольчугинскому отделу, что капитан в своём кабинете мышей от скуки дрессирует.

— И где же это чудо природы? — не унимался Гургенов, наклоняясь то вправо, то влево, рискуя развалить кресло.

— Тута я! — пискнула Степанида, решившая взять удар на себя, раз Матузков трусливо отмалчивался.

Она выскочила из-за сейфа, резво вскарабкалась по штанине следователя и очутилась на столе прямо перед начальником отдела.

Гургенов от восторга хлопнул в ладоши, словно ребёнок.

— И, правда, чудо! А разве бывают такие?

— Какие такие? — досадливо крякнул Матузков, не ожидавший от мыши прыти. Отвертеться ему теперь не удастся, да ещё и влетит от начальства.

— Ну, такие… Славные и говорящие!

— И пушистенькие, — скромно потупилась Степанида.

— И пушистенькие, — эхом повторил Гургенов, качая головой.

— Место тут у нас непростое, — начал витиевато врать Матузков, — Кольчугино — город древний, кого только не встретишь. В общем, завелась. Шустрая, неглупая. Звать Степанидой.

— Конечно, она миленькая, — кивнул Гургенов, поднимаясь из кресла, — но и работать, товарищ капитан, надо, а не только мышей дрессировать. Вот, дело Плотникова как продвигается? Третий день пошёл, что по горячим следам удалось установить?

Матузков развёл руками.

— То-то, — погрозил перед мышью указательным пальцем Гургенов, словно во всём была виновата только она.

— Расследуем, отрабатываем версии, — бодро отчиталась мышь.

— Смотри, товарищ капитан, в конце квартала проверка. Не подведи. Вынь мне и положи сюда убийцу Плотникова. Дело резонансное.

Матузков вскочил и шутовски отдал честь.

— Эх, к пустой голове руку не прикладывают, — погрустнел Гургенов и поднялся из кресла, — и толку от мыши… Игрушка только.

Степаниде это очень не понравилось, и она решила вступиться за себя и за Матузкова.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться.

Гургенов стоял уже у двери, намереваясь выйти из кабинета. Мышиный писк удивил его, и он обернулся и улыбнулся снова.

— Ну, обращайся, мелкая лейтенантка.

— Нас, мышей, напрасно недооценивают современники, — начала лекцию Степанида, — у народов древнего Средиземноморья общеприняты представления о прорицательном предназначении мышей и их хтоническом происхождении.

— Хто? Что? — переспросил Гургенов, явно не ожидая такой лекции.

— Ну… — замялась мышь, — многие цивилизации считали, что мыши имеют сакральный смысл и…

— Польза от вас есть? — прервал Степаниду Гургенов.

— Несомненная!

— Служи!

Гургенов хлопнул дверью и оставил обитателей кабинета Матузкова в молчании.

«Я бы могла рассказать, как мы погоду предсказываем, смерть, разрушения, войну, мор, голода, и болезни, — бурчала мышь, забираясь обратно за несгораемый шкаф, — но никто нас не воспринимает всерьёз. Мелкой лейтенанткой назвали, а, небось, в табели о рангах такого и чина не сыщешь».

Матузков мог бы объяснить Степаниде, что теперь вместо табели о рангах теперь действует система классных чинов, но Степанида уже скрылась из виду и нарочито шуршала. Домовой материализовался на сейфе и пристально посмотрел на Матузкова. Что-то было не так. То ли ветер зашумел за окном, предвещая ранее похолодание и отлёт журавлей. То ли Гургенов как-то легко разрешил всякой хвостатой хтони разгуливать по отделу.

— Иваныч, — осторожно шепнул домовой, — что-то не то. Отчего Гургенов не только слышал, но и понимал Степаниду? Отчего ты тоже с ней общаешься, а Берёзкин, скажем, нет?

Матузков пожал плечами, вместо него ответила мышь. Она шустро выскочила из-за сейфа и вскарабкалась по штанине следователя на стол.

— Со мной не то? Меня только что в мелкие лейтенантки произвёл самолично начальник милиции. Попрошу с уважением относиться.

— Тихо-тихо, — ласково погладил Матузков её по спинке, но Степанида не унималась.

— Разобраться тут со всеми надо. Кто тут нечисть, а кто служит бескорыстно, и… И… Вот дадут мне посмертный орден… Узнаете тогда!

Скупая мышиная слеза скатилась на ромашковый сарафан. Домовой потупился. Матузков не стал отвечать на обвинения Степаниды. Он подпёр кулаками подбородок и устремил свой взгляд в окно. Там качались верхушки тополей, над ними плыли кучевые облака, а запад темнел и предвещал непогоду. Наверное, неуверенность домового в завтрашнем дне, постепенно передавалась и ему, опытному следователю.

Глава 5 Появление Полупуда

В сердце каждого жителя кабинета Матузкова жила тревога и неуверенность. Домовой не мог понять, правильно ли он поступил, поселившись в отделе милиции, будет ли от него польза, не выгонят ли отсюда его поганым веником как нашкодившего кота. Матузков был загружен мелкими делами, точно ему специально не давали заниматься делом Плотникова, и от того досадовал и кручинился. А для Степаниды тревога имела вполне конкретный характер и материализовалась в виде приблудного кота.

Он поселился в отделе почти одновременно с Бородой и мышью. Притащил его с улицы участковый Берёзкин, и спокойному житью мелкой лейтенантки пришёл конец. Поначалу кот шарахался от каждого милиционера или нарушителя, встреченного им в коридоре. Потом понял, что обижать его тут не собираются. Каждый жалел котяру, прикармливал. И уже к концу месяца облезлый помойник превратился в лоснящегося мурлыку и получил кличку Полупуд

— Как жить дальше… — причитала мышь, услышав всякий раз, как котяра ходит туда-сюда мимо двери кабинета следователя Матузкова, — Слышишь, когти поганые цокают? Это Полупуд на охоту вышел.

— Что ты, Степанида, — смеялся Борода, — разве с таким шумом и пыхтеньем охотятся? Это он силу свою демонстрирует и безнаказанность.

Степанида пожаловалась следователю, но тот был слишком занят расследованиями, чтобы вникать в проблемы мелкой лейтенантки.

Поняв, что Матузков ей не помощник и над котами не начальник, мышь решила пожаловаться на Полупуда полковнику милиции Гургенову. И хотя Степанида боялась забегать в его кабинет, страх перед котом был сильнее. Улучив момент, когда Гургенов вернулся с планёрки, она вбежала следом, забралась на стол и храбро пискнула.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться.

Гургенов широко улыбнулся.

— Обращайся, товарищ мелкая лейтенантка.

— Разрешите спросить, на каком основании в нашем отделе обретается кот. Рыжий, огромный, зовут Полупуд.

Гургенов снял фуражку и вытер бритую голову клетчатым носовым платком. Так он раздумывал и тянул время.

— Ежели он не на государевой службе, то надоть его спровадить, потому как находиться посторонним в отделе никак не полагается, — продолжила осмелевшая мышь, — непорядок наблюдаю.

— Да… Порядок должен быть во всём, — улыбнулся Гургенов, — но не выгонять же в зиму котика на улицу? К тому же он такой милый, всему коллективу отдела повышает настроение.

Это была катастрофа! Степанида вернулась в кабинет следователя, достала носовой платочек и приготовилась плакать, с домовым это всегда прокатывало. Но почти следом вошёл Матузков, держа на сгибе локтя кота. Полупуд удобно устроился, свесив свой поганый хвост и сощурив глаза. Матузков гладил его по холке. Степанида вскарабкалась на полочку с кодексами и картинно вздохнула. «Вот предатель!» — подумала она о своём начальнике.

— Степанидушка, смотри, какой он милый, — ворковал Матузков, — к тому же он сказал, что вовсе не собирается обижать тебя. Все должны жить мирно. Так?

Полупуд то ли мурлыкнул, то ли буркнул. У Степаниды не было оснований верить котяре. Домовой материализовался на сейфе. И хотя он любил подшучивать над суженой, тут он заметил неподдельную тревогу, и решил вступиться.

— Полупуд, раз уж ты пришёл в мой кабинет, то настала пора нам сурьёзно потолковать, — сказал домовой. Степанида кивнула с довольным видом и устроилась на коленке Бороды, зорко наблюдая за всеми движениями котяры. Тот хитро поглядывал на Степаниду и домового в полглаза, а следователь хмыкнул, услышав слова «мой кабинет».

— Мурр, — ответил кот.

— Полупуд, — повысил Борода голос, — вся нечисть в отделе подчиняется мне и живет по «Наставлениям для порядочной домовой нечисти». Коты, как известно, к ней тоже относятся. Потому мои правила такие. Шатайся, где хочешь, но выше второго этажа не поднимайся. Тут обитает следственная мышь.

— Мурр, — ответил кот, спрыгнул на пол и потянулся.

Степанида не поняла, что именно он имел в виду и храбро продолжила слова домового.

— Я вот расследую преступления. А какую пользу приносишь ты? Даром ешь казённый хлеб!

— Я для крррасоты, — ответил кот и перевернулся на спину, умильно поджав лапки, — и всем нравятся мои песенки, муррр.

Вдоволь навалявшись по полу, он отряхнулся, высоко задрал хвост и неспешно покинул кабинет. Домовой и мышь переглянулись, вот уже второй негодяй в отделе праздновал победу над Хозяином. Этого так оставлять не следовало. Матузков с улыбкой смотрел на мелкую лейтенантку и домового, точно не считал проблему такой уж важной.

Домовой приуныл, а Степанида пощекотала его ухо усиками и сказала:

— Есть идея, как пристроить Полупуда к делу. Ему в скорости не до нас станет.

Мышь подвинула к себе лист бумаги, чернильницу и принялась писать хвостом рапорт Гургенову. Степанида очень старалась, самоотверженно пачкаясь чернилами и рисуя завитушки на заглавных буквах. Она могла бы и карандашом нацарапать текст, но из-за вредной привычки всё грызть, боялась не закончить важного дела. Степанида вспоминала казённый язык деловых бумаг, которым писали все сотрудники в отделе, и старалась не ударить усатой мордочкой в грязь перед начальством.

«В виду оптимизации кадровой работы предлагается направить кота Полупуда для прохождения службы в отдел по борьбе с малолетними нарушителями. Во избежание роста правонарушений и в целях воспитания чувства доброты предлагается чтение Полупудом народных сказок, разучивания стихов и песен с подростками, а также профилактическая глажка по спине с последующим умиротворяющим мурлыканьем. Поставить Полупуда на довольствие в звании рядового, с испытательным сроком в месяц. О результатах работы спрашивать по всей строгости закона».

Степанида перечитала и задумалась. Фраза «По всей строгости закона» была идеальной. А вот «чувство доброты» совершенно не вязалось к делу. Степанида со вздохом вычеркнула лишнее и дала прочесть Бороде. Тот посоветовал заменить «подростков» на хулиганов, но Степанида воспротивилась и дала прочесть Матузкову. Тот остался доволен и поставил свою подпись.

— Это для соблюдения принципа субординации.

— Чегошеньки? — захлопала глазами Степанида, услышав восхитительно новое канцелярское слово, и повторила его шёпотом.

— В милиции такой порядок. Мелкая лейтенантка подаёт рапорт капитану, а уж я — начальнику милиции. Я над вами Старшой, он — надо мной. Ну и что, что Гургенов у нас мягкотелый? Рапорт — бумага казённая, реагировать придётся. Правильно действуешь, Степанида, у нас в милиции только так: один другого подсиживает, подставляет и подкузьмить стремится. Так что ты приживёшься тут.

«А я?» — подумал домовой, но вслух не спросил. Он вёл унылый счёт своим промашкам. Неделю он болтался в Кольчугинском отделе, а нечисть себе не подчинил, авторитета не заработал. И не только потому, что дурная слава об отрубленной бороде долетела за ним из хутора Кривого. Причиной был простой в деле Плотникова.

— Матвей Иваныч, что у нас с расследованием пожара? — вскинул на следователя грустные глаза Борода, — что-то я кручинюсь от безделья.

— Сегодня будем допрашивать свидетеля, — ответил Матузков.

Глава 6 Бесполезные свидетели

Свидетелем оказался щуплый парнишка лет восемнадцати, вертлявый и нервный. Он не смотрел Матвею Ивановичу в глаза и на все вопросы юлил: «Не помню, не знаю, давно Витю не видел. Даже не в курсе, что он убит». Домовой наблюдал за допросом с высоты несгораемого шкафа и удивлялся спокойствию Матузкова. Борода не показывался свидетелю на глаза, потому что от Старшого не было на то команды. Через полтора часа от начала допроса, когда все методы уговоров, включая угощения сладким чаем с шоколадными батончиками «Марс» и двумя сигаретками «Ротманс Роял» были исчерпаны, Матузков внимательно посмотрел на домового и едва заметно кивнул ему.

Борода появился в виде густого серого облака. Оно расползлось по потолку и нависло над парнишкой.

— Видите, гражданин Пастухов, какая аура в кабинете стала? — указал пальцем на потолок Матузков, — а всё от ваших ложных показаний.

Пастухов расплылся в недоверчивой улыбке. По всему его виду было понятно, что фокусам следователя он не доверяет и правду говорить не собирается. Облако сгустилось, приняло форму увесистой дубинки и с размаху опустилось на голову свидетеля. Тот вскочил и заметался по кабинету, а дубинка наносила чувствительные удары то по одному уху, то по другому. Пастухов обхватил голову ладонями и по-поросячьи взвизгивал. Матузков наслаждался зрелищем. Когда бегать между стульями и столами свидетелю надоело, он рухнул перед следователем на колени и запищал хуже мышки: «Дракона боюсь! Потому и не буду показания давать, хоть убейте». Матузков махнул рукой, и домовой вернулся под потолок. Пастухов покосился на угрожающе нависшее облако, только и ждавшее момента напасть и отдубасить.

— Какого такого дракона? — сдвинув брови спросил следователь.

— Бабки с хутора говорят, что Витьку дракон спалил живьём. Потому и боятся все рассказывать, что да как.

— А что да как? — подмигнул Матузков.

— А то, что Витька Плотников к вам стажёром устраиваться ходил, в милицию. И почти сразу же после этого дела он и погиб. Наверное, попал в лапы мафии. Известное дело, кто в милиции работает — оборотни в погонах…

С тем и отпустили свидетеля, погрузившись в глубокую пучину непонимания.

— Какая мафия, какие оборотни, какой дракон? — досадовал Матузков.

Домовой дёргал ошмётки бороды и с невыразимой печалью смотрел на Старшого. Тот барабанил пальцами по столу. Нервная мышь грызла карандаш.

— А ведь Плотников и вправду стажёром к нам устраивался, я у Берёзкина узнал. Аж два дня проработал, пока его не… — протянул Матузков, не переставая барабанить по столу.

— Оборотня изловить нам будет непросто, — подтвердил Борода.

— Ты их можешь почуять? — с надеждой спросил Матузков, и домовой покачал головой.

— Токмо пакости мелкие могу делать, а силушку мою инквизиция отрубила.

— Разве бывают оборотни в виде драконов? — удивилась Степанида.

— Кто их знает, — протянул Борода и тут же вскинулся, — а разве не ты драконьи крылья видала агроменные. Ну, тогда над хутором? В тот злополучный день.

Мышь кивнула, а Матузков прищурился.

— А вот это уже интересно.

Мышь рассказала то, что и раньше Бороде. Видела она не крылья, а тёмную тень на земле от них. Вверх голову поднять боялась, побежала прочь от избы позвать на подмогу домового. Проку от её слов было немного.

— А мои показания будут в протоколе?

От любопытства мышь вытаращила глаза и умильно сложила лапки, но Матузков её разочаровал.

— Не положено. Ты же в моём подчинении числишься, на оперативной работе.

Это пояснение Степаниде очень понравилось. От него не пахло дискриминацией, ведь Матузков подчеркнул её особый статус в отделе.

— Меня лучше допроси, — хмуро сказал домовой, — тебе расскажу то, что мне Тухлый сообчил. Про милицейскую машину, белую, с синей полосой на боку. Видел он её аккурат перед тем, как спалили мою избу.

Матузков покачал лохматой головой: «Ой, беда». Его рыжие нестриженые космы торчали над ушами, и Степанида подумала, что так бы выглядел старшина домовых, если бы он существовал на самом деле.

— Своих ментов тоже будешь допрашивать, али как? — без всякого ехидства спросил Борода и получил ответ.

— Никуда не денешься. Служба службой, а табачок врозь.

Весь день до вечера в кабинет Матузкова приходили лейтенанты, прапорщики и старшины. У Степаниды в глазах замелькало от милицейских мундиров, а все лица — весёлые или суровые, непонимающие или хитрые, слились в одно простодушное лицо участкового Будкина. Матузков сначала от руки заполнял бланки протоколов допроса, но потом быстро понял, что показания в них будут одинаковые: «Не знаю, не был». Он включил компьютер и стал шустро печатать тремя пальцами. Работа пошла быстрее, но мигнул электрический свет и погас. В отделе стало темно. Матузков не успел распечатать на принтере все файлы. Он покрутился, потоптался и махнул рукой со словами: «Завтра доделаем эти формальности». А по существу доделывать было нечего, никто не признался в поездке с Витей Плотниковым на хутор Кривой. По документам служебная машина числилась за Берёзкиным, а Гургенов пояснил, что целый день участковый был с ним, на школьном празднике «Весёлые старты».

— Кто-то брал втихаря машину и не признаётся? — вопрошала в пустоту Степанида.

— Может, кто-то свою машину за милицейскую выдал? На белом борту синяя полоса… Это не сложно выкрасить, — рассуждал домовой.

— А для чего, Борода? — изумился следователь.

— Чтобы доверия у народа к милиции не было, оборотнями в погонах всех выставить.

— Подумаю, — буркнул Матузков, но версию свою не высказал и ушел домой, распрощавшись с командой.

Электричество появилось только к утру, и принтер зажужжал. Борода от страха подлетел к потолку. Из громоздкого пластикового агрегата, к которому были подключены проводки от компьютера, доносился ритмичный визг и зубовный скрежет.

— Свят, свят, — пробормотал домовой.

Матричный принтер шустро печатал отложенные документы протоколов допроса. Аппарат работал, немного подрагивая. Степанида от первобытного ужаса забилась за горшок с «Никоненко», Борода завис над агрегатом. Вскоре принтер умолк, несколько жёлтых листков, выползли из его нутра и безжизненно застыли.

— Батюшки светы, царица Савская космоногая! — прошептал Борода, — Ну-ка, Степанида, ты у нас грамотная, читай.

Степанида боязливо вылезла из-за «Никоненко» и схватила листки.

— Почти одинаковые! — провозгласила она, разложила добычу на столе и резво пробежалась по ним.

— Ну! — грозно спросил Борода, спрыгивая к ней.

— Чертова машина! — безапелляционно сообщила Степанида, — выдаёт чистую брехню. «Я, Берёзкин Вячеслав, пятнадцатого июня сего года в жилище Плотниковых на хутор Крутой не приезжал, с Виктором Плотниковым не дрался. О поджоге дома Плотниковых мне ничего не известно. Я, Суматохин Валерий, пятнадцатого июня сего года в жилище Плотниковых на хутор Крутой не приезжал, с Виктором Плотниковым не дрался. О поджоге дома Плотниковых мне ничего не известно». И так далее. Везде!

— Мало того, что брехня, так ещё и в печатном слове! — схватил домовой листки и стал драть их в мелкие клочки, — кто-то же из вас приезжал, собаки окаянные! В ухо бы этим брехунам плюнуть, чтобы с кровати с утра не могли встать!

Степанида вздохнула. Шибко ей не нравилось, когда друг её сердечный в неистовство входил.

— А скажи мне, Степанида, как такая чертова машина могёт помочь справедливому следствию? Я так рассуждаю, что раз она ничего не видала, что в доме у Плотниковых происходило, то никак уж не должна выдумками своими честных людей в искус вводить. Ты — единоличный свидетель, как всё происходило на хуторе. А меня следователь Матузков в отдел привёз для помощи, считай, что на должность приставил.

— Что делать думаешь? — осторожно спросила мышь.

— И нечего сомневаться. Надо энту чёртову машину изничтожить.

Сказано — сделано. К приходу Матузкова домовой навёл порядок в кабинете. Раз следователь Бороду к делу определил — стесняться тут нечего.

Наутро Матузков в прекрасном расположении духа явился на работу. Но в кабинете он увидел то, что поразило его в самое сердце. Оставалось лишь развести руками, оглядывая побоище.

Довольный произведённым эффектом Борода сидел на несгораемом шкафу и лыбился щербатым ртом. Все проводки чёртовой машины были заботливо перегрызены Степанидой, а огрызки разложены на столе рядком, по убыванию их роста. Выдранные из корпуса принтера кнопки лежали горкой, сверху красовался откушенный штепсель. Печатающая головка и подающий валик были извлечены домовым из корпуса и отправлены в мусорную корзину.

— Та-а-а-ак! — не нашёлся сказать ничего другого Матузков и плюхнулся на стул.

— Славно поработали, можно отдохнуть, — отчиталась Степанида.

— Потому как ты человек доверчивый и всякий обмануть тебя запросто может, мы решили положить конец вранью. Кто-то из сотрудников милиции и есть дущегубец проклятый, а никакой не порядочный гражданин. А на государственной службе безобразиям не место. Ты человек мягкий, душевный, без нас на такой шаг бы ни в жисть не решился, — оглаживая ошмётки отрубленной бороды, сообщил домовой.

— Спасибо… — протянул Матузков в растерянности.

— И не благодари, это только начало, — заверила его Степанида.

Глава 7 Подвал ИВС

Степанида кручинилась, что домовой никак не может утвердить свой авторитет. Он почти не выходил из кабинета следователя, изредка лишь попивал чаёк в компании запечника Агафоши. Эдак авторитеты не утверждают.

— Голубь мой, — льстиво начала как-то мышь, — сдаётся мне, что в подвальном этаже тоже может какая-нибудь нечисть обитать. Мы только с первого по третий здание околесили. А подвал?

— Небось мыши там, гнусь амбарная, — ляпнул Борода да вовремя спохватился.

Мышь сделала вид, что не услышала. В избирательности её слуха и был секрет их счастья с Бородой. Степанида направилась прямиком к Матузкову, который только что вернулся с планерки, злой и рассерженный. Ему снова напихали новых дел, по которым нужно было проводить неотложные следственные действия.

— Матвей Иваныч, — ласково спросила Степанида, — а что за подвал в нашем здании?

— ИВС там. Хулиганы, бродяги, пьяницы и прочая шантрапа, — ответил и рассеянно погладил мышку по спинке, а сам убежал по делам.

Загадочная аббревиатура Степаниде раньше не попадалась, но мышь решила свою необразованность не демонстрировать. Уронить собственный авторитет для Степаниды было равносильно ущербу статуса домового. О том, что такое ИВС она решила узнать от кикиморы, с которой неожиданно сдружилась, хотя это было поперёк мнения домового.

Что у них было общего? Да ничего! Степанида — пушистая, опрятная, Хаврошка — растрёпанная, одноглазая. «Жизня у меня такая беспросветная, — пожаловалась Хаврошка как-то, — от того и обличность неказистая. Кабы мне мужской ласки да домашнего уюта… И на моём сарафане ромашки бы цвели».

Степанида зарделась, но о своём непростом мышином счастье рассказывать не стала. Не солидно это.

Каждую свою вылазку в отдел материально-технического обеспечения Степанида описывала Бороде в красках. Домовой комментировал немногословно, но к сведению принимал.

— Шинельную ткань привезли, семь тюков. Четыре списали на брак и порчу. Кикимора помогла начальнику отдела снабжения оформить. А из остатнего пошьют кители.

— Сущие вредители, — изрёк домовой.

— Сегодня трёх беспризорников привели. Пока документы на них составляли, у инспекторши пропали пятьсот рублей и польская губная помада. Дети — наше будущее.

— Такого будущего нам не надо, — переиначил домовой старинную поговорку

— ОБХСС обнаружили подпольную лабораторию, какие-то негодяи водку делали. Милиционеры сказали, что на вкус эту водку вообще не отличишь от магазинной, даже лучше.

— Чертячий хлеб, отрава!

Степанида всячески стремилась показать Бороде, что и за дверями гостеприимного кабинета следователя кипит жизнь. И в ней даже разжалованный домовой может найти себе занятие. Но вот об ИВС рассказывать она суженому не стала.

— Страшное это место, — поведала ей Хаврошка замогильным голосом, — там сидят преступники, ужасть какие опасные. Нет с ними сладу, оттого определили их в кандальники. Кто в магазин залез, кто старушку ограбил, а кто и вовсе убивец.

— Страсти какие! — шепнула испуганная мышь, — а нечисть там есть какая или милиционеры с ними сами справляются?

— То-то и оно, что нечисть там похуже кандальников, — вытаращила свой единственный глаз Хаврошка, — вурдалаки одни. Клыки — во!

— А как же Гургенов допустил вурдалаков в отдел? — удивилась мышка.

— А они ещё до него были, при прежнем начальнике милиции. Завелись — не вывести.

— Наверное, у них договор какой с Гургеновым… — подумала вслух мышь, вспомнив, как они разделили с Полупудом территорию.

История, рассказанная кикиморой, была очень интересной, но выглядела не слишком правдоподобно. Мышь очень хотела проверить её сама, но немного побаивалась. Вот если бы Матузков её туда сопроводил или Борода… Другое дело.

Степанида вернулась в кабинет и не обнаружила там своего суженого.

— И где ж мой голубь? — спросила она Матузкова.

— Прогуляться вышел. Все и так знают, в отделе поселился домовой. Хоть и разжалованный, но всё-таки по старшинству звания над кикиморами, печниками и банником поставлен. Как старшина над ефрейторами. Пусть окинет владения мудрым взглядом, — пошутил следователь.

Степанида вздохнула. Она ждала любимого до вечера, потом поняла, что милый не вернётся. Матузков собрался домой. Закрывая папки с бумагами, складывая их стопками в сейф, он ненароком бросил: «Одной тебе ночевать. Бедняжка. Хочешь в карман?» Мышь кивнула и всхлипнула. Со стороны Матузкова это была невиданная щедрость. Если Степаниде разрешили провонять китель мышиным духом, значит, ситуация критическая. В кармане в эту ночь спалось плохо, хотя раньше среди катышков и ниточек, обрывков бумаги, раскрошенных папирос мышке всегда было уютно. В эту ночь Степанида не слышала никаких звуков и только под утро поняла почему: слишком гулко стучало её страдающее сердце. Борода появился ближе к обеду следуюшего дня. Он был задумчив и мечтателен. Рассеянно погладил Степаниду волосатой ладонью и выпил пол-литровую кружку чая. Мышь успокоилась: видно, хозяин обдумывал масштабы предстоящей работы. Преобразить казённый дом в уютное жильё — задача не из лёгких, как из савана кроить распашонку. Матузков ничего у Бороды спрашивать не стал. Ухмыльнулся только, когда домовой снова засобирался в дорогу.

— Подремал бы… — намекнула Степанида.

— Некогда, — буркнул Борода как-то неласково.

Ночь Степаниды снова прошла в кармане кителя, хотя в этот раз приглашения не поступало. На душе было неспокойно. На другой день повторилась история: Борода вернулся к полудню, наскоро перекусил, выпил чаю, переменил мундир на косоворотку и вычистил сапоги гуталином. Это очень не понравилось Степаниде. В особенности она была недовольна немногословностью своего любимого и его уклончивым взглядом. Борода выглядел устало, веки набрякли, а брови закустились.

— Что с тобой, голубь мой сизокрылый? — ластилась Степанида, но Борода лишь хмурился и молчал.

Когда же любимый собрался на вечерний обход владений, мышь решила дознаться, куда и зачем он так торопится. Подождала недолго и пустилась по следу. Домовой свернул в конце коридора и загромыхал сапогами по лестнице. Здание успело опустеть, отлучка начальника милиции выгнала и сотрудников домой пораньше, только в ИВС скучали дежурные. Туда, в подвальное помещение и спешил Борода, почти переходя на бег.

То, что домовой выкруживает вниз по лестнице в подвал, Степанида поняла сразу. Он не задерживался на пролётах, проскочил этаж штаба, прошёл мимо комнат подразделения по делам несовершеннолетних, мимо отдела дознания. А там был ох какой беспорядок: мяучил Полупуд, закрытый в кабинете, метались тараканы в поисках сухарей. Нет, Борода даже не взглянул на паутину и пыль, на отвалившуюся штукатурку в коридоре, на заляпанные чем-то противно-зелёным стены. Он бежал, утирая пот со лба ладонью. Степанида семенила следом, поскрипывая от злости зубами.

«Точно он в карты с кандальниками играет, вспомнил старый грех. Помню, как он водяному Тухлому чуть было избу не продул», — пришло на ум Степаниде, и она вознамерилась выяснить всю подноготную ночных путешествий Бороды и положить конец безобразиям.

Внезапно возле толстой железной двери с множеством запоров она обнаружила, что след домового простыл. Ни слуху, ни духу. Степанида заметалась на бетонном полу, покрытом обрывками жёлтого вонючего линолеума. Громкий мужской хохот оглушил Степаниду и напугал. Она бегала взад-вперед, потеряв ориентацию.

— Мыши обнаглели, ты смотри, пешком ходят!

— Э, какая цаца. Да ещё и в платьишке! Никак дрессированная.

— Кажись, это Матузкова мышь. Не дай бог, мы ёе ухайдакаем, он нас загнобит…

Степанида почувствовала, как её нежное тельце сжали точно клещами грубые человеческие лапищи. Очнулась она только у кабинета Матузкова, когда поняла, что сержант притащил её на третий этаж. «Вот тебе и гостеприимный отдел… — подумала мышь, устраиваясь спать в кармане кителя следователя, — не раздавят, так задушат».

Конечно, утром блудный домовой не признался, куда ходил и чем занимался. Он отворачивался, уклончиво хихикал и напускал в разговоры туману. Мешки под глазами стали темнее, а лицо словно схуднуло. Вдобавок Степанида учуяла от любимого терпковатый и слегка сладкий запах, который никак не могла распознать. С целью идентификации Мышь пробежала по всему отделу, перенюхала чахлые комнатные цветы на подоконниках и шкафах. Герань, азалия и фиалка пахли слабо и монотонно. От косоворотки домового веяло смесью амбры, мускуса и ванили. «Точно, это духи», — не побоялась признаться себе Степанида. Было ясно, что домовой ударился в загул.

За объяснениями мышь двинулась к кикиморе. От Хаврошки несло прокисшими щами, да и не таков был Борода, чтобы с курносой связываться, но почему подруга прятала глаза. После допроса с пристрастием кикимора призналась, что видала, куда бегает вечерами Борода и как туда проникнуть, только предупредила, что компанию Степаниде не составит, поскольку очень уж боится вурдалаков.

— Кого-кого? — вскинулась Степанида, приложила лапки к мордочке и села на хвост.

— Уж такие страшные! Я тебе ж про них говорила. Цюцюрко, Нэпыйпыво да Убывбатько. Усатые, на бритых головах оселедцы, а кулачищи — пудовые.

— Что же Бороде делать с такой компанией? — изумлялась Степанида.

— Не с ними, — уклончиво ответила кикимора и, переходя на мову, добавила, — це охрана, захистныки.

— Кого же они охраняют? — почти шёпотом спросила Степанида, но ответа не услышала.

Когда стало смеркаться, Борода засуетился. Мышь притворялась, что готовится ко сну. Свила из носового платка гнездо на сейфе, натаскала себе хлебных крошек со словами: «На пустое брюхо сон нейдёт». Домовой улизнул в замочную скважину, а Степанида потрусила за ним. Теперь уже она не отставала, по сторонам головой не вертела. Её усы воинственно вздыбились, хвост стал крепким, как гитарная струна. У двери изолятора Борода на миг задержался, но потом просочился в незаметную щель у дверного косяка, замаскированную плохо прибитым плинтусом. Оттуда тянуло… Смесью амбры, мускуса и ванили.

Степанида протиснулась следом, и сразу же перед ней встали стеной три мордоворота. Глаза их недобро светились, а из ухмыляющихся пастей торчали острые клыки.

— Вот что, молодцы́-подлецы, пропустите меня. Я по важному делу.

— Зъимо и нэ подавымося! — сказал тот, что справа.

— Та тут и исты ничого! — подхватил тот, что слева.

— Колы спиймав мыша трэба жуваты поволи, — хмыкнул тот, что в середине.

Степанида ловко прошмыгнула между ногами самого толстого и очутилась в коридорчике, который вёл мимо камер. Три мордоворота затопали за ней. Они ухали и хлопали ладонями, не столько пытаясь поймать разведчицу, сколько поднимая шум. Степанида бежала вперёд, чуя усиливающийся аромат, пока не увидела приоткрытую дверь и шмыгнула в полумрак.

— Бородушка, яхонтовый мой, — пропел ласковый голос, — чую я, мышьим духом пахнет.

Перед глазами Степаниды открылась невиданная картина. На коленях разомлевшего домового сидела девица в синем сарафане и алом кокошнике. Её чёрная коса змеилась по высокой груди, а белые руки обнимали тощую шею Бороды.

— Разлучница проклятая! — пискнула Степанида и ринулась к милующейся парочке.

Девица взвизгнула и проворно спрыгнула с колен домового.

— Что же вы, олухи, дверь не охраняете? — совсем не нежным голоском, а мощным басом крикнула она мордоворотам-упырям.

— Вид кого охороняты? — спросил тот, что слева.

— Мыша звычайна, — продолжит тот, что справа.

— На одну долоню покласты, иншою зачиныты… — завершил тот, что в середине.

— Вот я и приказываю вам: прихлопнуть её, чтобы мокрого места не осталось! — девица топнула ногой.

Борода водил бессмысленными глазами по сторонам и глупо улыбался.

— Ах ты, ведьма поганая! — пискнула храбрая Степанида, — А ты, Борода, тоже хорош, неужто не видишь, что перед тобой самая обыкновенная упыриха!

— Вздор! — захохотала девица, попеременно обращаясь то в валькирию, то в обнажённую Еву с яблоком в руке, то в египетскую царицу, — Я — Лиллит, прекраснейшая из живших когда-либо на этой земле.

— Нетути власти твоей над нами, сгинь-пропади, суккуб! — плюнула Степанида через левое плечо, и морок спал.

Борода вскочил, пошатываясь на нетвёрдых ногах. С ужасом он смотрел на упыриху: толстозадая, синегубая старуха в цветных лохмотьях и цыганских юбках скалила гнилые зубы. Три упыря беспокойно переглядывались. Храбрая Степанида быстро вскарабкалась домовому на плечо и крикнула:

— Хозяину перечить вздумали? Да он вас в порошок сотрёт! Разве не видите, кто перед вами? Это домовой Кольчугинского отдела! А вы кто? Доложить по всей форме!

— Цюцюрко, Нэпыйпыво и Убывбатько. Упыри на службе по надзору за арестантами! — гаркнул самый толстый. Потом все трое повалились на колени и нестройно завыли:

— Пробачь нас неразумных… Нэ впизналы…

Суккуб, утратившая свою привлекательность, шипела в углу:

— Явилась, хвостатая, всю малину попортила! Я тебе припомню… А тебя, домовой, я со свету сживу. Вас, нечистых, скоро совсем в Кольчугино не будет. Ни одного! Жди времечка!

От этих слов у Степаниды мороз по шёрстке пробежал.

— Некогда нам с вами тут цацкаться, — молвила мышь и поспешила с домовым прочь, чтобы не праздновать труса.

Оказавшись в родном матузковском кабинете Борода взгромоздился на сейф, уныло дёргая себя за космы. Светила яркая луна, и сон к нему не шёл. Степанида устроилась на ночёвку в кармане кителя Матузкова. О случившемся не говорили. Мышь, как мудрая женщина, понимала, что против суккуба неопытному в любовных шашнях мужчине было не устоять. Борода чувствовал себя пристыжённым. Мало того, что его вокруг пальца провели, так ещё и вступилась за него мышь малая, неразумная… Ночь укрыла город звёздной пеленой. В отделе воцарялась тишина, прерываемая вздохами спящих зэка́ в ИВС и тоненьким трио упырей Цюцюрки, Нэпыйпиво и Убывбатько:

Місяць на небі, зіроньки сяють. Тихо по морю човен пливе. В човні дівчина пісню співає, А козак чує, серденько мре.

Глава 8 Степанида против Лиллит

Наутро Матузков принёс в кабинет заключение пожаро-технической экспертизы по делу об убийстве Плотникова.

— Жаль, Борода, что ты читать не умеешь, обсудили бы, — покачал он головой, — одна голова хорошо, а две лучше.

— А три — Змей Горыныч, — ввернула Степанида.

— А ты словами спроси, не с подковырками, а напрямки, мож, чего и скажу, — буркнул домовой.

Степанида уселась перед следователем, чтобы ни одно слово не укрылось от её любопытных ушей.

— Я читать умею и юридическим заковыкам обучена, грызла «Уложение о наказаниях» и у Бороды аблакатом была на суде Надмирной Инквизиции, — похвалилась она и тут же хвост зубами закусила. О таком эпическом провале не стоило бы и вспоминать. Следователь сделал вид, что не услышал последних слов мышки.

— Вот что тут написано, — Матузков взял карандаш и стал сажать «птичек» в тексте, — изба сгорела сверху, очаг возгорания был значительного диаметра, не менее трёх метров.

— Это ж сколько керосину нужно было плеснуть на крышу! — ахнул домовой.

— Это не всё. Тело Вити Плотникова, помещённое в печь, сгорело не в ней. Вите кто-то голову проломил, от этого он и погиб.

— Как это, как это? — засуетилась мышь.

— Получается, кто-то его в печь засунул для отвода глаз? — удивился домовой.

— Получается так, верхняя часть туловища была цела, а вот ноги обгорели, то есть горело там, куда доставал огонь пожарища, — развёл руками следователь.

— Царица Савская, — ахнула Степанида, — это ж какие злоумышленники продуманные, не с бухты-барахты решали.

— Именно, — подтвердил следователь и погладил Сепаниду по спине, а потом обратился к домовому, — а ты, Борода, когда прилетел к пепелищу, печь осматривал, прикасался к ней?

— Боже упаси, — ответил Борода, — нешто я не понимаю, что к осквернённой печи домовой прикасаться не должон?

— Почему же к осквернённой? — удивился Матузков.

— Всякому понятно, что в устье хлеба пекут, млаленцев недоношенных допекают, а трупу там не место, — сказал домовой, как отрезал.

— Кому же понадобилось печь осквернять? — спросила мышь.

— Наиважнейший вопрос — для чего! — добавил Матузков.

На наиважнейший вопрос ответа пока не было, и обдумать версии не получилось, потому что в кабинет к Матузкову участковые Берёзкин и Будкин втолкнули беспризорника. Домовой растворился при появлении незваной троицы, а мышь ушмыгнула за фикус.

— Это что за унылое создание? — недовольно спросил Матузков.

— Товарищ капитан, — доложил Будкин, — бродяга это. Без документов, спал в парке «Южный», вот мы его… Говорит, что незаконно лишён жилища.

— Прямо как я, — выдохнул невидимый домовой, и это заставило всех троих посетителей вздрогнуть.

Матузков отпустил участковых и указал парнишке на стул.

— Рассказывай, — приказал он, прикрыв морщинистые веки.

— Что рассказывать? — испуганно спросил парнишка.

— Почему спал на скамейке? Из дому ушёл?

Парнишка молчал, угрюмо глядя в окно. Матузков вздохнул, достал из кармана пачку «Памира», закурил и предложил мальчишке. Тот ловко поддел сигарету и прикурил от спички. Следователь бросил спичку на пол, но её ловко подняла мышь Степанида, выскочив из-за фикуса, шустро бросила спичку в мусорную корзину и вскарабкалась на плечо Матузкову.

— Ни фига себе! — выдохнул парнишка.

— Ну и ты появись, суседко! — скомандовал Матузков и театрально хлопнул в ладоши. Слева от бездомного на несгораемом шкафу материализовалось серое облако, из которого медленно проступили босые волосатые ступни, синие штаны с лампасами городового, мундир с латунными пуговицами, рыжеватая борода, а потом добродушное лупоглазое лицо домового Бороды.

Парнишка качнулся на стуле и упал в обморок, закатив глаза.

— Я всегда говорил тебе, Борода, что появляться надо менее эффектно, ты не конферансье Борис Брунов, — с укоризной в голосе сказал Матузков, а мышь Степанида хихикнула.

Борода и следователь усадили нервного бездомного на стул, брызнули в лицо водой из графина, а Степанида пощекотала хвостом под его носом. Борода устроился на столе слева от следователя, а мышь вернулась к обжитому фикусу.

Постепенно у парнишки прояснилось в глазах, и он глупо заморгал.

— Как ты понимаешь, врать здесь бесполезно, — широко улыбнулся Матузков, и парнишка, который оказался Колей Соловьёвым, выпускником школы-интерната № 45, выложил всё, как на духу.

— Ситуация, в целом, стандартная, — прокомментировал следователь.

— Злыдни обманули, выманили квартиру, мальчика на улицу выгнали, — подытожил Борода.

— Сиротинушка, — смахнула слезу мышь Степанида, — жизненного опыта никакого.

Домовой Борода подпёр крупную голову кулаком, чтобы не расплескались мудрые мысли, варившиеся в ней, как в котелке. Матузков терпеливо ждал, когда варево дойдёт до готовности. После слёзного разговора и чая со сладкой булкой Коля Соловьёв совсем обессилел и уснул на раскладушке, припасённой за несгораемым шкафом. Когда Матузков вконец устал ждать мнения домового, тот глубокомысленно изрёк:

— Нам без суккуба Лиллит не обойтись.

— Да чтоб у меня хвост отвалился, да чтоб плешь на пузе выскочила! Да ни в жизнь я больше с этой развратницей не свяжусь и тебе, мой шёлковый, не советую. Обманет, треклятая! — запричитала мышь Степанида, сдёргивая для пущей убедительности косынку с головы и бросая её перед Бородой. Матузков наблюдал за сценой ревности, скрывая улыбку ладонью.

— Дело говорю, не шурши! — прикрикнул на мышь домовой, и та ушмыгнула за фикус, недовольно пища.

— Не люблю я этих упырей из ИВС, но… Давай расклад, обсудим, — потребовал следователь, покачав головой. С одной стороны ему было жаль мелкую лейтенанку с её лютой ревностью, с другой — он чувствовал, что Борода дело говорит.

Домовой обстоятельно рассказал, как именно суккуб может помочь. Она проникнет в квартиру, охмурит мошенника, который выманил у простодушного Коли Соловьёва подпись на договоре дарения квартиры, и стибрит этот договор. Если же договор не при себе у барыги, то она заставит негодяя сесть за карточный стол. А тут уж Борода выиграет в карты злосчастную квартиру обратно.

— Обтяпаем на раз-два! — убеждённо сказал Борода.

— Ах, так! А моё мнение не важное? Но я всё равно имею право голоса, у нас демократия и равенство, и даже феминизм в отдельно взятом кабинете! — выскочила из-за фикуса мышь Степанида, — вы не токмо квартиры не выиграете, а ещё хужее всё усугубите. И в долги перед суккубой влезете и будете ей дань платить, сами знаете, какую.

— Риск есть, — задумчиво произнёс Матузков, — но и другого плана-то нет.

— Да и суккуба уговорить надо… — протянул Борода.

— За этим дело не станет, — снова пискнула мышь, — энту женщину с пониженной социальной ответственностью токмо позови — не отделаешься. А знаете, чем суккуб питается? Не боитесь ей всю мужскую силу отдать?

Домовой покраснел и потупился.

«Ах, какой словесный оборот Степанида придумала про пониженную социальную ответственность! — восхитился Матузков, — надо кому-нибудь предложить использовать».

Жаль, что мышь не смогла ни напугать, ни убедить Матузкова и Бороду. Те вызвали суккуба, и Лиллит быстро явилась к ним во всей красе. В этот раз она предстала в серебристом плаще, под которым на ней не было ничего, кроме сетчатых чулок и пояса на таллии с кокетливо свисавшими золотыми цепочками. Степанида плюнула на пол: «Не смотрите на энту! Глаза повылезут». Но Матузков, Борода и внезапно проснувшийся Коля смотрели.

Лиллит улыбнулась и запахнула плащ, села рядом с Матузковым и положила ему на плечо голову с высоко заколотыми на затылке локонами. Пахло от неё мокрой садовой сиренью и розовым зефиром «Услада». Следователь смущённо кашлянул.

— Зачем понадобилась? — пропела Лиллит.

Борода вкратце объяснил, прерываемый смачными плевками на пол, которые исторгала мелкая серая Степанида. Никто не обращал на рассерженную мышь ни малейшего внимания.

— Фу! — отпрянула Лиллит и покачала головой, — какой-то сиротка, какая-то квартира, какой-то барыга. В чём мой интерес?

— Ну, я думал, что ты вольная художница, жрица любви… — разочарованно вздохнул Матузков.

— Не бери на понт, мент, — неожиданно хищно оскалилась Лиллит, — если я что и делаю, то это для себя. Повторяю для непонятливых: что я получу за выход? У меня в ИВС разом тринадцать вонючих мужиков. И мне от них по триста граммов сами знаете чего каждую ночь, безо всякого труда. Сидят они давно, баб не видели, а тем более таких.

С этими словами Лиллит выкинула стройную белую ножку из-под плаща и бесцеремонно положила узкую ступню на колено Матузкову. Следователь заёрзал, а Лиллит захохотала.

— Ну, милочка… Будет тебе выгода. Барыга-то мужик в соку. Хоть всю ночь его потом мучь, — предложил Борода.

— Мне бы тебя, Бородушка, — ласково пропела она, поглядывая из-под чёрных загнутых ресниц на домового, — такого красавца упускать — не в моих правилах. Может, пришло наше время любви?

Борода не соглашался, топал ногами так, что папки со стола Матузкова падали на пол. Суккуб смеялась, точно по хрустальному графину постукивали серебряной ложечкой. Смотрела на восторженное лицо Коли Соловьёва и облизывала острым язычком полные алые губки. В общем, навела мороку…

Пока раздосадованный Матузков и Борода торговались с несговорчивой негодяйкой, а Коля Соловьёв с непривычки от общения с суккубом уже сомлел и закатил под потолок глаза, мышь Степанида потихоньку шмыгнула в дыру под плинтусом и юркнула в коридор.

Без труда она нашла в хозчасти подругу кикимору Хаврошку. Та по своему обыкновению помогала начальнику отдела материально-технического обеспечения составлять отчёты по утилизации продуктов, изношенного обмундирования и якобы выплаченной матпомощи. Хоть Степанида оторвала Хаврошку от важного дела, но кикимора не пожалела. Мышь предложила соратнице шалость, от которой никак нельзя было отказаться.

— В командировку едем, — скомандовала Степанида.

— Брать ли поганую метлу, дырявую кастрюлю, ржавую сковороду? — осведомилась Хаврошка.

— Без такого арсенала не справимся.

По дороге подружки заглянули в котельную. Запечник Агафоша дремал.

— Спишь, лентяй? — грозно спросила Хаврошка и ткнула наметельником приятеля в бок, — вставай, пригодишься. Послужи Степаниде.

Ценивший тепло и сухость помещений, запечник вздохнул, но согласился. Ещё по дороге Степанида проинструктировала приятелей и распределила роли в спектакле. Пообщавшись с Матузковым, она основательно поднаторела в юридической терминологии, и теперь всё реже применяла устаревшие словечки из «Уложения о наказаниях, уголовных и исправительных», которое ей удалось как-то изгрызть до корешка. Особенно ей нравился современный термин: «Группа лиц по предварительному сговору с распределением ролей». Было в этом сочетании что-то эпическое, масштабное, под стать замыслу мыши Степаниды. Трактовала она данный термин по-своему: «Во-первых, лиц, а не морд. Лицо означает самоуважение. Группа — означает отсутствие одиночества в этом холодном и жестоком мире. А сговор — означает вдумчивый подход к мероприятию, а уж о распределении ролей и говорить нечего». Хаврошка и Агафоша были согласны с мелкой лейтенанткой.

Вся троица явилась на улицу генерала Ватутина, к дому номер пятнадцать. Старая, но с виду крепкая пятиэтажка, построенная еще при Верховном Кукурузнике, была угловым домом. Стены мокли и даже снаружи кое-где были покрыты мхом и плесенью. Из подвала тянуло тухлым.

— И на такое жулики позарились! — хмыкнула Хаврошка, привыкшая к уюту и достатку милицейской кладовки.

— Как тут сиротинушкам жильё предоставляют… — покачал головой запечник Агафоша,

В нехорошую квартиру Коли Соловьева, занятую барыгой, проникли легко. Мышь — в дыру для электрического кабеля, Хаврошка — в замочную скважину, а Агафоша через отопительный стояк.

Квартира была заставлена коробками. Барыга успел перевезти сюда вещи. По всей видимости, это были шмотки его любовницы.

— За дело! — скомандовала Степанида.

Через час все платья и трусики были порваны в мелкие клочки и живописно разбросаны по полу. Фужеры, стаканчики и сервиз «Мадонна» раскололи, дамские журналы облили водой из туалетного бачка. Духи вылили в раковину, пудру высыпали, помады растёрли по паркету. Тяжелее всего было справиться с запасом продуктов, Хаврошка очень жалела набитый деликатесами холодильник, но Степанида предложила компромисс. Всё втроём попробовали, погрызли, обкусали и оценили продукты по десятибалльной шкале. Только вонючий плесневый сыр «Дорблю» не понравился никому, получил «единицу», и его раскрошили над унитазом. Троица составила план вредительства на завтра и царственно удалилась. Они решились заночевать у соседей, которые, как нельзя кстати, уехали на дачу.

Оттуда наутро Степанида, Хаврошка и Агафоша с удовлетворением слушали, как краля визжала и рыдала.

— Наверное, все концерт слушают, не токмо мы, — восхитилась мышь.

— Натурально, — согласился Агафоша, не отвлекаясь от починки кухонного крана во временно занятой квартире, — никто не против, что я по-хозяйски? Не сидеть же без дела. Да и равновесие в природе — штука важная. Нагадил одному — помоги другому.

Когда вопли стихли, застучали каблуки по лестнице, и взвизгнула дверь подъезда, Хаврошка дёрнулась. «Не время ещё», — остановила её мышь.

До вечера все скучали, ждали, пока специалисты клининговой компании наводили порядок в нехорошей квартире Коли Соловьёва. Под покровом ночи соучастники вернулась на место преступления.

— И как я проспала доставку мебели? — зевнула Хаврошечка.

— А я слыхал, — пробубнил Агафоша, — да не понял, что именно на этаж волокут.

Степанида оглядела поле битвы. Коробки с испорченными вещами были выброшены. Пол вымыт, в холодильнике — стерильная чистота. В углу комнаты стоял диван и кресла, завёрнутые в полиэтилен. В углу белел новенький торшер со стойкой в виде обнажённой нимфы.

— Дорогие мои соучастники, — проникновенно начала мышь Степанида, — нас ждут великие дела.

Закипела работа. Первым делом разодрали мебель, выпотрошили обивку, сложив из пушистых кучек на полу заветное трёхбуквенное слово. Хаврошечка отпорола от нарядных занавесок кусок невесомой тюли и заскакала кругами по комнате, неистово взбрыкивая. Она именно так представляла себе танец невесты. Что поделаешь, замужем не была, не осведомлена о ритуалах. Степанида была к ней снисходительна. Нимфе откололи обе руки и свинтили абажур.

— Чисто Венера, — восхитилась Степанида изобретательности Агафоши.

— Дык, я в краеведческом пятьдесят лет запечником жил, кой-чего понимаю в искусстве, — горделиво подбоченился Агафоша.

Напоследок Хавроша отвернула два водопроводных крана — на кухне и над ванной. Степанида предусмотрительно заткнула сливные отверстия.

— Хорошо-то как! — всхлипнул от умиления запечник и завёл песню:

Сама садик я садила, Сама буду поливать. Сама милого любила, Сама буду забывать.Ах, что это за садочек, За зелёненький такой? Ах, что это за мальчишка, Разбессовестный такой?

Спели и пошли почивать в соседнюю квартиру. Поспать не удалось, потому что через три часа их разбудил рёв сирены. Приехали МЧСники, выломали дверь в нехорошую квартиру, навели суету и шум. Степанида ворочалась и вздыхала в чужом пахучем тапке у двери: «Поспать не дадут, шумят, окаянные, могли бы и с утреца поработать…»

С утра тоже было шумно и неспокойно. Участковый, жилкомитет и соседи собрались на лестничной площадке. Весь нижний этаж залило, так что жители дома номер пятнадцать желали видеть юного Колю Соловьёва, который без родительского присмотра тут безобразничал. Какого же было их удивление, что в мокрую квартиру явился хмурый барыга с запахом перегара и следами женских коготков на щеках. С ним пришла неласковая краля в короткой юбке и майке на бретельках. Никем не замеченная мышь удобно сидела на сахарнице в буфете. Невидимая людскому глазу Хаврошка в обнимку с Агафошей устроилась на подоконнике. Краля покачивалась на красных каблуках и дула губки. Барыга оправдывался и тыкал пальцем в договор дарения.

— Изучим, — сказал милиционер, и отложил договор на сухую спинку изуродованного дивана, а сам продолжил «выяснение обстоятельств».

Мышь Степанида не дремала, через пару минут она уже увлечённо драла лапками и жевала ненавистный и лживый документ. Хаврошка и Агафоша тоже не сидели без дела, чтобы заглушить производимый мышкой яростный хруст, они устроили концерт. Пригодился припасённый Хаврошкой арсенал. Кастрюля громыхала, сковорода дребезжала. Перепуганные соседи выбежали первыми. Участковый крутил лопоухой головой в форменной фуражке, но не находил здравого объяснения происходящему. Хаврошка поганой метлой сунула под зад крале. Та взвизгнула и выскочила в подъезд. Барыга насупил густые брови и зыркал по углам, ища причину шума. Его было не так-то просто смутить. Пришлось надеть негодяю на голову дырявую кастрюлю и треснуть сверху ржавой сковородой. Эффект превзошёл все ожидания хулиганской троицы.

— Не моя это квартира, не моя! Будь она проклята! — завыл барыга.

— Проедем, гражданин! Сейчас в отделе, под протокольчик мы зафиксируем ваши показания, — удовлетворённо кивнул участковый и поискал глазами договор, — а документик-то о дарении квартиры пропал… Вот чудеса!

Мышь Степанида вернулась в отдел. Она села за фикус, скромно сложив лапки на пузке, и смотрела в окошко.

Начинался сентябрь с его непредсказуемой погодой. Небесное сито веяло мелкий дождик. Люди надели яркие куртки и ветровки. Зеленел видневшийся угол парка «Южный», но и он был готов поменять летний наряд на жёлтый осенний плащ.

— Как успехи? — спросил Борода.

— Хорошие дела сами за себя говорят, хвалиться не буду, — высокомерно ответила мышь.

Матузков был доволен работой серой помощницы, дул горячий чай с бубликами, подвигая для неё кусочки лакомства на край блюдца. Авось Степанида заметит и смягчится, отведает угощения.

— Мы тоже даром тут не сидели, мелкая лейтенантка, — сказал Матузков, — кое-что выяснилось.

— Что именно? — вскинулась мышь.

— Пуговица, — самодовольно ответил Борода.

Мышь перебралась к столу следователя, схватила лапками бублик и стала его точить.

— Когда Лиллит приняла свой обычный вид, то мы заметили, что на её блузке не хватает пуговицы. Все нарядные, перламутровые, а вместо верхней — рубашечная, — сказал Матузков, хитро улыбаясь Бороде.

— Помнится, на месте преступления была найдена перламутровая пуговица, — подсказал Борода.

Степанида отбросила бублик, стряхнула с усов крошки и запищала:

— Так это же улика, надоть эту суккубиху допросить и арестовать.

— Ага, так она и скажет правду… — протянул Матузков, — тут надо действовать хитростью.

— Одно мы знаем точно, — весомо сказал Борода, — милицейская машина действительно приезжала на хутор Кривой, и в ней сидела Лиллит с нашим бедным Витенькой.

Глава 9 Ликер «Амаретто»

Начальство требовало скорого расследования дела Плотникова, а оно с места никак не двигалось. Находилось сто причин, чтобы заняться чем-то более важным. Вот и теперь зазвенел внутренний телефон, и Борода подпрыгнул. Он никак не мог привыкнуть к резким современным звукам. После разгрома принтера Борода и Степанида присматривались к телефонному аппарату, но Матузков строго-настрого запретил даже думать в эту сторону.

Будкин привёл в кабинет следователя брыкающуюся девушку в стариковских вязаных гамашах и клетчатом фартуке и юношу в спортивном костюме «Addidass».

— Товарищ капитан, тут такая шиза…

Молодой человек набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:

— Товарищ начальник, эта деваха хотела ограбить мою квартиру, а когда я её обнаружил на диване, то она заявила, что является моей бабушкой.

— А я и есть его бабушка, Серафима Алексеевна! — сообщила девушка.

Матузков вздохнул и указал посетителям на два стула напротив стола.

Девушка набрала в грудь воздуха и выпалила свою историю. Да, тут было чему удивиться.

— Я торгую корешками, луковицами на углу у овощного. Сегодня впервые за много лет у меня весь товар оптом купили. А следом какой-то импозантный мужчина подарил мне букет.

— Букет? — тупо переспросил Матузков.

— Да, я этот букет видела в окошке цветочной лавки. Азалии. Это вам не банальные розы или хризантемы. И мне из «посадочного материала» сроду такого не вырастить. Мне бы радоваться, да только с чего бы моей судьбе проявлять благосклонность?

Деваха рассказала, что другие торговки так неодобрительно косились на неё и роскошный букет, что она не выдержала, сложила в тележку клеёнки, на которые укладывала свой товар, табуретку, и прочий скарб и домой покатила.

— Меня лет уж сорок проституткой не обзывали, — похвалилась девушка, — а тут… Старушкой, оказывается, быть приятно.

— Какая же ты старушка? — ехидно спросил внучок.

— Да вот такая, семидесятилетняя, — похвасталась она, — и после того, как меня в милицию сдал мой собственный внук Максим, я буду бороться за свою законную старость.

— Да посмотрите на неё! — возмущался Максим, — Ведь врёт и не краснеет.

— И вы хотите сказать, что с этой девушкой не знакомы? — с неудовольствием спросил следователь Матузков.

— Именно что незнаком! — фыркнул Максим, — мошенница. Небось, бабку мою опоила чем-то и документы на квартиру свистнула. Проверить надо, на ком теперь квартира оформлена. И ключи у неё…

— Это мои ключи! — выкрикнула Серафима Алексеевна, словно принадлежность ключей имела хоть какое-то значение.

— Дела… — протянул Матузков и захлопнул папку.

Без домового Бороды и его подруги мыши Степаниды, разбиравшейся в колдовстве не хуже любой нечистой силы, тут было не обойтись. Пришлось их вызвать. Домовой материализовался с характерным хлопком, а мышь вылезла из кармана кителя.

Девушка-старушка ожидаемо взвизгнула, а Максим закатил глаза и плюхнулся на пол.

— Пусть полежит, — распорядилась мышь, — мешает только. Истерик. Что за молодёжь пошла…

Домовой с интересом смотрел на девушку-старушку, потом оглянулся на Матузкова.

— И ты не видишь, что это действительно… Бабуся?

Матузков покачал головой.

Мышь вскарабкалась на плечо следователя, юркнула в один из карманов его кителя и вытянула оттуда осколок зеркала.

Матузков понял всё без слов.

Он поднёс осколок к лицу девушки, и в нём отразилась симпатичное, но очень морщинистое лицо, обрамленное седыми кудряшками.

— Ведьма! — восхищённо пискнула Степанида.

Борода деликатно кашлянул:

— Мне думается, это морок. Что вы пили и ели сударыня? Например, вчера вечером.

«Сударыня» косилась на лежащего в нелепой позе внука, порываясь ему помочь. Но следователь клятвенно пообещал, что Степанида со всем справится сама, приобнял девушку-старушку и усадил её на табуретку.

— Ела и пила… Вчера… — звучным голосом повторила Серафима Алексеевна, — стыдно сказать, но я… Подрабатываю вечерами в кафе. Судомойкой. Там банкет был, и я…

— Выпили что-то незнакомое? Из початой бутылки?

Серафима Алексеевна кивнула, покраснела и закрыла лицо ладонями.

— Какая была бутылка?

— Пузатенькая. А напиток сладкий…

Когда ошарашенный молодой человек, приведённый в чувство щекоткой Степаниды, сел на полу, начались медленные метаморфозы облика девушки. Длинные рыжие пряди волос укоротились, стали седыми кудряшками. Пухлые губки сжались до старческой «куриной гузки», пушистые ресницы стали короче и поблёкли. Лицо и руки покрыли морщины, грудь под растянутой кофтой обвисла.

— Бабуся моя… — прошептал молодой человек, — ну ни фига себе…

Мышь Степанида всплеснула лапками. Борода удовлетворённо хмыкнул, дёрнул себя за остатки бороды и взгромоздился на несгораемый шкаф.

Матузков залез в сейф и вытащил бутылку «Амаретто», вещественное доказательство из дела Плотникова.

— Такая?

Старушка кивнула.

— А вдруг внутри тоже оборотное зелье? — громко шепнула Степанида, — А как проверить?

Матузков обвёл глазами кабинет.

— Есть доброволец?

Вызвалась мышь. Ей капнули на стол, и она лизнула лужицу. Через несколько минут на месте серой мышки сидела не серая пушистая прохвостка, а милая девушка с венцом русой косы надо лбом.

— Степанида, — ахнул домовой, — оставайся такой! Сразу взамуж возьму. И полцарства, то есть половину отдела Кольчугинской тебе во владение.

— Ни за что! Быть человеком — сущее наказание! — фыркнула мышь и сразу потребовала от следователя осколок чудесного зеркала. Слава богу, в нём отражалась прежняя Степанида с глазками-бусинками и воинственно торчащими усиками.

От греха подальше впечатлительный Максим снова упал в обморок. Дело было разрешено, а бутылка должна была снова перекочевать в сейф, но… Следователь почему-то сунул её во внутренний карман кителя. Мышь от удивления раскрыла рот, но спрашивать не стала: начальству виднее. Почему-то карман куда-то исчез, словно его и не было.

— Все ниточки из одного клубочка… — сопел Матузков, раскуривая папироску в мундштуке, — но что когда и зачем — вопрос не на одну затяжку.

— Вот что я думаю, — делился соображениями домовой со следователем, — та банда, что ухайдакала Витю Плотникова, не под зельем ли была? Хряпнули «Амаретто» и за дело?

— Потому их никто и не узнаёт, — поддакнул Матузков, — и отпираются наши менты, так как уверены в том, что их не поймают.

Глава 10 Утраченное вдохновение

Степанида всё сильнее прикипала душой к Матузкову, а домовой — к отделу. В этом была весомая разница между Хозяином и его верной подругой. Домовой раздражался, что Матузков занят сразу кучей дел, а по его нечистому мнению, нужно было в первую очередь расследовать убийство Плотникова. Степанида защищала следователя, и всегда кивала, когда Матузков повторял: «Нет маленьких расследований, есть ленивые сыщики. Маленькое дело может принести весьма весомые плоды». А ещё ей нравилось, что Матузков знал всех и каждого. Он помнил подноготную любого жителя и его родословную до пятого колена. Удивляло также и то, как ловко он обращался с нечистью. Матузков не только не робел в их присутствии, но и с удовольствием общался с такими посетителями, и не делал различия между духами и людьми. Так она и познакомилась с Коловёршей, которой в последствии суждено было сыграть весомую роль в истории расследования убийства Плотникова.

Где-то через пару дней, поутру, в кабинет Матузкова заявилась аппетитная грудастая молодка с лопатой в руках. Матузков широко заулыбался. По всему было видно, что он знал визитёршу. Матузков пожал её руку и осведомился, как её, Коловёрши, здоровьичко. Домовой взглянул на туго натянутую на груди посетительницы вышитую блузку, мгновенно нырнул за сейф, а вынырнул уже опрятным и нарядным. Синяя форма городового с двумя рядами латунных пуговиц, гербовой пряжкой на ремне и красными погонами была очень к лицу Бороде. Потому и Степанида прервала свой завтрак, вытерла усы и выскочила посмотреть, для кого прихорошился её возлюбленный.

— Здоровья честной компании, — поклонилась Коловёрша и деловито сунула лопату в уголок.

— И вам не хворать, — Матузков показал рукой на стул напротив своего стола.

— Как тут относятся к спиртному? — осведомилась посетительница.

— Вы предлагаете или осуждаете? — встречно осведомился Борода.

Коловёрша метко зыркнула в его сторону и кивнула.

— С вами ясно. Вопрос тогда к Старшому.

— На службе — ни-ни, — заверил её Матузков.

— А опосля оной? — не унималась Коловёрша.

— Только в приличной компании и с дамами. Белое бордоское, массандра… — Матузков закатил глаза.

— В каком году-то? Чай не теперь? — хмыкнула Коловёрша.

— Не-не, теперь только чай.

Степанида вскарабкалась по штанине Матузкова, вскочила на стол и подбежала к посетительнице вплотную. Очень ей нравилось осуждение пьянства в глазах Коловёрши.

— А вы из общества трезвости с инспекцией? — поинтересовалась мышь.

— Вот уж. Я по делу. Только с забулдыгами я дел иметь не желаю, оттого и интересуюсь.

— Что вы, уважаемая хранительница музея, — заверил её Матузков, — мы полностью согласны с мнением, что кабак — это храм умерших при жизни.

— Излагайте своё дело, — вздохнул Борода, явно не разделявший убежденности Старшого.

Коловёрша, косясь на своё орудие труда, рассказала историю директора музея, писателя Славского, как её знала.

Увеналий Питиримович Славский был директором Краеведческого музея по должности и писателем по призванию. Седовласый, с коротко подстриженными усиками, в льняной косоворотке под строгим пиджаком, лаптях или хромовых сапогах (в зависимости от времени года), он был знаком каждому кольчугинцу. Непременный участник всех общерайонных мероприятий, Славский обладал звучным голосом, прекрасной памятью и неистощимой энергией.

— Наш летописец! — с гордостью называла его «Кольчугинская правда».

— Пример для подрастающего поколения! — вторила ей администрация города.

— Хранитель древностей! — ласково отзывался об Увеналии Славском коллектив.

— Бумагомаратель! — фыркнула однажды супруга Зинаида, собрала чемодан и ушла к маме.

Увеналий Питиримович Славский не унывал. Личная жизнь — это для мещан. «Мне суждено положить свою судьбу на алтарь краеведения и литературы», — вздыхал Увеналий вместо ответов на вопросы о том, как его дела.

Коловёрша считала Увеналия Питиримовича лентяем и саботажником. Он не имел никакого представления о том, какие экспонаты хранятся в музее, что из них подлинное, а что — жалкая копия. Вся работа трёх небольших отделов: «Основная экспозиция», «Передвижная выставка» и «Архив» полностью лежала на плечах сотрудниц, а Увеналий лишь лапти носил и на мероприятиях в микрофон гундел. К счастью, мнения Коловёрши никто не спрашивал, потому Увеналий Питиримович продолжал ведать краем и писать стихи и прозу.

Стихи и остроумные притчи Славского охотно публиковала «Кольчугинская правда». Иногда губернская газета «Сила мысли» печатала его пространные статьи об артефактах Кольчугинских раскопок, нещадно сокращая их почти вдвое. Очерки на краеведческие темы дважды появлялись на страницах солидных столичных изданий, как-то: «Закоулки истории» и «В двух шагах от истины». Славский постепенно пришёл к мысли о том, что он достоин чего-то большего, чем местные публикации, и стал писать роман. Возможно, это и положило начало семейному разладу.

Славский жил безрадостно уже полгода после начала романа, совпавшего с уходом Зинаиды. И если бы не кот, оставшийся после несложившегося брака в квартире Славского, вечера краеведа проходили бы одиноко. Кота Зинаида с собой не забрала, так как не любила его за пристрастие к свежим сливкам, приходам в супружескую постель в самое неподходящее время, а ещё из-за стойкого мускусного запаха. Зинаида заявила: «Целуйся со своим краеведением, романом и котом!» Хлопнула дверью и ушла. А когда роман стали отвергать издательства, директор пристрастился к чарочке.

— Как же так! — возмущённо взывал к справедливости Славский, но обращался при этом к бессловесному коту, — Повсюду печатают сущую муру! И она тоннами лежит на книжных раскладах. Макулатурой, которая называется литературой, завалены все киоски! А мой роман о великих подвигах кольчугинцев в годы борьбы с Золотой Ордой никому не интересен? Абсурд!

— Муррра, — отвечал кот.

— Славянское фэнтези — это жанр будущего! Долой космооперы, долой любовные романы! Почему редактора не видят потенциала в моей идее? Хоть бы взяли с доработкой, я перепишу, я трудолюбивый!

— Муррра, — отвечал кот.

Славский стал частым гостем винной лавки. Он покупал плодово-ягодное вино «Ароматы лета», пока очередной милицейский рейд не прикрыл заведение.

— Там торговали палёнкой, — грустно сообщил коту Славский и перешёл на самогон.

В летописях Кольчугино было много ценной фактологии о том, как превращать путем брожения воду в вино. Доступ к летописям у Славского был неограниченный.

Иногда Увеналий Питиримович приходил на работу со стойким запахом перегара, и тогда сотрудницы музея открывали окна для проветривания и мёрзли.

Первой не выдержала Коловёрша и заявилась в отдел милиции. Будучи невидимой людскому глазу нечистью, слабая по своим магическим качествам, она обладала неудержимым напором и истинно женским добрым сердцем.

— Погибает человек, пьёт напропалую. Вместо сочинения рассказов и очерков — с рюмкой в руках по кабинету ногами вавилоны выписывает. Наверное, совсем его покинуло вдохновение. Надо следственным путём вдохновение найти и возвернуть обчеству полноценного творца и человека.

Матузков почесал переносицу, потом поскрёб в затылке. Мышь просительно смотрела на него, умильно сложив лапки ковшиком.

— По части вдохновения — я не специалист. Сроду не искал такую пропажу, и даже не представлю, как это самое вдохновение выглядит. Боюсь, что вы, уважаемая хранительница, не по адресу пришли, — ответил Матузков.

— По адресу, по адресу, — перебила его хвостатая лейтенантка и с жаром зачастила, — мы в милиции, что хошь разыщем. Хоть вдохновение, хоть чёрта лысого. Просто наш Матвей Иваныч немного растерялся. Бывает. Выявим кажну Фёклу по рылу мокру. Проведём первичный осмотр, опрос, там дело и прояснится.

Коловёрша встала, чинно поклонилась всем троим по очереди: Матузкову, Бороде и Степаниде. Матузков действительно растерялся и не мог сообразить, как шустро Степанида перехватила инициативу, и что теперь делать. А ронять авторитет перед нечистью он не собирался. Коловёрша взяла лопату и направилась к выходу из кабинета, где столкнулась с печником Агафошей. Они с полминуты мерили друг друга взглядами, после чего Коловёрша скомандовала:

— Посторонись!

— Любушка, цветочек аленький! Не губи меня, выслушай.

— Ты думал, что я к тебе пришла? И не надейся! Прочь, изменщик коварный к своей кривоносой Хаврошке! А то лопатой приложусь.

Агафоша остался на пороге в растерянности и печали. Следственная тройка во главе с Матузковым смотрели на него с некоторым удивлением. Сроду нечисть, за исключением, Бороды, порог кабинета не переступала. Что за нашествие сегодня?

— Прошу извинения. Виноват и смущён неимоверно. Пришёл сюда по зову сердца и раскаянию, но моя любушка оказалась несговорчива, — сумбурно сообщил запечник и юркнул за дверь.

Степанида захихикала, а Матузков запустил в вихры волосатые пальцы. «Дела чудные, любовные…» — улыбнулся он.

Осмотр краеведческого музея был исключительно познавательный, но со следственной точки зрения бесполезный. Матузков в очередной раз убедился, что Кольчугино богато своей историей и культурой. В музее было всё: от деревянных ложек, до половецких сабель, от прялок и вышитых полотенец до петровской однофунтовой пушки. Улыбающиеся сотрудницы рассказали очень подробно обо всём, что любовно собирал Славский. И если следователь сделал из рассказа выводы о том, что Увеналия Питиримовича любят и ценят в Кольчугино, то домовой, облетевший всю экспозицию, и заглянувший в архив, изрёк: «Тут на цельную армию добра. На любую войну».

Степанида, выглядывавшая из кармана кителя Матузкова, выяснила, что пропавшим вдохновением Славского тут и не пахнет. Кольчугинский краеведческий музей мог быть источником душевного подъёма и творческого озарения для любого. Даже Борода стал декламировать внезапно сочиненные стихи:

У меня есть пушечка медная, Только эта тема запретная. Я храню её пока, но не трогаю, Пусть стоит в музее эта подмога мне. Пригодится же ж она, чую темечком, Только не пришло пока моё времечко.

— Надоть на фатеру к Славскому напроситься. Думай, Матвей Иваныч, как это сделать, — шепнула Степанида, пощекотав усишками ухо Матузкова.

Матузков поинтересовался у сотрудников, где бы разыскать ему в рабочее время директора. Видишь ли, вопрос не праздный. А связан он с нарастающим интересом милиционеров к родной истории и народной культуре. Надо бы организовать цикл лекций, как раньше было в Обществе «Знание» и так далее, и тому подобное. Борода не любил витиеватого вранья, тем более от государственного человека, потому стал буянить и шалить, дёргая занавески, хлопая дверьми и открывая ящички многочисленной мебели. Сотрудницы всполошились, а Матузков пошутил: «Ой, какие у вас сквозняки проказливые!»

В итоге одна стыдливая старушка призналась, что Славский уже третий день лежит в наркологическом отделении местной больницы, где его «откапывают» от приступа алкогольного делирия.

Радостный Матузков распрощался с хранителями древностей и поспешил именно «на фатеру к Славскому». Самый удобный момент для осмотра жилища — когда не мешает хозяин. Домовой полетел следом, мышь сидела в кармане кителе. А Коловёрша осталась в музее, как и положено хранителю. Только шепнула на ухо Степаниде:

— Что про мого изменщика могёшь рассказать? Снюхался он с кикиморой Хаврошкой?

— Ни боже мой! — заверила её мышь, как близкую подругу, хотя видела во второй раз, — живёт в котельной, страдает и кается. Осознал вину и рассказывал о жаркой страсти к тебе. Разумеется, по секрету.

Коловёрша подбоченилась и заулыбалась. Страдания Агафоши были ей приятны.

Матузков бесцеремонно вторгся в жилище Славского. Двухквартирный домик утопал в июльской зелени отцветших кустов сирени, акации и черёмухи. Однако внутри «фатеры» царил обычный холостяцкий беспорядок. Липкие тарелки, украшенные остатками кетчупа, лежали в мойке. Повсюду были расставлены грязные чайные чашки и стаканы. Комната служила Славскому спальней, кабинетом, и столовой.

— Почему нельзя вкушать пищу в специально отведённом для этого месте? — домовой брезгливо пнул кастрюлю с ярко-зелёным мхом по ободку.

Кастрюля покатилась под стол и уткнулась в подушку. Давно не стираная наволочка была местами порвана, из прорех торчали жёлтые утиные перья и пух. По углам комнаты свисали клочья паутины. Слежавшаяся постель на диване была скомкана и завязана в узлы. По непонятной причине тут же валялась одинокая дамская туфля с кожаным бантиком.

Степанида пробежалась мимо книжных полок, приговаривая: «Хороша книга, да чтец оплошал».

— Можно простить этого алкоголика уж только за то, что он не тунеядец. Он свои безрадостные неженатые дни проводит в учении и постижении книжной мудрости, — задумчиво произнёс Борода.

Мышь уселась возле толстого томика с золотым обрезом, лежавшего отдельно от других книг. На обложке было написано: «Наставление для порядочной домовой нечисти. Репринтное издание. Отрывки. Перевод со старославянского Максимилиана Клавдиевича Славского, 1861 год». Степанида принялась торжественно умываться, вытирая лапки и мордочку белым платочком. Она начисто потеряла интерес к осмотру жилища Славского и поиску его утраченного вдохновения. Она нашла книгу, второй экземпляр которой сгорел в избе на хуторе Крутом. Вот теперь ей никто не помешает прочитать важную информацию.

Матузков осматривал помещение по всем правилам криминалистики: сначала он двигался от центра комнаты к её стенам, а затем стал изучать место происшествия в обратном направлении. Не забывал он при этом и о том, что пространство трехмерно, и потому потолок и углы вверху тоже следует осмотреть. Этот безотказный метод не привёл к результатам. Вдохновения не было нигде.

Домовой залез в гамак из паутины, который соткал паук под люстрой, и удобно в нём устроился. На безмолвный упрёк следователя он густо пробасил:

— В доме нет хранителя уюта, и потому сколь не бейся, а порядка в нём не будет, и никакое вдохновение тут не появится!

— Вот скажи-ка мне, Суседко, — хитро щурясь, поинтересовался следователь, — отчего в одном доме домовые бывают, а в другом нет.

— Так то в доме, — рассудительно ответил Борода, — а тут квартира. Коммунальное жильё, без печки и крылечка. Ни одной иконы, прялки или даже веника. Негде домовому голову приклонить, душу отвести.

— Ну, не скажи, — возразил Матузков и сел на табурет, предварительно постелив на него пожелтевшую газету, — у главы города тоже ни прялки, ни иконы. А домовой Сметанка у него — один из самых сильных по волшебным свойствам.

— Всё-то ты знаешь, — вздохнул Борода, — а только не говоришь, откуда. Вызывает антирес твой познавательный процесс.

— Я сам этого Сметанку видел, когда приезжал на расследование угона автомобиля из гаража главы. Правда, Сметанку в свой шикарный особняк глава привёл из родительского дома.

— Большинство домовых так и приходят: кочуют из дома в дом, а самые первые появляются не от хорошей жизни.

Домовой надолго замолчал, уставившись в окно, подёргивая ошмётки отрубленной бороды. Степанида бросила в его сторону быстрый взгляд, но по своему обыкновению не кинулась утешать суженого. Она помнила его трагичную историю, но сейчас Степаниде было интереснее читать «Наставления». В захламлённой комнате стало тихо, как будто её укрыли тёплым байковым одеялом. Матузков листал блокнот с недописанным романом «Кольчугинская битва», иногда кивая, иногда цокая языком. Не известно, восторгался он эпитетами и метафорами или был не согласен с построением сюжета. Периодически он странно обнюхивал сам блокнот и морщился. Один раз понюхал чернильницу и тоже скривился.

Тикали ходики в углу, почти усыпляя. С неожиданно вкрадчивым скрипом открылась форточка, впуская свежий воздух с улицы. Матузков оглянулся и резко вскочил с табурета. Один рывок — и у него в руках уже изворачивался истощавший чёрный кот.

— Ну, здрасьте, — мрачно хмыкнул следователь.

— Забор покрасьте, — нагло ответил ему кот.

Степанида юркнула между книг и стала опасливо наблюдать из укрытия. Домовой спрыгнул из гамака, подлетел к коту, принюхался и совершил облёт сверху вниз. Кот дрыгал задними лапами, а передними пытался оцарапать Матузкова.

— А ты, Борода, говорил, что тут нет домового! И-эх! — Матузков покачал головой.

— Да… Ошибочка вышла, — согласился Борода.

— Не от хорошей жизни домовой в кота вселяется, это вам всякий скажет. Это эскапизм. Знаете, что такое? В эпоху постмодерна единственный способ выживания всех сущностей — это отрицание себя, — неожиданно сообщил кот, — а зовут меня Вениамин Валерьевич, хотя в кошачьем облике я просто Инесса.

— Кто? — пискнула мышь из укрытия.

— Хозяйка долгое время считала, что я дама. Хозяин и вовсе не интересовался мной. Когда недоразумение выяснилось, то кличка приклеилась ко мне, не оторвать. Я не стал оспаривать гендерной принадлежности, к тому же на процесс моего питания и условия жизни это не влияло. Равно как и на самоидентификацию.

Борода покрутил у виска и плюнул себе под ноги.

— Я думал, что незваные гости Славского уже ушли, и вот… Попался, — протянул кот и снова брыкнул задними лапами.

Матузков и не думал отпускать Вениамина Валерьевича, но держать на вытянутой руке его порядком устал. Потому он тряхнул кота и предупредил, чтобы тот не шалил. Вениамин Валерьевич согласился. Пришлось поверить ему на слово. Кот шмякнулся на пол.

— У вас еда есть? — спросил нагло он, и тут же начал неаппетитно вылизываться.

— Посмотрим ещё, стоит ли тебя кормить, двоедушник. Вдохновение Славского где? — снова пискнула мышь.

— Нету вдохновения, и, наверное, уже не вернётся, — ответил кот, — я видел её в компании электрика Петрова.

Матузков и Борода переглянулись. Неужели вопрос об исчезнувшем вдохновении напрямую касался бывшей супруги Славского, которая не желала мириться с пьянством своего мужа и ушла от него? Нет, не могло всё разрешиться так просто. Хотя в жизни часто простые решения выглядят поначалу парадоксально, а хитромудрые ходы оказываются нелепыми и не приводящими к цели.

Закончив вылизываться, кот хищно уставился на книжную полку. Со стеллажа между корешков книг свисал хвост Степаниды. Кот поскрёб когтями драный линолеум и изогнул спину. Хвост мышки мелькнул и спрятался за каким-то фолиантом.

— Тэк-с, — остановил кота Матузков, — мы сейчас навестим твою бывшую хозяйку, и если твоя наводка окажется ценной, то ты получишь порцию мясных консервов.

— Нет консервам. Это вторичная, использованная сущность. Краковская колбаса — вот достойная награда. На неё нынче скидка в «Магазине у дома», выйдет дешевле за полкило, — уточнил Вениамин Валерьевич, — а хозяйка через два дома живёт, на втором этаже. На балконе у неё три красных герани в горшках, символ мещанского счастья. Не заблудитесь.

— А ещё скажи мне, Вениамин Валерьевич, отчего из чернильницы хозяина пахнет кошачьей мочой? — спросил следователь.

Кот молчал. Домовой не выдержал напряжения моральных сил и прилетел к столу, за которым сидел Матузков. Он сунул свой длинный нос в чернильницу и потом понюхал блокнот.

— Всё мне ясно. Это не домовой, а форменный вредитель.

Кот заголосил почти человеческим голосом. Он каялся и рыдал. Он признался, что портил мочой чернила, которыми писал Увеналий Питиримович Славский. Видишь ли, была у краеведа такая слабость: писать по-старинке. Мол, учимся у Пушкина и Лермонтова во всём, даже в мелочах. Из-за испорченных чернил тексты были сущей писаниной, в прямом смысле слова. Роман Славского редакторы печатать не хотели и говорили, что он «с душком».

— Для чего же ты вредил, вражья ты душа? — взывал к совести кота Борода.

— Я хотел перевоспитать хозяина. Верил, что он изменит систему ценностей. Жена и дом станут важнее сочинительства. А вышло совсем наоборот.

— Вот те раз… — протянул Борода, — может, и не надо жену возвращать Славскому? Может, надо нам кота сдать Надмирному Инквизитору?

После недолгого совещания было решено на Вениамина Валерьевича не доносить. Хотя разрушение семьи хозяина — это было весьма тяжкое преступление. Тяжкое и плохо раскрываемое.

Степанида ткнула лапкой в «Наставление для домашней нечисти». Там говорилось: «Домовым, запечникам, кикиморам и прочим нечистым духам дома категорически воспрещается отвращать мужа от жены, разрушать семейные узы и творить бесчинства, тому способствующие».

— Давайте из этого поганца горжетку изготовим! — пыхтела возмущённая Степанида.

Вениамин Валерьевич клялся и божился, что к чернильнице больше не приблизится, и торжественно вылил её содержимое в унитаз.

Вся компания направилась к Зинаиде, в её мещанский уют. После недолгих уговоров вернуться домой Зинаида Славская прослезилась. Хотя электрик Петров и был мужчина хоть куда, но стихов и романов ей не посвящал. Вместо пиджака с галстуком носил клетчатую рубашку и спортивку. Вечерами ей было невыносимо скучно смотреть с ним матчи «Спартак-Локомотив» и обсуждать виды на урожай картошки. Она смотрела на профиль Петрова, грубо обработанный долотом создателя, и вспоминала о тонком носе Славского, ловившего малейшие нюансы ароматов из её кастрюль. Петров ценил только два блюда: гуляш и гороховый суп. На кулинарные изыски Зинаиды смотрел косо и даже с презрением, а на новое платье жилил деньги…

Зинаида, не долго колеблясь, вернулась домой. Вениамин Валерьевич изобразил радость на морде и с благодарностью принял от Матузкова обещанную краковскую.

Следователь предложил прислать в подмогу музейных сотрудниц, чтобы уборка в квартире Славского была не такой изнуряющей, но Зинаида сказала, что справится сама.

Славский лежал в наркологии и даже не подозревал, что его жизнь налаживается. Через несколько дней его должны были выписать из больницы к чистоте, наваристым щам, вернувшемуся вдохновению и опустошённой чернильнице.

На обратном пути к отделу милиции Степанида дремала в кармане кителя Матузкова и слушала в пол-уха беседу следователя и домового. Оба они были непримиримыми сексистами.

— Женщина должна варить вкусные борщи, гладить и штопать рубахи, носить аккуратную причёску. И чтоб никакой косметики! — утверждал Матузков.

— Кстати, умение прясть и ткать — не такое уж второстепенное дело, — вторил ему домовой, — пусть даже женщина будет худа или с лицом рябым. Это можно вытерпеть. Но ежели у неё в крынках молоко киснет — это уже признак дурного нрава.

— Всегда улыбаться обязана, быть приветливой с мужем и гостями, — рассуждал Матузков, — а то придёшь с работы, усталый, голодный как собака, а она с претензиями: «Где был, да почему так поздно!».

— Сковороды опять же должна начищать песком, а в утюг кидать только мелкие угли. Лучину попусту не палить, а в кашу добавлять масло по потребности, а не по рецепту, — кивал домовой.

— Утром должна вставать раньше мужа и кофе варить. И не работать в милиции или бухгалтерии, где характер портится, — снова перечислял достоинства идеальной жены Матузков.

— Полы мыть и половики выбивать, а также постирушки устраивать только в будни. Чтобы в субботу к заутрене с мужем, а в воскресенье — к обедне. И чтобы на воскресный стол петуха зажаривала, а в пост — окуней или налима. Узвары и сбитень варить постоянно, а в кадушке мочить на зиму грузди. А то придумают консервы… — возмущался домовой.

Степанида блаженно улыбалась. Никаким критериям «настоящей женщины» она не соответствовала, но знала, что Борода её любит и никогда не предаст.

Глава 11 Непокорная борода Бороды

Борода, побывавший у Славского, посмотрел на ситуацию в отделе другими глазами. Ждать помощи от государства явно не стоило, а свои хозяйские обязанности исполнять было просто необходимо. В тот же вечер он стал наводить порядок в кабинете. Кактус с биркой «Плотников» выпустил пышный оранжевый цветок. Пауки попрятались в глубокие хтонические норы. Наутро стало известно, что несговорчивый начальник тылового обеспечения наконец-то подписал заявку на ремонт от Матузкова. Пришли рабочие и за выходные переклеили обои и покрасили окна. Два жёлтых куска линолеума, появившиеся невесть откуда, заботливо уложил сам Матузков, склеив их посередине толстым широким швом. По этому шву домовой провёл разлапистой ладонью с приговором: «Ровная стёжка, длинная дорожка. Лежи — не задирайся, не шурши — не задавайся».

Глаза Степаниды теперь снова любовно сверкали, а лапки она умильно складывала под подбородком: к её возлюбленному возвращалась тяга к жизни.

Но к понедельнику, который должен был начаться с прибытка, всё переменилось. Домовой снова сидел чернее тучи, а на расспросы не реагировал. Наконец, мышь подластилась к нему и выведала, отчего настроение упало.

— Не растёт моя борода, — уныло рассматривал себя домовой в осколок зеркала, — ни на сантиметр.

Проворная Степанида измерила ошмётки бороды своеобычным способом — хвостом. Она взмахнула им перед носом у домового и юркнула прочь. Борода был прав — дела его были всё также плохи. Ни на сантиметр волосьев не прибавилось. Как же помочь домовому отрастить бороду?

Матузков не замечал расстройства своих помощников и пребывал в приподнятом настроении. Он ни капли не жалел, что пригласил домового. И ремонт в кабинете сделали без проволочек, и в расследовании дел он ему помогал, а уж о веселье и говорить нечего. Не служба, а праздник нынче стала.

— Уважаемый товарищ следователь, — шепнула Степанида на ухо Матузкову, — нет ли у вас какого рецепта для отращивания бороды?

— Не припоминается, — улыбнулся Матвей Иванович, — а тебе на что борода?

— Мне борода не потребна, — возмутилась мышь, — для суженого спрашиваю.

Матвей Иванович вздохнул. Рецепта для отращивания бороды, которая была отрублена Надмирным Инквизитором, у него не было.

— Полагаю, борода должна вырасти сама, если домовой будет выполнять свою работу добросовестно, — после некоторого раздумья произнёс он.

— Подождать разве надо? Не выросла у него пока, — шепнула мышь. Она догадалась, что Старшой не слишком силён в теории, и расспросы прекратила.

«Что там говорится в „Наставлениях для порядочной домовой нечисти“?» — вспоминала мышь, но подобрать нужного параграфа не могла. С сожалением она вспоминала, что дочитала книгу у Славского только до страницы «Наставление для малоопытного домового». Там говорилось следующее: «Всякий домовой, оберегаючи покой и тишину хозяйского дома, должен запоминать кажного входящего и выходящего из оного дома. Особливо шумных и безразумных дозволяется пугать. Отметины на коленках ставить можно только особам женского полу и стращать до слёзной истерики и мучительной икоты. С живущими в дому хозяйками обращаться бережно, для вредительства им кикиморы приставлены, и путать полномочия не дозволяется». Степанида сомневалась, что в недогрызенной книге был раздел «О разжалованных домовых», но проверить это не имелось никакой возможности, так как сгорел их экземпляр «Наставления» вместе с избой Плотникова, а второй экземпляр она видела у Славского, да и то неполный.

Но мышь не была бы собой, если бы не использовала все шансы. Поразмыслив, что у кикиморы может быть экземпляр нужной книги, она бесстрашно двинулась по коридору. Сразу возле выхода из кабинета Матузкова Степанида заметила устрашающий предмет, оскалившийся на неё железными зубами. В разверзнутой пасти мышеловки плавился в жаре и духоте кусочек сыра. «Как дети…» — подумала Степанида и побежала прочь, не дав себе труда подумать, кто именно желал ей страшной погибели.

Широкий коридор второго этажа стал почти родным для мышки, ведь она каждый день бегала к своей подруге Хаврошке. Кикимора хоть и звалась вредной нечистью, к Степаниде питала добрые чувства. Вот и теперь Хаврошка участливо высыпала перед мышью целую горсть крекеров из сухпайков.

— Списанные, — любовно подытожила она, подпихивая угощение к мышке.

Однако Степанида благоразумно отказалась от угощения, помня о мышеловке возле кабинета Матузкова. Мало ли что подмешано в крекерах? Ухо надо было держать востро. Может, хотели отравить вообще мышей в отделе, а, может, только её?

— Скажи-ка мне, милая подружка, — наилюбезнейшим тоном начала мышь, а есть ли у тебя «Наставления для порядочной домовой нечисти»?

Хаврошка была рада угодить Степаниде хоть чем-то и вытащила из самого запылённого угла кладовки растрёпанную брошюру. Она начиналась со страницы 18 и заканчивалась на странице 27 словами: «Дальнейшие указания кикиморам знать не полагается ввиду скудоумия и непомерного любопытства, могущих привесть к необоснованному сравнению параграфов и последующему неверному толкованию тех указаний, кои написаны специально кикиморам». Степанида всплеснула лапками.

— А где ж остатние части?

— У печника своя часть есть. Спроси у Агафона.

— А где же часть для домового? — не унималась Степанида.

— Должна у него быть.

— А кто ж тут домовой кроме Бороды?

Хаврошка наклонилась и с заговорщическим видом сообщила, что жил тут суседко Заплаткин, но как предыдущий начальник милиции уволился на пенсию, то и забрал Заплаткина с собой. И остался отдел неприкаянным.

— Настоящий коррупционер, — восхищённо вспомнила Хаврошка бывшего начальника, — не чета слюнтяю Гургенову.

Матузков спешил в кабинет, но его окликнула уборщица Мироновна и стала жаловаться на Гургенова. Матузков страшно не любил, когда его использовали как слёзную жилетку. Он скривился и попробовал миновать Мироновну, но та уже вцепилась в рукав кителя.

— Ей-богу, зачем ворам эти мётлы. Вот зачем? Главное — за тряпки не могу ничо сказать. Они на месте. А мётлы тырят аккурат раз в неделю.

— Я вас не понимаю, товарищ Анна Мироновна, — улыбнулся Матузков.

— Пошла я к Гургенову и говорю: закупайте новые мётлы или сами их охраняйте. У метлы есть сроки годности, какие — я в документацию не смотрела. Но вот за неделю ей никак не истратиться до голика. До рукоятки то бишь. И кто вот выкидает мётлы, если они годные? А если их воруют, то господи-прости, кому они нужны?

— А что Гургенов?

— А тот говорит: запирай в оружейку метлу. Издевается, что ли?

Матузков высвободил рукав и пошёл к себе, тут же забыв жалобу Мироновны. В конце концов, какое ему дело до метёлок или «мётл», как их называла уборщица. Но не успел он и чайника в кабинете включить (что он любил всегда до планёрки делать), как пришёл Берёзкин.

— Ни одного карандаша в отделе, ни огрызочка. Все кабинеты обошёл. Не мышь ли твоя шалит?

— Ну, если бы печенье пропало — тогда да, моя. А карандаш сам ищи, может, закатился под стол.

— Ты не слышишь, Иваныч? Ни одного карандаша! Все так разом и под стол закатились, — возмутился Берёзкин.

— А ты хочешь сказать, что всё это моя мелкая мышь сточила всю канцелярию?

Берёзкин хлопнул дверью. Степанида вылезла из-за шкафа и вскарабкалась на стол следователю. От возмущения и наглого поклёпа у неё дрожали усишки.

— Раз на меня напраслину наговаривают, я тоже подозрения выскажу. У Кикиморы Хаврошки пропали все запасы свечей из кладовки и все свечные огарки. Я не ем не дерево, ни парафин, я на здоровом питании. И давайте тогда все украденные веники, которым пакостные полы в этом пакостном отделе метут, тоже на меня спишем!

— Тихо-тихо, — стал успокаивать Степаниду Матузков, — разберусь я, следователь я или нет?

Сказал так и пошёл покупать веник.

— Защити честь мелкой лейтенантки! — попросила мышь и бросила грозный взгляд на домового, который делал вид, что разговор его не касается. Действительно, какое дело домовому до пропаж в отделе?

Он тужил и декламировал стих:

У меня не растет борода. Неужели так будет всегда? Я смотрю на живот — он растет, А зачем? Кто его разберет…Пристаю я с вопросом ко всем: — Может, я что-то вредное ем? Может, пью я прокисший компот? Почему борода не растет?У других вон по метру висит, Очень бравый и доблестный вид. У меня не бородка, а шерсть, Может, кальций и магний мне есть?Может, надо расчёску купить, Чтоб волосья чесать и растить? Чтоб росла у меня борода, А живот… А живот — НИКОГДА!

Декламировал домовой с завыванием и закатыванием глаз. Мышь, притаившаяся за сейфом, была единственной свидетельницей его трагического перформанса. Вот уже и в кабинете идеальный порядок, а борода не выросла ни на сантиметр…

Монолог домового был искренним. Мышь вылезла и утёрла Бороде слезы платочком. Глубоко вздохнув, домовой уткнулся в уголовно-процессуальный кодекс. Он учился читать.

Домовому не нравились скупые формулировки современных нормативных актов. Не было в них ни поэзии, ни души, но хуже всего было полное отсутствие логики и защиты порядочных людей. К примеру, в Уставе уголовного судопроизводства 1864 г. если обвиняемый не признавал себя виновным, то судья выслушивал сначала свидетелей обвинителя, а затем уж только спрашивал обвиняемого, что именно он может привести в своё оправдание. Выслушав как его самого, так и указанных им свидетелей, принимал решение.

— Степанида, как ты полагаешь, нужно ли допрашивать свидетеля, коли ещё и обстоятельств дела не установили?

— А как же их установишь, если не допрашивать.

— Замкнутый круг… Вполне понятно, что каждый убоится и уклонится от явки, во избежание необоснованного обвинения или из другой опаски. А ну как найдёт душегубец того свидетеля раньше следователя? То-то интересный разговор у них получится.

— Значит, надо улики искать, чтобы в деле не только людская болтовня была.

— А какие улики у нас по делу Плотникова? Ликёр да пуговица. Не густо, — вздохнул домовой.

За обсуждением несовершенства законодательства парочку застал Матузков. Он вооружился только что купленным веником и приступил к уборке помещения. Домовой смотрел на всё скептически. Он считал, что лучшие уборщицы не носят кителя и погоны. Они облачены в юбки с оборками и премилые крахмальные фартучки.

— Не мущинское дело убираться. Предназначение наше на земле не в том, Старшой.

— Войны нет, футбол и хоккей я не любил сроду, а выборов в Верховный Совет пока не планируется. Некуда мне приложить мой мужской ум и силушку. Так что самое время для уборки.

Матузков энергично мёл пол в центре комнаты и зауголья, пока не дошёл до сейфа. Там ему преградила дорогу Степанида.

— Это моя резиденция, и в ней полный порядок, — безапелляционно сообщила мышь.

— Степанидушка, там и паутина, и крошки. Я легонечко смету всякий сор, ты и не заметишь! — миролюбиво улыбнулся Матузков.

— Неть! И ещё раз категорицкое мышиное неть!

Матузков сел на стул и прислонил к ноге веник. Степанида выглядела очень сурово, уступать уговорам она явно не собиралась. А Матузков не хотел применять силу. Ну, негоже здоровенному мужику тягаться с мелкой животинкой.

— Что ты там так рьяно охраняешь? Что за мышиные сокровища спрятала? — домовой нырнул за сейф мутным облаком.

Тут же послышалось шуршание, охи и вздохи. Мышь подпрыгнула, пискнула и юркнула следом. Матузков поднялся со стула и с кряхтением отодвинул сейф. Пришла пора разбираться с кабинетными тайнами.

Вопреки ожиданиям за сейфом было почти чисто. Мышиная постелька из носового платка с каёмочкой и кусочков жёлтой ваты, несколько засохших нетронутых печений и корка французской булки (их совсем недавно стали продавать в ларьке напротив, и Матузков даже вспомнил, что сам угостил Степаниду). А ещё там лежала изрядно погрызенный учебник по криминалистике. (Так вот куда девался этот фолиант, а Матузков грешил на практикантов!) Помимо прочего, к батарее был пристроен кусок зеркала. (Мышь хоть и хвостатая лейтенантка, а всё же дама). Самой интересной и странной в мышином интерьере была перламутровая пуговица.

— Сдаётся мне, что эта пуговица из вещдоков, — грозно спросил Матузков.

Мышь молчала, поджав губы. Матузков покрутил пуговицу в пальцах. Она отливала и янтарём, и камедью, искрилась на просвет, как чей-то диковинный глаз. Поперёк проходила тёмная полоса, словно узкий зрачок. Оправа и ножка были повреждены, неудивительно, что такая пуговица оторвалась и потерялась. И уж совсем не удивительно, что она понравилась Степаниде. Было в этой вещичке что-то магическое и неуловимо порочное. То, что привлекает женщин и заколдовывает мужчин.

— Цацка понравилась мышке, и она её бессовестно утащила! — протянул следователь.

— Взяла попользоваться, делов-то, — изобразила на мордочке беспечность Степанида, и Матузков погрозил ей пальцем, а пуговицу сунул в сейф от греха подальше.

Он закончил уборку, напоследок вытерев мокрой байкой подоконники. Простирнул её под краном и повесил на батарею. Теперь следователю было пора домой, но поскольку в холостяцком домишке его никто не ждал, он расселся за столом и стал рассматривать фотографии с места происшествия в хуторе Кривом. Дело об убийстве Плотникова лишило его покоя. Оно не сдвигалось ни на сантиметр. И хотя уже прошёл месяц, Матузков не приблизился к разгадке, кому и для чего понадобилось убивать парнишку, да ещё и совать его останки в печь. Он почувствовал, что ему надо вернуться в хутор, побродить по пепелищу и поискать мысли, запутавшиеся в его голове, под ногами. Он захлопнул папку и шумно вздохнул.

— Команда, я собираюсь на Кривой. Надо кое-что проверить. Кто со мной?

Домовой вылез из-за сейфа и шмякнулся на стол перед Матузковым.

— Я не пойду, это место вызывает у меня сильное душевное волнение. Ты уж не обессудь, старшой, но я буду тут сычевать.

— Я с тобой, только поеду в кармане кителя, там теплее, — внезапно согласилась мышь.

Глава 12 Рыжие клочья Вот ведь что оказалось: на родной стороне ничего не осталось, — всё со мной и во мне. Зря стою я у окон в тихой улочке той: дом — покинутый кокон, дом — навеки пустой.

На том и порешили. «Жигулёнок» долго не заводился, потом фырчал и плевался дымком из глушителя. Борода смотрел в окошко на то, как Матузков возится с машиной, и корил себя за малодушие. Ну, никак он не мог заявиться на хутор, из которого его изгнали. Домовой был обязан вернуться триумфатором, на меньшее он был не согласен. А теперь ему казалось, что его, разжалованного домового, привязали ошмётками бороды к батарее в кабинете Матузкова.

Мышь задремала в тёплом кармане следователя, и вылезать наружу в сентябрьский холодок ей не было никакого интереса. Но она перебралась на плечо следователю и уцепилась за воротник. Матузков припарковался на берегу речки, в которой обитал Тухлый, но водяной не пожелал показаться гостям на глаза. Вряд ли Матузков знал о том, кто именно живёт в мелеющем водоёме, но отчего–то прошёлся по берегу, ступил на разрушенный мостик. Вода в Калиновке текла неспешно, путалась в камышах и рогозе, огибала торчащие стволы поваленных ив. Матузков прислонил ладонь козырьком к веснушчатому лбу и тут же сплюнул под ноги: «Вот тварь!» О ком он так сказал, мышь догадалась сразу, проследив мелькнувшую в кустах рыжую тень. Появление незнакомой нечисти встревожило Степаниду, и она поёжилась. Преследовать когтелапое чудовище Матузков не стал, а быстрым шагом направился от берега Калиновки на край хутора. Он шагал энергично, с некоторой сердитостью. Короткие взмахи рук рубили сентябрьский воздух. Мышь подпрыгивала на плече следователя, крепко уцепившись всеми четырьмя лапками в погон, рискуя его оторвать напрочь. «Как же вы это допустили? Как?» — бормотал Матузков, обращаясь к невидимым собеседникам.

Следователь остановился у пепелища, но вплотную не подошёл, а кругами стал обходить сгоревшее подворье. Под наклонившейся ёлкой он подобрал длинный сук и стал ворошить им хвою и пожелтевшую траву. Несколько раз Матузков наткнулся на жёлтые дурно пахнущие кучи. Всякий раз, орудуя суком, он ругался незнакомыми словами, из которых мышь разобрала только: «Quia anathema est» (лат. «Чертовщина» ) Мышь запомнила, чтобы потом посмотреть в словаре при случае. Матузков словно забыл о ней, и ни разу не обратился ни словом, ни действием к Степаниде. Обойдя подворье, он толкнул чудом уцелевшую калитку. Та качнулась на ржавых петлях, уныло скрипнула и не стала противиться гостям. Возможно, она была даже рада, что двор Плотниковых кто-то посещает. Матузков четверть часа ворошил спрессовавшиеся кучи пепла и угля. Он поднимал задумчивые глаза к верхушкам елей и вздыхал, а затем снова принимался орудовать сучком. Наконец бросил унылое занятие и подошёл к закопчённым кирпичикам развалившейся печи. Осторожно он постучал сучком по опечку, по остаткам полатей, а потом резко сунул сучок в хайло печи и отпрыгнул назад. Ничего не произошло. Матузков хмыкнул и почесал затылок. Но на конце сучка мышь заметила рыжий жёсткий волос и пискнула от страха.

Матузков словно теперь вспомнил о хвостатой спутнице, наклонил шею к плечу и успокоительно прошептал: «Будет, будет тебе». Он тоже заметил рыжую шерсть, но прикасаться руками к ней не стал.

— Всё плохо, даже хуже, чем я думал, — глубокомысленно произнёс Матузков и сел неподалеку от сожжённой избы на ствол поваленной ели. Матузков достал сигарету, помял её в пальцах, затолкал в янтарный мундштук и закурил. Мышь перебралась с его плеча на землю и уселась поодаль. Она не любила табачного дыма, считала утеху следователя бесовской, разрушающий семейный уют. И хотя на пепелище Плотниковых уже было ничего не исправить, она считала, что и добавлять мерзости не стоит. Мышь красноречиво зыркала на Матузкова, надеясь, что он заметит укоризну, но тот курил и вздыхал, точно на похоронах друга. Затоптав окурок, он посмотрел на Степаниду. В его голубых глазах, окружённых рыжими густыми ресницами, Степанида увидела глубокую тревогу.

— Мы нашли пуговицу здесь. Рядом с печью. Удивительно, как она не сгорела… Это ведьмин глаз. Его опасно держать рядом с собой. Но ведьма могла его и потерять, и оставить специально. Знаешь почему?

Мышь покачала головой.

— Для слежки.

Мышь простодушно и наивно ахнула.

— И за нашим кабинетом кто-то мог следить? Всё слышать…

— Если бы пуговица лежала в несгораемом сейфе, то от неё не было бы толку. А так она лежала в удобном для врага месте.

— Я не знала, не губи меня… — прошептала Степанида.

— Ладно, прощаю на первый раз, — улыбнулся Матузков, потом встал с поваленного ствола и приоткрыл клапан кармана, приглашая мышь погреться, — тут больше делать нечего, я узнал достаточно.

Пока парочка наведывалась на хутор, Домовой навестил Агафошу. Запечник был единственным в отделе нечистым, который по-дружески сошёлся с Бородой. Они часто вечерами пивали душистый чай в топочной. Старое здание отдела Кольчугинской милиции имело большую и просторную котельную. И если раньше там стояла только высокая печь, топившаяся углем и дровами, то теперь в ней гудели три газоугольных котла, по одному на этаж. Старую печь разбирать не стали. Может, потому что не хотели возиться с ней, а может из-за подозрений, что при сбое новой техники все кабинеты без тепла останутся, и тут-то старина и пригодится. В старой печи обитал Агафоша.

— Не то житьё стало. Вот в старину любо было, — поделился запечник с Бородой, — первая моя печка была в Лахте, что на Сямозере. С камельком. Уж каков камелёк! Его я в углу печки устроил, он у меня на центр избы глядел, со своим дымоходом был. В нем летом, что хочешь можно готовить, токмо не хлеба́. Потом хозяин мой в Верколу переехал, и дом у него двухжирный был. Там уже и печка другая. Два этажа топила, широко́нькая книзу. Дымоход со вьюшкой. Эх…

Агафоша утирал слезу краем заплатанной гимнастёрки. Эту гимнастёрку он носил лет пятьдесят точно, досталась она ему от первого начальника народной милиции Кольчугино. Ветхая одёжка должна была в печке закончить свой последний путь, но Агафоша не мог такую историческую вещь пустить в расход.

— А как ты попал в Кольчугино? — спрашивал запечника домовой, заранее зная его историю, но чтобы угодить собеседнику, прикидывался беспамятным.

— Сначала дом опустел, и всё его имущество в музей сдали. А после Великой Отечественной музей сюда переехал. Стал я в Кольчугинском музее жить, полюбилась мне Коловёрша, но мы с ней не ужились. Я прибился к кикиморе Хаврошке. Она меня в сытное место перетянула. Поначалу я и думал, что отдел милиции — место неплохое. Но теперь вот так не считаю. Да и с Хаврошкой не сложилось. По Коловёрше тоскую.

Вот это присловье было для домового неожиданным. Агафоша словно свернул с проторённого пути и стал о том говорить, чего ни разу от него Борода не слыхивал.

— Не знаю, кто тут самый вражина есть, а только когда появились в отделе Гургенов и Берёзкин — всё накосяк пошло. Не доверяю я им.

Борода поскрёб в ошмётках бороды и крякнул. Агафоша продолжил.

— Все они пришлые, кто откуда. Люди чужие. И Кольчугино им чужое. Службу несут спустя рукава. Гургенов по детским утренникам ездит. То топольки сажает, то в хоре с дитятами поёт. А Берёзкин в своём подвале с ИВС-никами устроил чистый притон. Там и в карты дуются, и с Лиллит развлекаются. А если задержанные бузят — он их упырям отправляет, чтобы те подкормились. Али не то говорю?

— И мне в отделе ох как не нравится. Не моё место, вот и сила нечистая охранная ко мне не возвращается, сколько ни стараюсь, — поддакнул Борода.

— Это ещё и от неправильного следствия. Матузков тоже темнила, ни одно важное дело не раскрыл, волокитчик он и есть.

— Ну, ты это… — попробовал защитить Матвея Иваныча домовой.

— И сила тута к тебе не вернётся, — убеждённо сказал Агафоша, — ты житель деревенский, избач. За пять стен отвечаешь и крышу. С одной семьёй живёшь. А тут три этажа, и на каждом своё начальство и свой дух. Одному тебе супротив всех не сладить. Назад тебе надо, в хутор Кривой.

Агафоша подлил домовому чаю и пошёл в дровяник, оставив Бороду наедине с его мыслями.

Долго над словами запечника думал домовой. Он вспоминал, как на его глазах росло три поколения семьи Плотниковых. Степан Плотников был дюжим кузнецом, отцом двенадцати детей. Он избу и выстроил. Сам выложил печь, в которой его жена Акулина и щи варила, и репу парила, и детей купала. На печи все и спали, с домовым поперёк. Молодой был Борода, ох и игручий. То за пятки щекотал, то легонько придушивал. Однако ж любил степановых деток, ни один не умер в голодные годы, только старшенький без ноги вернулся с Русско-Японской. Мать плакала и причитала, что от того без ноги её сы́ночка остался, что на кутной лавке в детстве любил сидеть, а мужчине на короткой, за столом место. Вот за упущение и припало ему горе. Но хоть и был старшенький Кузьма безногим, а стал новым хозяином после смерти отца. При нём мать долго жила, и женился Кузьма только после сорока. Взял молоденькую девчонку, Настю. Родила она ему трёх дочерей и сынка, а последними родами скончалась. Помнил Борода, как безутешно рыдал Кузьма по своей милушке. Потом совсем согнулся под бедой, из угла почти не выходил, плёл корзины из лозы и всё молчал. Средняя дочь носила корзины на базар, тем и жили, а старшая Евгения стала за мать своим сёстрам и брату. Она и после скорой смерти отца тянула на горбу всю семью, а замуж так и не вышла. После революции младшего расстреляли беляки за то, что на сельском клубе красную тряпку повесил. И думали на хуторе, что вовсе род пресечётся Плотниковых, но пришел жить с сиротами дядька Ефим, брат Кузьмы. И жену привёл Матрёшу. И уже от этой пары заново пошёл род Плотниковых. И убитый Витя был их внуком.

От воспоминаний в душе домового стало темно, как в безлунную ночь на лесной опушке. Всё сгорело: скрыня со старинными с женскими нарядами и детскими распашонками, прялка, иконы и раскрашенные фотографии в красном углу, пуховые подушки и лоскутные одеяла, ходики с кукушкой и немецкая трофейная гармонь… Бессмысленная и беспощадная гибель Вити поставила крест на всей жизни домового.

Борода укусил кулак и беззвучно зарыдал, никем не видимый за печкой отдела. Даже Степаниде, и прежде всего ей, Борода не мог выразить всей своей тоски и облегчить сердце. Агафоша делал вид, что не замечает ничего. Он бурчал под нос и возился с полешками и чурками, чтобы протопить мглистость осенних остывших комнат. Хотя бы на первом этаже потянуло бы тёплым духом.

— Степаниду береги. Я сон плохой видел, потеряешь её — никогда тебе вновь настоящим домовым не стать, — неожиданно сказал Агафоша.

Глава 13 Штепсель и Розетка

В понедельник Матузков вернулся с планёрки хмурым. Ни к кому конкретно не обращаясь, он треснул папкой по столу со словами: «Гады!» и нажал на кнопку электрического чайника.

Мышь Степанида ткнула домового в бок, чтобы тот хоть немного успокоил напарника. Домовой поскрёб в остатках бороды и невпопад брякнул:

— Давно я, Матвеич, хотел у тебя спросить, как в энтой бандуре вода делается горячей? Ни дров, ни огонька. Шумит, бурчит, что в моём пузе после баклажки квасу… Потом бац — и чай можно заваривать.

Степанида выразительно вздохнула и снова толкнула домового в бок. Ну, какой непонятливый!

— А? — рассеянно спросил Матузков, — чайник… Ну, это такое устройство вроде самовара. В него наливают холодную воду. Потом втыкают в розетку вот этот штепсель, нажимают кнопку, и всё готово.

— Дык, понятно, — кивнул домовой и спрыгнул с сейфа. Он подошёл поближе к чайнику и потрогал его белый корпус, — самовар завсегда сам греется и потому горячий. А энта бандура холодная. Что за волшебство? Аль не знаешь, так и скажи: грамоте разумею слабо.

Матузков засмеялся и налил чаю себе и домовому. Степаниде предложил печенье, и та с поклоном приняла подарок.

— Видишь ли, Борода, волшебство — это вы со Степанидой. А чайник — штука простецкая, без выдумки. Внутри этого корпуса прячется металлическая спиралька. Она греется сама и воду греет. Но не промокает, так как изолирована от контакта с жидкостью. Я подключаю чайник к электросети и нажимаю кнопку — оп! А она активирует работу аппарата.

— А кто наколдовывает тепло? — спросила Степанида.

— А никто.

— А спиралька — это какая нечисть? Домашняя али дикая? — поинтересовался Борода.

Матузков закрыл лицо ладонями, чтобы не смеяться. Как объяснить домовому, что существует электростанция, электрические провода, ток и всё остальное. Медленно, как малому дитяте, он стал рассказывать то, что знает любой современный человек. Домовой слушал внимательно, кряхтел и почёсывал затылок. Мышь от усердия выпучила глазёнки. По окончании лекции, когда был выпит чай и съедено печенье, Степанида подытожила.

— Это наподобие места силы и её восприемника. Например, электростанция — это как наша печь в избе. От неё и мощь, и дух, и тепло. Всё греет и питает. Только печь энта далече, а не рядом.

— Степанида! — строго сказал Борода, — ты меня не путай. Как я, по-твоему, могу на расстоянии кости греть и пирожки есть? Если печка, к примеру, в Муроме, а я туточки, в Кольчугино? Вот и Матузков над тобой смеётся, так?

Матузков и вправду смеялся. Ну что за домовой, неужели не слыхал об электричестве?

— Ну, лампочка-то в твоей избе была?

— Лампочку я видел, чего тут не видеть? Только у лампочки чаю не допросишься, и вода в ней не кипит, — с укоризной заметил Борода.

Степанида вскарабкалась к нему на плечо и сказала: «Матузков — человек государственный, на ответственной должности. Может, ему нельзя всех секретов нам выдавать сразу. Мы тут чуток поболе месяца, со временем он пообвыкнется. Будет честно нам рассказывать все государственные секреты».

Домовой приобнял подругу, согласился с её доводами.

Печаль Матузкова, однако же, осталась без обсуждения. Почему он пришёл с планёрки чернее тучи, Степанида узнала от кикиморы. Хаврошка не страдала высокомерием, но определённое превосходство перед новой подругой была продемонстрировать не прочь. Начальник штаба, в ведомстве которого она несла службу, сегодня тоже заявился не в духе, и Хаврошка кое-что проведала из его скупых телефонных разговоров.

— Чой-то выросла преступность и упала эта…

— Совесть? — подсказала Степанида.

— Деревня! Какая совесть? Тут её, в милиции, и сроду не было, — Хаврошка шмыгнула к столу начальника штаба, посмотрела на записи в документах и тут же вернулась, выпучив единственный глаз, — кривая раскрываемости.

— А почему раскрываемость кривая? Она должна прямая быть! — возмутилась мышь, — милицейское дело правое, и раскрываемость тоже. Не могёт она взять и окриветь.

— Потому и злой пришёл мой, — мотнула Хаврошка головой в сторону стола, — но ты ещё не всё знаешь. Уловленные за последнюю неделю преступники, ничего не помнят и не каются. Так что толку от их пленения нет ни малейшего. Сидят в ИВС и ни жу-жу.

— О, как… — задумчиво протянула Степанида, — странно. Как бы проведать, с чего им отпираться?

Очень Степаниде не хотелось спускаться в подвал ИВС, она побаивалась нечистых обитателей упырей Цюцюрко, Нэпыйпыво, Убывбатько и их наглую предводительницу Лиллит. Но как можно иным образом разведать, что за преступники такие, и отчего они мешают следствию?

Степанида вернулась в кабинет Матузкова. Ни его, ни Бороды на месте не застала, оба убыли в неизвестном направлении. «Дело мужское, своеобычное, — успокоила себя мышь, — на осмотр поехали или на перестрелку с бандитами». У неё была своя работа — очень уж хотелось разузнать тайные мотивы преступников, из-за которых раскрываемость в отделе окривела.

«Думай, Степанида, думай», — бормотала она себе под нос. Лучше всего думалось за сытным обедом. Степанида вскарабкалась на несгораемый шкаф и разложила на чистом носовом платке пряник средней мягкости, засушенную булку с порыжевшим пластом масла на ней и огрызок яблока. «Люблю я всякое роскошество!» — улыбнулась мышь и захрустела булкой.

Однако радость Степаниды длилась не долго. Мысли её метались, а беспокойство нарастало. Чувство долга перед службой не позволяло мелкой лейтенантке расслабиться даже в обеденный перерыв. Степаниду охватила тревога и холодными пальцами сжимала её жаркое сердечко. Внезапно Степанида замерла, и крошки пряника упали на сарафан.

— Банник! Вот кто видел преступников! Вот кто мог подслушать их тайные разговоры! — вскрикнула мышь и спрыгнула с сейфа.

Банник Мехмед жил в отдельном здании, как и полагается подобной нечисти. Кольчугинский отдел милиции не обзавёлся современной «помывочной», и обходился своей небольшой уютной банькой. Несмотря на то, что мылись там только бомжи, алкоголики и тунеядцы, банник дело знал и чистоту соблюдал с восточным тщанием. Степанида баннику не нравилась, и даже за порог Мехмед её не пускал: нечего женщине, хоть и мышиного роду, делать в мужском хозяйстве. Потрепаться и посплетничать о нечистых делах банник привычки не имел, жизнь на отшибе отдела сделала его недоверчивым. В общем, настоящей дружбы между Степанидой и Мехмедом до сих пор не случилось. Чтобы настроить его на откровенный разговор, Степаниде предстояло чем-то задобрить банника.

Мышь стала искать по кабинету следователя, что бы такое-эдакое подарить. Уголовный кодекс? Им только печку топить. Фикус «Плотников»? Матузков с ним вовек не расстанется. Да и в жаркой бане энтот фикус завянет. Остатки печенья? Банник вряд ли оценит. Шариковую ручку, блокнот… Нет, всё не то. Степанида в раздумье бросила взгляд на китель Матузкова, висевший на гвоздике. В ней было столько карманов, что наверняка какая-то полезная штучка для банника там точно найдётся. Внутренний карман, как обычно отсутствовал. Он появлялся, видимо, только по хотению владельца кителя. Для Степаниды были доступны только внешние карманы

Мышь юркнула в один, потом в другой. Октябрятский значок, сберкнижка на предъявителя, сухпаек… Всё не то. Ах вот что! Старый деревянный гребешок. Два зубца отломаны, на рукоятке какие-то вензеля, словно нанесённые детским аппаратом для выжигания. После баньки причесаться не грех. Да и волосья растут пуще. Мышь ни разу не видела, чтобы Матузков пользовался этим гребешком. «А и не заметит!» — решила Степанида и прихватила трофей.

Банник Мехмед неприветливо зыркнул на гостью из-под густых бровей, цыкнул зубом и упёр руки в бока. На его гладком пивном животике красовался фартук с двумя карманами. В одном торчал тюбик пасты «Прелесть» для уборки помещений, а в другом початый шампунь «Кря-кря» со сладким ароматом ванили. Видно, банник только что «отработал» беспризорников, снятых бдительными стражами порядка с электричек, пробегавших мимо станции «Кольчугино-пассажирская».

— Привет, найчистейший среди нечистых, — пискнула Степанида и Мехмед ухмыльнулся.

— Зачэм пожаловала?

— Дело есть, непростое, а отплатное.

Степанида показала деревянный гребешок, и глаза банника жадно сверкнули.

— Слюшаю.

— Кого в баньке вчера парил?

— До угара прывэчал троицу фа-роф. Шайтаны. Их фчера прыфолок жандарм Берёс-кин. Задэржал на мэстэ, а оны…

— Отпираются? — подсказала Степанида.

— Голова пустой, язык мортвый савсэм. Нэ помнят. Мычат. Грясь на тело, вошь крупный. Худые шайтаны.

Степанида присела на камешек у порожка. То, что говорил банник, звучало странно. В Кольчугино несмотря на бурное развитие рыночных отношений поголовное обнищание народных масс всё не наступало, хотя президент и его сподручные очень старались. Откуда взяться вшивым и голодным?

— Знаешь кого-то из них? — спросила мышь.

— Нэт.

Мехмед протянул волосатую лапу к Степаниде, намекая, что уже наступила пора вручать заветный подарок. Однако мышь не торопилась и посматривала с недоверием. Банник вздохнул и добавил.

— Есть ищо одын прымета. У каждого вот тут, — банник выразительно похлопал себя сзади по шее ладонью, — дыве синий точыка. Как рызетка.

И показал растопыренными пальцами, как именно располагаются странные синяки на шеях у задержанных. Степанида вздохнула и отдала гребешок.

Глава 14 Тухлая весть Ты неси меня река, за крутые берега… Где поля мои, поля… Где леса мои, леса. Ты неси меня река, да в родные мне места, Где живёт моя краса, голубы у ней глаза

Лиллит нежилась в подвале ИВС и перебирала бусы, свисавшие с роскошной груди к обнажённому пупку. Внезапный грохот и завывание в водопроводных трубах заставили её обернуться. Коралловая нитка порвалась, и круглые кровавые капельки застучали по бетонным плиткам. Из унитаза вылезало вонючее зелёное чудище. Лиллит была неробкого десятка, но неожиданное появление жирного вонючки заставило её вздрогнуть.

Зеленокожий водяной вытащил все складки объёмистого живота и длинный почти русалочий хвост наружу и уселся на антисанитарном ободке унитаза.

— Мадемуазель, я вас категорически приветствую, — раззявил он неполнозубый рот, — не подскажите ли мне, как встретиться с домовым Бородой?

— А кто вы? — с недоверием уставилась Лиллит на незваного гостя.

— Так я ж его наилэпший друг, водяной Тухлый!

Конечно, Лиллит не нанималась на посылках у домового быть. К тому же она помнила обиду, нанесённую ей мышью Степанидой, но богатый жизненный опыт подсказывал, что водяной не зря прибыл издалека и непростым путём.

Упыриха поправила на груди расшитую жилетку и сверкнула хитрыми глазами.

— Водяному не положено посуху путешествовать, колись, как в отдел милиции попал.

Водяной стал юлить и притворяться, жаловаться на жизнь. И за мостик его необоснованно наказала Надмирная Инквизиция, и единственного друга он лишился, то бишь Бороды, и живёт он одиноко, потому что ни одна русалка с ним не хочет связать свою судьбу, ибо лишний вес и запах тухлый… Лиллит было не пронять жалобами, а над историей, как по канализационной сети Тухлый проделал своё непростой путь до районного отдела милиции, она откровенно посмеялась. Слушая многословные рассказы о непростых буднях нечисти вполуха, упыриха думала, как обратить в свою пользу просьбу Тухлого.

— Так зачем тебе Борода понадобился? — хищно улыбнулась она, прервав нытьё водяного на полуслове.

— Хочу, чтобы он вернулся на хутор, дела там творятся… Нехорошие. В подворье сгоревшего дома Плотникова…

— Что за дела? — улыбнулась, поигрывая бровями Лиллит.

— Только домовому скажу.

Лиллит пожала плечами и помахала ручкой. Она не увидела причины для того, чтобы вызывать Бороду. Ишь чего не хватало — на поклон идти, да перед Степанидой позориться.

Унылый, начинающий пересыхать от духоты, водяной в отчаянии стал стучать по батареям и выть выпью. «У-нуумб, уу-нуумб», — разносило эхо протяжный вой. В этих воплях отразилось всё отчаяние, на которое был способен водяной. В порыве безотчётного ужаса сидельцы ИВС повскакали с нар, зажимая уши. Проснувшийся в дежурной части младший лейтенант крутил ушастой головой, не понимая, откуда несётся нечеловеческий вопль. На третьем этаже проснулась мышь Степанида и вылезла из кармана кителя Матузкова.

Она увидела домового, который пялился в тёмное окно и беззвучно шевелил губами. Степанида вскарабкалась на несгораемый шкаф и очутилась на плече Бороды. Пощекотала усиками его ухо, потом уткнулась тёплым носом в щеку.

— Эх, Стешенька, — ласково пробасил Борода, — старая вражина моя тоскует. Не иначе как Тухлому чарку выпить не с кем, совсем одному на хуторе тяжко.

Степанида прислушалась и неожиданно фыркнула.

— Сразу видно, что ты не и открывал учебник физики в разделе «акустика».

— Ты что ли открывала? — хмыкнул Борода.

— Грызла, — похвасталась мышь, — ежели звук распространяется со скоростью два и девять километра в секунду, это ж какой силы вопль должон быть? Тухлый живёт в двух десятках километров отсюда. А звук семо и овамо распространяется, стало быть — рассеивается.

Домовой хлопнул себя ладонью по лбу и засеменил к двери.

— Приплыл сюда, не иначе. Родненькая моя вражиночка!

Никогда Борода не думал, что с такой радостью будет обниматься с Тухлым. И хотя не виделись они около месяца, а обоим казалось, что прошла целая жизнь. Наперебой бывшие враги рассказывали о том, какие дела творятся в Кривом и в Кольчугино. Степанида умильно сложила лапки под подбородком и любовалась встречей, заметив, что три упыря отсутствуют и не охраняют свою начальницу Лиллит.

Нечистые от объятий плавно перешли к перешёптываниям. Степанида обратилась в слух, но к её досаде ничего не услышала. Секретничавшие домовой и водяной бубнили так монотонно, а паузы были столь длинными, что было даже не ясно: сговариваются ли они против кого-то или просто делятся планами. Степанида топнула лапкой. На неё никто не обратил внимания. Затем она пискнула. Домовой только повёл лопатками, словно бык слепня прогонял.

Наконец заговорщики похлопали друг друга по плечам, и водяной с фальшивой радостью в голосе объявил:

— Рад был повидаться, милая Степанидушка и ты, дорогой Борода. Откланиваюсь! Сердечно, сердечно рад был повидаться.

Без лишних слов он взмахнул вонючим хвостом и нырнул в унитаз, подняв удушающий столп воды. Дверь хлопнула, это в туалет при ИВС зашёл ушастый лейтенант. Мышь юркнула за плинтус, домовой взлетел к потолку, а Лиллит забилась в тёмный угол. Вошедший уставился на грязную лужу.

— Текёт и текёт! Вот беда-то… — сокрушался лейтенант, — куда теперь по нужде ходить? Прям карман подставляй… Вот беда-то. Утресь не текло, а к ночи текёт и текёт… А я себе думаю: кто воет, где воет? А это трубы. Надо докладную Гургенову, ох непорядок.

Глава 15 Угон страуса Пели песню про усы Длинноги страусы: Замечательной красы Степанидины усы!

Пришедший наутро в Кольчугинский отдел Матузков не мог понять, почему в кабинете буквально сгустились тучи. Степанида металась по полу, и следователь чуть не наступил на неё. Он наклонился и протянул ладонь, а мышь прыгнула и заверещала.

— Нет моего терпения, мочушки нет. Отказываюсь служить мелкой лейтенанткой, прошу меня разжаловать и отправить обратно на хутор Кривой.

— Что такое, Степанида? — рассмеялся Матузков.

— Он от меня таится, и потому я разлюбила суженого. Не хочу с ним дела иметь. Ни семейного, ни служебного.

Матузков вытащил из кармана два миндальных орешка и протянул их Степаниде. Та удовлетворённо захрустела. Домовой сидел спиной к следователю, уставившись в окно, но по его твёрдой несгибаемой спине было видно, что причитаниям Степаниды он не уступит.

— Вот что я скажу, уважаемый коллега, — обратился Матузков к Бороде, — женщины — народ упрямый. Лучше с ними не спорить. Дать то, что требуют, а не то возьмут сами.

Домовой молчал, нервно подёргивая себя за ошмётки бороды. Тогда Матузков обратился к Степаниде.

— Дело ваше семейное, решите полюбовно. А уволить мелкую лейтенантку я не могу, тебя на службу Гургенов принял, а не я.

Степанида понимающе кивнула, догрызая орешек, как в дверь постучали.

В дверь вошёл элегантный седовласый мужчина с тростью. Он снял цилиндр и представился.

— Меня зовут Штраусс. Предупреждаю: не Иоганн и не родственник. Однофамилец великого… — посетитель завёл глаза под потолок и снова опустил их на следователя, кормившего мышку, — О, я обратился по адресу. Мы однозначно поладим.

Следователь пригласил Штраусса присесть и изобразил вежливое внимание.

— В вашем отделе милиции на меня посмотрели как на психически нездорового человека, но понимаете ли… Моя проблема настолько необычная, что я не удивляюсь такому отношению.

— Здесь вас никто в сумасшедшего рядить не собирается, — успокоил посетителя Матузков, — я вас внимательно слушаю.

— У меня угнали страуса. Именно что не украли, а угнали. Какой-то сельский лапотник взгромоздился на него верхом, сломал перегородку вольера и с гиканьем покинул территорию цирка.

Невидимый для посетителя домовой Борода, дико захохотал сверху несгораемого шкафа. Штраусс вздрогнул и нервно оглянулся. Матузков знал, что домового его посетитель видеть не мог, потому постучал в стену для вида и сказал:

— У нас тут перегородки хлипкие, как у вас в вольерах, и потому всё слышно из соседнего кабинета. Так почему же угон?

— Злоумышленник использовал птицу как транспортное средство!

Следователь Матузков, домовой Борода и мышь Степанида не могли не откликнуться на просьбу Штраусса, и поехали осмотреть место происшествия. По дороге Степанида, сидевшая на приборной панели служебного УАЗика, с интересом наблюдала за мельтешением городских улиц. Домовой дремал в багажнике, а Матузков расспрашивал директора цирка о трудовых буднях лиц свободной профессии. Степанида слушала краем уха, её больше волновали собственные предчувствия и ощущения. Вчерашняя ночь закончилась для неё первым крупным скандалом с Бородой. Тот не хотел раскрывать содержание своих переговоров с Тухлым, и явно замыслил что-то уштучить. Откуда в суженом появилось недоверие к ней? Почему Тухлый вдруг стал роднее Степаниды? Горячее сердечко мышки стучало так громко, что ей казалось, что все его слышат. Все, кроме Бороды.

За окном сентябрило, моросил мелкий дождик, тронутые увяданием кроны парковых лип мокли и сливались в пёструю стену. Машина свернула с центральной улицы и въехала на небольшую площадь. На ней разместился передвижной цирк. В центре стоял ярко-красный павильон-шапито, позади него — жилые вагончики и клетки с животными. Ограда вокруг цирка носила скорее декоративный характер, чтобы её преодолеть большой силы смекалки не требовалось. Машина остановилась, все вышли.

Степанида юркнула в карман кителя следователя и храбро сверкала глазёнками. Матузков обошел территорию цирка по периметру и остановился у клеток.

— Какие длинные ноги! — ахнула Степанида, рассматривая двух уцелевших страусих.

— Какие длинные усы! — восхитились страусихи.

Ни Матузков, ни Штраусс не поняли их диалога и поспешили к сломанной ограде. Домовой летел за ними тёмным бесформенным облачком. Все недоумевали, кому и для чего понадобился страус. Далеко на таком транспорте не уедешь. И хотя воришка был мужичонка хлипкий, судя по описанию директора, угон птицы казался невероятной проказой, на которую был способен от силы подросток. Штраусс подробно описал угонщика. С его слов, злоумышленник был невысокого роста, худощавого вида и словно измождённый трудом или голодом. Сотрудники не заподозрили в прогуливающемся вокруг ограды человеке опасности. Думали, что обычный праздношатающийся. Но когда тот ловко перемахнул через ограду, вырвал у дрессировщика поводок из рук, а потом лихо вскочил на страуса и с непонятными воплями заставил птицу ринуться прочь от родного, так сказать, гнезда, вдогонку бросились все незанятые в представлении сотрудники. Но страус испуганно распушил белые перья неожиданно пышного хвоста и скрылся за углом здания районной библиотеки.

Следы, которые мог оставить угнанный страус, смыло дождём, который со вчерашнего вечера поливал городок Кольчугино, а сегодня устало моросил по мостовым.

Матузков и домовой топтались в шатре цирка, разговаривая то с одним, то с другим артистом. Мелкая лейтенантка была ошеломлена острыми и густыми запахами конского навоза, сахарной ваты, растаявшего мороженого. Она сидела на бордюре манежа и слушала, как порыкивает снаружи медведь, как возятся кролики в клетке, как тявкают щенки. «Какие они счастливые! — думала Степанида, — вся жизнь их — сплошное приключение. Аплодисменты, красивые наряды артистов, гонорары и банкеты, путешествия в разные города, улыбки и радость зрителей!» Она не замечала, как сторож с подбитым глазом сметал конфетти и грязные опилки на большой совок, как ветер трепал мокрые афиши, как курила гимнастка в застиранном спортивном костюмчике, и как глотал пиво из горлышка бутылки клоун с синим носом. «Я б осталась тут, с ними, — думала Степанида, — всё равно Борода меня не любит и не доверяет мне. Уйду вот потихоньку. Никто и не заметит моего отсутствия».

Закончив опрос, Матузков подошёл к мышке и протянул ладонь. Она с неохотой запрыгнула на неё, а потом юркнула в карман кителя. По дороге в отдел Матузков заглянул в библиотеку. Мимо её окон должен был пробегать угнанный страус.

Стройная темноволосая девушка в строгих очках очень смутилась появлению милиционера.

— Здравия желаю, не подскажете, не видели вы пробегавшего мимо страуса?

Библиотекарша распахнула удивленные глаза и покачала головой.

— Нет, со мной всё в порядке, — поспешил заверить девушку Матузков. Степанида, решившая помочь начальнику, подумала, что девушку можно расположить к себе. Она выскочила из кармана кителя и прыгнула на стол библиотекарши. Девушка тихо ойкнула и отпрянула, закрыв рот ладошкой. Хвостатая лейтенантка встала на задние лапки, выдернула из кармашка сарафана вышитый платочек и заплясала «барыню». Библиотекарша распахнула голубые глаза, не в силах поверить увиденному. После того, как Степанида перешла на «топотушку» и стала перепрыгивать с одной стопки книг на другую, библиотекарша разулыбалась:

— Никогда не видела таких мышек. И как вам удалось приручить её?

— Это проще, чем страуса дрессировать, — ответно улыбнулся Матузков.

— Увы, не видела я страуса. Да и некогда мне в цирк ходить.

Матузков подошёл к столу девушки, в руках его был «Белый клык» Джека Лондона и роман Фарли Моуэта «Не кричи „Волки“!» Степанида прочитала по складам названия на корешках. Библиотекарь принялась заводить формуляр читателя, а Матузков улыбался ей.

— А можно вас проводить сегодня? Или муж против?

Девушка выпрямилась и строго посмотрела на следователя.

— Товарищ следователь, я хоть и не замужем, но с незнакомыми мужчинами вечерами не гуляю.

— Как же с незнакомыми: вот ведь сами пишете на формуляре мою фамилию и имя с отчеством. А вас как зовут?

— Анна Степановна Курочкина.

— Вот что, Анна Степановна, вечером я заеду за вами, и мы вместе посмотрим, а вдруг возле библиотеки есть страусиные следы.

Матузков откозырял библиотекарше, протянул ладонь Степаниде и вышел на моросящий дождик.

Конечно, обнаружить угонщика птицы милиционерам не удалось, если бы не явка с повинной. Пришедший в отдел милиции Братков уныло хлюпал носом в дежурной части. Он не мог объяснить, для чего ему понадобился длинноногий обитатель саванн.

— Может, ты украл птицу для того, чтобы она яйца несла? Они крупные у страусов? — допытывался старший лейтенант Берёзкин.

— Угнанный страус был самцом, — ответил Матузков за Браткова, — мне директор цирка сказал.

— Не знаю я. Словно застило глаза. Ничего не помню, — бормотал Братков, — неделю как в дурмане хожу.

— Пил палёнку? — хмыкнул Берёзкин, протягивая ему сигарету и спичечный коробок.

Братков мотал головой.

Степанида выскочила из кармана кителя Матузкова и ловко взбежала по спинке стула. Она увидела, что на шее задержанного синеют две аккуратные отметины.

«Смотри, что у него на шее! — шепнула она Матузкову, — розетка. Может, его оборотень укусил?». Матузков почесал в затылке и спросил:

— А кто вас надоумил прийти в полицию?

— Жена. Уж так била меня, и шваброй, и сковородой. А мне, признаться, лучше стало. Точно груз какой с души или с тела спал. Я прям очнулся и думаю: «Что ж ты, Братков, делаешь, ты же слесарь, а не дрессировщик».

Страус вернулся в родные пенаты, а цирк потихоньку сворачивал павильоны и грузил клетки с животными. Дождик полил сильнее, обрывки афиш срывал ветер и носил клочья мокрой бумаги по городу. Матузков сидел в кабинете, обхватив рыжую голову руками.

— Мелкие пятна на шее, говоришь? — переспрашивал Борода Степаниду, — ежели то был волк-оборотень, он бы энтого Браткова загрыз.

— Не знаю, не знаю! — раздражалась Степанида, — и вообще дел с тобой иметь не желаю, коли ты мне правды о своём шушуканье с Тухлым не скажешь!

Глава 16 Колдун Каширский Ты — женщина, и этим ты права. От века убрана короной звёздной, Ты — в наших безднах образ божества! Мы для тебя влечём ярем железный, Тебе мы служим, тверди гор дробя, И молимся — от века — на тебя!

Хаврошка пришла в кабинет Матузкова после захода солнца. Она побаивалась следователя и помнила, что он не в ладах с вороватым начальником штаба, в подчинении которого была сама.

— Вечер в хату, — начала кикимора со старинного тюремного приветствия.

Домовой вместо ответа плюнул себе под ноги и уселся на подоконник спиной к незваной гостье. Степанида вылезла из-за сейфа, вытирая усишки. Она только что сытно поужинала остатками коржика, храбро украденного из буфета на втором этаже.

— Милости просим, — ответила она, удивлённая приходу Хаврошки.

— Вот ты, Борода, напрасно мне заднюю часть своей фигуры демонстрируешь, — ответила кикимора, уперев руки в бока, — я из-за тебя пришла, помощь хочу предложить.

— Какую помощь? — поинтересовалась мышь.

— Я знаю, как тебе бороду отрастить. Но надо совершить вояж на первый этаж.

Борода кинул косой взгляд на Хаврошку и фыркнул в усы. Как это Агафоша мог променять красавицу Коловёршу из Кольчугинского краеведческого музея на эту неряху из отдела милиции? Нос до подбородка висит, кожа дряблая и морщинистая. На одном глазу бельмо, а под другим вечный синий фингал. Про платье уже и говорить нечего: заплатка на заплатке, латка на латке. Левый рукав из краденого шинельного сукна, а правый из вафельного полотенца. Тоже краденого.

— Шла бы ты, Хаврошка, к себе. Небось, есть чем заняться — консервы из сухпайка списывать или в ведомостях на материальную помощь начальству нолики подрисовывать, — сквозь зубы процедил Борода.

Степанида хихикнула, но тут же спохватилась: а вдруг кикимора обидится и уйдет, а полезное дело пропадёт?

— Не слушай его, подруженька, — ласково попросила она Хаврошку, — лучше скажи, зачем ты нас на первый этаж зовёшь?

— Нам надо проникнуть в кабинет подразделения по борьбе с малолетними нарушителями. Там стоит волшебный ящик, надо его включить в четверть восьмого! — торжественно сообщила Хаврошка, выпучив единственный зрячий глаз.

— Э-э-э! — пискнула мышь, — энтот вояж без меня. Кабинет охраняет разлюбезный Полупуд. А с ним у меня проведена граница во владениях.

Хаврошка развела руками и вздохнула. Она подозревала, что Степанида струсит.

— Какие у тебя аргументы в пользу вояжа? — спросил домовой.

— Аргу… Что? Как раз нету никаких аргу… ментов. Все менты домой ушли, конец рабочего дня. Только в дежурке сидит Берёзкин, но нам он не помеха.

Домовой закатил глаза, демонстрируя всем, что уровень образованности Хаврошки оставляет желать лучшего. Кое-как удалось выяснить, что кикимора вовсе не смерти желает единственной своей подруге от жирного Полупуда, а наоборот, свято уверена, что после посещения первого этажа жизнь Степаниды и Домового наладится. Верила, что настанет не только совет да любовь, но и увеличится достоинство Бороды в виде отрубленной бороды.

Степанида слушала с интересом. Оказывается, в стране появился великий волшебник по имени профессор Каширский, благодаря которому люди исцеляются от хворей. Ему был каждый недуг по плечу, а лечил он просто: сидел внутри волшебного ящика и внимательно заглядывал в глаза каждому. И каждому находил доброе слово.

— Прямо каждому? — Степанида от удивления открыла рот.

— Я сама не видела, но у Жабиной пропали бородавки на теле. Ровно тридцать три штуки. А у Полупуда хвост ажно на поларшина вырос.

— Царица Савская… Спаси и сохрани! — прошептала Степанида.

— А руками тот колдун размахивает? Заклинания говорит? — свёл Борода брови к переносице.

— Нет! В том-то и дело. Сидит себе и перечисляет болезни, которые у человека были, а теперь пропадут.

Борода топнул ногой в лапте.

— У меня нет никаких болезней! Потому не поможет мне колдун.

— Не поможет, так не поможет. За спрос не ударят в нос. К тому же я хочу сказать, что Полупуд под воздействием энтого профессора спит смирнёхонько. Да и хвост котовый — прямое доказательство очевидной выгоды и прибыли от колдовства.

Степанида от волнения засучила задними лапками. Она быстро взобралась домовому на плечо и зашептала: «Суженый мой, соколик ненаглядный. Уж ежели даже на такую бесполезную животину, как Полупуд, действует, так значит колдовство полезное. Энто твой шанс, упускать нельзя. Временно у нас с тобой перемирие».

Вся компания, преодолев несложные преграды двух этажей, очутилась перед кабинетом подразделения по борьбе с малолетними преступниками. Хаврошка ошиблась со временем. В кабинете уже гудел «волшебный ящик», перед мерцающим голубым экраном сидела расслабленная Жабина и поглаживала Полупуда, который вальяжно мурлыкал.

Справа на стене висел плакат «Знаешь, как выглядят лёгкие курильщика?», изрядно усиженный мухами. Слева красовалась плохая копия «Трёх богатырей» Репина. Каждому богатырю малолетние хулиганы подрисовали рога. Хаврошка пролезла в дверную щель, домовой просочился в замочную скважину. Мышь юркнула под плинтус, пролезла из коридора в кабинет и затаилась в уголке. Она надеялась, что Полупуд её не заметит. С удовольствием она рассматривала плакат и репродукцию, одобряя вкус Жабиной. Курение, с точки зрения Степаниды, было ядовитой басурманщиной, а богатыри — полезными общественными деятелями.

У окна стоял «волшебный ящик», издававший тихое жужжание и приятную музыку. Степаниде было плохо его видно из-за мощных плеч Жабиной. Зато Полупуда Степанида заметила сразу и даже отметила его повышенную пушистость. Кошачий хвост несколько раз беспокойно дёрнулся, видно Полупуд учуял аппетитный запах Степаниды откуда-то сзади. Но Жабина крепко прижала своего питомца к колену, и тот затаился.

«Очень скоро вы почувствуете приятную слабость в руках, ногах, всём туловище. Вам будет казаться, что вы плывёте в тёплом и дружелюбном потоке. Вода несёт вас в страну приятных воспоминаний. Вы дремлете, голова становится тяжёлой, глаза закрываются. Некоторые будут спать с открытыми глазами весь сеанс. Расслабляются ваши конечности, руки спокойно опускаются вдоль туловища, ноги вытягиваются вперёд» — замогильным голосом произнёс профессор Каширский.

Жабина расслабилась и плавно взмахнула руками, а потом дрыгнула ногами в хромовых сапогах. Не ожидая от хозяйки такого коварства, Полупуд шлёпнулся с колен Жабиной со звуком, напоминающим выбивание пыльного ковра. Мявкнув, он шарахнулся под стол, а Степанида юркнула под плинтус.

Вся дрожа, мышь вернулась в кабинет Матузкова. «Может, этот колдун из „волшебного ящика“ и знает своё дело, — рассудила Степанида, устраиваясь на ночлег, — но поспать можно и тута, а не рядом с Полупудом и его аршинными когтями. А Бородушка и без меня управится».

Повлиял ли на Степаниду ласковый и спокойный голос профессора из телевизора, или она просто устала за день от переживаний и встречи с заклятым врагом мышей, не известно. Однако, через какую-то минутку сон сморил её. Степанида спала до позднего утра, пока её не разбудил приход следователя.

— Вот тебе и на!

Громовой смех Матузкова наполнил пространство кабинета, Степанида спросонья вскочила, разметала гнездо из ваты и носового платка и выскочила из-за сейфа. Какое-то рыжее, заросшее курчавым волосом существо, напоминающее Йети из журнала «Наука и жизнь» сидело на столе следователя. А Матузков невежливо тыкал в него пальцем.

— Это новый питомец? — зевнула Степанида, карабкаясь на плечо следователя.

— Тебе, Степанидушка, виднее, — засмеялся Матузков, пристраивая мышь в карман кителя.

Существо молчало, тихо поскуливая и бормоча. Скулёж показался Степаниде странно знакомым, а особенно присказка: «Смешно дураку, что ухо на боку». Матузков перестал громко ржать и перешёл на тихое издевательское хихиканье. Из бокового кармана кителя он извлёк уже знакомый Степаниде осколок зеркала и придвинул его к рыжему пушистому Йети. В отражении мелькнули знакомые синие глаза и курносый нос домового.

— Царица Савская… — прошептала мышь, — это же мой голубь сизокрылый. Вернее, рыжемордый… Вот так Каширский. Колдунище!

Она мигом вылезла из кармана, цепляясь за пуговицы кителя, и спрыгнула на стол.

— Соколик ты мой ясный! Вот так преображение! — залепетала растерянно Степанида, — нужна ж была только борода, а не вот это вот всё…

Домовой издал протяжный стон, который перекрыл гогот Матузкова. Борода взвился под потолок и сделал несколько кругов по кабинету, оставляя после себя не только серый след, но и выпадавшие рыжие волоски. Матузков, отсмеявшись от души, потребовал от честной компании объяснений, но мышь куда-то запропала, а домовой вылетел в открытую форточку, не снеся позора.

«Да, с этими помощниками не соскучишься, — почесал переносицу Матузков, — но не переборщил ли я с насмешками?» В голову не лезли никакие дела, хотя работы было невпроворот. Матузков решил подождать, когда ситуация прояснится сама собой. Наконец, красноречивое шуршание и мышиное пыхтение из-за двери оторвало следователя от грустных мыслей. В щель под дверью протиснулась кикимора Хаврошка. Вид у неё был смущённый и одновременно заносчивый.

— А я тут ни при чём! — сообщила она Матузкову, при этом оборачиваясь на Степаниду, которая шествовала следом.

— Докладывай, подстрекательница! Сама не замужем, и моего суженого извести удумала? Пусть наш Матвей Иваныч разберётся, привлечёт тебя к ответу за твои злоумышления!

Кикимора обвела глазами кабинет и убедилась, что домового тут и след простыл. «Никаких свидетелей, а потому, можно выкрутиться», — читалось на одноглазой физиономии Хаврошки. Матузков, сдерживая улыбку, предложил кикиморе табурет для посетителей, и та присела на краешек.

— Всё до чисточки выкладывай, вражья душа, — выпалила Степанида и шустро вскарабкалась по штанине Матузкова на стол перед кикиморой. Видимо, мышь решила вести допрос сама, без начальства, но Матузков ласково погладил её по спинке, и та успокоилась. Она села и закусила кончик хвоста, чтобы сдержать свой благородный гнев.

Кикимора ёрзала, не смея поднять на следователя единственный глаз, но Матузков ободряюще сказал:

— Хавронья Еремеевна, расскажи, что знаешь. Никто тебя тут в злоумышлениях не подозревает. Надо разобраться, а без тебя не получится, сама понимаешь.

— Наступили тёмные времена. Называются они осенью. Дни гнева и мрака, отсутствия добрых вестей. Не знаем упокоя ни во дни, ни в ночи, — кикимора приняла торжественный вид и стала закатывать глаз под бровь, — люди верят в разную нечисть, коей имён нет. А если вдруг имя и появится, то будет оно с виду безобидное. Помнит не всякий, что бес весь мохнат, а носит цветки красны.

— Хавронья! — погрозил Матузков пальцем, — ты говори, но не заговаривайся. Не наводи туману. Следствие не запутывай. Кто на домового порчу навёл?

— Профессор Каширский, — ляпнула кикимора и закрыла ладонью кривозубый рот.

— Так я и знал! — Матузков шлёпнул ладонью по столу так, что мышь подпрыгнула от испуга, — найди мне домового, приведи сюда. Насмехаться не будем, а поможем. Так и объясни чудаку.

Кикимора тут же сгинула, а мышь выплюнула кончик хвоста и посмотрела на Матузкова. Тот пришёл в волнение, вышагивал по кабинету и разговаривал сам с собой. Половину слов она не поняла, но услышала такие причитания: «Делать нечего, надо спасать. Как замаскироваться, как глаза отвести, ну как? Думай, думай. Начальство всё видит, не к добру». Потом Матузков перешёл на латынь, чем очень озадачил Степаниду. Нехорошие мысли заворошились в её голове, но мышь их поспешила прогнать. Похоже, Матузков знал, как помочь домовому лишиться чрезмерной растительности, но чего-то опасался. Когда Борода, крадучись, вернулся в кабинет в сопровождении Хаврошки, лицо следователя просветлело, а на губах заиграла добрая улыбка.

— Есть у меня заветный гребешок, — сказал Матвей Иванович, хитро подмигивая Бороде, — мы сейчас его из кармашка извлечём, да и причешем тебя, мил дружок. И будешь ты краше прежнего. Волосы все лишние выпадут, морок улетучится, как и не бывало. Будешь молодец-огурец. Борода, конечно, твоя не отрастёт, и силушка не вернётся. Не в моей это власти, а вот дурацкое оволошение, которому есть научное название «гипертрихоз» мы точно вылечим. Назло профессору Каширскому.

Сердце Степаниды похолодело. Уж не об том гребешке шла речь, который она украла да и снесла баннику Мехмеду за ценную информацию? Мышь сделалась белее лабораторного жителя, а зубы мелко застучали от волнения и испуга. Следователь похлопал себя по карманам кителя, вскинул брови. Затем снова похлопал и недоумённо хмыкнул. Кикимора вытянула шею, присматриваясь к манипуляциям следователя. Борода угрюмо хрюкал: волосы выросли и на носу, и даже внутри носа. Следователь почесал переносицу и стал вынимать из кармана сокровища: универсальную открывашку, вечное перо-самописец, талисман таёжного шамана в виде медвежьего когтя на верёвочке, осколок зеркала, мундштук, октябрятский значок и сберкнижку на предъявителя за 1985 год. Но никакого гребешка в карманах Матузков не нашёл.

— И где же гребешок? — ехидно спросила кикимора?

— Вот и я думаю, где? — задумчиво произнёс следователь, поочерёдно оглядывая нечистую компанию.

Степанида от стыда и страха хлопнулась в обморок. Не известно кого надо было спасать: домового, который при каждом движении наступал на бутафорскую курчавую бороду или мышь, лежащую без признаков жизни. Матузков растерялся и хлопал глазами. Никак он не мог ожидать, что пропажа гребешка станет тяжёлым ударом для Степаниды. В конце концов, не у неё же борода выросла, дело житейское. А гребешок Матузков мог просто дома на полочке забыть, мало ли…

Кикимора не стала церемониться, подбежала к графину, набрала полный рот воды и окатила Степаниду что есть силы. Матузков неодобрительно покачал головой. Мокрая мышь открыла мутные и печальные глаза.

Вечером Матузков и страдающий от повышенной волосатости домовой, заявились в кабинет Жабиной. Борода сидел у него на плече, радуясь, что кроме следователя его никто не видит. Мнение Полупуда Бороду не интересовало.

Было ровно четверть восьмого. Начальница подразделения по борьбе с малолетними нарушителями уже включила телевизор и удобно устроилась перед ним. На коленях лежал кот, свесив пушистый, как у лесной белки хвост. Видимо, гипертрихоз был побочным явлением колдовства Каширского не только у домового.

— Вот, наконец-то, Матвей Иваныч, — оторвалась Жабина от любимой передачи и радостно поприветствовала следователя, — хоть один умный человек в отделе нашёлся. Никто мне не верит, а профессор Каширский реально помогает. У меня тридцать три бородавки сами собой отвалились. И грудь увеличилась на размер, а ступни — на два. Сон наладился. И не только у меня. Посмотрите на моего Полупудика. Он и в весе прибавил, и блохи сами собой пропали.

— Блохи пропали? Это очень хорошо, — заметил Матузков, — я затем и пришёл. У меня тоже, знаете ли… Проблемы. В смысле, блох у меня нет, но волосатость повышенная и в целом уныние…

Матузков погладил ладонью недавно остриженный ёжик волос и окончательно сконфузился. Жабина строго посмотрела на коллегу: не вздумал ли он над ней посмеяться, говоря о волосатости, но тут зазвучала приятная музыка. Взор Жабиной устремился на мерцающий экран телевизора, где крупным планом показывали профессора Каширского. Сначала он выглядел вполне себе по-колдунски, но потом что-то изменилось. Профессор скосил глаза к переносице, а ровная чёлочка, отрезанная как по линейке, вздыбилась. Изображение на экране стало корёжиться, успокаивающая мелодия сменилась противным писком. Экран моргнул и погас.

Жабина вскочила, забыв о Полупуде. Тот традиционно рухнул на пол со звуком пикирующего бомбардировщика. Жабина подбежала к телевизору и стала постукивать по его стенкам. Агрегат молчал, только сизый дымок курился под потолок от розетки.

— От ведь незадача! — причитала Жабина, — у меня ещё семь бородавок осталась, когда я их теперь сведу? Дома муж футбол смотрит, не подпускает к профессору, ах ты ж беда какая!

Матузков и Борода вернулись в кабинет. Их ждала Степанида, с тревогой вглядываясь в закрытую дверь. По силе взора она могла превзойти любого профессора, даже Каширского. Домовой смущённо улыбался. Оволошение на лице заметно уменьшилось. К Бороде возвращался его прежний дурашливый и милый Степанидиному сердцу облик.

— Лечить подобное подобным — вот залог успеха, — резюмировал Матузков, снимая домового со своего плеча и отряхиваясь от выпавших рыжих кудрей, — думаю, что к утру все космы выпадут.

Мышь бросилась в объятия Бороды. Тот смущённо похлопывал её по спине. Умильная сцена встречи разбудила кикимору Хаврошку, задремавшую в кресле для посетителей.

— Вот и славно, потому что меж вами грешной быть не желаю, — заявила она, и, зевая, отправилась досыпать в свою каморку.

Матузков закурил сигаретку, направляя дым в открытую форточку. Он думал о том, куда могла запропаститься его ценная вещица.

— Это я гребешок скрала. Зачем — не спрашивай. Я покражу верну. Думала, так лучше будет. Раз уж сами не справляетесь, но вышло так, как вышло, — сумбурно выпалила Степанида. Матузков и Борода выпучили глаза. Умеют женщины накуролесить, а потом всё так вывернуть, что мужчины себя ещё и виноватыми почувствуют!

Глава 17 Битва Степаниды и Мехмеда

Домовой выдирал последние клочья волос, оставшихся после воздействия колдуна Каширского. На счастье Бороды над ним никто не смеялся.

— Дураков поленом по спине учат, — бормотал Борода, — зато теперь я знаю, что чужая ворожба мне во вред.

Мышь поддакивала за сейфом, наводя порядок в продуктовых запасах. Хотя её не стыдили за кражу гребешка, она знала, что надо искать способ возвратить сокровище. Но как выманить гребешок у Мехмеда? Тот уже наверняка знает, что полученный им в виде взятки артефакт, имеет волшебную силу, и просто так его не отдаст. Что же можно было предложить Мехмеду взамен? С пустыми лапами идти на поклон к хитрецу точно не стоило.

— Я к Хаврошке. По своей хозяйской надобности, — поджав губы, сообщила Степанида и юркнула в секретный ход.

Она поспешила смыться, не дожидаясь подробных расспросов. Их и не последовало. Борода словно ждал, когда суженая покинет их кабинет. Ему было что обсудить со Старшим.

— Знаешь, Матвей Иваныч, — со вздохом произнёс Борода, — может, я напрасно хочу вернуть то, чего меня лишили? Вот отрубили мне бороду. Поделом, я был виноватый. Может, это мой шанс начать жизнь сначала. Кем-то другим, а не домовым?

— Например, кем? — поинтересовался Матузков, закуривая сигарету.

— Твоим помощником. Стала же Степанида мелкой лейтенанткой, может, и мне дадут какое-то звание. А при деле я и так. Разве плохо мы расследуем дела.

— Не плохо, — усмехнулся Матузков, но отчего-то посерьёзнел.

Он встал, открыл форточку и помахал ладонью, рассеивая дым. Из окошка потянуло свежим ветерком и запахом пролившегося недавно осеннего дождя.

— Ты вот начинал с нуля? — вкрадчиво спросил домовой, но ответом ему был пристальный взгляд следователя. Домовой смутился, стало понятно, что задан явно неудобный вопрос.

— Дело нынче не обо мне, — с расстановкой протянул Матузков, — о Степаниде больше.

— Не, Степанида тут совсем не к месту — спохватился домовой и зачастил, перечисляя положительные качества его суженой.

Домовому, конечно, было неприятно узнать, что его голубушка — банальная воровка, но ведь зачем-то она украла гребешок. Не в привычках Степаниды было брать то, что плохо лежит. Жаль, что на прямые вопросы мышь упрямо молчала, и разговорить её не было никакой возможности. Следователь курил, пуская дым в форточку, хитро щуря добрые васильковые глаза.

— Скажи мне вот что, как ты с сердечной подругой своей познакомился?

Домовой мечтательно закатил глаза и улыбнулся.

— Она полбу крала из мешка хозяйского. Милая… Худенькая…

— И в каком году это было?

Домовой поскрёб в бороде и покраснел.

— Неграмотный я, в летоисчислении не разумею.

— Ну, до нашествия Наполеона или после?

— Дык, после.

— А до Первой мировой или после?

— Ерманскую имеешь в уме? Что была до свергнутия Николашки?

— Её самую.

— Да, Степанида до ерманской вселилась. Это я хорошо помню.

Матузков затушил сигаретку, бычок некультурно выбросил в форточку, зная, что дворник непременно поутру приберёт в милицейском внутреннем дворике, и сел напротив Бороды. Тот продолжал глупо улыбаться нахлынувшим воспоминаниям.

— Тогда ты, как член нашей магической следственной группы, посчитай, сколько же нашей Степаниде лет? Веков сколько ей? Бывает ли такое, чтобы мыши столь долго жили?

Борода выпучил глаза и хлопнул себя ладонями по коленям.

— Стоп-стоп! — всполошился он, — Ты в сердце мне тревогу заронил, чевой-то я теперь сомневаюсь во всём.

Матузков развёл руками и пробурчал что-то вроде: «Разбирайтесь сами», убрал дела в сейф и надел кожаный плащ.

— Я домой, а ты думай. Есть над чем.

Сгустились сумерки. Ветка клёна беспокойно стучала в оконное стекло. Ей было холодно снаружи, под накрапывающим дождиком. Так когда-то и Степаниде было холодно и голодно, и потому она стала прибегать из пустого амбара в хозяйский дом. В бескормицу Плотниковы забрали остатки запасов в сени, чтобы охранять было проще и голодных соседей не смущать. Если в амбар от безысходности сунутся, то в избу уже не посмеют. А вот мышам не было никакой преграды, и он, домовой, по долгу службы был обязан извести серое войско. Эта задача почти была решена, за маленьким исключением: Степанида изводиться никак не хотела, а наоборот поселилась в доме и стала домовому первейшей советницей и помощницей. А сколько лет прошло с тех давних пор, домовой и не задумывался. Он-то был вечный и неизменный. Может быть, все, кого он любил, тоже становились вечными? В оконное стекло снова постучали. Домовой поднял глаза и увидел, что вовсе не ветка клёна просит впустить её, а серый нахохлившийся воробей.

Удивленный Борода взлетел и щёлкнул шпингалетом. Воробей запрыгнул на подоконник, встряхнулся, окатив всё вокруг себя мокрыми брызгами, и чирикнул:

— Нас не любят и поганцами называют за то, что мы неудачу сулим, но ты не серчай, Хозяин.

— Говори, что на хвосте принёс, — сурово насупился домовой.

— Там твою Степаниду душат. Рядом с банькой.

Борода взвился и выскочил в форточку, следом выпорхнул воробей.

Под унылым накрапывающим дождиком, который должен был принести успокоение и умиротворение всем жителям Кольчугино, разыгрывалась драма. Мехмед топтался у двери в баню, корчился, махал руками. Он то приседал, то вставал. Чесался и хватал себя руками за уши, волосы и кушак. Степанида пищала изо всех мышиных сил, прыгала ему на безбородое лицо, на голову, лезла в ухо, забиралась под халат и вылезала обратно. Над ними, разухабисто чирикая, носилась стайка мокрых воробьёв. Давно они не видали такого веселья.

— Шайтан-баба, мелкая животынка! Брысь я кому сыказал!

Борода вздохнул. Он никогда не видел Степаниду такой разбушевавшейся.

— Жену уйми, Барада! — рыкнул Мехмед, закрывая ладонями лицо. Степанида подобралась к его уху и злобно впилась в него зубами. Мехмед взвизгнул, оторвал от себя мышь и бросил наугад.

Мышь ударилась в живот Бороды, что смягчило, но не предотвратило её падения в грязную лужу

— Мехмед, что случилось? — домовому было невыносимо стыдно за такое поведение Степаниды.

— Мышь твоя с ума сбесилась. Трэбует грэбешок. Какой грэбешок? Нет у меня!

— Есть, есть! — пищала мышь, барахтаясь в луже.

— Говорю тебе, шайтан баба, нет у меня грэбешок. Отдал я его! Отдал.

— Верни, не твой он, верни, а то хуже будет, — храбро пищала мышь

Борода схватил Степаниду за хвост и извлёк её из лужи. Она продолжала дрыгаться и брыкаться, но домовой держал её крепко. Мехмед фыркал, поправляя халат, поднимая упавшую в грязь тюбетейку.

— Я человек чэстный, мине чужого не надо. Это мышь твоя фарофка, скрала грэбешок у Матузкова.

— На что ты его обменял?

Мехмед молчал.

— У кого обменял?

Мехмед вздохнул.

— Мне жызнь дароже. Моя баня с кыраю, — сказал банник, и ушёл, хлопнув дверью.

Воробьи продолжали носиться, кружась над крыльцом. Они не поняли, что эпическая битва кончилась. Домовой взмыл вверх, поддерживая озябшую мышь, и проник через форточку в кабинет Матузкова.

— Сушись, грейся, — коротко бросил он. Во взгляде Бороды читалась досада на недостойное поведение суженой. Мышь, поджав хвост, уселась между еле тёплыми рёбрами батареи. В наступившей тишине было слышно, как стучат зубки.

В тишине, прерываемой вздохами Степаниды, прошёл вечер. Домовой водил пальцем по строчкам Уголовно-процессуального кодекса с комментариями, периодически вперяя взор в потолок. Он силился запомнить термины, которые растолковывала группа научных сотрудников, но тщетно. Едва научившись читать, Борода взялся за первую попавшуюся под руку книгу. А разобраться в ней было непросто даже бывалому следователю. Недаром Матузков почти не пользовался этим толстенным фолиантом, а работал по наитию. У Бороды пока не было большого опыта в раскрытии преступлений и закреплении улик, потому он опасливо смотрел на то, как Матузков нарушает тут и там. То войдёт в квартиру без спроса, то подзатыльник свидетелю отвесит, а то и вовсе обманет обвиняемого, заставив признать вину. Выглядело всё это безобидно, но Бороде было не по нутру. Ну, не так нужно было расследовать запутанные дела! Но сколько домовой не листал книгу, а покоя ему не давали слова, оброненные Матузковым. В итоге он захлопнул кодекс и пристально посмотрел на подсохшую мышь.

— Степанида, сколько тебе лет! — не спрашивая, а утверждая, выпалил домовой. Клочки его бороды воинственно топорщились, космы за ушами вздыбились, а косоворотка задралась на животе.

— Вот сейчас обидно было, Бородушка, — всхлипнула мышь, понимая, что шуткой о возрасте дамы ей не отделаться.

— Отпирайся — не отпирайся, а правда — не хвост, под сарафаном не утаишь.

Степанида вытерла слёзы белым платочком, спрятала его в кармашек и ответила:

— Никто живущий в тепле и холе, на печи лежучи, не знает, каково это быть голодным, холодным, бесприютным и одиноким. Когда я пришла в дом Плотниковых, ты ни о чём меня не спрашивал. Верой-правдой я служила тебе и дому, и за тобой из горелой избы ушла в белый свет. Теперь ты меня жжёшь, как ведьму на костре? Смотри, останешься один, спытаешь тогда на себе, как адовый огнь обиды сердце палит.

Борода засуетился, подбежал к суженой и обнял её.

— Что ты, что ты, милушка. Прости меня, неразумного. И забудь, о чём я спросил.

Степанида снова всхлипнула, и Борода примирительно погладил её по спине. Остаток ночи прошёл в перешёптываниях и хихиканьях, потому никто из сладкой парочки не захотел признаться, что доверие меж ними испаряется быстрее утреннего тумана над хутором Кривым.

Глава 18 Вечер культуры и отдыха Царило на земле средневековье. Мне кажется — я помню с той поры, Как честность молча истекала кровью И молча поднималась на костры. Я помню всё — и одержимость судей, Судивших тех, кто был не виноват.

Матузков разбудил сотоварищей бодрой песней. Он шумно раскрыл дверь кабинета и провозгласил: «Наша служба и опасна, и трудна, потому нам очень нравится она!». Воробьи уже расчирикали по всей округе об эпической битве банника со Степанидой. Эти сплетни дошли и до Матузкова.

— Суседко, — начал следователь, заваривая чай, — когда я приглашал тебя Хозяином в отдел, совсем я не ожидал, что авторитет свой ты будешь нахрапом утверждать.

Домовой хмуро выглянул из-за стоявшего в углу комнаты высоченного фикуса, но оправдываться не стал.

— Не получается с местной нечистью поладить? — улыбнулся следователь, прихлёбывая из запотевшего стакана, — ничего, привыкнут. Без начальства жизнь неправильная.

— Больно ты, Старшой, на Гургенова равняешься? — огрызнулся домовой, — Ты за воришками бегаешь, а он с городским головой по турбазам пикники устраивает.

Матузков засмеялся и хлопнул домового по плечу со словами «Зависть — непродуктивное чувство, а вечеринку мы и сами обстряпаем».

Степанида, любившая светские мероприятия сразу выскочила из-за сейфа и стала выспрашивать, когда будет угощение и где. Следователь краснел и хихикал, но всё-таки признался, что нынче же он собирается в библиотеку на литературный вечер, а с собой он хочет прихватить Степаниду и домового.

— Если там будет печенье и варенье, то я могу и потерпеть литераторов, — сразу же согласилась Степанида.

— А мне-то туда зачем? Печенье и варенье я не ем, а читаю неважнецки, — хмыкнул домовой.

— Я тебя приглашаю в качестве секретного свидетеля. Хочу, чтобы ты подтвердил или опроверг кое-какие мои мыслишки.

— На счёт чего?

— На счёт Анны Степановны Курочкиной. Подходит ли она мне в невесты.

Степанида хмыкнула, дав понять, что сама сильно сомневается в том, что Матузков годен в женихи.

За круглым столом уютно сидели старушки в шалях, притихшие старшеклассницы в вязаных жилетках и несколько долговязых поэтов с выпирающими кадыками на тонких шеях. Это общество любителей книги называлось «Таланты». В углу читального зала слабо шипел вскипающий самовар, сверкали фольгой конфеты на подносе. Клевала носом заведующая за компьютером. За огромным фикусом прятался от культурного общества Матузков, переодетый для торжественного вечера в свитер «Адидас» и варёные джинсы. Анечка, облачённая в длинное клетчатое платье с кружевным воротничком, вдохновенно рассказывала ужасы. Её длинная смоляная коса, перехваченная шелковой лентой, спускалась до пояса. На висках пушились завитки. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки.

— Многие думают, что Баба Яга — это простая старушка, живущая в лесу. Смею вас уверить, что это заблуждение, основанное на пересказах подлинных народных сказок. Если же почитать собирателей фольклора, то мы узнаем, что нос у неё в потолок врос, нога костяная, и дух русский ей дурно пахнет. А всё потому, что Баба Яга — мертвец и сама проводник в мир нежити. От того избушка её похожа на гроб и стоит на сваях, чтобы не потревожил никто из мира живых.

Кто-то из компании «Талантов» ахнул.

— Со Змеем Горынычем тоже не всё ладно. В большинстве сказок он предстаёт в облике трёхглавого дракона, но есть одна такая, что меня в тупик ставит. Сказка про бой на Калиновом мосту.

С этими словами неугомонная Степанида, мирно сидевшая на плече следователя, подпрыгнула и уцепилась за лист фикуса, чтобы сесть повыше и ничего не пропустить.

— Слушайте, что написано, — Анечка перевернула страницу яркой книги с картинками, — «Вдруг в реке воды взволновались, на дубах орлы раскричались. Выезжает Чудо-юдо — трёхглавый змей. Под ним конь споткнулся, ворон на плече встрепенулся, сзади пёс ощетинился».

— Если выезжает, значит, может на коне сидеть. Получается, ноги у него точно есть, — торжественно произнёс один из кадыкастых поэтов.

— Именно!

— А хвост и крылья? У дракона должны быть… — удивилась конопатая девушка.

Степанида прерывисто вздохнула и от волнения пискнула.

— Полагаю, он имел свойства оборотня, — задумчиво протянула старушка и плотнее закуталась в шаль, — иначе никак не объяснить перемену в облике.

— А д-д-давайте чай п-пить! — внезапно выпалил второй поэт, вскочил и выдернул вилку закипевшего электрического самовара из розетки.

Все зашумели, задвигали стульями, стали убирать книги и журналы со стола. Анечка улыбнулась и вздохнула. Эти «Таланты» не могли сосредоточиться ни на чём более получаса…

Домовой спорхнул с плеча Матвея Ивановича и улетучился побродить между полок. Ему нравился особый дух, исходивший отовсюду. Сладковатый, пыльный. Он смешивался с запахом высохших чернил, мастики для пола, духов «Красная Москва», чёрного чая и дымка от дров, которыми топилась библиотека. Борода медленно плыл мимо одинаковых и, вместе с тем, разных полок. Аккуратные ряды книг, брошюр и альбомов пестрели всеми цветами. Между переплётов торчали картонки с буквами. В некоторых книгах читатели забывали закладки. Одни книги хранили прикосновения тысяч рук, были потрёпанными и лохматыми. Другие сверкали обманчивой новизной. Они оставались старыми девами, не познавшими читательской любви. «Как хорошо, что у меня есть Степанида, и как хорошо, что сейчас она занята пряниками. Сколько книг она бы попортила своими зубками!» — улыбнулся Борода. Звуки беседы «Талантов» были приглушены и слились в неопределённое жужжание, навевавшее сон. Он спустился на нижнюю полку, где усмотрел пустое местечко, чтобы подремать. Устроившись рядом с «энциклопедией ухода за экзотическими растениями» и Умбэрто Эко, он сладко всхрапнул, но уже через несколько минут почувствовал бесцеремонный толчок в бок и свалился на пол.

— Ты что тут делаешь, кощунник? — зашипела на домового незнакомая старушка.

— Я домовой из отдела милиции, в гости пришёл к Анечке Курочкиной, — с достоинством ответил Борода, рассматривая неизвестную ему нечисть, — а ты кто?

— Я Фондовичка. Библиотечный дух, покровитель книг и отпугиватель книжных воров.

— Нешто книги кто ворует? — изумился Борода.

— Кабы только воровали, а то еще портят! И корешки отрывают, и листы загибают, и на полях пометки делают. А уж сколько невозвратов — не счесть.

Борода осуждающе покачал головой.

— Люди неразумные, что с них взять… А ты… Все книги прочитала? Ну, которые тут хранятся.

— Конечно, даже классиков Марксизма и Ленинизма. И тридцать томов «Похождения космической куртизанки», — похвасталась Фондовичка, — там такое понаписали… И смех, и грех. Антинаучная вещь, я тебе скажу. Нету в космосе никаких куртизанок, но писателям не объяснишь, что космонавты наукой занимаются, а не вот этим всем. Эх.

Бороду космонавты и куртизанки не интересовали, но кое-какая мысль у него появилась.

— Слушай, Фондовичка, а есть ли в библиотеке книга «Наставления для порядочной домовой нечисти».

— Нет, — развела руками Фондовичка, — был один экземпляр, да читатель его не вернул. Хоть судись с ним.

— Кто же негодяй?

— Краевед Славский. Возомнил, что книга ему принадлежит. Мол, этот фолиант перевёл со старославянского его прадед, потому книге место в личной библиотеке Славского.

— Дела… — протянул домовой.

— Но я книгу назубок помню. Тебе что процитировать из неё?

— Про обжалование действий Надмирной Инквизиции, — шепнул домовой, опасливо оглядываясь.

— Э, друг ситный, — протянула Фондовичка, — там такого нет и быть не может. Нешто на самих себя Надмирные компромат напишут? На «Наставлениях» весь их авторитет и держится. А сами-то, сами…

— Что сами?

— Знаешь ли ты, что в городе захребетники появились? — шепнула Фондовичка, — а кто попустил? Кто разрешил им тут разгуливать? Существа дикие, зловредные и опасные. А Инквизиция их не замечает. Каково?

— Несправедливо, — стукнул кулаком по стопке книг домовой.

— Съели нашу справедливость с кашей, да квасом захлебнули.

— А что делать-то? — развёл руками домовой.

— Время действовать, а не с поэтами чаи распивать, — нахмурилась Фондовичка.

Глава 19 Покушение на Степаниду Жди меня, и я вернусь, Всем смертям назло. Кто не ждал меня, тот пусть Скажет: — Повезло.

Домовой рассказал Матузкову о захребетниках в надежде, что тот точно знает, что это за мерзкие твари. Степанида слушала в оба уха, качая головой. Даже в «Наставлениях для порядочной нечисти» они не упоминались.

— Явно нечисть, но вот откуда взялась? — размышлял Матузков, — Просто так ничего ниоткуда не берётся.

— Хуже того, Тухлый мне признался, что много этих захребетников видел на хуторе Кривом. И что крутятся они возле сожжённой избы Плотникова. А охраняют там территорию упыри из ИВС.

— Быть того не может! — возмутилась Степанида, — Неужто Цюцюрко с собратьями от Лиллит хоть на шаг отойдут! Я вот прямо теперь пойду да и спрошу у этой суккубихи, где её поганая стража обретается.

— Потому-то я тебе и не рассказывал, Степанидушка, чтобы ты помалкивала, следствию не мешала. У тебя же во рту вода не держится, — укорил Борода.

— Надо съездить на хутор снова, проверить, что там и как… — раздумчиво произнёс Матузков, — потому что клочки рыжей шерсти, которые я в прошлый раз у печки заметил, мне ох как не понравились.

— Опасно! — вцепилась в рукав его кителя мышь, — возьми себе в подмогу Будкина али Берёзкина.

Матузков спустился в дежурную часть, но поговорить с милиционерами не успел. Он услышал вопль домового Бороды и орлом взлетел к своему кабинету, словно не касаясь ступенек. Два поворота ключа — и перед ним открылась трагическая картина. Степанида лежала на столе следователя, вытянув тощие лапки. Её глаза были закрыты, а животик редко и медленно поднимался: она прерывисто дышала. Домовой вопил и рвал волосы на макушке.

— Мышеловки обошла, от башмака увернулась, упыри не прихлопнули… Отравили мою милушку!

На столе лежала горстка крупных подсолнечных семечек. Матузков и понятия не имел, как лечить мышей, потому он бросился к телефону и позвонил знакомому ветеринару. По расстроенному виду домовой сразу понял, что спасения нет. Матузков сел на стул и запустил пальцы в рыжеватые вихры. Борода с надеждой смотрел на него. Каково было домовому, растерявшему свою силу, осознавать, что мышь умирает?

— Есть средство, но ты не согласишься, — сказал через пару минут следователь.

— На всё соглашусь, Иваныч, миленький.

Следователь странно посмотрел на домового, словно колебался.

— Не тяни, Иваныч, я свою жизнь отдам за Стешеньку.

Следователь встал со стула, подошёл к шкафу и снял с плечиков знаменитый китель с множеством карманов. На глазах изумлённого Бороды Матузков вытащил из одного кармана красную пластмассовую телефонную трубку без соединительного витого шнура, а из другого — сам аппарат такого же мультяшного цвета и вида. Затем он дважды быстро крутанул диск и исключительно галантным тоном, которого Борода никогда не слышал от него, произнёс: «Бонжур, Алевтина Модестовна, не могли бы вы прислать ко мне на помощь нашего великолепного сеньора Манчини. Боюсь, ситуация критическая. Вопрос жизни и смерти. О, да, тем же способом, что и всегда. Моя благодарность будет безгранична!»

После того, как следователь всунул в маленький карманчик кителя большую трубку и такой же немаленький телефон, из нижнего кармана того же кителя показалась ушастенькая мордочка белого крысёнка в чёрной шляпке с пером.

Тут же появился и он сам, одетый в бархатный алый камзол, но без штанов. Крысёнок спрыгнул на протянутую ладонь Матузкова.

— Кьедере соккорсо! — поклонился Матузков, и крысёнок снял шляпу.

Затем следователь пронёс крысёнка мимо Бороды, который захлопнул рот, поняв, что всё это время сидел с глупым видом. Крысёнок спрыгнул на стол, посмотрел на Степаниду и всплеснул передними лапками. Из микроскопического карманчика на камзоле он вытащил прозрачную бусинку и ловко всунул её безвольной Степаниде между зубов.

Степанида проснулась от того, что кто-то ласково гладил её по голове. Но не шершавая широкая ладонь домового, не плоская, покрытая рыжим коротким волосом лапища следователя Матузкова проводила по макушке и лбу отравленной злоумышленниками Степаниды.

Мышь открыла глаза и увидела, что лежит на бархатном ложе, вокруг неё в хрустальных вазах стоят букеты золотистых лилий, а напротив застыл в поклоне прекрасный принц в опрятном сюртуке и цилиндре. Вот именно этот красавец и гладил её по голове. В том, что она спит, Степанида не сомневалась, хотя раньше спать во сне, а уж тем более просыпаться во сне, ей не приходилось. Но разве бывает в жизни такое: тебя отравили крысидом, а ты не только жива, но и попала в сказку. Мышь была материалисткой, поэтому версию о путешествии в загробный мир она отвергла сразу. Или её лечат гипнозом, или применили какую-то новую детоксикацию, или… Степанида попала в сказку. Что может быть правдивее и реалистичнее этой версии?

— Не хотите ли бокал утренней росы? — густой приятный баритон принца заставил Степаниду поёжиться от удовольствия. Принц опустился на одно колено и взмахнул хвостом.

И не важно, что в этот бокал он беззастенчиво опустил прозрачную жемчужину, которая тут же растворилась. Чего бояться отравленной крысидом мышке? Степанида кивнула, грациозно села на бархатном ложе, расправила сарафанчик, приняла бокал из лап и осушила его до дна.

Роса была безвкусная, чистая. Она не отдавала ароматом любви и греха. Почти водопроводная вода, если её пропустить через фильтры. Разочарование отразилось на мышиной мордочке Степаниды, и принц загадочно улыбнулся.

Он был так хорош, что кружилась голова. Длинные золочёные усы, шелковистая шерсть, густой подшёрсток. Брюк на принце не было, и Степаниде без труда удалось рассмотреть, насколько прекрасна нижняя часть этого незнакомца — хвост и мощные задние лапы были выше всяких похвал. Несомненно, это был производительный экземпляр. И хотя ещё пять минут назад Степанида явно умирала от отравления, теперь она продолжала рассматривать то, что у порядочных земных принцев, прячется под брюками.

— Жаль, что мне пора вас покинуть, прекраснейшая из мышей, моя любезная Степанида, — вздохнул принц, поднялся с колен и поклонился.

— Скажите хотя бы, как вас зовут? — пролепетала спасённая мышь смущённым голосом.

— Манчини.

— Откуда же вы взялись тут, в Кольчугинском районном отделе милиции?

— По приглашению следователя Матузкова, через секретный портал в его кителе.

— Значит, вы прибыли не для того, чтобы совратить меня и заставить забыть мою любовь к домовому Бороде? — нахмурилась Степанида. А ведь ей уже понравился намечающийся сюжет из дамских романов, которые в изобилии валялись на книжных развалах рыночка напротив Ступинского отдела.

Манчини элегантно поклонился и ответил:

— Свою работу я сделал. А что дальше уж вам решать, милая леди. За ваше сердце я не отвечаю.

Мышиные боги, как он был прекрасен и элегантен! Цилиндр, сюртук, манишка и всё остальное… Это тебе не лапти и штопаная косоворотка. И усы… В них торжество мужской красы…

Степанида вздохнула.

— Я не верю в сказочных принцев. Сердце моё принадлежит Бороде. Но не могу же я всю жизнь быть у вас в долгу! Чем я могу вас отблагодарить?

Прекрасный крыс снова поклонился, поцеловал Степанидину лапку и ответил:

— Просто помните о том, что где-то есть Манчини. Мы встретимся ещё и не раз. Там, где кончается радуга, там, где разлом миров.

Всё покрылось туманом, и Манчини исчез. Остался лишь нежный запах золотистых лилий. Вот теперь Степанида окончательно проснулась. Она лежала на коленке домового. По усам и клочкам отрубленной бороды разжалованного Хозяина, текли обильные слёзы.

— Ты смотри, жива. Манчини знает своё дело, хоть ты и не любишь Надмирную Инквизицию, но некоторые её наблюдатели бывают очень полезны, — щербато заулыбался следователь, — особенно этот принц из разлома миров…

— И слышать о нём не могу, Надмирный проходимец! — буркнул Борода.

Степанида улыбалась. Бог весть кому: любимому, следователю или воспоминанию о спасителе из разлома миров.

Глава 20 Первый захребетник Я ненавижу в людях ложь. От лжи к предательству полшага. Когда-то всё решала шпага, А нынче старый стиль негож. Я ненавижу в людях ложь. И не приемлю объяснений. Ведь человек как дождь весенний. А как он чист, апрельский дождь!

Матузков отнёс семечки в лабораторию, и там сообщили, что они пропитаны крысидом. «Отныне еду брать будешь только из моих рук!» — сказал он, шуточно погрозив мышке пальцем.

Степанида кисло улыбнулась, а когда дверь за следователем закрылась, она сжала губы и села под фикусом «Плотников».

— Вообще-то, он тебе жизнь спас, — с укоризной заметил Борода.

— А семечки лежали в кармане его кителя. А наш Матвей Иваныч прекрасно знает, что я к ним неравнодушна! Пока из библиотеки ехала, грызла, — ехидно заметила мышь.

Борода обхватил голову руками и принялся качаться туда-сюда. Он не мог никак взять в толк, кому надо верить, а кого — проверить. Всё сводилось к одному: Матузков был не так прост, как казался. Последняя выходка с кителем ох как не понравилась домовому. Этот телефон без шнура, эта загадочная дама на том конце связи, этот хлыщ в камзоле… Надо допросить Манчини, поднажать на него — расколется. Кое-чему Борода в отделе всё-таки научился.

Домовой резко вскочил, пролетел через весь кабинет, юркнул в шкаф и недолго думая просочился в карман кителя. Степанида и охнуть не успела, как Борода вылетел обратно. Он проломил головой дверцу шкафа и бездыханный шмякнулся на пол. Мышь заохала и засеменила вокруг него. Признаков жизни Борода не подавал. Он был мертвенно бледен, а на лбу наливалась кровью громадная шишка. Поскольку мышь была грамотная, и совсем недавно грызла учебник по судебной патанатомии, то она успокоилась и села рядом с суженым. Раз кровь пульсирует, то сердечко стучит. Надо дождаться, пока домовой придёт в себя.

Утром Борода сел на полу и помотал головой, потрогал на лбу шишку. Она была внушительного размера. Он не помнил, что Степанида прошептала: «С хорошей книгой и сны приятнее», подложила ему под голову уголовный процессуальный кодекс, чтобы спалось лучше, и не затекала шея. А главное — он не помнил, как очутился у шкафа, и кто нанёс ему такой сокрушительный урон.

— Здорово Манчини тебя отделал! — ехидно прокомментировала голодная мышь, и домовой тяжело вздохнул, — не хочешь рассказать?

— Бред какой-то, — сказал Борода, — неделю меня Надмирная Инквизиция мурыжила, а Манчини я и не встретил. А что тут без меня было? Поймали убийцу Плотникова?

— Сколько-сколько тебя мурыжили? — удивилась Степанида и засеменила вокруг суженого.

— Неделю. Я и в подвале сидел, и на процессе побывал, а под конец ихний палач врезал меня дубинкой прямо в котёл.

Домовой выразительно потрогал шишку и ойкнул.

— Ничего себе? — округлила от ужаса глаза мышь, но Борода ничего ответить не успел, так как в замке заворочался ключ, и вошёл Матузков.

Обведя глазами открывшуюся ему картину, следователь развёл руками:

— Граждане-помощники! Вас на ночь оставлять страшно! То помираете, то слёзы льёте, то дерётесь.

— Это меня Борода к Манчини приревновал, и я неаккуратно в него кодекс бросила, — нагло соврала мышь.

Борода снова раскрыл рот и покачал головой. На его глазах со Степанидой происходили какие-то тревожные перемены. Нежная, любящая подруга превращалась в хитрую интригантку и обманщицу. Матузков, однако же, ей поверил и даже подшутил над домовым. Куда, мол, безбородому тягаться с принцем из разлома миров. Борода охал и потирал лоб, прислонял к нему графин с водой. Матузков вытащил из кармана пряник и положил перед Степанидой. Та сухо поблагодарила и спрятала подарок за сейф.

Для себя мышь точно решила ничего не есть в кабинете Матузкова. С момента её воскрешения прошло больше суток, и она чувствовала себя преотлично.

— Надо же съездить на хутор, проверить информацию Тухлого, — сказала мышь, но Матузков ответил, что он только что оттуда, и никаких упырей возле дома Плотникова не обнаружил, а нашёл там участкового Березкина, который опрашивал старушек, не было ли чего-то или кого-то подозрительного в округе.

Мышь хмыкнула, но ответить ничего не успела, потому что Будкин притащил в кабинет к следователю какого-то пьянчужку.

— Вот и не спрашивайте у меня показатели по расследованию! — рявкнул непонятно кому Матузков, — Работать невозможно! С домашними дебоширами тоже следователю разбираться?

— Гургенов сказал к вам его вести, товарищ капитан — развёл руками Будкин.

Пьянчужка плюхнулся на табурет. Полосатая пижама и драные тапки выдавали в нём завсегдатая психиатрической больницы, но участковый Будкин утверждал, что гражданина он задержал на дому.

Домовой очень любил Будкина за его бравый вид, густые смоляные брови и яркий румянец. Именно так и должен был выглядеть мужественный борец с преступностью. Будкин учился на заочном отделении высшей школы милиции, а потому свою речь украшал дивными канцелярскими оборотами, приводя домового в бурный восторг. Матузков, напротив, поэзии чиновничьей речи не чувствовал, а после отповеди Анны Сергеевны Курочкиной, и сам старался говорить понятно и просто, и подчинённых учил тому же. Но Будкин был необучаемым.

— Доставил для проведения первичных оперативно-следственных действий гражданина Платочкина А Гэ, одна тысяча пятьдесят шестого года рождения, состоящего на учёте у районного психиатра, имеющего согласно справки судимость за мелкое хищение чужого имущества. Имеется у вышеозначенного Платочкина супруга Галина Михайловна, в отношении которой были совершены насильственные действия путём мокрого полотенца без причинения существенного вреда здоровью.

— Можете идти, — кивнул Матузков, и Будкин, развернувшись на каблуках, покинул кабинет. Платочкин А Гэ нахально качал ногой и смотрел Матузкова.

Степанида поджала губы. Её усы воинственно топорщились. Впервые ей попался человек, который вызывал такое сильное омерзение. Ей хотелось ударить этого субъекта, и она жалела, что тщедушное тельце не даст реализовать намерение. В крайнем случае, она могла бы укусить пьянчужку, но это было бы низко.

— Почему вы избили свою жену, Платочкин? — зевнул следователь Матузков и достал из стола бланк протокола допроса.

Дебошир молчал.

— Потому что он трус и мерзавец, — пискнула Степанида сверху сейфа.

— Тихо, — прикрикнул Матузков на хвостатую лейтенантку, а Платочкин вздрогнул.

— Повторяю вопрос, — Матузков затянулся сигареткой и постучал ею по переполненной пепельнице, — в чём была причина избиения жены?

Платочкин вздохнул и посмотрел на потолок. Там висел домовой, распластавшись пыльным облачком. Облачко шевелилось, Платочкин вжал голову в плечи и ткнул вверх пальцем.

— Вы это видите? — спросил он следователя и шмыгнул носом.

— Вижу, это переменная облачность, местами осадки. Не отвлекайтесь.

— Всё равно вы мне не поверите, потому буду молчать как рыба об лёд, — с вызовом в голосе буркнул задержанный и закинул ногу на ногу, а вокруг коленки сцепил кисти рук. Степанида фыркнула на сейфе.

Матузков предложил Платочкину закурить и протянул зажжённую спичку прямо к носу задержанного. Тот затянулся и выпалил:

— Не жена она мне, не Галина Михайловна Платочкина. Больше не она. А рыжая стерва.

— О как! — усмехнулся Матузков, — волосы выкрасила? Так это веяния моды и желание понравиться вам.

— Нет, — упрямо мотнул головой Платочкин, — куда там понравится. Вся согнулась в три погибели, худая, как кочерга стала. А на внешний вид — ну, точно рыжая стерва. И головы у ней две. Одна её, а другая как у помойной собаки. Знаете, такие бывают?

— Не знаю, — хлопнул по столу Матузков, Платочкин вздрогнул и уронил на линолеум сигарету.

Мышь не удержалась и спрыгнула с сейфа. Она проворно подбежала на помощь, но домовой её опередил и устроил небольшой дождик из графина, потушив окурок.

Платочкин, вместо того чтобы прийти в ужас от созерцания летающего графина, засмеялся, как мальчишка.

— А я вижу мужичка. В странной униформе, бородатого и в лаптях. Можете как наш районный психиатр, считать меня чокнутым!

Степанида шустро вскарабкалась на коленку Платочкину и пискнула:

— И речь мою ты тоже разумеешь? А, может, и на аглицком языке говоришь?

— Речь твою я очень даже разумею, а иностранный язык в школе учил, давно. Кроме «вас из дас» и «Гитлер капут» ничего не знаю, но с любой бабёнкой договорюсь, — хитро подмигнул Степаниде Платочкин и ласково погладил её по спине. Степаниде сразу расхотелось укусить Платочкина, и она подумала, что его жена, возможно, заслужила, чтобы муж поучил её мокрым полотенцем.

Домовой за ненадобностью прятаться устроился на сейфе. Да, лапти не слишком подходили к его синему мундиру городового, но Борода слишком любил комфорт и удобство, а лучше лаптей, как известно, обуви не бывает. Матузков закурил вторую сигарету и спросил с прищуром:

— И когда тебе жена стала мерещиться в виде рыжей стервы?

— Дык недавно. Я утром из дурдома выписался. Приезжаю домой. Мать честная! Заместо моей Галины Михайловны ходит по дому какая-то лахудра. Рыжая, лохматая. Пригляделся — вроде бы моя жена. Только платье на ней драное какое-то, грязное. И две головы. Одна человеческая, а вторая навроде собачьей.

Матузков ловкими штрихами на клочке бумаги нарисовал чудище и подвинул листок к Платочкину.

— Во, похожая. Так вот я рассердился. Так-то ты мужа ждёшь, говорю. Где борщ и селёдка под шубой? Схватил полотенце да и вытянул Галину Михайловну по спине. Но её собачья голова возьми меня да и цапни.

Платочкин изогнулся, задрал рубаху и сунул Матузкову под нос свой грязный локоть. Степанида вскарабкалась по плечу задержанного и пошевелила усиками. Ей были прекрасно видны отметины.

— А в дурдоме вы почему были?

— В связи с шизофренией. У меня эта хворь наследственная и неизлечимая, — гордо заявил Платочкин.

Выяснилось, что потасовка двух супругов вызвала шум и неудовольствие соседей, которые позвонили в полицию. Бездушный Будкин разбираться не стал, а заграбастал Платочкина и доставил в Кольчугинский отдел милиции.

— Учтите, я — жертва коварного укушения! Теперь и у меня вторая голова вырастет! Меня надо не в камеру, а в больницу. И срочно дать противоядие от рыжей стервы.

Матузков вытащил из кармана кителя пузырёк с надписью «аскорбиновая кислота» и велел Платочкину три драже сунуть под язык, как универсальное лечебное средство последнего поколения антидотов. Тот согласился и покорно зачмокал.

— Разве можно арестовывать человека, если есть смягчающие обстоятельства? У него жена из обыкновенной лахудры превратилась в рыжую стерву! — сложила ковшиком лапки Степанида.

Следователь пожал плечами и позвонил по селектору, чтобы Платочкина отправили в свободную камеру. По всем правилам следственной науки теперь было необходимо поговорить с потерпевшей стороной. Странно, что эта самая рыжая стерва не прибежала в отдел с воплями. Обычно такие дамочки сначала сами вызывали наряд, а потом хватали милиционеров за погоны и кричали: «Руки прочь от хорошего человека!» Возможно, избитая жена попала в больницу. Матузков позвонил в приёмное отделение, оказалось, что ни о какой Платочкиной и её травмах там и слыхом не слыхали. Следователь надел свой многокарманный китель и звякнул ключами.

— Я с тобой! — вскинулась Степанида.

— Нет уж, незачем, — улыбнулся Матузков, но Степанида уже карабкалась по его штанине.

Домовой хмуро смотрел на них сверху сейфа. Ему была непонятно, отчего Старшой решил ехать сам. Домовой спрыгнул и пролетел пару метров до Матузкова, показывая всем видом, что отсиживаться в тёплом местечке не намерен. Матузков взял мышь в ладонь, внимательно посмотрел на неё и сказал чрезвычайно серьёзно:

— Очень рекомендую вам, мелкая лейтенантка, остаться на страже кабинета. Вы вряд ли готовы встретиться с… этим. А уж домовому, который потерял свою силу, я бы и вовсе не советовал цепляться со мной. Большой риск.

Мышь обернула хвостик вокруг лапок и сказала смиренно:

— Никогда меня не могли заподозрить в трусости, и повода к тому я не давала. Если ты о чудище, что нарисовано тобой при допросе Платочкина, то меня не напугать таким. А сгодиться кой-для чего и мышь малая может.

— И для чего же? — хмыкнул домовой, уверенный, что Степанида просто напрашивается на прогулку.

— Для того, что вам, здоровенным лбам, не сделать тайно и скрытно. Мне нужна маленькая, остренькая и проклятая штучка. Если тебе, Матузков, такую потратить не жалко.

Матузков сел на табурет, выпучив глаза на мышь. Не известно, что удивило его больше: наглое обзывательство «здоровенным лбом», самоуверенная бравада хвостатой лейтенантки или её странная просьба.

— Ничего мне не жалко. Только я не знаю, о чём ты.

Мышь поклонилась, попросила опустить ладонь к полу, что Матузков тут же и сделал. Степанида отправилась к подвесным полкам, вскарабкалась по вьющемуся стеблю серебристой традесканции и оказалась у катушки с нитками, которыми следователь сшивал материалы дел. Она положила лапку на цыганскую иголку и кивнула, намекая, что именно эту штучку она имела в виду. Домовой хмыкнул и покрутил у виска, мышь оставила этот жест без внимания. Старшой подошёл к полке.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Какая же она маленькая штучка? С тебя ростом!

— Как будто я большая!

Иголка перекочевала в карман кителя следователя, туда же попросилась и мышь.

Дом по улице Красногвардейской с виду был обычным. Четырехэтажный, многоквартирный, на три подъезда. В меру обшарпанный, в меру мрачный. Некоторые балконы были остеклены, в тех квартирах жили граждане побогаче. За стёклами виднелись шкафчики с разной полезной утварью. На некоторых балконах лыжи торчали вперемежку с граблями. Кое-где сушилось бельё, хлопая на ветру, как лодочные паруса. Квартира Платочкиных была на первом этаже и без балкона. Жёлтенький «жигуль» Матузкова остановился возле крайнего подъезда и выпустил следственную троицу на промозглую улицу. Степанида высунула нос, на который тут же упала огромная дождевая капля, и снова спряталась. Домовой хихикал, глядя на то, как дождевые капли проходят сквозь него.

На Матузкова напала задумчивость. Он глазел по сторонам. Ведь и сам он жил в такой же хрущёвке, только уютной. Всё в ней было чистенько и мило, и балконы выкрашены в зелёный цвет, и жёлтые лавочки под навесами. Совсем не как на улице Красногвардейской. Тут было тревожно, бедно и уныло.

Мышь напоминала о себе, требуя бублика. Следователь улыбнулся. Он уже привык к её внезапным приступам лютого голода. Иногда Матузкову казалось, что у него есть два сердца. Когда мышь путешествовала с ним, то всегда беспокойно возилась в нагрудном кармане, толкалась лапками и копошилась. В какой-то раз для Степанидиного спокойствия хватало увещевания, но иногда приходилось для успокоения дать ей бублик или сушку, а потом вытряхивать бесчисленные крошки из кармана.

— Гостинца нет. Потерпи, — вполголоса предупредил он мышь.

У подъезда стояли две старушки в аккуратных беретиках. Накрапывающий дождик не смущал их, и светской беседе не мешал. В кошёлке одной торчала синяя длинноногая курица. В руках второй был бумажный пакет с круглой булкой.

— Галина сама виновата. Нечего было замуж за шизика выходить! — надменно сообщила та, что держала кошёлку.

— Хто ж знал, хто ж знал, что Платочкин шизик. У него на лице не написано, — сочувственно не соглашалась с соседкой вторая.

— Написано, ещё и как. Всё время ходит и улыбается. Рот до ушей, хоть завязочки пришей. Нормальному человеку чего улыбаться? У него жена, работа, начальство и геморрой с гипертонией.

Матузков подошёл к старушкам и приветственно кивнул.

— Я с вами, гражданки, совершенно согласен. В трудное для страны время улыбаются только несознательные люди. Сначала вроде ничего такого: одна улыбочка, потом вторая. Глядишь — понравилось. А потом можно и в дурдом попасть, — поддержал он светскую беседу.

Старушки внимательно посмотрели на него. Та, что пару минут назад называла Платочкина шизиком, с подозрением произнесла:

— А если человек ходит злющий и на весь мир обиженный, тоже я вам скажу, ничего хорошего. От улыбки, между прочим, хмурый день светлей.

Вторая, с булкой в пакете, поддакнула. Матузков обескуражено посмотрел на них обоих и решил сменить тему.

— Мне бы с Галиной Михайловной поговорить. Вы не знаете, дома она?

— А где ж ей быть? Мужа в милицию сдала и сидит теперь, радуется, — фыркнула та, что с курицей.

— Только она вам не откроет, — неожиданно злорадно сказала вторая, с булкой в пакете, — печальный опыт общения у неё. К ней то из милиции, то из дурдома. Никаких приятных гостей. Вот вы, к примеру, откуда будете?

— Из милиции, — простодушно ответил Матузков, и старушка поддакнула сама себе.

Мышь нетерпеливо завозилась в кармане, и Матузков поспешил в подъезд, провожаемый взглядом двух соседок. На звонок им не открыли. Слышался какой-то шум, возня и пыхтение, но и только. Матузков позвонил несколько раз, но безрезультатно. Он потоптался у порога и постучал. Сначала деликатно, потом громче. Прошла пара минут. Домовой от нетерпения превратился в дымную струйку и просочился в замочную скважину. И буквально сразу же послышался грохот. Матузков забарабанил в дверь, но она почти сразу открылась.

У входа в кухню на полу валялось нечто грязно рыжее, со свалявшейся шерстью. Оскаленная пасть щерилась в отвратительной гримасе. Это чудовище дёргало задними лапами, а передними скребло по полу. Сверху сидел домовой, его руки обхватили мощную шею чудовища, но тот сдаваться не собирался. Матузков оглянулся, ища вокруг себя что-то тяжёлое, но ничего, кроме зонтика с длинной ручкой под руки не попалось. Он схватил его и в несколько прыжков оказался рядом с домовым и его противником. Где-то тоненько завизжала женщина, но Матузков не видел её. Он с размаху несколько раз ударил зонтиком по чудовищу, норовя попасть в голову, вместо этого рыжая тварь только озверела. Она скинула с себя домового, который отлетел в угол комнаты, а тварь бросилась на Матузкова и перекусила зонтик пополам. Матузков, недолго думая, ударил кулаком наугад. Попал в живот. Неожиданно тварь рыкнула и рухнула на пол. Из её холки торчала длинная цыганская игла.

Женщина продолжала тоненько визжать и Матузков услышал: «Мышь, мышь». Он поднял голову и увидел их обоих: Степаниду возле рыжего тела твари и женщину, которая залезла на кухонный стол.

— Вы её видите? — спросил Матузков, показывая пальцем на рыжую тварь.

— Мышь, мышь, — трясла головой женщина, зажмурив глаза.

Степанида вскарабкалась по штанине следователя и юркнула в карман кителя.

— Галина Михайловна, — сказал следователь, — не бойтесь, мышь убежала. Видите? Никого нет.

Женщина опасливо открыла глаза и посмотрела на пол. Домовой прихромал в кухню и с удивлением оглядывал картину побоища. Платочкина смотрела сквозь него. Постепенно её лицо приобретало осмысленное выражение.

Матузков смотрел на неё с жалостью.

— Эта Платочкина бог знает сколько дней носила на спине захребетника, выпивавшего её силу и разум, а испугалась обычной мыши, — пробормотал он домовому.

— Угу, — согласился Борода, — и не напрасно. Я теперь тоже Степаниду побаиваться буду. Эк она справилась шустро, мы вдвоём не смогли. А она…

— Маленькая, остренькая, проклятая… — пробормотал Матузков, — почему проклятая?

— Потому что ты дела ею шьёшь, и порой несправедливость учиняешь от имени государства, — пискнула мышь, высунувшись почти наполовину из кармана.

Ответом ей был тонкий визг Платочкиной.

— Смотри, Старшой, у тётки на шее два синяка. Место прокуса, — крикнул глазастый домовой.

Тяжелее всего было утилизировать тело захребетника. Пришлось позвать соседок, чтобы те утешили Платочкину. Хлопотливые старушки с булкой и курицей увели пострадавшую в комнату. Несмотря на то, что следователь подпихнул к стене тело захребетника ногой, старушки нещадно по нему протоптались. Не замечая ничего странного, они накапали на рафинад валерьянки, и Платочкина грустно его сжевала.

— Милиция совсем сдурела нынче. Довели женщину до слёз. У ней и так муж из дурдома не вылазит! Никакого счастья в личной жизни, — сказала та, что с курицей.

— Я жалобу напишу прокурору, — сказала та, что с булкой.

— Вы, наверное, и вызвали участкового, когда Платочкин жену отлупил? — поинтересовался Матузков.

— А хоть бы и я! — с вызовом сказала старушка и закрыла перед носом следователя комнатную дверь.

Матузков и домовой взвалили тело захребетника на спины и потащили его в машину. В багажнике тварь поместилась с трудом. Под проливным дождём они бросили тварь с моста в реку вместе с иголкой. Всё это время мышь тихо сидела в кармане. Ей было жаль, что маленькая и остренькая проклятая штучка утонула вместе с трупом врага.

Глава 21 Подозрения и прозрения

Только в родном кабинете вся троица перевела дух. Слишком странные события произошли, и домовому со Степанидой не терпелось их обсудить. Матузков молчал, словно потрясённый случившимся, и хлебал огненный чай, сладкий до липкости. У домового язык не поворачивался спросить Старшого о чём-то, он только заглядывал ему в глаза, сев прямо на стопку документов.

Первой пришла в себя Степанида, ей и горячего чая не потребовалось.

— Матвей Иваныч, — спросила она напрямую, — а ты когда-нибудь убивал?

— Приходилось, — после долгого молчания ответил Матвей Иванович и поднял на Степаниду васильковые глаза, — но гордится тут нечем.

— Ты, Степанидушка, тоже ловко придумала. Вонзить иглу в холку захребетнику. Точно знала, где у него слабое место.

Степанида промолчала.

— Может, настала пора поговорить по душам? — спросил Матузков, — я думаю, что как минимум двое из нашей следственной тройки с захребетниками знакомы были. Так?

Борода закивал, хотя это утверждение относилось явно не к нему. Мышь молчала, закусив хвост.

— Начнём с меня, по старшинству, — ответил Матузков, — я читал об этих сущностях в книгах. Древние книги о древнем зле. Захребетники не действуют в одиночку, они приходят ордой. Их цель проста — завоевание пространства, подчинение себе людей. Откуда они берутся — тут книжники спорят. Кто-то говорит, что захребетники — порождения другого мира. Кто-то считает, что они перерожденцы.

— Как это? — удивился Борода.

— Добрые сущности, переродившиеся во врагов рода людского.

— Дела… — вздохнул Борода, — что-то мне подсказывает, что этих захребетников все больше становятся. Они как тараканы из подпечка лезут.

— Ну, Степанида, — улыбнулся Матузков, — твоя очередь говорить правду.

— Если правду, то я завсегда готова, — размеренно произнесла мышь, — да только ты, Матвей Иваныч, правды не сказал. Я тоже могу наплести, что книжку грызла про захребетников.

Матузков усмехнулся, встал из-за стола и налил чаю. Он медлил с ответом, а Борода беспокойно переводил взгляд со Степаниды на Старшого.

— Видно, время для чистосердечных признаний не пришло, — наконец ответил Матвей Иванович, — скажи хотя бы ту часть правды, которую можешь нам доверить, мелкая лейтенантка.

— Я людей не люблю, — неожиданно сказала мышь, — самые зловредные существа на свете. Где живут, там все и портят, уничтожают леса и реки загрязняют. Между собой воюют и ссорятся. Убивают друг друга, беззащитных мучают. Обманывают, крадут, предают. Захребетники, по краней мере, не притворяются хорошими.

— Ты это… Это… — запротестовал Борода, — коромысло обломится, Степанидушка. Твои слова — как булыжники.

— Может, нам и не надо с захребетниками бороться, — спросил Матузков, хитро прищурясь, — оставим всё как есть. И пусть они всё тут захватят, и миру нашему конец.

Степанида прерывисто вздохнула и неожиданно для всех заплакала. Крупные слёзы полились градом на её ромашковый сарафан. Борода бросился к ней, но она резво ушмыгнула в щель под плинтусом и была такова.

Домовой развёл руками, а Матузков вздохнул.

— Чтой-то на душе неспокойно, — протянул домовой, — не понравились мне слова Степаниды.

— Ты же не забыл, что она только что убила злобное чудовище? И что она знала, как именно это можно сделать.

— Что же это такое? Моя милушка и раньше такое вытворяла? — всполошился домовой.

— Подождём, Хозяин, — ответил ему мудрый Матузков, — она сама расскажет, когда время придёт.

Степанида до вечера не вернулась. Матузков попрощался с домовым, утешил его, как мог, и отправился на свидание со своей прекрасной библиотекаршей. А Борода уселся на батарею, поглядывая в осеннее окно. Сентябрило, хмарило. Вечер был неуютным. В такие вечера неплохо в дружеской компании развеять скуку хмелем. И собрался уж было Борода к своему приятелю Агафоше, как в кабинет кто-то деликатно постучался. Борода знал, что рабочий день давно закончен, ни посетителям, ни милиционерам, кроме дежурного, в отделе делать нечего, а потому на стук внимания не обратил. Посмотрел на дверь, запертую снаружи, и снова вперил глаза в муть дождливого окна. Раздалось неделикатное шуршание, заставившее Бороду оглянуться.

— Доброго здоровьичка, Хозяин, — произнёс густым баском брюнетистый мужичок в косоворотке и плисовых шароварах. На его ногах красовались хромовые сапожки, на поясе висел нарядный витой шнурок с кистями.

— И тебе доброго здоровьичка, Сосед, — ответил Борода и спрыгнул с подоконника.

Оба домовых чинно сели на табуреты рядом. Были бы живые мужички, покурили бы махорки.

— Звать меня Сметанкой, служу домовым у нашего городского главы. Пришёл к тебе с бедой, Хозяин.

— Говори, что за беда, — нахмурился Борода.

И Сметанка рассказал, что жизнь в Кольчугино с недавних пор переменилась, и узнать городок совершенно невозможно. Сам Сметанка обитал в просторном и тёплом двухэтажном особняке на центральной улице, и его перемены не коснулись, но даже из окошка он стал замечать неладное. В соседский домишко Пупковых въехали сразу два захребетника, вцепившись зубами в людские шеи. Пупковы были непутёвыми пьянчугами, нигде не работали, пробавлялись мелким воровством. Стали мужичонки чахнуть, сохнуть. В итоге один попал в больницу, так до сих пор там и лежит. В доме на углу поселился захребетник, после чего смирная и спокойная Булочкина стала гнать самогон и спаивать молодёжь всей округи.

— И я захребетников видал. Даже убил одного, — скромно похвастался Борода.

— Во как! — обрадовался Сметанка, — С виду ты смирный, и не подумаешь.

— Он на мою милушку напал, — пояснил Борода и покраснел.

— Боюсь я, что смертубийства ещё будут.

— А что домовые в тех домах? Ну, у Булочкиной и Пупковых? Почему не борются?

Сметанка почесал в затылке.

— Надоть проверить, слетать ненадолго к ним, — предложил Сметанка.

— Только ненадолго, — предупредил Борода, — а то будет, как у меня…

Когда домовые распрощались, Борода долго обдумывал каждое слово, которое сообщил ему Сметанка: «Оказывается, беда пришла не только на заброшенный хутор, но и во вполне благополучный городок. Проникла незаметно, как плесень, и жрёт благополучие изнутри. Как нам спасти Кольчугино?»

«Ежели такой хозяин основательный в отделе милиции, то любую беду мы вместе одолеем, — думал Сметанка, довольный новым знакомством, — а дурное про этого домового зря болтают. Знаем мы, как Надмирная Инквизиция может облыжно обвинить, да секирой направо и налево махать».

Наутро пришёл Матузков и сразу же поинтересовался о перемирии домового и Степаниды.

— Нетути её, милушки моей, — вздохнул Борода, — может, у Хаврошки ночевала.

— Плохо, — покачал головой Матузков и сел за стол, разбирая накопившиеся рапорта подчинённых.

Борода согласился и решил пересилить свою неприязнь к кикиморе, навестив её место обиталища.

В отделе материально-технического обеспечения было необычно тихо. Борода кашлянул и тут же устыдился своей излишней вежливости. Хозяин он или нет?

— Хаврошка, а ну покажись, дело есть! — рявкнул он.

В ответ реплик от кикиморы не последовала, но из-за тюка с новенькими милицейскими рубашками вылезла заспанная Степанида.

— Зря рычишь. Шляется Хаврошка где-то с самого вечера, хвалилась, что с домовыми любовь крутит, то с одним, то с другим, — неласково ответила мышь и потёрла лапками мордочку.

— А ты тоже хороша, дома не ночуешь, где зря гнездо устраиваешь, — буркнул Домовой.

— Потому что ты своевольник и одновременно приспособленец, — сказала Степанида и забралась домовому на плечо, — и лопоухий недотёпа.

— Ты это, Степанида, — возмутился домовой, — не балуй. Не обзывайся, а то я тоже могу. Говори по делу.

— Матузков читает волчьи книги, — сердито ответила мышь.

— Какие-такие волчьи?

— Про волков, оборотней и другие всякие гадкие. В библиотеку записался, когда мы страуса искали. И за библиотекаршей приударил, чтобы та ему литературу вражескую давала беспрепятственно.

— Может, ему Анна просто нравится?

Слабую попытку защитить Матузкова Степанида с фырканьем отвергла.

— Немолодой уже, чтобы об красавицах мечтать. Интерес у него к оборотням, точно говорю. Может, думает, как свою зверскую сущность получше прятать.

Домовой взвился под потолок чёрной тучей и горохом рассыпался по полу. Мышь в испуге забилась между тюками шинелей. Она ещё никогда не видела Бороду таким сердитым. Оттуда она наблюдала, как горошины скатились друг к другу, и образовался плотный сгусток злости, из него снова появился Борода, в прежнем обличье. Он навис над Степанидой, грозно вращая глазищами, клочки отрубленной бороды воинственно топорщились.

— Орёл! — восхищённо прошептала мышь.

— Матузков дал нам новый дом! Он усердно ищет убивца! Как ты можешь его подозревать? — загремел Борода.

— Могу, — шепнула мышь, — и имею веские аргументы, которые ты об колено, как веник, не переломишь.

Борода насупился и сел к суженой спиной. Какое-то время оба они молчали. Потом домовой обернулся и спросил:

— Ну!

Мышь с готовностью выскочила из убежища, засеменила лапками и забралась Бороде на коленки. Он не удержался и погладил подругу по спинке шершавой широкой ладонью. Мышь улыбнулась. Она медленно и подробно стала излагать все накопившиеся подозрения. Борода слушал её с недоверием, хотя и понимал, что речь Степанида явно продумала, готовила заранее и верила в то, что говорила. Пусть её аргументы казались чепухой, по крайней мере, по отдельности, а в совокупе, как выразилась она, заслуживали внимания.

— Матузков заявился на хутор сразу после убийства. Казалось бы, всё как нужно. Государственный человек и занят розыском причин злоумышления. Но подошёл он сразу к печке. Будто знал, что именно в ней и была единственная причина преступления. Как додумался? Ответа не имею. Тебя обнаружил без труда. И самолично пригласил правильным способом на переезд. Это весьма подозрительно. Откуда нечистых видит? Кто об ритуалах приглашения ему сказал? Идём дальше. Со мной разговаривает, и язык мышиный понимает преотлично. Разве случайно? Сомневаюсь. К сыскному ремеслу он слишком пригодный, а дело Плотникова раскрыть не может. Али не хочет? Китель у него не простой, а с волшебными предметами. У кого еще такой есть? Но я тебе больше скажу и даже покажу!

Степанида спрыгнула с колен и побежала в дальний угол, откуда быстро вернулась, держа в зубах и передних лапках старую газету, свёрнутую вчетверо. Жёлтая бумага от времени стала хрупкой, и сгибы прорвались.

— Кабы ты умел читать, так и сам уразумел бы, — с укоризной отметила мышь, — а то придётся мне на слово верить. Гляди, что написано тут: «Награждается орденом Андрея Первозванного действительный тайный советник Матвей Иванович Матузков, раскрывший антигосударственный заговор против здравия и чести государя-императора Николая Первого и пресёкший злонамеренный умысел свержения Его Императорского Величества с престола». Мышь ткнула лапой в плохую картинку. Борода пригляделся. С портрета на него смотрел бравый усач.

— Ну! — нетерпеливо спросил он.

— Калачи гну! — пискнула мышь в негодовании, — представь этого субъекта коварной наружности без усов! И коротко остриженного на современный манер. Не говоря уж об имени и отчестве.

— Матузков… — ахнул Борода.

Мышь торжествующе похлопала лапками.

— Где ты газету нашла?

— У Агафоши. Там ух сколько старых бумаг на растопку. А я почитать люблю.

— Вот и почитала…

Мышь ждала, что Борода проявит сообразительность и сделает какие-то выводы сам, но он охал и рассматривал портрет усача. Когда вдоволь насмотрелся Борода зыркнул на Степаниду.

— И твои выводы?

— Самые наипростейшие. Наш Матузков и есть тот самый оборотень, что убил Витьку Плотникова.

Борода ахнул и с размаху сел на пол. Пока он потирал ушибленный зад, Степанида сыпала горохом свои аргументы. Дескать, оборотни живут вечно, плоть и кровь человеческую поглощают, рядом с жертвами держатся, и вид имеют неподозрительный и добродушный. А сами творят свои тайные злодеяния, о которых добрый христианин и помыслить не может.

Борода не хотел верить Степаниде, но и опровергнуть её стройную логическую конструкцию он никак не мог. Дерзкое предположение мыши о том, что рядом с ними затаился коварный враг человечества, не могло удовлетворить Бороду. Он обхватил руками косматую голову и впал в отчаяние. Перед глазами стоял Матвей Иванович, оглядывавший пепелище хутора Кривого. Матвей Иванович, угощавший домового чаем и батоном с толстым куском фермерского масла. Матвей Иванович, спасший жизнь Степаниде… Но тот же Матузков говорил по несуществующему телефонному аппарату, вытащив трубку из кармана кителя. Тот же Матузков пригласил Надмирного проходимца на помощь умирающей мышке.

Бороде нестерпимо захотелось вернуться на хутор. Он знал, что на месте сгоревшей избы уже клубится густой белёсый туман, и силуэты сосен окружили пепелище, как враги окружают беспомощного слабака. Но всё равно Бороде было нужно туда, где таились все ответы на мучившие его вопросы. Там было место его потерянной силы. Нет, никогда он не станет прежним, отсиживаясь в тёплом кабинете следователя. Не бывает у милиции своих домовых, потому что дом казённый — дом бездушный. Пришла пора покончить с этим временным пристанищем. Только выйдет ли…

Борода сам не заметил, как стал подвывать раненой псиной. Его печальный скулёж прервал бодрый голосок Степаниды.

— Ты не падай духом, мы же вместе! Сладим как-нибудь с оборотнем. Только в кабинет я, уж ты извини, не возвернусь. Видеть не могу Матузковскую обличность!

Глава 22 Добровольная Дружина Домовых Чёрную и прочную разлуку Я несу с тобой наравне. Что ж ты плачешь? Дай мне лучше руку, Обещай опять прийти во сне. Мне с тобою как горе с горою… Мне с тобой на свете встречи нет. Только б ты полночною порою Через звёзды мне прислал привет.

Домовой вернулся в кабинет к Старшому. Он решил, что пока не стоит рассказывать о намерении Степаниды не возвращаться к следственной работе. Ох, как не хотел Борода прятать глаза от Матузкова, а витиевато и вдохновенно сочинять истории он тоже не умел. Он и сам не знал, отчего ему так худо: то ли от глупых подозрений Степаниды, в которые он не хотел верить, то ли от того, что подозрения могли иметь под собой почву.

В кабинете сидела стройная девушка, немного сильнее накрашенная, чем нужно, в яркой курточке и сапожках. Она плакала и злобно смотрела на Матузкова.

— Два месяца, два месяца бездействия! — крикнула она в лицо следователю, — я только что была на приёме у вашего начальника милиции.

— И что он вам сказал? — спокойно спросил Матузков, проследив глазами за домовым, который пролетел за спиной девушки серым облачком.

— А то! Этот ваш Гургенов — такой же бездушный бюрократ, как и вы. Я ему о своей проблеме, а он мне суёт под нос какие-то графики борьбы с преступностью, да хвастается сколько вы дел раскрыли. Других дел, других! А не дело об убийстве Вити Плотникова!

— Мы работаем… — начал Матузков, но рыдающую девушку успокоить было не так-то просто. Она перебивала, повторяя одну и ту же фразу о бездействии.

Домовой сел на несгораемый шкаф и стал подавать знаки Матузкову, которых тот не понял. Девушка рыдала, а следователь предложил ей стакан воды. Когда она, наконец, успокоилась, то Матузков разложил перед ней несколько фотографий.

— Вы кого-нибудь из них знаете?

Девушка шмыгнула носом и достала из сумочки очки с толстыми линзами. Когда она нацепила их на нос, то стала похожа на водолаза. Каждую фотографию девушка поднесла к самому своему носу. Наконец ткнула в одну пальцем.

— Вот этот заезжал за Витей в тот злополучный день на милицейской машине. Мы поругались тогда, потому что в машине сидела какая-то цыганка. Черные волосы такие, юбки пышные. Кофта в рюшках, с перламутровыми пуговицами. Прямо в машине они выпивали. Я не хотела Витю отпускать на гулянку, и мы поссорились. Не для него эта компания была.

Домовой подлетел и завис над столом. Девушка указала на фотографию Берёзкина.

Матузков собрал фотографии и сложил в один конверт.

— Я вас официально допрашивать под протокол не буду. Пока. Но очень хочу вас попросить уехать на какое-то время из города. Тут вам будет небезопасно.

Когда всхлипывающая девушка ушла, Матузков стал нервно вышагивать по кабинету. Домовой провожал его глазами. Он понимал, что все концы сводятся к Берёзкину и какой-то цыганке, и Старшому очень трудно принять решение.

— Надоть схватить злодея и посадить в кутузку, — предложил Борода.

— Как? Алиби — вещь серьёзная. Её показаниями плачущей девушки не разрушить, — в сердцах произнёс Матузков, — пойду-ка я допрашивать педагогов из той школы, где были эти самые «Весёлые старты». Надо выяснять, во сколько Берёзкин приехал, во сколько уехал, с кем именно общался. Так и найдём зацепку в его клубке лжи.

— А что такое алиби? — спросил простодушный Борода.

— А это когда наша Степанида врёт, что раньше не видала захребетников, а мы ей верим, потому что за лапу не поймали.

Матузков со злостью хлопнул дверью, а Борода пожалел, что их следственная тройка просуществовала не долго. Был ли шанс склеить разваливающуюся дружбу — он не знал. Разве что раскрытие преступления могло решить разом все накопившиеся проблемы.

В окно постучал знакомый воробей. Домовой приоткрыл форточку.

— Тебе от Сметанки привет. Сказал, что дела плохие, но подробности сегодня в ночи. Будет сходка в городском доме культуры. Знаешь где?

Борода кивнул. Воробей упорхнул, сквозняк закрыл форточку. Домовой знал, что до места сходки было рукой подать, через площадь перелететь.

Ближе к полуночи нечисть стала просачиваться через щели в окнах и дверях, через прорехи в крыше клуба. Кольчугино переживало уникальные времена. Никогда ещё домовые не объединялись под одной крышей. А тут организованный съезд! Шутка ли! Общее дело делается. Нечистое, но порядочное. Триста домовых сох, как не хотели они оставлять свои дома! Каждый знал печальную историю Бороды, который покинул избу на хуторе Крутом, и к чему это привело. Но крайняя нужда заставит идти на риск.

Сметанка уже узнал, что в доме Пупковых и в избе Булочкиной домовые пропали. Как сквозь землю провалились, точно вовсе не бывали. Заговор против Хозяев? Очевидно. Потому он очень боялся, что на секретное собрание проникнет шпион. Под домового легко замаскироваться! И потому Сметанка принёс на собрание икону Святителя Николая. Всем известно, что домовые — единственная нечисть, не шарахающаяся от святых образов.

Каждый прибывший домовой был вынужден пройти мимо иконы и даже поклониться ей, в меру своей воспитанности. Так отсеялись два злыдня с приклеенными бородами и одна переодетая кикимора, которую тут же схватили и закопали живьём под старой яблонькой у входа. Из утрамбованной ямки торчала её двузубая лопоухая голова. Кикимора долго подвывала и обещала исправиться, но потом выкопалась, нажравшись земли, и сбежала.

Сметанка открыл собрание в зале кинопросмотров и торжественно объявил себя его председателем. Не зря он жил в доме главы администрации Кольчугино, кое-что понимал в бюрократическом порядке. Триста пар глаз уставились на Сметанку. Он кашлянул и заявил:

— Надоть решить, как помочь кольчугинцам. Если они сгинут, и нам всем хана. В одном доме с захребетником домовому не жить. Есть опасные преценденты… Регламент выступления — минута.

Слово предоставляется Бороде, Хозяину отдела милиции.

Борода, сидевший рядом со Сметанкой, поднялся.

— Меня тут никто не знает. И я вас тоже. Но это не важно. Над нашим любимым городом беда. Твари хлынули невесть откуда, сосут жизненную силу у людей. Бороться в одиночку с ними невозможно. Хитры, выносливы и сильны. Надо создавать дружину. Выходить на смертный бой.

Домовые зашумели, загремели откидные кресла. Слышалось:

— Борода дело говорит!

— Что решать, когда нечего решать?

— Я и сроду об захребетниках не слыхал и не знавал. Нету их, выдумка одна!

— Ты молчи, Шмурдяк, зенки залил, ничего не замечаешь!

— Домовому в одиночку захребетника не одолеть, у вражины хоть и два зуба, но не кутние, а клыки. И через них он силу из человека выпивает.

Сметанке пришлось постучать карандашом по пустому пыльному графину. В этот момент домовой был очень похож на своего хозяина — главу Кольчугино.

— Па-прошу по существу! Война уже объявлена и ведется скрытно. Или нас по одиночке перебьют, или мы их одолеем скопом! — гаркнул Сметанка.

Шум постепенно утих, и с места поднялся плечистый домовой по имени Кологрив, знаменитый густым басом с шикарной пегой шевелюрой.

— Ты, Сметанка, нечисть всеми уважаемая, но вот что я тебе скажу, больно высоко себя несёшь — начал с презрительной усмешкой Кологрив, — получается, что это только ты умный, а мы так, погулять вышли? С каких это пор мы с людьми должны против другой нечисти воевать? Мало нам от людей досталось?

Снова все зашумели, вспоминая старые обиды. Кому молочка не наливали, кого вообще по имени-отчеству не величали. У кого, не спросивши совету, печь демонтировали и газовый котёл установили. А кого и вовсе мокрым полотенцем шугали.

Сметанка снова постучал карандашом по графину, но Кологрив садиться на место не желал и недобро ухмылялся.

— Эх вы, неужто не понимаете, что скоро так всему Кольчугину хана! Люди стали будто батарейки ляктрические. Своего ума нет, только захребетников живой силой заряжают! — в сердцах хлопнул по столу ладонью Сметанка.

— Ты на меня тут не хлопай, я тебе не жёнка-кикимора.

Домовые гоготали и поддерживали Кологрива, Сметанка стремительно терял авторитет.

— Помню, при Наполеоне уж как мы помогали хозяевам, а они избы свои и терема пожгли и Москву бросили. Кто подумал об домовых? — хитро спросил домовой Верхушка, — и теперь мы поможем людям от захребетников избавиться, а они нас ничем и не попотчуют. Знаю я людскую благодарность.

Пришлось снова Бороде подняться:

— Я в Кольчугино два месяца, но такого навидался, чего за всю жизнь не обдумать. Захребетники не сами появились. Их кто-то привёл. Кто — вопрос. Зачем — второй вопрос. Целая армия двузубых собралась, и каждый день их число прибывает. Сначала они власть над людьми захватят, а потом и до нас доберутся. И всё это неспроста. Есть у захребетников главный, но где его лёжка — нам про то неизвестно.

Домовые стали оглядываться и перешёптываться.

— Китель надел, так и командуешь? А не в твоём ли отделе самый главный захребетник сидит? — нагло выкрикнул Кологрив.

— А не ты ли тот самый домовой, которого Надмирная Инквизиция статуса лишила? Или ты невиновный? — съехидничал домовой Тюря.

— Наказания без вины не бывает, — твёрдо сказал Борода, — а не твоего ума дело, за что мне бороду отрубили. То моего ума дело. А что до главного захребетника в нашем отделе, так я вот что скажу. Милиция — она из народа. Её не из ступы Бабы Яги на Кольчугино скинули. Если в народе захребетники живут, так и в милиции они появятся, будьте уверены. И тогда точно нам не сладить с ними.

— А не нашими ли трудовыми ручками ты хочешь победу одержать над захребетниками, а потом Надмирной Инквизиции доложить: так мол и так, равновесие миров восстановлено? Верните мой статус мне и избу выдайте с коньком да резными наличниками! — продолжил Тюря под смешки сотоварищей.

— Твоими трудовыми ручками только веники дерезовые вязать, а не равновесие миров восстанавливать. И без тебя обойдусь, когда время придёт. Я их, выползней поганых, давил и давить буду!

Домовые одобрительно зашумели. Они чуяли доблесть в словах Бороды и неподдельную храбрость и желание навести единый порядок для всех.

— А не про тебя ли говорят, что ты ментам продался и мышь у тебя в жёнах ходит? — неожиданно гаркнул Кологрив, и все домовые покатились со смеху. Тюря даже упал на пол и стал дрыгать ногами в лаптях.

— В милиции служить — не на печи храпеть, работа рисковая, — тихо сказал домовой, — а мышь не трожь. Я за неё любому голову сверну, как курёнку.

— А что и пошутить нельзя? Ну что не скажешь в шутейном разговоре? Ты пошутил, я тоже посмеялся. А ты к сердцу принимать, — буркнул Кологрив и сел на место.

— Если храбрых нет, то мы со Сметанкой и сами справимся. А вы по домам идите, грейте свои почечуи.

Домовые зашумели.

— Да мы завсегда помогнуть готовы и даже за правду пострадать!

— Захребетники нам вабче не братья, не кумовья!

— А мышь — это дело семейное, эротицкое, кому как нравится.

К Бороде пробрался через ряды молоденький худенький домовой, представился Заплаткиным и доверительно шепнул: «Я прям сейчас в бой, только дюже огурцов боюсь. Прям как вижу огурец — на два аршина подскакиваю. Это у меня с детства». Борода одобрительно похлопал его по плечу и заверил, что в бою от огурцов угрозы не будет.

Под конец собрания к Бороде подошёл и Кологрив.

— Всё серьёзно, как я вижу. И напрасно смерть принять, жуткую, лютую не хочу. Расскажешь нам, что вы там с мышью в МУРе сделать удумали?

— Расскажу, — кивнул Борода, а сам подумал, что ему самому было бы не худо узнать, какой у Степаниды план.

После собрания домовых, на котором была создана Добровольная Дружина Домовых, главой которой единогласно избрали Бороду, а политруком — Сметанку, нечистые разбежались по избам до дальнейших указаний. Борода вернулся в отдел и сразу наведался к Степаниде.

Она снова сидела одна, уплетала сухпаек и дожидалась новостей. Хаврошка была в загуле.

— Нам остро необходимо ограбить Кольчугинский музей! — с самым заговорщическим видом сообщила Степанида суженому.

— Да как тебе такое в голову пришло! — возмутился домовой, — я стою на страже закона. Никакие бандитские методы мне не по нутру!

— Там знаешь сколько оружия? Думаешь, не пригодится для вашей Добровольной Дружины Домовых?

— А ты откуль знаешь про неё? — прищурился Борода.

— Вот удивил! Да мне Хаврошка всё рассказала! И как вы в доме культуры надумали съезд проводить и разработать план по изничтожению захребетников.

— Вот ведь зараза косоглазая! — возмутился Борода.

— Не она зараза, а домовой Тюря. Это ейный полюбовник. Всё как есть рассказал Хаврошке. А она уж мне. Она и сейчас к нему побежала, он ей результаты вашего схода и доложит за медовым дельцем.

Домовой с досады плюнул себе под лапти.

Наутро в отделе началась какая-то весёлая возня, отвлекавшая домового от грустных дум. Матузков, только что пришедший с планёрки, доложил, что нынче всем отделом поздравляли Гургенова с днём рождения, и решено сегодня поехать на вылазку всем коллективом.

— А что такое вылазка? — спросил Борода.

— Будем петь песни, пить водку, жарить мясо и стрелять по воронам. В отделе остаётся дежурный Будкин, как самый скучный, и само собой ты с мышью. Кстати, где наша Стеша?

— С Хаврошкой сплетничает, — отшутился Борода. Отшутился, а сам подумал, что Старшой вместо расследования дела собрался безобразничать. От Матузкова не укрылось недовольство Бороды.

— Не переживай, суседко. У меня план. Напою Берёзкина и вызнаю у него всё про Витю Плотникова. Тем более что вчера я тоже сиднем не сидел. Допросил учителей, и они не смогли мне подтвердить, что Березкин был на «Весёлых стартах» недолго. С утра он заявился, покрутился, а потом… Потом всё туманом покрыто.

Матузкова позвали закупать спирное для гулянки, и домовой остался наедине со своми думами. Он облетал отдел, удивляясь, тому, как туда-сюда бегают молодые лейтенантки, стучат каблучками, упаковывают снедь, принесённую из дома и купленную на ближайшем рынке.

Мужчины басили и отпускали солдафонские шутки. Березкин бренчал на гитаре «Постой, паровоз», а подпевала ему Жабина.

В полдень отдел затих. Хлопнули дверцами «бобики», по городу рванули с мигалками. Облетевшая роща распахнула свой коридор для вереницы машин, и вскоре Борода увидел, как превратился в точку последний «бобик» и исчез вдали. Борода решил обсудить со Степанидой вопрос вооружения Добровольной Дружины.

Однако же, мышки в отделе материального обеспечения не оказалось. Хаврошка бессовестно дрыхла на коробках с тушёнкой, оглашая храпом с присвистом всю округу. Немудрено, ведь шаталась всю ночь, миловалась с Тюрей.

— Вставай, бесстыжая, — толкнул её Борода, — Степанида где?

— Ушла, — пробормотала Хаврошка, перевернулась на другой бок и стала выводить рулады на манер «Амурских волн». Борода облетел все этажи, заглядывая в любимые Степанидой уголки, но найти свою голубушку не смог. Измученный поисками домовой спустился в подвальное помещение ИВС. Там скучала суккубиха Лиллит, принаряженная в голубые шелковые шальвары и расшитую серебряными листьями блузу. Густые чёрные кудри она убрала под замысловато повязанный платок. Длинные мониста свисали на колени, а на щиколотках красовались браслеты с мелодичными бубенчиками. Суккубиха хищно сверкнула очами на домового и хмыкнула.

— Мышь свою ищу, — без обиняков сообщил домовой и упёр руки в бока. От суеты его мундир городового перекособочился, но Борода не обращал на это ни малейшего внимания.

— А… — скучающим голосом протянула суккубиха, — ищи, ищи. Кому она нужна, мышь твоя…

— Видела её?

Лиллит покачала головой и потянулась за мундштуком кальяна. Борода смотрел на суккубиху во все глаза, потому что более наглой особы он и представить не мог. Даже теперь, когда три её башибузука куда-то запропали, она вела себя уверенно и спокойно, словно у неё был более сильный покровитель и защитник, а домовой-хозяин угрозы не представлял вовсе. Борода подошёл к Лиллит вплотную, так близко, что чувствовал, как аромат курений смешался с ароматом её волос, умащенных амброй. Лиллит смотрела на него снизу вверх глубокими, чёрными как арабская полночь зрачками. На её бледной коже проступил страстный румянец. Борода вздохнул и резко дёрнул себя за клочки бороды. Наваждение рассеялось.

— Чего ты беспокоишься за неё, милый, — проворковала Лиллит, — ушла и ушла. Тебе же лучше. Рядом с собой оборотня держать — дело опасное.

— Кто оборотень? — закашлялся домовой от дыма кальяна.

— Степанида, конечно. Сколько лет или… Веков она жила в твоём доме? Тебе не приходило в голову, как такое долгожительство возможно?

Борода кашлянул.

— Я же волшебник, какой-никакой. Моя сила распространяется и на неё.

— Допустим, — продолжила Лиллит, хитро прищурясь, — а когда Плотникова убили, тебя в избе не было, а была мышь. И об убийстве ты от неё знаешь. Не удивляешься?

Голосу Лиллит вторили колокольчики, мелодично позвякивавшие на щиколотках её стройных ножек. Суккубиха встала с оттоманки и обвила шею домового руками. Рукава шёлковой блузы медленно спустились, оголив плечи. Глядя домовому в глаза, она сказала:

— Скоро убьют кого-то, я чувствую. И ты не сможешь себе этого простить.

Глава 23 Лопата сильной и волевой женщины Муж с женой подобен луку, Луку с крепкой тетивою; Хоть она его сгибает, Но ему сама послушна, Хоть она его и тянет, Но сама с ним неразлучна; Порознь оба бесполезны!

Домовой догадался, что мышь отправилась в краеведческий музей. И хотя он не хотел надолго покидать здание Кольчугинского отдела милиции, но пришлось ему отправиться за своей упрямицей. Просочившись в замочную скважину, он проделал путь к выходу из отдела милиции легко. На пороге только задержался и оглянулся. Как получилось, что их команда, состоящая из Матузкова, Степаниды и его, Бороды, распалась? Всяк по своей причине ушёл, бросив гостеприимный кабинет и насущные дела. На душе скреблись короеды, но Борода решил не поддаваться плохим предчувствиям. «В путь!» — с таким напутствием он полетел в сторону краеведческого музея.

Кольчугино домовой узнал неплохо. Расследование уголовных дел заводило его в разные уголки городка. Улицы, переулки, площади и парки — всё становилось местом преступлений, которые они распутывали втроём. И делали это умело, споро и как бы шутя. Вернуть бы эти времена!

«Как похолодало!» — думал домовой, пролетая над зябкими верхушками деревьев, над опустевшей центральной площадью. Вон, милиция празднует, дети возвращаются из школы, а захребетники тихо заполоняют город. А глупая мышка хочет обокрасть краеведческий музей…

На одной из улиц он столкнулся со старичком, который брёл по тротуару с авоськой. В ней звякали пустые бутылки.

На спине прохожего восседал отожравшийся захребетник и нагло лыбился ощеренным двузубым ртом. Борода сжал кулаки и грозно прищурился. Старичок брёл в таком утлом пиджачке и шлёпанцах, что давно должен был замерзнуть и спохватиться, но этого не происходило. По всей видимости, он не ощущал осеннего ветра. И уж тем более он не чувствовал, что стал рабом зловредной твари. Захребетник приметил домового, и его самоуверенная улыбка поблёкла. Он вздыбил шерсть на холке и тоже прищурился. Домовой, зная непреложный принцип любого боя, первым нанёс удар мерзкой твари прямо между её косых глаз.

Захребетник держался за воротник старичка крепко, потому и не свалился. К тому же он помогал себе когтистыми лапами, впившимися под рёбра человеку. Домовой ударил во второй раз и тут же увернулся от длинного шипастого хвоста захребетника. Враг не дремал. Его лапы были заняты, но лягаться и щёлкать хвостом, как кнутом, он мог успешно.

От двух нечётких ударов по наезднику старичок пошатнулся. По тротуару вжикнули его резиновые шлёпанцы. Это помогло домовому. Борода взлетел над старичком и со всей мощью обрушился на захребетника сверху. Они сцепились, повалили старичка и покатились по выщербленному тротуару. Если бы Борода мог бросить взгляд через плечо, он бы очень удивился тому, как жертва захребетника словно воспрянула, ощутив забытую свободу. Старичок с удивлением оглаживал засаленные лацканы пиджака, рассматривал авоську со стеклобоем. Он смотрел на свои посиневшие пальцы ног в резиновых шлёпках и не понимал, как мог в таком виде выйти в ближайший ларёк приёма стеклотары. Дерущихся старичок, конечно, видеть не мог.

Борода и безымянный захребетник кусались и лягались, кружились вихрем по тротуару и мостовой. Перевес был то на одной, то на другой стороне. Над ними вились встревоженные галки, оглашая криками округу. Борода не чувствовал боли, он молотил кулаками куда придётся, но тварь уворачивалась и лягалась когтистыми лапищами. Наконец, Бороде удалось оседлать захребетника и взгромоздиться сверху. Домовой вырос в размерах и навалился на вражину. О, какое наслаждение он испытал, когда почувствовал возращение к нему волшебства! Прилив силы заставил Бороду рыкнуть по-львиному и зажать заскорузлыми пальцами узкую шею врага в плотное кольцо. Захребетник слабо лягнул его задними лапами и щелкнул пастью. Борода сжал шею твари сильнее, и позвонки захрустели под мощными пальцами домового. До полной победы не хватало совсем немного, как вдруг, уголком глаза, Борода заметил неожиданную подмогу. Из музея выскочила грудастая, румяная и щекастая Коловёрша, вооружённая лопатой для печения хлебов. Именно этой лопатой она и отоварила захребетника. Тварь слабо взвизгнула и затихла.

— Не, он не окочурился, — запыхавшись, констатировала тётка, — его надо добить и прикопать. Ты же домовой из милиции? Борода кивнул.

— Почто шастаешь?

— Дело у меня.

— Сколько их, зараз, развелось, — Коловёрша снова приложилась лопатой по захребетнику. Ноги твари дёрнулись, а сам он и звука не издал. — Давай-ка в кочегарку его.

Домовой схватил тварь подмышки, а Коловёрша за ноги. Они втащили захребетника в музей и протянули мимо лестницы в подвальчик. Там Коловёрша открыла дверку печи, пошурудела кочергой в угольках и скомандовала Бороде: «Туды его, в качель!»

Никогда Домовому не приходилось так изощрённо убивать. Он опустил руки, и обмякший захребетник рухнул на пол.

— Не… Я это… Не того…

— Эх, ты… И правда не домовой, а безбородый вахлак, — Коловёрша махнула рукой, — иди уже. Мышь твоя на втором этаже обретается. В комнате номер семь. На двери написано: «Хранилище».

Домовой поджал губы, но перечить Коловёрше не стал, а предпочёл улетучиться из топочной. Очень ему не хотелось смотреть, как Коловёрша наподобие Бабы Яги будет сажать в печь вражину. По дороге он ощупал бороду, и с удовлетворением отметил, что та отросла на мышиный мизинчик.

Степанида бегала по странице старой пожелтевшей рукописной книги. Слёз было не сдержать, и когда мышь дочитала былину, она села на тканый форзац и всхлипнула. Перед ней с характерным хлопком материализовался домовой. Мышь подняла голову и заметила, что у суженого выровнялся край отрубленной бороды.

— До чего же ты похорошел, Бородушка, без меня обитаючи. И половины дня не прошло! — всплеснула Степанида лапками.

— Без тебя мне свет не мил, и ночь темна, — буркнул домовой и добавил неромантично, — собирайся домой, гулёна.

Степанида вылезла из-под стеклянного колпака, охранявшего от посетителей музея старинную книгу «Былины о граде Кольчугинском», забралась Бороде на плечо и пощекотала его ухо своими усами.

— Дело моё не законченное.

— Мне надо сказать тебе кое-что, Степанида, — виновато прошептал Борода, хотя их никто и не слышал, — я убил сейчас одного. Помогла мне Коловёрша. Я теперь убивец, Степанидушка.

Мышь снова пощекотала усами ухо домового.

— Если такой ценой должна отрасти моя борода, мне придётся убивать ещё.

— Такое вот ратное дело, — встрепенулась мышь, — но надо убить главного. Того, кто их привёл. Тогда сила их убудет, тогда они потеряют власть над людьми.

— Знать бы главного… — задумчиво произнёс домовой.

— Ты знаешь, да не признаёшься себе!

Мышь соскочила с плеча домового и засеменила по музейным витринам. Домовой в раздражении побрёл за ней. Она остановилась у берестяной грамоты и прочитала нараспев:

— А когда в Кольчугино разверзлась бездна, те края сшивал Матузок.

— И что это значит? — растерянно спросил домовой.

— Эх ты, простодушный ты и доверчивый! Всё тут самоочевидно. Кто ткань мира порвал, тот её и заштопал.

Мышь поняла горестный взор к потолку и от глубокой печали и досады укусила кончик своего хвоста. Домовой принялся убеждать Степаниду, как она сильно ошибается в Матвее Ивановиче, как несправедлива к нему. После каждого аргумента мышь выдавала пронзительный писк: «Неть!»

На шум явилась Коловёрша. Упёрла руки в бока. Покачала щекастой головой, кустышки на повойнике покачались в такт. Пестрядная блузка туго была натянута на груди и плечах, а сарафан наоборот висел на Коловёрше колокольчиком. Мила она была необычайно, и домовой невольно улыбнулся ей, представляя, как можно ущипнуть тётку за румяную щёку. Но промелькнувшие воспоминания о том, как ловко она уработала захребетника лопатой, а потом безжалостно спалила в печке, несколько охладили пыл Бороды.

— Милуетесь али ругаетесь? — осведомилась Коловёрша.

— Спасибо тебе, тётушка, что помогла Бороде с захребетником сладить, — поклонилась ей мышь.

— Разгулялись мы весело. Как нам вражина попался, так и оттрепался, — самодовольно отметила Коловёрша.

Мышь шепнула, что тётка давно засватана Агафошей, да всё им некогда свадебку сыграть. Домовой услышал в том прямой намёк и насупился.

— Мышь твоя не лыком шита, не соплями штопана. Ох и ахферу удумала, чисто опера, — ухмыльнулась Коловёрша, усаживаясь на сундук.

Домовому было стыдно, что случайная знакомая знает об его Степаниде больше, чем он сам, но разве в том была его вина? Он посмотрел на суженую и досадливо дёрнул себя за отросшую бороду. Борода держалась крепко.

— С кажным оборотнем сладить можно стрелой с серебряным наконечником. Лук со стрелами в музее есть. Да и колечко серебряное тоже. Пойдём, покажу.

Мышь проворно пробежалась по витрине и присела в уголке, умильно сложивши лапки на животе. На алой бархатной подставочке темнело кольцо. Оно покрылось патиной времени, царапинками и вмятинками. Домовой пригляделся и увидел надпись на внутренней стороне кольца: «Храни свет любови». Тот, кто сделал это украшение, явно носил его не сам. Это изящное и тонкое изделие предназначалось девушке. Кто же носил кольцо, и почему оно оказалось в музее? На картонной табличке было написано: «Кольцо женское, XIV век. Серебро. Найдено на месте знаменитой битвы войска Кольчугинского и орды Нагая».

— И для чего тебе это кольцо потребно? — поинтересовался домовой.

— Переплавить для наконечника стрелы. Пусть послужит.

Теперь домовому стало ясно, что означало предложение Степаниды ограбить кольчугинский музей. Он оглянулся на Коловёршу. Та улыбалась во весь рот, явно соглашаясь со Степанидой. Похоже, что за два дня эти две особы спелись крепко, и злокозненный замысел мыши Коловёрша полностью приняла как план к действию.

— Переплавит Агафоша, печь у него есть. Я погрызла справочник, дровяная печь даст достаточно жару. Форму для наконечника я замешу из глины. Стрелу возьмём из колчана, лук тоже украдём. Они не старинные, имитация. Но крепкая работа, добротная.

Мышь стала бегать как экскурсовод по музею, показывая Бороде то один экспонат, то другой. Он едва успевал следить за мельтешением её сарафана и мельканием сумбурных мыслей. Внезапно его поразила догадка, кому уготовано совершить роковой выстрел в оборотня. Ведь Степаниде не справиться с тугим луком, тетива которого раз в десять длиннее её тельца! Но он не будет стрелять в Матузкова, нет!

— Что, домовой, на дуло пришёл? — хмыкнула Коловёрша, намекая на то, что за Бороду всё решила шустрая мышь. Но Борода поморских пословиц не знал и скривил губы, не забывая дёрнуть себя за бороду. Так он выражал сомнение, досаду и другие чувства, показывавшие его слабость в искусстве словесного спора.

— Не мешайся, тётушка! — буркнул он, — мне со Степанидой на пару решать, без твоего длинного языка разберёмся. В карман фартука его засунь, так спокойнее будет. А у меня свой план есть, почище Степанидиного. Давний и почти готовый к делу.

Загрохотало на лестнице, это сторожиха обходила музей, грузно поднимаясь из подсобки. Посетители ушли, и музей следовало закрыть на ночь. Сгустились сумерки, сторожиха опускала шторы, поддевая крючком на палке петельки. Поднимая пыльную волну. Мышь чихнула и уткнулась в плечо домовому. Сторожиха, не замечая влюблённую парочку прошаркала по залу, протирая тряпкой ручки многочисленных дверей, которые вели в другие комнаты и в коридор.

Глава 24 Кровавый пикник

Приближалось время зимней спячки. Обычно уставший из-за летних хлопот и изнуряющей жары водяной ждал похолодания, готовился ко сну. С тех пор как ему удалось прогнать наглого сома из его донной ямы под корягами, вопрос о спокойном жилье был решён. И что с того, что эта скользкая усатая рожа была недовольна? Пусть спасибо скажет, что Тухлый не загнал этого пятнистого бычару в сети. А ведь мог? Не мог… По правде говоря, сети на речке Калиновке уже давно никто не расставлял, никому эта мелководная и затхлая лужа была неинтересна. Может, и сом уплыл сам в поисках лучшей доли, а не Тухлый победил его в неравной битве — о том история умалчивала. А карасики верили водяному на слово, уважали.

Тухлый любил осень, время предсонных забот. Но этот месяц выдался таким бурным, что только успевай головой вертеть! А всё соседство с густонаселённым теперь хутором Кривым. И если раньше тут жили три дряхлые бабуси, то теперь хутором завладели захребетники. Сначала они боязливо вылезали из печи и рассеивались по округе. Но когда Тухлый узнал, что захребетники — это перепечённые домовые, ему стало страшно. Так вот куда девался пропавший Хозяин, которого искали еще до пожарища в избе Плотникова! Это он и был первой жертвой? Упыри, ходившие в дозоре вокруг пепелища, были болтливы и хвастливы, а Тухлый умел подслушивать.

Постепенно перепечка бывших домовых в настоящих захребетников была поставлена на конвеер, наружу попёрли рыжие твари по две три в день. Три дюжих гэкающих и шокающих упыря в вышиванках заметили и Тухлого. Они быстро отвадили его прятаться между кустов. Нечего наблюдать и доносить! Место твоё в Калиновке, рыбоглазый. И если сунешься — пустим на стейки да на угольках поджарим!

Тухлый не привык подчиняться приказам, но если речь доходила до прямых угроз, он становился вялым, как снулая килька. Больше он на хутор не наведывался, а сидел под корягами и жаловался безъязыким окунькам на безрадостность бытия.

Сойки доносили сплетни на хвостах, как захребетники прыгают на спины случайно забредшим грибникам. О том, что три самых упитанных и наглых захватили избы бабки Лукерьи, бабки Олёны и тётки Христины, Тухлый знал и раньше. В эти избы наведывался странный человек в милицейских погонах, устраивал там попойки и мелкие шабаши. Фамилию и чин приезжающего мента Тухлый не знал, да и узнавать не стремился. Чувствовал только, что с каждым его приездом на хуторе становится всё мрачнее и мрачнее.

Водяной мечтал залечь в спячку под корягу даже раньше срока, потому что у него не осталось никакой отваги ждать развязки. А то, что неминуемая катастрофа приближается, чувствовал не только он, но и все обитатели леса. За неимением живых людских душ захребетники пробавлялись ловлей рыбёшки, птиц и мелких грызунов. Лоси и медведь ушли из леса сами, не дожидаясь, когда их оседлают и сожрут наглые рыжие твари. Тухлый малодушно считал, что если он доложил обстановку своему бывшему недругу Бороде, то снял с себя всякую ответственность за происходящее. Голос совести он загнал поглубже, и даже окуньки считали, что Тухлый окончательно завонялся, раз не видит, что уже не только хутор, но и сама речка в опасности.

Когда рыжие косматые твари приходили попить в Калиновку, они сначала мыли в ней свои вонючие лапы. Взбаламученный ил поднимался со дна речки, окрашивая воду бурым. Захребетники гоготали и хлебали грязную смесь. Они гортанно рыкали, перекликаясь между собой на непонятном Тухлому наречии. Никогда Калиновка не видала таких пришельцев.

Холода сделали захребетников злее. Рыбка ловилась плохо, а лес опустел. Ночные осенние холода заставляла их чаще рыскать в поисках пищи. Но на день рождения начальника милиции Гургенова пища приехала на хутор Кривой сама. На нескольких служебных автомобилях, с ящиками спиртного и маринованными рёбрышками в нескольких эмалированных тазах. Глупые людишки резвились на поляне неподалёку от стылой Калиновки, по которой корабликами плыли кленовые и осиновые листья. Округа оглашалась песнями под гитару. Только рыжий следователь не веселился, а подобрал с земли увесистый сук и ходил с видом пограничника. Он вглядывался в кусты и постукивал импровизированной дубинкой по стволам деревьев. Над ним смеялись. Разгорячённые костром, плясками в обнимку с краснощёкими девчонками из штаба, бравые участковые и дознаватели не заметили, как их окружили голодные твари. Захребетники бросились скопом. Следователь кинулся на одного из них и сбил в полёте, после этого захребетник уже не поднялся. Вторую тварь следователю удалось повалить на землю, но это только разозлило захребетника. Следователь махал дубинкой направо и налево, но захребетники всё прибывали, скоро они затоптали следователя, и тот лежал недвижимым. Парни и девчонки падали на колени, не понимая, отчего их так подкосило. Некоторые трепыхались в лапах захребетников, а кто-то покорялся сразу.

Гургенов наблюдал за пиршеством, безучастно ковыряя в зубах спичкой. Водяной, вылезший на ствол поваленной осины, в ужасе зажав рот, беззвучно пялился на побоище.

— Придавить бы тебя, слизняка, да пачкаться не хочется, — Гургенов презрительно посмотрел на Тухлого и сплюнул под ноги. Затем Гургенов скомандовал захребетникам грузиться в автомобили. Следователя связали и бросили на заднее сиденье одного из «бобиков». В считаные полчаса всё закончилось.

Когда компания убралась, разорённая поляна с дымившимся на ней костром, выглядела хуже Куликова поля.

Тухлый отполз к краю берега и с протяжным воплем булькнул в воду. По воде долго расходились круги, сломленная веточка ивы доплыла до пожухлых камышей и запуталась в них.

Кража кольца и лука со стрелами прошла удачно. Коловёрша открыла витрину, и воссоединившаяся парочка умыкнула всё необходимое для борьбы с оборотнем. Коловёрша обещала наводить морок до тех пор, пока будет нужно. Посетители и не заметят пропажи, а музейные работники и подавно: её магии хватит на это. Но от силы на недельку, а там придётся возвернуть хотя бы лук и колчан.

— Победителей не судят, — резонно заметил домовой, — если за нами победа станет — никто об покраже не пожалеет. Пойдёт в дело, для всеобщего спасения.

— Ежели мы… — всхлипнула Степанида, — то тем более неважно, куда экспонаты запропали.

Кромешной ночью над спящим Кольчугино летел лук с колчаном, а понизу бежала неутомимая мышь, крепко сжимая в лапах заветное серебряное кольцо. Спрятать добычу решили у Агафоши. Тот точно не выдал бы секрета. Хаврошке решили ничего не сообщать, без надобности лишнее ухо и болтливый язык.

Усталая Степанида не подозревала, что время удивляться в этот длинный день для неё не прошло. Когда они заявились в топочную Агафоши, то их взору предстала готовая русская печь на колёсах, занимавшая половину кочегарки.

Домовой удовлетворённо облетел её и с благодарностью похлопал по спине друга-запечника.

— Осталось побелить, — ответил польщённый похвалой Агафоша.

— Вот так ничего себе! — изумлялась мышь и неутомимо обегала опечье, — невеликого размера, но пригодная вполне. И кашу запарить, и щец наварить. Ох, как надоело сухомятное житьё!

— Молодец, с заданием моим справился. А где матерьялу набрал? — осведомился домовой, хотя ответ знал и так.

— Накрал, как водится, — смущённо улыбнулся Агафоша, — с масштабами воровства начштаба, конечно, не сравнится. Потому вышло удобно и незаметно.

— А ежели кто увидит печь-то? А ну-ка спросят?

— Не увидят, я мороку напустил. Наскризь, конечно, не пройдут, а будут обходить и об углы биться, но… Кочегар у нас завсегда выпимши. Никто и не заметит, что в топочной печь появилась. Тем более что она дюже какая компактная.

Степанида продолжала осматривать загнётку, устье, вьюшку и лежанку. Всё было ладно, всё уместно. Даже колосники и дверцы выковывать было не надо. И на этот случай у Агафоши было припасено из вещдоков. В последнее время участились кражи чёрного и цветного металла. Население резало и ломало всё — от электрических проводов до старинных коек и печей. Комната хранения вещдоков была переполнена. В сваленной куче Агафоша нашёл всё, что было потребно, и пристроил к делу. Оттуда были и мощные мотоциклетные колёса, на которые поставили печь. Степанида снова восхитилась хозяйственностью запечника. Поглядывая на суженого, она заметила, что тот не только одобряет прекрасно выполненную работу, но и осведомлен обо всех деталях сложного предприятия запечника.

— Ну-ка, голуби сизокрылые, говорите мне, мелкой лейтенантке как на духу, — начала грозно мышь, сменив милость на притворный гнев, — что за тесто месить будем для этой печки?

Услышанное поразило мышь до самого кончика хвоста, и Степанида надолго впала в задумчивость. Грандиозность плана Бороды поразила её настолько, что идея отлить из кольца наконечник для стрелы показалась сущей безделицей. «А не вернулась ли к нему его утраченная сила? — восхитилась она, — И дружину создал, и печь удумал выстроить, ай да Борода!»

Глава 25 Позорный плен

Степанида и Борода вернулись в кабинет Матузкова, но свести все детали плана борьбы с захребетниками им не удалось, так как застали они невообразимую картину.

Старшой с разбитой нижней губой и свёрнутым набок носом, в наручниках на запястьях, заведённых за спину, сидел на стуле. Его китель был замазан бурыми пятнами и неопрятно блестел. Рядом с ним стояли ухмыляющийся Берёзкин и Будкин. Хуже всего было то, что за спинами бравых милиционеров сидели мощные захребетники. Степанида замерла от неожиданности, лапы словно приросли к линолеуму. От охватившего её ужаса она забыла, как пищать и убегать. Домовой подхватил ее и взвился под потолок, зная о том, что захребетники редко поднимают голову вверх.

— Вы могли закону служить, а стали рабами оборотня, — громко произнёс Матузков, и тут же Берёзкин отвесил Матузкову сочную оплеуху.

— Скоро ты не так запоёшь у нас, паршивец, когда весь город под нами будет.

Мышь и домовой спрятались за сейфом и наблюдали оттуда за ужасающей их картиной унижения Старшого. Даже если бы захребетники обнаружили там сподручных Матузкова, то вытащить их было непросто, к тому же тайный мышиный ход под плинтусом обеспечивал возможность бегства.

Дверь открылась, и в комнату вошёл кто-то ещё. Степанида почувствовала знакомый запах одеколона «Эгоист». Тёплые ноты дерева, табака и специй с ванилью…

«Гургенов», — шепнула мышь и закусила хвост.

— Ну что, старый дурак, — почти ласково спросил Гургенов, явно обращаясь к Матузкову, — я тебе отпуск давал, ты не пошёл. Я тебя делами завалил — ты сопротивлялся. Я на тебя жалобщицу натравил, а ты своё гнул. Ну зачем ты попёрся на вылазку? Зачем начал там захребетников лупить. Что за самонадеянность…

— Я тебя всегда подозревал, — спокойно ответил ему Матузков, — только за руку поймать не мог.

— И не поймаешь уже. Недолго тебе осталось. Скоро новая жизнь настанет. А тебе мы интересную роль уготовили. Тебя перепечём в новой печи, как домовых мы перепекали в захребетников. Станешь Кащеем Бессмертным. Ты же давно живёшь? А вот теперь вечно будешь. И будешь моим советником и наиглавнейшим помощником.

— Ты не Баба Яга, что в печах младенчиков сжигает? — хладнокровно поинтересовался Матузков и, судя по звуку, снова получил увесистую пощёчину, от которой упал на пол. Степанида увидела, как дёрнулись его связанные ноги в грубых ботинках.

— Нет, я Дед Горыныч. Ребята, вы его на место поставьте, я с ним не договорил, — скомандовал Гургенов.

После некоторой возни он продолжил:

— Я про тебя тут информацию собрал. Человек ты непростой, потому тебя я и выбрал, чтобы перепечь в осквернённой печи. Не скажешь ли, как так получилось, что в личном деле у тебя сплошные белые пятна в биографии, да и папочка в отделе кадров пустая?

Матузков молчал.

— Как такой человек с тёмным прошлым оказался на должности следователя? Да и в Кольчугинском музее прелюбопытные документики оказались. Например, о награждении орденом Андрея Первозванного действительного тайного советника Матвея Иваныча Матузкова.

— Он реально бессмертный? — хмыкнул Берёзкин.

— А вот и проверим, — ответил Гургенов, понимая, что Матузков ничего разъяснять им не собирается, — хочешь в молчанку играть — твоё дело. Но когда мы твою мышь с домовым найдём, а уж мы постараемся, будь уверен, ты заговоришь, как миленький. Уж не знаю, чем они тебе так дороги, но причуды твои против тебя сыграют.

Степанида дрожала от страха, уткнувшись в плечо суженого. И хотя Борода обнял её крепко, чтобы она не вздумала выскочить из-за сейфа. Степанида понимала, что ничем помочь Матузкову не может, и раскаивалась в том, что смела подозревать такого порядочного следователя.

— Мы тебя пока в камеру поместим, в ИВСе теперь пусто, наши зэки по городу гуляют, под присмотром моей рыжей армии, — Гургенов противно захихикал, — посидишь пару дней, похудеешь, чтобы на лопату поместился.

— На какую лопату? — рыкнул непонятливый Берёзкин.

— Как в сказке про Бабу Ягу. Только у нас свой Ивашка, да и печь непростая.

Вскоре послышались шарканье ног, возня, звуки отодвигаемого табурета. Домовой видел, как Берёзкин ударил несколько раз кулаком под дых Матузкова, и как после этого Матвей Иванович обвис в руках двух милиционеров. Его поволокли с шумом вниз по лестнице в подвал. Щёлкнул выключателем Гургенов. Он выходил последним, критически оглядывая тёмный кабинет.

— Степанида. Слушай меня внимательно, — вкрадчиво начальник милиции, — помочь своему другу ты не сможешь, даже не пытайся. Не становись со своим копеечным волшебством у меня на пути. Даю тебе два часа, чтобы убраться из отдела. Потом я на тебя напущу захребетников. Они перероют каждую щель.

Степанида от страха пискнула, но Борода успокаивающе поглажидил её по спинке.

— Домовой, — более громко и даже приветливо продолжил Гургенов, — к тебе у меня особое предложение. Вся нечисть знает, что ты силу потерял. И даже, когда тебя в отдел позвали милицейским домовым, волшебство к тебе не вернулось. Так? А знаешь, почему? Не на ту сторону стал, не тому служишь. Я двумя пальцами щёлкну, и борода твоя отрастёт. Хочешь?

Домовой отпустил мышь, которая от ужаса зажала хвост в зубах. Он строго посмотрел на неё и приложил палец к своим губам. Мышь замотала головой, от чего хвост её смешно заколыхался. Домовой сгустил брови и снова приложил палец к губам. После этого Борода вылетел облачком из-за сейфа и материализовался перед Гургеновым с характерным хлопком.

— Другое дело, — миролюбиво ответил начальник милиции, — вовремя осознать неправоту — не значит предать.

Гургенов щёлкнул пальцами, и борода Домового закустилась, закурчавилась и отросла до положенной длины — до колен. Домовой, не веря своим глазам, ощупывал приобретение дрожащими руками. Гургенов весело улыбался, наклонив голову набок.

— Будешь в отделе главным теперь, когда я уйду со своим войском. Мне тут свой человек нужен. Не Цюцюрку же оставлять?

Мышь беззвучно плакала за сейфом, лишённая возможности лицезреть предательство суженого и обретение им силы. Тихий голос Бороды окатил её холодным душем.

— А хрен тебе, оборотень в погонах! Не ты у меня силу отнял, не тебе её возвращать. Когда я убью тебя в честном ратном бою, тогда и силушка моя ко мне вернётся. Не иначе.

Наступившая минута тишины оглушила Степаниду. Что делал в этот момент любимый, как ненавистный Гургенов отреагировал на его дерзкую речь? Ей хотелось выскочить из-за сейфа, но лапы от страха словно приросли к полу, а обслюнявленный хвост безжизненно повис.

— Я думал, что ты умнее, — сказал Гургенов без тени приязни в голосе, — ну, бой так бой. Посмотрим, на что ты сгодишься против меня и армии захребетников.

Послышался щелчок, которым, по всей видимости, знаменовалось окончание эксперимента по мгновенному отращиванию бороды у домового.

— Где и когда? — глухо спросил Борода.

— Завтра в полдень, у сожжённой избы, — захохотал Гургенов.

Затем мышь услышала шаги, повороты ключа в замочной скважине, и всё стихло. Домовой не возвращался, и мышь вылезла из-за сейфа. Она выплюнула хвост. Суженый сидела на столе у следователя, оглаживая ошмётки покорёженной бороды.

— Что будем делать? — спросила мышь, подняв на домового заплаканные глаза.

— Я мигом к Агафоше, надо завершить начатое с печкой. Потом слетаю к Сметанке. Я тебе про него рассказывал. Надо Дружину собирать.

— А я сбегаю к Матвею Ивановичу. Я должна повиниться, не тому оборотню я в глаз нацелилась. И это дело у меня как есть незаконченное.

Мышь юркнула в подпол, а домовой полетел в кочегарку, просочившись в замочную скважину.

Степанида никогда не задумывалась над тем, как крепко полюбила она кольчугинский отдел. Теперь, вернувшись в здание после отлучки в музей, она бежала по его длинным коридорам и находила, что всё тут мило её сердцу. Нельзя было не заметить, как преобразился отдел после того, как домовой вступил в свои хозяйские права. Лестницы блестели чистотой, в кабинетах царил порядок, кое-где ещё пахло свежим ремонтом. Неужели же нужно было отдать это царство захребетникам? Для них ли трудился Борода? Так размышляя, мышь добежала до кладовки.

Кикимора Хаврошка тяжко вздохнула, но сразу с порога предупредила Степаниду:

— Может, дело ваше и правое, но я всегда на стороне сильного. Потому и выживаю. Так что, подруженька, не обессудь.

— Предательница, — процедила мышь и плюнула под ноги Хаврошке.

Со всех ног мышь пустилась к Мехмеду. Тайные ходы, по которым бежала Степанида, уже не дарили ей ощущение безопасности. Над головой она слышала шум и скрежет, и ей казалось, что захребетники бьют хвостами по бетонному полу и царапают своими когтистыми лапами перекрытия, пытаясь добраться до неё. Возможно, сбивчивое дыхание, гул и треск в собственных ушах давали такой эффект, Степанида не разбиралась, да и некогда ей было прислушиваться к себе.

— Пусти меня в баню, — просительно заглянула она в глаза Мехмеду, — мне нужен сильный жар самой мощной печи. Без тебя пропадём.

Мехмед смотрел странными узкими глазами на храбрую и безрассудную мышь.

— Вы и со мной пропадёте, — медленно произнёс он, словно взвешивая каждое слово, — но чесной погыбелью.

Мехмед толкнул дверь. В предбаннике висели пучки трав, берёзовые и дубовые веники, старые выстиранные робы, а на лавках лежали сложенные вшестеро простыни. В углу громоздилась стопка деревянных шаек.

— Я думала, что… — начала Степанида, но не закончила, так как за неё это сделал Мехмед.

— У меня тут хамам? Мы же в Кольчугино!

Мехмед сел на лавку и продолжил:

— Зачэм тебе я понадобылся, говори.

— Температура плавления серебра девятьсот шестьдесят два градуса. Как сильно камни в парной нагреваются?

— Как надо, так и будет. Что плавит будэш из серебра?

— Наконечник для стрелы.

Мехмед хлопнул по коленям и засмеялся тихим, дробным смехом. Он оглаживал бритые щёки и хитро смотрел на мышь. Степаниде удалось его удивить. Отсмеявшись, он лишь спросил:

— Форма ест?

Степанида помотала головой. У неё была только глина и кольцо. Причём, глину нужно было копать во дворе отдела. Мехмед пошёл поддавать жару. Печь в бане топилась всегда, в редкий вечер в ней не мылись задержанные или милиционеры. Не одни, так другие. Мехмед свою работу знал и любил. Но вот выплавлять сакральную вещь, ему пока не приходилось.

Мышь усердно месила глину, суча всеми четырьмя лапками, Мехмед разгонял жар, а Гургенов с подвластными милиционерами накрывали в актовом зале роскошный стол. Что они собирались праздновать загодя, Хаврошка не знала, но усердно помогала сервировать и накрывать. Нет-нет, а предательские слёзы выкатывались из косого глаза, повисали на крючковатом носу и летели брызгами в ментовские тарелки.

Глава 26 Подготовка к наступлению

Домовой Сметанка не ждал гостей. Он устроил пятничные постирушки, наведя мыльной пены и разлив повсюду кипяток. Хозяин Сметанки должен был вернуться из санатория со дня на день. Работа шла споро, но внезапно появился Борода. Он выглядел встревоженно, говорил кратко.

— Захребетники заполонили отдел милиции. Главный у них Гургенов. Человек тридцать в плену. Следователь Матузков им не покорился. Его хотят убить. На хуторе Кривом наверняка ещё твари остались. Созывай дружину.

Сметанка деловито вытер лапы о вафельное полотенце и расплылся в улыбке:

— У меня от безделья ажно пупок прокис.

На рассвете над Домом Культуры повисло густое серое облако. Оно колыхалось, принимая разные формы, и пугало редких прохожих, спешивших на утреннюю смену. Люди шарахались, сходили с тротуара на проезжую часть, гудели автомобили. Облако пестрило мозаикой из всевозможных лиц: носатых, бородатых, лобастых. Мозаика не распадалась, а держалась единым полотном, но шевелилась и хаотично двигалась, не меняя при этом своего места. Бороду охватила смутная радость. Он со Степанидой не один! Ещё не всё потеряно!

Борода взвился выше других и призывно загремел:

— Бой красен мужеством, а приятен дружеством. Вдарим по тварям!

Многоголосый гул вторил задорному кличу Бороды. Рядом с ним оказался и Сметанка.

— Все на вооружение! В Кольчугинский музей.

Облако полетело против ветра в западную часть города. Вскоре оно распалось на множество мелких сгустков, но над крышей музея сгустилось и повисло в тревожном ожидании. В рассветных сумерках домовых охватило сомнение: хватит ли на всех экспонатов?

Дверь открыла разбитная бабёнка Коловёрша. С уже знакомой Бороде широкой лопатой она вышла на порог и воззрилась на нахальную нечисть.

— Ох, сколько же вас, женихов на меня одну! Любого выбирай! — крикнула она и захохотала, довольная своей шуткой.

— Мы это… Грабить музей прибыли, — смущённо ответил ей Борода, — нам оружие потребно. На захребетников войной идти.

— Ну, наконец-то! — одобрительно кивнула Коловёрша, — созрели для ратного подвига. А то я думала, что нам со Степанидой воевать на пару придётся, пока вы свои чирьи на лежанках греете.

Домовые зашумели, замахали кулаками, грозясь расправой злоязыкой бабе, но та уже круто развернулась, тряхнула юбками и раскрыла пошире дверь.

— И чтоб лишнего урону не учинять! — строго приказала Коловёрша, но тут же улыбнулась.

Вначале домовые без толку метались по музею. Кое-кто даже разглядывал экспонаты. Кологрив подлетел к плохой копии картины Кустодиева «Купчиха пьющая чай» и застыл в восторге. «Дорого богато», — читалось на его посветлевшем лице. Заплаткин влез в костюм стрельца, воссозданный по летописным рисункам, и бестолково махал рукавами, крича: «Бу-у-у-у». Тюря отобрал у гипсовой статуи пионерский барабан и, выпучив от усердия зенки, лупил в него. А красный галстук повязал на манер бабьей косынки.

— С этими воевать собрался? — хмыкнула Коловёрша и ткнула Бороду аппетитным локтём в бок.

Борода смущенно откашлялся и призвал к порядку. Нечисть его не услышала.

— Пожа-а-а-а-ар! — дико завопил Сметанка, не найдя другого способа привлечь внимание нечисти.

Загремели падающие на пол трофеи, брынькнули струны домры, у которой пристроился жидкобородый домовёнок. Домовые оглядывались и принюхивались. Ни дымка, ни жара, ни копоти. Облегчённо разом выдохнули, подняв ветерок, от которого занавески колыхнулись.

— Всем построиться и без всяких возражений принять от меня, вашего военачальника, оружие, — скомандовал Борода.

— А почему ты начальник? — ехидно спросил Кологрив, — мох у тебя в ушах гуще, что ли?

Домовые разноголосо заржали. Коловёрша, не долго думая, огрела Кологрива лопатой по затылку, и тот рухнул как подкошенный. Домовые заволновались, переглядываясь.

— Вопросы есть? — Борода обвел войско взглядом, — вопросов нет. Прошу вас, уважаемая хранительница музея, доложить инвентаризацию.

За час до открытия Краеведческого музея Добровольная Дружина Домовых выстроилась во дворе. На войско они не тянули профессионализмом, для ополчения были слишком однородны. Дружина — самое правильное слово. Каждому досталось какое-то средство борьбы с захребетниками. Одни были довольны и посмеивались над другими. Борода взял себе по старшинству булатный меч, единственный уцелевший боевой экспонат музея. Меч отливал лунным светом смерти и одним видом должен был посеять ужас среди орды рыжих тварей. Борода поднимал его с трудом, а уж о полноценном замахе и речи не было. Другие счастливцы сжимали пики, алебарды. Трое обнимали чугунную пушку Бородинских времён, любовно оглаживали её лафет, похлопывали по тёплому стволу: «Унрог!», что, по всей видимости, приравнивалось к комплименту «Единорог». Ещё парочка тащила и складывала в кучку ядра. «Дюжина да один, тварям наподдадим!»

Нашлась и однофунтовая полковая пушечка Петровской эпохи. Она стреляла картечью свинцовых пуль, но самих пуль не нашлось. Заменить их было нечем и пришлось её оставить.

Лук с колчаном ещё раньше утащила Степанида, и потому домовым ничего не досталось. Три половецкие сабли, сильно испорченные ржавчиной, радостно схватили Кологрив, Путята и Мухоморный Ус, получивший своё прозвище за пагубное пристрастие к различным зельям.

— Веди нас в атаку! — взвизгнул Мухоморный Ус, дико вращая оплывшими зенками.

— Вы, с саблями, по флангам встанете, — охладил его пыл Борода.

— Слушаю-с. Помру во славу отечества!

— Это умудриться надо, — хмыкнула Коловёрша, намекая на бессмертие домовых.

Домовой Полуяр оглаживал на себе линялый френч первого НКВДшника Скворцова и показывал всем его маузер: «Пусть бандой окружат нанятой, стальной изливаются ле́евой, — Кольчугино не подмято! Левой! Левой! Левой!»

На Бороду вдруг накатило уныние. Оружия на всех домовых не хватило, многие бестолково топтались на месте. Не было рядом с ним его верной Степаниды. Точное число захребетников он тоже не знал, ибо печь выпекала новых злобных бойцов. В Добровольной Дружине Домовых тоже назревало недовольство, передавшееся им от предводителя. Не получившие оружия рассматривали огромную кучу домашней утвари, сваленной Коловёршей на площадь перед музеем. Мялки, веялки и прялки, трепало, деревянные ложки, братины, черпаки и даже музыкальные инструменты. Трещотки, балалайки, дудочки-погудки.

Тюря взял дудочку и хмыкнул:

— Вот так штуковина! На энтот вертел я захребетников буду насаживать?

Прокатился смешок, который пресёк политрук Сметанка.

— Слушайте сюда, верные, но малограмотные нечистые. Помнит ли кто из вас былину про мышку християнскую заветную? Так вот вам творчески переосмысленная гуслярами подлинная история.

Сметанка вытащил из кучи утвари гусли, подкатил зрачки под брови, приосанился и запел:

Ай во славном было городе в Кольчугино И про это гусляры по свету баяли. Раз собрался с силой злобной басурманскою Хан татарский, препоганое Идо́лишшо. Да и стал он этой силушкой близёхонько По-над реченькой Калиновой в Кольчугино.— Я зайду, зайду, Идо́лишшо, в Кольчугино, И огнём пожгу всё церквы с колокольнями, Я займу, займу палаты белокаменны, За себя возьму Праскеву Королевишну, А уж князюшка Володьку кособрюхого Убивать не стану смертию ужасною, А поставлю я Володьку кособрюхого Мне варить и печь младенцев в русской печеньке.Заварили кашу горькую и слёзную, Бились-бились три дружинушки хоробрые, Да никак не одолели злого ворога. Скоро Идо́лишшу будут все подвластные, Отдавать ему и детушек и девушек. Вышел Пров-кузнецкий сын на поле ратное, С ними сродники и мышь его заветная.— Ай живёт у нас поганоё Идо́лишшо Во палатах белокаменных, во княжеских. Вкруг него собрались твари захребетные, Не собаки, не гадюки подколодные, А голодные шакалы басурманские.Пров хватал-то из ногалища булатен нож, Он кидал его в Идо́лишше поганое. Всё хохочет ворог лютый, не пугается. Ничего ему бессмертному не деется. Пров хватает меч булатный заговорённый Рубит голову Идо́лишша поганого. Всё хохочет ворог лютый, не пугается. Ничего ему бессмертному не деется. Пров хватает лук со стрелами калёными И летит святая смертушка да с посвистом. Всё хохочет ворог лютый, не пугается. Ничего ему бессмертному не деется. Но один лишь раз махнул рукой Идо́лишшо, Как срубил ладонью Прова и всех сродников. Никого на поле ратном не осталося, Только мышь дрожит от страха с писком матерным.— Посажу я мышь во шляпу сорочиньскую, Буду с ней на ваши ярманки похаживать, Вот, смотрите, християне косопузые, Кто на поле ратном матерится-борется. — Хохотало громко злобное Идо́лишшо, И тем самым крепко мышь оно обидело.Стала мышь расти горой с раскатом громовым. Скоро всё собой она кругом заполнила. Выше леса, теремов и выше облака Стала мышка християнская заветная. И обрушилась на войско басурманское, Задавила когтелапых захребетников, От поганого зубастого Идо́лишша Говница осталась жёлтенькая кучица. Приказал звонить наш князь Владимир в колокол, И за мышь ту петь обедни да с молебнами.— Не за мышь молитесь, християне добрые, Помяните войско славное убитое. Прова-молодца и всех его соратников, И налейте мёду горького во братины. — Так сказала мышка серая и малая Да и в норку подпалатную запряталась.

Последние слова потонули в густом вое домовых. Расчувствовавшиеся добровольные дружинники лили слёзы по погубленной рати, малой мышке и славной победе.

— А дудка причём? — спросил вечно ехидный Кологрив.

Вой как по команде прекратился. Домовые уставились на Сметанку. На помощь ему пришла Коловёрша.

— Наш краевед Увеналий Питиримович Славский нашёл летописную запись, что сотник Ногай был убит весьма необычным способом: ему в глаз некая лучница вонзила ореховую дудочку. Конечно, имя храброй девушки унесли волны истории, но подвиг её бессмертен.

Кологрив со вздохом отложил саблю и вытащил басовую балалайку. Он с видимым удовольствием осмотрел её шпиль и корпус. Потрогал тугие струны.

— Такой-то музы́кой не одного Ногая можно уработать, — мечтательно произнёс он, — я её и прихвачу.

Кривую ржавую саблю тут же подобрал какой-то домовой и встал сбоку.

Домовые нехотя разобрали деревянную домовую утварь. Теперь все были вооружены, хоть разношёрстно, но поголовно.

Было решено сначала напасть на Кольчугинский отдел милиции, разгромить там Гургенова с бандой засевших захребетников, вызволить Матузкова, а уж затем выдвинуться из отдела на печи в хутор Кривой и разгромить оскверненную печь.

Степанида прокралась в камеру к Матузкову и нашла его, со скованными наручниками руками. Ноги были связаны толстой верёвкой. Он сидел на нарах, закрыв глаза. Степанида заметила, что они заплыли от синяка.

— Матвей Иваныч, — пискнула мышь, — я могу перегрызть верёвку. Я могу наручники снять… Но сначала я хочу перед тобой повиниться.

Матвей Иваныч с трудом открыл глаза.

— Ладно, милая. Не стоит. Я тоже не был до конца честен с вами.

Мышь вскарабкалась на нары и села на колено к следователю.

— Ты и теперь, Матвей Иваныч, не сознаёшься?

— Вытащи из кармана сберкнижку на предъявителя. Это не простая штуковина. Эта книга может быть любой. Той, которая нужна в данный момент.

— Вот спасибо!

Радости Степаниды не было предела. Она наконец-то нашла «Наставления для порядочной домовой нечисти». Шустро бегая по страницам, Степанида впитывала недостающую ей мудрость. Матвей Иваныч с улыбкой на разбитых губах смотрел на неё.

— Тут есть про наказания Надмирной Инквизиции?

Матузков кивнул, и Степанида перевернула страницы. То, что она прочла, заставило её вздрогнуть и отбросить книжку.

— Тут написано… Тут написано, что существует только два наказания: ритуальное и аннигиляция. Аннигиляция — это понятно. Смертушка лютая. А ритуальное — нанесение урона репутации, унижение и оскорбление провинившегося.

— Да, Степанидушка, — кивнул Матузков.

— Но не лишение волшебной силы?

— Так точно.

Степанида взвизгнула так, что стены вернули ей эхо.

— Почему, почему ты сразу не сказал? Ах, как же много мы наделали неправильного…

— Вы бы не поверили. Было странно и в то же время потешно наблюдать за вами, не скрою. Вы игнорировали любые проявления волшебных сил Бороды. Ему нравилось упиваться жалостью к себе, тебе нравилось его жалеть. Тебе хотелось быть незаменимой, а потом и вовсе ты решила во всём прещеголять домового, разве не так?

— А ты злой, Матвей Иваныч, злой.

Степанида спрыгнула с колена следователя на грязный пол камеры. Шелестя страницами, сберкнижка упала на пол.

— Это я-то злой? Ты так и не рассказала домовому правду о себе. Ни разу с ним по душам не поговорила. И сейчас продолжаешь прятаться даже от меня. Хотя я насквозь тебя вижу и знаю о тебе больше, чем ты можешь предполагать. Ты же не мышь на самом деле?

Степанида отступила на шаг, на второй и прищурилась. У неё явно пропало желание перегрызать верёвку и освобождать Матузкова.

— Я слышала о таких, как ты. Ты Наблюдатель Надмирной Инквизиции. Так?

Матузков кивнул.

— Смотришь на всё и ничего не можешь сделать?

Матузков кивнул.

— А если ты выдашь себя приметным волшебством, то тебя аннигилируют.

Матузков кивнул.

— Но ты уже умирал, не так ли?

Этот странный разговор походил на допрос, где следователь превратился в подследственного.

— Много раз. И появлялся в разных телах.

— Почему ты держишься за э́то тело? — прошептала Степанида.

— Я Аню люблю. Разве это не веская причина?

Мышь вздохнула и задрала мордочку вверх, но предательская слеза всё равно выкатилась и капнула на сарафан. За ней покатилась вторая слеза, но запуталась в усах и повисла.

— Тут сиди, товарищ капитан. Это не твоя война. Тебе ещё дальше наблюдать и наблюдать…. Если будет за чем.

Матузков открыл было рот, но мышь уже юркнула между прутьев клетки и скрылась из виду.

Глава 27 Несостоявшаяся битва

В городе рассвело поздно, дождевые тучи висели низко, на мостовых налипла грязь. Если бы в Кольчугино велась летопись, то удивлённый Нестор зафиксировал бы массовый невыход граждан из своих домов. От мала до велика жители нежились в своих постелях. Домовые знали своё дело, но что они подмешали в сны своих хозяев, никому было неведомо. «Для вашего же блага, — приговаривала совестливая нечисть, — нам потом спасибо скажете».

Кольчугино лежало под одеялами всех мастей от лоскутных окуток до толстых ватных, от стёганых атласных до колючих шерстяных. Лежало и похрапывало, посапывало, присвистывало и причмокивало. А уж сны-то снились! Про летний луг, ловлю стрекоз и бабочек, крынку парного молока и корзинку с малиной, качели над лесной поляной и шалаш, крытый дубовыми ветками, про новую удочку и блестящий велосипед, про одноухого плюшевого зайца и лупоглазую куклу с кудрями продавщицы продмага, про липкий пакетик ирисок и громадный петушок на палочке, про куски мёда в сотах с прилипшей маленькой пчёлкой и плитку подтаявшего столичного шоколада, про табель без троек и картонную авиамодель, про коробку шашек и новый детектив на дешёвой газетной бумаге, про пахнущую типографской краской «Пионерскую правду» и аккорды утренней гимнастики из радиоточки, про улыбающуюся маму в ситцевом переднике и папу в полосатой майке и трениках, про колючие усы деда и морщинистые румяные щёки бабушки… Только дети не спали, они радовались наступившей тишине, когда взрослые не бурчат, не подгоняют в школу и не заставляют пить какао с пенкой.

Только Славский, которого с трудом можно было причислить к взрослым, не спал. Он прилип к окну и, разинув рот, наблюдал за тем, как над Кольчугино летит серое облако, размахивающее балалайками, поварёшками и ржавыми пиками. Перекрестившись, он залез под одеяло к надёжной Зинаиде и положил голову на её плечо.

Облако опустилось перед притихшим зданием Кольчугинского отдела милиции.

— Захребетники точно не выбегут? — спросил Сметанка Бороду.

— У каждой двери стоит перевёрнутый вверх прутьями веник, мы с Агафошей не зря собирали их три месяца. А у главного входа перед порогом две половицы вынули, — просто ответил домовой Кольчугинского отдела.

— Научно, — похвалил Сметанка.

— Помни, друг, — вздохнул Борода, — Гургенова должен убить я, не перебивай мне истинную радость.

— Всенепременно.

Борода взлетел повыше и гаркнул во всю глотку.

— Захребетники хитры и злобны. Многочисленны и неутомимы. Но они на стороне зла, а мы — на стороне добра. Не пожалеем живота своего! Идём безбоязненно, вся сила Кольчугинская в нас!

Со свистом и улюлюканьем Добровольная Дружина Домовых ринулась к зданию отдела. Борода просочился в открытую форточку дежурки, волоча меч, и подлетел к запертой входной двери. Он шустро отодвинул запор. Гремя поварёшками, струнами балалаек, потрясая пиками, домовые влетели в просторный холл и с воплями заметались по кабинетам и коридорам. Но никаких сотрудников милиции, тем более с захребетниками на спинах дружина не обнаружила. Домовые с гиканьем носились по всем этажам отдела, но не видели никаких захватчиков.

Сметанка с товарищами ворвался в актовый зал и застал разорённое пиршество. Сдвинутые рабочие столы были накрыты газетками и уставлены тарелками. Объедки были повсюду: раздавленные помидоры, надкушенные солёные огурцы, недожеванные шматки сала на пористом хлебе. Котлеты, утонувшие в горках пюре. Обглоданные куриные ножки. Заплывший жиром шашлык на скользких шампурах. Пиршество было оставлено несколько часов назад. Мухоморный Ус разочарованно рассёк воздух половецкой саблей. Ухват влетел в залу последним и изрёк:

— А веники-то на гольцах стоят, и перед порогом две половицы выломаны, как положено… Где же орда?

Домовые обернулись на Бороду, застывшего в недоумении.

— Надо найти Степаниду, Матузкова и Агафошу.

Домовые ринулись на поиски. Через четверть часа стало понятно, что даже ИВС обезлюдел, и клетка с Матузкова хлопает скрипучей дверцей.

Заплаткин вытащил забившуюся в сейф начальника милиции Гургенова кикимору и выволок её за косу перед Бородой.

— Говори, одноглазая, — скомандовал бравый начальник Добровольной Дружины Домовых.

— Я, я, я… — зачастила Хаврошка, — я ничего не знаю, не ведаю. Моё дело маленькое. Запасы портить, отчёты подделывать.

— Где Гургенов с захребетниками? — грозно свел брови к переносице Борода.

— Вот чего не знаю, того не знаю. Может, в командировку…

Борода рыкнул так, что в люстре полопались разом все лампочки. Мелкие осколки со звоном рухнули на паркет, сверкая волшебными слезами.

— Гляди-ка, — длинным узловатым пальцем Заплаткин подцепил верёвочку, болтавшуюся на шее Хаврошки, и вытащил из-за ворота кикиморы «ожерелье».

— Медвежий зуб… — ахнул Борода, — это же талисман таёжного шамана, который у себя в кителе хранил Матузков.

Заплаткин сдёрнул с кикиморы талисман и бросил на стол. Длинный желтоватый клык был оправлен в серебро.

— Говорят, что медвежий клык помогает хранить тайны. Тайна спать будет мертвецки и в руки чужому не дастся. И вот теперь… Когда на кикиморе нет талисмана… — заулыбался Мухоморный Ус.

— Хаврошка теперь скажет нам всю правду, — закончил Сметанка и хлопнул по столу ладонью так, что объедки посыпались на пол.

Сбиваясь и подвывая от страха, Хаврошка рассказала, что сначала захребетники искали Степаниду. Всех мышей в отделе переловили и сожрали, но мелкой лейтенантки не нашли. Потом, когда орда захребетников, захватившая в плен сотрудников милиции вдоволь напировалась в актовом зале, они вывернули в матузковском кителе все карманы. Найденные волшебные предметы захребетники разбросали по отделу, а Матузкова избили, сунули в милицейский «бобик» и отправились в неизвестном ей, Хаврошке, направлении. Талисман она подобрала и повесила на шею как оберег. Не пропадать же добру?

— Как захребетники покинули здание?

— Я… Я перевернула веники голиками вверх. Так захребетники и ушли. А потом, перед вашим приходом, поставила всё обратно, вверх прутьями.

— Ах ты ж змея подколодная, — зашипел Мухоморный Ус и ухватил кикимору за ухо. Та ойкнула и залепетала, — задержать нас тут хотела, за нос поводить, чтобы мы время драгоценное теряли?

— Степанида где? — спросил Борода уХаврошки, визжавшей в цепких лапах Мухоморного Уса.

— Не нашли её. Убежала от страха прочь твоя трусиха.

Борода бросился в котельную. Там, вооружившись шваброй, сидел напуганный до мертвенной бледности Агафоша. Печь была тоже цела.

— Живой… — выдохнул домовой, споткнулся и рухнул перед печью.

— Батюшки-светы, посмотри на себя! — Агафоша закрыл двумя ладонями рот, — Борода твоя по земле волочится. Силушка вернулась?

— Шут с ней, с силушкой! Давай, печь топи. Поедем!

В четыре руки, с невиданной ловкостью стосковавшегося по доброй работе тела, Борода и Агафоша раскидали лишнее и ненужное вокруг, освобождая пространство для манёвра. Затем Агафоша схватил из стопки старых газет верхнюю, в которой рассказывалось про доблести красноармейца Матвея Ивановича Матузкова. Борода нашёл на полке коробку спичек и бросил Агафоше. Тот поймал и со светящейся улыбкой подпалил газету. Сбоку печи вынул кирпич и освободил поддувальное отверстие. На газетку навалил бересты и тонких лучин. Занялся весёлый огонь. Агафоша сунул в топку два лёгких полешка и прикрыл дверку.

Минут через пять закрыл поддувало и с довольным видом уселся на табурет.

— Что ты, запечник, делал, когда захребетники тут бесчинствовали? — спросил строго Сметанка, подоспевший по следу Бороды.

— Дрова рубил, в котельную носил. Выбирал из дровяника получше и посуше. Берёзовые больно хороши. Каждое полено разрубил на четвертинки. Цельный час провозился. Потом переносил сюда в запас.

— Что же ты не воспрепятствовал Гургенову? — вскрикнул запальчивый Сметанка.

Агафоша выпрямился, поправил залатанную косоворотку и ответил с достоинством.

— Каждому кулику своё болото: мне тут место.

— Не отвлекайся, друже, — взмолился Борода и снова наступил на клок своей длинной бородищи. Теперь то, о чём он мечтал всё время жизни в Кольчугинском отделе, мешало ему. Домовой подпоясался верёвкой, которую приискал тут же в топочной, и заправил бороду за неё.

— На поду дрова медленно горят, — произнёс важно Агафоша, — у вас полчаса точно есть перед отправкой. Собирайтесь все кучно. Когда появятся синие огоньки, надо выдвигаться, а то угорим тут.

Борода вышел во двор. Он дрожал от возбуждения и предчувствия предстоящей битвы. Ветер гонял мусор под ногами, тучи висели низко, готовясь обрушиться снегом и острыми льдинками. Взгляд Бороды упал на дверь баньки. Бороде никогда не нравился Мехмед, хитрый чужак, себе на уме. Вспомнилась их смешная и нелепая драка со Степанидой. И тут же дрожь пробежала по спине домового: «Нет, мелкая лейтенантка не могла сбежать и затаиться. Не таковской породы была мышь! Да и выплавить наконечник стрелы она собиралась… Может, Мехмед видел что-то?» Борода подлетел к двери бани и рванул её на себя. Тяжёлое полотно поддалось и приоткрылось, из бани пахнуло непривычным холодом. Из полутьмы донёсся стон.

Борода вошёл, ощупывая пальцами стены, как человек. Почти у входа на лавке лежал Мехмед. Он был связан пеньковой верёвкой, а во рту торчал кляп из мочалки. Борода принялся было развязывать банника, но узел был заговорённый. Мехмед дрыгал ногами и косился в сторону, ни слова Борода разобрать не мог.

— Как персты на узника возложу, так и сила вервия пропадёт. Как уста песней отворю, так вовек не сомкнутся кривдой, — произнёс Борода, и верёвки спали с банника. Тот помотал головой, потёр рука об руку и вытащил кляп.

— Прости, брат, не помог ничем.

— Степаниду ищу я. Знаешь, где она?

— Зынаю. С собой ее Гургенов забрал. Полупуд Степаниду в зубах дэржит. Сам видел, как Гургенов ф «бобик» садылся, а на колени кота прыстроил. А Жабина и другие, с шайтанами на горбах за машинами побежали.

Борода закрыл ладонями лицо.

— Тебе бояться нэчего, вон как борода отросла, сила могучая к тэбе фэрнулась, — вздохнул Мехмед, сунул руку под лавку и вытащил тряпицу.

— Что там, банник? — глухо спросил Борода.

— Степанида наконэчник выплавила, а я стрэлу фыточил. Серебряная, фалшэбная. Протыв Гургенова.

Глава 28 Гребень

Печка на колёсах дышала жаром. Проломив стену, она неспешно выехала во внутренний двор, по команде запечника повернула влево. Ухват и Заплаткин отворили ворота, и диковинная процессия двинулась в сторону хутора Кривого. Колёса чавкали по грязи, печка неслась вперёд, рассыпая снопы искр. Раскрасневшийся от долгожданной работы Агафоша подкидывал дровишки прямо на ходу. Компания домовых облепила печь, но потом взлетела вверх. Каждый держал в руках или подмышкой по полену. Бойцы добровольной дружины не бросили своё оружие. В воздухе мелькали поварёшки, пики, Кологрив играл на балалайке, Шмурдяк колотил в барабан, Заплаткин жонглировал пушечными ядрами, а сама пушечка, привязанная сзади к печке, ехала следом, подпрыгивая на рытвинах мостовой. Борода доверил Сметанке меч, и тот крутил им над головой с криками «Ух, зашибу!» Пустые улицы городка оглашались нестройной музыкой и бравыми криками Добровольной Дружины Домовых.

Борода нашел в баньке брошенный Степанидой лук и стрелу. Теперь он проверял, туго ли натянута тетива. Под гимнастёркой домового, подпоясанной простой пеньковой верёвкой билось благородное сердце, жаждавшее боя. Там же, за пазухой лежала стрела. Борода умилялся, представляя, как Степанида лепит лапками форму для её наконечника, как требует от Мехмеда поддать жару и раскалить огонь банной печи. Он буквально видел, как блестят угольки её покрасневших от натуги глазок, как она сжимает и разжимает кулачки от нетерпения и притоптывает лапками. Да, ради своей священной цели Степанида примирилась с банником и вступила с ним во временный союз!

Внезапно улыбка спала с лица Бороды, когда он вспомнил, что его суженая в зубах поганого Полупуда, и что росточком она мала, а силушкой вовсе не удалась. Как она собиралась натянуть тетиву и на какой палец положить стрелу? Эх, слабосильная мышка… Глупая мелкая лейтенантка!

Печь выехала из Кольчугино и покатила по дороге в сторону хутора Кривого. Она словно знала путь сама и не страшилась ни ухабов, ни нависших над дорогой елей, ни густых туч. Она попыхивала дымом, как трубка старичка, выбрасывала задорные снопы искр. Домовые подбрасывали поленья по команде Агафоши и пели разудалую песню.

По долинам с бодрой песней Шла дружинушка вперёд Чтобы с боем взять у леса Захребетников оплот.Развевалися знамёна Из музейных кладовых! Шли лихие эскадроны Бородатых домовых.Этих лет не смолкнет слава, Не померкнет никогда! Не боимся мы трёхглавых, Нам и Лихо не беда!Разобьём мы злую силу, И порядок наведём. Захребетников в могилу Поварёшками забьём.

Въехали в лес, и печка стала пыхтеть медленно. Кончались дровишки. Мешали корни деревьев, торчавшие тут и там из проторённой давным-давно дороги. Наконец, печка остановилась у поваленного столетнего дуба.

Борода махнул рукой, и все затихли. В хмуром полуденном лесу не было слышно ни звука. Не каркали вороны, не шумели деревья.

— Навались! — скомандовал Борода, и все домовые дружно схватились кто за ствол, кто за крону, кто за сучья, торчавшие в разные стороны и единым «ухом» с третьего раза сдвинули махину и освободили дорогу. Агафоша подкинул дровишек, и печка проехала ещё несколько метров, пока не оказалась перед трёхствольной сосной. Это место, недалеко от Мокрого Камня, Борода помнил очень хорошо. Именно отсюда он впервые увидел дым горящей избы Плотниковых. Из-за густой кроны с гиканьем вылетела ступа с помелом. В ней восседала Лиллит. Её чёрные косы развевались змеями, цветная восточная шаль колыхалась на ветру. Бряцали мониста на упругой груди. Лиллит увидела добровольную дружину и захохотала.

— Эй вы, оборванцы, неужто думали, что вас так просто подпустят к осквернённой печке?

— Приветствую тебя, вечно юная демоница ночи, — галантно произнёс Сметанка, подбоченившись, но Лиллит его не заметила, она искала глазами Бороду, а завидев, засмеялась ещё громче.

— Я вижу, что ты похорошел, соколик мой ясный. Борода-то отросла, теперь ты не мальчик, но муж. А у меня и гребешок для тебя припасён.

Заливистый хохот Лиллит приобрёл громовые раскаты, она оттолкнулась от невидимой преграды помелом и взмыла вверх. Домовые задрали головы и увидели, как проказница вытащила из-за уха гребешок и с размаху швырнула его оземь. Вмиг там, где упал деревянный артефакт из кителя Матузкова, вырос непроходимый частокол.

Лиллит круто развернулась в ступе на месте, привстала в ступе и подняла многоярусные юбки, заголив круглый упругий зад.

— Этим она хочет нас унизить? — спросил Мухоморный Ус.

— А мне нравится, — гоготнул Кологрив.

— Пакость какая, — сморщился Тюря.

— Не поддаёмся на провокации, — скомандовал Борода, совершенно не представляя, как этот частокол можно преодолеть.

Заплаткин спрыгнул с печи побежал вправо, домовые удивлённо перекрикивались между собой, укоряя дезертира. Скоро его мелькающий силуэт скрыли деревья, но буквально через минуту запыхавшийся Заплаткин вернулся. Стали падать крупные хлопья снега.

— Я бегу, и он бегит. Забор то есть. Сбоку от меня, нескончаемый частокол. Я вверх взлетел, а забор вместе со мной вырос. Я выше, и он выше. Под небеса самые. В тучу упёрся, дырку порвал. Вишь, снег пошёл. В сентябре-то!

— Скучно с вами, дурни! — захохотала Лиллит и, подлетев почти к самой трубе печи, сказала неожиданно тихо, — Некогда с вами болтать. Впереди дорога дальняя. Мышь твоя, Борода, оказалась храбрее, чем я думала. Потому убивать её Гургенов не будет. Мы Степаниду с собой заберём. Или перепечём её в Василису Ужасную.

Лиллит счастливо взвизгнула и взмыла вверх, оставив домовых в недоумении. Борода спрыгнул с печи, выхватил у Сметанки меч и стал с размаху рубить частокол, но клинок со звоном отскакивал и даже не застревал в волшебной древесине. Домовые подбежали и навалились на преграду, под команду Сметанки с тройным «ухом» они попытались свалить частокол. Череда бесполезных «ухов» немного охладила пыл домовых.

— Тут нельзя с нахрапу, — почесал в затылке Агафоша.

— Вот так стоять и будем? — хныкнул Мухоморный Ус.

— Должно быть что-то простое, элементарное, но вот что…. — протянул Кологрив и от грусти забренчал на балалайке.

— Заболела буйная головушка, заболела буйная головушка. Мамашка была благодетельница, а дочка ея разоретельница. Вот те гребень, вот те лён, вот те сорок веретён. Ты, краса, попрядывай, на молодца поглядывай, — подхватили домовые.

Борода крутил головой, не понимая охватившего домовых веселья. Они пели, и с каждой строчкой громче звучал их нестройный хор, а залихваткая песня про девицу, любившую заморское вино, захватывала всё больше участников. Вот уже пели все домовые. И вечно унылый Тюря, и дерзкий Кологрив, и вислоносый Заплаткин. Сметанка подпевал, смешно похрюкивая в конце каждой строки, а Бороде становилось так худо, что и словами не передать. Впервые он пожалел, что связался с такой несерьёзной компанией. «Ах, если бы Степанида не скрала гребень, а Мехмед не отдал его Лиллит», — неожиданно злобно подумал Борода, хотя прекрасно понимал, что когда Гургенов захватил Матузкова в плен, то карманы волшебного кителя были безжалостно выпотрошены, и заветный гребешок всё равно оказался бы в руках врагов.

— От чего же голова болела? Видно, девка выпить захотела! Мамашка была благодетельница, а дочка ея разоретельница. Вот те гребень, вот те лён, вот те сорок веретён. Ты, краса, попрядывай, на молодца поглядывай, — надрывали глотки домовые.

Шмурдяк, выпучив глаза, лупил в пионерский барабан, а Кологрив восторженно бил по струнам балалайки, изобретя свой собственный немузыкальный бой.

Земля задрожала, и Борода в изумлении увидел, как частокол стал подпрыгивать на месте. Колья качались, выдёргиваясь из земли, они подскакивали и наклонялись то вправо, то влево.

— В щели, нечистые, — крикнул Борода, и дружина домовых, не прекращая горланить залихватскую песню про гребень, рванула между кольями. Многие успели проскочить, кто-то ударялся лбом и отлетал назад.

— Не сметь прекращать песню! — подхватил политрук Сметанка, и ещё задорнее зазвучала солёная песенка в три аккорда.

— Зелена вина они добыли, девью сладость на двоих разлили. Мамашка была благодетельница, а дочка ея разоретельница. Вот те гребень, вот те лён, вот те сорок веретён. Не ломайся, девица, Дуняша-рукодельница.

Так проскочили в пляшущие щели все домовые, прихватив орудия и скромного Агафошу, за частоколом остались Кологрив и Тюря. Песня умолкла, частокол успокоился и врос в утоптанную земельку ровнее ровного.

— Эй, а мы? — завопила парочка.

— Тута ждите, силы копите!

Внезапно веселье спало, и уже с опаской дружина двинулась дальше. Снег валил тихо, непрозрачная пелена скрывала видимость впереди. Это уже была не заслуга чернокосой ведьмы, но определённо погода была на стороне врагов. Домовые шли, выставив вперёд поварёшки и пики. Сметанка размахивал над головой саблей, по этой снежной воронке его и опознали.

«Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной», — успел прошептать Борода, как все услышали крик.

— А вот и гости!

Глава 29 Волшебная стрела

Снег на поляне перед сгоревшей избой был вытоптан сотнями ног. Люди, спины которых оседлали захребетники, переминались в ожидании боя. В руках они держали выструганные колья, но и без них орда выглядела устрашающе.

Длинные передние лапы с острыми когтями. Ими можно рвать и кромсать тонкую плоть. Мощные задние лапы, ими можно лягать и рвать на части поверженного врага. Хвосты, покрытые острыми шипами, били оземь. «Так ли уж мы бессмертны?» — промелькнула в головах бойцов добровольной дружины одна на всех мысль. Некоторые узнали в рабах захребетников своих знакомых. Люди, низко наклонив головы, бессмысленно смотрели вперёд, лишь ожидая команды напасть.

— Я не могу ударить Плошкина, это ж братка моего хозяина. Я ж его в детстве нянчил, — шепнул Путята, кивая в сторону почтальона, которого оседлал мощный захребетник.

— Просто встань с другого фланга, — сквозь зубы бросил Сметанка.

Ни Гургенова, ни Лиллит, ни Полупуда, ни Матузкова не было видно. Из-за спин рыжей орды поднималась тонкая струя дыма.

— Зачем они разожгли печь? — опасливо шепнул Агафоша, но ему никто не ответил.

— Матузко-о-о-ов! — протяжно крикнул Борода и, не дождавшись ответа, ещё сильнее завопил, — Степанида-а-а-а-а!

Ответом ему была тишина. Обе армии ждали, у кого первого сдадут нервы. Примерно равные по численности и также странно вооружённые, захребетники и домовые всматривались в лица друг друга.

— Гургено-о-о-о-ов! — снова крикнул Борода, — Ты обещал мне битву!

Голос домового потонул в мерзком хихиканье захребетников. Оно разрасталось и ширилось волной, пока не охватило всё рыжее войско. Захребетники колыхались, похлопывая друг друга по плечам, протягивая корявые дразнящие руки в сторону Бороды. Домовые переглянулись, ожидая команды политрука, но тот вытянул вверх дрожащий палец, и он испугал добровольную дружину больше, чем резкий свист кожистых крыльев чудища.

Над рыжемастной толпой взмыл трёхголовый Змей Горыныч. Он выставил вперёд короткие задние лапы, без боязни показывая малахитовую зелень чешуйчатого живота, и завис над рыжей толпой.

— Я здесь. Хочешь драться? — из левой пасти Змея вырвалась струя пламени и опалила рябинку сбоку.

— Да, вонючая лягушка, — задорно крикнул низкорослый Борода, взлетая над дружиной, — но если бы я знал, кто мой противник, то бы захватил соломинку. Вставил бы тебе в задницу да надул шар. А так-то я пришёл без оружия.

По обеим сторонам поляны прокатился хохот. Даже захребетникам понравилась шутка мелкой нечисти, дерзнувшей на Змея Горыныча.

Сметанка, трезво оценивший обстановку, скомандовал рассыпаться.

— Айда в рукопашную!

Домовые ринулись на захребетников, а те неуклюже побежали навстречу. Замелькали колья, пики, поварёшки, алебарды. Перемешавшаяся куча дерущихся лязгала, рубила, орала, кусалась, свистела, ахала, падала и вставала. Жечь её драконьим огнём не имело смысла. Горыныч носился над ними, понимая, что все его три головы пока бесполезны. Нельзя было понять, кто одерживает верх. Мелькали ноги, руки, головы. Трещали рубахи куртки, портки, летели клочья рыжей шерсти, лилась алая и чёрная кровь. Змей нарезал круги, матерясь из трёх пастей.

Борода сначала попытался прицелиться из лука в голову Змея Горыныча, но тот так шустро вертелся, что Борода бросил эту затею. Он слетел вниз и, пригнувшись к земле, стал обегать гущу боя. Он прорывался к печи, на которой он заметил Полупуда. Кот заметил его и, яростно сверкая злобными глазами, встал в боевую стойку на уцелевшей лежанке. В его зубах торчала полуживая Степанида. Её хвостик безвольно подрагивал в уголке кошачьей пасти. Изо рта Полупуда капала слюна.

«Бешеный», — подумал Борода, всматриваясь в морду противника.

Кот медленно опустил голову и выронил из пасти Степаниду, та шмякнулась и не шелохнулась.

— Иди ко мне, Борода, мы же всегда друзьями были, — ласково промурлыкал кот, — если бы я хотел — слопал бы твою невесту. Но я не таков. Волшебники не должны убивать друг друга, ни одна волшебная шерстинка или волосок не должны упасть на обагренную кровью землю. Это дело людей смертным боем биться. Я ждал, что ты придешь. Мы все ждали. Только ты достоин идти с нами дальше. Мы идем в сказку, на нашу родину. На Ту Сторону мира. Там нет инквизиции, там все свободны и вольны. Ты станешь быстрым, как кораблик белопарусный, приветным как вербочка весенняя, сильным как ветер вьюжный. Оставишь тут горе да кручинушку. Невзгода рассеется по полюшку чистому и разлетится на крыльях гусей-лебедей.

— Хорошо как… — прошептал зачарованный Борода, ему вспомнились колыбельные, бабки Матрёши, от которых было и грустно, и тепло. Ласковые слова, надёжная ладонь, неяркая свечка, душистые пучки чабреца под матицей всплыли перед глазами Бороды, и набежала на его глаза пелена.

Кот медленно ступал по краю лежанки, манил к себе, как Баюн. Зачарованный Борода шёл ему навстречу. Утихли звуки побоища, гомон напуганных лесных птиц, рёв захребетников. Тепло печи манило, кот мурлыкал, хотелось прислониться к лежанке и отдохнуть.

Полупуд резко прыгнул и толкнул лапами домового в грудь и повалил его. Борода упал безвольным кулём. Бесполезный лук повалился рядом. Скосив глаза, домовой увидел приближающуюся слева Лиллит. Она была без ступы и метлы. В руках вертелся семихвостый ремень, но Борода даже не подумал пошевелиться. Лапы Полупуда крепко прижимали его к земле.

— Поцелуй меня, Бородушка, — услышал домовой слабый писк и повернул тяжёлую голову. Мышь ползла к нему, рывками передвигаясь по лежанке печи.

— Что ты, Степанида, до того ли мне теперь! Не видишь — помираю.

— Шутки кончились, — зловеще пропищала мышь и шмякнулась прямо на щеку домового. Полупуд от неожиданности мявкнул и отпрянул, а Степанида припечатала щекочущий усами поцелуй прямо в уста задыхающегося домового.

Вихрь, поднявшийся над домовым, закружил его, кота, Степаниду, поднял комья земли и выпавший снег, ветки и не успевшие сгнить рябиновые и дубовые листья. Попав в воронку, они бестолково, но непреодолимо кружились, то цепляясь друг за друга, то расцепляясь. Неведомая сила, наконец, утомилась и разбросала в разные стороны пленников, и когда Борода очухался и продрал глаза, то вместо Степаниды он увидел высокую худенькую белобрысую девушку, с косой-венцом вкруг головы и в кожаных доспехах. С мышью её роднил только изодранный вихрем сарафан в ромашках.

— Лук где? — деловито спросила она Бороду, и тот пошарил позади себя.

Нащупав лук, он бросил его девушке, та ловко поймала его и тут же потребовала.

— Стрелу. Дай стрелу.

— А?

— Неужто без стрелы пришёл, Бородушка, — процедила Степанида, не сводя глаз с Лиллит, которая ударилась головой о грубку, но уже приходила в себя, — мог бы и к Мехмеду заглянуть.

— А! — обрадовано вскрикнул Борода, чем окончательно напугал Полупуда. Кот, вся магия которого куда-то испарилась, с мявом ринулся в чащу. Без оглядки он бежал от странного места, искренне жалея, что втянулся в компанию Гургенова. Домовой вытянул из-за пазухи тряпицу, развернул её и подал девушке стрелу. Та взяла не глядя. Лиллит, злобно качая головой, поднялась и медленно, сжав кулаки, шла на лучницу.

— Хватило у тебя умишка догадаться, что я и была той самой цыганкой, что одурачила Витю Плотникова. Падкий был на красоту, дурачок.

Степанида решила ей не отвечать, а двумя прыжками отскочила назад, сдула непокорную чёлку со лба и захватила тетиву тремя пальцами, открыв ладонь. Она подняла лук, уложив стрелу на палец, и выровняла плечо и локоть. Борода слышал её лёгкое дыхание и ужаснулся тому, как мало он знал о своей мышке. Девушка выглядела сосредоточенной и спокойной. Лиллит шла на неё, загребая руками воздух. Рот ведьмы перекосился в крике, который Борода даже не слышал, в его ушах стояло дыхание Степаниды. Не замирая и, словно бы не целясь, Степанида отпустила тетиву. Короткий хлопок разорвал тишину. Лиллит со стрелой в глазу рухнула вниз лицом. Борода бросился к ней и перевернул на спину, но ведьма была мертва. Из глазницы торчала стрела.

— А второй глаз где? — невпопад спросил домовой.

Степанида подошла к ведьме, труп которой старился на глазах. Груди суккубихи отвисли до колен, живот выперся вперёд кадушкой, платье лопнуло по бокам, и из него полилась гнилая жижа. Зловонная дрянь не впитывалась в землю и медленно текла под печь. Довольно быстро от некогда прекрасной Лиллит осталась горстка тряпья, монисты и плётка семихвостка. Степанида подобрала стрелу и вытерла её о тряпки. Борода ухватил предназначавшуюся ему плётку и сунул за пояс.

— Помнишь пуговицу, которую я по глупости за сейфом хранила? Это был просто глаз-наблюдатель, замаскированный под пуговицу, а я не знала. Столько бед навлекла. О каждом нашем шаге знала ведьма и Гургенову докладывала.

Прямо перед носом Бороды выросли не смирившиеся со смертью суккубихи три упыря — Цюцюрко, Нэпыйпыво да Убывбатько. Цюцюрко ухмылялся, цыкая кровавым зубом, Нэпыйпыво сложил ручищи на груди, а Убывбатько поигрывал булавой.

Силы были явно неравны, но сзади спешила спасительная подмога. Со смертью Лиллит пропало и волшебство гребня. Не встречая преграды, тарахтел на кочках лихой «Унрог», поддерживаемый с двух сторон Кологривом и Шмурдяком. Домовые с криками «уры-ы-ы!» потребовали у Бороды свалить с дороги, и тот лишь успел отпрыгнуть, как прозвучал первый залп. Огненное ядро влетело в плотный упырьский ряд, оставив на месте Нэпыйпыво дымящуюся дыру. Цюцюрко и Убывбатько переглянулись и бросились каждый в свою сторону.

— Так вас и растак! — радостно крикнул Шмурдяк, таща два оставшихся ядра в продуктовой авоське.

— Это и есть знаменитая Степанида с усами и хвостом? — осведомился Кологрив, заметив девушку рядом с Бородой.

— Это и есть прославленный солист ансамбля песни пляски? — поддела его девушка, и Кологрив одарил ее белозубой улыбкой.

Степанида подмигнула Бороде. Тот не сводил с девушки зачарованных глаз.

— Что дальше, любушка?

— А дальше мы полетим. Я сяду тебе на плечи и мечом отсеку все три поганые головы Гургенову. Такого с одной стрелы в глаз не убить.

На поляне шла рубка не на жизнь, а насмерть. Трупы и раненые захребетники валялись тут и там, а освободившиеся от их бремени люди, падали в изнеможении. Они не понимали, что происходит, и в ужасе смотрели, как носятся тени бородатых призраков, воинственно орудуя поварёшками и пиками.

Змей Горыныч сначала метался по воздуху, наводя ужас на православную нечисть, но потом устал и уселся поодаль на поваленную осину, понимая, что при его могучем росте никаких реальных противников у него нет и не предвидится. Ему было жаль погибающей армии, но он понимал, что печь напечет столько, сколько потребуется. Связанный Матузков лежал тут же, под осиной, и бежать никуда не пытался. Не пытался он и голос подать, во рту торчал кляп, а на лице от уха до уха расплывался багровый кровоподтёк, отдававший по краям синевой.

— Жалко Лиллит, надёжная была подруга, — покачал Змей Горыныч левой головой.

— Ну, роль свою она отыграла, так что всё путём, — поддакнула правая голова, а средняя выпустила из ноздрей горячий пар на передние коротенькие кривые лапки, чтобы согреться, — Хаврошка тоже молодчина. Стольких домовых из своих изб выманила. А то кого бы мы перепекали.

— Без женщин жить нельзя на свете, нет, — пропела средняя голова.

— А что там за девчонка появилась незапланированная? Уж не кикимора ли Хаврошка припудрилась да принарядилась? — спросила левая голова.

— Это мы проморгали эпичное превращение мышки в Василису Микулишну, — пробасила правая голова.

— Я с девками не воюю, по канону Змей должен с богатырём сражаться, — с притворной грустью вздохнула средняя голова.

Матузков что-то промычал, но Змей лишь пнул его левой лапой.

Бой на поляне затихал, но явная победа домовых Змея не пугала, а только развлекала. Он даже советы давал особо ретивым нечистым, с какого края зайти, да как ловчее размахнуться и чем эффективнее «уработать» противника. Но домовые на него не обращали внимания, и он переключился на Матузкова.

— Ты всегда думал, что я дубина стоеросовая. Только на детских утренниках способен выступать. Ты даже тени подозрений на меня не бросил, так? В трёх соснах заблудился, всё убийц Плотникова искал. А я рядышком был. Ну, теперь, пока ты ещё жив и относительно здоров, я тебя потешу, расскажу о своих планах и свершениях. Мышь-то твоя, мелкая лейтенантка, поумнее тебя оказалась. Всегда её подозревал, что разнюхает оборотня. Только запах мой не волчий, и обращаюсь я в Змея, как и положено благородному отпрыску древних магов. Знаешь — об землю ударился и всё такое. Зачем мне это? А скучно с вами в мире людей, у меня большие планы. Вы, конечно, немного им помешали. Захребетники долго не могут без лошадок, а лучше русских людей никого не придумать. Выносливые, терпеливые, трудолюбивые. За несколько лет новая капиталистическая власть выучила их на куске хлеба с водой выживать и на горбу тянуть всех чиновников-казнокрадов, эффективных менеджеров и прочую шваль. А уж одним захребетником больше, одним меньше — не важно. Твари рыжие, конечно, людской силой питаются, эмоциями, и до смертушки доводят, но зато, погибая, человек отдаёт захребетнику всё до последней капли. И тварь уже становится такой сильной, что сама может действовать. Представляешь, какая армия…. С ней не один человеческий мир можно завоевать, а всё, что захочется. Тем более что печка их печёт без устали…

От удовольствия Змей Горыныч прищурился, вытянул лапы и мечтательно поднял среднюю голову к небесам. Матузков молчал, не имея возможности возразить.

— А Плотников или Пупкин — мне было не важно. Главное: надо было в укромном месте устроить пекарню. Знаешь почему? До сих пор в неё как в святую икону верят ваши христиане. И вот надо было её невинной жертвой осквернить. Так-то и попался мне на глаза наш стажёр да еще и с избой на заброшенном хуторе…

Матузков наконец-то дожевал кляп и выплюнул.

— Не всё ты, поганец, про канон боевика знаешь, — громко сказал он, — если злодей про свои планы рассказал, то его непременно убьют.

— О, разговорился, — засмеялся Горыныч, схватил Матузкова за шиворот и усадил у дерева ровнее, — кто ж меня убьёт? Во-первых, тут богатырь нужен, а ты при всём уважении на него не тянешь. Домовые, даже всей кучей, через полчаса уже выдохнутся, и печка мне новых захребетников из них напечёт. Дрова в ней почти прогорели, так что вопрос скорый. Девчонка твоя, Степанида, мне не помеха. Думаешь, она меч поднимет или булаву? Разве что стрелой разить станет, так у меня броня не хуже, чем у танка. Чихну я в сторону мелкой лейтенантки…. Она и тетиву не успеет натянуть.

— И всё же конец тебя ждёт быстрый и печальный, — плюнул Горынычу под лапы Матузков, — не сомневайся.

Глава 30 Отповедь Инквизиции

В этот момент из-за деревьев показались высокие фигуры в чёрных плащах с красным подбоем. Головы были покрыты капюшонами, а в мертвенно бледных костлявых руках сверкали ритуальные мечи. Налетевший ветер раскачал верхушки лесных деревьев, подхватил хлопья снега и стал швырять без разбора в гущу драки. Домовые как по команде взвились вверх и застыли в испуге и ожидании. «Надмирная Инквизиция», — прокатился рокот голосов. Люди, потерявшие своих поработителей, не могли видеть внезапно появившихся судей, но чувствовали чьё-то пугающее присутствие, поэтому слабо постанывали и стремились уползти в чащу леса, чтобы найти себе хоть какое-то укрытие.

Надмирная Инквизиция спокойно наблюдала за тем, как пустеет поляна. Когда её покинул, передвигаясь со странными припрыжками, последний человек, самый высокий Инквизитор вытянул вперёд руку с невероятно длинными пальцами, и побоище охватило бледное пламя. Оно накрыло поляну, объяло трупы рыжих тварей, а затем распалось на сотни костров, которые вспыхнули и погасли, не оставив и следа на вытоптанном снегу. Борода и Степанида медленно выбрались к центру поляны. Каждый был уверен, что Надмирная Инквизиция пришла за ним. Серое облако Добровольной Дружины Домовых в мрачном безмолвии колыхалось над своим предводителем и его суженой.

— Домовой — покровитель жилища, хранитель семьи, плодородия и здоровья домочадцев. Как вы могли надолго оставить свои дома? Как могли стать не хранителями, а обидчиками? — загремел хор Надмирной Инквизиции.

Домовые молчали, слушая вой ветра и эхо голосов судей.

— Каждый из вас повинен в бедах Кольчугино, и потому каждого ждёт суровое наказание, — прогремел хор судей.

Домовой Сметанка отделился от облака и материализовался в своём обычном виде: вышитая косоворотка с алыми петушками по рукавам, плисовые штаны с искрой и хромовые сапожки. Он отставил ногу и упёр руки в бока, его кудрявая борода задиристо вскинулась.

— У нас своя правда. Мы сами знаем, как землю родную защитить, как Кольчугино оборонить. Коли надо будет — не только доможилами и кормильцами станем, а ратниками и булатниками.

Озорной выкрик подхватили и другие домовые.

— Суд ваш несправедливый и неправедный, — брякнул Кологрив, — двойные стандарты применяете. Захребетники Кольчугино заполонили, а вы смотрите и помалкиваете?

— А вот Змей Горыныч огнём адским палит, ему тоже можно? Или он не в вашей юрисдикции? — ехидно прищурился Тюря.

— Судить нас вздумали? По одному али оптом? Мы завсегда рады, это как милости вашей будет угодно, — рассудительно сообщил свою точку зрения Заплаткин, — коли высечь, я ничуть не прочь. На то воля судейская, а нечисть она балуется, и потому порядка не всегда разумеет. А можно кому и бороды отрубить. Отчего ж не отрубить? Только вы уж побыстрее, а то нам воевать надо.

— Правда извилистыми тропами не ходит! — невпопад крикнул Мухоморный Ус, — а выпить в кабачок да и заворачивает.

Домовые нестройно заржали, а Надмирный Инквизитор гневно махнул белой перчаткой, и из неё вырвалась молния и прожгла крону старой липы.

— Ишь, лютует! — восхитился Кологрив.

— Урон экологии наносит, — поцокал Ухват.

— Насилие — признак бессилия, — заключил Шмурдяк.

Из-за спин домовых вышла Степанида, она заправила выбившуюся прядку за ухо и сказала тихо и с расстановкой.

— У меня было время изучить «Наставления для порядочной»…

— С каких это пор маг-перевёртыш к домовой нечисти относится? — перебил Степаниду громовым голосом Надмирный Инквизитор.

— Не стану спорить, не относится. Но прочитать книгу может любой, это не запрещено.

— Кто вам слово дал? — грозно спросила одна из теней в плаще.

— Никто. Сама взяла. По праву человека, который готов погибнуть здесь и сейчас, — храбро ответила Степанида.

— Вы прибыли из своих королевств в наши тигули, так уж послушайте. Не зря же ехали, Степанида дело скажет, — несколько развязно вякнул Сметанка.

— Так вот, Ваша Честь, с вашим судом мы не согласны. Он несправедливый, и подчиняться ему мы не станем.

— А не боишься, маг-перевертыш, что за такие слова тебя аннигилируют? — осведомилась одни из теней в плаще.

— Наказания за несогласие с Надмирной Инквизицией «Наставление для порядочной домовой нечисти» не предусматривает. Для магов-перевертышей вы пока указов не придумали. Так что я вне вашей юрисдикции. Угрожать домовым или мне вы права не имеете. Домовые покинули свои жилища из-за прямой угрозы жизни их хозяевам, и силы свои волшебные употребили во благо.

— Адвокат нашёлся, хвостатый, — засмеялся Змей Горыныч, всплеснув коротенькими передними лапками. Крылья его заколыхались. Хвост щёлкнул по земле, оставив борозду в замёрзшем грунте. Степанида проигнорировала выкрик чудища. Она стояла, широко расставив ноги, слегка наклонив корпус вперёд. Её упрямый взгляд показывал, что она никого и ничего не боится.

— Дерзостью вы только усугубляете своё положение. Каждому из вас придется держать ответ, придет время, — с достоинством ответил всем и никому Надмирный Инквизитор, взмахнул рукой, и вся сопровождавшая его плеяда помощников сделала шаг назад.

— Тогда и наблюдателя с собой забирайте. А то он простудится, на снегу-то, — Степанида кивнула на Матузкова, лежавшего под кривой осиной, но вся плеяда Надмирных Инквизиторов уже исчезла с глаз.

На поляне осталась изумлённая Добровольная Дружина Домовых, Степанида с ее восхищённым суженым и связанный Матузков. Позади них маячили два упыря, дожидаясь команды от Змея Горыныча, и сам Змей, вальяжно рассевшийся на поляне.

— Сдаётся мне, что наша малышка переиграла самого Надмирного Инквизитора, — поскрёб в жидкой бородёнке Тюря.

— Переиграла и уничтожила… — поддакнул Мухоморный Ус.

Степанида вздохнула. Битва утихла сама собой, на всех накатила усталость.

Змей спрыгнул на землю с поваленной осины и осклабился всеми тремя головами.

— Ну, что, порядочная домовая нечисть, и ты, мелкая лейтенантка, финальный бой? Кто дерзнёт вызов мне бросить? А то заскучал, аж чешуйки плесенью покрылись.

Сметанка заприметил меч, валяющийся на поляне, и схватил его двумя руками, но не смог даже поднять. Подлетевшие на подмогу Кологрив и Тюря вцепились в рукоятку музейного экспоната, но меч налился такой тяжестью, что домовые его выронили, и вызвали гогот из всех трёх пастей Горыныча.

— Глупцы. Подумали бы сначала, как давно вы покинули родные дома?

Домовые переглянулись.

— Силушка ваша кончилась, случись теперь — каждого домового захребетник одной лапой разломит, как сухарь. Сила духа откуда берётся? От домашнего очага, от родимых стен. А стены ваши за двадцать с лишком вёрст!

Борода выступил вперед и сказал:

— Я тебя вызываю, идолище поганое. Тут мои стены. На хуторе Крутом моё место силы. И не важно, что ты мою избу спалил. Ты меня не одолеешь вовек.

С этими словами Борода поднял меч над головой, и тот засверкал лунным блеском. Степанида обхватила суженого за талию и уткнулась лицом в его грудь, заслоняя собой от чудища.

— Хоть ты и подкаблучник, Борода, а я тебя уважаю, — сказал Горыныч, — и потому убью быстро и не больно. А со Степанидой мы потом разберёмся. Надеюсь, у неё нет волшебной дудочки для каждого моего глаза?

— Стоп! — выкрикнул Матузков, до этого времени молчавший, точно набравший в рот воды, — по правилам русского боя надо хлебнуть для храбрости. Может, это последняя битва Бороды.

Домовые с сомнением посмотрели на следователя, но тот был серьёзен, как никогда.

— Фронтовые сто грамм, — хрюкнул Цюцюрко, незаметно подобравшийся к толпе домовых.

— Где напьётся, там и подерётся, — поддакнул Тюря.

— Согреется душа от винного ковша, — мечтательно воскликнул Мухоморный Ус.

— Не возражаю, — хмыкнул Горыныч, — только где ж взять? До ларька бежать путь неблизкий.

— Плохо меня обыскивали, всё своё ношу с собой, — буркнул Матузков и скомандовал, — Покажись!

Степанида скривилась, но подошла к следователю. Из тайного кармана, который мог явиться только владельцу кителя, она извлекла початую бутылку «Амаретто» и бокал на витой ножке.

— Что за панское зелье! — хмыкнул Сметанка, — а водочки русской нет?

— Чем богат, — ответил Матузков.

Степанида отвинтила крышечку и налила ароматный густой ликер в бокал и протянула его Бороде. Тот, не сводя глаз со Степаниды, выпил залпом, вытер усы рукавом и улыбнулся.

На глазах у честной дружины, любимой, бывшего начальника и лютого ворога Борода преобразился. Перед ними стоял трехметровый богатырь. Каштановые кудри разметались по плечам, гимнастерка затрещала под напором могучих мышц. Степанида звонко пискнула и захлопала в ладоши. Домовые восхищённо засвистели и заулюлюкали. Борода развел руками и покрутился на месте, притопывая ногами в красных яловых сапогах, Матузков кивнул со слабой улыбкой и закрыл глаза, откинувшись на снег.

— Чего? — взревел Змей Горыныч, — Это что же за правила такие? Мы так не договаривались.

— Погоди-погоди, — ахнул Убывбатько, — если шмакодявка в богатыря превратился, ты представляешь, как твоё могущество от панского зелья возрастёт!

Цюцюрко выхватил у сопротивляющейся и лягающейся Степаниды бутылку и подобострастно протянул своему чешуйчатому хозяину.

— По глотку в каждое горло! — посоветовал Убывбатько.

Змей Горыныч с сомнением посмотрел на этикетку с иностранными буквами.

Борода поднял меч и со свистом описал круг над головой.

— Вставай, идолище поганое. Прими смертушку с достоинством в бою. Иначе я тебе твои лапки кривые отрублю и на брюхе ползать заставлю.

Домовые заулюлюкали. Змей Горыныч взлетел над новоявленным богатырём, не выпуская из лап бутылки.

— Я тебе покуражусь! — рыкнул он и отхлебнул ликёра прямо из горла.

Тем временем к лежащему под осиной, брошенному без змейского присмотра Матузкову, подобрался на четвереньках участковый Будкин и зашептал.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться.

— Обращайся, — невесело хмыкнул Матузков, не сводя глаз со Змея Горыныча, который по очереди заливал в каждую пасть приторно сладкий ликёр.

— Я произвёл беглый подсчёт, — торопливо зашептал Будкин, по лесу человек двести шатается, включая штатных сотрудников отдела и двух стажёров. Разрешите отвезти на милицейских транспортных средствах женский пол, а мужской отконвоировать из лесных насаждений до ближайшей дороги.

Матузков с удивлением посмотрел на Будкина и улыбнулся.

— Разрешаю… Только ты скажи мне, кого и что ты сейчас вокруг видишь?

Будкин торопливо оглянулся и ответил:

— Не могу знать. Но летающий трехголовый козёл… Даже после поллитры как-то меня удивляет…

Глава 31 Битва сокола с козлом

Задрав голову в небо, Матузков наблюдал, как барахтается в воздухе и дрыгает копытами трёхголовый козёл. Он неумолимо снижался и грозил рухнуть на головы домовым.

— Батюшки! — всплеснул руками Тюря, опомнившийся первым.

Козёл шмякнулся в сугроб, мотая тремя рогатыми бошками. Домовые подлетели к нему и закружились с присвистом и хохотом.

— Не зря в народе говорят, что менты — козлы! — вопил Кологрив, — вот так превращение.

— Истинное лицо! — гаркнул Сметанка, а Ухват затарабанил в барабан.

— Вот и не верь в мудрость народную, — притворно цокал языком Путята.

Трёхголовый козёл отчаянно блеял и пытался боднуть каждого, кто к нему приближался. Разочарованный Борода стоял поодаль. Он опустил меч и даже стал вычерчивать им на снегу завитушки. Степанида подбежала к суженому, обняла и повисла на шее.

— Голубь мой сизокрылый, — слова посыпались как горошинки, — не ведись на колдовство. Сам ведь знаешь, что это морок. Скоро он рассеется, и тогда уже со Змеем не сладить.

— Не могу я, Степанида, безоружного козлёнка мечом булатным… Не по-богатырски это! — смущённо отнекивался богатырь.

— Используй своё стратегическое преимущество! Пока не поздно!

Борода топтался, а Степанида стала толкать суженого под руку, заставляя поднять меч.

— Ату его! Бей рогатого! — кричал Заплаткин, потрясая кулачками.

— На шашлык его! — предлагал Тюря.

— Что столбом застыл, али скотинки испужался? — подначивал Ухват.

Козёл поднял среднюю голову, взглянул прямо в глаза Бороде и проронил крупную слезу. Он что-то жалобнёхонько проблеял и понуро опустил голову. Копытцем он рыл сугроб и никуда бежать не собирался. Упырь Убывбатько бегал вокруг сборища домовых и причитал.

— Цэ ганьба!

На него никто не обращал внимания. Степанида продолжала пыхтеть и толкать Бороду. Тот только качался, как заворожённый из стороны в сторону, но с места не сдвигался. Степанида вырвала меч из руки домового-богатыря, но поднять его не смогла, она потащила меч к трёхголовому козлу, но в бессилии выронила его и заплакала.

Козел поднял голову на девушку и подарил долгий взгляд, после чего встал на задние копыта и, брыкаясь передними, исторг из пасти пламенный выдох. Вылетевший огонь достиг неугомонной Степаниды и охватил её тонкую фигурку. Девушка закричала, подняв вверх руки.

Быстро соображавший Кологрив повалил её на землю и стал охлопывать рукавицами, но огонь не унимался. Тюря носился рядом, швыряя в Степаниду охапки снега. Борода, очухавшийся от дурацкого ступора, рванулся к любимой, отталкивая суетливых друзей, оттаскивая Кологрива. Рухнул на колени и ладонями поднял голову Степаниды. Казалось, что девушка не дышит, но её слабые пальцы сжались и разжались.

Кожаные доспехи не стали серьёзной преградой на пути змейского огня. Обгорелые куски прилипли к закопченой коже девушки. Огромные волдыри появлялись прямо на глазах Бороды. Они покрывали руки, ноги и даже лицо Степаниды. Волосы слева над ушком сгорели до самой кожи.

— Убей змея, — еле слышно прошептала она.

По усам и бороде домового-богатыря слёзы текли ручьями. Он встал с колен, понимая, что ничем не может помочь любимой.

— Руки развяжите мне, руки! — не своим голосом завопил Матузков, но Борода схватил меч и двинулся на трёхглавого козла.

— Не дай ему оземь удариться! — вопил Тюря

— Убей сатану проклятую! — призывал Сметанка.

— Борода, не щади его!

Борода медленно, вытирая рукавом слезы, шёл на вражину. Три глотки козла блеяли. И в том блеянии слышалась не просьба о пощаде, а злобное мелкое торжество.

Упырь Убывбатько ринулся к Матузкову, ловко усадил его на землю и услужливо перекусил клыками связанные сзади руки.

— Товаришу капитан, вы вже запамьятаете мени це. Я ж вирою и правдою, завжды на боци закону.

Матузков оттолкнул «помощника» и сунул руку во внутренний карман кителя. Оттуда он вытащил красную пластмассовую трубку телефонного аппарата. «Алевтина Модестовна! — взмолился он, — мне снова нужна помощь синьора Манчини. Вопрос жизни и смерти». Упырь с недоумением смотрел на происходящее, переводя глаза то на Бороду, который с хэканьем рубил козлиные головы, то на Матузкова, спешно снимавшего с себя китель.

Огромная льдина дрейфовала в алом океане. Иногда языки пламени вырывались из пучины и взмывали вверх, освещая ночь. Степанида села на снегу и с изумлением оглянулась: льдину засыпал пепел. Серые частички летали в воздухе и медленно ложились на белоснежную поверхность, но порыв ветра подхватывал их, и кружение продолжалось. Удушливо пахло гарью, словно сгорело всё вокруг — деревья, живность и птицы. Степанида оглянулась и с нарастающим страхом увидела, что льдина неумолимо уменьшается. Коварная огненная вода лизала её границы.

«Совсем скоро огонь подберётся прямо ко мне, и я упаду в самое пекло!» — подумала девушка и зябко поёжилась. Странным было то, что огонь вокруг не грел её, словно не имел такой цели. Пламя хотело уничтожить и медленно выполняло своё предназначение.

Степанида поднялась и заметила, что ноги её босы, а кожаные доспехи словно испарились. Только тонкий сарафан в ромашках и лента в косе — вот и вся одежда. Стужа пронизывала её до костей.

«Родилась человеком, так и умру», — снова подумала Степанида, вспомнив, что рассказывала ей мать о магах-перевёртышах. Тихий плеск пламенных волн заставил вглядеться девушку в черноту ночи. К льдине подплывала белая ладья. Под чёрным с алым узором парусом виднелся кормчий. Степанида подбежала к краю льдины, всматриваясь в спасителя. Она не сомневалась в том, что к ней плывёт Борода. Кто, кроме суженого, мог вытащить её отсюда?

Вот уже показалась женская фигура на носу, её туго завитые кудри, тиара, торчащие груди и поднятые вверх мощные руки. Вот развернулся алый парус, на котором чёрный богатырь на коне разил копьём змея. Ладья величаво плыла, но не было видно ни вёсел, ни гребцов. Наконец, она остановилась у самой ледяной кромки, и по мгновенно, невесть откуда появившемуся трапу спустился высокий молодой мужчина. Его золотистые небрежно развевавшиеся кудри, тонкий нос и льдистые глаза показались Степаниде странно знакомыми. Под алым плащом виднелся чёрный бархатный камзол, а на нём серебром были вышиты лилии и виноградные гроздья. К бедру крепилась тонкая шпага с алой перевязью. Высокие сапожки неслышно ступали по снежному покрову. Сошедший на берег красавец приблизился к Степаниде и сказал:

— Помните ли вы, прекрасная Степанида, что я предсказал нашу новую встречу, когда простился с вами?

— Я вас не знаю, — испуганно прошептала девушка.

— Конечно, знаете. Но на этот раз всё куда серьёзнее. Я спасу вас, но у меня есть свои условия.

Златокудрый красавец в чёрном камзоле грациозно повёл рукой, и Степанида проследила за жестом. Увы, она тоже заметила, как огненная река сжирает поверхность льдины. Степанида шагнула к юноше, но пошатнулась, словно её покинули последние силы. Она стала задыхаться и кашлять. Поверхность льдины с каждым вздохом девушки становилась всё меньше и меньше.

— Одно только ваше слово, Степанида, и я помогу вам. Но в этот раз вы уйдёте со мной и не вернетесь на хутор Кривой или в Кольчугино.

Степанида упала, вытянув вперёд руку, и замотала головой. Она не могла вымолвить ни слова, от душившего её кашля.

— Подумайте, Степанида, я предлагаю вам всё золото мира, вечное блаженство и море страсти, — с лёгким укором ответил ей красавец.

Девушка покачала головой, и юноша развёл руками.

— И как это у других получается уговаривать девчонок? Может, надо вам стихи читать? Или бренчать на мандолине? — топнул он ножкой, проворно снял плащ с плеч и укутал в него девушку. Степанида слабо улыбнулась, — чем твой домовой лучше меня? Увалень деревенский, да и изба у него сгорела.

Степанида засмеялась и обвила рукой шею Манчини.

— Может быть, когда-то мы встретимся в третий раз, и я…

— Ладно, проглоти бусинку и зажмурься, — проворчал сеньор Манчини и протянул девушке уже знакомую прозрачную таблетку. Она положила её под язык и закрыла глаза.

Манчини подхватил девушку на руки и лёгкими шагами взлетел на борт ладьи. С шипением льдина позади них расплавилась и погрузилась в огненный океан.

Глава 32 Подвиг запечника

— Взмерз, як той цуценя, — бурчал Цюцюрко и скакал вокруг остывающей печки, — вугилля прогорило, дэ ж воны, твари рудые?

Упырь чувствовал себя брошенным и одиноким. После того, как славной смертью в бою пал его приятель Нэпыйпыво, а второй упырь предал, Цюцюрко понимал, что ответственная задача принимать роды у печки возложена целиком на него. И пусть от Змея Горыныча осталась только строганина на шашлык, упырьское дело не должно было пропасть втуне. Он ощущал своё родство с захребетниками. Они также пили жизненную силу у людей, как и он. Они были пришельцами из другого мира, чуждого данной реальности, но ведь и его не любили тут, смеялись над его оселедцем, диалектом и синими шароварами. Он привык подчиняться, но и любил подчинять. После бесславной гибели Лиллит Цюцюрко растерялся. Кому служить: Гургенов ему никогда не нравился, и хоть он заставил денно и нощно находиться на хуторе Кривом, наблюдая за печью и подкидывая в неё дровишек, Цюцюрко его не считал своим истинным хозяином. Существо, напялившее на себя чужую личину, не было достойно уважения. «Хто заважав Гургенову в своему змииному образи захопыты мисто? Тилькы боягузтво и видсутнисть особыстых полководныцьких якостей!», — решил для себя Цюцюрко.

Когда Гургенов превратился в трёхголового козла, Цюцюрко неожиданно для себя испытал мрачное удовлетворение с тонким флёром досады. Жаль проигрывать столь слабой команде, как Добровольная Дружина Домовых, но таковая уж судьба трусов. А себя упырь таковым не считал. Скорее он был недооценённым героем.

Краем глаза Цюцюрко заметил, как последним злобным вздохом Гургенов воспламенил отважную девчонку в сарафане с ромашками. Она превратилась в тоненький факел и рухнула на снег. Цюцюрко остановил свой бессмысленный бег и задумался. Погиб противник, на которого и ставок-то не было. Но её смерть раззадорит дружину и ускорит победу домовых. А что же он, славный хохол Цюцюрко? Пойдёт в прислужники к Наблюдателю Надмирной Инквизиции Матузкову? Не такой судьбы он желал себе, не такой! Надо испечь самого страшного и мощного захребетника! Он готов кинуть себя в раскалённое устье и прославиться в веках. Стать на место Гургенова! Иначе гибель армии была не только бесславной, но и бесполезной.

«Николы такого не будэ!» — взревел внезапно прозревший упырь и вскарабкался на непрочный шесток. В нелепой позе, вприсядку, оттопырив толстый зад, Цюцюрко обвёл безумными глазами поляну. Несколько домовых обернулись на его крик, остальные продолжали бестолково суетиться вокруг лежащей Степаниды. К Цюцюрко подскочил прятавшийся до поры до времени Агафоша. Он явно не понимал намерений упыря, но схватил его за левый рукав и стал сдёргивать вниз. Цюцюрко лягнул запечника ногой в чирике, и чуть не потерял равновесие, но чудом удержался.

— Геть звидсэля! — грозно завопил упырь. Запечник закрутил головой, схватил лопату и несколько раз треснул ею Цюцюрко по плечу и спине.

— Зараз допоможу! — вскричал спохватившийся Убывбатько и бросился к печи.

— Пидсады, — надрывался Цюцюрко, махал руками, призывая кореша-упыря.

Подбежавший Убывбатько рывком отобрал лопату у запечника и лягнул его ногой в живот. Агафоша повалился в сугроб безвольным кулём. Стая ворон, предчувствуя недоброе, снялась с ближайших осин и с тревожным карканьем закружилась над печью.

— К чому тоби в пэкло лизты! — завопил Уывбатько и стащил друга с шестка, — щоб помстытыся треба запечника спалыты. Якщо ты бачиш, що не час для пэрэмоги, то хоча б не програй. Наш час ще не настав.

Цюцюрко опомнился, радостно закивал и сгрёб в охапку Агафошу. Тот тоненько завопил и задрыгал ногами. Сметанка и Заплаткин рванули через всю поляну, но сил долететь в один миг у них уже не было. Прав был Змей Горыныч, слишком долго они находились вне родных стен. Следом с грохочущей пушкой спешили на подмогу Путята и Кологрив.

— Зажигай, — командовал Сметанка, но упыри уже усадили мелкого и худенького Агафошу на лопату, рывком сунули его в устье печи и закрыли за ним заслонку. Грянул гром, и осенний лес точно почернел от горя.

Вопль домовых огласил поляну и заставил вздрогнуть даже Бороду, самозабвенно рубившего козлятину Гургенова на мелкие куски. Богатырь-домовой оглянулся, его обагрённое чёрной кровью лицо исказила невиданная доселе злоба.

— Агафон! — крикнул Борода и бросился на подмогу. Его шаги были семимильными, но и они не успели. Вмиг оказавшийся у осквернённой печи Борода рванул заслонку, но печь уже потухла, и даже угли в ней были холодны. Упыри спрятались за печью, тихо перешептываясь и осматриваясь, не удастся ли им незаметно скрыться между деревьями.

— Агафон, Агафон! — звал друга Борода и рвался к бесполезным обломкам, но домовые держали его крепко.

Борода, в одночасье потерявший Степаниду и Агафошу, бессильно сел на снег и завыл, затолкав бороду в рот. Дюжий Кологрив и Тюря оттащили его подальше от осины, а Сметанка и Заплаткин установили пушку, зарядили её ядром и подожгли фитиль. Они направили дуло на проклятую печь.

Бахнуло так, что закачались замёрзшие кроны, дрогнули доски гнилого мостка над Калиновкой, а Мокрый Камень на треть ушёл в грунт. От печи остались только несколько обожжённых чёрных кирпичей и горстка углей. Спрятавшиеся за печью упыри моргали от ужаса круглыми красными глазами. От взрыва с них напрочь сдуло и синие шаровары, и расписные рубахи с алыми жилетками. Упыри дрожали от холода и ужаса, прикрывая ладонями срамные места.

У домовых осталось только одно ядро, и другого применения, чем выстрелить по упырям, у него не было.

— Заряжай! — скомандовал Сметанка.

Цюцюрко тоненько взвизгнул.

— Пли! — рыкнул политрук Сметанка.

Эпилог

Степанида сбежала из больницы до рассвета. Она разорвала и связала простыни, выбросив их в окно, оглядела одноместную палату, которую ей выделили по просьбе Матузкова, назначенного начальником отдела милиции города Кольчугино. За неделю, проведённую здесь, она почти привыкла к жидкой овсяной каше, еле тёплому чаю с тонким бутербродом. Доктора удивлялись, что у Степаниды столько посетителей, ведь в городе её никто не знал. Приходили разные мужчины, бородатые и статные, в зипунах и лаптях, представлялись актёрами заезжего драмтеатра, хотя никаких афиш по городу не наблюдалось. Библиотекарь Анечка Курочкина приносила домашние блинчики и сметану. Чаще всех бывал Матузков. Цветы в палате не переводились, один букет сменял другой.

Степанида вздохнула. Не в её привычках было отлёживаться, когда впереди было столько дел. Волосы на диво всех врачей отросли, прикрывая ушки. Но по совету Анечки Степанида носила тугой платок. От волдырей и следа не осталось. Делать в больнице совершенно было нечего.

В цветастом больничном халате и тапочках Степанида добежала до кольчуинского музея. На стук открыла Коловёрша. Теперь вместо расписной шали и повойника на ней был надет простой тёмный сарафан без лент и украшений и вдовий чёрный плат.

— Заходи, подруженька, — пригласила Коловёрша, скорбно поджав губы.

В котельной было тепло, и Степанида отогрелась. Коловёрша налила две чарки водки, поставила на стол квашеной капусты с клюквой, солёных груздей и мочёных яблок.

— Девять дён Агафоше сегодня.

Подруги подняли чарки, не чокаясь, выпили. Коловёрша занюхала кончиком платка. Степанида вытерла слезу.

— А я и не видела, как наш запечник погиб. Потом только Матузков рассказал.

— Ты простила его? — спросила Коловёрша после долгого молчания, и Степанида поняла, что речь именно о Матузкове.

— Простила. Злоба, что лёд, то первого тепла живёт. Всё-таки он спас меня.

— Не он, — тихо засмеялась Коловёрша и подмигнула Степаниде, но вскоре снова приняла суровый вид и снова плеснула водки, — поновим?

Степанида кивнула, и снова выпили.

— Где место теперь тебе? — спросила Коловёрша, — вернёшься ли к Бороде, али глупость свершишь, как я?

— Вернусь. Любый он мне, хоть и дурень избовой.

Обе снова засмеялсь.

— Ты в каком облике останешься? — поинтересовалась Коловёрша.

— Конечно, в мышином.

— Почему? — искренне удивилась мышиная подруга.

— Причин много, — уклончиво произнесла Степанида, — и главная — мышью можно есть и не толстеть! Все тебя любят, жалеют… И… Не надо никого убивать.

— Принимается, — захохотала Коловёрша, достала из сундука расписную шаль с кистями и старенькие ботики, протянула Степаниде. Та отказываться не стала.

— Шаль с возвратом, то был подарок Агафошин. Не проворонь, гляди! — и погрозила пальцем.

Степанида шустро спешила в отдел. Она знала, что через тайный мышиный ход ей туда теперь не попасть. До поцелуя истинной любви оставаться ей в женском облике. «Вот Борода-то опечалится», — хихикала она, представляя, как нелегко ей будет объяснить суженому, отчего целоваться опасно. Она видела, как просыпается город, гаснут фонари, включается свет в окошках домов. Она знала, что ждёт её, сидючи на сейфе, домовой, не решившийся ни разу прийти в больничную палату. Борода не мог себе простить случившееся со Степанидой, корил себя за промедление и неуместное, но такое свойственное русским милосердие к ослабевшему врагу.

А ещё она знала, что ждёт её орден, припрятанный в кармане кителя Матузкова. Красная октябрятская звёздочка с улыбающимся кудрявым мальчишкой в центре.

Почти у здания отдела её окликнул приятный мужской голос. Его бархатистые оттенки показались Степаниде смутно знакомыми.

— Мы снова встретились, и эта встреча уже не случайна. Потому что меня не звал ваш Матузков, а явился я под ваши очи сам.

Степанида оглянулась и улыбнулась высокому златокудрому красавцу.

На сеньоре Манчини не было ни плаща, ни камзола. Кожаная куртка и джинсы, высокие бутсы.

— Вы за мной? — спросила девушка, зная ответ.

— Ну, если вы помните, прекраснейшая из мышей, тело Агафоши так и не нашли. Оно сгинуло в устье печи. А если нет тела, то…

— То по правилам следственной науки Агафоша погибшим не считается, — улыбнулась мышь.

— Мне думается, что сейчас есть дела поважнее встречи с Матузковым и Бородой, — лукаво наклонил голову Манчини и Степанида подошла к нему ближе, — время не терпит.

— Вы говорили, что мы еще встретимся, но я не подозревала, что так быстро.

— Решайтесь, Степанида, — молвил Манчини и протянул ей ладонь в кожаной перчатке.