Михаил Просперо ГОСПОДЬ ГРЕЧКОСЕЕВ (Если слушает Едукарь)

Еду к еретикам. Ериком лодка моя скользит, туманно. Еду к еретикам. Если их старый бог не спит или не пьян он То я увижу — Тонкие нити плетущие мост над болотом Точно на лыжах Тоненьким настом промчался невидимый кто-то— Эй, Едукарь! Отчего тебя так называют, пасечник диких пчел? — Был такой царь. Он умел видеть землю и звезды на небе счел. Дочка его Поиграть полюбила с болотными огоньками Это легко Тому, кто плывет не трогая воду руками.— Эй, Едукарь! Отчего не научишь меня плыть на лодке без весел? — После... Сперва поживи на суше, как добрая божия тварь.Эй, чернокнижник! А ты, стало быть, уже и не здесь, но когда-то же был? ...тихо вхожу я в листву дикой вишни. Где же здесь прячется тот, кто со мной сквозь туман говорил?

Прятаться он, Едукарь, умеет. Но легко появляется, если с ним заговоришь. Проверено на личном опыте и не единожды. Один случай расскажу. Грибов не было. Вот просто не было, и все. Даже резаных пяточек. Даже обманок-поганок. Я уже перепробовал все хитрости и приманки грибника, которые кто ж вам расскажет. Мне мой дед рассказал. Не у каждого наверняка был такой дед, жилистая коломенская верста, умелец рыбные сны разгадывать и грибные присказки присказывать. Хотя все откуда-то знают и куда ножичек кинуть через плечо, и что пошептать горячо. И все знают свои грибные места, и все умеют их так заговорить, чтоб сам-друг рядом прошел, да ничего не нашел. Видимо, и мне сегодня так не повезло, я просто нюхом чуял, что иду по хоженому, по наговоренному. Время-то было позднее, после работы. Временная работенка нашлась, денежная и не пыльная — цемент из полувагонов вручную. Вид у меня был серьезно серый, дух от меня шел пролетарской, потому еще и пошел в лес, чтоб кому из интеллигентных знакомых на глаза не попасться в таком виде. Плюс усталость, плюс раздражение...

А вот позавчера, после дождичка в четверг, когда я в шесть утра возвращался из ближнего лесочка вдоль дороги в белой рубашечке да с двумя ведрышками свеженьких, чистеньких, росистых красноголовых — вот это был проход перед публикой! Все встречные автомобили на Вынгапуровской трассе оторопело притормаживали, а затем нервно поддавали газу. А мне было очень приятно всеобщее внимание. А что? Имею право. Кто рано встает, тому Господь подает. Дед всегда меня на зорьке выводил, часа в четыре утра, пока комар спит и червь гриб не буровит.

А вот сегодня, сколько я ни пытаюсь сойти с чужой тропы, а все не получается. Иду и как будто кому-то след в след ступаю, и так четко это ощущается. И тогда я разозлился и начал делать все не по уму, все так, как дед еще в лесу не разрешал делать. Достал свой призовой ужин, зеленое яблоко и черный хлеб, да и захрустел едой на весь лес, прямо на ходу. Потом закурил, пошел вообще вперевалочку, прогулочным шагом.

А потом вообще стал на ходу переговариваться с лесовым. В шутку, конечно. Потому что я на самом-то деле не знаю ни заговоров, ни приговоров, да и Едукаря не видал никогда. Но мне про него очень хорошо рассказывал один мальчик, который встретил этого самого Хранителя леса возле Утиного озера. Полагаю, что хоть это и целый отдельный рассказ, но его тоже надо рассказать, иначе сложно будет объяснить сегодняшнюю историю с гречкосеями.

Как мальчику показался Едукарь у озера? Да получилось это довольно давно и вот каким образом: мы с женой повели своих клубных детей за грибами. У нас был свой домашний дворовой клуб на период безработицы. Нам не понравился ельцинский расстрел Белого дома в Москве, да и сам Белый дом... Ну что это за черт знает что — Белый дом в России зачем вообще? Мы не врубились в этот исторический поворот и ушли из журналистики ненадолго, лет на семь, тогда думалось — совсем. Но привычка или потребность отдавать себя людям осталась, и мы собрали во дворе клуб, чтоб отдавать свое время детям. На праздники увели в первый раз из пьяного города человек пять, родители были только «за», потому что все молодые, а тут дедушка с бабушкой обнаружились бесплатные.

Вот и на этот раз много народу собралось, душ более дюжины. Мы оглядели ватагу и поняли, что даже наш пес-пастух может не выпасти столько юных овечек. Среди них были и, как бы это сказать помягче, ну, не абсолютно здоровые. В общем, мы оставили несколько самых нерасторопных возле Утиного озера. Там все вокруг вырублено под линии электропередач, под трубопроводы, только маленький треугольник лесочка и остался. Сделал я им маленький костер, велел гулять от одной линии электропередач до другой, не дальше. А сам побежал на грибную охоту. Но, честно говоря, мне было в лесу неспокойно, я за час насобирал в ведро всего подряд и побежал к озеру. Даже собаку забрал с собой от охраны, ибо мама Владика, например, нас предупредила, что ее сын может и в Детском парке у колеса обозрения потеряться. Со зрением плохо, с координацией, ну и так далее.

Но у нас все обошлось. На просеке у самого озера я увидал именно Владика, он возвращался с полнехоньким ведерком. «Ну и слава Боту, — подумал я, — теперь надо только перебрать его улов, чтоб поганок домой не принес». Иду не спеша за ним, а он все наклоняется да собирает, наклоняется да собирает, хотя шел по тропе топтанной-перетоптанной, где человек до ста с утра прошло. Наконец мы дошли до костра. На подстилке уже лежала гора грибов. Я подошел и глазам своим не поверил: там были даже белые!

Я отругал ребят за то, что они далеко уходили. На то Владик мне обиженно отвечал, что все собрали здесь, у озера, в лес и не ходили. А «если не верите, спросите у вашего лесового. Он вас знает. Я у него попросил, и он нам дал грибов». Никогда не спорю с детишками. Если им хочется, то и я могу увидеть то, что они видят. Если хорошо расскажут, конечно. А если и не вижу, то как я скажу, что не знаю того, кто меня знает? Это просто невежливо, непедагогично. И я спросил:

— А в чем он сегодня одет?

— В серо-зеленом плаще с капюшоном, — ответил Владик, потом обиженно добавил: — Да вон он с Райтом играет, бурундуков перед его носом запускает!

Действительно, мой пес гонялся по лесу за бурундуками, перескакивал через них на бегу, совал нос в нору. Только загонит звереныша, начинает нору разгребать, а полосатая спина уже под другим поваленным деревом виднеется. Или выходов в норе у хитрого зверька много, или и вправду целая стайка бурундуков рада с добрым псом позабавиться?

Грибы я перенес в тень быстренько, а сам пошел собирать остальную группу детей. Пса окликнул, он пошел, конечно же, но все оглядывался. Стало быть, и он видит лесового? Домовых-то кошки и собаки видят хорошо. Я же этим зрением, увы, не владею. Но грибов кучу видел, бурундуков видел множество у озера, вдали от кедрача, на открытом месте, где городские собаки нередко гуляют — короче, где обычно лесная живность не показывается, — вот в этих зримых и ощутимых на ощупь, но тем не менее невероятных вещах я твердо уверен. Вот такова моя степень знакомства с лесовым, хотите верьте, а не хотите — и не читайте дальнейшее. А дальше была песенка про гречкосеев.

Как я уже сказал, сегодня я был совсем один, даже пес был на работе. Поэтому свидетельством о правде происходящего может быть только сама эта песенка о гречкосеях. Она получилась не с бухты-барахты, а уж почти год тому назад я в шутку, в пустую болтовню, от нечего делать, рассказал Едукарю о своем знакомом, ленивом хохле, который никогда не собирал грибы, потому что, по его словам, он их не сеял. И вот сегодня, в свой самый неудачный грибной день, я снова заговорил на эту тему, сказал лесовому: «Но это все у людей в оправдание лени. Потому что не природа плохо дает, а человек не умеет взять...»

И тут меня как толкнуло в плечо, я отклонился от тяжелой ветки, но споткнулся и начал медленно падать на острую корягу. Как в каком-то кино, прямо вижу себя со стороны, замедленно. И спокойно. И лег среди бурелома мягко. И только крепко ушиб ногу, но не разодрал. И сел на бревно, чтоб поправить амуницию. И увидал там, где только что прошел, круглую красную голову подосиновика. Я полез в ведро за ножом, оказалось, что и нож выпал при моем невесомом полете. В общем, если бы я все не проверил сей же час, то дальше в лесу я бы остался без оружия, без точного времени, а также без ключа от дома.

— Хорошо ты подаешь! — сказал я Едукарю. Взял подосиновики — их нашлось три штучки под кусточком, сказал «спасибо» за почин, поднялся и пошел дальше, рассуждая о том, что вот говорим слово «спасибо», даже не раздумывая, что это означает сокращенное «Спаси Бог». И вот по этому поводу мне хотелось бы сообщить господину приятелю лесовому притчу о мужичках-гречкосеях, как себя любят именовать простые поселяне, подчеркивая этим свою посконную простоту. Но при этом их спасительное выражение на практике зачастую опровергается действиями. Честно сказать, я не то чтоб соврал, но, скажем так, сымпровизировал о своем знании некоей притчи. Просто в поддержание ни к чему не обязывающего разговора. И тут же увидал на кочке у тропинки семью белолобых, крепкоголовых подосиновиков-альбиносов.

— Не корысти ради, но токмо волею пославшей мя жены... — пошутил я, срезая первый маленький прохладный грибок, который внутри оказался черным-черен от червя.

— Вот так, значит? Ладно, ладно, расскажу тебе всю сказку, которую даже не знаю, — примирительным тоном сказал я, подымаясь с колен. — Дело было так — мои братки, мужики-простаки, намаявшись опосля работы, вот как я сегодня, в день субботний на колени повалились и от души взмолились:

Господь, помоги гречкосеям, яви своей милости плоть. Мы знаем, сколь щедро ты сеешь, Великий и Мудрый Господь. А мы хоть усердно и пашем, да нечего детушкам дать. Яви нам, другим мы не скажем, где можно подарки собрать.

Я пошел было дальше, потом все-таки вернулся к белолобым альбиносам: если уж начал срезать, проверь. И даже почти не удивился, когда увидал, что остальные грибочки были чистехонько-белоснежны внутри. Только быстро темнели-розовели после ножа, на срезе. Моя скромная благодарность выразилась в продолжении сказочки:

И просьбе Господь умилился, и молвил «Молящему дам», И строгий архангел явился, и очи открыл простакам, И руки омыл им, и ноги, и маслом власы умастил, И стол возле пыльной дороги под сенью дерев им накрыл.

И под каждую строчку мне открывались грибочки в довольно обильном количестве. Я спокойно и методично срезал их и бросал в ведро, даже не проверяя на чистоту. Настолько поверилось мне почему-то в правила изобретенной игры. Тем временем перелесок закончился, я вышел точно на ручей, на мостик из жердей, которым начиналась кладка через болото. То есть я шел все время по правильному пути, точнее — по протоптанному путепроводу грибников и охотников. Двое мужчин шли мне навстречу, попросили огоньку. Мы остановились, закурили.

— Ну, как успехи? Стоит ли вообще сегодня в лес-то заходить? — спросил я.

Ребята развели пустыми руками и ответили джентльменским набором выражений близко к теме заданного вопроса. И тут увидали возле кочки мое почти полное ведро. И, как принято, господа грибари вновь, весьма и весьма многоцветно, выразили свое удивление! По смыслу примерно так: «если ты, мужик, на мусорной опушке успел столько накосить, то тебе целый мешок понадобится, чтоб собрать все, что мы не нашли».

Честно сказать, мешок-то у меня за пазухой был. И я пошел на остров посреди болота, взял ориентир от ЛЭП влево, и кругами, кругами... — пусто. Тогда я пошел домой по прямой через высокую поросль. А уже вечерело. Кто-то опять несильно толкнул меня в левое плечо упругой кедровой веткой. Я повернулся и увидал в траве похожие на лопухи розовые и серые грузди. Их было много. А дальше, на белом ягельнике, четко, как нарисованные, лежали желтые шары моховиков, багровые и оранжевые сыроежки и еще грузди, грузди, грузди! Нет, это, конечно, был не сортовой груздь, скорее свинорой, но разве после толковой засолки кто-то разглядит разницу? В общем, я достал из-за пазухи мешочище и начал косить грибы на сушку в ведро, на сырой посол — в кулек и в мешок — упругие грузди-груздочки. За работой я начисто забыл о времени.

Мешок был полон, когда я сел на пенек, чтоб мал-маленько отсортировать да уплотниться. «Ну и какова ж была благодарность гречкосеев?» — как мне послышалось, насмешливо спросил лесовой. И я начал довольно складно рассказывать о премногой благости и великой лепоте. «Скукота. Не верю!» — сердито проворчал-проскрипел из-за сухостоя Едукарь, насупилось все вокруг, потемнело в тучном небе. И сухой меленькой снежок зашуршал по деревьям. Я поднялся, надел мешок на плечи, взял в руки кулек и ведро, поклонился и сказал лесу «спасибо». Да и пошел к выходу. Но какая-то внутренняя пустота защемила в солнечном сплетении. «А как все-таки, на самом-то деле, отблагодарили гречкосеи?» — не то я подумал, не то лесовой спросил. И ответ сложился сам собою:

Спасибо за все, что поспело, за все, что в амбары несем, Чем ноне напитано тело, что душу согрело теплом. И буде угодно нас слушать, яви нам еще чудеса. А то нам хоть сытно, да скушно, ей-богу, коль правде в глаза...

Вот вроде бы шел я по тропе, да вышел далеченько от кладки. Попробовал идти по берегу ручья, было топко. Но обабков, грибков нежных, тонконогих, подосиновиков околоболотных, полным-полно было. Какой домой? Надо добрать, снег ведь полчаса назад шел, хоть и август, но север не шутит... И я косил грибочки и весело рассказывал лесовому о том, что благодарность гречкосеев не имела меры. Даже превыше разумных пределов, потому что не только Бога своего они просили, но и еще кой-кого:

Архангел ушел на молитву? Инако прокрался ли бес? Но вышли они на малину, где сладость опутала лес. И сок гречкосеи давили, ногами топтали вино И душу свою веселили, и все повторяли одно...

Начало темнеть. Я с сожалением оторвался от трудов праведных по сбору лесных подарков и двинулся домой по прямой. Даже перебрался через ручеек наобум, не доходя до кладки. При этом зачерпнул водички в сапоги, также меня здорово отругали из камышей раздраженные голоса уже укладывающихся на ночлег уток, но как-то я все же проскакал с полными ведрами и мешком за плечами по качающимся на воде кочкам и... И снова стали валом попадаться грибы. А уже изрядно стемнело. В общем, когда я в третий раз вышел на тот же мостик посреди пути, я понял, что лесовой не шутит. И я выбросил грибной нож через плечо и пошел напролом на пятно в небе, на далекий отсвет от города, хотя это могло быть и раннее полярное сияние, сполохи обманчивые. Но я шел в полной уверенности. И при этом уже достаточно напряженно и раздраженно рассказывая о том, как повторяли свою благодарность гречкосеи. И вышло на этот раз вот таковое:

И все повторяли «по малой» рюмашке одной да второй. И им уже слов не хватало, чтоб высказать, что за душой, И стали они куролесить, бахвалиться, громко орать, Запели скоромные песни, хулящие Господа мать...

— «Хо-хо-хо!» — это не Едукарь смеялся, это заухала неподалеку какая-то птица. Понятно. Чего не почудится в темном лесу. Но город вот он, близко. Свечение над деревьями видно. Но откуда опять этот мостик к Утиному озеру? И что это за черная голова на длинной шее качается на пути к мосту? Змея — это знак — туда не ходи. Я остановился, поправил мешки, закурил. Спокойно. Сказочка-то уже кончается. Вот послушай, лесовой, что там было с той братвой:

И тотчас Архангел вернулся (а может — и не уходил) И грозно к мечу потянулся, и Господа только спросил: Своя ли чума и проказа их в похоти пьяной пожрет? Иль лучше я быстро и сразу? Огнем и мечом этот род?От просьбы Господь отклонился. Промолвил: «Не нужно мечом. Не то чтобы я примирился. Сам сеял-то, вот дело в чем. Посев был хорош в огороде. И дождь благодати пригож. Народ уродился уродлив. Повадлив на пакость и ложь? Глумлив и собою доволен. Противится честной судьбе? На то им свободная воля. Все сами присудят себе».Архангел отбросил мерило. И в страхе ответствовал так: «Страшней твоей, Господи, силы — едино — Твоя Доброта!»

При последних моих словах змея на кочке покачнулась, прошипела что-то типа «да уш-шош‑ш, што‑ш там, тфоим грешко-сеям, пушш-шай...» — а потом вдруг взмахнула крыльями и взлетела тяжело над Утиным озером. Черт побери! — это был огромный глухарище, он кормился на бруснике, а страху-то сколько!

Интересно — а ведь и правда доброта страшнее силы? Для некоторых. Добро — ты. Ты есть добро. Этим человек сильнее стихий природы. Где нет ни добра, ни зла. Не доросли еще братья меньшие даже до зла. А мы вот потихоньку дорастаем до добра и света. Медленно дорастаем. И показалась из-за туч луна. И метрах в 20 я увидал бетонную дорогу. Но на Утиное озеро бетонка не идет. Значит, я вышел совсем в другом месте. Но куда-то ведь бетонка ведет? И я зашагал по плитам, серебристым в лунном свете. И скоро вышел на железную дорогу. По километровому столбу определил, где город. Запах металла и креозота родной. Я был уже в мире людей. Дома. Вообще-то я в лес хожу отдохнуть от людей. Но дом мой, свет желтый, столь сердцу любезный. Он пахнет бензином и пахнет железом. Но братья мои тоже небесполезны. Для этой земли и для космоса бездны...

Я обернулся, поставил ведра и помахал рукой черному лесу. Никто мне не ответил. На этот раз. Но ведь не в последний же? Получилось, правда, надолго. Потому что дома меня ждало известие о возобновлении журналистской практики. И снова мы пришли сегодня в лес уже хрусткий, уже сентябрьский, только по первому заморозку. Нас было четверо — жена, внук и пес. Мы развели небольшой костер и слушали, как звенит хрустально замерзающий водопадик на ручье, как шелестят падающие примерзшие уже листья.

...лес прокормил нас в трудные дни борьбы с людьми. Он был щедр к нам, пришедшим из мира, который был очень болен жадностью. Но он принял нас. Он верит, что все проходит. Все болезни человеческие лечатся чистотой и разумом природы. Если, конечно, сумеешь попросить, честно выскажешь именно то, что на душе. И сбросишь в огонь шелуху мелких раздражений и недоумений. А взамен сгоревших недоумий и Умение приходит, но не сразу, а погодя. Когда за первым спокойствием придет второе.

Столь прекрасно целебен Твой сад. Столь скромные его редкие травы. Сколь изящен берез подвенечный наряд Среди строгой прозрачной дубравы.Охрани меня, утренний лес! Охрани, как едино умеет Охранить от зимы зерна ранних чудес Та Рука, что без удержу сеет.И да будут движенья легки, И заботы о завтрашнем хлебе Совпадут с напряженьем Руки, Чей посев столь прозрачно целебен.

Камелия Санрин ЧЕРНОКНИЖНИК Страница повиновения

— Маа-линька ео-лачки холадна зи-мой! Ииз-лису ео-лачку взяли мыда мой! — завыла малышня, хватая друг друга за руки, и побрела вокруг елочки. А я побрел в школьную библиотеку, зажимая правой рукой ухо, а левой «Билет на Транай».

Еще когда директор поздравлял, я заметил, как за его спиной прокрался Мефодий Маркович, — и подумал, что бибилиотека, наверное, открыта.

— Буу! сыра взвесили, встали в харавот! Весила-весила с третим Новый год!

На самом деле «Билет на Транай» — лишь повод. Мне просто надо в библиотеку. Я знаю, что там есть одна книжка, только не знаю какая. Я же не просто читаю — я читаю все предисловия и все, что в самом конце — тоже, — и сноски все читаю. А иногда, когда очень увлечешься, получается читать между строк. Сморгнешь — и нету ничего. А только что вроде было.

Я этот «Билет» прочитал уже на несколько раз. И тут каникулы, а читать нечего. Вот я и взялся опять за «Билет на Транай». Начал читать — и прочитал между строчек про ту книжку. Я про нее уже в разных книгах читал, даже в Энциклопедии. Только потом это все равно не найдешь — того, что между строчек — в оглавлении не бывает.

Тут вдруг я понял, что надо ее найти, эту Книгу. Не ждать, пока она сама в руки попадется, — а идти и искать. И не в районной библиотеке, и не в заводской, и не в городской — там я как раз-таки все давно обшарил. А надо искать в школьной библиотеке, потому что она вечно закрыта, и я даже половины всех книгу нас не знаю!

И вот я обул свои дурацкие валенки, влез в свою дурацкую старую куртку и помчал в школу. Я знаю, что там только малышня на утреннике, но так подумал: а вдруг? И вот он как на блюдечке, наш библиотекарь! Он же историк. Он же старший пионервожатый.

— Мефодий Маркович! Здравствуйте! — закричал я удаляющейся спине. Голова подвинулась ближе к плечам, ноги завертели невидимые педали — библиотекарь удалялся на крейсерской скорости.

Вот в таких ситуациях валенки незаменимы — на школьном линолеуме они не уступают в скорости спортивным конькам. Мефодий Маркович скрипнул ключом, открывая дверь библиотеки, и тут я впулился ему в спину:

— Ой, простите, я нечаянно!

«Ну, конечно, «нечаянно»! «Знают они нас»! «Вечно мы»! «...и только вред один!»...

Мефодий зашел только на минутку — ну так и я только на минутку! Моему растущему организму требуются свежие книжки на каникулы! Я быстренько выберу что-нибудь, или, может, Мефодий посоветует?

Библиотекарь, не глядя, схватил со своего стола книжку в черной обложке и сунул мне в руку. И тут же вырвал обратно:

— Извини, эта для взрослых... Сейчас я тебе найду... где же она была? — Он открыл ящик своего стола, порылся в ящике и протянул мне книжку в черной обложке: — Вот!

И тут же выхватил ее у меня из рук:

— Что-то я не в своей тарелке. Посмотри пока на полках.

Я посмотрел на полках, набрал стопку приключений и фантастики и в самом дальнем углу, на самой нижней полке стеллажа заметил черную книгу. Я сунул ее под свитер и нарисовался перед библиотекарем — записать свою стопку.

Вот так вот. «Ничего хорошего», — скажет папа. Мама разорется и потащит меня за шкирку назад. Это если они узнают. А они не узнают. Библиотека будет заперта все каникулы, а к тому времени я прочитаю все книжки на три раза — и верну их назад, вместе с черненькой. Ох, скорей бы добраться до тихого местечка!

Ну да, я украл эту книжку. Но я же не насовсем. К тому же у нее корешок оторвался, а я его подклею. И грязная она какая-то, как будто углем выпачкана.

Книжка оказалась про книги. Про то, как они пылятся на полках и спят, пока их не откроешь. «Гибернация» это называется. Про то, как книги радуются, когда их читают, как становятся живыми... про страницу неповиновения. Про то, как написать эту страницу и как ее вклеить в книжку. И про то, почему в наше время стало очень мало живых книг.

И тут мама отправила меня в постель и вытащила из-под подушки приготовленный фонарик. Мама выразительно подняла брови, громко вздохнула и пошла ябедничать папе. Пришел папа, сгреб в охапку все книжки с моего стола:

— Утром получишь. Спокойной ночи!

Какая «спокойная ночь»! Мне не терпелось написать эту страницу и проверить, как она работает. Я придумывал, как живые учебники будут открываться во время контрольной, как весь раздел НФ промарширует по улице к моему дому... нет, не надо — промокнут и расклеятся. Пусть книжки соберутся на самой дальней полочке библиотеки и сами прыгают мне в руки, чтоб мне не искать! Вот это будет жизнь! Тут я подумал, что сначала же мне надо вклеить в эти книжки мою страницу и только потом они будут меня слушаться... ладно, придумаем что-нибудь.

Утром я первым делом схватил черную книгу и стал читать дальше. И я узнал про страницу повиновения, которую гораздо проще написать. Я тут же ее написал, переписал, еще переписал — и вклеил во все книжки по такой странице. С каждой законченной книгой я вставал посреди комнаты и читал вслух мою страницу. И книжки приподнимались со своих мест и медленно кружили вокруг меня. Когда все книги получили страницу повиновения, я принялся за страницу неповиновения.

Если для страницы повиновения достаточно капельки крови на бутылочку чернил, то страница неповиновения пишется одной лишь кровью. Это больно.

Это очень больно, и почерк становится корявый и буквы сливаются, а в глазах начинает рябить и капает клякса и приходится начинать все с самого начала. Я промаялся все каникулы и даже не выходил на улицу гулять. Только красные буквы мельтешили в глазах все время: «Первочтение безошибочно, второчтение углубляет, многочтение стирает, убивает, запечатывает...»

Папа с мамой вытащили меня на елку в новогоднюю нось, но я упал, посадив себе огромный синяк на лоб. Синяк спас меня от от дальнейших прогулок.

Без страницы неповиновения я бы сам не смог вспомнить, что было в книге до того, как я в нее вклеил страницу повиновения. Вот в чем суть.

В первый день третьей четверти я вернул книги в библиотеку, вместе с черненькой. В ней добавилось две страницы — в начале и в конце. Крахмально белые листки бумаги слегка пожелтели и буквы подравнялись под типографский шрифт, не отличишь от остальных. В школьной сумке у меня лежала пачка страниц повиновения, клей и ножницы.

Первым уроком была математика, и к доске, как всегда, вызвали Сырбачеву. Она тосковала, вдавливая мел в доску, выводила черточки и загогулинки и незаметно вытирала глаза, будто соринка попала. Вот зачем учителя так делают? Вика Сырбачева поет так, что заслушаешься, и рисует лучше всех — и вот ее вызывают на всех уроках к доске, чтобы доказать, какая она дура:

— Садись уж, горе луковое! Два!

Я прошептал первую строчку из страницы неповиновения (я же ее наизусть помню!) — и журнал шмякнулся с учительского стола на пол. Я тут же подскочил подать. Журнал сам раскрылся на нужной странице. Я протянул его учительнице. Та поправила очки и побежала карандашиком по строчкам:

— Лэ, Мэ, Нэ, О, Пэ, Рэ, Сэ... Сырбачева, — карандаш с хрустом сломался. Учительница поднесла журнал поближе, поводила носом в разные стороны, вытянула руки, откинув голову, прищурилась... — Ай-яй-яй! Пять, пять, пять, пять-пять — и тут, на тебе! — двойка! Неси дневник!

Учительница вляпала размашистую каляку в дневник, Сырбачева поплелась на свое место. Когда она поравнялась со мной, я подергал за дневник — тот выскользнул у девочки из рук. Я положил раскрытый дневник на ее парту. Огромная нарядная пятерка, первая в четверти — прямо открытка! Что и требовалось доказать. Сырбачева села и до конца урока пялилась на эту пятерку, покачиваясь тихонько вперед-назад.

Мелкий вертлявый Олег Подчебучин, сидевший позади нее, тут же скопировал обалделость Викиного лица, вцепился пальцами в свои локти и стал раскачиваться вперед-назад. Ему было с чего обалдеть — с этого момента он остался единственным двоечником в классе.

Книжка со страницей повиновения гораздо интересней обычных книжек. На переменке я вклеил в алгебру еще одну страничку и показал Сырбачевой новую тему. Она взахлеб прочитала про квадратные уравнения, забрала у меня алгебру и зачиталась.

Меня распирало от всемогущества. Я заглянул в медпункт, взял брошюрку про грипп, тут же на подоконнике вклеил в нее страницу повиновения и помчался в учительскую. Из дверей учительской выходила завучиха, я чуть не вписался в нее:

— Валентина Дементьевна! А правда, что у нас теперь уроки по тридцать минут? — я протянул ей брошюрку про грипп. Название брошюры изменилось, теперь это было «Постановление об изменениях школьного распорядка». Завуч глянула в первую страницу, развернулась и захлопнула за собой дверь учительской. Прозвенел звонок.

Я запрыгал по лестнице наверх.

— Инкосин! Ты почему не на уроке? — Мефодий Маркович разговаривал с каким-то дядькой, увидел меня, замахал руками: — Знакомься, это писатель Минор Ласточкин, он пришел к вам на урок литературы. У вас ведь литература сейчас? Проводи писателя.

— У нас литература следующим, а сейчас физика!

— Ну, все равно.

Я скатился обратно вниз по ступенькам, запнулся и чуть не растянулся у ног писателя. Зашипел «Первочтение безошибочно, второчтение углубляет...» — у меня, похоже, за каникулы никаких своих ругательств не осталось. Мефодий Маркович замер, одна нога на весу, обернулся и смотрел нам вслед, пока мы шли с писателем по коридору. Мы повернули, я заложил руки за спину, а из портфеля у писателя выползла книжка и прыгнула мне в руки:

— Вот здесь, — я кивнул на дверь кабинета литературы и побежал к себе на физику.

И вот я открыл эту книжку, устроил поудобнее на коленях под партой и начал читать. И ничего не понял. Я перечитал первый абзац. Прочитал десять страниц, пятнадцать... вытащил потихоньку страницу повиновения из своих запасов, вклеил — и начал читать опять с самого начала. Стало гораздо интересней:

«Предисловие. Эту книжку написал очень глупый человек. Поэтому смысла в ней не ищите. Здесь нет сюжета, нет персонажей, здесь просто собраны вместе все умные слова и фразы, которые удалось выучить писателю М. Ласточкину за свою нелегкую жизнь. Учась в школе, он подлизывался к учителям ради хороших оценок. Закончив школу, он отсидел пять лет в университете, как в тюрьме, научился притворяться умным и начал писать книги, которые тоже притворяются умными, а на самом деле пустые, как барабан».

Следующим уроком была литература.

— А сейчас, дети, перед вами выступит наш гость, заслуженный писатель, член союзов и лауреат — Минор Ласточкин!

Все захлопали.

Писатель прокашлялся и стал читать нам отрывки из своей книги. Читал он не думая, даже не слушая самого себя. Потому что, если бы он себя услышал — он бы перестал читать. Слова-то ведь были совсем понятные:

— Я знаю, что простыми словами говорят только те, кто не умеет притворяться умным. Когда такие люди меня о чем-то спрашивают — я отвечаю им самыми длинными и запутанными словами, какие только помню. Поэтому меня боятся. А если боятся — значит, уважают. Я самый уважаемый член в нашем Союзе писателей!

Учительница смотрела на него в ужасе. Не выдержала и истерично захлопала:

— Ой, как мы вам очень благодарны! Каждый ребенок теперь обязательно захочет прочитать вашу книжку! Правильно, дети?!

— Дааа! — с энтузиазмом подхватил наш восьмой «А».

Власть над книгами, власть книг

После школы я времени не терял, бегом по библиотекам и вечером шмякнул на письменный стол авоську с книгами. Сверху я аккуратненько положил стопку журналов «Смена», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Знание — сила», «Уральский следопыт» и «ИЛ». Мама сразу исчезла со своей любимой «Иностранной литературой», а папа похмыкал, перебирая книги, с видимой неохотой взялся за журналы, но подшивка «Уральского следопыта» его добила. Папа буркнул что-то невнятное про уроки, схватил «Уральский следопыт» и твердой походкой направился к двери в зал. Зашелестели страницы, заурчали довольные родители, обмениваясь цитатами. Я остался наедине с моими книжками.

Идея вклеить страницу повиновения в библиотечный формуляр оказалась просто гениальной. Никому и никогда не дают на дом журналы — сиди и читай в читальном зале. И только Инкосин Эдуард Сергеевич, 13 лет, 8 «А» класс, имеет исключительное право брать сколько угодно журналов на дом. Формуляр — тоже книга, только очень маленькая. Книга учета библиотечных записей.

Я начал эскпериментировать. Я прочитал «Каллистяне» Мартынова — и вклеил к каллистянам свою страницу. Книга похудела вдвое и стала намного интересней. Я вклеил свою страницу в «Билет на Транай»... и книга стала втрое толще. Я обрадовался: еще бы! в три раза больше фантастики! — но обрадовался я зря. Книжка стала понятней, да. Но перечитывать я бы ее не стал. Я попробовал вклеивать страницу повиновения в «Нержавеющую крысу», в «Другой миф» Асприна — и стем же результатом: книжки становились толще, становились понятней... и их не хотелось перечитывать. Из них исчезла загадка.

Загадка исчезла из «Тайны двух океанов» — «Тайна» при этом похудела. Я подумал, что в «Тайне» было много лишних слов, которые прятали смысл. Была путаница, но не было настоящей загадки.

А в «Нержавеющей крысе» и других интересных книжках, наоборот, была загадка, но слов было меньше, чем мыслей. Сделано это для того, чтобы я мог сам додумываться до новых идей. Но страница повиновения превращает интересные книжки в обычные, где не надо ничего додумывать и угадывать. В них все становится понятно. Загадка исчезает и вернуть ее уже не удастся — я перерос эту книгу. Понял и потерял.

Мне стало грустно. Я испортил пониманием столько хороших книг...

— Ты стал какой-то рассеянный, — сказала круглая отличница Сырбачева.

— Ты тоже изменилась. Учишься на одни пятерки.

— Я не знаю, как это у меня получается. Я ничего особого не делаю, просто вдруг стала понимать все учебники...

— А хочешь почитать «Крысу из нержавейки»? Моя самая любимая книжка! — я хотел добавить: «была».

— Давай!

Я достал из портфеля «Крысу», вырвал из нее первую страницу и протянул Сырбачевой. Вырванную страницу засунул себе в карман.

— Извини, там страницы не хватало, я ее сам переписал из другой книжки, но вышло некрасиво. Я переделаю.

— Я могу переделать! Я умею очень красиво писать.

— Потом. Ты сперва прочитай!

Я проводил ее до подъезда и пошел домой.

У подъезда кружились в свете фонаря снежинки.

Дома отец, не отрывая носа от своих журналов, помахал мне рукой в сторону кухни. Мама промычала что-то вроде «помойза сабойпа суду» и забыла обо мне. Я отрезал хлеба, намазал маслом и отправился к себе читать. Утром я начал читать «Имя розы», читал на всех подряд уроках — учителя пытались мне мешать; но наконец можно почитать в полной тишине с надеждой, что меня не побеспокоят. Время исчезло, растворившись в книжных страницах. Я дочитал роман, закрыл последнюю страницу и замер, стараясь удержать в глазах ускользающий мир. Взял журнал «Знание — сила» полистать.

Каждый вечер перед сном папа читает вслух. В проем двери просунулась мамина рука, помахала мне призывно. В другой руке мама держала «Иностранку».

— Быстро в зал! — мама выключила свет, перелистнула страницу и закрыла журнал. Я, не отрываясь от чтения, побрел за ней.

Папа полистал вечернюю книгу, нашел отправную точку и зазвенел:

— «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам...»

Мне кажется, я всего Пушкина знаю наизусть, но каждый вечер, когда папа начинает читать, происходит какое-то волшебство. Произнесенные слова растворяются и остаются только музыка и течение образов — не картин, но и не слов, я не знаю, как это называется — мир вокруг становится сказкой. Папа читает каждый вечер, всегда, всю жизнь читает одну и ту же огромную книгу в темном кожаном переплете.

Я вынырнул из своего журнала и погрузился в папин голос.

Чтение закончилось, отец закрыл книгу и поднялся, чтобы положить ее в книжный шкаф. В шкафу живут и другие книги, но лишь постольку, поскольку вечерняя книга не возражает. Она там главная. А простой книжный народ толчется на стеллажах справа, слева и напротив.

— Знаешь, такое странное ощущение, будто и хазары не совсем плохие и Олег не совсем хороший, а деду вообще пофиг на все...

Папа улыбнулся:

— В этом и дело. Что бы ни писали в учебниках — Пушкин старался сам все ощутить на своей шкуре. Собственно, этим он и отличается от большинства писателей.

— И цветом кожи, — я улыбнулся в ответ и ушел чистить зубы.

Собственно, мы воспринимаем Пушкина как члена семьи. В ванной я открыл «Знание-силу» и стал читать одним глазом, стараясь держать отражение в зеркале под контролем. Второй глаз покрутился туда-сюда и нырнул тоже в текст. Так я и выполз из ванной с белыми пятнами вокруг рта. И никто меня не видел.

Процесс перемещения из ванной в спальню, положение тела в пространстве — вертикальное сменилось на горизонтальное — я не замечал ничего. Ну, попался рассказ...

В дверной проем просунулась мамина рука, пошарила по стене в поисках выключателя.

— Быстро спать! — мама погасила свет в моей комнате, перелистнула страницу и ушла дочитывать.

Им можно, а мне нельзя. Ага. Конечно. Я не дал справедливости страдать, включил снова свет и взялся перечитать «Трех мушкетеров».

Я не вклеивал в «Мушкетеров» страницу повиновения, книжка казалась интересной, но почему-то, в отличие от «Имени розы», читать не очень-то получалось. Раньше я просто нырял в книгу, переставая слышать и замечать окружающее. Я дрался вместе с героями, изобретал, путешествовал, ненавидел — я не замечал букв, не замечал времени, я забывал о себе.

Раньше я не был всемогущим.

Но вот я умею такое, что любые мои желания могут стать реальностью — ведь книги правят миром. Если в моем свидетельстве о рождении будет записано, что я сын китайского императора, — в Китае появится император и я буду его сыном. Если в университетских книгах будут записи о том, что я сдал все экзамены, — я стану доктором любых наук, самым молодым в мире. Но я ведь этого не хочу. У меня самые лучшие в мире родители. Если я стану доктором наук, мне придется бросить школу и идти работать, а я же ничего не умею. Да и не хочу. Все, чего я хочу, — это чтобы мне не мешали читать. И чтобы папа с мамой не расстраивались.

Когда я вспоминаю ту ночь, мне неизменно мерещится, будто я держу в руках какую-то книгу в красной обложке — но не могу вспомнить ни названия, ни о чем эта книга... Видимо, в какой-то момент «Мушкетеры» мне настолько наскучили, что я задремал. И вдруг встрепенулся:

...А если мой папа вдруг оказался бы сыном короля?

Эта мысль убила во мне последний интерес к «Мушкетерам».

Я погасил свет и улегся обдумать план действий. У папы скучная работа в конструкторском бюро, а он любит музыку. Мама всю жизнь мечтала о путешествиях... А в школе что будет! Вот это да!

Я прокрался в зал, вклеил куда надо свои страницы и стал ждать утра. Походил из угла в угол, глянул на часы и решил ждать лежа.

На папину фуражку приземлилась огромная муха. Папа вскинул к козырьку руку в белой перчатке, муха нехотя оторвалась от белоснежного муходрома, покачала тяжелым брюшком над папиной головой и шмякнулась назад.

Оркестр заиграл что-то громко-экзотическое.

Я проснулся. В соседней комнате экзотическим голосом кричала мама.

Я бросился к родителям сломя голову.

Мамин крик оформился в слова:

— Луиджи! Что с тобой?!

Я вдруг припомнил, что папу зовут не Сережа, а Луиджи и что мой папа... чернокожий.

Дверь спальни распахнулась, родители уставились на меня и мама возобновила свой экзотический крик. Папа дернул меня за руку к зеркальной двери шкафа. Там мы с ним отражались. Мой чернокожий папа и я — вылитый отец. Такой же чернокожий и кучерявый.

Мама опомнилась первой:

— Представляете, мне приснилось, что Сережа белый!... То есть Луиджи. А во сне ты был Сережа и белый. И Эдик был белый. Мне стало страшно и я проснулась. Или наоборот — я проснулась и мне стало страшно. Потому что я увидела, как на самом деле, и поняла, что я же не могла бы вас любить другими... или могла бы. — Мама мотнула головой, стряхивая сон: — В общем, ерунда какая-то! Давайте завтракать!

Папа дергал кудряшки на своей макушке, задумчиво уставившись в зеркало. Похоже, ему тоже что-то приснилось.

Я убежал в кухню чистить авокадо, мама достала вчерашний кускус, заглянул папа в белом костюме:

— Я от завтрака воздержусь. В посольстве кормят как на убой.

— Ты сегодня опять в посольство? — мама поправила папе галстук.

— Приехал мой одноклассник из иезуитского колледжа, нельзя не пойти, — папа вздохнул. — Вчера была делегация наших врачей на слет кардиохирургов... Позавчера была певица Ннека... замечательная певица, но... Мне уже не верится, что я смогу когда-то снова преподавать музыку... как я был счастлив с моими студентами!

Бюрократический иммунитет

Мефодий Маркович подстерег меня возле дверей школьной библиотеки.

— В советские времена, когда царили произвол и притеснение, а прозаик М. Ласточкин был еще поэтом, ему подарили буржуйскую паркеровскую ручку, чтобы расписаться в получении литературной премии. Ручка оказалась с чуждым уклоном, и поэт Ласточкин создал кляксу на важном для бухгалтерии документе. Каковую кляксу он тут же попытался опротестовать в обкоме с целью продолжения процедуры получения наличной премии. Однако получил разъяснения: «Писатель у нас свободы не имеет, а потому вместо денежной премии получает полное собрание сочинений руководителя страны. А буржуйская клякса имеет иллюзию свободы и помещается в рамку на стену в музее соцреализма».

А при этом, Эдуард, данная историческая клякса обладает свободой воли и умеет распространяться в любые документы. То есть не такая уж маленькая «иллюзия свободы», как выразился товарищ из обкома. Тебе не надо знать, что такое «обком». Усвой вот что: эта паркеровская клякса и есть печать неприкосновенности.

Увидев меня около библиотеки, Мефодий Маркович дернул мой воротник так, что я ввалился в библиотеку, и запер дверь. После чего стал читать мне свою лекцию.

— Мефодий Маркович, я не понимаю...

Библиотекарь не дал договорить:

— Все ты понимаешь, мой чернокожий чернокнижник... На тех, у кого есть печать неприкосновенности, твоя магия не действует.

— То есть...

— У меня есть печать. И у Мирона Ласточкина она есть. Не будь этой печати, он мог бы заметить, что над ним смеются. А так он защищен от возможности что-либо понять... Но для умного человека все совсем наоборот. Я знаю, чем ты занимаешься. Я помню, что вчера ты был белокожим оболтусом, а сегодня ты чернокожий принц — у меня бюрократический иммунитет, понял?

Я лихорадочно соображал. Но ведь Мефодий Маркович — всего лишь библиотекарь, что он мне сделает?

— Но ведь вы всего лишь библиотекарь! Что вы мне сделаете?

— Не «всего лишь». Я — Библиотекарь. Человек, который умеет обращаться с книгами. А книги, как ты успел заметить, правят миром... Ты должен остановиться, пока еще не поздно. Прекрати использовать добавочные страницы, забудь о них!

— Да с какой бы стати?! Кто вы такой, чтоб мне указывать? Я, между прочим, пока еще принц.

Я расправил плечи, припомнив все свои столкновения с учителями. Никто никогда не смел перечить мне. Может быть, в той, другой жизни, где я не был принцем, — но не в этой. По крайней мере, я такого не припомню.

Припоминание — это добавление к памяти чего-то, чего в ней раньше не было. С того момента, как я стал принцем, я многое начал припоминать. Например, свою поездку к дедушке в Кампанде.

— А вы знаете, что у моего дедушки на службе есть специальное подразделение для разговоров с такими, как вы, Мефодий Маркович?...

Мефодий Маркович вздохнул:

— Эдуард, мне нечего возразить мальчишке, апеллирующему подобными приемами... но ты любишь книги, я знаю. Ты должен меня понять...

— Принц Капманде никому ничего не должен.

Внутри у меня что-то защекотало от гордости.

— Ты думаешь, что научился контролировать книги, — на самом деле это книги контролируют тебя...

Я невозмутимо развернулся, открыл дверь и вышел из библиотеки.

От двери отскочил Олег Подчебучин, отвернулся, рассматривая стену напротив.

Было когда-то давно время наших совместных игр. Было то в детском садике «Калинка» (или «Малинка»? — не помню) и во дворе нашей девятиэтажки, где мой сильный папа катал нас по очереди на плечах и пугал дикими гиппопотамскими выкриками. Олежка без раздумий откликался на все мои идеи, бросаясь в огонь и в воду, если я прикажу — и радовался. И я радовался нашим играм, пока однажды не загнал Олежку на березу и не приказал ему:

— Прыгай! Ты — белка-летяга.

Летяга прыгнул и приземлился со сломанной ногой. И лежал на земле, тихонько поскуливая, потому что я запретил ему кричать. И смотрел на меня доверчиво, как всегда. Ждал терпеливо помощи.

И я не могу этого забыть. В какой бы из моих жизней это ни случилось — я уже не могу беспечно играть с Олежкой. Не могу ни позвать куда-то, ни приказать, ни даже просто предложить что-то для меня сделать.

Я тогда и начал читать запойно — пока он не мог ходить, лежал дома со своей сломанной ногой. А я брал из дому книжку и читал на лавочке возле подъезда. Лето было жаркое, а играть было не с кем.

В один из тех солнечных дней дверь подъезда заскрипела и выпустила Олежку. Нога зажила, гипс сняли.

— Эдя! — он бросился ко мне. — Пойдем играть!

— Не могу, мне книжку надо дочитать. — Я захлопнул книжку, зажав страницу пальцем, и отправился домой.

То был «Незнайка в Солнечном городе». За ним последовал «Незнайка на Луне», «Бибигон», «Волшебник Изумрудного города», «Урфин Джюс»... Мама пыталась вытолкать меня на улицу поиграть, но папа заступался:

— У ребенка жажда знаний. Это святое.

Я помню солнечные пылинки в моей комнате, помню наш двор, так и манивший выйти поиграть. Помню, как я отворачивался от окна и утыкался в книгу, как будто что-то меня не пускало. Как будто я уже тогда начал искать свою Черную Книгу.

Страница осуществления

Я потянул Олега вглубь коридора, в сторону туалета — там удобные подоконники:

— Колись на счет раз — подслушивал?

Олежка наглый, но не со всеми. Чаще он как бы воспитанный. Но не со мной:

— Случайно мимо проходил. А тут внутренний голос как заорет: «Не проходи мимо!» — и не дал пройти мимо. — Быстро-быстро захлопал ресницами шпион.

— И что ты слышал?

— Ну, во-первых, Мефодий спятил...

— А во-вторых?

— А во-вторых... Ты принц, тебе все можно.

И как-то очень серьезно на меня смотрит. Вот всегда так — слишком серьезно он на меня смотрит. И с дерева прыгнул, потому что я сказал. Мне захотелось уйти куда-нибудь подальше.

— Эдя, ты только не сердись, пожалуйста! Я не это хотел сказать! Я хотел сказать, можно, я с тобой?

Интересно, как люди растут, а у них глаза не меняются. Потому что у Олежки глаза сейчас точно такие же, как были в детском саду.

— Ты о чем?

— Ну, мне внутренний голос сказал... — Олежка явно соображал, что бы такое мог ему сказать внутренний голос.

— Он тебе, наверное, сказал: «Учи, Олежка, физику, а то на второй год останешься!» — Я не удержался, взъерошил ему волосы на макушке.

— Не, я учу! А она не учится.

— Кто она?

— Физика. Я сначала честно наизусть выучивал, а Эльвира как чего-нибудь спросит — и опять двойка. Я потом понял, что все равно без толку.

Эльвира Михайловна — наша физичка. На мой взгляд, нормальная училка. Но к Подчебучину особый подход нужен.

Эльвира говорит:

— Я, Подчебучин, к тебе подхожу с разных сторон. Со стороны доски, со спины, справа, слева — но почему-то мои подходы не срабатывают. Я понимаю, что можно попробовать постучать твердым предметом сверху, но боюсь, что в этом случае шило, на котором ты сидишь, вызовет реакцию противодействия и ты лопнешь. Потому что внутри у тебя вакуум.

Тут я не согласен, насчет вакуума. Шило — да, есть. Но вакуума нет. Наоборот — у него буквенная непроходимость. Пока руками не потрогает — ничего не поймет. Буквы только все осложняют. А если буквы не проходят, значит, им что-то мешает.

— Слушай, Олежка! А может, тебе чаю сладкого надо пить побольше? Я вот, когда чаю попью, лучше соображать начинаю.

— Я чай пил. И кофе пил. И кока-колу. Только без толку — все равно в меня буквы не проталкиваются. Это потому, что у меня система нервная, мама говорит. А папа говорит, надо через пятую точку воздействовать. Но мама против и я тоже.

Я фыркнул и хлопнул Олега по плечу:

— Короче, давай свою «Физику»! — я зашарил у себя в сумке в поисках страничек. Мда. Что-то они быстро закончились. Ну, ничего. — Олеж, давай я тебе на корочке кое-что напишу...

Олежка достал из школьной сумки водяной пистолетик, пачку канцелярских кнопок, теннисный мячик и, наконец, учебник физики, который я тут же пристроил на подоконнике. И начал записывать страницу повиновения на внутренней стороне обложки. Олег жонглировал теннисным мячиком у меня за спиной:

— Понимаешь, если натренировать левую руку, она будет как правая! А по некоторым показателям даже лучше. Когда дерутся, например, никто не ожидает, что слева прилетит, а тут — нна! — и лежит. Как Кори Сандерс, только еще лучше. Все же думают, что я правша, а я — нна!

Красная книга контроля

Что я тут делаю? Помогаю Олежке получить идеальный учебник физики? А ему оно надо? Да ему проще кросс пробежать на пять километров, чем прочитать параграф из учебника... Я прикрыл глаза и откинулся к стене, стараясь припомнить:

«Единокнижие сообщает, тех, кто не чает, обучает, осуществляет, овеществляет...»

Решительно выдернул готовую страницу повиновения и написал вместо нее другую — прямо на внутренней стороне обложки. Страницу осуществления.

Что такое «страница осуществления»? По-другому она называется «страница контроля» — не читатель контролирует текст, а текст захватывает читателя.

Мячик прилетел мне в затылок, рука дернулась, я обернулся, но Олежка уже исчез. То-то же. Я спокойно дописал страницу, пририсовал смешную рожицу, закрыл учебник и выглянул в коридор. Какая физика, когда ребенок в пятнашки хочет играть?

— Так, что-то у нас сегодня подозрительная тишина в классе... — Эльвира Михайловна обвела класс взглядом поверх очков: — А где Подчебучин?

И все уставились на меня. У меня же Олежкин портфель. Пришлось отвечать:

— Он в медпункт пошел. У него голова заболела.

— Врезался на полном скаку в косяк?

Олег такой, с ним всякое случается.

— Не знаю. Он мне не сказал.

Подчебучин на уроках так и не появился. Я поплелся домой с двумя портфелями. Шел и крутил головой по сторонам. Люди на улицах спешили по своим делам, троллейбусы сновали по своим маршрутам, автобусы останавливались, где им положено, никто не нарушал порядок.

Дома я первым делом достал «Физику» из Олежкиного портфеля. Открыл свою страничку, проверил все буковки — не нашел ни одной ошибки, только размашистая закорючка в конце, вдохновение от теннисного мячика.

Я перелистнул страницу, вторую...

«Из пункта «А» в пункт «Б» выехал какой-то чувак на тачке, со скоростью 60 км/ч. Через пять минут следом за ним на другой тачке выехал Олег Подчебучин, с начальной скоростью 40 км/ч. Видя по радару, что догнать того чувака у него без шансов, Олег Подчебучин врубил ракетные двигатели ускорения и догнал первого чувака через 15 минут. Спрашивается, с каким ускорением он гнал и на какой скорости проехал мимо чувака с победной улыбкой?»

«Над картофельным полем на высоте 1 км кружит самолет. Скорость самолета 465 км/ч. Пилот получает сообщение Гидрометцентра, что скорость ветра 12 м/сек. Пилот предупреждает парашютистов, что парашют следует раскрывать как можно позже, чтобы упасть прямо на поле. Олег Подчебучин раскрывает парашют на высоте 980 метров. Спасательная команда в недоумении: на каком расстоянии от картофельного поля следует искать Олега?»

Нет, это, конечно, последнее место, где я бы стал искать Олега — учебник физики... Я быстро прошерстил страницы, закрыл обложку — красную — и снова открыл разворот обложки в начале учебника. Разворот оказался пуст, ни моей записки, ни теннисной загогулины — ничего. Как новенький. Я поковырял ногтем корешок и места склейки страниц с обложкой — ничего. Я схватил учебник за красные корки и лихорадочно затряс.

...Но учебник раньше не был красным! Я вытащил свой учебник, положил рядом. Белая «Физика» и красная. И где-то в красном учебнике застрял Олег. Я в который раз начал перелистывать красную «Физику».

Откуда-то выпорхнула карточка с изображением «Феррари». Зазвенел телефон.

Я бросился с учебником в коридор, продолжая листать, схватил трубку:

— Расстояние от Земли до Луны 384 тысячи 400 километров! — в трубке бесновался Олежкин голос. — В скафандре Олега Подчебучина имеется встроенный радиотелефон! С какой задержкой доходит его голос до земли, если взять скорость радиоволн равной 300 тысяч километров в секунду!? а также учесть, что Олег находится на обратной стороне Луны?!! Диаметр. Луны равен 3 тысячи 476 километров!

— Четыре секунды? — не задумываясь, выпалил я.

— Ответ неверный. — Щелчок, гудок. Олежка отключился.

Я замер.

Во-первых, такой юмор совсем не в его духе. Во-вторых... Олег физически не способен сам положить трубку. Я десять раз скажу «пока-пока», а он будет продолжать тарахтеть как ни в чем не бывало, пока я первый не отключусь.

Позвонил Олегу домой. Долгие гудки. Долгие гудки. Долгие гудки. Я накинул куртку и побежал к нему. Звонил-звонил в дверь, даже пнул несколько раз с досады. Заклацали замки на соседской двери, я поспешил смыться, чтоб не встречаться с соседкой.

Вернулся к себе. За дверью истошно заливался звоном телефон. Я рванул к нему, не закрыв двери.

— Диаметр Луны 3 тысячи 476 километров! Олег Подчебучин находится в точке, диаметрально противоположной месту посадки Шаттла. Шаттл стартует обратно на Землю в 12 часов по Гринвичу. С какой скоростью должен бежать Олег, чтобы успеть на Шаттл до старта?

Я глянул на часы — 14:42. Округлим до 15:00. У Олега 21 час. Расстояние до Шаттла «Два пи-эр»... то есть один пи-эр.

— Погоди, я включу калькулятор!

— Ответ неверный. — Щелчок, гудок. Олежка отключился.

Блин, я забыл разницу во времени с Гринвичем! У меня из подмышки вывалился учебник физики, раскрылся посредине. Я глянул название параграфа, перелистнул... Телефон зазвонил опять.

— Эдик, привет! Ты что делаешь? — Сырбачева, ее только мне не хватало.

— Физику решаю.

— А я в библиотеке новую книжку взяла…

— Ну, молодец. Мне телефон нужен, родители должны звонить.

— А, ну я сейчас приду! — Вика отключилась.

Черная книга предательства

Я осторожно положил трубку на телефон и сжал в руках Олежкин учебник физики. Красный, красный, красный — о, блин! (демон?) кто покрасил его? Что случилось с моим другом? Что за дурацкие звонки?

И я верю, что он действительно где-то на Луне, меряет секундами оставшийся воздух — и Шаттл вот-вот улетит с другой стороны Луны...

Как это случилось? Не знаю. Знаю, что Мефодий сказал правду — я чернокнижник и дела мои черны.

Я бросил «Физику» на стол. Медленно повернулся к окну, продолжая уголком глаза следить за учебником. Почему? Я что, ждал, что книжка запрыгает по столу или взлетит на воздух? Или просто возьмет — и исчезнет, как будто ничего и не было? Не знаю.

Я высыпал на стол содержимое Олежкиного портфеля и прищурился, так, что контуры предметов стали размываться. День клонился к вечеру. Я прищурился еще сильнее — и вокруг предметов появился зеленоватый контур, аура. У всего есть своя аура, я про это читал. Вот только раньше не видел сам. Зеленый контур отчертил шторы и стол и все, что на нем. В окне над столом белый шарик солнца застрял в нижних ветках дерева. И вдруг я заметил, что не у всех книг контур зеленый. Контур учебника физики горел черным — и стал чернее, когда я на него посмотрел. И тут книга распахнулась. Зашуршала бумага, будто ветер подхватил... над книгой взметнулось черное пламя. Я распахнул глаза. Пламя не исчезло. Оно тянулось вверх, пританцовывая, разгораясь, разрастаясь, вот-вот перепрыгнет на другие учебники.

Я рванул дверь на балкон, притащил из кухни спички и начал чиркать, поджигать страницы прямо на снегу за балконной дверью. Рвать учебник рука не поднималась, — а вот жечь — замилую душу! Учебник никак не разгорался. Я метался по комнатам, прислушивался к телефону, рвал какие-то билеты, найденные в карманах... конечно, этого оказалось мало. Вытряхнул свои тетрадки и начал рвать из них листы. Пламя наконец вспыхнуло и красный учебник физики с распростертыми страницами весело затрещал, расцвел лепестками настоящего пламени, чернея и рассыпаясь в пепел на глазах.

И тут снова зазвонил телефон.

— Эдик, это Олег! Я тут, я что хотел сказать... мой портфель у тебя?

— А ты где?

— Я... ну, я, в общем, в спортзале уснул нечаянно...

— Ты уверен?

— Что нечаянно?

— Что уснул...

— Эдя... а мой портфель?

— Заходи.

Я положил трубку и привалился к стене.

Потом отвалился от стены и включил на полную громкость «Войну миров» Джеффа Уэйна. О, как я скакал! Как я орал! Мама обязательно вспомнила бы наших с папой диких предков — поэтому я никогда при ней не буду скакать! Но сейчас!

Еле слышно пробубнил дверной звонок. Я распахнул дверь и кинулся обнимать Олега. Он таким меня никогда не видел.

И вот я кружу моего друга по комнате, с него шапка слетела, шарф на морду наехал — а я кружу и хохочу.

Олег постепенно начал оживать и подергиваться, пытаясь вырваться. И замер, уставившись в одну точку. Я проследил за его взглядом — в прихожей топталась Сырбачева.

— О, Вика! Какими судьбами?! Садитесь, я вам чай сделаю! — выпустил на свободу Подчебучку, сделал потише музыку и умчался в кухню, — настоящий шаманский чай с имбирем! Ууууу!

Когда я вернулся, неся поднос с чаем, печеньем и чем-положено, Олег играл с моей коллекцией значков, украшая ими себя, словно чешуей. Вика читала книжку. Олег приговаривал:

— Диаметр одного значка равен... двадцать миллиметров. Площадь одного значка равна... два пи-эр в квадрате... площадь Подчебучина равна... итого, для полной брони...

— Олег, а давай ты для разнообразия что-нибудь почитаешь! — Я взял с полки «Крокодила Гену» и вырвал у Олега коробку со значками.

Он послушно раскрыл книгу и сел на пол, спиной к дивану.

Я подошел с подносом к Вике сбоку, заглянуть на обложку — черная. Черную книгу читала Вика.

— Что читаем? — я осторожно поставил поднос на стол.

Вика оторвалась от книги, посмотрела на меня прозрачным взором:

— Тут про литературоведение. Не думала, что тебя такие книжки интересуют.

— Ааа... где ты ее нашла?

Вика качнула головой в сторону балкона:

— Дверь распахнулась, балкон, оказывается, не заперт был. А там книжка. Грязненькая. Но ничего, я ее почищу и подклею. А послезавтра верну.

— Извини, Сырбачева. Не получится вернуть.

Я стоял спокойно рядом, а тут резко схватил книгу и выдернул у Вики из рук.

— Ты чего? — у нее глаза распахнулись на пол-лица.

— Да ничего. Я ее сам еще не прочитал. А вообще эта книжка моего деда. А он не терпит вмешательства посторонних в наши внутренние дела.

Олег забормотал:

— Апельсины являются основой экспорта Кампанде... В одном ящике двадцать килограмм апельсинов... корабль из Кампанде в Туапсе плывет девять суток... Пограничный контроль... Растаможка... как они Чебурашку пропустили? — Чебурашка спал. Тысяча тонн апельсинов разгружаются и грузятся в рефрижераторные вагоны... трое суток. Итого до Москвы шестнадцать суток минимум. А если вагонов нету? Восемнадцать. За сутки Чебурашка съедает... спит в уголке ящика... там бумажки... сколько же он какает?

— Ага! Вся компания в сборе.

Мы, все трое, обалдело уставились на входную дверь. Она была распахнута настежь, сквозняк пролетел по дому, вырвался за балконную дверь, вернулся с горстями снега и принялся издевательски закидывать нас. В проеме входной двери возвышался Мефодий Маркович собственной персоной.

— Когда впервые начали появляться черные книги, никому и в голову не приходило связать их с кострами святой инквизиции... А ведь именно предательство книг, сожжение порождает эту особую субстанцию, наделенную волей и желаниями. Отдайте мне книгу, Эдуард! В ваших руках — это зло в чистом виде.

Он шагнул в зал и протянул руку, чтобы вырвать у меня книгу. Жилы у него на запястье вздулись, и я вдруг впервые подумал: «А ведь ему много лет». И отступил к окну.

— Наш век — время беспрецедентного предательства в отношении книг... их хранят в сараях, выбрасывают на помойки, жгут... из книг выпиливают безделушки — как из особой породы древесины!... их не читают.

Мефодий подбирался ко мне, а я все отступал, кружа по комнате вокруг стола под музыку «Войны миров».

— Если бы не такие писатели, как Минор Ласточкин, — мир уже давно погряз бы в пучине войн и пожаров... к счастью, его книги, сгорая, превращаются в простой пепел без капли черной горечи — так он служит делу спасения мира...

Я заметил какое-то движение и скосил глаз на Сырбачеву. Она держала на коленях какую-то книгу и быстро-быстро листала ее — одними кончиками пальцев.

— Отдай мне книгу, малыш... Я тысячу лет не сплю ночей, жду ученика... но тебе еще рано... — Мефодий покачнулся, мягко оседая и удивленно глядя на Вику. Клюнул носом в ее сторону, запнувшись на ходу, и обрушился на пол, роняя журнальный столик и торшер. Зазвенели осколки хрусталя, запрыгали во все стороны.

Огромная фигура, распластавшись, заняла все свободное пространство в зале. Я перескочил через торшер, склонился над библиотекарем:

— Мефодий Маркович! Вам плохо?

Его глаза были закрыты, я нерешительно коснулся воротника пальто. Огромная ручища схватила мое запястье — какие у него огромные худые руки! — и Мефодий просипел:

— Эдуард, что... не трогай черную книгу... не... нельзя, но я... не успел... ты, надо читать, я...

— Что надо читать? Что с вами?

— Я сейчас... — и вдруг выдохнул горячим шепотом на одном дыхании: — Эдик, я кончился — время пришло. Я стал книгой. Читай меня, чтобы вернуть. Оживить. И ты — ты сам — не пользуйся! — ты чернокнижник, и я — но забудь все заклинания, иначе... Читай меня, пожалуйста! Мы одной крови!...

Его лицо потемнело, рука ослабела, соскользнула с моего запястья. Весь он как-то уплощился, сделался как будто картонным, потом карикатурно-картонным, шире и короче, — фигура начала меняться в пропорциях и уменьшаться в размерах. Ветер снова распахнул балкон.

Ощущение нереальное, как будто вдруг понимаешь, что спишь.

Мысли сбились в кучу и заскакали — и я вправду начал видеть сон.

Я ищу на полке книгу. Сбоку на соседнем стеллаже слышится шелест и падает книга на пол. Падает, превращается в женщину в голубом платье и уходит. Я продолжаю искать. Не найдя своей книги, я оборачиваюсь к столу, на котором, как водится в библиотеках, лежат стопки книг. Со стола соскальзывает одна из книжек, страницы распахиваются желтоватым облачком. Облачко вырастает в гриб, затем в сутулого человека в сером костюме. Человек разворачивается, скользнув по мне взглядом, — и уходит. Я собираюсь уходить тоже. Оглядываю библиотеку в последний раз в тщетной попытке уловить присутствие иголки в стоге сена. В дальнем углу под столами слышится шорох. Я наклоняюсь и вижу, как из норки в стене протискивается в комнату книга, попутно приобретая человеческие черты. Книга с женским лицом — глаза голубые... крыса с человеческим лицом... фигура распрямляется — это девушка. Она приближается, глядя мне прямо в глаза, обходит меня и распахивает дверь, чтобы исчезнуть в вечерней толпе.

Я развернулся лицом к библиотеке и увидел библиотекаря. Всклокоченные волосы, очки в медной оправе, засаленное черное платье... сутана. Он пристально посмотрел на меня и, поймав мой взгляд, протянул мне руку. Не то улыбка, не то просто желание ободрить — что-то в его лице придало мне уверенности и я протянул руку в ответ. И очнулся.

И замер с протянутой рукой.

На полу лежал огромный старинный фолиант в темном кожаном переплете.

— Ой! Что случилось? — Сырбачева подняла со своих коленок и положила на стол Черную книгу. Точь-в-точь такую же, как та, что я недавно у нее отобрал.

— Аааа! Он исчез! исчез! Аааа! где он? — откуда-то из угла кубарем выкатился Олежка и заприседал, заоглядывался вокруг стола: — Ну где он?

Он подобрал с полу упавший фолиант, осмотрел со всех сторон, запустил на стол, схватил из вазочки печенье, засунул в рот и снова заорал:

— Где он?! Что это?!

Во все стороны полетели крошки.

Вика недоуменно смотрела на него, шевеля губами. Я прислушался — она повторяла выкрики Подчебучина.

Я дернул ее за книгу. Черная книжка, казалось, приросла к Викиным рукам.

— Я сегодня взяла в библиотеке. Я тебе говорила.

— Ты что-то прочитала, от чего он исчез. Что?

Вика уставилась в книгу:

— Вот это: «Чернокнижие уб...»

— А... не надо! — я зажал ей рот ладонью. — Ты же не хочешь, чтобы я тоже исчез?

Вика вытаращилась на какую-то точку в стене:

— Ты что, думаешь, это я?! Ты думаешь, это из-за меня?! — она медленно повернулась ко мне: — Это все из-за меня.

Голос у Вики осел.

— Эх, Сырбачева... хоть ты и отличница, а дура дурой. При чем тут ты? Ну прочитала что-то вслух, ну совпало это с чем-то, но ты же понятия не имела, что так получится! Короче, я разберусь, не боись.

Сказал так, как будто сам в это поверил. Только почему-то мне казалось, что уже ничто не будет легко и просто. Я поднял с пола книгу и выпал в осадок. То есть просто потерял все мысли, слова, всякое соображение — и даже время. Я не заметил, как мои друзья ушли. Я осторожно трогал книгу, будто боясь обжечься. Я буквально по миллиметру изучал обложку — кожа, без намека на буквы — ни автора, ни названия — как будто обложка у планшета. И пожелтевшая первая страница без намека на слова. И огромные буквы на третьей странице:

В замке повернулся ключ. Я положил книгу на столик и огляделся. Мои друзья убрали осколки вазы и вернули мебель на место.

— Пушкина читаешь? А руки мыл? — папа исчез в ванной, пожурчал, поскрипел, постучал, крякнул и снова возник в гостиной. В нашей семье много шума означает недовольство. Я закрыл книгу и увидел сходство с нашей вечерней книгой.

— Папа... это не Пушкин.

Он приложил ладонь к моему лбу, открыл книгу и начал листать.

— Боже мой... какая древность... откуда?!

— Я нашел черную книгу.

Я начал рассказывать. И отец все понимал. Взрослые часто понимают больше, чем нам кажется. Когда я закончил свой рассказ, он положил узкую ладонь на книгу — по цвету почти не отличишь от переплета — и сказал книге:

— Вот мы и встретились. Здравствуй, Зенодот!

—...Мефодий Маркович? — уточнил я.

— У великого чернокнижника бывает много имен.

— А Пушкин?

— А Пушкин слишком торопился — ему надо было вытаскивать прадеда, держать время. Но он сам, русский мальчик Саша Пушкин, оказался слишком большим узелком на ткани мироздания... слишком много энергии, слишком много мысли, слишком много страсти.

— А я?

— А от тебя я не ожидал. Мне бы и в голову не пришло, что Зенодот может жить на соседней улице. Ты об него обжегся — и сам загорелся.

— А ты??!

— А я когда-то очень мечтал быть русским мальчиком и жить в Москве, как Пушкин. — Сверкнули в улыбке зубы: — Такая у нас семья, мой мальчик, — всего добиваемся. Надо только знать, чего хочешь.

У меня было ощущение, будто я падаю с Луны — валюсь в трубу стремительно и не за что зацепиться, — а внизу на Земле мягкая соломка подстелена.

Когда-то мой папка катал меня из комнаты в комнату, умел ржать и игогокать как никакой другой папка в мире. Он читал мне сказки голосами Прекрасных Василис и Бессмертных Кащеев — и радовался, когда я начал читать сам. Он собирался на лыжную базу или на дачу и спрашивал меня, что я буду читать. Он тыкал вилкой в пустую тарелку и читал вслух сказки Шефнера. И мы с мамой ухахатывались над сказками и подкладывали папе котлету. Но я вырос, а папка не изменился. Он даже не заметил, как стал черным. Даже не вспомнил, что был белым. Он остался в детстве — так я думал.

И вот со мной рядом оказался мудрый друг, который все видит, все замечает — и улыбается мне все той же улыбкой из моего детства, лукавой и понимающей.

Я вздохнул:

— Сколько раз нужно прочитать Книгу, чтоб Мефодий ожил?

Павел Алексеев-Точка НОВЫЕ ПРАВИЛА Санкт-Петербург. День близился к ночи. Мужчина вынул ключи с брелоком от домофона, подходя к парадной. Из темноты ему навстречу шагнули трое в строгих костюмах, и один очень вежливо спросил: — Не подскажете, как пройти в библиотеку? — Чо? — не понял прохожий. Резкий удар справа. И темнота. На следующий день на отделении травматологии потерпевший узнал от других пострадавших, что в городе уже нельзя говорить «чо?» и лучше досконально знать, как пройти в библиотеку, и неплохо показать на карте, если потребуется, кратчайший маршрут, иначе можно получить и в челюсть. — Кто они? — побледнел наш герой. — Учителя русского языка, — вздохнули все. — Культурная столица должна быть культурной! И баста! — возглашал очкастый предводитель педагогов, немного красуясь перед телекамерами. Тревога охватила город. Ведь первый встречный на пустынной улице мог задать вам негромко вопрос: — А читали ли вы Достоевского? И если вы неуверенно кивнете в ответ, то и уточнить мог с многообещающей и сладкой угрозой в голосе: — А что именно? И нужно было тогда не ошибиться в названии. Учите русский язык. Читайте. На всякий случай. Пожалуйста. НАДЕЖДА Я сидел в камере уже очень давно. Сквозь решетку пробивался узкий луч солнечного света. В нем медленно перемещались пылинки, слегка вальсируя под неслышимую вселенскую музыку. Я протянул осторожно руки к лучу. Коснулся. Тепло растекалось. Всматриваясь, как играет свет на моих ладонях, я стал ловить его, переливать с ладони на ладонь. Руки светились, просвечивали. Пальцы перебирали отсветы, купаясь, и вдруг сами собой стали лепить из струящегося сияния небольшую птицу. Переливчатые, прозрачные перышки, глаза, отражающие все, радужный мягкий свет от тела, из глубинного центра... Я быстро привязал к ее лапке записку «Помогите!» и выпустил в окно. Схватившись за проржавевшие прутья старой решетки, неудобно вися, я долго следил, как она улетала, растворяясь в огромном небе. Моя светлая надежда. Моя мечта. В камере без нее постепенно становилось темно и тускло. МЕЧТА Стою на площади Искусств в центре Санкт-Петербурга. Синее-синее небо над гранью дворцов. Пушкин, замерший в бронзе, полный воздушного вдохновения, читает стихи. Легкий ветер шевелит волосы прохожим, листья на деревьях. Мне хорошо. Рядом останавливается молодой мужчина и достает мобильник из кармана отглаженных брюк. На его экране тут же высвечивается вместо «поиск сети» надпись «поиск храма». Он приближает телефон к глазам так, что я уже не вижу, что там написано дальше. А он, прочитав новое уведомление, куда-то идет. К храму, наверное. И тут мне захотелось, чтобы были такие же опции у всех. И еще «поиск истины», «правды», «смысла жизни»... Набрал... и уже знаешь, в какую сторону двигаться. НАСТОЯЩАЯ ЛИТЕРАТУРА Он с жадностью читал, хватая книгу за книгой. Глаголы жгли. Под утро его нашли сидящим на готическом стуле. Спина прямая. Глаза обожженные, белые. Смотрят в пустоту... Он стал слепым. Настоящая литература... действительно жгла. ОДЕРЖИМЫЕ СЛОВОМ Царь Минос был недалеким правителем. Другими словами не объяснить, что он сумел, как говорят, с проклятиями выдворить свою обширную библиотеку в подземелье. В подвал. Уже часа два как я бродил там, очутившись среди бесчисленных книг. Плутая, теряясь, не зная, что выбрать... Я читал. Перелистывал фолианты. Манускрипты. Мысли взлетали, блуждали, запутывались в чужих размышлениях. Я уже не понимал, где я, кто я, увлекаясь все больше и больше. Глотал взахлеб. И вдруг приметил приличных размеров минотавра. Призрак? Дочитался. Но тут услышал его рокочущий голос. — Я тоже так жадно сначала копался, — проговорил он, упираясь массивным лбом в бескрайнюю стену книг, раскачивая ее все сильнее и сильнее. Несколько книг упало, раскрылось. Он отступил. — Не осилить, — и взревел в бессилии. — А бежать не пробовали? — От себя не убежишь. — А туда? — спросил я с надеждой. — Сплошная философия, — махнул он рукой. — Царь поймал меня на любви к чтению. Я читал все запоем. Книгу за книгой. Свиток за свитком. Он их подбрасывал, подбрасывал и подбрасывал, увлекая все глубже. И я заблудился в итоге среди них. — Бежим! Оттуда вроде воздух свежий тянет. — Отсюда, — указал он на книги, — нам никогда не выбраться. Как мы без них? «И правда», — подумалось мне. И теперь мы читаем вместе. Так сказать... духовная пища. Иногда в подземелье приходят безграмотные. Мы на них не злимся. Бесполезно. Они другая пища. Говорящая глупости. КНИЖНЫЙ РАЙ Такого безумного количества книг я не видел никогда. Я замер, пораженный до глубины души... размах представленного ошеломлял. Открылся ли у меня рот — не знаю. Но Хранитель с довольной усмешкой поглядывал на меня. — Можно? — спросил я, протягивая неуверенно руку к ближайшей книге. — Конечно, — кивнул он. Пальцы коснулись корешка, потянули к себе... Книга открылась... зашуршали страницы... замелькали слова... и исчезли, испаряясь. Пустые листы... Они вспыхнули, засветились... засверкали. — Я собираю души книг, — молвил Хранитель. Я оглянулся. Души книг светились на полках. «Книжный рай», — подумалось мне.

Ирина Маракуева из серии «Достовѣрныя свидѣтельства о контактахъ с инопланѣтянами на Руси, а тако же и о бытѣ царском...» ЕЩЕ ПРО ГОРЫНЫЧА — Да расскажу я! Погодите. Мария! Ты уже Илюшку уложила! Хватит метаться. Садись за стол. Подтвердишь, если не поверят. — Алексей отхлебнул меда из ендовы и начал рассказ. — Конечно, все это затеял Василий, кто же еще? Тогда уже спало возбуждение от такого легкого, благодаря вашим, друзья мои физики, усилиям, попадания в параллельный мир; уже была построена Станция вокруг Прохода... А он, к радости нашей, оказался в непролазной Гнилой Топи. Гати там, верно, были проложены — но такие гнилые, что никто через Топь ездить не отваживался. Мы потихоньку собирали материалы и отбивались от комаров, покуда Василий мастерил «Убоище» — свистелку, что отлично отгоняла этих кошмарных кровососов и заодно пугала забредший к нашим границам люд. Кони у них спотыкались и приседали. Противно очень Убоище свистело. Мы ходили с ушными затычками, но кровь сохраняли в целости. Так Василию мало было. Он аппаратуру в такого кошмарного андроида засунул, что и нам страшно стало. Брови клочками, лобик назад скошен, под гориллу, волосы дыбом по всему телу. В руки ему дал Василий саблю, а ногами Убоище хваталось наподобие обезьян и качалось вниз головой, свистя, выпучивая глазки и клацая зубищами. Как пошла про то молва, Гнилые Топи посещать перестали. Что же. Нам спокойнее. А Василий, устав забавляться с Убоищем, затеял творить вторую охранную систему — возле речки Смородинки. Дошли до него слухи, что кто-то видел наши экскаваторы у карьера, и теперь народ опасается Змея Горыныча. Бедный экскаватор превратился в трехголового змея и громко хлопал крыльями. Летать не сподобился: экскаватор все же. За него Васька полетал. Расписал капсулу и приделал все те же три головы. Выхлоп еще подкрасил, для пущего эффекта. Вот полетал он, а под шумок потерялась парочка невест в ближних селах. Сбежали, видимо, от нелюбимых — но Змей Горыныч был обвинен в краже девушек... А что Васька? — Только ухмылялся. Потом все это ему тоже надоело, а работы больше нет. Разве что в народ идти, наблюдателем. — Раз мир параллельный, пойду себя искать. Ну или предка своего. В Муром пойду, — решил Василий, презрев все теоретические предположения о парадоксе: мир-то не наш. Параллельный. Да и отстал от нас веков на двадцать. С чего он взял, что здесь может быть его двойник? — Однако нашел. Сидел тот сиднем на печи — ноги не держали, да мычал вместо разговора. Вот это — параллельный парадокс! Раз мы в этом месте и времени, параллельно присутствует тело. Дурачок. Так подумал Василий и велел нам искать своих двойников. Да где их искать? Это Василий искони из Мурома, а наши предки нас по миру потаскали... Не стали мы искать. Василий же отправился вразумлять параллельного Илюшку электрошокером. Мол, если есть в нем что, то от шока прорежется. И как знал? Встал тот Илья на ножки дрожащие и поплелся за Васькой как прикованный. Так до Станции и добрели. Там сел Илюшенька на порог, помычал — и спать улегся. Больше уж не ходил. — Выродок он, — расстроился Василий. — Ну где в этом мире мужика моих размеров найдешь? Вот у него все в мясо и ушло... Пусть тут, при Марье и при каше спит, а мы, други любезные, подвиги совершать пойдем. Вы у меня безродные — зато я теперь Илья Муромец. Вот родителям подсоблю — дров там, поле вспахать — и молва пойдет. Тут я еще придумал подвиг... А вы при мне будете. Добрыня Никитич да Алеша Попович. — Почему я — Добрыня? — возмутился Стас. — А Стасов тут нет пока. Добрыня — имя славное. — А с чего я — Попович? — удивился я. — Чтобы вера тебе была. А то как заблеешь своим тенором — какой богатырь? Вот ежели Попович — то рыцарь чести. Это поймут. Вы пока вживайтесь, коней готовьте, а я подвиги организовывать буду, чтобы наглядные... «Победил» Василий и Убоище, и Змея Горыныча со Змеюками (это приплел), и головы андроидные как свидетельства предъявил. Почему не в крови? — Да Змей-то по ним пальцем огненным чиркал? — Чиркал. Вот кровь прижег, а все равно голов лишился. Таких вот, сухих слегка. При головах он представил и товарищей боевых, Добрыню с Алешею. — Ты не Кожемякин потомок будешь? — спрашивал князь. Какой потомок! Сам, сам Василий когда-то от Орды борозду на трехголовом бульдозере с крыльями проложил. А мне потом бульдозер из моря вытаскивать пришлось... Только это после, когда мы Станцию в их прошлое перенесли. А то, как Василий пожертвовал Убоищем, люд любопытный хлынул Гнилой Топью. Неровен час, до Станции добрался бы! Но прежде мы втроем повоевали от души! Там ведь не только наши чудища, там и своих было немерено... Илюшу Марья подлечила, и мы его с собой, на Гею, взяли. Нельзя двум Муромцам на одной Земле. А чтобы параллельный парадокс у нас на Гее не сработал, Василий так и остался там, на Земле, Кожемякой. Женился, кажется, на сиротке. Жаль. Без него скучно. У нынешнего инженера все андроиды на одно благородное лицо, а сам он по вечерам пьет какао... ОДНИМ МАХОМ СКАЗОЧКА 1. Как Иван лягуху добыл Совсем достало бедного царя Гороха окружающее безобразие. Мужики не раз челом били — мол, завелась в округе животина говорящая. Теперь не знаашь, кого стреляашь, кого ловишь, с кого шкуру дрошь... Сам Горох уже состарился, чтоб с посвистом молодецким на Савраске поскакивать, мечом богатырским помахивать, махнуть раз — так улочка, махнуть другой — так площадь Манежная... Стар Горох. Решил сыновей к делу приспособить. Спервоначалу женить, чтоб не убегли от трудов домашних за тридевять земель за барышнями. Дал он им по стреле каленой. Куда стрельнут — там и суженая. Вредно молоди выбор иметь — так можно вовек бобылем колупаться. Ну, старшие в дали не целили — аккурат туда, где уж ждали давние зазнобы. А и не попали — не беда. У зазноб такие точно стрелки припасены. А вот Иван-дурак как был дурнем, так и остался. Все время с Савраской тратил, на девок и глаз не подымал. И стрельнул Иван по-честному — на дальность. Спортсмен. Близко — стыдно. А далеко — это в болото. Везде оно, болото. Дворец царский да три-пять десятков домов на холмике — вот и вся столица. А под холмиком топь поганая, гати по ней проложены гнилые — от ворога. Пойдет вражина столицу брать без карты — утонет. Без карты откель знать, что третья доска пятой фашины копыта конского не держит? Вот Иван с гати-то слез, по шейку в болото его утянуло, да он не простак. Стрелка-то недалеко лежала, согнись — и все. Так ведь согнуться ему никак. Тянут его за ноги упыри болотные, сейчас утонет. Тут зелененька лягушечка пожалела Ивана — все же царевич, хоть и дурак; стрелку ему дала, лапочкой за чупрын ухватила — и выкинула на гать. — Что же ты, Иван-царевич, за стрелой да насмерть полез? Было бы добро какое! Дурак на радостях все ей и рассказал. Лягуха-то сразу скумекала. — Ну, бери меня, Иван, за пазуху, в платочек. Неси во дворец. Суженая я тебе. Иван-то платочка ни в жисть не видал, застеснялся вроде. Дала ему лягушонка платок, цветками шитый, а он все одно дурак. Заревел белугой, платочек слезами намочил. Кому ж охота на лягве жениться? Однако честно завернул в мокрый тот платочек и понес невесту к батюшке. 2. Как Иван женился А там уже столы накрывают — не до Ивана. Привел кого привел. Принес? И то хорошо. Поварам забот меньше. Кого носят, те едят помалу. Только лягуха ехать на свадьбу в платочке отказалась. Я, говорит, в коробчонке приеду. Заслышишь стук да бряк — не пугайся. У меня коробчонка разрегулирована и глушитель прогорел давеча. Жди, скоро буду. Вот тебе шарик волшебный, что надо будет — сюда вот нажми и скажи, я и сделаю. Иван как был на свадьбу явился, только порты сменил да голову сполоснул в Савраскиной бадейке. Ряска болотная с рубахи сама облетела, как на солнышке высохла. Братья с невестами нарядные, дурака стесняются, сторонятся. Харя, говорят, твоя навозная. Мало сам дурак, так лягуху в семью тянешь. А Горох доволен. Надо кровь царскую разбавлять. А то спесиво стало отродье, даже бати стесняются, как он лаптем щи хлебает. — Ну, невестушки, — говорит Горох. — Мы тут мальчишник соорудим, а вы как есть — на кухню. Хлеб печь. А пока тесто взойдет — вытките мне по ковру. Поглядим, каковы из вас бабы русские выйдут. Моя Лукинишна это могла... А Иван кнопочку жмет, ревет осетром — жаль ему лягушкиного позора. Вона чего батя учудил. Перепились они все на мальчишнике. Так под столом невест и ожидали. Тут главное — не перепутать. Добро бы выспались, так царь Горох всю ночь Лукинишну звал, лебедь свою белую. Повара сдуру жареных лебедей понесли, так он их в рыло... Плакал Горох слезами горючими и обозвал сыновей прихвостью. Наутро выбрались на скамьи — мятые, немытые, в бородах шерсть собачья. Иван краше всех — спортсмен. Он больше воду хлебал да батю утешал. Невесты братнины пришли: впереди скоморохи скачут, сзади избранницы ковыляют. Краска над паром потекла, ручки красные, наряды мукой запудрены. Хлеба принесли. А кому он нужен? Ткнул Горох пальцем в первый — тот промялся. Заглянул в ямину, а в ней тесто плещется. На пол поставил, соком от лебедей полил: собакам тоже поесть. Долго собаки смущались — но съели. Негоже от царского подарка отказываться. Даже если потом наружу попросится подарок тот... Ткнул Горох во второй хлеб — корка проломилась, на палец нанизалась — не вынуть пальца. Вдвоем с Иваном палец вынимали. У Ивана — черный уголь исподний в руках, у Гороха верхняя корка целиком на пальце крутится. Тут Иван-спортсмен корку разломил, батю вызволил. Куда, говорит, хлеб-то? Горох остатки ногою под стол запихал. Из-под стола собаки куда глаза глядят, от искушения царевым подарком. Вот невесты с женихами расселись — а тут стук да бряк. Лягуха приехала. Карета у ней агромадная, колесы толстые, черные, ребры по ним торчат. Впереди Савраска без упряжи идет махом. И как такое довез? Зарычала карета и дымом закашляла. За ней и гости все. Убежали скорее в залу, продышаться. Там только зе́леным вином да собаками, а тут драконом непотребным чуется. Не видели, как Иван из кареты лягуху доставал. С коробкой слюдяной в лентах. Вошли они об руку: Иван руку калачиком свернул, лягуха в платье алом, шитом звездами небесными, а морда ее лицом сделалась. Братья глазам не верят: таку паву в болоте отловил! Везет дуракам. А невеста коробку слюдяну царю подает, ленты развязывает. Вот, говорит, тебе хлебец к взварцу грушевому, на закуску. Горох дивуется: на хлебе грибочки беленьки, ягодки красненьки и буквами — «Поздравляю». Ткнул Горох палец — весь белым замазал, испужался. А лягуха смеется. Ты оближи, говорит. Царь поверил, облизнул — сладенько. Себе хлеб под локоть поставил. Это, говорит, мне. К взварцу грушевому. Всполошились ины невесты, коврики свекру показывают. Рогожки рогожками. Зато у них есть, а у лягухи — нет. Осмотрел царь их рогожки, в людскую послал, собакам на подстилку. Тут лягуха поясок с себя сымает. Вот тебе, батя, покрывало. Тряхнула поясом — а он распластался: тонкий, прозрачный, с цветами-птицами, с бахромой шелковой. Аккурат на постелю царю. Горох уж на молодую не налюбуется. Словно Лукинишна, говорит, такая ж искусница. Лягва на том не успокоилась. Плясать пошла. А перед тем крылья лебединые, пересушенные из-за вчерашнего, вместо рта в рукава спустила, шарик волшебный у Ивана взяла и ну нажимать! Музыка дивная полилась, а она на цыпочки, да ножку навроде лебедя. Рукою махнула — косточки полетели, об пол брякнули — и встали лебедятками. Лебедятки ну чесать, ножками да ручками, там-та, там-та, там-тарарум-па... Горох подпрыгивает, да не заметил, что лягуха уж за столом грибочки соленые уминает. А Иван не ест — все на нее любуется. Братья-те тоже рты раззявили на лебедят, так невесты их смекнули, мясца лебяжьего в рукава покидали — и плясать. Одна невеста двух лебедей загораживает, все искусу мене. Махнули рукавом — гав, рев, все собаки вернулись, за подачками рвутся, грызутся. Лебедята со страху исчезли. Разгневался Горох и погнал всех спать. Мол, полночь. 3. Как Иван Василису спасал и одним махом... Пока Иван гостей провожал, лягуха пропала. Как не было. Кинулся в опочивальню — там она. Сидит. Зеленая и глазами лупает. Так спать и легли. Иван в кровать, а лягушка в миску с водой, чтоб не засохнуть. Утром на заре Горох за сыновьями послал — отчет о брачной ночи спрашивать. А Иван стерлядью ревет: кака ночь с лягухой? Опять братья смеются. Царь Горох ночью хлебом лягушкиным объелся, взваром упился, животом мается. Гневлив. Иди, говорит, проверяй. Может, заместо законной лягухи вчера вантюристка какая на царский пир втерлась. Меня травить. Вернулся Иван в опочивальню — встречает его красавица вчерашняя, Василисой зовется. Он сундук открыл — а там шкурка лягушечья сушеная, так глазами и зыркает. Схватил Иван шкурку-то, в огонь бросил. Огонь давай стрелять да трещать. То синим станет, то зеленым, то фиолетовым, ровно петуший хвост. Увидела то Василиса, вскочила на окошко, ну шарик свой давить. Не ты меня одевал, говорит, не тебе сымать. Ухожу к Кощею теперь, в тридевятое царство. И не ищи, дурень несчастный, не дойти тебе. Сама дура. Спортсмену такого не говорят. Взгромоздился Иван на Савраску и поехал тридевятое царство искать... А Кощей говорил Василисе, посверкивая и поскрипывая. — Да не бойся ты. Я тебя заморожу до прибытия базового корабля. Второго скафандра мне не сделать, деталей не хватит. А при таком уровне кислорода в их атмосфере ты состаришься всего за сотню лет! Не бросайся жизнью. Заморозил Кощей Василису, выбрался к Хранилищу. В этом саркофаге лежали оставшиеся скафандры — заяц и утка. Знала бы о том Василиса! Но она распоясалась, хулиганит с аборигенами, ее больше выпускать нельзя. Кощей положил второй ключ допуска на Станцию в эллиптический контейнер, застегнул его в утку, утку в зайца и вернул все в саркофаг. После ушел на Станцию, заперся и отключился. До прибытия базового корабля оставалось всего ничего — две тысячи лет... Однако Иван был дурак . Его дочка однажды выпытала материн секрет и с тех пор получила прозвище Царевна-Несмеяна. Но до ее окошка допрыгнул Иван Второй. А царь Горох никак не мог простить Василисе, что она больше не печет хлеба и не ткет прозрачных ковров. И ее карета сломалась. Конкуренты Станции в лице Бабы-Яги и присных были довольны, а подлые предатели — Медведь, Заяц, Селезень и Щука — остались ждать базовый корабль на любимой Земле без всякой помощи от разрушенной Иваном Станции... И ЭТО ВСЕ КОЩЕЙ ПРОСПАЛ! ВОТ КАК-ТО В ЦАРСТВЕ ГОРОХОВОМ Жил на свете царь Горох. Много земель он имел, много камней драгоценных и утвари диковинной. Главное, что было у царя, — его народ: добрый, верный и трудолюбивый. Разбрелись сыновья Гороха по свету, один Иван с лягушкою рядом. Давно похоронил царь царицу Луковну. Осталась зато дочка ненаглядная, царевна Ганя. Любила она на Горбунке поскакивать, с Иваном вперегонки, да по рыбу с удой, со старцами дворовыми. Всяка тварь господня к ней ластилась, вот и дело царевне. Между тем выросла, и стал Горох думу думать. Доча, мол, словно пацаненок, кругом шныряет. Надо ее замуж сдать. Не хочет дочка замуж. — Да кумекай! Царство у меня агромадное, ничо не надо нам, живем слава Богу. Ты выбери кого хошь, за того и сладим. А царевна себе на уме. — Объяви по свету, что отдашь тому, кто мешок камней-сердоликов разных, оглаженных да ярких, принесет, да еще мне приглянется. — Чо не алмазов? — дивится Горох. — А я не прынцев жду! — усмехнулась Ганя да убежала на конюшню, коней яблоками угощать. Гороху прынцы тоже не любы: зачем иных людей в свою вотчину гороховую? Разослали по царству указ: мол, женихов ищем, с мешком камней-сердоликов обделанных, чтоб сияли оне. И чтоб через три года явились женихи к царю: там царевне осьмнадцать стукнет — вот и пора. Может, одумается и выберет кого-нито. И родит внука Гороху, а то вон Василиса-лягуха девку принесла. Один рев от ней, проку нет. Три года прошло. Наскакалась Ганя, напрыгалась, сом чуть в Смородинку-реку девку не утянул, водяному в невесты. Вот успокоилась и на парней поглядывает. Скоро камней-сердоликов не понадобится. Царь женихов торопит, созывает народ — камни-сердолики смотреть. Двое женихов — так толкаются, кто первым зачнет. Одолел прынц заморский. Вот как узнал? Ох, сыщет Горох того нехристя, какое прынцу донес, всыпет по перво число! Прынц важный, выступает индюком, над шляпой перья ровно флаги полощутся, сзади холуи шляпами машут. Двор подмели. Прок от них какой-нито. Мешок ему подают. Горох корыто заготовил, сыпать туда, чтоб смотреть. Прынц корыто пощупал — дивится. Знать, оне не стирают? К нему холуй подбежал, веревочку развязать. И ну сыпать камни-сердолики граненые — все разного цвету. А не сияют: не алмазы все ж. Прынц аж голову отвернул, стыдно таку гадость за невесту давать. Тут Ганю увидел, зарделся весь, шляпой замахал. Ганя веночек с головы сняла, в ответ помахала. Может, у них обычай такой, махать. — А скажи мне, прынц, как ты сердолики те добыл? — спрашивает. Закурлыкал прынц не по-нашему, толмач хитроглазый выскочил, за него говорить. — Экспедицию послал в Бухару, там они камни купили, а мои ювелиры огранили, — пищит толмач. ...Да за таким камнем искпидицию слать? — расстроился Горох. Дурак прынц. — Зачем гранил-то? — спрашивает. — Это тебе не алмаз. Его кругло гладят. Не светится, как ни грани. Толмач прынцу в ухо шепчет. Прынц молчит. Чего отвечать-то? Хотел как богаче. Ганя корыто велит в детскую унести, реве лягушкиной играть. Авось не проглотит. Прынца в праву сторону: купец на очереди. Толстый купец. Зато свой. Гороху ближе. Брюхо-то и убрать можно, сельдей с творогом. В неделю постройнеет. Али уж гриба древесного щепоть. Нездорово, зато худит... Ново корыто принесли. В прежнем рева уселась, камни хватать. Сыпет купец камни-сердолики: все круглые, ровно горохи, и в каждом дырочка проверчена. Ухватил купец горстью, засветились камни на солнышке. Народ любуется. А купец шапку перед царевной снял, поклонился. — Годны ли камни тебе, люба? Поклонилась и Ганя в ответ, своему знает, как отвечать. — Как добыл ты камни те? — спрашивает. — За море плавал, купил у турок бус премного, да и расцепил — тебе на радость. — Труд твой не мал будет, — говорит Ганя. Не по нраву Гороху купца худить. Это скоко ден к выгребу не прорвесси? — Все червоточины в камне, — сокрушается царь. — Тебе, Ганя, скоко бус надобно? Улыбнулась царевна, купца вправо, корыто в девичью — всех девок в бусы нарядит! Последний остался. Крестьянин-лапотник. Но все же свой. Ганя оглядывается — есть ли корыто? — Не трудись, царевна! — поклонился мужичок. — Я все с собой принес. И ставит перед Ганей решето с камнями. Все разные, не круглые, а всякие, как в земле родились. Оглажены, блестят, светятся. Народ рад. — Как же ты их добыл? — спрашивает Ганя, а сама перебирает камешки, на ладошку к свету кладет. — Да никак особенно, — отвечает мужичок. — Пока пахал да копал, их из земли выковыривал. — А гладил? — Так на мельнице короб с песочком на вал надел — само и огладилось. — Песочком-то так не светится! — говорит Ганя. — А я, пока коров пас, довел их шерстинкой, — отвечает. Горох недоволен. — Так ты за невесту и не работал почти! А Ганя крестьянина влево и говорит прынцу: — Спасибо, судырь мой, передай искпидиции и ювинирам вашим за подарок. Но мне граненых камней к сердцу не приложить. Года ваши молодыя, вот скоро у нас племянница заневестится, там и приедьте. И веночком помахала. Прынц злой ушел. Не выгорело — да супротив кого? Купца да селянина? Ганя к купцу повернулась. — Спасибо тебе за шарики, да червоточинка дело портит. Много труда твоего, да и денег ты угробил. Выбирай средь горнишных моих, не прогадаешь: и шьют, и пекут, и икономию знают. А приданое спроворю немалое. Алмаз какой найдем, взамен бус твоих... — А тебе, добрый молодец, руку свою даю, коли по сердцу, — говорит крестьянину. — Вот ведь дело какое: ты добыл да огладил, притом между делом своим главным. Такой муж не спрячется за бабой, хотя царевной, да не потратит время да деньги зря на ее прихоти... А камни такие лучше всех: такими их земля родила. — Ну, — сказал царь Горох, — люблю тебя, Ганя, и все. Мы с Луковной каку кралю сродили! А, Василиса? Лягушка кивает, потому как в рот ей рева камень засунула, а сама теперь мать держит, шепелявит, рада. Вот так все и решилось. Иван рад. Второй мужик рядом, еще и Зобредатель, а то, не считай Гороха — одне бабы! из серии «Великолепные дилетанты» КТО ТЕБЯ УСЕЯЛ... (Почти Верещагин) Валерий Михайлович с Васькой трудолюбиво вгрызались лопатами в твердокаменную глину под домом: рыли подвал. Они были сверстниками, дружили с детства, но Васька остался Васькой, как того требовала шальная университетская научная жизнь, а Валерий Михайлович стал таковым рано, едва приступил к преподаванию географии в школе вместо такой романтичной и любимой работы геолога-поисковика. Друзья приняли это изменение на ура и теперь никак, кроме пышного «Валерий Михайлович», его не называли. Преподавание в школе кануло в прошлое вместе с женой, и холостой геолог нанялся туда, куда взяли — инженером на карьер. Бросил столицу, сдал квартиру за бешеные деньги и мог бы прохлаждаться, но душа звала к камням. Теперь он жил в свежекупленном древнем деревенском доме, назывался Михалычем, копал подвал и даже завел грядки с морковкой, которой в деревне не сыщешь днем с огнем. Васька приехал в отпуск и был полон строительного энтузиазма: раскопки подвала оказались занятием крайне увлекательным. Если вначале они выкапывали мумии кошек и старые сапоги, то позже пошли флотские пуговицы времен Отечественной, а там и древние глиняные криницы, и ржавый боевой топор, и гигантский ключ от замка какого-то древнего лабаза. — Сколько же лет тут живут? — спросил тогда Васька и получил тот же ответ, что и Михалыч: а никто не знает, сколько. И не знает, сколько лет самой избе — бревен таких лет сто не видели. Не дорастают теперь деревья до таких пышных телес. Подвал был выкопан, Михалыч возился с его обустройством, но неугомонный Васька, которому не дали затопить дом путем копания до сердца Земли, затеял копать колодец. Он сидел там весь день, вылезал греться, покрытый глиной, и разбирал бадьи с грунтом. Он прошел два слоя угля, что могло и не значить ничего — ну был пожар лесной или дом прежний горел... однако выкопал каменный дротик и обгорелые кости. — Это не дом, это музей! — заявил он Валерию Михайловичу. — Здесь жили от сотворения мира. Ожидаю выкопать Адама и Еву. Ты не боишься жить здесь вот так... на костях предков? Геолог вытащил заранее заготовленный подарок: искрящийся кристаллами кварца осколок с отпечатком хвостового плавника маленькой рыбки. Когда-то он, как сейчас Васька, перерыл весь гравий в поисках других частей тела этой рыбки... тщетно. — А тебе не страшно жить на ИХ костях? — спросил он. — Иногда мне кажется, что все наши камни заполнены такими отпечатками — умей лишь разломить. Вот мы говорили с тобой, что центрами кристаллизации всегда служат бактерии. Это ладно. Это — для маленького кристаллика. А вот что определяет структуру данного булыжника? Чего только в нем ни намешано, а вот кристаллизуется в определенных точках. Вокруг — аморф. Кристаллизуются глаза — со зрачками! Кости, плавники. Остальное кое-как можно оценить на шлифе, под микроскопом. Понимаешь, чтобы создать картину в камне, нужен материальный объект. Сложный. Живой. Ну, либо его труп. Что могут дать шлифы? — Так, дальний отблеск. Нужна томограмма камня. Васька даже перестал соскребать глину с рук. — Так вот почему ты меня вызвал? Думаешь, моя установка потянет? — Я геолог, — развел руками Валерий Михайлович. — Это ты думай. Они смотрели на маленький череп с огромными выпуклыми глазами. То ли древний долгопят, то ли тогдашний «зеленый человечек», утонувший бог знает сколько лет назад и окруженный скелетиками морских ежей и худеньких рыбок. Объемная картина медленно поворачивалась на экране. — Валерий Михайлович! — торжественно сказал Васька. — Ты гений. Геолог поднял бровь и приказал: — А теперь этот. — Вулканическое стекло? А его-то зачем? — Форма, — веско сказал Валерий Михайлович, — существует не только у вещественного живого, но и у энергетических структур. Давай покопаем поглубже. Может, еще какой труп предков разыщем? На макроуровне стекло аморф, а если помелочиться? Разрешение прибавить? Думаю, вулканы должны искомое привлекать. — Лерка! — завопил Васька, осторожно захватив манипуляторами глыбу величиной с унитаз, что так заинтриговала его совсем недавно. — Лерка! У меня нет слов. — У меня есть. Ты не боишься встретить там СЕБЯ? — хихикнул Лерка, понимая, что вот теперь он снова начинает жить. Непонятно отчего — от того, что для него не требовало доказательств, или от возвращения своего имени. — Так что там, на экране? ПЛОД УЛЬТРАЗВУКА Петька Баранов уволок меня из зала на веранду. Погода была мерзкая, сыро и ветрено, и столики на веранде пустовали. Нет сесть за столик, так он зажал меня в углу по своей мерзкой привычке, за которую еще в шестом классе получил кличку «Угол». А может, и не за нее, а из-за вечной своей революционности. Он всегда оказывался прав, и мы разбивали об этот Угол свои логические носы. Никогда Петька не решал задач нормальным путем — все как-то заковыристо, да еще любил найти побольше разных решений. Тридцать шесть страниц, помнится, насчитывал его реферат по треугольникам — по пять доказательств каждой теоремы. Такой вот Угол... — Ну признай, что ты тоже не можешь выдержать этого потока, — потребовал Петька. — Бурчат-бурчат, а в головах один треклятый бизнес. — И откуда ты знаешь, что у них в головах? — возмутился я. — Ладно бы сказали, а то ведь девицы все про детей и внуков... Мне скучно, потому что у меня таковых нет. От фотографий в глазах мушки скачут. И, главное, все их дочки квадратные, а внуки на одно лицо! Мальчишек затюкали, один Сереня как всегда на коне... А ты что взъелся? Наука не идет? — Еще как идет. Я тебя нарочно сюда вытянул. Ты у нас в очередном разводе, подходишь на роль объективного наблюдателя. Вот прямо сейчас, а? Самое вкусное мы съели, фотографии оценили, и давай отсюда, пока они не решили тебя перевоспитать и сделать алкоголиком. Трезвым ты мне больше нравишься. Ага. Я сподобился похвалы. Как всегда, величественной. И ведь он уверен, что я польщен. И прав. Если он хвалит, каждый из нас в душе расплывается до ушей. Не Угол, а царь зверей. Пока я вез его на трудовой подвиг, он преподнес теорию — ее был призван подтвердить сегодняшний ночной эксперимент, который больше смахивал на самоубийство. Итак, нынешние индиго-детки и прочие экстравагантно-сенсорно-одаренные младенцы, о чьих талантах вот только что вещали нам одноклассницы, — это результат того, что теперь беременным делают ультразвуковое обследование. Всем. Зачем — вопрос. Чаще всего, чтобы заранее сказать, какого пола младенец. Знать это всем, разумеется, необходимо. При рождении узнать — старомодно. Почему Баранов взялся за тему, ясно. Его в утробе не нашли, и бедную маму обвинили в ложной беременности, как какую собачку. Она у Петьки дама решительная и передовая, потребовала УЗИ-обследования. И экспериментальная модель установки главного акушерского центра страны показала ошеломленным врачам четырехмесячного Петьку, так изобретательно скрывавшегося от ручного обследования. Петька вырос Углом, в молодости видел руками, как Роза Кулешова, всегда везде выигрывал и нарушал законы вероятности. А нас всех нашли без УЗИ и мы выросли... нами. — Ты знаешь, что творит ультразвук? — вопил Петр, размахивая руками. Хорошо, что я вожу машину с детства — не то упустил бы педаль тормоза, как тогда, когда уронил сигарету в вырез рубашки. Перед нами как раз тормозил бешено дорогой одер, и сидеть бы мне тогда в долговой яме... Ультразвук вызывает кавитацию в жидкостях — схлопывание пузырьков растворенного газа, и спокойно обдирает с клетки все ее чувствительные покровы. Скажем, с его помощью можно лишить кровь групповой принадлежности и переливать кому угодно. Все это преамбула. Потому что главной идеей детерминиста и богоискателя Петьки было следующее. Все разнообразие событий записано в некоей универсальной ДНК. Мозг человека получает доступ лишь к маленькому участочку этой ДНК (его размер, по Углу, определяет длительность жизни персоны). Мозг считывает информацию с универсальной ДНК и производит действия («белки») с помощью тела («рибосомы»). Сумма действий, совершенных поколением живущих, определяет реальность. Я, естественно, удивился. Если мы все читаем одно и то же, что за разнообразие выйдет? — Нет, универсальная ДНК многонитчатая, как у комаров в слюнных железах, а еще мы разные и читаем разное, и трактуем по-разному. Увел Петька в дебри. Проще сказать, что это наша ДНК, и мы читаем каждый свои три процента. Да, — подтвердил он, — она, ДНК, копирована в нас, и вот как бы ее разблокировать... — Ты левитировать хочешь? Своих талантов маловато? — поинтересовался я, вылезая из машины. — Я хочу познать прошлое и будущее, — сурово ответил Петька и неистово хлопнул дверцей моей бедной машины. Думал, видимо, что моя «Мазда» — это сельская маршрутка... Ясно. Угол устал от настоящего. Так. Мой бывший сосед по парте собирается считать свою нить универсальной ДНК целиком. Путем разблокирования себя самого богатым набором излучателей, частоты и мощности которых он подбирал все эти годы: ведь не брить клетки задумал — залезть внутрь ядер! Что клетки становятся клетками печени, лишь блокировав большую часть своего генома, он знает. Что если такое разблокировать, выйдет раковая клетка, он тоже знает — однако уверен, что все продумал верно. — Если ты выживешь, выйдет один большой рак, — предупредил я. — Если разблокировать мозг, все перестроится, — отмахнулся он. Во что перестроится? В медузу? Только дай Петру время — представит шесть разных доказательств, а у меня завтра операционный день. Угол опять загнал меня в угол, но я давно потерял страх — не та профессия. Мое дело — сидеть за десятью защитами и смотреть, как Угол умирает. А может, он гений, а я дурак? Раньше так и было. — Валяй! — разрешил я и устроился на рабочем месте. Сначала ничего не было. Потом поднялся какой-то туман, и я начал бояться. А потом я оказался посреди широкой степи, до горизонта заросшей маками. Рядом возник из воздуха огромный черный валун. Да, Петька. Именно эта фигура познала прошлое и познает будущее. Ты гений, Угол. Ты даже умер гением. А я что? Я, видимо, человек. Я вынул несмываемый маркер, написал на валуне большими красивыми буквами «Здесь был Петр» и отправился в путь среди маков. Интересно, а другие люди в этой реальности есть? Если следовать Петру, не будь меня тут, вся реальность была бы представлена булыжником... А я-то? Я ведь не мизантроп. Девочки, милые, подавайте сюда ваших внуков!! ЭТО ЧТО ЖЕ ВЫЙДЕТ? На том маковом поле пробыл я всего ничего, даже испугаться не успел — и выбросило меня обратно на мое рабочее место. Лаборатория обесточена, тьма кромешная, Петька в камере храпит-заливается, будто и не бывал булыжником... Я его растолкал — и вовремя. Охрана пришла выяснять, где там у него закоротило. Не первый раз он свой институт обесточивает, так что лишь свет погас — бегут к нему ругаться. Петька увлеченно доказывал, что он не бобик, а ученый авторитет, а я домой пошел, выспаться. Похоже, эксперимент его удался. Только со мной. Я отказывался верить макам и булыжникам, Петька ничего не помнил, но стал с тех пор еще более странным. Приходил ко мне высказываться. К нам. Каждую субботу. Называлось это «Петькин чай». Заметили — «к нам»? Потому что я размножился в одночасье. Не в своих законных браках, что всегда быстро завершались разводами, а на стороне. Один мой давний роман вдруг всплыл в виде вполне приличного подростка, что пожелал увидеть своего родителя. Главное, матушку этого потомка я вспомнил с трудом. Все в те времена было скоропалительно и легковесно. С потомком мы сошлись легко. С его матушкой было сложнее. Приподнимал шляпу и приносил торты. Цветов не носил, ручек не целовал и не поползался на честь. Не маленькая — понимает, что многократно разведенный уже не жених. Потомка звали Олег, и он был почти таким же въедливым, как Петька. Ему была нужна мужская рука. Голова мужская ему не нужна — у его матери она такая. Вспомнил я, почему тогда от нее сбежал: умная больно. Тяжело с такими. Ладно на работе, а дома раздражает. Дуры меня тоже раздражают. Мизантроп я, не зря Угол меня любит. Однако сыновей выращивать умные умеют. С недорослем разговаривать интересно. Это я потому объясняю, чтобы вам понять дальнейшее. Дело в том, что мы с Петькой детей, кроме как на чужих фотографиях, и не видели и прогресса в процессе воспитания нового поколения не уловили. Впервые увидели паззл в руках Олега, впали в маразм и стали собирать их десятками. Петька приходил на чай с очередной покупкой для Олега и парной — нам, чтобы не обидно. Я нес Олегу задачку, уже решенную двумя стареющими энтузиастами. Снова отступлю. Жил я до сей поры двумя жизнями. Работа-дом-сон. Это одна. Поезд-поход — это другая. Бродил я инструктором по Северу с разными группами — то с ботаниками, то с экологами, то с собирателями фольклора. А последние были археологи. Искали следы гипербореев, рисунки всякие со скал срисовывали. Они все тоже не профессионалы — так, интересующиеся, вроде меня. Эти их шаманские человечки с оленями и медведями чем-то меня прельстили — вот и подарили они мне альбом с теми картинками и фотографиями, в благодарность. Олег раскопал альбом и отнес матери. Ну, Аделаида! (Вот-вот. Как не сбежать от девушки с таким именем?) Она прислала Петькин паззл. Нет, не собранный скелет динозавра — фанерку с выдавленными деталями. И в этом раскрое фанеры были явственно видны те самые человечки и звери! Ни один раскрой машины и агрегатов такого не давал... Вы поняли? Теперь я снова женат, Петька почти живет у нас; мы добываем, где можем, шаманские рисунки и пытаемся собрать из них паззл. Уже с десяток деталей встали на место. Что-то многорогое намечается. Вот думаю, что будет, когда мы соберем всего зверя? Что загадали гипербореи? А ну как оживет?!

Вячеслав Буев ОСЕНЬ НА ВЕЛОСИПЕДЕ

Чудная погода стоит в Карелии в начале октября. Почти безветренно. Сухо. Николаев присел на скамейку, чтобы насладиться видом золотых кленовых листьев на фоне темно-синего неба. Этот темно-синий цвет очень густой. Он делает небо тяжелым. Это совсем другое, не весеннее небо. Так же, как и вода. Вода тоже тяжелая, будто свинцовая, и нет никаких сомнений, что она ледяная. И все же сочетание медового цвета листьев и синего цвета небесного фона создает какое-то праздничное настроение. Хотя, если признаться и не обманывать себя, все равно где-то подспудно все отчетливее чувство прощания при расставании. Как будто очень дорогой тебе человек оделся понаряднее и пришел повидаться перед разлукой...

Тихо. Безлюдно. В конце грунтовой, не очень ровной дорожки, петляющей по обрывистому берегу реки, показалась фигурка маленького человека, едущего на велосипеде. Когда велосипедист приблизился, оказалось, что это рыжеволосая девочка лет семи-восьми на мужском взрослом велосипеде с рамой. Ей не очень удобно доставать до педалей. Кажется, что ее фигурка с каждым вращением педалей оказывается то с одной стороны велосипеда, то с другой. Личико напряжено. Глаза сосредоточены на дорожке, но только на ближней ее части. Она видит только ближайшие 5‑6 метров дороги. Только эти ближайшие метры занимают сейчас ее внимание, а что будет дальше, будет важно потом. Скорость довольно высокая. Это уже характер. Волосы развеваются, как грива... Николаев невольно залюбовался девочкой. Когда девочка поравнялась с ним, он не удержался и весело крикнул:

— Привет, Осень!

— Я не осень! Сам осень!

— А кто ты?

Но девочка не ответила и пронеслась мимо него. Ее фигурка начала быстро уменьшаться вдали. Все. Скрылась за поворотом.

— Вот так и эта осень быстро пролетит и уже не вернется назад, — промелькнуло у Николаева в голове. — Еще два месяца с небольшим, и день снова начнет прибавлять... Кто станет свидетелем этого?

Николаев уже собрался уходить, как вдруг снова увидел рыжеволосую девочку. Она неуклюже вела велосипед. Коленки были черными в ссадинах, а по лицу было заметно, что она недавно плакала.

— Что случилось? — спросил Николаев, хотя и так о многом можно было догадаться.

— Я упала и... потеряла деньги! — всхлипывая, поведала маленькая велосипедистка. — А мне велели, чтобы я купила хлеб. А велосипед сломался! — Цепь у велосипеда слетела с шестеренки и мешала передвижению.

Девочка готова была снова заплакать от вновь нахлынувших на нее переживаний. А Николаев тут же вспомнил, как когда-то его шестилетняя дочка, гордая и важная, что ей в первый раз доверили самостоятельно сходить за хлебом, пришла из магазина всхлипывая, без денег и без хлеба.

— Не переживай! Вот тебе деньги, беги за хлебом и возвращайся сюда. А я пока попробую починить велосипед.

Через полчаса девочка вернулась, села на исправленный велосипед и снова быстро понеслась по неровной дороге. Казалось, что она уже забыла о своем приключении. Еще немного и ее рыжая головка слилась с золотой листвой осени, а потом скрылась.

— Если бы это маленькое приключение стало самым горьким в ее жизни! — подумалось Николаеву.

Ольга Горячкина ЛИКИ ЛЮБВИ У любви разные лики. Любить можно не только мужчину, женщину, ребенка... Можно любить цветок, запах скошенной травы, каплю росы, на которой играет луч солнца, первую весеннюю зелень... Надо только не упустить мгновенье. До сих пор помню и люблю грустного клоуна-философа с его откровениями о смысле жизни, бесшумный полет спугнутой совы, ежика, смешно перелезающего через сухую ветку, мужество тоненькой березки, распрямившейся после бури, тихое биение родничка у кромки реки, ослепительные блики солнца сквозь густую листву и такие разные, трогательные улыбки детей в ответ на мою улыбку... Любовь разлита вокруг нас во всем мире. Нужно только поймать мгновение. Поймать и сохранить в своем сердце. СИЛА ДОВЕРИЯ Земля еще не остыла. Низкое солнце еще согревает неярким мягким теплом. Время от времени раздаются упругие стуки о землю. Это дуб сбрасывает отяжелевшие желуди. Я лежу на разломанной скамье лицом к небу. Вот надо мной повисла стрекозка. Она то присядет, то взлетит, то присядет, то взлетит, словно примеривается, куда приземлиться, и наконец улетает. Но теперь надо мной кружат уже двое. Садятся на руку. То раскроют крылышки, то сложат. Они, как и я, ловят последние лучи осени, словно предчувствуя краткость этих мгновений. Нагревшись, улетают. И скоро возвращаются уже со стаей подружек. И этот удивительный хоровод, покружив надо мной, усаживается на грудь, прямо напротив сердца. И, тронутая их безграничным доверием, я тихо и блаженно замираю. ВСЕ ДЕЛО — В ПРЯЖКАХ Дочка трактирщика приглянулась ему сразу. Ладненькая, крепенькая, как орешек. Ноги, руки сильные, привычные к работе. Глаз не прячет — смотрит спокойно и прямо в глаза. И эта простота, ясность и достоинство особенно привлекали его. Отец стал замечать, что зачастил к ним в таверну этот высоченный. Да и как не заметить; то новая кофтенка, то юбчонка у дочки, а тут и в новых башмаках щеголять стала. Он-то сам не против — дело молодое. Да больно странный этот парень с верфи. Ни на кого не похож. Денег не жалеет, не то что эти немцы-крохоборы. Да и свои-то не больно щедры — то дай по дружбе, то в долг. А этот платит исправно. Говорит — плотник. Да что-то не верится. Ножка маленькая, да и пряжки на туфлях... не простые. Ну вот и состоялся у них с дочкой семейный разговор об парне-то этом. И выложил ей отец слухи. Разузнал у друга своего цирюльника, что знаком с егерем барона. Да что там говорить: что откушал барон, с кем говорил, у кого засиделся — все известно. А судачат, будто пожаловал к ним на верфи инкогнито не кто-нибудь, а сам царь русский! И сама посуди, какие пряжки на туфлях, как у барона! Шутка ли! Ну тут уж и девку разобрало. Скажи, да скажи, кто ты, а соврешь — принимать не стану. Вранья не терплю! Мурыжила, мурыжила она его, так и пришлось признаться. Так, мол, и так — правду говорят, царь я русский. Улыбнулась она ему, и снова мир и лад у них. Вот так инкогнито его и раскрыли. А всему виной — пряжки. ВСТРЕЧА Уже в аэропорту за час до отлета мы услыхали о землетрясении в Армении. Группа заволновалась. И хотя ереванское турбюро гарантировало соблюдение всех пунктов контракта, лететь отказалась. Наша гид села на связь с другими городами, ища замены. Время останавливается. Начинаю вспоминать поездку туда более двадцати лет назад. Тогда храм в Гарни был еще в развалинах. Все перед глазами, как вчера. Нашей радости нет предела, мы в Гехарте. Мы шалеем от непостижимой красоты храма на горе, высеченного прямо в горе. Здесь небо так близко! И хочется остаться здесь навсегда, ну хотя бы еще на день. Пока рисуем — возле крутятся собаки и дети. Дети сопровождают нас повсюду. Мы угощаем их столичными сладостями. Они исчезают и приносят нам мясо, лаваш, пиво. Потом до нас долетают звуки флейты, потом пение... Языка мы не знаем и потому душа открывается напрямую. В душе неизмеримая тоска, в песне — многовековой трагизм невозвратимости потери, многократно усиленный горным эхом. Тут мне приходится вернуться к настоящему, потому что объявляют наш рейс. Группа выбрала Среднюю Азию. Я к ней совсем не готова, но других десяти дней у меня не будет, так что будь что будет. Мы на окраине Бухары. Высохшая земля. Ни деревца, ни кустика. Жара удушающая. Стоим возле мечети Чор-Минор. Прослушала перевод названия. Но звучит поэтично. Здесь и грусть и чары. Но мне не до грусти и не до чар. Голова лопается от прямого попадания солнечных лучей в мозг. Почти ничего не вижу. А если замечаю, то как во сне. Ждем местного экскурсовода. Молодая, бойкая девица с острыми глазами и гортанным голосом отпирает дверь. Откуда у них такие голоса в жару? Из галереи попадаем во внутренний двор. Ничего не слушаю. Единственное желание — спрятаться в тень. Прислоняюсь к стене. Группа проплывает мимо меня в одну из башен-минаретов. Краем уха слышу, будто сверху открывается прекрасная панорама. Вижу, как один за другим экскурсанты исчезают в проеме двери. Пойти, что ли? Может, там прохладнее? Наверное, я сильно отстала, потому что, когда поднимаюсь, ни голосов, ни шагов не слышу. Ползу вверх. В голове бьет колокол, на ногах — пудовые гири. Господи, как все это вынести? Впереди небольшая площадка, на которой можно хоть дух перевести. Навстречу мне спускается монах в длинной рясе с капюшоном. Лицо закрыто, и я вижу только линию подбородка. Разве мечеть действующая? И наряд какой-то, — проносится в голове. Он тоже останавливается. Ну что? Вопрос его звучит так естественно, будто мы тысячу лет знакомы. Что, — отвечаю я — наверное, не доползу. Сил нет! И вообще не переношу винтовых лестниц! Зачем тогда лесть? Зачем! Говорят, с галереи — потрясающий вид, Правда, я с трудом переношу высоту, но ощущение высоты меня завораживает! Помню, однажды я попала в Большой на балкон. Это у самого потолка. Люстра огромная, тихо-тихо качается, вот-вот упадет! Люди в партере, как маленькие нарядные куколки, а вся хореография — как на ладони. Но самое потрясающее ощущение высоты во сне, когда летаешь. Особенно отпечатался в памяти один незабываемый полет! Изумрудная зелень поляны, два огромных раскидистых дуба все дальше и дальше уходят отвесно вниз, и музыка, заполняющая все пространство, и торжествующая радость с привкусом легкого холодка под ложечкой... Господи, что же это я болтаю, как дура, первому встречному! Ну, да ладно. Сейчас я уже не летаю. Чернота какая-то, либо такое количество людей и разговоров, что просыпаюсь, как избитая. Настроение скверное, нервы на пределе. Я замолчала. Хочешь, я покажу тебе окно, — говорит мой незнакомец. Но я же иду на галерею! Это позже. А тут рядом. Мы снова попадаем на узкую площадку. Небольшая ниша. Чуть наклонив головы, входим в сумрачное полукруглое помещение. Глухие стены. Но где же окно? Подойди сюда. Я становлюсь рядом. Он протягивает руку. Слышен скрип открывающегося ставня. Впереди окно. Теперь смотри. Я заглядываю туда. Сначала ничего не вижу, кроме сверкающего солнечного света. Он касается, проникает, он заполняет меня. Вместе с его теплом до меня доносится легкое дуновение ветерка. И когда глаза привыкают к радуге света, я вижу цветущий луг. Никакие самые прекрасные садовые растения не сравнятся с запахом полевых цветов и трав. И эти каскады тончайших ароматов вместе со свежестью утра вливаются в меня. Теперь я начинаю различать нежные звуки трав и цветов. Будто невидимый оркестр настраивает свои тончайшие инструменты к великой симфонии Света и Гармонии. Как же я раньше этого не слышала? Деревья ласково протягивают ветви. Хорошо, хорошо, — шепчут листы! Сюда, сюда, лети с нами, — зовут птицы, — радуйся, радуйся! Ты хотела летать? Лети, — слышу я голос моего спутника. Но как? Как ты хочешь! Главное — сделать первый шаг! Неужели так просто... Первый шаг. Но это так трудно! Я вдыхаю что есть сил воздух, протягиваю руки и... шагаю вперед. Сильный удар о каменную кладку заставляет меня вздрогнуть. Я стою на галерее. Передо мной, внизу лежит город. Пыльный серо-желтый цвет. Палящее солнце обесцвечивает вокруг все. Причудливые изгибы улиц походят скорее на сухие ветки деревьев, и даже зелень внутренних двориков напоминает засыхающие листья. Дышать нечем. Мимо меня в темпе пробегает гид со словами — спускаемся вниз. Через пятнадцать минут автобус мчит нас по пыльной дороге в Самарканд. ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО Все мы где-то в сокровенных тайниках души хотим и ждем чуда. А ведь часто в жизни мы сталкиваемся с настоящими чудесами, совсем не замечая их. Но иногда случайная встреча, вскользь брошенные слова, мелодия, музыкальная фраза, даже один-единственный звук способны вызвать в нашей душе какой-то неожиданный поворот, новое видение уже давно знакомого. В Липецке прошел конкурс пианистов им. Игумнова. Конкурсная комиссия присудила выступающим две вторые премии. И вот включается запись. Иоганн Себастьян Бах — прелюдия ми минор. Странно медленное звучание. Мы не привыкли к такому темпу у Баха. И к тому же замедление грозит развалить все произведение. Но здесь замедленный темп и необычайная глубина звука сразу заставляют вчувствоваться и увидеть другого Баха. Баха, глубоко и грустно размышляющего о жизни, о мире; Баха, созерцающего иные миры и смотрящего откуда-то с высот на грешную и страдающую землю. С первых же тактов глаза мои невольно наполняются слезами, и слезы текут и текут. Это играет мальчик, которому всего четырнадцать лет! Играет как музыкант и человек, проживший долгую и сложную жизнь, способный понять зрелого, уже немолодого мужчину, обремененного житейскими невзгодами, неурядицей, суетой, но душой принадлежащего высшему миру. «Ты вечности заложник у времени в плену» — точнее, чем Пастернак, не скажешь. Какими чувствами, каким умом надо обладать, каким мастерством надо владеть, как надо уметь забыть себя, чтобы открыть такие глубины в другом музыканте и в мире его музыки, казалось бы, всем давно известной! Разве это не чудо? Мы все ждем и хотим чуда, но чудо являет себя только тогда, когда сердце человека раскрыто этому непрерывному потоку вечнотекущей жизни и человек может принять ее как самое великое чудо. ЛАБИРИНТ Корабль подплывал к берегам Крита. Приближенные Миноса встречали нас на берегу. Они помогли причалить и выйти на легкий пирс. Вырубленная в отвесных скалах дорога от моря круто подымалась вверх. Солнце стояло в зените. Иногда из-за поворота появлялись крыши Миносского дворца, походившего издали скорее на неприступную крепость на вершине скалы. Пройдя крутой подъем, мы вышли на пологий участок. Здесь, по обеим сторонам дороги толпился народ. Меня громко приветствовали, махая оливами и бросая ветви к ногам. Любопытные мальчишки пытались пробежать подольше рядом, но скоро отставали. Сколько недоверчивых, испытующих, сочувственных и восторженных взглядов! Миновав последнее поселение, мы приблизились к воротам дворца. Основанием ему служило подножие горы. Наружные стены были выложены из хорошо пригнанных блоков. Стража в знак почтения склонила головы и оружие, пропуская нас внутрь. Сначала мы поднимались по террасам, разбитым по склонам, обсаженным миртами и кипарисами и украшенным изящными храмами, статуями богов, критских героев и предков. Наконец мы достигли последней площадки. Здесь располагались дворцовые постройки. Они утопали в зелени платанов и тополей, благоухании роз, любуясь своими отражениями в светлых водах бассейнов. После омовений в термалиях тело, пропитанное душистыми маслами и благовониями, приобретало привычную легкость и эластичность. Мне подали свежие, расшитые тонкой золотой нитью одежды. Две темнокожие девушки одели мои ноги в мягкие сандалии. Теперь я направлялся в царский зал. Снаружи, на ступеньках меня встречали приближенные низших чинов. Женщины усыпали мой путь лепестками роз, раздавались приветствия, хвалебные кличи, пожелания. Я вступил в главный зал. За колоннами по бокам прохода расположилась вся критская знать. Сверкали одежды, драгоценности, глаза! Расстояние между мною и Миносом быстро сокращалось. Он поднялся с приветственным жестом навстречу. Я знаком благодарил и благословлял его землю. Наши взгляды сошлись. Еще в пути я пытался представить себе этого прославившегося неумолимой жестокостью и непредсказуемым коварством человека — и не мог. Передо мной стоял уже немолодой, но достаточно крепкого сложения, слегка полнеющий невысокий мужчина с подвижным лицом и насмешливо-испытующим прищуренным взглядом каре-зеленых глаз, ничем не примечательный, разве только пронизывающий взглядом. Жестом он усадил меня и всех в зале. Началась церемония приветствия. Я с детства знаю все ритуалы наизусть, но некоторые навевают на меня скуку и тоску. И тогда я обращаюсь в прошлое. Я молод, но мне есть что вспоминать. Моя мать растила меня в доме деда. Отец больше был в отъездах, чем дома в Афинах, занимаясь крупными торговыми делами на побережье Аттики, Македонии и Фракии. Детей в семье было восемь, я самый маленький. Мать держала нас строго. Самым позорным проступком считалось безделье, и дети, по мере сил, участвовали во всех работах взрослых — посадке, уходе и сборе олив и винограда, обмолоте зерна, в хозяйственных постройках. Трудились с восхода до заката. Поблажек не знали. Но зато какие незабываемые дни и вечера во время празднеств, посвященных Зевсу, Аполлону и особенно Афине Палладе. Как я мечтал скорее вырасти, чтобы принять участие в соревнованиях с замечательными атлетами Греции! Мать получила неплохое по тем временам образование и ревностно следила за нашими успехами в науках и гимнастике. И когда я встречал ее особенный, одобрительный взгляд, мне хотелось сделать еще лучше, чтобы заслужить ее похвалу. «Весь в деда», — говорила она ласково. Дед был замечательным человеком. На Пелопоннесе его чтили как великого мудреца. От хозяйственных дел он, по старости, отошел, дом держала мать, и занимался в основном нашим воспитанием. Маленьким я часто бегал к нему, он сажал меня на колени, и мы скакали на наших воображаемых конях в дальние страны. Я любил его крепкие руки. Толстые синие жилки напоминали мне ветви деревьев на закате. Водя по ним пальцем, я внимательно следил, как они растут. От рук пахло морем и миндалями, а около бороды и усов вился кисловатый запах мятого винограда. Вдруг громкое обращение ко мне заставляет меня очнуться. Церемония приветствия подходит к завершению. Все встают. Минос делает мне знак к выходу. Нас осыпают цветами, возгласами, хвалами, торжественными песнопениями. Теперь с небольшой группой придворных мы направляемся в храм Муз. Здесь собираются самые близкие, самые доверенные. Храм окружен легкой колоннадой. Через одну из дверей попадаем на круглую галерею, от которой вниз амфитеатром спускаются пологие ступени с расставленными креслами, обтянутыми шелком, с высокими резными подлокотниками. Минос представляет мне собравшихся, но уже свободно, совсем по-домашнему. Сначала небольшая беседа об острове, о предках, о семье. Потом девушки садятся в центре с кифарами. Мелодичные песни сменяются плавными танцами. Потом все оборачиваются в одну сторону и просят: «Ариадна, спой, спой, Ариадна!» Она берет в руки кифару. Глядя на нее, никогда не скажешь, что это дочь властителя Крита. Слишком скромна, слишком незаметна, да и многим уступает в привлекательности. Но вот первые робкие звуки... зарождаются... соединяются... и полились тихие струйки тонких серебряных ручейков. Прихотливо извиваясь между камней, приветствуют они нарождающуюся природу. Вот первые нежные ростки открылись солнцу. Зашелестели деревья, заколосились поля, заблагоухали рощи. Потоки света потянулись золотыми нитями к земле, море раскрыло свои объятия, и все слилось в единый хор Великого Пробуждения. Ничего подобного я не слыхал. Я не мог оторвать взгляд от девушки. Ее нельзя было назвать красивой — это была неземная красота. Я был потрясен. Она пела о великих Богах и Героях, о вечной верности и непобедимой силе Любви. И вместе с неизмеримой благодарностью Судьбе за эту встречу росли и умножались мои силы. Я должен победить! Я стану великим Героем, потому что Она ведет меня, Ариадна, моя Ника! Мне казалось, что после такого насыщенного дня я не смогу заснуть. Завтра, задолго до рассвета мне надлежит отправиться в Лабиринт и сразиться с Минотавром. Но сон подкрался незаметно. Во сне я плавал на своем корабле в небесных высях. Облака, спешившие мне навстречу, принимали очертания храмов, гротов, святилищ. Я слышал небесную музыку. Сон был добрым предзнаменованием. Я проснулся бодрым и свежим. Солнце еще не вставало. Никого не хотелось тревожить, и я незаметно выскользнул из анфилады комнат к выходу. Заворачивая за угол храма Ники, глаз наткнулся на край хитона. Я быстро обернулся. Возле колонны стояла она, Ариадна! Когда у входа в Лабиринт я закреплял конец клубка, врученного мне Ариадной, и когда двинулся по его коридорам, я тысячу и тысячу раз возвращался к этому мгновению, которое силой своей памяти превращал в вечность: как стояли мы друг против друга, как протягивала она мне спасительную нить и непобедимую секиру, как смотрела мне вслед. И тысячу и тысячу раз звучал мне ее чудный голос: «Я буду ждать тебя, Тесей!» Тонкая нить была из особо прочного материала, и мне казалось, что она излучает нежную мелодию. Я спешил. Спешил победить и возвратиться, ведь меня ждала Ариадна! Постепенно мрак сгущался. Двигаться становилось трудней. Не знаю, сколько времени прошло. Оно слилось для меня в непрерывное ожидание. Клубок уменьшался медленно. Тьма обступала со всех сторон, не хватало воздуха. Но со мной была нить Ариадны, нить жизни, нить Любви. Тонкий звон ее возвращал меня к первой встрече. Я иду к тебе, Ариадна! И вот я держу в руке уже маленький клубочек. Значит, близка встреча с Минотавром. Надо сосредоточиться, собрать силы, не торопиться. Мои глаза, кажется, привыкли к кромешной тьме, это немного успокаивает. Я замедляю шаги, клубочек тает в руках. Главное, как можно тише. Теперь я держу нить за конец. Передо мной помещение, очертаний которого я не вижу, а скорее улавливаю... Но где же чудовище? Напрягая зрение, снова обвожу вокруг взглядом. Где-то справа различаю груду мусора. Стою тихо, стараясь дыханием не выдавать своего присутствия. Вдруг куча начинает шевелиться, и я слышу слабые, надтреснутые звуки, похожие на скрип колеса старой телеги: «А, это ты, Тесей, ты пришел? Я давно жду тебя!» Моя рука невольно сжала секиру. «Подожди, не спеши. Убить меня ты всегда успеешь. Ведь у тебя непобедимая секира. Мне недолго осталось жить, но прежде выслушай меня. Ведь перед смертью каждый имеет право на исповедь, не так ли?» Я молча ждал. И Минотавр после недолгой паузы начал свою повесть. С начала своего рождения я был обречен на ненависть и одиночество. Моя мать, боясь позора, бросила меня в пещере на съедение диким зверям, но я выжил. Меня выкормили кентавры. Вырос я быстроногим, выносливым, невероятно сильным. Во мне не было зла, но встреча с людьми стала для меня роковой. Это был возраст, когда я готов был любить, но стал ненавидеть, когда мог созидать, но начал с разрушений. Их презрение и издевательства вызывали во мне приступы звериной злобы. Я начал крушить все на своем пути. Разгонял и уводил скот, топтал посевы, засыпал каналы. Я был могуч и разрушителен как смерч. От Иллирии до Лаконии не было равного мне по силе. И так держал я в страхе до тех пор, пока не подрос Геракл. Он настиг меня в Ахайе, связал и с позором препроводил в корабле на Крит своему брату Миносу, который давно хотел меня заполучить. Здесь Минос заключил меня в Лабиринт и стал требовать жертв. Тираны всегда ищут чудовище, именем которого будут держать всех в страхе и повиновении. Мое имя и его жертвы стали символом его могущества. Я же не тронул ни одного юноши, не коснулся ни одной девушки. Они умирали рядом. Одни от отвращения, другие от тоски, от обреченности, от истощения, от удушья. Тот, кто пытался выбраться, находил смерть в бесчисленных тупиках Лабиринта. Перед моими глазами прошло много людей и судеб. Но всех их ждал один конец. Лишь единственный раз я, грязно, дурно пахнущее чудовище, вызвал сострадание. Но этот ангел скоро покинул меня. Перед смертью Иола, так звали ее, коснулась моего лба и вдруг с пронзительной ясностью я увидел берег моря с закатным солнцем. И свет померк для меня навсегда. Теперь все было безразлично. Хотелось только смерти. Но смерть должен был принести только ты. Я ждал тебя! Теперь можешь меня убить. И он начал надрывно и долго кашлять, сотрясаясь всем телом. Меня пронзила острая жалость к этому несчастному. «Послушай, — обратился я к нему, — я обещаю тебе, ты увидишь море. Мы пойдем назад вместе!» Он долго упирался, просил его оставить, если не хочу убивать. Но я был неумолим. Все с детства знали твердость моего слова. Мы двинулись в обратный путь. Временами его бил кашель, он был слаб и, вероятно, неизлечимо болен. Часто приходилось останавливаться. Так шли мы и шли, как двое полуслепых, держась за спасительную ниточку. Трудно сказать, сколько времени прошло, но в коридоре постепенно прибавлялось света и глазам, привыкшим к темноте, приходилось теперь приспосабливаться к свету. Вместе со светом возвращались жизнь и надежды. Еще, еще немного. Скоро конец нашему мучительному путешествию... И вот мы у выхода. Я стою на высоком обрывистом берегу, вдыхая всей своей усталой грудью соленый морской ветер. Оглядываюсь на своего спутника. В его выцветших глазах стоят слезы. В это время раздается оглушительный грохот, и на наших глазах лабиринт превращается в огромную свалку камней. Он странно улыбается и объясняет, что здание должно было разрушиться вместе с его гибелью. Значит, это он спас меня? Но друг мой слабеет, он просит исполнить последний обет погребения. И вот непобедимая секира выбивает в скале углубление. Душно, пот катится с меня как струи дождя. Я должен успеть к заходу солнца. Теперь все кончено. Наваливаю сверху большой камень. Он напоминает лежащего Минотавра. Я один. Мертвая тишина. Вокруг меня каменная пустыня и море, окрашенное пунцовым светом. Взгляд останавливается на руках. Я узнаю руки деда, в синих прожилках ветвей деревьев на закате. Это мои руки. Я роняю секиру. Мне слышится голос: «Ты победил, ты великий Герой, Тесей!» Я крепко сжимаю в руке маленький клубочек. Тело становится легким. Навстречу плывут дворцы, святилища, храмы. Паруса трепещут на ветру. Слышатся тонкие звуки песни, словно серебряные ручейки, сливаются в сверкающие реки света. Это Ариадна. Она ждет. И я чувствую, как тихо меня заполняет безграничная нежность.

Ольга Морозова АРЕНДА

Леонид Иванович, скромный банковский служащий примерно 30 лет, завтракал у себя дома чаем с бутербродом. За столом он по обыкновению просматривал газету, взятую им накануне из почтового ящика. Леонида Ивановича интересовали объявления. Ему нравилось погружаться по утрам в мир купли-продажи мелкого барахла и крупной собственности, хотя сам он никогда ничего не продавал по объявлению и уж тем более не покупал. Его покойная бабушка, царствие ей небесное, никогда не доверяла такого рода взаимовыгодному сотрудничеству, считая его благодатной почвой для мошенничества. Такое отношение к газетному рынку, когда товар нельзя увидеть и пощупать сразу, передалось по наследству и Леониду Ивановичу. Но прочтение объявлений не возбранялось, и Леонид Иванович каждое утро этим наслаждался, да и, к слову сказать, наслаждаться больше было нечем.

Вдруг глаза его, лениво скользившие по строчкам, слегка округлились, а очки подпрыгнули на переносице. Леонид Иванович увидел странное объявление. Оно гласило: «Сдаю в аренду тело. Обращаться по телефону» — далее следовал номер. Леонид Иванович не поверил своим глазам. Он снял очки, протер их и снова надел. Объявление осталось на том же месте, красуясь черными буквами на белом фоне. Леонид Иванович крякнул и поперхнулся чаем. Потом аккуратно поставил чашку с чаем на стол, вытер скатерть — он не терпел беспорядка, и снова уставился на объявление. Оно так и притягивало его взгляд. Тогда Леонид Иванович стал размышлять. Что бы все это могло значить? Некто сдает в аренду свое тело, а, спрашивается, зачем? Возможно, что этот таинственный некто нуждается в деньгах и хочет просто поработать на кого-то. Эта мысль показалась Леониду Ивановичу логичной. Почему бы и нет? Просто у человека в избытке чувство юмора. А по сути, если разобраться, ничего странного. Податель сего объявления хочет наняться на работу, причем все равно какую. Видимо, сильно его прижало, раз готов делать все, что ему велят. Леонид Иванович почесал затылок. Он вдруг совершенно кстати вспомнил, что у него не копана дача. Леонид Иванович страшно не любил копать дачу и тянул до последнего, собираясь заняться этим в ближайшие выходные, но теперь у него созрела идея получше. Рука его сама собой потянулась к телефону. «Я что, не могу позволить себе поблажку раз в жизни? Не так уж и мало я зарабатываю, чтобы надрываться, как негр на плантации», — раскипятился Леонид Иванович и, сняв трубку, решительно набрал номер телефона, указанного в объявлении. Трубку сняли после первого же гудка, и сочный мужской голос произнес:

— Алле?

Леонид Иванович оробел. В его представлении голос гастарбайтера с финансовыми проблемами должен был звучать как-то иначе. Голос недовольно произнес:

— Алле? — Потом кто-то постучал по трубке и два раза дунул в нее.

Леонид Иванович сглотнул слюну и решительно сказал:

— Простите, я по объявлению... насчет аренды...

Трубка облегченно вздохнула:

— Ну да, конечно. Рад слышать. — В голосе сквозила такая неподдельная радость, что Леонид Иванович опять растерялся.

Трубка его приободрила:

— Ну что же молчите? Вам сколько лет?

— Двадцать восемь...

— Отлично! Рад, очень рад!

— Чему? — тупо спросил Леонид Иванович.

— Да так, ничему, не обращайте внимания. Знаете что, нам нужно с вами все обсудить. Думаю, не стоит это делать по телефону, тело все-таки... — незнакомец хихикнул, — вы не против?

— Нет. — У Леонида Ивановича был выходной.

— Вот славно, вот и славно! Я живу за городом, приезжайте ко мне домой, заодно и осмотрите товар.

— Товар?!

— В смысле тело, я хотел сказать. Ну, мое тело.

— Ах, да-да, ваше тело... — Леонид Иванович почувствовал себя словно кролик перед удавом. Вся ситуация казалась ему донельзя глупой и смешной, но он словно забыл слово «нет». — Куда ехать?

Трубка засуетилась.

— Вот адрес, записывайте. — Он продиктовал Леониду Ивановичу адрес — место считалось престижным и находилось хоть и не очень далеко от города, но все же порядочно.

Леонид Иванович машинально записал. В уме он уже прикидывал, что такси обойдется дорого. Трубка словно прочитала его мысли.

— Дороговато?

— Пожалуй...

— Не переживайте. Я все оплачу. Все расходы за мой счет. Прошу вас, приезжайте только быстрее!

— Хорошо. — Леонид Иванович положил трубку и снова снял ее, чтобы вызвать такси. В нем уже начинало просыпаться элементарное любопытство, пришедшее на смену оцепенению.

Такси приехало быстро. За рулем сидел молодой парень, ровесник Леонида Ивановича. Узнав, куда ехать, он лихо присвистнул и окинул Леонида Ивановича изучающим взглядом.

— Дороговато будет... Ты что, олигарх? Или к папе олигарху едешь?

Наглость его тона задела Леонида Ивановича за живое.

— Не суйте нос туда, куда вас не просят! Вам сделали заказ, вот и везите, а остальное вас не касается! Если вас деньги не интересуют, я вызову другое такси! Благо вас сейчас много развелось...

— Да ладно, чего расшумелся, это я так... без обид?

Леонид Иванович не удостоил его ответом и молча сел на заднее сиденье. В салоне автомобиля играл тюремный шансон, который Леонид Иванович терпеть не мог и оттого надулся, как мышь на крупу, и всю дорогу смотрел в окно.

Через час езды такси лихо затормозило возле шикарного особняка, и Леонид Иванович очнулся. А очнувшись, ужаснулся. Если тело сдает хозяин особняка, то он явно сумасшедший, и Леонид Иванович сильно рисковал попасть в лапы к неконтролируемому маньяку. Он хотел было сказать таксисту, чтобы вез его обратно, смирившись с денежной потерей, но дверца с его стороны вдруг открылась и улыбающийся мужчина в костюме пригласил его выходить. Леонид Иванович нехотя вылез, боясь поднимать шум. Мужчина в костюме просунул руку в окно пассажирской двери рядом с водителем и протянул тому купюры. Леонид Иванович краем глаза заметил, что лицо у водителя слегка вытянулось.

— Достаточно? Простите, других денежных знаков не имеем... — мужчина вроде извинялся.

Шофер осторожно взял у него деньги, положил их в карман, затем сглотнул слюну и произнес внезапно севшим голосом:

— Ничего. Я сам разменяю. — Таксист резко рванул с места, словно боясь, что мужчина передумает и отберет то, что только что ему дал.

Мужчина отпрянул от автомобиля и снова улыбнулся Леониду Ивановичу ободряющей улыбкой. Леонид Иванович чувствовал себя неловко. Сопровождаемый мужчиной, он прошел в калитку в заборе, и они вместе двинулись по дорожке, засыпанной мелким гравием, в дом, который показался Леониду Ивановичу сказочным замком. Они поднялись по лестнице на второй этаж и подошли к массивной деревянной двери. Мужчина, шедший впереди, распахнул дверь перед Леонидом Ивановичем, впуская его внутрь, и закрыл ее за ним, оставшись снаружи.

Леонид Иванович робко озирался. Комната была шикарной и скорее походила на кабинет министра или даже президента, хотя ни у того ни у другого Леонид Иванович отродясь не был, но представлял их покои себе точно такими. У огромного окна он заметил, хоть и не сразу, мужчину. Он стоял спиной к Леониду Ивановичу, лицом к окну, и не спешил оборачиваться. Леонид Иванович вежливо кашлянул, мужчина вздрогнул и повернул корпус на 180 градусов. Он был довольно стар, на вид ему было лет 65‑68, но очень ухожен и потому производил приятное впечатление. Лицо его избороздили глубокие морщины, придававшие ему, однако, мужественный вид. Он бросился навстречу Леониду Ивановичу.

— Проходите, любезный, проходите! Я заждался уже, задумался, простите... о бренности и тщете всего земного... о суете... ну да ладно, это старческие бредни, не обращайте внимания. Как вас зовут, дорогой?

— Леонид Иванович Бамбуров. — Леонид Иванович был смущен.

— Прекрасно! — Хозяин всплеснул руками и сделал умильное лицо. Леонид Иванович не понял, что же здесь особенно прекрасного, но на всякий случай улыбнулся, как лакей перед входом в отель. — Садитесь, голубчик! — Он подвинул Леониду Ивановичу стул, и тот опустился на него. Бамбуров, значит... А где вы работаете?

— В банке, бухгалтером. Зарплата нормальная.

— Это тоже неплохо. Ах, простите, я не представился! Петр Иванович Иванов.

Леонид Иванович округлил глаза. Прямо как в ЖЭКе на стенде, где висят образцы заявлений. Петр Иванович засмеялся.

— Что поделать, такое имя. Но дело не в нем. Так что вы хотели?

— Мне дачу вскопать надо... — бухнул Леонид Иванович весьма некстати.

Петр Иванович разразился хохотом.

— Хо-хо! Дачу! — Потом вытер набежавшую слезу. — Можно и дачу. Но я, собственно, вас не за этим пригласил. А за дачу вы не волнуйтесь, вскопаем.

— Так вы не сдаете...

— Сдаю, милый, сдаю... Петр Иванович перебил Бамбурова. — Свое тело вам. Только вы побудете здесь за меня, ну, скажем, месяц...

— Я?! За вас?! — Если сказать, что Леонид Иванович был шокирован, то это не сказать ничего. У него было предобморочное состояние.

— Не пугайтесь так, у меня очень комфортно. И к тому же вам ничего не придется делать, я вас уверяю. Просто побыть мной, только и всего. Попользоваться всем этим. — Петр Иванович красноречиво обвел рукой комнату. — Неужели не нравится?

Леонид Иванович потерял дар речи, он только открывал рот, словно рыба, вытащенная на берег. Петр Иванович сделал озабоченное лицо.

— Вам нехорошо? — Он помахал на Леонида Ивановича платком, который вытащил из кармана. — Лучше? Да что же это с вами, Господи помилуй!

Леонид Иванович сделал знак, что все нормально, и Петр Иванович вздохнул с облегчением.

— Экий вы нервный, голубчик! Хотя, надо признаться, я бы тоже был шокирован на вашем месте. Так как?

Леонид Иванович наконец-то заговорил.

— Я что-то вас не понимаю...

— Да тут и понимать нечего. Мы с вами подпишем контракт, что вы на месяц согласны взять в аренду мое тело, и все. Вы будете здесь жить, наслаждаться, так сказать, самим фактом моего, то есть вашего, существования. У меня сад большой, там и пруд есть с золотыми рыбками.

— С золотыми рыбками? — Леонид Иванович спросил это так, будто именно от этих золотых рыбок зависело, согласится он или нет.

— Ну да, с золотыми рыбками, — подтвердил Петр Иванович, — очень мило, знаете ли... И, потом, это еще не все. Я вам заплачу. Да-да, я — вам. Вот, смотрите. — Петр Иванович достал листок бумаги и написал на нем цифру. Потом поставил на конце закорючку и протянул Леониду Ивановичу. Тот уставился на листок, решив на этот раз держать себя в руках. Но глаза его вновь полезли на лоб, и почему-то весьма некстати он покраснел до корней волос, будто ему предложили нечто непристойное. На листке значилась цифра: 1 000 000 $. Леонид Иванович потряс головой и еще раз посмотрел на листок, а потом на собеседника. Тот кивнул в знак того, что Леонид Иванович видит именно то, что он видит.

— Ну, знаете ли... — Леонид Иванович раздувался, словно жаба. — Это черт-те что!

— Да успокойтесь вы, милейший! Я неприлично богат. Могу себе позволить практически любую прихоть. Даже такую... м-м...эксцентричную выходку. Соглашайтесь! Поживете месяц, как человек, что в этом плохого? Еще и заработаете. Такие шансы на дороге не валяются, уж поверьте мне.

Леонидом Ивановичем вдруг овладела жадность, даже можно сказать алчность. Круглая цифра так и стояла перед его глазами.

— А вам-то это зачем? — наконец выдавил он из себя.

— Мне? Хороший вопрос. А надоело все, знаете ли... просто надоело. Жизнь какая-то бестолковая... все есть, даже пожелать нечего. Тоска смертная. Вырваться хочу, хоть на месяц. Чтобы не знал никто и не искал. Посидеть с удочкой на берегу, в деревне пожить, на природе... ну да что там говорить, сами понимаете...

— Не вполне. Как можно, от такой жизни... не понимаю.

— Вот побудете в моей шкуре, поймете. — Петр Иванович покровительственно постучал Леонида Ивановича по спине. — Ну так как?

Леонид Иванович задумался. А почему бы и нет? Если сказать честно, работа в банке ему опостылела до чертиков и в самых смелых своих мечтах он видел себя богатым и независимым. Да, почему бы и нет... Петр Иванович терпеливо ждал. И Леонид Иванович решился.

— Ну, в принципе, я вроде не против... Но я ничего не знаю о вашей жизни... Боюсь, что ваши... м-м... близкие могут подумать, что у вас в лучшем случае амнезия. Я даже имен их не знаю... И потом, — вдруг забеспокоился Леонид Иванович, — внешность у нас вами, простите, мало похожа...

— О! Об этом не беспокойтесь! Я и сам плохо помню всех, кто мельтешит у меня перед глазами. Женщин можете называть кисками, мужчин... да как хотите, они все равно не обидятся, не посмеют просто. Я их вечно путаю. Ах, еще! Мою жену зовут Матильда. Но я ее Мотря называю. А насчет внешности... тут, конечно, не поспоришь... никакого сходства. Но это дело поправимое. Мой гример вас так загримирует, мама родная не узнает, это я вам обещаю. И потом, они, то есть мои домочадцы и прочие, в лицо мне не больно заглядывают. Думаю, что, на улице встретив меня, и не узнать могут. Мотря меня только за столом и видит. И это если я, опять же, сам того захочу. Можете с ней общаться по телефону, пустая особа, но красотка что надо. — Петр Иванович подмигнул Бамбурову.

— Мотря?! — Леонида Ивановича почему-то поразило это имя.

— Мотря — подтвердил Перт Иванович. — Славное имечко, не находите? Я его ей придумал. Но если она вам не понравится, можете с ней развестись, я разрешаю. Или придумайте другое имя, она будет не против. Насчет бизнеса, то есть подписания бумаг, не беспокойтесь, подписывайте все подряд. Прежде чем попасть ко мне, они проходят кучу инстанций, море народа их смотрит, так что это абсолютно безопасно. Ну, если хотите, прочтите. Если вам интересно. Можете даже не подписать, это тоже разрешается. Впрочем, делайте все, что хотите, называйте кого как вам вздумается, все дозволено. И вообще, поменьше зацикливайтесь на этом. В нужное время к вам придут и все скажут — когда есть, когда спать, когда и что делать. Вам все напомнят. А насчет денег не волнуйтесь, я переведу их прямо сейчас. У вас есть счет в банке? Паспорт с собой?

— Счет у меня есть, а паспорт зачем? — Леонид Иванович сделался вдруг подозрительным.

— Договор оформим как положено, по всей форме. Паспорт ваш нужен, мой вот. — Петр Иванович протянул Леониду Ивановичу кусок картона. — Можете изучить.

Леонид Иванович вперился в документ. Полистал его, всмотрелся в фотографию. Ничего особенно, обычный паспорт. Он отдал документ владельцу.

— Устраивает?

— Вполне. Где ваш договор?

— Сейчас, сейчас. — Петр Иванович засуетился, открыл ящик массивного стола из редкой породы дерева, достал оттуда лист бумаги, что-то быстро вписал туда и протянул Леониду Ивановичу. — Вот, читайте.

Леонид Иванович опустил глаза на строки. Документ был коротким и гласил буквально следующее:«Я, Петр Иванович Иванов, сдаю принадлежащее мне тело сроком на один месяц Бамбурову Леониду Ивановичу со всеми вытекающими отсюда последствиями» . Далее шли подписи договаривающихся. Леонид Иванович насторожился.

— А что это за последствия? Уточнить бы...

— Да Господи помилуй! Какой вы подозрительный... Имеется ввиду, что вы будете выдавать себя за меня и пользоваться всем, что я имею. Ну и обязанности у вас будут соответствующие — мои. Про обязанности я вам все рассказал. Есть еще парочка никчемных, но это уж сами разберетесь. Я вас ни к чему не принуждаю. Можете ничего не делать. Ходите по саду и кормите золотых рыбок. Скажите, что у вас депрессия...

— Ладно, — Леонид Иванович махнул рукой. — Ручку дайте.

— Вот, берите. — Петр Иванович протянул Бамбурову ручку. Тот на секунду замешкался, но поставил решительный росчерк пера. Чернила были красными. Леонид Иванович удивленно уставился на хозяина тела. Тот развел руками.

— Так положено, любезный. Тут уж ничего не поделаешь. Да и смотрится гораздо лучше. — Он поставил с другой стороны договора свою подпись и убрал договор в стол. — Сейчас деньги переведу. Давайте счет и паспорт. Вот мой, возьмите. А ваш у меня побудет, уж не взыщите. Так куда деньги переводить?

Леонид Иванович назвал свой родной банк и счет. Петр Иванович постучал пару минут по клавиатуре компьютера, и, довольный самим собой, позвал Леонида Ивановича.

— Можете позвонить в банк. Деньги на счету. Вот телефон. — Петр Иванович подвинул к Бамбурову аппарат. Тот снял трубку и набрал номер. Операционистка Алла сняла трубку, и Леонид Иванович попросил ее проверить свой счет. По сдавленному возгласу Аллы и звуку падающего предмета Леонид Иванович понял, что его не обманули. Он терпеливо ждал. Алла сдавленным голос, граничащим с истерикой, сообщила ему, что только что на его счет поступил ровно 1 000 000 $. Леонид Иванович положил трубку. Сказка превратилась в быль.

— Ну что, голубчик, довольны? — Петр Иванович потирал руки.

— Вполне... — Леонид Иванович был шокирован.

— Вот и славно. А теперь давайте выпьем по этому случаю по чашечке кофе с коньячком! — Петр Иванович дернул за шнурок старомодного колокольчика, раздался тихий звон, и Леонид Иванович хмыкнул про себя. Но его ирония оказалась напрасной. Буквально через пару минут дверь распахнулась, и мужчина в строгом костюме и белых перчатках торжественно внес на вытянутой руке поднос с двумя чашками и небольшой, причудливого вида бутылкой. Он бесшумно приблизился к ним, поставил поднос на стол и так же бесшумно удалился.

Когда дверь за ним закрылась, Петр Иванович, лихорадочно блестя глазами, налил в тончайшие фарфоровые чашки по капельке жидкости из бутылки и протянул одну чашку Леониду Ивановичу. Тот взял чашку за крохотную ручку двумя пальцами, боясь, как бы не разбить, и осторожно отхлебнул напиток. Вкус был очень необычным, но приятным. Жидкость подействовала на Леонида Ивановича расслабляюще. Ему вдруг стало жарко, и он начал расстегивать верхнюю пуговицу на рубашке. Петр Иванович заботливо подставил Бамбурову стул, на который тот опустился не без некоторого облегчения.

— Вкусно? — Петр Иванович с беспокойством обмахивал Леонида Ивановича платком.

— Вполне. — Леонид Иванович в подтверждение своих слов отхлебнул еще парочку приличных глотков, а потом выпил всю чашку.

Петр Иванович медленно пил свою, поглядывая время от времени на своего гостя, который сидел красный, словно рак.

— Вам жарко? — Петр Иванович заботливо склонился к Леониду Ивановичу. — Что-то вы выглядите неважно...

— Да... жарковато... перенервничал, должно быть... неожиданно все как-то...

— Согласен. Ну, успокойтесь, голубчик. Посидите, остыньте... а я у окна постою, полюбуюсь напоследок...

Бамбуров кивнул и закрыл глаза — жар внутри нарастал...

Когда Леонид Иванович открыл глаза, он обнаружил себя лежащим в постели на черном шелковом белье. Он опустил взгляд на свою руку и увидел рукав красной шелковой пижамы. Сочетание цветов его озадачило, и он снова закрыл глаза, надеясь сам не зная на что. Ему вдруг пришло в голову, что если он снова заснет, то потом проснется в своей постели. Да что там говорить, ему этого почти хотелось. Но ощущение от прикосновения шелка к коже не проходило, и, поворочавшись еще около получаса, Леонид Иванович решил вставать. Нельзя же, в конце концов, валяться в постели целый день, пусть и в шелковой. Кряхтя, Леонид Иванович поднялся с кровати, отметив, что кости его хрустят и встать ему удалось с трудом. В глубине необъятной комнаты он заметил зеркало и пошаркал к нему. При этом ему едва удавалось волочить ноги. «Старый индюк что-то подмешал в кофе, — подумал Леонид Иванович вяло и зевнул, — ну да что теперь-то». Он подошел к зеркалу и молча уставился на то, что там отражалось. Сначала ему показалось, что зрение его подводит, и он сощурил глаза, чтобы лучше видеть. Но изображение не изменилось, став, напротив, более четким. Кроме того, словно издеваясь, зеркальное отражение тоже сощурило глаза, будто всматриваясь в Леонида Ивановича. От увиденного Леонид Иванович хотел упасть в обморок, но по непонятной причине остался на ногах — из полированной поверхности зеркала на него смотрел старик, или, если быть совсем точным, Петр Иванович Иванов собственной персоной. Леонид Иванович готов был закричать, но крик застрял у него в горле, и он только безобразно захрипел, словно раненое животное. Потом он поднес свою руку к глазам и увидел, что кожа на ней тонкая, словно пергамент, вся покрытая пигментными пятнами. Леонид Иванович застонал, вернулся на кровать, и рухнул на нее как подкошенный. Так он пролежал некоторое время, начисто лишенный каких-либо мыслей по поводу происшедшего. Все это было настолько абсурдно, что не укладывалось у него в голове. Он был бухгалтером, материалистом и во все потусторонние штучки мало верил. Но сейчас его вера сильно пошатнулась, и его сознание готовилось в корне пересмотреть материалистический взгляд на мир.

Пока Леонид Иванович лежал, закатив глаза, на своей шелковой постели и размышлял о странностях мироустройства, дверь распахнулась и вошел человек небольшого роста и круглый, словно шар. Он подкатился к Леониду Ивановичу и озабоченно стал щупать у него пульс. Леонид Иванович открыл глаза и в ужасе уставился на него.

— Проснулись? Вот и отлично! А то я было испугался, что это вы поперек кровати лежите, уж не случилось ли чего? Да пульс вроде нормальный... Вы как?

Леонид Иванович не удостоил человека ответом, продолжая лежать в неудобной позе. Тот поставил на стул свой чемоданчик, который держал в руке, и раскрыл его, достав оттуда шприц. Заполнил его и засуетился возле Леонида Ивановича. Тот забеспокоился.

— Что это у вас? Зачем это?

— Да не пугайтесь так, милый вы мой! Сахарный диабет не терпит беспорядка. Вовремя сделанный укол спасает от больших проблем. А нам с вами проблемы как раз и не нужны. Ложитесь удобно, я сделаю все быстро и безболезненно. К тому же не первый раз мы с вами проделываем данную процедуру, так что бояться нечего.

Леонид Иванович послушно лег на подушку, перевернулся на живот и просипел:

— У меня что, сахарный диабет? Вы кто вообще?

Человек застыл со шприцем в руке.

— Помилуйте... я доктор, Афанасий Степанович. Да, дорогой мой, у вас сахарный диабет, увы. Поэтому укольчик это жизненная, так сказать, необходимость.

— А что у меня еще? — Леонид Иванович решил идти напролом.

— Да что это с вами такое?! Вы не больны?

— Прикусите язык! — Леонид Иванович внезапно вышел из себя. — И отвечайте на вопрос!

— Простите ради Бога! — Доктор выглядел весьма испуганным. — Я не хотел вас обидеть, ни боже упаси! Да, собственно... гипертония и сердце пошаливает. Печень увеличена, простатит...

— Вы хотите сказать, что внутри я весь прогнил?! Так надо понимать?!

— Ну что вы, милейший! Все это успешно лечится, тем более с вашими возможностями! Вы до ста лет протянете, уверяю вас! Никакой опасности нет совершенно! Да вы и сами все это знаете, не вчера началось-то... Ну, само собой разумеется, процедуры, уколы, от этого никуда не деться... Тут уж, извините, надо... Так укол делать?

Леонид Иванович молча кивнул. Игла вошла в дряблое тело безболезненно и так же вышла. Афанасий Степанович прижал ватку, смоченную в спирте, к месту укола, и помассировал немного.

— Давление замерим? Лекарства нужно принять, потом Валя придет, массаж вам сделает. У нашей Валечки золотые руки!

Леонид Иванович проделал все необходимое и сел на постели.

— Все?

— Пока да. Вечером еще зайду, процедурки сделаем, порошочки попьем...

— Отлично. Где моя жена?

— Ваша жена? Помилуйте! Разве она мне докладывает? Не та я для нее персона, знаете ли...

— Тогда убирайтесь! — Леонид Иванович был раздражен до крайности и в равной степени испуган. Испуг вкупе с раздражением сделал его грубым и смелым, чего в его собственной жизни за ним не замечалось. Он свирепо взглянул на доктора и тот, закрыв дрожащими руками свой чемоданчик, поспешил удалиться.

После процедур, однако, Леонид Иванович почувствовал себя лучше и ощутил прилив сил. Ситуация показалась ему не такой уж и страшной. Он внушил себе мысль, что Петр Иванович каким-то одному ему ведомым образом загримировал его во сне, как и обещал. Но версия при ближайшем рассмотрении не выдерживала критики — как тогда быть с руками и телом? Этот вопрос оставался открытым, но Леонид Иванович решил не морочить себе голову. В конце концов, какая теперь разница?! Контракт подписан всего на месяц, на его счету миллион долларов, чего еще можно желать? Ради этого он согласен поносить месяц это стариковское тело, а потом все вернется и он снова станет собой. А сейчас нужно просто насладиться моментом. Кажется, у него молодая жена... Это хорошо. Тем более что в образе Леонида Ивановича девушки обходили его стороной. Это было трудно объяснить, но отношения с противоположным полом у Леонида Ивановича не складывались просто катастрофически. Операционистка Варвара, на которую он положил глаз, вроде сначала улыбалась ему, поощряя его ухаживания, но когда он отважился пригласить ее на свидание, посмотрела на него так, что он почувствовал себя полным дураком. С тех пор он стал более осторожным, боясь в очередной раз выставить себя на посмешище. Тем более что в глубине души Леонид Иванович был о себе достаточно высокого мнения.

Пока он размышлял таким образом, дверь вновь отворилась и вошла женщина средних лет, миловидная и крепкая. Очевидно, это была Валя, массажистка, о которой упоминал доктор, как бишь его там... Валя приблизилась к ложу Леонида Ивановича.

— Массаж делать будем? Переворачивайтесь на животик, снимайте рубашечку.

Леонид Иванович перевернулся и снял куртку от пижамы. Валя намазала его маслом и принялась за дело. Леонид Иванович кряхтел от удовольствия — Валя оказалась весьма умелой и ловкой, тут эскулап не соврал. Неожиданно Леониду Ивановичу пришла в голову шальная мысль, и он решил рискнуть. Выпростав руку из-под живота, он схватил Валю за крупный плотный зад. Женщина ойкнула, покраснела, но продолжала делать массаж. Леонид Иванович помял слегка зад Вали, но влечения не ощутил и отпустил его. Валя массировала его тело, не обращая внимания на вольности. «Интересно, — подумал Леонид Иванович, — старик с ней спал? Ничего так бабенка, аппетитная...» От тепла Валиных рук Леонид Иванович окончательно расслабился, закрыл глаза и даже стал похрапывать. В полудреме Леонид Иванович услышал, как Валя просит его снять брюки и повернуться на спину. Леонид Иванович с радостью сделал это. Валя начала деловито массировать ему ноги и половые органы. Массаж приобрел эротический характер. Валя разделась и старалась во всю, выделывая такие штучки, о которых Леонид Иванович даже не подозревал. Он думал, что орган, ради которого Валя так старается, откликнется, но тот уныло свисал, не реагируя на прелести Вали. Леонид Иванович попристальнее всмотрелся в ее лицо и понял, что она всего лишь качественно выполняет свою работу. Тогда он снова отключился, представив на ее месте Варвару.

Когда Валя ушла, вошла еще какая-то женщина и внесла одежду — легкую рубашку и брюки, в которую Леонид Иванович тут же облачился. Он немного растерялся, что делать дальше, но тут вошел мужчина и пригласил его на завтрак. Леонид Иванович торжественно спустился в роскошную гостиную, какую видел разве что по телевизору, когда показывали передачи, посвященные царским дворцам. За столом уже сидела женщина на вид лет 25-30, и у Леонида Ивановича были все основания полагать, что это и есть та самая Мотря, его жена. Мотря выглядела весьма неплохо, даже можно сказать превосходно. У нее были длинные светлые волосы и огромные голубые глаза, глядевшие на мир с наивностью и оттенком глупости. Печать интеллекта явно не обезобразила ее лицо, но оно от этого, как ни странно, только выиграло, делая Мотрю похожей на сказочного эльфа. Леонид Иванович приосанился и хмыкнул. Мотря произвела на него впечатление, и он даже решился на комплимент:

— Милая, вы очаровательны!

— Спасибо, дорогой! — Ее ответ убедил Леонида Ивановича, что он не ошибся и это действительно Мотря. — Ты тоже сегодня хорошо выглядишь. Как спалось?

— Без вас плохо... — Леонид Иванович входи в раж. — Надеюсь, сегодня вы составите мне компанию?

Мотря помолчала, и Леонид Иванович заметил удивление, промелькнувшее на ее прекрасном лице.

— Как скажешь, милый! Только сегодня понедельник, ты забыл, что ли? Мы же по четвергам, м‑м... развлекаемся... Ну, если ты настаиваешь, я спрошу Артура, если он не занят...

— Что значит «спрошу Артура?» При чем здесь Артур и его занятость? И потом, — Леонид Иванович вдруг сделался упрямым и неуступчивым, — если я хочу видеть тебя именно в понедельник, я что, не могу?!

— Прости, конечно, сморозила глупость. Он не занят. Не волнуйся так, милый. Все будет как всегда. Действительно, какая разница — понедельник, четверг? — Мотря пожала мраморными плечами и наколола на вилку кусок ветчины.

Леонид Иванович мало что понял из ее слов, но решил не устраивать допрос. События его увлекли, и он решил посмотреть, куда все это ведет. Очевидно, что старик развлекался особенным образом, и Леонид Иванович решил выяснить, как именно. Он положил в рот кусок мяса с тарелки и разжевал его, скорее всего, искусственными зубами. Он решил не удивляться и не задавать много вопросов, боясь, что его сочтут внезапно впавшим в слабоумие и начнут лечить. Между тем он чувствовал себя весьма неплохо после оздоровительных сеансов. Мотря аккуратно ела, косясь на Леонида Ивановича.

— Милый, я хочу проехаться по магазинам. Не составишь мне компанию? Потом мы хотели пойти на скачки, а вечером в театр...

— Пожалуй, сегодня я воздержусь, дорогая. Хочу побыть один. Небольшая депрессия, извини. Я погуляю в саду. Надеюсь, вечером увидимся. А без Артура нельзя?

— Да, но... ты сам его привел... он твой любимчик... Хотя я могу пригласить и Ланку.

— Нет, давай Артура. Раз он мой любимчик... — Леонид Иванович решил, что дальнейшие разглагольствования на эту тему будут неуместны и вызовут подозрения.

— Ты как-то странно себя ведешь сегодня, милый... что-то случилось? Ты так рассеян...

— Тебе показалось, дорогая. Не засоряй свою прелестную головку. Со мной все в порядке.

Мотря снова пожала плечами. Леонид Иванович вдруг как-то некстати подумал: есть ли у него дети? Но задать такой вопрос кому бы то ни было не представлялось возможным и вызвало бы уйму подозрений. Он весьма благоразумно решил, что всему свое время, и если эти самые дети у него есть, то они так или иначе все равно проявят себя. Вряд ли детки далеко оторвались от такой кормушки. Леонид Иванович утолил голод и встал из-за стола. Потом подумал секунду и обратился к Мотре, которая еще пила кофе.

— Дорогая, если тебя не затруднит, скажи там кому следует, что сегодня я не принимаю, пусть меня не беспокоят.

— Скажу, конечно, дорогой, а где твоя секретарша, эта мегера Анфиса? По-моему, это она получает за это деньги, а не я.

— Понятия не имею, — ответил Леонид Иванович (и это была чистая правда), — где-то бродит, наверное...

— Где-то бродит? Вместо того, чтобы работать? Это уже новости! Почему ты не уволишь ее? Она что, тебе нравится? Эта крашеная сучка?! Ты все ей прощаешь! — Мотря готова разрыдаться.

Леонид Иванович растерялся.

— Не стоит так расстраиваться, милая. Она мне не нравится. Если хочешь, я уволю ее.

— Правда? — Мотря утерла нос салфеткой и расцвела белозубой улыбкой. — Прямо сейчас?

— Нет. Завтра. Для начала нужно ее найти. Я ведь не самодур. Ты же не хочешь, чтобы моя безупречная репутация пострадала из-за такой ерунды? — Леонид Иванович решил не рубить с плеча и порадовался своему дипломатичному уклончивому ответу. — Иди, дорогая, развейся. Я побуду в кабинете, а потом погуляю в саду. — Он улыбнулся Мотре. Она улыбнулась ему в ответ, приблизилась на расстояние вытянутой руки, согнулась почти пополам и поцеловала его в щеку. От нее волшебно пахло духами, у Леонида Ивановича закружилась голова, и он на мгновение утратил над собой контроль.

— Варенька... ты так... — поймав себя за язык, Леонид Иванович с ужасом осекся, поняв, что сморозил непростительную глупость. Но в тот момент имя Мотря напрочь вылетело у него из головы.

Мотря побледнела, натянуто улыбнулась и, грациозно покачивая бедрами, вышла из гостиной. Леонид Иванович беспомощно посмотрел на лакея, стоящего поодаль от стола, словно соляной столб, и ждущего дальнейших указаний. На лице преданного слуги не дрогнул ни один мускул. Леонид Иванович вышел вслед за Мотрей и поплелся искать свой рабочий кабинет, чтобы познакомиться с мегерой Анфисой. Но оказалось, что его потуги напрасны. Вдруг из-за угла навстречу ему с озабоченным и испуганным видом вышла девушка лет 30‑32 в очках на тонком греческом носике и с точеной фигуркой. Она радостно бросилась к Леониду Ивановичу.

— Вот вы где! А я вас везде ищу. Ваша жена сказала, она сказала... — девушка начала всхлипывать.

— Что же она сказала? Пойдемте в кабинет! — Леонид Иванович увлек девушку за собой. — Идите, милочка, я вас сейчас догоню, в ботинок попало что-то... — Леонид Иванович сделал вид, что вытряхивает из ботинка несуществующую соринку.

Девушка решительно шла вперед, Леонид Иванович за ней. Вскоре она открыла тяжелую деревянную дверь, и они очутились в комнате, с которой и начались приключения Леонида Ивановича. Он плюхнулся в кресло и сложил руки на животе. Анфиса стояла перед ним.

— Так что же она сказала?

— Что вы меня собираетесь уволить! Только за что?! За что?! Я ничего не понимаю... Я выполняла все ваши задания, я делала все, что вы прикажете... Вы ни разу не сделали мне ни одного замечания! У меня нет ни единого промаха!

Вид девушки растрогал Леонида Ивановича.

— Да помилуйте, дорогая! Никто не собирался вас увольнять! Мало ли что говорит моя жена... Разве я говорил что-то подобное?

Девушка помотала головой.

— Вот видите. Работайте спокойно. Только сообщите всем, что я сегодня не принимаю.

Анфиса обрадованно закивала.

— Вы будете меня сегодня наказывать?

— Вас?! Наказывать?! Да за что же?! Что вы такого сделали? Уж не хотите ли вы сказать, что провинились передо мной?

Взгляд Анфисы вдруг сделался томным, она выскользнула за дверь и быстро вернулась с черной кожаной плеткой в руках. Леонид Иванович недоуменно наблюдал за ней.

— Наказывать своих рабынь нужно для профилактики. — Анфиса лукаво улыбнулась и протянула Леониду Ивановичу плетку, одновременно упав на четвереньки и задрав узкую юбку, выставив на обозрение розово-белые ягодицы по которым тонкой змейкой вились резинки черного пояса от чулок.

К такому Леонид Иванович оказался не готов. По своей натуре он был человеком мягким, к садизму не склонным. Хотя надо признаться, зрелище показалось ему заманчивым и привлекательным. Тем более что никогда ранее в своей скудной на события жизни ему не приходилось видеть ничего подобного. Часть тела, без всякого смущения выставленная на показ услужливой секретаршей, манила и будоражила его воображение, хотя, к его великому сожалению, там, где собственно все и должно было проявиться особенно заметно, царила тишина и покой. Леонид Иванович смущенно отвернулся и прогундосил:

— Нет, сегодня я вас не буду наказывать. Настроение не то... извините...

Анфиса вскочила на ноги, одернула юбку.

— Как скажете... просто я подумала... вы захотите разрядиться... ну, как обычно, когда вы не хотите работать.

— В другой раз, милая, — ответил Леонид Иванович уклончиво.

Анфиса быстро удалилась за дверь. Леонид Иванович проводил ее взглядом. «Занятный старик, — подумал он, — мило развлекался. Эта Анфиса тоже ничего себе штучка, пикантная». Он вышел из кабинета и столкнулся с Анфисой, деловито сидящей за рабочим столом. На ее челе он не заметил ни грамма смущения. Леонид Иванович кивнул ей, она улыбнулась искусственной улыбкой и начала разбирать бумаги. Леонид Иванович спустился в сад. Тут у него слегка отлегло от сердца, когда он услышал пение птиц и почувствовал легкое дуновение ветра. Он отправился искать пруд с золотыми рыбками. Сад оказался огромен, и после получасового блуждания Леонид Иванович наконец нашел то, что искал, — пруд с венецианским мостиком через него. Пруд был не маленьким, обложенным по краям диковинным камнем. Леонид Иванович уселся на бортик и уставился в прозрачную глубину, выискивая глазами золотых рыбок. Вода была словно стекло — все, до последнего камушка, светилось, как на ладони. Рыбки, крупные и красивые, лениво перемещались по его акватории и, по всей видимости, чувствовали себя превосходно. Леонид Иванович засмотрелся, задумался, перестав замечать время. Неизвестно, сколько он так просидел, но вдруг ощутил легкий дискомфорт, будто он здесь не один. Леонид Иванович оторвал глаза от рыбок, просканировал окружающее пространство и обнаружил стоящего за своей спиной человека в строгом костюме. Тот расплылся в улыбке.

— Простите, что беспокою, но ваша жена ищет вас.

— Что ей нужно?

— Не знаю. Она не сказала. Просто велела вас найти. Вы пройдете в дом?

— Пусть придет сюда. — Леониду Ивановичу не хотелось покидать окрестности пруда.

— Я скажу ей. — Мужчина быстро испарился. Леонид Иванович продолжал сидеть, но очарование одиночества и уединения покинуло его.

Вскоре он услышал шаги и увидел Мотрю. Она была одета в короткую юбку и туфли на немыслимо высоких каблуках. Длинные распущенные волосы колыхались в такт ее шагам. Леонид Иванович про себя отметил, что ноги у нее тоже отменного качества.

— Как прогулялась, дорогая?

— Превосходно. Купила шубку из шиншилл. Ужасно стильная, тебе понравится. Но я не за этим. Артурчик здесь и согласен. Только, дорогой, он ведь, можно сказать, вне графика... упустил ради тебя выгодного клиента, думаю, надо ему подкинуть премию.

— Что ты, радость моя, это не вопрос. Премия, значит, премия... размер на твое усмотрение.

— Ты душка! Кстати, ты уволил Анфиску?

— Нет, не уволил.

— Почему? Ты же обещал!

— Не нужно устраивать истерик по такому ничтожному поводу, дорогая! — В голосе Леонида Ивановича появилась сталь. Он хоть и был человеком робким и стеснительным, но если на него начинали давить, то в нем просыпался вулкан Везувий. На его прежней работе знали об этой особенности его характера и старались не задевать за живое. — Анфиса прекрасный работник — грамотный, умный, исполнительный. Она выполняет все мои задания, у нее нет ни одного замечания! За что, по-твоему, я должен ее уволить? За то, что она кому-то не угодила? Это абсурд! В конце концов, есть законы! И вообще я не намерен это больше обсуждать! Прошу тебя, не вмешивайся в мои дела. Так что там с Артурчиком?

— Все хорошо. Мы ждем тебя в спальне. — Мотря выглядела немного раздосадованной, но сдержалась. — Хочешь, я сама все проверю?

Леонид Иванович сменил гнев на милость.

— Хочу. Пожалуйста, проверь все.

Леонид Иванович встал со своего места, обнял Мотрю за талию, и они пошли в сторону дома.

В доме они прошли в уже знакомую Леониду Ивановичу спальню, и Мотря немного повеселела. Она включила телевизор и настроила канал, где Леонид Иванович увидел комнату с огромной кроватью, накрытой желтой простыней. Этот предмет мебели оказался в комнате единственным. Потом Мотря подошла к изголовью кровати, где ночью спал Леонид Иванович, и отодвинула изящным пальчиком металлическую бляшку на стене, напоминающую раковину. Это оказалось банальным отверстием в соседнюю комнату, очевидно, предназначенным для подглядывания. Мотря поманила Леонида Ивановича пальцем, и он прислонился лбом к стене, заглядывая в глазок. Его взору предстала все та же комната, только теперь в ее натуральном виде.

— По-моему, все хорошо. Как ты находишь? Видно прекрасно. Ничего лишнего, как ты и хотел. Только тела. Тела и ложе.

— Тела и ложе?

— Ну да. Это твое выражение. Ну я побежала, мне нужно подготовиться. Артур уже пришел. Потом поделишься впечатлением.

— Да, беги.

— Минут через пятнадцать. А впрочем, сам увидишь по телевизору. Ну, развлекайся, милый! Я буду стараться для тебя. Поцелуй свою кошечку! — Мотря вытянула губы для поцелуя, и Леонид Иванович чмокнул ее.

Подпрыгивая, как жираф, на высоких каблуках, что, по всей видимости, означало бег, Мотря удалилась. Леонид Иванович уставился в телевизор. Сначала там ничего не происходило, но потом вошел свирепого вида качок в одних плавках, если микроскопический кусок ткани можно так назвать, а за ним Мотря в костюме, что называется «ню». Леонид Иванович покраснел. Качок грубо схватил Мотрю за талию и без обиняков притянул к себе. Мотря сделала вид, что сопротивляется. Качок бросил ее на кровать и бухнулся сам. Они начали возиться, как участники греко-римской борьбы, потом перешли к жарким лобзаниям и более откровенным ласкам. Леонид Иванович наблюдал за этим действом со смешанным чувством стыда и интереса. Потом, спохватившись, он перебрался к глазку и стал наблюдать дальше воочию. В какой-то момент зрелище захватило его, и он почувствовал в низу живота тепло и некоторое шевеление спящего мертвым сном органа. Он помял его, радуясь, что его никто не видит, дернулся пару раз, испытав что-то вроде пародии на оргазм, и оторвался от глазка. Ему было стыдно. Конечно, он и раньше смотрел порно, но чтобы подглядывать в замочную скважину... этого ему не доводилось. Мотря и Артурчик извивались в пароксизме страсти, Артурчик потрясал перед носом Мотри огромным членом, а Мотря стонала, как мартовская кошка. Леонид Иванович, вынужденный лишь бессильно наблюдать, пришел в дурное расположение духа и выключил телевизор, решив лечь спать. С непривычки день показался ему ужасно длинным.

Спустя неделю пребывания в теле и доме Петра Ивановича Леонид Иванович вполне освоился. Утром и вечером к нему приходил доктор как бишь его там, за ним массажистка Валя. Леонид Иванович смиренно выполнял все процедуры, молча глотал порошки и измерял давление. У него хватило ума понять, что тело, сданное ему в аренду, находится не в самом лучшем состоянии, если не сказать в плохом. К почтенному возрасту примешивались болезни, и все это вместе взятое вносило ограничения в жизнь богатого старца. Есть ему можно было только строго определенный набор продуктов, пить нельзя совсем, нормальный человеческий секс был ему недоступен по причине полового бессилия. Все, что ему оставалось, так это развлекаться извращенными способами, призывая на помощь всю свою фантазию. Каждое утро Анфиса приносила Леониду Ивановичу на подпись кучу бумаг, которые он, как специалист по бухучету, сначала просматривал, не имея привычки подписывать что попало. Но, как он смог вскоре убедиться, все бумаги были весьма схожего содержания — в той или иной форме речь шла о деньгах. Какие-то вложения, инвестиции, фонды, расходы — все это Леониду Ивановичу скоро прискучило, тем паче что он ничего в этом не понимал. Он махнул рукой и начал подписывать все подряд — пусть хозяин, в конце концов, сам разбирается, когда вернется домой. Ему-то какая разница? От скуки же он начал пороть Анфису, как того предписывала ситуация. Ему доставляло неподдельное удовольствие ее похрюкивание и постанывание во время порки. Анфиса явно была мазохисткой. Иногда Леонид Иванович даже входил в раж, и тогда Анфисе доставалось больше обычного. Но она, как правило, не обижалась, тем более что Леонид Иванович, чувствуя себя слегка виноватым, выписывал ей щедрые чаевые. Вечерами он наблюдал за Мотрей и Артурчиком, порой даже засыпая перед телевизором. Днем, чтобы не загнуться от безделья, он ездил с Мотрей по магазинам, на скачки, а вечерами посещал театр. Они встречали знакомых, здоровались, но тут Леонид Иванович больше отмалчивался, чувствуя себя несколько неуверенно. Во всем остальном его жизнь не отличалась особенным разнообразием, и чем ближе подходил к концу срок аренды, тем больше он скучал по своей собственной жизни. Теперь ему казалось недопустимым прожигать годы, тратя их непонятно на что. Он хотел научиться водить самолет, совершить кругосветное путешествие, встретить любовь всей своей жизни и еще много, много чего он хотел сделать, пока молод и полон сил. Он даже забыл, что на его счету лежит миллион долларов, с которым все его мечты могли осуществиться гораздо быстрее. Но деньги теперь мало волновали Леонида Ивановича. Даже наоборот, ему казалось, что чрезмерно большое количество денег дурно влияют на человека, развращая его душу. Его даже посетила шальная мысль передать деньги детским домам и забыть это неожиданное приключение как страшный сон. Мотрю он теперь называл Варварой, потому что это имя нравилось ему гораздо больше и напоминало о его работе и доме. Он умудрился слетать с Мотрей-Варварой на собственном самолете на Мальдивы и еще куда-то, кажется в Индию или Непал. Но и там развлечения остались все те же, за исключением роскошной природы, которая вносила оттенок разнообразия. В общем, когда срок аренды подошел к концу, Леонид Иванович уже порядком устал от этого вертепа и мечтал поскорее вырваться отсюда. Но в день, когда аренда закончилась и Леонид Иванович с замирающим сердцем ждал звонка, никто не позвонил. Мотря-Варвара носилась по магазинам как заведенная, скупая все подряд, а он ждал. Но, как оказалось, напрасно. Не позвонил Петр Иванович и на следующий день, и еще через день. Бамбуров забеспокоился. У него поднялось давление и начались печеночные колики. Доктор кудахтал вокруг него, настаивая на госпитализации, но Леонид Иванович наотрез отказался. Его вдруг осенила безумная мысль, которую он сначала со страхом отринул, но мысль была настырной и липучей. Ведомый этой мыслью, он доплелся до кабинета и снял телефонную трубку. Медленно набрал номер своего банка и услышал голос Варвары. Он сглотнул слюну, сердце его бешено забилось и он спросил:

— Скажите, можно позвать к телефону Бамбурова Леонида Ивановича?

— У нас такой УЖЕ не работает, — был ответ.

— Девушка, я его родственник, приехал в город, а он дал мне этот телефон. Куда же он делся, простите? Я пожилой человек, что же мне делать? Где его искать?

— Он уволился две недели назад. Куда, не сказал. Закрыл счет. Простите, мне очень жаль. А вы давно с ним разговаривали?

— Месяц назад.

— Ну вот, как раз месяц назад он и написал заявление, отработал две недели и уволился. Все по закону. Не знаю, почему он вам не сказал.

— Извините, что побеспокоил. — Леонид Иванович положил трубку и схватился за сердце. То, что он понял, было настолько невероятно, что не укладывалось у него в голове. Он лихорадочно стал набирать номер своего сотового, но равнодушный синтетический голос ответил, что такого номера не существует. Леонид Иванович рухнул на стул и закатил глаза. Он был на грани обморока.

В это самое время Мотря-Варвара сидела в отдаленном уголке сада на живописной резной скамье, увитой диковинными цветами так, что сидящих на ней трудно было заметить. Рядом с ней сидел молодой человек с очень красивым, но немного отрешенным лицом, с которого не сходило выражение блаженного самодовольства. Он держал Мотрю-Варвару за руку. Девушка выглядела раздосадованной. Она нервно постукивала ярко накрашенными ногтями по подлокотнику скамейки. Молодой человек хотел обнять ее, но она оттолкнула его.

— Что с тобой, детка? Ты странно выглядишь сегодня...

— А как бы ты выглядел в моей ситуации? Очень хотелось бы посмотреть. — Мотря-Варвара бросила на молодого человека сердитый взгляд. — Живу как на пороховой бочке. Мне кажется, он меня скоро бросит! — Она закусила губу, чтобы не разрыдаться.

— Вот и чудненько. Мы славно заживем с тобой, крошка! Думаю, он отвалит тебе щедрые отступные. Все папашки так делают. Их терзает чувство вины.

— Дурень! Да какое, к черту, чувство вины?! Какие отступные?! Да он выставит меня без копейки денег! Он еще ни одной своей жене ничего не дал! Ему вообще наплевать на жен!

— Ну не расстраивайся так, детка! С чего ты взяла, что он тебя собирается выгнать?

— Он называет меня Варварой! Варварой, слышишь?! Он нашел какую-то Варвару! И потом, раньше он увольнял своих секретарш по моему первому требованию, а теперь не уволил! Анфиска так и работает. Если бы ты видел, как она на меня зыркает! С полным сознанием своего превосходства. А мне и сказать ей нечего! Если честно, мой муженек на ладан дышит. Прогнил весь внутри.

— Ну вот. Значит, скоро сам загнется. И все достанется тебе!

— Ну ты и идиот, Дэн! Во-первых, с таким уходом он может прожить еще лет сто, до самой моей старости хватит. А перед смертью выгонит меня, и тогда я уж точно никому не буду нужна! И тебе в том числе.

— Ну так брось его сама и найди другого богатенького папочку.

— Ты что и правда думаешь, что это так просто?! Не зли меня лучше... И потом, я устала от этого цирка. Артурчик, и все такое... Имей в виду, что если он оставит меня без гроша, тебе придется распрощаться с мечтой о спортивном клубе!

— Ну ты по самому больному ударила...

— А как ты хотел? Ты вообще о чем-нибудь думаешь? Или ты считаешь, что это я должна обеспечить тебе будущее?

— Не мне, а нам...

— Послушай, Дэн, я не хочу, чтобы все досталось какой-то стерве, Варваре там или еще кому. Он старый и больной. У него слабое сердце. В последний раз его еле вытащили. Никто не удивится, если он тихо скончается от сердечного приступа. Прошу тебя, найди ну... препарат там какой-нибудь, чтобы этот приступ вызвать. А я найду способ ему этот препарат подсунуть. Никто ничего не заподозрит, я уверена. Только это нужно сделать быстро. Я бы и сама этим занялась, но за мной следят, а ты часто бываешь в городе один. Ты должен это сделать, Дэн! У нас мало времени. Я умоляю тебя! Ради нашего будущего!

— Ну ты даешь, детка! — Дэн восхищенно присвистнул. — Я постараюсь.

— Очень сильно постарайся, я надеюсь на тебя!

— Не волнуйся, красавица, все сделаю! — При этих его словах Мотря-Варвара вздохнула, будто тяжкий камень упал с ее грешной души, и слилась с Дэном в долгом поцелуе.

Она даже не догадывалась, что в нескольких сотнях метрах от них, у себя в кабинете, ее муж, которого она собиралась так хладнокровно лишить жизни в скором будущем, жадно ловил ртом воздух, схватившись за сердце. Потом рот его приоткрылся, нижняя губа повисла, а голова упала на грудь. Он дернулся пару раз в своем необъятном кресле, захрипел и вытянул ноги, но остался сидеть.

Когда в кабинет вошла Анфиса, он уже не дышал. На крики Анфисы сбежались люди, приехала «скорая», но спасать уже было некого...

На пышных похоронах, с огромным количеством народу, будто хоронили народного артиста, никто не заметил скромного молодого человека в темных очках. Безутешная вдова рыдала, в глубине души радуясь, что все так удачно обернулось, совершенно не подозревая о том, что муж в своем завещании оставил ей ровно столько денег, сколько и своей секретарше. Так, небольшое вознаграждение за то, что скрасила его существование. Основная же сумма денег отходила фондам и благотворительным заведениям.

Молодой человек снял очки, чтобы протереть запотевшие линзы, и тут в его рукав вцепилась старушка.

— Вы знали покойного? — спросила она скрипучим резким голосом.

Молодой человек вздрогнул от неожиданности.

— Немного.

— Как вы считаете, он был хорошим человеком?

Молодой человек замялся.

— Мне трудно судить. Я плохо его знал. Так, беседовал один раз. Но он мне помог. Просто оказал неоценимую помощь.

Старушка вздохнула и утерла набежавшую слезу.

— Ну, раз помог практически незнакомому человеку, значит, был неплохим. Эх, да что там говорить, все умирают — и хорошие, и плохие... Я-то с покойным не имела чести быть знакомой. Просто люблю на похоронах бывать...Странно, а тянет... Приду, посмотрю на очередного усопшего и как-то легче становится. Вот ведь как получается — вчера еще ходил, думал, ел, хотел чего-то, а сегодня лежит себе в гробу, тихий, безразличный... Н‑да... Всех нас это ждет...Ну да вы еще слишком молоды, чтобы об этом думать... — Старушка отпустила руку молодого человека и пошла восвояси, он надел очки и лицо его на миг приняло скорбное выражение.

Но потом он улыбнулся, бросил на безутешную вдову торжествующий взгляд, высморкался в платок и быстрым шагом зашагал прочь с кладбища — он терпеть не мог похорон. К тому же у него был заказан билет на самолет, через три часа вылетающий в Америку — страну великих возможностей и разбитых надежд.

Сергей Семенов АБРИКОС ЦВЕТЕТ У ПОДЪЕЗДА

На митинге 1 мая выступали комсомольцы, колхозники, сибиряки и руководитель профсоюза локомотивных бригад, устроивших забастовку электричек.

— Я хочу извиниться перед москвичами за причиненные им неудобства. Но у нас не было другого выхода. — Все правильно! Молодцы! — в пятьдесят тысяч легких выдохнула бесконечная площадь. На концерте ансамбль «Русские узоры» исполнял мордовский танец. Публика в лад весело размахивала флажками. Особенно старался улыбчивый афроевропеец с палестинским флагом.

Но тем не исчерпывались разные силы. На День Победы к красным присоединялись воины из Союза православных державников. В казацких мундирах с орденами, с окладистыми бородами и папахами, под парчовыми полотнищами с ликом Святой Богородицы и серебряными буквами: «Церковь. Царь. Царство», за походной звонницей на автомобиле УАЗ они степенно замыкали шествие.

Ослепительным полднем колонна поравнялась с магазином «Подарки», где девушки держали под уздцы рысаков для верховых прогулок москвичей и гостей столицы. То ли одна из них решила сделать сюрприз бравому парню, то ли это была мысль самого хоругвеносца, только дальше он продолжил путь уже в седле. Казалось, сбылась мечта Колчака. На Красную площадь, по широченной Тверской, под монархическим стягом скакал всадник на белом коне. Но тут репродуктор «Трудовой России» врубил «Марш коммунистических бригад». Конь не въехал и загарцевал. Казак спешился, и история вернулась в свое русло.

Степанову вспомнилась политкорректная Вена и лозунг на Аргентинштрассе, приглашавигий к борьбе за терпимость: Kill all racists! Впрочем, он уравновешивался щадящими ценами билетов в Альпийский сад рядом с дворцом «Бельведер»: «Взрослым — 3 евро, студентам — 2,5, безработным — 2 евро. Действительны все удостоверения Евросоюза».

Теперь Степанову предстояла поездка в края самые близкие — на Украину. В прошлом году гостеприимство хозяев не знало границ. Достаточно сказать, что банкет конференции проходил в ресторане «Санкт-Петербург».

Он бродил по весеннему Крещатику и увидел здание, похожее на Дворец Съездов поменьше. Там шел Всеукраинский фестиваль морозива — мороженого. На фронтоне выдавался барельеф, изображавший матроса с пулеметом, красноармейца, хлебороба, конструктора, космонавта, осененных вещими словами: «Вчитесь, вчитесь и вчитесь». Степанов достал книжку и стал записывать. К нему тотчас подошел охранник, вылитый парубок из движения «Пора», и спросил, что он тут делает.

— Я в Киеве первый раз, собираю фольклор. Эта пословица у вас звучит очень выразительно.

— Так это ж бывший музей Ленина. Вон там сбоку в караульном помещении у нас хлопцы дежурят. Вы спросите, они подскажут, если что не понятно.

— Да нет, нет, спасибо, мне все ясно.

Степанов вернулся на Майдан Незалежности, где можно было купить любую футболку — с Че Геварой, Ющенко, Ани Лорак, Януковичем, весомо напоминавшем, что Донбасс порожняк не гонит, запорожцем, ликующим: «Дьякую Тоби, Боже, що я не москаль!», и через семь минут метро оказался в сказочном Гидропарке на левом берегу, где познакомился с горячей сторонницей Юлии Тимошенко, блондинкой. Имеется в виду сторонница.

Юлю Степанов в большом количестве встречал в Крыму во время очередных внеочередных выборов. Вся трасса Ялта-Симферополь была уставлена огромными щитами, живописующими девушку с корзинкой, приветствующую дисциплинированных водителей:

СПАСИБО ЗА ВЕРУ И ПОДДЕРЖКУ. Я С ВАМИ!

Кто-то из пассажиров переправил одно слово, и вышло так:

СПАСИБО ЗА ВЕРУ И ПОДДЕРЖКУ. ХРЕН С ВАМИ!

Из окна троллейбуса Степанов замечал, что изменилось с предыдущего отпуска. Вместо села Пионерское — село Пiонерьске. Зато над самозахватным поселком у перевала гордо красовалась вывеска:

МАМУТ-СУЛТАН Район концентрированного проживания татар, вернувшихся из депортации.

И тут же, словно в напоминание, огромная реклама над шоссе:

ПОЛЯРНАЯ. ВЕРНЫЙ ОРИЕНТИР!

На картине было изображено фиолетовое небо, Полярная звезда, один из лучей которой под азимутом в 40° указывал на водку «Полярная». Но вернемся на курорт Стольного града. Стояли двадцатые дни мая, и окунались немногие. Устойчивость к холоду у Степанова укрепилась еще с Зимней школы в Репино. Лыжня к Финскому заливу шла через небывалые заносы, то и дело теряясь в метели. Наконец показался легкомысленный заснеженный стеклянный павильон с приклеенным объявлением:

ВХОД В КАФЕ «КОЛИБРИ» СО СТОРОНЫ ПЛЯЖА.

Степанов вышел из Днепра, к нему подплыла золотистая купальщица и спросила авторучку разгадывать кроссворд. Они нашли все ответы, затем сидели за столиком посреди лужайки, любуясь волшебными куполами за рекой, после шли по спальному району возле метро «Либидская», она взяла его под руку и все рассказывала, как раньше преподавала эстетику и получала международные грамоты, а теперь служит гувернанткой у новых украинцев и очень волнуется при заключении нового контракта, что в Москве была один раз с учителями, жили в гостинице «Россия» и что летом собрала с абрикоса, растущего во дворе, три ведра великолепных плодов.

Они стояли у этого чудо-дерева, наутро ему нужно было уезжать, разговор плавно стал затихать, а потом она сказала: «Я не могу тебя пригласить, у меня дома сын». И сейчас Степанов подумал, что непременно позвонит Олесе узнать, как дела под оранжевым солнцем, а сейчас нужно сосредоточиться на неотложных делах. Завтра — пикет против точечной застройки, нападать на который «Волго-Дон-строй» нанимал гастарбайтеров. И это при том, что на каждой демонстрации светился плакат:

ВРАГ — НЕ ПРИЕЗЖИЙ РАБОЧИЙ С ЛОПАТОЙ А НЕНАСЫТНЫЙ БАНКИР ТОЛСТОЗАДЫЙ!

Милиция тоже не церемонилась, хотя и она не была чужда литературного творчества: «Здравницы в честь Бен-Ладена. Оскорбления в честь президента» — из протокола задержания на манифестации антиглобалистов. Но были времена и покруче. 1 мая 1993 года со стороны ОМОНа в густую толпу, зажатую между двумя линиями грузовиков за Калужской заставой, прилетел кусок облицовочного базальта. Он попал в затылок студента, стоявшего в нескольких шагах. Тот молча рухнул и только беззвучно что-то говорил.

3 октября Степанов прошел сквозь спираль Бруно, что оказалось на удивление легко, несмотря на конвенцию ООН, а может, у создателей концлагеря еще не было нужного опыта, и в числе сотен тысяч других Ивановых, Петровых, Сидоровых побежал к Дому Советов. Навстречу, по гранитной балюстраде, на которую сейчас выруливают «Мерседесы», шла женщина с кастрюлей. «Как долго мы вас ждали», — сказала она. Ожидание и впрямь затянулось.

2009 г.

Нина Майорова КТО ВИНОВАТ? (памфлет) Киев. Майдан. Февраль 2014 года. Смерть. Идут фашисты и толпа подхватывает их лозунги: «Евреев и москалей на кол!». Бьют людей, которые их не поддерживают, витрины... Кровь, осколки, пожары. Крушат все, что было построено уже после войны 1941-1945 годов. Крушат памятники. Что дальше? Но не вспомним ли мы, дорогие мои, как совсем недавно подобное было и в России, в Москве. Сброшен под радостные крики толпы памятник Ф.Э. Дзержинскому в центре нашей столицы. Бесконечные передачи о необходимости выбросить тело В.И. Ленина из Мавзолея, который теперь тщательно маскируется во время праздничных парадов и демонстраций. А еще раньше и тайный вынос из Мавзолея, и захоронение тела И.В. Сталина. Как пугают наших демократов (кто-то их назвал тогда «дерьмократами») даже мумии наших вождей. Забыть историю — вот их желание и цель. Тогда легче управлять толпой. Кто послушал в те годы мнение народа, высказанное на референдуме, за сохранение Союза? Никто. Я приведу тут несколько анекдотов прошлых лет, как их помню. 1. Внук спрашивает у бабушки: Бабушка-бабушка, Ленин хороший? — Хороший, внучек, хороший. — А Сталин плохой? — Плохой, внучек, плохой. — А Хрущев? — Вот умрет, тогда узнаем... 2. Пришел Хрущев к власти и нашел прощальное письмо Сталина, в котором значилось, что он дает наказ будущему правителю: «В правом кармане моего мундира возьми записку, если дела у тебя пойдут плохо, а в левом, если все будет хорошо». Настали тяжелые времена для Хрущева. Достал он записку из правого кармана мундира Сталина и прочитал: «Вали все на меня». — Он так и сделал. Пошли дела у Хрущева в гору. Заинтересовался он, а что за записка в левом кармане? — Достал. А там коротко сказано: «Делай, как я». Он так и делал... Кстати, это Хрущев подарил Крым Украине. После Хрущева долгие годы правил страной Л.И. Брежнев. Отчетливо помню такую картину по телевизору, как Хрущев приветствует одного из космонавтов в связи с удачным запуском, а Брежнев вырывает у него телефонную трубку из рук. Хрущев так и говорит космонавту, что Брежнев вырывает у него трубку, и передает трубку Брежневу, и тот также поздравляет его с удачным запуском. А вскоре, чуть ли не на следующий день, Хрущева отстранили от должности, и по возвращении из космоса приветствовал космонавта уже Л.И. Брежнев. Все радовались молодому энергичному и даже красивому руководителю компартии и страны. После смерти Леонида Ильича Брежнева уже недолго, из-за состояния здоровья, управляли страной Юрий Владимирович Андропов и Константин Устинович Черненко. Затем Михаил Сергеевич Горбачев — первый секретарь ЦК КПСС (Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза), который недавно признался (сама слышала по телевизору), что он сам уже не верил в коммунизм и предал его идеалы. Это, конечно, не дословно, но суть в этом. М.С. Горбачева сверг Б.Н. Ельцин (царь Борис). И каждый из них внес свою лепту в развал Союза. Это ли не переворот? Б. Ельцин, будучи руководителем Компартии, сам развалил ее. Ура! Хватай власти, денег и прочих богатств, принадлежавших прежде народу, кто сколько сможет. И началась у некоторых веселая жизнь: грабежи, убийства — все можно. Воровство богатств страны всесильными нашего мира — пожалуйста. Им все можно. А кто пытался вступиться за народ и сохранить страну и крепкую армию, того убрать, как генерала Рохлина. Отсюда развал сельского хозяйства, промышленности. Я знаю хороших инженеров, работавших на космос, которые, потеряв работу, стали чуть ли не сторожами у богатеев. А очернение таких героев Великой Отечественной войны, как Зоя Космодемьянская, Виктор Талалихин, двадцать восемь панфиловцев и т. д. Какая тут идеология? Если в России это все произошло, то и на Украине это аукнулось... Слава Богу, что хоть Крым в который раз отстояли! Что же делать? Больше слушайтесь Америки, господа, и у вас все будет хорошо. А народ? Какой народ? — Как-нибудь выживет. Не впервой. ДВЕ ВСТРЕЧИ Недавно был юбилей Людмилы Зыкиной, людям милой. Мой папа очень любил ее слушать. Но у меня не столь приятные впечатления от встречи с ней. А было так. Мы были комсомольцами. Я тогда работала во ВНИИ зерна и продуктов его переработки. Кстати, когда я пришла туда впервые, то я неправильно прочитала аббревиатуру как ВНИЗ и подумала, почему вниз. Но дело не в этом. Нас, комсомольцев, послали на встречу с молодыми французами в какой-то Дом культуры, которые в Москве были проездом. Я, наслышанная, что у французов мода самая изысканная, решила перед встречей съездить домой переодеться — французы все-таки. И, конечно, к началу встречи я опоздала. Двери дворца были заперты, и я стояла и думала, что же делать мне дальше. Вдруг подъехала машина и из нее вышла невысокая, довольно полная женщина, нарядно одетая. И я в ней узнаю известную певицу — это была Л. Зыкина. Я обрадовалась, поняв, что ей сейчас откроют дверь, я подошла к ней с просьбой пройти вместе с ней. Она равнодушно прошла мимо меня и вошла в дверь, а меня не пропустили, так как она не сказала за меня и слова вахтеру. Мне было сказано — ждать перерыва. После первого отделения во время перерыва меня впустили. Каково же было мое удивление, когда я увидела французов, сидящих в зале. Они все были в дорожной одежде — в рваных, теперь модных джинсах, в простых рубахах и в грубых свитерах, завязанных на шее рукавами. Зачем я только наряжалась в красивое платье и из-за этого не увидела концерт? Во втором же отделении были только торжественные речи о дружбе между народами. Французский я не знала и не могла поговорить с сидящими рядом молодыми французами. Но горечь от разочарования этой встречи осталась. Второй случай встречи с миром наших кумиров артистов произошел в ЦДРИ. У меня был пригласительный на два лица. Его мне дал наш культорг из Совета ветеранов МСХ, у которой было хорошее знакомство с директором Центрального дома работников искусств. Я очень радовалась, что свой день рождения я проведу на встрече с интересными артистами. Мы пришли с мужем к 19, но оказалось, что по выходным встречи проходят на час раньше. Перед входом в зал нас остановили женщины-вахтеры. Я пыталась объяснить им ситуацию, но они были непреклонны, грозя вывести нас из здания. В зале я видела знакомых артистов. Вдруг к двери в зал подошел один очень известный артист. Я попыталась попросить его, чтобы он вступился за нас и чтобы нас впустили в зал. Тем более что в этот раз видны были свободные места, хотя часто народу на такие вечера приходило так много, что приходилось смотреть стоя. Но этот известный артист лишь назвал свою фамилию, а я подтвердила, что и так это знаю. Но он мне не помог. Вдруг я увидела Зинаиду Кириенко, я бросилась к ней, и она тут же впустила меня в зал. Разве можно забыть ее человечность. Она мне кажется самой доброй и красивой женщиной. До этого она как-то была у нас в институте на встрече с сотрудниками ВНИЭСХ, и я ее очень люблю и за ее роли, и за то, что она настоящий человек. Муж вошел в зал позже, когда ушли вахтеры. Вот такие знаменательные встречи с известными людьми: Зыкиной и Кириенко. СНОВА О НЕМ Даже в двадцать первом веке пришлось вновь обратиться к дедуктивному методу Шерлока Холмса. Фашисты гуляют по Киеву, убийства, коррупция... Как быть? Как с этим бороться? Надо бы для борьбы с этим недугом привлечь вечно живого Шерлока Холмса. Уж он-то поможет вместе со своим верным другом Ватсоном. О чем же речь? Но пока шум вокруг тела Ленина, он пропал из Мавзолея. Все бросились его искать — не могут найти. Пригласили в Россию известного детектива с его другом. Своих-то нет. Поразмыслив, они сказали, что есть лишь один путь — воскресить Ф.Э. Дзержинского. Уж он непременно найдет своего соратника В.И. Ленина — живого или мертвого. Доктор Ватсон уже давно работал над проблемой воскресения людей, ведь Иисусу Христу это было под силу. Помолившись, доктор Ватсон принялся за дело, которое, как известно, мастера боится. Долго ли, коротко ли, но создал он наконец этот чудодейственный эликсир. Средство очень дорогое и его всего одна капля, как раз для оживления одного человека. Воскресил доктор Ватсон под руководством Шерлока Холмса Ф.Э. Дзержинского. Тот прошелся по Красной площади и посреди нее обнаружил кепочку Ильича. Подняв кепочку, нашел записку: «Ушел в подполье — надо начинать все заново». Так сошлись в наши дни вечно живые — вождь пролетариата и известный всем сыщик. Теперь дела пойдут на лад. Грустный анекдот (Подражание М. Жванецкому) «Я без ума от нее», — говорил он о своей девушке. «Я без ума от нее», — говорил он о своей невесте. «Я без ума от нее», — говорил он впоследствии о жене. И в конце жизни он окончательно свихнулся и сошел с ума. Что Бог не делает — все к лучшему... ОТРЫВОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ Как-то после войны 1941-1945 гг. мой старший брат Владимир Николаевич Майоров рассказал историю о его пребывании в одном из прибалтийских санаториев вскоре по окончании войны. Где конкретно это случилось, не знаю. Но 15 сентября 2013 года смотрела по телевизору передачу «Искатели», в которой рассказали историю, случившуюся в городе Калининграде (бывший Кенингеберг Восточной Пруссии). Там в 1947 году в течение одного месяца были убиты 50 советских молодых военнослужащих, в основном офицеров. Оказалось, что под одним из зданий был оборудован бункер, где скрывались немцы из команды Вервольф, которые и после войны, уничтожали наших бойцов. Как удалось так долго скрываться там немцам, неизвестно, но и как погибли наши воины выяснилось только в 2013 году, а прежде были всякие версии, которые не подтвердились, ведь бывшее население этих территорий, которое могло бы мстить, было в основном после войны выслано, а в городе располагались уже граждане нашей страны и военнослужащие. Так вот как начал свой рассказ о «санаторном» лечении мой брат, который после войны поступил в артиллерийскую академию имени Ф.Э. Дзержинского, и его сразу направили в санаторий укрепить здоровье после войны: «Из поезда вышли на перрон вокзала несколько советских офицеров. Пока я осматривался, слышу выстрелы справа и слева, куда направилась группа военнослужащих, которые спросили у местных, как пройти к санаторию, и пошли в указанном направлении, а их там перестреляли. Тогда я решил никого не спрашивать, а идти прямо по центральной улице, где был народ, и благополучно добрался до санатория. В санатории всех вновь прибывших предупредили, что за территорию санатория ни в коем случае выходить нельзя. Но после недельного пребывания в санатории мне захотелось ознакомиться с окрестностями. Только я вышел за ворота, как мне на шею накинули петлю из веревки и два здоровенных парня стали тянуть за концы веревки в разные стороны, затягивая петлю. Мне пришлось собрать всю свою волю и силу, чтобы одного из них подтянуть к себе за ту же веревку и сильно ударить его ногой в пах. Тот вскрикнул и оба бросились бежать, а я вернулся на территорию санатория и стал писать письмо жене, что я соскучился, что мне надоело отдыхать и я хочу вернуться домой. А жена отвечает, что мне необходимо долечиться...» Только спустя несколько лет он поведал о своем «лечении» жене и мне. Учеба в академии тоже оказалась с сюрпризами. Однажды по пьянке его друг признался Володе, что он приставлен наблюдать за ним и доносить о его взглядах и настроениях. Вова был коммунистом еще с войны и был идеологически выдержан, поэтому его другу нечего было докладывать. Единственно, что Вова, как и папа, был остер на язык и любил шутить. Тогда было принято в своих работах, в частности курсовых, ссылаться на классиков марксизма-ленинизма. При защите курсовой Вова сослался на работу К. Маркса, произнеся: «Так сказал великий еврей К. Маркс». А у папы шутки были такие, что из-за них у него могли быть неприятности. Так, уже после смерти папы старшая двоюродная сестра спросила у меня: «Знаешь ли ты, что твой папа сидел в тюрьме?» Я, конечно, ничего не знала, но о некоторых своих шуточках папа рассказывал мне со смехом. Однажды после парада папа вместе с другими офицерами ехал на машине и, проезжая мимо нескольких домов, говорил, что этот дом был его и этот, и этот... На другой день папу вызвали к начальству за объяснением: «Не враг ли он советской власти?». А папа им отвечает: «Я был комендантом этих зданий, когда служил в такой-то части, поэтому и назвал их своими». Проверили — все верно. В другой раз ему предъявил претензию его начальник, что у папы такая же зарплата, как и у него. На это папа ему ответил: «Конечно, ведь и часы работы у нас одинаковые: вы работаете с 9 часов утра до 6 часов вечера, а я с 6 часов утра до 9 часов вечера». Как-то папа пошутил, что какая-то помещица — его однофамилица, владелица больших земельных участков и садов — его родственница. И опять проверка и опровержение. Когда папа служил в Песках Московской области, его как-то вызвали на товарищеский суд за пьянство. Оказалось, что кто-то донес, что у Майорова каждый день на подоконнике стоит начатая бутылка водки. Один из командиров в защиту папы сказал, что тот, кто пьет, никогда не оставит бутылку на видном месте. Оказывается, что врач прописал маме то ли компресс водочный, то ли протирание. Папа до войны был язвенником и не пил совсем. Он даже есть мог не все, и мама варила ему молочную кашу. И только в войну, и то не сразу, папа стал выпивать положенные ему 100 грамм, выливая их во фляжку с чаем. И язва затянулась. А прежде он отдавал свою порцию другим командирам. До войны в части, где служил папа, произошло ЧП: во время учебы был убит очень хороший командир — муж племянницы М.И. Калинина — Рогачев. Это случилось будто бы так: Рогачев объяснял бойцам, что с оружием надо обращаться осторожно, и в этот момент прозвучал выстрел, который смертельно ранил командира. Говорят, что перед смертью Рогачев просил не наказывать виновного в его смерти бойца. Папа и другие командиры стояли в почетном карауле у гроба Рогачева. Был сильный ветер и у папы слезились глаза. Кто-то из недоброжелателей папы ехидно заметил, что он плачет так, словно родного отца хоронит. На что папа, который с детства был сиротой, довольно резко ответил, что когда будут хоронить тебя, не пророню ни слезинки. Так и случилось. Еще в гражданскую папа подшутил над своим денщиком, поручив ему выгуливать коня, а на другой день сам оседлал коня и тот пошел тем же маршрутом, что и вчера, останавливаясь там, где и накануне. Вернувшись, папа рассказал денщику, как он провел вчерашний день. Ты, говорит, там-то попил молока, а там — напоил коня, а затем зашел к скорняку и починил сбрую. Ординарец был смущен, как папа мог все это узнать. А папа пошутил, что ему все конь рассказал. После войны папа рассказал, что как-то ехал по путевке на курорт и поспорил в купе с молодым офицером, с какой стороны брали какой-то город. В результате оказалось, что оба были правы, поскольку папа брал этот город в гражданскую войну, а молодой офицер — в Великую Отечественную. Было еще два случая, когда папа мог погибнуть, но оба раза, как говорят, Бог миловал. Один раз его вызвали из землянки к начальству, а когда вернулся — землянки уже не было. В другой раз его вызвали из госпиталя к начальству на доклад, а вернувшись, он его не увидел — разбомбили. Как-то вскоре после войны в квартире на Большой Дорогомиловской раздался ночной звонок. Виктор — мой брат — открыл дверь. Перед ним стояли три здоровенных мужика, которые, увидев несколько офицерских шинелей на вешалке, поспешили удалиться, сказав, что они ошиблись адресом. Это было время, когда зверствовала банда «Черная кошка» — вспомните фильм по произведению братьев Вайнеров «Место встречи изменить нельзя». Брату повезло, поскольку дома кроме него никого не было, — его спасли шинели. А мы, ребятня, где-то прослышав про эту банду, пугали друг друга во дворе страшными историями про черную кошку. Когда я уже работала в Министерстве стенографисткой-машинисткой, как-то поздним вечером в 21 или в 22 часа за мной заехала машина якобы для стенографирования на совещании в Министерстве. Родители меня не отпустили, и я до сих пор не знаю, было ли там совещание или меня просто кто-то хотел похитить. Во время моего отпуска, проведенного в Пицунде, было много экскурсий морских и автобусных. Помимо самих экскурсий нам давали время для посещения местных магазинчиков. Не помню точно, где это было, может быть, и в Сухуми — врать не буду. Но меня поразило внимание ко мне продавцов, какого нигде и никогда я больше не встречала: из торгового зала они пригласили меня в служебное помещение на склад, где я могла выбрать себе понравившийся мне вельветовый халат, — в Москве таких халатов тогда не было. Когда мы уже вернулись из эвакуации, мама часто усаживала нас за обеденный стол перебирать гречневую крупу, обещая лучшим какую-нибудь награду: конфетку или печенье. «А как вы узнаете, кто лучше работает?» — спросила Галя. Тогда мама, не задумываясь, ответила: «А у кого больше мусора будет». Тут уж было не до переборки крупы, а борьба за кучки выбранного сора. Как жаль, что я так мало знаю о жизни моих родных... ОПЯТЬ ПРО ПЕНЗУ Мы, трое трехлетних девчат, выловили из бочки с водой, что стояла возле дома на случай пожара, несколько рыбок, выпущенных туда мальчишками-рыболовами. Рыбки, конечно же, плавали уже вверх брюхом, иначе бы мы их не поймали. С уловом мы побежали домой. Почему-то никого из взрослых дома не было. У нас еще с довоенного времени были детские маленькие, но настоящие чугунные сковородочки (потом они где-то затерялись). Мы достали, встав на стул, с подвешенной на кухне полки сливочное масло соседки и поджарили выловленную нами рыбку, конечно, невыпотрошив и не очистив от чешуи и не прожарив. Но все равно было очень вкусно. А после этого мы все заболели дизентерией. Врач взяла на себя ответственность и оставила нас лечиться дома, выписав лекарство, которое давали и при воспалении легких, и поставив всем троим такой диагноз. Как-то мама гуляла с нами. Вдруг одна из женщин стала ее уговаривать отдать ей Таню — уж очень она ей понравилась, а своих детей у нее не было. Она-де ни в чем не будет нуждаться, а вам ведь с тремя трудно. Мама, конечно, ей отказала, ведь близнецов нельзя разлучать, а кроме того, говорит, что я скажу брату — их отцу. Вот какие бывают дела... МОИ КОМАНДИРОВКИ Работая во ВНИИ, мне часто приходилось бывать в командировках. Сначала меня эти командировки пугали, но освоившись, стала в свободное от работы время ходить по музеям, по городу, рассматривая старинные дома, иногда бывала и на экскурсиях. Но дважды я навестила своих однокурсников. Это были Саша Серов и Рая Перевертунова. Когда я была в командировке в Ростове-на-Дону, я навестила Сашу, найдя его через справочное бюро. Он работал экономистом на обувной фабрике. Тогда трудно было достать красивую обувь, и я рассчитывала через Сашу достать таковую. Но то ли у него не было такой возможности, а может быть, их фабрика выпускала не очень красивую или недоброкачественную обувь, но в Ростове мне не удалось приобрести обувь. Саша жил в частном секторе, снимая комнату у хозяйки. Наверное поэтому он предложил мне пойти в ресторан. Мы там с ним посидели, выпили, закусили, потанцевали. Забыла сказать, что Саша был инвалидом с детства. Говорили, что у него горб, но я этого не замечала — просто он был много ниже ростом всех нас, а так он был хорошим человеком и неплохо учился. Вдруг он стал вспоминать такие случаи из нашей студенческой жизни, о которых я не помнила. Как же избирательна человеческая память. Только тогда я поняла, что раз он помнит такие мелочи, значит, он был в меня влюблен. Я же всех мальчишек с курса считала просто друзьями. Было, правда, два парня, которые мне нравились, но я не показывала виду, боясь, что меня засмеют, а я была гордою. Потом была командировка в Краснодар. В выходные я решила найти Раю Перевертунову, о которой я только знала, что она работала где-то там в зерносовхозе Кущевский. Возле вокзала в Краснодаре ко мне пристала группа цыганок. Как всегда, они завели «свою песню», мол, какая ты хорошая, а у тебя много недругов, сейчас мы тебе погадаем. Они ведь тонкие психологи. Но я их отшила, сказав, что сама умею гадать, — так отвечать меня научила мама. Покупаю билет, а меня спрашивают: «Вам совхоз «Кущевский» или станицу?» А я сама не знаю и говорю, что там разберусь. Приехала на станцию Кущевская. Иду к автобусной кассе. Там рассказываю о своей проблеме, что сама не знаю, куда мне дальше ехать, а ищу я свою однокурсницу Раю Перевертунову. Тут кассирша как закричит: «Райку, что ли?» Оказалось, что она ее прекрасно знает, ведь Раиса работает в совхозе экономистом и участвует в художественной самодеятельности, руководя хором. Я купила билет на автобус, мне подсказали, где выйти. Вышла. Иду по длиннющей улице и все у людей спрашиваю, где экономист Раиса живет. Наконец нашла ее дом. Мне открывают: «А Раи дома нет. Ждите». Конечно, подожду, столько ехала. Перенервничала. Оказалось, что дома хозяйничает ее мама и сразу ко мне обращается со своими проблемами: «Как быть, не знаю. Дочка зовет сюда, чтобы я свой дом продала (где-то в другом районе), а я боюсь. Она ведь не расписанная живет, а у него ребенок, сын есть. Уживемся ли? А то вдруг выгонят и останусь я ни с чем». Я не могла тогда такого представить, чтобы свою мать выгнать на улицу. А сейчас при капитализме это происходит сплошь и рядом. Пока мы разговаривали, Рая подошла. Я так ее маме ничего не посоветовала. А что я ей могла посоветовать с моим малым житейским опытом? Рая не очень мне обрадовалась, ведь мы не были подругами, а всего лишь однокурсницами. «Вот, если бы ко мне Наташа Дунаева приехала, так другое дело», — сказала она. Я не обиделась, ведь у меня с ней действительно мало было общего... Все равно мы посидели за столом, потом она мне показала совхозный клуб, где в это время шла репетиция концерта, и проводила на электричку. Больше мы с ней не виделись. Оказывается, и с Наташей у нее связи оборвались, о чем я узнала впоследствии на одной из встреч однокурсников. Причину я не знаю. В Краснодаре в командировках я бывала не раз, ведь там был филиал нашего НИИ. Но с размещением в гостиницу всегда были трудности. Мне дали место в комнате на 10 человек, и там постоянно шла смена «квартирантов» — одни уезжали, новые поселялись. Очень шумно. А мне после работы в управлении надо было обдумывать, какой материал мне потребуется завтра и как лучше его собрать. Приходилось работать не только в управлении, но и в архиве. И вот как-то в управлении я сталкиваюсь с Василием Александровичем, с которым я работала по окончании курсов стенографии в журнале «Экономика сельского хозяйства». Я обрадовалась знакомому лицу и пожаловалась на свои проблемы. Он мне тут же предлагает поселиться в его номере в другой гостинице, так как номер будет пустовать, пока он будет ездить по совхозам, собирая материал для статьи. Одновременно он дает мне записку на имя известного тогда секретаря крайкома партии Медунова и говорит, чтобы я отдала эту записку помощнику Медунова в крайкоме и что мне обязательно помогут с гостиницей, так как он в свое время помог Медунову с написанием кандидатской диссертации. Так оно и вышло. Несколько дней я прожила без документов в номере Василия Александровича, а потом официально была переселена в другой номер. Командировка удалась, я собрала и привезла во ВНИЭСХ весь необходимый материал. Василий Александрович был очень симпатичным мужчиной средних лет. Я знала, что он женат. И вдруг он предлагает мне отблагодарить его за труды поцелуем. Я растерялась, так как еще никогда никого из мужчин, кроме братьев и папы, не целовала, да и меня никто не целовал — я была слишком домашней. Что делать? Поразмыслив, я ему говорю, что могу поцеловать его только как отца. Он отказался, но мы остались с ним хорошими друзьями, и я до сих пор его вспоминаю добрым словом. * * * Как-то в командировке я очутилась в одном номере со специалистом Министерства сельского хозяйства РСФСР Митиной. Я когда-то, еще до поступления в институт, работала у них в Главке секретарем-стенографисткой, а теперь была научным сотрудником НИИ. Вначале я обрадовалась этой встрече. Но потом оказалось, что она ездила по совхозам с проверкой и собирала с них «оброк» виноградом. Это был не один килограмм, а несколько десятикилограммовых ящиков. Так она пожалела меня угостить хоть одной гроздью винограда, хотя, может быть, она везла это не себе, а начальству, не знаю. Житейские истории в командировках Как-то стояла в очереди в гостиничное кафе одной из южных республик. Когда подошла моя очередь, буфетчица помимо заказанных мной блюд подала что-то не заказанное мною, может быть это был пирожок или бутерброд, не припомню. Я стала отказываться, а она сказала, что это блюдо уже оплачено. Я испугалась, но взяла это блюдо и скорей убежала в свой номер. В другой раз я предложила своей соседке по столу разделить какое-то большое блюдо пополам, как это не раз делалось в буфете в Москве со своими сослуживцами. Споров не было: расходы делились пополам. А тут в командировке девушка посчитала, что я ее просто угощаю. Пришлось промолчать и уплатить самой. Опять же, в какой-то южной командировке оказалась за столиком с двумя мужчинами, которые ели и выпивали. Я же в меню выбирала, что подешевле, экономя командировочные — вдруг что-нибудь придется купить... Так как я была культоргом в своем отделе, на мне была обязанность покупать подарки именинникам к дням рождения сотрудников. Все, кроме именинников, сбрасывались по 50 копеек, набиралась сумма в 6 рублей, на которую и покупался подарок и цветы. А тут юг, цветы дешевле, самолетом утром доставлю их свеженькими имениннице. Когда я поела и собиралась расплачиваться, мои соседи по столу сказали, что они за меня заплатят. Я не возражала, поняв, что это обычай южного гостеприимства. Об одном я только пожалела, что не заказала себе что-нибудь повкуснее и подороже. Когда я ехала в командировку в Дагестан, меня предупредили, что могут быть трудности с устройством в гостиницу, и потому на всякий случай дали адрес одной семьи. В гостиницу меня устроили, но в конце пребывания в Махачкале я все же решилась сходить по указанному адресу и поблагодарить их за готовность меня принять — их ведь обо мне предупредили. Приняли меня хорошо. В это время у них была Пасха и к столу подавались изысканные блюда, но совсем не такие как у нас на Пасху. Меня только смущало, что жена не садится с нами за стол, а только подает еду. Я несколько раз приглашала ее сесть с нами, но она отказывалась. Оказывается, у них так принято, что едят мужчины и гости, а жена обслуживает. Теперь уже не помню, разрешил ли ей муж в конце концов сесть вместе с нами за стол. Когда я была впервые в длительной командировке то ли в Ростове, то ли в Краснодаре, я экономила деньги, боясь, что их мне не хватит. А кроме того у меня обострился гастрит, и потому в столовой я питалась очень скромно: какую-нибудь кашку на завтрак и что-нибудь легкое на обед. К концу командировки я заметила, что юбка, что держалась на широкой резинке, крутится вокруг меня. Я решила, что просто растянулась резинка. Но когда вернулась в Москву, поняла, что похудела, и очень обрадовалась. Это мало кому будет интересно. Я часто маялась животом — это еще с детства, когда я с моими сестрами съела дохлую и не прожаренную рыбешку, а в результате заболели дизентерией. Я страдала от сильных болей живота, а врач не дал мне больничный, прописав энтеросептол, который в дальнейшем был отменен то ли из-за его вредности, то ли еще из-за чего-то, как и красный стрептоцид, которым меня пичкали в детстве. Я только что перешла на новую работу. Большой коллектив, все сидят в одной комнате. Мужчины пытаются заигрывать с новой сотрудницей, шутят, а мне не до шуток и не до улыбок, еле сдерживаюсь, чтобы не скорчить болезненную гримасу. В следующий раз я уже не обращалась к врачу, а перешла на выдуманную мной диету, которая щадила мой живот. В нее входило одно яйцо, сваренное вкрутую, гречневая каша, размазня на воде и без масла и кусочек отварной курицы. Я брала на работу пол-литровую банку гречневой каши, яйцо и кусок курицы. Начинала есть кашу — невкусно, съем две ложки и отставлю. Так в течение восьмичасового рабочего дня и дома. Так продолжалось месяц или больше. Я похудела и чувствовала себя уже хорошо. Но тут возникла другая проблема: у меня стала трескаться кожа на пальцах рук, будто бы от моей самодельной диеты, как сказал врач-дерматолог. Одним словом, чтобы похудеть, надо невкусно готовить. * * * Я здорово похудела, когда мой папа летом попал в Зарайскую больницу с острым панкреатитом. Мне приходилось ежедневно ходить чуть ли не по 20 км, считая дорогу до больницы и обратно в деревню к маме, ведь она была в возрасте и тоже требовала ухода. Когда наконец врачи разрешили забрать папу из больницы, возникла проблема, как его довезти до Москвы. Да, когда я пешком ходила в больницу, мне приходилось заходить к двоюродной сестре Ирине Германовне Протц и переодеваться в чистую одежду. В это время Ира уже была на пенсии и сильно болела, а врачи ей не смогли поставить правильный диагноз. Когда же она пришла лечь в больницу на обследование, устроив свои домашние дела, то было уже поздно — она в тот же день умерла от рака. Чтобы отвезти папу из больницы в Москву, мне пришлось побегать в прямом смысле этого слова. Дело в том, что в Зарайске жили дети папиной сестры Евгений, Владимир и Александр Кулевские. Сестры папы Александры Ивановны уже не было в живых, а ее детям папа помог во время войны — они служили под его началом. Казалось бы, у кого искать помощи, как не у них. Евгений работал в школе преподавателем, и у него был друг, который в школе обучал детей вождению автомобиля, но Женя меня направил к брату Владимиру, который работал на автобазе. Владимир в эту ночь уезжал в санаторий и отправил меня к брату Шуре. Тот — к Жене и опять по кругу. Называется, родственники... Когда, наверное, я уже делала третий круг, возле школы я случайно столкнулась с Леонидом — приятелем Евгения. Он как-то уже отвозил моих родителей из Москвы в деревню. Выслушав меня, он тут же взял свой учебный грузовик и поехал со мной в деревню, ведь надо было помочь маме собрать вещи и заколотить на зиму дом. И тут со мной опять случилось непредвиденное. Когда Леонид стал заколачивать окно во двор, ему стали докучать осы, и он попросил меня побрызгать на них водой. Я не ожидала неприятностей и сделала, как мне посоветовали. Но то ли осы не знали, что так их пытались успокоить или отогнать, но они набросились на меня и две осы укусили меня: одна в шею, а другая в предплечье. Я сразу почувствовала себя плохо, бросилась в дом, села на стул, опустив голову на стол. В это время мама была в другой комнате, собирала вещи в дорогу и не слышала, что мне стало плохо. Очнулась я уже на раскладушке: меня обмахивала полотенцем Мария Яковлевна Бычкова. Она, оказывается, увидев машину возле нашего дома, решила, что мы забудем ей отдать ее миску из-под творога, и поспешила к нам. А войдя, увидела меня за столом «неживую». Кто и как перенес меня на раскладушку, я и не почувствовала... Встал вопрос, не нужно ли меня везти в больницу. Я только представила себе, что папа лежит в больнице, я, а как же мама будет в деревне одна? И я отказалась. Договорились, что завтра Леонид приедет к нам, а там видно будет, ведь утро вечера мудренее. Так и сделали. Наутро мне стало лучше, и Леонид повез нас опять в неизвестность, так как мы не знали, где нам разрешат переночевать, чтобы наутро забрать папу из больницы. Остановились мы у Владимира, который ночью уехал в санаторий, но не сомкнули глаз от волнения. Пока забрали папу из больницы, в Москву мы приехали затемно. Вещи, оставленные в сарае у Владимира, Леонид привез позже. Отсюда вывод, что порой чужие люди бывают ближе родных. * * * Вспоминается случай на курорте. Тогда, не знаю, как сейчас, практиковалось лечение по курсовке. Это означало, что курортников распределяли в частном секторе, а хозяева за это получали деньги от государства. Питались такие отдыхающие в столовой и получали необходимые процедуры по назначению врачей, как и прочие курортники, живущие в корпусах санатория. Сначала мне понравилось, что я буду проживать в большой комнате дома, расположенного в саду, еще с четырьмя женщинами. Правда, хозяйка сразу предупредила, что мы за пользование утюгом и ягодами должны будем платить ей лично. Срок моего пребывания в санатории по курсовке, как и моих соседок, подходил к концу. Мои соседки, торопясь к семьям, съехали на два-три дня раньше. Я как ни в чем не бывало прихожу после ужина к хозяйке ночевать, а комната уже заселена мужчинами. Не зря хозяйка все время проговаривалась, что ей больше нравится сдавать комнату мужчинам. Как же мне быть? Ведь это с ее стороны подлость. Я бросилась в санаторий к начальству, а его вечером уже след простыл. Дежурный администратор смог мне предоставить для ночлега только процедурную комнату, но я уже не помню, дали ли мне тогда чистые постельные принадлежности. Там я и ночевала две ночи перед отъездом. Наутро я пошла за своими вещами к хозяйке. Она стояла надо мной как надсмотрщик, будто боялась, что я возьму что-нибудь чужое. Только дома в Москве я обнаружила свою пропажу — красивую импортную шерстяную кофту. Что делать? У меня сохранился адрес хозяйки, ведь я вела оттуда переписку с родителями. Я написала ей письмо, что я забыла у нее такую-то кофту. Получаю ответ: вышли деньги на пересылку. Пришлось так сделать, и я получила свою любимую кофту, ведь тогда с промтоварами было сложно: приходилось выстаивать длинные очереди. Чуть ли не эту кофту мне помогла купить в ГУМе жена брата Тоня. Помню, что я заняла очередь. Отстояла два часа, а потом подъехала Тоня и сменила меня в очереди. И приходилось брать то, что достанется. Вот такие дела: деньги есть, а товару нет, но не лучше ведь и так, когда товару полно, а денег нет. Палка о двух концах. ПРО СТОЛОВУЮ Это было то ли в Пятигорске, то ли в Кисловодске. Я опять отдыхала там по курсовке, то есть жила в частном секторе, получала положенные процедуры, назначенные лечащим врачом, и питалась в общественной столовой. Я получила эту курсовку от Министерства сельского хозяйства, где в то время работала и питалась в диетической столовой по назначению врача. Это я так подробно вам описываю потому, что в столовой, где мы питались от санаториев, были и люди, что называется, от сохи — рабочие и колхозники, которые не знали, что такое диетпитание. Поэтому я, например, заказываю стол № 2 и в обед могу получить натертую морковку со сметаной, вегетарианский суп, кусок отварной курицы с гарниром или тушеное мясо с гарниром или паровую котлету с гарниром, а на третье компот или кисель или отвар шиповника. Я заказываю, а официантка мне говорит, что это мне не положено. Я обещаю ей поднять бунт за нашим столом, так как я знаю, что нам положено. Она умоляет меня не делать этого, потому что у нее дома семья, а в магазинах продуктов не достанешь, так что они все несут себе все из столовой, а тебе я буду давать все, что закажешь... Вот такое честное признание. Примерно в это же время моя знакомая из Подмосковья работала в столовой поваром и по секрету рассказала мне, как они откупаются от народного контроля. Директор столовой разрешает поварам недокладывать продукты по установленным ГОСТом нормам в блюда на раздаче покупателям. В результате получается значительная экономия продуктов, которые затем распределяются по старшинству: директору, замам, поварам, раздатчикам — никто не в обиде. А когда приходит народный контроль, им в карманы кладут соответствующие купюры, и все шито-крыто. Другой пример из жизни обувной фабрики. Там почему-то обувь даже с незначительным изъяном шла под нож, ее нельзя было продать подешевле своим же рабочим, а если кому-то жаль было пускать под нож такую обувь и он ее фактически воровал, то тут дело шло вплоть до увольнения. А как же сейчас бракованные вещи попадают в магазины, на прилавок и к нам, покупателям? НОВОГОДНИЙ ПОДАРОК «О, где ты, моя светлая юность?» — воскликнула бы сентиментальная дама преклонных лет. Я так не скажу. Она там же, где и «Куда уходит детство». Накануне Нового, 1962 г. я, как всегда, отправилась в продовольственный магазин около десяти часов вечера. На основе опыта я знала, что в это время накануне Нового года магазины пусты, а хороших продуктов полно. Продавцы вежливы и нарежут тебе колбасы и сыра тонкими ломтиками сколько тебе надо. Уже возвращаясь с продуктами домой, я переходила улицу наземным переходом — других тогда не было, так как транспорта было мало, и остановилась посреди улицы, дожидаясь зеленого светофора. Как вдруг возле меня остановился мотоцикл с коляской, в котором сидели милиционеры, один из которых придерживал в коляске связанную елку. Кажется, тогда не было искусственных елей или они были дороги, да мы их не любили — это совсем не то, что живые. Я переживала, что на этот Новый году меня нет елки, а тут — вот она. Уж не попросить ли? Повезло же милиции: за час до Нового года, но с елкой. Неожиданно милиционеры меня спрашивают: «Хочешь елку?» — «Конечно же, да! А сколько стоит?», — «Да нисколько». И они отдали мне эту елку и уехали. Я счастлива, но елка большая, и ее нести неудобно. Здесь подвернулся молодой человек, который помог донести елку до квартиры. Дома меня уже заждались, ведь пора накрывать на стол. А тут неожиданная радость — я с таким подарком. Развязали елку, а их там оказалось две. Одну поставили в большую комнату, где все собирались за праздничным столом, а вторую, на радость моей маленькой племяннице Оленьке, в их комнату. Елку поставили в воду, украсили мишурой, и сразу запахло хвоей, создавая праздничное настроение. Вот это подарок так подарок! Настоящий новогодний, как в сказке: по моему хотению, по моему велению. Счастливого и вам всем Нового года! УЧЕБА В МОСКОВСКОМ ГОСУДАРСТВЕННОМ ЭКОНОМИЧЕСКОМ ИНСТИТУТЕ В МГЭИ я поступила, сдав экзамены на четыре и пять, в сентябре 1960 года. И нас сразу же направили на сельхозработы — уборку картофеля в подмосковном совхозе. Потом начались лекции по общеобразовательным дисциплинам, на которых присутствовали все факультеты: общеэкономический, электроники (изучающие курс электронного программирования на огромной ЭВМ, которая занимала целый зал); экономики промышленности, готовивший экономистов для предприятий промышленности; народно-хозяйственного планирования — для плановых органов; госснаба — снабженцев для предприятий промышленности и сельского хозяйства и наш факультет экономики сельского хозяйства. Это был, как оказалось, последний набор на этот факультет. У нас были две группы. В каждой был свой комсорг и профорг, которые занимались сбором взносов со стипендий и знакомили нас с жизнью комсомольской и профсоюзной организаций института, а меня избрали в редколлегию факультетской стенгазеты. Моей задачей было найти художников, пишущую братию и самой иногда писать заметки и печатать их на машинке. Порой, когда меня сильно волновали какие-либо события нашей студенческой жизни, я писала фельетоны в институтскую многотиражку. Я, кажется, была единственной москвичкой, поступившей на сельхоз. Как я уже объясняла, это было связано с тем, что по приказу Н.С. Хрущева в институты принимали только по профилю работы до поступления в институт, а я ведь работала до института в Министерстве сельского хозяйства РСФСР. Начитавшись книг о дружной студенческой жизни, кажется, одна из книг так и называлась «Студенты» (автора, к сожалению, не помню), я мечтала о дружном коллективе студентов — идеалистка! Может быть, те, кто жил в общежитии, и были дружны, но меня избегали. Мне же хотелось, чтобы мы все вместе обсуждали бы какие-нибудь важные проблемы и решали их. Я даже пригласила к себе на день рождения весь курс. Но пришли далеко не все. Брат с женой ушел на прогулку, а за столом сидели студенты и мой папа — гвардии полковник Майоров Николай Иванович при орденах. Увидев его, моя племянница малышка Оля сказала: «Дедушка, как бы я хотела быть на твоем месте». Мама, как всегда, хлопотала на кухне, а я только помогала ей подавать на стол угощения: винегрет, селедку, сыр, колбасу, рыбные консервы, пирожки, фрукты и чай. Кажется, было и какое-то вино, может быть, и кагор, не помню. На нашем курсе помимо советской молодежи из разных союзных и автономных республик, краев и областей учились и иностранцы из соцстран и капстран. Так, из Вьетнама было два студента и из Ирака — два. Но из вьетнамцев мне больше всего запомнился один. Зоан Суан Шак, который сказал, что мы можем звать его просто Сашей, но мы все звали его полным именем. Из Ирака помню только Мухаммеда, который проучился у нас всего год или два и, по слухам, продолжил учебу в США, наверное, в силу политической обстановки. Шак взял на колени Олечку и спел ей тихонечко какую-то вьетнамскую песенку, видно, он сильно скучал по своей семье и детям. На Новый год в актовом зале института были елка, хороший концерт и танцы. На такие вечера приглашались известные люди. Так, у нас была встреча с известным всем еще со времен войны диктором радио Левитаном. Он рассказал о своей работе, а в заключение поздравил всех своим необыкновенным торжественным голосом с Новым годом. Побывал у нас и актер, сыгравший в картине «Цирк» черного ребенка. К сожалению, он впоследствии уехал в США, хоть и стал там знаменитым поэтом. Танцевать и петь я не умела, стеснялась и, потому, всегда «стояла в сторонке, платочек в руках теребя». Самым знаменательным событием для всей нашей необъятной страны под кратким названием СССР и конечно для нас был первый в мире полет человека в космос. И первым космонавтом в мире стал наш простой советский человек Юрий Гагарин. Навсегда запомнился этот яркий солнечный день 12 апреля 1961 года. Все сорвались с занятий и радостно слушали по громкоговорителю сообщение ТАСС о полете нашего человека в космос. Тут же девчонки заспорили, знала ли о его полете заранее жена. И решили, что это большой секрет и ей об этом не сообщили. 14 апреля наш институт и, наверное, все предприятия и учреждения направились на Красную площадь приветствовать первого человека Земли, побывавшего в космосе. У всех было приподнятое радостное настроение. Природа словно тоже радовалась, был ясный теплый день. Все пели, смеялись и гордились, что мы первые и обогнали самую мощную капиталистическую страну мира США. Теперь уже не вспомнить, как далеко мы шли от трибун Мавзолея и видели ли отчетливо Ю.А. Гагарина. Это уже не так важно. Важно было, что мы там вместе с ним. Потом уже чаще вспоминается репортаж, где Гагарин шагает по красной ковровой дорожке, а шелковый шнурок его ботинка развязался и болтается в такт шагам. Не менее важным для нашей студентки с промфака Розы Самсоновой было то, что она попала на обложку апрельского номера журнала «Огонек», так как громче всех орала «Ура!» и подпрыгивала вверх с букетом цветов. Так ее и засняли. Потом потянулись обычные дни занятий. Я помню практически всех своих преподавателей, но думаю, что вам будет не особенно интересно читать о них. Вспомню только отдельные эпизоды. Я порядком подзабыла немецкий и первое время уделяла ему много времени, а потом настолько втянулась, что легко справлялась с заданием и даже участвовала в конференции, посвященной полету человека в космос, с докладом на немецком языке. А потом позволила себе расслабиться, меньше уделяя внимания языку, и еле вытянула экзамен на пятерку. Я никогда не была сильна в математике, особенно в исчислении интегралов. Очевидно, преподаватель математики, ведущая у нас практические занятия, мне симпатизировала и давала мне легкие задания, с которыми я легко справлялась. Студенты, зная мою способность задавать бесконечное число вопросов преподавателям, часто пользовались этим, когда не были готовы к практическим занятиям или просто ленились. Тогда у нас занятия превращались в «вечер вопросов и ответов». Финансы нам преподавал профессор А.М. Бирман. Он читал свой предмет так интересно и красочно, что я просто заслушивалась его лекциями. Примерно в это же время ввели новый предмет «Научный коммунизм», но преподносили нам этот предмет так нудно, что слушать было невозможно. Я не выдержала, и у меня родился фельетон, где я сравнивала преподавание этих двух предметов не в пользу последнего. Сама я не решилась отнести его в многотиражку, а попросила это сделать знакомого студента из Белоруссии. Он меня не выдал, а то это могло закончиться исключением из института. Через некоторое время меня все же вызвал к себе редактор многотиражки. Перед ним на столе лежали два моих фельетона. Один из них был о беспорядках в студенческой столовой и второй, анонимный, о курсе научного коммунизма. Я не подала виду, что это мой фельетон, немного поговорили о первом и на этом все закончилось. Потом был открытый урок-лекция в присутствии других преподавателей, и, кажется, на этом все закончилось. Кстати редактор многотиражки посоветовал мне взять какой-нибудь псевдоним. Я вспомнила, что в детстве, посмотрев фильм о Тарзане, мои двоюродные сестры придумали себе прозвища Тартан и Таргал, что означало Тарелкина Таня и Тарелкина Галя, а я была просто Майнин, т. е. Майорова Нина. Так я и взяла себе псевдоним Н. Майнина. В дальнейшем, работая уже в НИИ экономики сельского хозяйства, я встретилась с тезкой моего псевдонима — Майей Федоровной Майниной. Когда-то в детстве я поинтересовалась у мамы, как нас будут звать, когда мы будем взрослыми. И мама ответила, что Таня станет Татьяной, Галя — Галиной, а ты так и останешься Ниной. Это меня очень обидело. Я уже давно привыкла к своему имени, а недавно узнала, что в переводе с какого-то языка оно означает «госпожа». Неплохо. В институте был кружок художественной самодеятельности, которым руководил артист оперетты Желудь. Я не умела петь и немного завидовала тем, кто там занимается. Мне вдруг захотелось написать об этом кружке в нашу стенгазету, и я пошла к члену комитета комсомола института и участнику самодеятельности Валерию Коросташевскому — кстати, хорошему певцу — взять у него интервью. Но когда я вошла в его кабинет, где он сидел за огромным столом, у меня вдруг вместо заметки получился фельетон, который начинался так: «Передо мной сидел уже не Валера, которого до сих пор так называют друзья, а товарищ Коросташевский... и т. д.» о его важности и надменности. Учебник по ценообразованию Турецкого был написан таким сложным, как мне казалось, языком, что я шутя говорила студентам, что буду заниматься переводом с турецкого... Я училась в институте на «хорошо» и «отлично», но заявление на стипендию не подавала, считая, что моя семья достаточно обеспечена. Но оказалось, что я как дочь офицера имею право получать стипендию. Об этом мне сказала наш комсорг Аля Клятова. Когда я стала получать стипендию, я ее тратила по своему усмотрению в основном на фрукты для себя и моей маленькой племянницы Оленьки. Что касается нарядов, одевалась скромно, так что некоторые студентки подшучивали, что я как дочь полковника могла бы одеваться лучше. По окончании первого курса нас вновь направили на сельхозработы, теперь уже прополку овощей в совхоз Клемово Серебрянопрудского района Московской области. Там мы жили в палатках. Питались в столовой. Поскольку прополкой свеклы и капусты, посаженной вдоль реки, занимались одни девчата, они решили искупаться. Купальники никто не взял и одни купались, сняв верхнюю часть одежды, а другие нижнюю, но никто целиком голышом. Неожиданно ко мне приехали на велосипедах мои племянники школьники Саша и Лена, гостившие у бабушки с дедушкой по соседству в деревне Зарайского района. Сашу пристроили в палатке у мальчиков, а Лена ночевала в женской палатке со мной вместе. Наутро они пошли мне помогать на прополке и заметили, что я слишком тщательно выпалываю сорняки, а остальные обрывают лишь верхушки больших сорняков, а маленькие сорняки оставляя нетронутыми, вот потому-то я и отстаю от других и плетусь где-то в хвосте. Вечером меня отпустили навестить родителей. Спустя много лет одна из девочек спросила у меня: что за белая мазь была у меня в баночке? Я ответила, а она рассмеялась: «А мы думали, что для лица, ведь у тебя такое белое лицо. Вот мы почти все и намазались этой мазью, а потом еле смыли». Тут и я рассмеялась. В дальнейшем с разрешения деканата я на практику ездила в совхоз, куда на лето приезжали мои родители. Там сначала меня поставили на копнитель. Это большая металлическая телега, прицепленная к трактору, из которой вилами надо было сбрасывать уже обмолоченную солому на землю. При этом невольно бьешься животом о борта телеги, ведь трактор идет не по ровному асфальту, а по земле с рытвинами и неровностями. Когда мама увидела мой черный от синяков живот, она потребовала, чтобы я сменила работу. Меня перевели работать на ток. Там пришлось поработать лопатой, насыпая зерно на транспортерную ленту, при движении которой сдувался мелкий мусор, полова, что легче зерна. Но и этот ручной труд был нелегок: руки после работы болели, а пальцы еще долго немели по ночам, даже когда я уже вернулась в Москву. Самым легким был для меня труд землемера — ходи с деревянным циркулем двухметрового радиуса по периметру вспаханного участка поля и определяй дневную выработку тракториста. Остальные наши студенты ездили на практику в совхозы Ростовской области, Ставропольского и Краснодарского краев. На следующий год моя практика проходила в мастерских совхоза Авдеевский, где ремонтировались трактора и другая техника. Дорога туда была довольно трудна не только потому, что была длинна — около 10 км, но и потому, что приходилось переходить реку Осетр почти вброд по камушкам, затем взбираться на высокую гору в Больших Белыничах, а далее проселочной дорогой, и редко, когда кто-то тебя подвезет. Уставала страшно. Возвращалась домой затемно и долго не могла заснуть от усталости. Тогда же я пыталась научиться водить трактор и трехтонку. Но попытка не увенчалась успехом. В один и тот же день после часовой практики вождения трактора я пересела на грузовик и врезалась сразу в дерево, так как рычаги управления и тормозов у них разные. На этом и закончилась моя практика. Потом была целина. Группа студентов нашего института из разных факультетов и курсов отправилась туда кто на строительство домов в совхозах, кто на уборку урожая. Поздней осенью мы их встречали на Казанском вокзале музыкой и песнями. Они вышли к нам загорелые, усталые, но веселые. Каждый нашел там то, что искал. Некоторые привозили мужей. Очень часто в те времена нас снимали с учебы для встречи именитых гостей из соцстран и капиталистических стран. Нас выстраивали вдоль трассы, по которой должны были проехать гости с кортежем, а мы должны были их приветствовать розданными нам флажками с национальной символикой. У каждой организации на трассе были свои определенные места от такого-то столба до такого-то. Когда мне приходилось писать курсовые, а затем и дипломную работу, я подолгу пропадала в ВАСХНИЛовской библиотеке, которая в то время располагалась в здании МСХ СССР. Впоследствии недалеко от здания Министерства было построено специализированное здание библиотеки. Я всегда была добросовестной, но очень медлительной, и, как правило, запаздывала со сдачей курсовых. Но декан шел мне навстречу, мне это прощали и принимали работу. Я почти всегда получала за них пятерки. Иногда я докучала своим преподавателям, когда мне приходилось делать сложные расчеты. Лаборантки кафедры нашего факультета и кафедры планирования хорошо ко мне относились и порой давали работы старшекурсников, но я никогда не могла ими воспользоваться — они мне не нравились. Я сама копалась в книгах и находила там нужные мне мысли, заимствуя из книг отдельные фразы, а то и выводы. Однажды при защите курсовой по планированию преподаватель задал мне вопрос: «Откуда вы это взяли?» Я гордо ответила, что из такого-то журнала, а он только сказал, что не всегда можно доверять журналам, но все равно поставил мне за работу пятерку. Точно не знаю или не помню, в каком году, в 1962 или позже, наш Московский государственный экономический институт слили с Плешкой, так почему-то сокращенно называли МИНХ — Московский институт народного хозяйства им. Г.В. Плеханова. Наш институт стал четвертым корпусом МИНХа, а на физкультуру мы ходили в первый — основной корпус, где были и раздевалки, и большой физкультурный зал. Однажды нас там обворовали. У меня украли только что подаренный мне на день рождения небольшой чемоданчик, в который как раз умещались книги и физкультурные принадлежности. Кстати, туда я сложила и наиболее дорогие для меня вещи: шелковую красивую кофточку, новые красивые перчатки, юбку и колготки, так что домой мне пришлось ехать в другой конец города в спортивной одежде. Вместе с чемоданом и вещами у меня стащили мой студенческий билет и кошелек с деньгами. Вещи пропали из раздевалки, пока мы занимались в спортзале. Вещи пропали у многих студентов, не только у меня. Вызвали милицию, а милиционеры только посмеялись: «Хоть бы всех вас тут растащили». Конечно же, ничего не нашли, а может быть и не захотели искать. Всем пострадавшим от имени ректората выдали по 80 рублей, хотя вещей у меня пропало на большую сумму. Особенно неприятно было то, что мне казалось, что вором мог быть кто-то из своих студентов, и он меня узнает по фото в студенческом, проходя мимо, а я его нет. Я тогда была наивной, считая, что коммунистом может быть только идеальный человек в прямом смысле этого слова, а кроме того, мне не нравились некоторые поступки Н.С. Хрущева, и я отказалась от предложения Бориса (Басана Корякина) дать мне характеристику для вступления в партию. Еще я не поверила одному студенту, что его избили в милиции и даже отобрали деньги. Как такое может быть? Хотя уже в 90‑е годы ХХ столетия мои знакомые столкнулись с тем, что их родственник был избит в милиции так, что не мог ходить, хотя побоев не было видно, и вскоре умер. И все из-за комнаты в коммуналке. В институте, когда я еще училась на младших курсах, произошел такой трагический случай — повесилась скромная девушка, кажется, из Кишинева. Все можно было бы свалить на проблемы с головой или на душевное расстройство. Но здесь вина и соседок по комнате общежития, которые только смеялись, когда та спрашивала, как можно отравиться, а потому них на виду плела шнур, на котором и повесилась. Вот что значит равнодушие к ближнему... Помню, как все мы радовались событиям на Кубе, — в нашем социалистическом «полку» прибыло. Институт ждал приезда Фиделя Кастро в Москву и к нам в институт. Но вместо Фиделя Кастро на встречу со студентами приехал его представитель. Наши дагестанцы вручили ему для передачи Ф. Кастро красивый кинжал в красивых ножнах, возможно, из Кубачей. Когда же незадолго до окончания института я побывала в общежитии у наших «южан», я была удивлена такими их высказываниями, как то, что В.И. Ленин придумал формулу «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны», а мы за коммунизм без советской власти, т. е. только за электрификацию. И еще, что если бы южные республики отделились от Союза и России, то уже давно бы построили коммунизм. Я была в гостях, и хоть меня поразили эти высказывания, промолчала. А сейчас вот нет ни советской власти, ни газификации, ни электрификации, ни сносного водоснабжения в стране. Живем по старинке плюс засоряем окружающее нас пространство, саму природу и, кажется, нет выхода из этого порочного круга. Как-то в институте прошли слухи, просочившиеся с закрытого партсобрания, что двое наших студентов-старшекурсников задержаны милицией возле памятника В. Маяковскому, где собирались диссиденты, выступающие против существующего строя. Один из них был Слава Сенчагов, у которого был покровитель — его отец, который за него поручился. Слава удачно окончил институт, а в дальнейшем успешно защитил докторскую диссертацию. А второй парень был из простой крестьянской семьи, говорят, очень умный, но у него не было защитника, и его отчислили из института за антисоветскую агитацию. Но это все тщательно скрывалось от студентов. Вместе со всеми студентами ходила на майскую и ноябрьскую демонстрации. Наш институт проходил близко к трибунам, и мы могли видеть руководство нашей страны. Хотя в институте нам преподавали советское право, я не знала, что должна сразу по окончании института обратиться в НИИ, куда меня распределили. Там меня сразу должны были поставить на учет, дать отпускные, и стаж уже бы шел. Но я сначала поехала в деревню к родителям, и лишь потом явилась во Всесоюзный научно-исследовательский институт зерна (ВНИИЗ), куда была распределена по направлению. Работа и в этом НИИ началась с картошки, как и в рассказе Михаила Задорнова, где засланный шпион докладывал своему начальству: «Засыпался. Меня послали на картошку...».

Тамара Ярикова УЛЫБКА Может ли обычная улыбка сделать нашу жизнь светлее? Очень даже может. Каждый раз, проходя мимо одной из пятиэтажек, я встречаю немолодого и не совсем здорового человека, сидящего у подъезда на стуле. Таких раньше называли юродивыми, т. е. умственно-расслабленный, глуповатый человек или человек, обладающий по представлению верующих, даром прорицания. Это определение дается в орфографическом словаре. Но чаще мы их называем просто безумцами, а это не так. Умственно-расслабленные люди (так мне больше нравится) похожи на детей, непосредственных, раскрепощенных и не соблюдающих условностей. Видя меня, он говорит простое слово «здравствуйте» и широко улыбается, словно давней знакомой. И это улыбка такая открытая, такая естественная, что заряжаешься ею и, произнося ответное приветствие, ощущаешь, что между нами появилась невидимая связующая ниточка. Наверняка он здоровается с каждым проходящим мимо человеком, но мне кажется, что его приветствие адресовано только мне, и от этого становится тепло и радостно. Простое слово «здравствуйте» поистине творит чудеса. Как мало, оказывается, надо человеку, чтобы поднялось настроение, появилась улыбка на лице, чтобы ушла наша постоянная напряженность и появилось душевное расслабление . Мы обязательно должны расслабляться душевно и передавать это состояние другим, тогда уйдет злоба, ненависть, нервозность. На Руси юродивых еще называли «божьими людьми», т. е. людьми, которые связывали нас с Богом, дарили Божий свет, и нам надо поучиться у них быть ближе друг к другу и чаще отдавать, именно отдавать, людям улыбку. ДОБРОЕ УТРО Что в нашей жизни самое главное? Кто-то скажет — работа, кто-то — деньги, другой скажет — любовь. Все правы — для жизни все это нужно. Но самое главное все же человеческие отношения. К примеру. У вас прекрасная работа, но не складываются отношения с коллективом. Вы чувствуете себя одиноким, вам не хочется идти на свою любимую работу, видеть коллег и от этого все валится из рук. Работа становится не в радость. Деньги? Это прекрасно, когда много денег. Вы чувствуете себя хозяином жизни, вам все дозволено и все по карману. Одна беда — у вас нет настоящих друзей, с кем бы вы могли поделиться самым сокровенным, посмеяться или просто пообщаться. Вы одиноки со своей кучей денег. Вы на этом свете один со своими бумажками. Может быть, действительно, главная любовь? Важность этого светлого чувства никто не вправе отрицать. Она прекрасна и непонятна. Она возвышает вас над земной суетой, вам кажется, вы самый счастливый человек на свете и кроме вас двоих больше никто не существует в целом мире. Но проходит время и вам любимого человека уже мало, вы начинаете скучать вдвоем. Вам чего-то не хватает в этой жизни. Так чего же вам не хватает? Человеческих взаимоотношений, общения, одобрительного слова окружающих, их улыбки, доброго взгляда. Человек — маленькая частичка огромного общества. И он не может прожить в отрыве от него. Понаблюдайте за людьми. Посмотрите, как ваша улыбка преображает их, смягчает, успокаивает и вдохновляет. А если каждый из нас подарит свою улыбку знакомому или незнакомому человеку, то сколько счастливых людей мы увидим. Мир станет светлее и радостней. И среди нас не будет витать неприязнь, настороженность, злость, раздражение. Люди станут добрее. Мы можем изменить наш напряженный мир, если завтра просто улыбнемся незнакомому встречному или скажем ему: «Доброе утро!». РОЗА Однажды вечером я вышла на улицу ненадолго прогуляться. Вечер выдался морозным. Кругом лежали огромные сугробы, искрящиеся под уличными фонарями. Они были белые, пушистые, даже чуть воздушные. И на этом белоснежном фоне ярким кровавым пятном выделялся цветок. Это была красивая красная роза, как и положено, в целлофане и с красной ленточкой. Видимо, какая-то капризная красавица не соизволила принять ее в дар. И роза осталась одна в снегу, краснея на его фоне то ли от мороза, то ли от стыда, что ее не оценили. Несколько снежинок искрились на ее лепестках, словно застывшие слезы, слезы обиды и безысходности. Мне стало жалко этот одинокий цветок и я взяла его с собой. Всю дорогу я согревала розу своим дыханием и приговаривала: «Не бойся, я тебя не брошу, ты не останешься одна». Дома роза водворилась в высокую вазу и на глазах стала оживать. Слезы на ее лепестках растаяли, она расправила свои лепестки и гордо посматривала с высоты, как настоящая королева. Мне часто дарили букеты роз, и я радовалась их появлению, красоте, аромату. Но эта роза стала мне дороже других, наверное, потому, что я спасла ее. СКАЗКА ПРО ПАКЕТ Старый большой пакет с разным хламом много дней и даже месяцев лежал и пылился на антресолях, смирившись со своей столь прозаической судьбой. Он вспоминал, какой он был раньше: новый, чистый, красивый и яркий. А сейчас? Поблекший, пыльный, с царапинами и дырками. Но что поделаешь? Судьба. Но как в жизни может все перемениться! Весной хозяйка затеяла генеральную уборку и вынесла пакет на помойку. Казалось бы, жизнь закончилась? Но нет! После темного заточения пакет увидел голубое небо, белые облака, солнце. А высоко в небе резвились птицы, то взмывая ввысь, то опускаясь к земле. Они летали и щебетали, приветствуя весну. И все кругом было такое светлое и радостное. Кроме помойки, конечно. Одна большая страшная птица спустилась вниз, покаркала и начала разбрасывать хлам из пакетов. Не найдя ничего для себя подходящего, она поднялась и улетела. А пакет почувствовал ту необыкновенную легкость, которая была ему присуща только в молодости. Он распластался на помойке, смотрел на небо и мечтал о том, как хорошо было бы вместе с птицами подняться ввысь, ощутить радость полета, простора и высоты, окинуть взором всю землю. Хотя бы раз в жизни! А потом уже все равно, что будет. Вдруг налетел порыв ветра такой сильный, что закружил осеннюю листву, мусор и по дороге захватил пакет. Поток воздуха то поднимал пакет вверх, крутил его под облаками, то опускал к земле. Пакет расправился, словно у него выросли крылья, и парил над землей, ощущая себя птицей. Он был счастлив! Он летал! Это так важно, когда вы уже не молоды. Но ветер вдруг стих, и пакет стал падать вниз, еще кружась и прощаясь с небом. Он упал в грязь. Люди шли и топтали его ногами, стараясь наступить на пакет, чтобы не испачкать обувь. Это же был старый чужой пакет. Пакет понял, что ему уже больше никогда не подняться в небо, не парить под облаками. Больше ему нечего ждать от жизни. Но ему было что вспомнить! Он летал ! МЕТРО Гуляя по городу, на пути нам порою встречается большая буква М (метро), которая ассоциируется с другим значением. Метро — это или отдельное здание, или просто «дырка» вниз под землю. Эта дыра периодически выплевывает десятки людей, разбегающихся в разные стороны, и одновременно всасывает в себя людскую массу, подобно пылесосу. В Москве не надо спрашивать: «Где метро?» Надо просто идти с общей массой людей и обязательно попадешь в точку назначения. Внизу под землей совсем другая жизнь — размеренная и монотонная. Люди спускаются вниз, рассаживаются по змейкам-поездам и разъезжаются по схеме метрополитена. Вагон-змейка молчалив и мрачен, я бы даже сказала «трагичен». Люди утром понурые, озабоченные и просто не выспавшиеся. Одежда представляет в основном черно-серую массу, скучную и печальную. Ничто не радует в подземке глаз. Редко можно увидеть что-то яркое и светлое в этом подземном царстве. Но вот в вагон вошел молодой человек плотного телосложения в распахнутой куртке. Вошел и пронзил тоскливую массу своей яркостью. Под курткой была яркая рубашка в разноцветную полоску и огромный черно-желтый галстук в клетку, который совершенно не подходил к его наряду. Одни непроизвольно, взглянув на него, подумали: «Какая безвкусица!», другие: «Какой придурок!». А я выдохнула: «Какое чудо!». Не оттого, что он был красиво одет, а оттого, что он был ярок и бросок. Он пробудил мрачный вагон. Парень стоял и широко улыбался, понимая нелепость своего одеяния. Это был своеобразный вызов тоске, заполнившей вагон. И люди, глядя на него, постепенно стали оживать и улыбаться. Вагон, который минуту назад был разрозненно погружен в свои мрачные мысли, стал оживать и светлеть. Как нам не хватает света и цвета в подземке! ОТКРЫТЫЕ ОКНА Как приятно, когда твой дом освещен солнцем. Первые лучи солнца ласково скользят по лицу и настойчиво будят, словно давая понять, что природа проснулась и мне тоже пора подниматься. Я же тоже частичка мироздания. От солнечного света поднимается настроение, каждая клеточка наполняется энергией и хочется совершить что-то грандиозное. Лучи света, преломляясь через хрустальные подвески на люстре, разбрасывают солнечных зайчиков повсюду, и стены расцветают замысловатыми узорами. Я наслаждаюсь этой красотой по утрам и радуюсь, что мои окна первыми встречают утреннее солнце. Вечером солнышко не заглядывает ко мне. От этого иногда становится грустно, и я немного завидую соседям, у которых окна выходят на запад и солнышко дарит им тепло и ласку в конце уходящего дня. Что поделаешь? Значит, я «восточная женщина», а не «западная». Но однажды вечером придя домой, уставшая и без настроения, я занялась своими делами. И вдруг моя комната озарилась солнечным светом. Настроение сразу улучшилось, захотелось сделать что-то полезное, а не утонуть в мягком кресле перед телевизором. Откуда проник ко мне солнечный луч? Подошла к окну. В доме напротив было открыто несколько окон и солнечные лучи, преломляясь в них, отражали свет через эти раскрытые окна и попадали ко мне в дом. От этого стало светлее и радостнее на душе. Все мы заняты своими делами, заботами, иногда не уделяем должного внимания окружающим. Мы пробегаем мимо, нам некогда одарить их своим теплом и светом. А ведь для этого так мало надо. Надо просто открыть окна.

Игорь Колесов ВЫРАБОТАННЫЕ КОНЦЕПЦИИ Концепция города Создание городов — порождение гигиены и морали. Человек построил город, дабы защитить себя от враждебной ему среды. Построив город, он создал паразита, ибо человек сам по сути своей является таковым. С того момента, как человек построил город и в нем поселился, началось противоборство между ним и его «порождением». И человек проиграл. Теперь в любом городе ему плохо и неуютно. Человеку неуютно в городе так же, как и в «открытом поле». Концепция демократии (пересмотрено автором) Все для всех. Человек не может найти способ находиться в гармонии с собой, но нашел способ находиться в гармонии с «массой». Наплевав на иерархии, он решил, что мир должен быть доступен. Мир другого человека должен быть отрыт и доступен так, чтобы каждый мог без спроса чувствовать себя хозяином везде. Итогом всего этого можно назвать «право на пространство». Естественно, параллельно ему человек придумал «право на нарушение пространства». «Между элитой и рабами появился гаденький средненький класс. Появился и принялся убивать элиту и паразитировать на рабах, постепенно замещая собой и тех и других». Концепция профессионализма Эта концепция привела к тотальному «менеджменту». Человек решил, если изо дня в день он самовольно превращается в функцию, то тем самым он ей (этой функции) становится тождествен. Результат: быстрая и беспокойная смерть. Концепция Природы как мастерской Человек решил, что он сильнее и умнее окружающей среды, что если среда не обслуживает его, то она не нужна. Человек отождествил Природу не с самим собой, а с вещами, которыми он себя окружил. Сломанная вещь забирает энергию у человека. Природа себя от человека очищает. Концепция транспорта и энергоносителей Человек решил быстрее жить. Быстрая смерть. Концепция иных миров Всегда очень страшно! * * * Думаю, если изъять человека из им «созданного» мира, в частности того, которым он так кичится (я имею в виду мир шедевров искусства...), то мир этот будет немногого стоить. И Земля, не вдаваясь особо в уникальность и ценность человеческих шедевров, поглотит их без остатка. * * * Более всего уморительно то в человеке, что он, толком не зная, кто он есть таков на самом деле, и, вооружившись этим самым незнанием, пытается противостоять тому, кто старше, сильнее и мудрее его, окружающему его миру природы. И что более смехотворно — космосу. * * * Читая Рене Генона, его нападки на западных теософов и уличения в непонимании подлинного значения Сверх-Я, мол, они все путают индивидуальность и личность и пытаются индивидуализировать Абсолют, понимаю, что и сам Генон — прожженный индивидуалист. Поскольку он только за собой и оставляет право срывать покровы, как он постоянно повторяет, с теософствования. * * * Недавно увидел альбом фотографий Родченко. Стоил он прилично, и я невольно подумал, как все-таки хитер серенький человек... Как чморил и унижал он этого талантливого художника, держал его без работы, морил голодом. А теперь, когда Родченко умер, подогрел в толпе интерес к «авангардному» фотографу и торгует тем, что от того осталось, при этом заламывая цену на то, что досталось ему бесплатно. РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ Инспекция подлетела к южному побережью материка на рассвете. Буйная растительность закрывала все подступы к небольшим светлым постройкам генетиков. — Где ж мы сядем? — спросил Дуарк, внимательно вглядываясь в четкие изображения поверхности побережья на двух вспомогательных мониторах ЦПУ челнока. — Скорее всего, они и не дадут нам повредить растительность вокруг лагеря, — второй пилот, Ракийн Белем, ткнул пальцем в середину изображения выделявшейся на фоне листвы башни. — Они запускают нейтринную посадочную площадку. В подтверждение его слов из башни фонтаном забила полупрозрачная субстанция. Дойдя до определенной высоты, она приняла форму круга. — Можете приземляться, — сообщили хозяева. — Инспекция генетической ассоциации... — представился Дуарк. — Дуарк Накилем и Ракийн Белем. — Мы не забыли, — в ответ усмехнулись густым басом. — Хвала Абсолюту! — в тон говорившему сострил Ракийн. Он сошли вниз к телепортационному яйцу, и через минуту их уже встречал хозяин базы гарронов, Ал-Каис, крупная особь с андроидной внешностью. Над блестящим, почти стальным лбом дыбилась заплетенная в косицы шевелюра. Гости поклонились и подошли к гаррону. — Ваш Центр сообщил нам, что вы нашли приготовленные даврами банки живых... — э... — Ракийн забыл, как именно называли гарроны то, что нашли в центральной части материка. — Урков! — улыбнулся Ал-Каис. — Ну да, — кивнул инспектор. — Мы хотели бы проинспектировать вашу находку. — Разумеется, — ответил гаррон и повел гостей сквозь шумный вестибюль к внутреннему телепортатору. Дуарк отметил про себя большое стечение научных работников и погрузочных ботов. Правда, иногда он сомневался, то ли это гаррон, то ли бот, так как и те и другие блестели в лучах восходящего солнца так, что рябило в глазах. Они пропустили несколько уровней, а затем вышли на крохотной погрузочной станции. Здесь было мало гарронов, а по углам квадратных помещений стояли полупрозрачные кубические контейнеры. Вокруг пахло сыростью и какой-то биохимией. — Сейчас мы посмотрим... — Ал-Каис низко нагнулся и посмотрел внутрь куба, стоявшего рядом со входом в коммуникаторную. — А, вот они, голубчики! Дуарк и Ракийн присели на корточки и посмотрели туда, куда показывал гаррон. Там, в темном углу контейнера, спал какой-то маленький зверек. — Это урк? — удивленно обратился к Ал-Каису Дуарк. — Вы не ошиблись? Они действительно были в хранилище давров? — В этом уж не сомневайтесь, — хозяин станции провел инспекторов через несколько подсобок, заставленных такими же «коробами», дальше, в большое круглое помещение. — Вот тут вы сейчас все увидите в подробностях и поймете, что мы не ошиблись. В помещении стояли большие электронные экраны, на которых Дуарк и Ракийн увидели этих крохотных животных во всей красе. Длинные верхние конечности были вдвое длиннее нижних. Большая часть тела покрыта длинными спутанными рыжими волосами. Внимание инспекторов привлекли глаза урка. В них была глубина. Ракийн подошел к отчетной панели и пробежался по записям. Просмотрев заметки ученого состава, он запустил ролик, где был запечатлен исторический момент извлечения контейнеров из холодильных установок давров. Камера пролетела над огромным скопищем цилиндров с питательной средой и, описав круг, сняла большой ярко-желтый контейнер. — Что это? — поинтересовался Ракийн у гаррона. — Это самое интересное, — просиял тот. — Давры назвали его Адам. — Большой урк? — глаза Дуарка заблестели, потому что ему хотелось увидеть наконец что-то более значительное, чем эти коротышки. — Правильно, — кивнул хозяин станции и поправил сбившийся пучок косиц. — Это останки прародителя нынешних урков. — То есть? — Дуарк прищурился и изучающее посмотрел на экран. Камера подлетела ближе и сняла полупрозрачную часть желтого контейнера. Из темноты на инспектора смотрел пустыми глазницами огромный череп с рядом кривых клыков. — А?.. — хотел было спросить он. Однако Ал-Каис телепатически воспринял вопрос и, усмехнувшись, ответил: — Остальные урки — клоны Адама... строго говоря, расходный материал. Я ВЕРНУСЬ В этой части планеты довольно прохладно и почти нет атмосферы, по сути, ее и нет. Абсурдная ситуация. Район небольшой, но вещи там творятся бесконтрольные. И потом... сюда повадился враг. Не первый кварт шла совершенно беспощадная и вместе с тем необъяснимая война. Началось все с того, что соседи по измерению вторглись за границу своего мира. Маленький, но губительный катаклизм. Идея познания сыграла злую шутку и с нами и с ними. Чего хотелось от первого проникновения за грань, никто, скорее всего, уже не помнил. То, что я вам расскажу, раскрылось в памяти ярким образом, породившим сначала недоумение, а затем щемящую душу тоску. И я не могу сказать, что понял то, что со мною произошло, однако... надеюсь, что пойму и через это понимание обрету возможность возвращения. Так вот. Мы шли низким ходом по отчужденной территории. Внизу только камни и пыль. В третьей четверти этого кварта неподалеку от первичной зоны мы поставили атмосферную цитадель, дабы хоть как-то следить за вспышками, проходящими в квантовый тоннель десантов наших незваных гостей. Большая часть десанта разрывалась на входе точечными торсионными полями, однако те, кто успевал вваливаться в наше пространство, вели себя весьма активно. Здесь и шли основные военные действия. Будь они неладны! — Хосор! — пилот оглянулся и кивнул руководителю рейда. — Цитадель не отвечает на наши запросы... Да и мутно там как-то... много атмосферных шумов... Будто там есть чем дышать. — Просканируйте всю площадь между холмами, — ответил Хосор. — Может, там поменялась структура полей? Пилот помолчал, вглядываясь в показания датчиков, и с раздражением в голосе как бы вскользь заметил: — Квантовый тоннель в опасной близости к месту посадочной полосы... Как бы нам самим не попасть под раздачу. — Мы даже не будем пробовать... — начал было руководитель. — Вот! — воскликнул мой приятель Прээ. Он стряхнул на себе снаряжение и встал с места. Прээ, почти сорвав шлем с головы, прижался к обшивке. — Наружный сигнал! — Сипп, включи динамик... послушаем, — Хосор присел на корточки рядом с креслом пилота. Акустика нехотя заработала, и палуба наполнилась мягким звенящим звуком. — Похоже на музыку, — прочистив горло, резюмировал босс-рейдер. — Только несколько тональных сигналов, — возразил я. — Скорее, звук чем-то искажен. Пилот снова посмотрел на показания приборов и удивленно мотнул подбородком. — Погляди! Действительно, это было странным. На пятачке, где стояла основная башня, клубилась атмосферная водяная взвесь. — И что? — Хосор сам пробежался по панели. — Там теплее, чем в округе? Наш корабль завис в нескольких корриеррах от посадочного кармана цитадели. Экипаж в 25 единиц приготовился к высадке. — Оккол! — Хосор вызвал пограничную станцию. — На Цитадели что-то случилось, рядом с базовой башней — атмосфера. Ответа на запрос посадки до сих пор не получили. Тоннель смещен в сторону базы. Стоим. Ждем! — Это Оккол! Просканируйте термоактивность. Хосор пару раз провел пальцами по бортовой панели, включая несколько термомониторов. Цитадель была полна. Яркие силуэты спецперсонала перемещались по экранам. — Персонал на месте! — удивленно отрапортовал босс-рейдер. — Что-то, значит, с вашим сигналом, — отозвался дежурный погранчасти. — А зачем они транслируют наружный сигнал? — я чувствовал какое-то несоответствие в рапорте босса. — Есть наружный сигнал, — поправился Хосор. — Это музыка, — Оккол подергал себя за мочку уха. — Мне даже отсюда понятно. — Ерунда... — запротестовал мой помощник. — Зачем она им? — Рискните, — вздохнул дежурный. — Надо же узнать, в чем дело. Я почувствовал, что мы заглотили свою лень, словно наживку. Эта работа навевала скуку на патрульных и дежурных по сектору. Последние ни разу сюда не наведывались и видели происходящее только на мониторах центрального пульта. — Надеюсь, вы включили запись, — пробурчал Хосор. — Больно беспечно с нашей стороны в это влезать. Хотя... мы и при исполнении. — Запись ведется автоматически, — было видно, как дежурный поднял обе руки и поправил визер на висках. — Давайте! Если что, армия всегда спасет... — Тоннель исчез! — воскликнул пилот. — Заходим на посадку, — босс встал и похлопал Сиппа по плечу. — И, действительно, что-то мы уж слишком боязливы! Ставим ядерную оболочку на выход и садимся. Вспыхнул яркий свет, и посадочный блок разжал свои бортовые «челюсти». Нам в лица ударил коктейль из свежего воздуха и искаженного вибрацией звукового сигнала. — Не толпимся на выходе! — громко сказал босс-рейдер. В посадочном кармане было мирно, только странный тональный сигнал. Прошли первый отсек. Никого. Группа рассеялась по базовому периметру. — Хосор! — раздавались возгласы патрульных. — Здесь никого! — Тьфу! — босс занервничал. — Где же они все?! Вдруг все услышали визг пилота: — Босс, их тьма! Они по правому борту! Подходят к базовой башне с другого края! — Сиди! — рявкнул в ответ руководитель рейда. Однако тут возник дикий беспорядок. Весь отряд рванул вниз, к энергетическим отсекам, а я — к базовому пульту управления, чтобы поднять энергетические щиты. Но когда я подключился к внешнему обзору, то увидел нечто невообразимое. Толпы «гостей» сыпались откуда-то из темноты на ближайший к башне холм, словно орехи с дерева. Щит подымался, сжигая этот бесконечный поток. Проверив энергетическое напряжение в щитовой структуре, я побежал вниз, к отряду. У входя в отсек я поскользнулся и рухнул на пол, почувствовав под собою что-то мягкое. Подняв голову, я онемел от горя. Все были мертвы. Все до одного. Вспомнив о Сиппе, я вскочил и с разворота ударился о внезапно сошедший с места блок сенсорной двери... Видимо, удар пришелся прямо в висок, потому что потерял сознание я надолго. Поднявшись, я увидел, что картина не изменилась, за исключением того, что рядом с моей ногой лежал пульт дистанционного измерителя. Он светился странным голубым светом. На таких пультах обычно была громкая связь с мобильной частью отряда, то есть с пилотами. Я нажал несколько кнопок и крикнул: — Сипп! Отзовись! Вместо этого я увидел и почувствовал что-то из ряда вон выходящее. Мое тело куда-то исчезло. Испарилось все, что я только что считал своей реальностью. Я оказался в теле ребенка лет двух. Перед глазами проплыло круглое оконце... «Иллюминатор», — догадался я. «Черт! Черт! Это же тонкая телепортация! — я был взбешен, мне хотелось разрыдаться. — Твою мать! Это ж как же так?!» Я почувствовал, что сознание чрезвычайного помощника боссрейдера гаснет, уступая место чему-то бессвязному. «Я должен... вернуться... мне... надо вернуться... Но как?.. Как, черт побери, я вернусь в свое тело?.. Черт! Черт! Этого не может быть... Господи, какая глупость!..» Со стороны это выглядело так. Маленький мальчик двух лет от роду, минуту назад спокойно спавший в кресле авиалайнера, вдруг заметался, ошарашено разглядывая пассажиров и низкие кучевые облака за иллюминатором самолета. По его лицу текли крупные слезы. Обеспокоенная поведением своего сына мать достала из сумочки бумажную салфетку и вытерла ребенку лицо. Через некоторое мальчик успокоился и вновь заснул.

Елизавета Ефимова КРАТКО О СВОЕЙ ГЕНИАЛЬНОСТИ Удерживать в узде мой мозг помогает хвост! Ежели он недостаточно крепок, то я чувствую, как извилины выправляется из-под резинки под видом волос и больно бьют меня по плечам во время ходьбы. Вообще же, несмотря на свою гениальность во многих вопросах, я человек простой и обладаю весьма заурядной внешностью. Так, например, нос, глаза и губы расположены у меня прямо на лице, голова простейшим образом прикреплена к шее, а та, в свою очередь, крепится к туловищу. Также я имею по пять пальцев на каждой руке и ноге и по одному ногтю на каждом пальце. Как у многих, на животе у меня расположен пупочек, а две ноги, обладателем которых я являюсь, служат средством передвижения и не дают падать во время получения шокирующих вестей. Руки мои тоже абсолютно обыкновенны, они сгибаются в двух местах — это очень удобно! В детстве я боялась их где-нибудь обронить и потому никогда не опускала. Рост мой не мал, не велик и составляет 172,5 сантиметра. Признаюсь, другого и не хотела бы. Он в меру высок, чтобы видеть причину столпотворения на улице, но не видеть проплешин на головах собеседников. Да, я действительно обладаю зауряднейшей внешностью, хотя все это не мешает мне быть совершенно великолепным человеком! СИЛА БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТИ Сашенька и Юленька люди настолько безответственные, что умудрились опоздать даже на собственные похороны. А оправдывались тем, что работы много, да и неохота вовсе. Родители охали да ахали, все пытались их по гробикам растолкать, но эти амебы и тут не проявили расторопности. Сашенька сказал, что ему надо для начала пообедать, мол, негоже помирать на голодный желудок, а Юленька предпочла вздремнуть. Благо, час спустя не выдержали гости, рассвирепевшие от голодной злости, начали стучать ложками по лбу и требовать продолжения похорон, а то затянулось бы сие мероприятие до зимы. Растерянные родители снова стали распихивать их по гробикам, да только беда не приходит одна: Сашеньке гроб оказался не по размеру (уж больно плотной была трапеза), а Юленька ушла в себя и в тот день уже не вернулась. Ну а так как хоронить людей каждый день кряду плохая примета, живут они и по сей день. АКРОБАТЫ Константин, даже будучи чертовски голоден, не съест слона, дабы не раздавить своего брата-акробата Валентина! А Валентин, в свою очередь, не может съесть даже корову, дабы не раздавить своего брата-акробата Георгия! А вот Георгий не страдает братской любовью и потому пьет пиво каждый день, ест много жареной пищи и слона! Клоун потому что! РУКИ Мария села за стол уютного кафе и опустила руки. К ней подсел Сергей и тоже опустил руки, а потом еще и отодвинул их подальше, чтобы не мешали трапезе. Сидели они так час, два, три, даже пожениться успели. И того после двух бифштексов с картошкой, трех чайников чая и одного какао они поднялись духом и попросили счет. Но оказалось, что официант давно унес их руки. На счастье, в этом заведении ничто не пропадало зря, а повторно шло в меню. Так они смогли купить свои конечности всего по 325 рублей за штуку. ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ЧЕТВЕРГ Четверг примечателен тем, что после него всегда идет пятница. Но вот однажды на одном очень крупном предприятии после четверга настал понедельник. Треть сотрудников получила сердечный приступ от одного лишь известия, вторая треть получила инвалидный статус в связи с такой зверской переработкой, а третья часть просто не вышла на работу, уехала из города и залегла на дно. Тщетно руководство пыталось разыскать дезертиров и приговорить к работе. Пришлось нанимать на работу кошек и собак, попугаев и черепашек. Да вот, как оказалось, им палец в рот не клади, шибко грамотные ребята эти зверята. Выучили порядок дней недели наизусть. Хоть среди ночи разбуди, отчеканят, что после четверга идет пятница, а после пятницы суббота. Не прошло и года, как на том же самом предприятии после семи часов вечера наступило девять часов утра, а к такому повороту не были готовы даже звери... ЦИКЛ ПЬЕС ДЛЯ ФОРТЕПИАНО. РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич не имел собственной бритвы и потому на всех портретах крайне бородат! Он, конечно, ездил по городам и селам, давая концерты за возможность побриться, но так и не успел запечатлеть сего волшебства. Да и кому это надо! ЦИКЛ ПЬЕС ДЛЯ ФОРТЕПИАНО. МУСОРГСКИЙ Мусоргский выносил мусор или просто распихивал его по карманам, брился только по праздникам или каждые 40 минут, ездил на маршрутке или только мечтал, что ее изобретут, но от судьбы все равно не ушел. Так и я думала, когда била пальчиками по клавишам, а слышала лишь его неодобрение, падающее вверх грустной пустотой со стены. Если бы ему только было позволено... ПУНКТ «Б» Купи мне колготки фиолетовые, чтобы я была самым модным грабителем банка. Я не одинока в своем отражении, и ты видел это, так почему же не купил те колготы? Главное, чтобы атомы не разругались с молекулами и не разбежались по моим маленьким супрематистским истерикам, правым и левым берегам, холодному и теплому кранам. Мысли придется под шапку заправить, а то разбегутся по вагону метро, не доехав до работы — того самого пункта «Б», к которому нас готовили с самого детства. Очередной сачок, но врать устали и придумали зарплату — заплату для головы не окрепшей, воевать не проснувшейся, звезд с неба не хватавшей и толком ничему не научившейся. Так и получается, что зарплата — всего лишь пособие по бесталанности, по безнадежности и странному стечению обстоятельности — обязательности перед родителями и теми ужасными, кто думает, что учит чему-то твою голову, а на самом деле набивает тебя опилками, как медведя плюшевого. На какие обязательства — препятствия обозлиться сегодня? А стоит ли, раз я в метро все свои мысли посеяла, а что при мне остались — под шапкой помялись. Кому продать мое кривомыслие? РЫБА Поймал как-то мужичок большую рыбу, окинул ее взглядом своих хитрющих глаз и решил жениться. Рыба поначалу ни в какую не соглашалась, говорила, мол, жизнь в городе не для нее, но в конце концов сдалась и даже родственников своих из пруда перевезла. Выделили им отдельную квартиру и зажили все счастливо, кроме совы, которая совсем замерзла в своем лесу. Кстати, рыба эта сейчас в школе работает, русский язык и литературу преподает, Марьей Васильевной зовут. БОРЩ — Так вы ж, Ниночка, ничего в борщах не понимаете! После этих слов Андрей Палыч испарился в окне за занавеской. — Не забудьте бидон, пятый день без молока кукуем! Летящие с четвертого этажа сквозь окна, дома, смех прохожих слова Нины не могли заставить его вернуться. Скорее наоборот, побежали еще быстрее обгонять трамвай. Ведь при его обгоне можно пятью минутами раньше в магазин успеть. Так думал и сторож Володька, но лень не давала ему слезть-таки с крыши этого трамвая, и потому перед Андреем Палычем просто снимал воображаемую шляпу. Укоризненный взгляд Нины почти догнал беглеца. Пришлось ему пуститься что есть мочи, дабы на перекрестке с Фадеева на Чаянова оторваться от хвоста. Бежал без остановки и не дышал до самого магазина. Очевидцы утверждали, что в воздух он воспарял не менее трех, а то и пяти раз. Даже пару раздавленных кошек сюда приплели. — Им досталось поделом, — сказал молочник и лег спать прямо на пешеходной дорожке. Постигла его та же участь, что и ненавистных котов. Преодолев двадцатиминутную дорогу за половину времени, Андрей Палыч, лишний раз убедился в полной бесполезности Нины для его личной жизни. Влетев ураганом в магазин, приветливо раскланялся и заказал: батон, а лучше шесть, крендельки шоколадные, пару бутылок столового вина для соседских детей и килограмм еловых шишек, если их нет, то можно клюквенным сиропом заменить. Продавец подхалимно улыбался в ожидании денег. Андрей Палыч полез в карман и удивился. Денег там не оказалось, как и самого кармана. Каков, однако, позор, ходить за продуктами, а привычки носить карманы не иметь. Дабы хоть как-то сгладить конфуз сложившейся ситуации, ему ничего не оставалось, как смачно ударить торгаша в глаз. Так и записал человек в форме, с видимым удовольствием использовавший бездыханное тело молочника в качестве письменного стола. КАРЛИКИ Однажды карлик раскололся надвое, да так и пошел дальше, правая часть на трамвай, а левая на автобус. Правая добралась до дома быстрее, но ключей у нее не оказалось. Через неделю его правая половинка раскололась натрое. Правая часть пошла на трамвай, левая на автобус, правая от правой на троллейбус, левая от правой на метро, а серединка полетела на воздушном змее. Домой быстрее добралась та часть, которая не раскололась на этой неделе, а серединку и вовсе в Австралию унесло. Через полгода карлики заполонили весь город, и пришлось мэру раскошелиться на 3‑е транспортное кольцо. ЯЗЫК Давид Соломоныч, мужчина сорока пяти лет, очень любил преувеличивать и приукрашивать серую действительность. Однажды утром на вопрос участкового: «А где же ваша теща?», он ответил: «Убил и закопал на Новодевичьем». Убийства, конечно, никакого не было, но погода была столь прекрасна и солнечна, что ответ был дан нестерпимо оптимистичный. Тут же заключенный под стражу наш герой поехал показывать то самое место, где якобы произошла эта трагикомедия, но там было пусто. Свежевыкопанная могила могла поведать лишь о толпе народа, недоуменно ее осматривающей. Уведомленный участковым о последствиях лжесвидетельства Давид Соломоныч вдруг заявил, что является гражданином Украины и в России находится нелегально. Надо ли говорить, что к концу этого беспокойного дня язык все же довел его до Киева, где как раз в это время гостила у родственников его многострадальная теща. Приключение солнечного дня обошлось гражданину не то России, не то Украины в полтора года тюремного заключения. Недаром говорят, у дурака нет горя больше, чем от языка. 2 АПРЕЛЯ 2011 Мои работы и мои роботы, вот что волнует меня в первую очередь. Во вторую, конечно, мои произношения, гласных и согласных приглушенья, как будто не ночные, а денные бдения. Чтобы в совершенстве овладеть английским, нужно пить истинно английский чай, а то истина так и будет ходить где-то рядом, а на чай не забежит. Я пью зеленый, но она пока терпит. Надо бы сходить в магазин, да небо не пускает. Оно сегодня с утра стальное, а вокруг все замирает или движется слишком медленно. До магазина 300 шагов под стальным небом превращаются в 1000, плюс 7 килограмм нежелания. Все это так похоже на депрессию, как будто у Бога плохое настроение. Ему не до произношения — ночного и денного бдения, не до птиц, которым тяжело летать в стали неба, где не видно даже облачка, как в доме белого хлеба, и не видно создателя… СТРАННАЯ Я — странная, ты говоришь — волшебная. Спасибо за твою преданность неокрепшую. Я доселе только ветер любила, а теперь и ты явился. Из никуда и в ниоткуда. Спрашиваю прохожих, удивляюсь, неужто ты настоящий? Никто не видел, не знают тебя, руками разводят, а кто ведает, прячется, словно Прометей огонь укравший. Дорожат тобой, видно. И все-таки я странная, и тогда и сейчас верила и верую. Хоть не видела тебя. Ни другом, ни врагом не была. Пальцем выводила облик твой, а потом сама ввысь подалась, дождем стала. Трепетно, трепетно думать об этом, а ведь и правда настоящий. Возьми мои эскизы на веки вечные и то тепло рук, что они передают, и ту нежность помыслов. Не писала, когда ждал, то ручки не было, то руки не хотели, а то и вовсе голос внутренний глупости нашептывал. Да только и запомнила, был ты из тех, кто ждет напрасно и не бреется по понедельникам. Часы тикают, отмеряя расстояние. Не меняется лишь тот, кто и не живет вовсе. Злой немного стал, колючий, но взаправду, не плакать же! Правая часть лица обрядилась доброй, левая нет, и добрая же в свете дня осталась. Но тебе бесконечно идет эта разность. Полутона кружатся, играют на теле, диктуют поведение, смотрят на меня искоса. Черт с ними, свет включу. Подарю очки розовые. Буду идеальной, одумалась в конце недели. Купила платье себе новое, ну не злись же, пусть температура, уж почти здорова. Молчишь по пустякам. А знаешь, я тебе благодарна за это!

Любовь Введенская ИНЬ И ЯН ПЕРЕТЕКЛИ ДРУГ В ДРУГА Мы сегодня с вами оказались в ситуации, когда ИНЬ и ЯН перетекли в друг друга почти наполовину.

Есть социально сформированный слой представлений и ожиданий про то, как что есть — в смысле существует, и что чем является в этом Мире. И в этот слой, как в толстое плотное одеяло, укутаны все процессы Жизни со стороны восприятия человека. Правда, нужно отметить, что одеяло, видимо, старое, и плотность его неоднородна.

Где-то эти процессы Жизни сокрыты от наших глаз только двумя слоями ткани поверхности одеяла, а где-то плотным комком сбившейся ваты.

Причины формирования этого социального слоя тоже можно рассмотреть, хотя бы на том основании, что если он существует, значит, для этого есть некое обоснование. Скорее всего, у части людей есть потребность получить это описание реальности, а у части людей есть пристрастие ее, эту реальность, объяснять. У части людей есть желание на кого-то полагаться, а некая часть людей желает вести за собой других людей. А потом уже этот сформированный слой представлений и ожиданий упаковывает, насколько возможно, сознание человеков и определяет их поведение и реагирование.

Видимо, тема мужского и женского как раз находится под ватным комком. Давайте попробуем его сдвинуть в сторону и прощупать эту тему хотя бы просто через два слоя ткани. Вряд ли у нас получится увидеть, услышать, почувствовать, осознать эту тему напрямую. Можно — по возможности — опираться на статистику как инструмент исследования процессов, причины и объемы которых нам недоступны.

Одним из поставщиков этой статистической информации могут стать клинические (используемые в медицинской психологии для разного рода экспертиз — военной, судебной, трудовой и для установления клинического диагноза пациенту) психологические методики исследования психики, обладающие высоким уровнем валидности. (Валидность теста — действительная способность теста измерять ту психологическую характеристику, для диагностики которой он заявлен.)

Рассмотрим, как обнаруживаются или ожидаются различия между мужчинами и женщинами на психическом уровне.

Наиболее широко применяемый как в медицинской психологии, так и при подборе кадров MMPI (Миннесотский многоаспектный — или многопрофильный — личностный опросник). По 5 из 13 шкалам мужчинам, по сравнению с женщинами, нужно набрать большее количество баллов, чтобы получить высоту пика грани личности. Это шкалы: 1 (ипохондрия), 2 (депрессия), 3 (истерия), 7 (психастения) и 8 (шизоидность). О чем это может говорить: мужчины, возможно, обладают большей стрессоустойчивостью, а можно трактовать и таким образом, что, скорее, мужчина живет на более сниженном эмоциональном фоне.

По другим 8 шкалам основным и ряду вспомогательных различий в количестве баллов для определения проявленности того или иного аспекта личности у мужчин и женщин не задано. Также не выявлено отличий между мужчинами и женщинами по шкале интроверсии — экстраверсии.

В MMPI есть специальная шкала, посвященная маскулинности — феменинности.

Может быть, читателю будут интересны вопросы к шкале V, определяющей маскулинность-феменинность (в женском варианте опросника сказуемые согласованы с подлежащим в женском роде):

1. Я люблю научно-популярные журналы по технике.

2. Думаю, что работа библиотекаря мне бы понравилась.

3. Поступая на работу, я не прочь разузнать, чьего расположения мне стоит добиваться.

4. Я был бы певцом.

5. Считаю, что если я попал в беду, то лучше всего мне помалкивать.

6. Считаю, что если кто-то мне причинил зло, я должен из принципа отплатить ему тем же.

7. Лица одного со мной пола очень сильно привлекают меня.

8. Мне нравилось играть в такие игры, где мальчики и девочки выбирали друг друга, исходя из личных симпатий (например, в «садовника» или «колечко»).

9. Иногда я думаю, лучше бы я родился женщиной (в женском варианте — мужчиной).

10. О любви я читаю с удовольствием.

11. Я люблю поэзию.

12. Меня трудно задеть.

13. Иногда я дразню животных.

14. Думаю, что работа лесничего мне бы понравилась.

15. Я хотел бы быть цветоводом.

16. Чтобы убедить большинство людей в какой-нибудь истине, нужно очень много доказательств.

17. Мне бы нравилась работа, связанная с уходом за больными.

18. Я люблю ходить туда, где бывает шумно и весело.

19. Я часто считаю обязанным отстаивать то, что нахожу справедливым.

20. Большинство людей честны потому, что они боятся, что на обмане они попадутся.

21. Верно, что мои манеры за столом у себя дома не так хороши, как в гостях.

22. Я знаю, кто виноват в большинстве моих неприятностей (не имея в виду себя).

23. Я люблю собирать цветы или выращивать комнатные растения.

24. Верно, что я никогда не удовлетворял полового влечения необычным образом.

25. Временами мои мысли проносятся быстрее, чем я успеваю их высказывать.

26. Я люблю заниматься стряпней.

27. Мне нравится солдатская служба.

28. Я вел дневник.

29. Я мало пугаюсь, когда вижу змей.

30. Я обеспокоен некоторыми вопросами, связанными с половой жизнью.

31. Руки у меня такие же ловкие и проворные, как и прежде.

32. Я мечтаю очень редко.

33. Если бы я был журналистом, я бы с большим удовольствием освещал новости театра.

34. Я бы хотел быть журналистом.

35. Я часто ловлю себя на том, что меня что-то тревожит.

36. Думаю, что мне понравилась бы работа, связанная с ответственной административно-хозяйственной деятельностью.

37. Наука мне нравится.

38. Охота мне нравится.

39. У некоторых членов моей семьи есть привычки, которые меня раздражают.

40. Мне бы хотелось быть членом нескольких кружков или сообществ.

41. Я люблю поговорить на сексуальные темы.

42. Я разочаровался в любви.

43. Я верю, что возмездие существует.

44. Мне нравится бывать в компании, где все друг над другом подшучивают.

45. В школе я усваивал материал медленнее, чем другие.

46. Если бы я был художником, мне нравилось бы рисовать цветы.

47. Моя внешность меня, в общем, устраивает.

48. Я вполне уверен в себе.

49. Я часто замечал, что незнакомые люди смотрят на меня критически.

50. Большинство людей заводят знакомства лишь потому, что друзья могут оказаться полезными.

51. Бывает, что я испытываю ненависть к членам моей семьи, которых обычно люблю.

52. Если бы я был журналистом, я бы с большим удовольствием освещал новости спорта.

53. Я очень редко заговариваю с людьми первым.

54. Мне кажется, что я все чувствую более остро, чем другие.

55. Я всегда был равнодушен к игре в куклы.

Из 55 вопросов 5 касаются сексуальной сферы; 10 — сферы деятельности; 12— интересов; 14 — отношений с другими людьми; 14 — самооценки.

Можно сделать вывод, что в основном различия между мужчинами и женщинами достоверно обнаруживаются в сфере деятельности, интересах, в отношениях с другими людьми и в самооценке.

Интересно проанализировать понимание высоких и низких оценок по 5-балльной шкале для мужчин и женщин: высокие оценки — проявления личности по неприятию своего пола и связанные с этим изменения, низкие — чрезмерное принятие своего пола и тоже связанные с этим изменения. Средняя высота выраженности — свидетельство нормы.

Итак, высокие оценки у мужчин свидетельствуют о человеке, который:

1) имеет конфликт, связанный с его половой идентичностью;

2) неумело чувствует себя в мужской роли;

3) женственен;

4) имеет эстетические и артистические интересы;

5) интеллектуален, способный, имеет склонность к познавательной деятельности;

6) честолюбив, склонен к соперничеству, настойчив;

7) умен, ясно мыслит, организован, логичен;

8) проявляет хорошую рассудительность, здравый смысл;

9) любопытен;

10) в подходе к проблемам проявляет творческие способности, воображение и индивидуальность;

11) социабелен, чувствителен к окружающим;

12) терпим;

13) способен на проявление теплых чувств к другим;

14) пассивный, зависимый, подчиняющийся в межличностных отношениях;

15) миролюбив, идет на уступки, чтобы избегать конфронтации;

16) имеет хороший самоконтроль, плохое поведение встречается редко;

17) может проявлять гомоэротическое поведение или открыто гомосексуальное поведение.

Мужчины с низкими оценками по 5-балльной шкале:

1) проявляет себя как крайне мужественного;

2) делает особый упор на силу и физическую удаль;

3) агрессивен, ищет острых ощущений, авантюристичен, безрассуден;

4) груб, неотесан, вульгарен;

5) имеет скрытые сомнения в собственной мужественности;

6) имеет ограниченные интеллектуальные способности;

7) имеет узкий круг интересов;

8) проявляет негибкий и неоригинальный подход к проблемам;

9) способен не думать, а действовать;

10) практичен, не склонен к теоретизированию;

11) беспечен, нетороплив, расслаблен;

12) бодрый, веселый, с чувством юмора;

13) удовлетворен, стремится быть солидным;

14) не осознает ценность социальных стимулов;

15) отсутствует понимание собственных мотивов.

Высокие оценки по 5-балльной шкале у женщин свидетельствуют о личности, которая:

1) отрицает традиционно женскую роль;

2) имеет мужские интересы в работе, спорте, хобби;

3) активна, энергична, самоуверенна;

4) склонна к соперничеству, агрессивна, доминантна;

5) груба, резка, упряма;

6) энергична, не заторможена, уверена в себе;

7) беспечна, расслаблена, уравновешена;

8) неэмоциональна;

9) недружественна.

Женщина с низкой оценкой по 5-балльной шкале:

1) описывает себя в терминах стереотипной женской роли;

2) сомневается в собственной женственности;

3) пассивная, подчиняющаяся, уступчивая;

4) предоставляет мужчинам принимать решение;

5) жалеет себя;

6) жалуется, придирается;

7) скованна;

8) чувствительна;

9) скромна;

10) идеалистична.

При исследовании интеллекта методами Векслера, Аммтхауэра, Равена различий между мужчинами и женщинами не обнаруживается.

Не обнаруживается различий между мужчинами и женщинами при исследовании механизмов психической защиты и способности к саногенному мышлению (КЭТ — когнитивно-эмоциональный тест, предложенный Ю.М. Орловым).

Пиктограмма не обнаруживает различий между мужчинами и женщинами.

При проведении психопатологического исследования батареей тестов, направленных в том числе и на исследование мышления (анализ, синтез, сравнение, обобщение, абстрагирование), внимания, памяти, динамики психических процессов, не обнаруживается различий между мужчинами и женщинами, смотрится только сохранность психической деятельности.

При проведении нейропсихологического исследования также не выявляется различий между мужчинами и женщинами, и здесь тоже смотрится только сохранность структуры головного мозга и психической деятельности.

Вообще при желании можно и самостоятельно загрузиться в сферу деятельности медицинского психолога — в психодиагностику — и посмотреть. Мне вот тоже для написания этой статьи пришлось достать из дальнего угла набор методик для диагностики — целую коробку, где они себе спокойно лежали с момента моего ухода из психонарконеврологического диспансера с должности медицинского психолога.

И вот еще какое наблюдение родилось, пока я занималась этим исследованием: в период работы психологом, медицинским психологом особого значения вопрос «половая принадлежность человека» не имел. Может быть, потому, что есть жизненная закономерность, данность в Мире женского и мужского. Неоспоримое и осязаемое, как наличие Солнца или Земли, как вода и земля и все остальное фундаментальное. При этом и вода может быть и текучей, и очень плотной — лед, одновременно сохраняя и изменяя свои свойства и качества. Есть экзистенция — жизнь, а есть размышлизмы на тему жизни.

Однако эти двое: мужчина и женщина, отличаются структурой физического тела, отношением к продолжению жизни, способом участия в предмоменте зачатия будущей жизни, пропорцией гормонов.

И это создает отличие во флере, оттенках, вибрациях. Об этом тоже поговорим.

За счет того, что женщина готовится к вынашиванию ребенка, вынашивает этого ребенка, вскармливает его, сохраняет его, понятно, что сфера ее интересов, ее деятельности будет отличаться от мужчины, которому природой не поставлено в необходимость вынашивать ребенка. По этой причине мужчина и физически чаще сильнее женщины, и может позволить себе интересы, связанные с гораздо более высоким уровнем адреналина.

Именно роль, функция в выращивании потомства определяет ту не очень большую разницу в работе сознания, в способе реагирования на жизнь мужчин и женщин, которую можно выделить с большей долей достоверности.

Женщина вынуждена считывать состояние потомства, окружающей среды и уже с учетом этой информации строить свои дальнейшие действия — пока она находится в роли матери. Как только она вышла за границы этой роли, может вести себя аналогично мужчине.

Мужчина может позволить себе вначале принять решение, сформировать намерение, а затем посмотреть, за счет каких внешних ресурсов можно это намерение реализовать.

Есть мнение, что женщина обладает способностью к большей во времени активности, поскольку функция матери не предполагает отдых. (Мужчина — спринтер, женщина — стайер.)

Однако если мужчины ходили в море и продолжают туда ходить, летают в Космос, а войны — взять хотя бы Вторую мировую — там тоже никто не давал мужчинам отдых, то это различие по способности сохранять активность больше или меньше — очень оказывается сомнительным.

Да и поскольку сама природа сохраняет возможность трансформации мужского в женское и наоборот в человеке, то понятно, почему здесь особых отличий выраженных и не может быть.

Если опять обратиться к психологии, к наблюдениям за детьми, то есть понимание, что время, когда происходит половая идентификация, приходится примерно на возраст трех лет. А если мы еще припомним аксиому, что личность человека закладывается в основном до 3 до 5 лет, то можно сделать вывод, что по сути своей мы есть человеки — мужчины и женщины и по набору основных жизненных, личностных качеств очень и очень похожи.

Значение половой принадлежности проявляется тогда, когда возникает желание переложить ответственность за свою жизнь на другого человека, когда возникает желание определенного влияния или власти, ну, или денег. Это хорошая тема для раскрутки, поскольку база мотивационная достаточно глубокая — так называемый основной инстинкт. И здесь желание в клиенте нравиться противоположному полу, решать этим противоположным полом какие-то свои проблемы можно усиливать до бесконечности.

А по-настоящему сакральность женского и мужского определена только тем, что именно эти двое рождают потомство, детей, других людей — механизм воспроизводства, сохранения и приумножения человеческого вида как одной из форм Жизни, интересной для нас тем, что мы сами являемся представителями этого вида и еще, плюс к этому, полагаем, что являемся единственными обладателями сознания в нашем человеческом понимании.

Если мужчина или женщина не продолжили человеческий род детьми, то выполняют свою задачу с точки зрения Жизни, создавая условия, максимально способствующей наиболее успешному физическому выживанию и развитию сознания потомства других людей — ну хотя бы потому, что человеческий ребенок рождается уж очень неприспособленным к самостоятельному физическому выживанию (при этом высокий уровень техногенного и материального комфорта может быть и не самым эффективным для выживания в целом вида, но может быть крайне выгодным для выживания индивидуума). А возможность развития сознания при отсутствии других людей вообще нулевая (дети маугли).

Есть набор общечеловеческих качеств, которые одинаково важны и для женщины, и для мужчины: доброта, ответственность, терпимость, трудолюбие, жизнелюбие...

И какие мы можем достоверно назвать на этом уровне — общечеловеческих качеств — различия между женщинами и мужчинами? Если задуматься? Если попробовать осознать, опираясь не на тексты устаревших книг, а из собственных ощущений (если они есть)? Да никаких!

Если вернуться к различиям...

С 2003 года веду семинар «Работа с женским и мужским началом», написанный мной по просьбе одной из клиенток, которой эти практики очень помогли в жизни и еще и впечатлили, доставили удовольствие.

На этом семинаре одним из набора навыков отрабатывается умение определять, в каком начале находится человек, в женском или в мужском, и при необходимости, переводить другого человека — нужно — в женское начало, нужно — в мужское, что помогает легко и бесконфликтно договариваться с другими людьми (может быть конфликтная трансакция: мужское — мужское, а может быть дополняющая: мужское — женское).

Заодно, при необходимости можно немного и личность этого другого человека поправить: если человек наедине с собой или в отношениях с противоположным полом остается в состоянии нарушения менталитета (женщина живет из мужского начала, мужчина из женского), то гарантированы вредные привычки, трудности в эмоциональной сфере и всякие другие заморочки (да простит меня читатель за это наблюдение и не сочтет мои слова черной индукцией).

Вот если сместиться в мужское начало — в моих ощущениях — вы тоже можете проверить, — то возникает ощущение двух центров — Я и Мир, и Мир начинает восприниматься или как партнер, или как конкурент со всеми вытекающими из этого нюансами, растет интенциональность (готовность к формированию намерения и его реализации); а если сместиться в женское начало, то возникает ощущение одной реальности внутренней и внешней без разделения, интенциональность снижается, за счет этого формируется более мягкое состояние.

На семинаре «Женская волна» идет научение жить в женском начале, выводится на сознательный уровень этот флер взаимодействия с энергией, с другими людьми из женского начала, набирается коллективными усилиями с опорой на опыт то ощущение объема женского сознания, которое способно перерасти в качество.

А если говорить об эволюции женского и мужского начала, обратиться вот к этому восточному знаку ИНЬ-ЯН, мы там видим волнообразно разделенное черное и белое примерно поровну, и на черном белая точка, на белом черная точка. Это в рисунке знака. Но здесь отражен момент статический — может быть, та ситуация во взаимодействии, в перетекании одного в другое. А процесс-то этот динамичный.

И если судить по состоянию эндокринной системы человечества, по тому, что нетрадиционная сексуальная ориентация стала нормой, что появилась потребность в операциях по перемене пола, что, по мнению психологов, сегодня условно в чистом виде мужчин и женщин осталось около трех процентов — то, может быть, мы сегодня с вами оказались в ситуации, когда эти ИНЬ и ЯН перетекли в друг друга почти наполовину?

Почему бы не взглянуть на этот процесс вот с этой стороны? И, может быть, сегодня наша с вами задача — научиться на уровне психики быть и в женском, и в мужском начале — ну поскольку все перемешано, и в любом мужчине мы можем наткнуться на активность психического женского начала, а в женщине — на активность психического мужского начала, а для продолжения жизни уметь полноценно реализовывать свою половую функцию со всем, что из этого вытекает?

Недаром в буддизме человека, освоившего в себе и то и другое психическое начало, называют источником света (а Тамара Глоба таких людей считает богами). А на самом деле осознание, интеграция, гармонизация женского и мужского начала могут помочь Стать и Быть человеком.

Алексей Зотиков ОТВАЖНАЯ НЕВЕСТКА «Я не я буду, а управу на невестку найду! — думала Оксана, орудуя половой тряпкой. — Пришла на готовенькое!» Оксана Николаевна была типичной хохлушкой, живущей в условиях, которых не выдержала бы ни одна европейская женщина: Женя — ее русский муж, подкаблучник и тихий пьяница, слушался жену во всем. Она вела дом, зарабатывала деньги, выворачивала у мужа карманы и воспитывала Диму, их единственного сына. «И чем эта ведьма моего Димочку присушила? — женщина вылила грязную воду в унитаз и вытерла со лба пот. — Наверняка ведьма!» Дима вырос, привык к тому, что мама всегда права и мама самая главная. Отслужив в армии, он стал работать менеджером в одной из коммерческих структур. Мама была довольна сыном: крепкий и сильный, он избежал соблазнов типа водки и наркотиков. Наконец-то в доме появились деньги и достаток. Бывшую коммуналку, где в двух комнатах они ютились всю жизнь, сын расселил, а в квартире сделал евроремонт и перепланировку. Но ее счастье оказалось недолгим. Сын, привыкший слушаться маму во всем, предварительно даже не посоветовавшись, привел в дом Марину, круглую сироту! Невестка с первого взгляда Оксане не понравилась. Дима, занимавшийся в юности баскетболом, был двухметрового роста, а маленькая, пропорционально сложенная супруга не доставала ему и до плеча. Впрочем, рост — не самое главное. В этой стриженной по современной моде девушке чувствовался железный характер. «Безродная бездомная — на готовое прилетела и села!» — мама не хотела делиться властью в семье и объявила невестке войну. Женя предпочитал не вмешиваться в разборки с невесткой, и только обрадовался, что супруге стало не до него. После того как Марина пару раз, тайно от свекрови, дала ему денег на опохмелку, он проникся к супруге сына любовью и уважением. Дима был слишком занят на работе, чтобы влезать в суть семейных ссор. — Вот что, мама, — сказал он, — Марина — моя жена, я ее люблю! А ты — моя мама и должна любить ее не меньше, чем я! Иначе мы будем жить отдельно! Оксана, привыкшая к полному повиновению мужчин, от таких слов чуть не села мимо стула. «Из семьи ребенка не выпущу, — решила она. — И пусть не надеется Маринка получить моего Димочку!» * * * Марина оказалась женщиной с характером. Вся она была скроена настолько по-женски, миниатюрно, что буквально все в ней вызывало в Оксане злобу и раздражение. «Ни кожи, ни рожи, — думала Оксана, — недокормыш и волосы с куцым хвостом!» Негласная война была объявлена сразу и продолжалась ежедневно и ежечасно. Обязанности по дому им было не поделить. Просторная кухня оказалась слишком мала для двух хозяек. Однажды свекровь, вскипев лютой злобой на невестку, захотела дать Марине оплеуху, но вдруг ощутила себя лежащей на полу с заломленной правой рукой. — Больше так не делайте! — сказала невестка и отпустила ее. — Честное слово, я не хочу членовредительства маме моего мужа, но и бить себя никому не позволю! Оксана не привыкла, чтобы последнее слово оставалась не за ней, и ждала только удобного случая, чтобы отомстить. «Не забуду, — думала она, — отмщу!» Особенно Оксану злило то, что молодые жили дружно, без ссор и скандалов. Ночью, когда ее муж успевал где-то наклюкаться и сладко храпел, она прислушивалась к шорохам в соседней комнате. «Воркуют, голубки! Хоть бы раз мой мужик сам чего-нибудь захотел! Его так и из-под палки не заставишь!» Слезы обиды на свою женскую долю навернулись ей на глаза. Всю злость она вымещала на муже и заставляла его исполнять супружеский долг так, как будто бы ему двадцать, а не пятьдесят. Тот особо не возражал, и от этих упражнений у мужа на лысине стали расти волосы даже без патентованных лекарств. — Знаете, — говорил он друзьям, — моя как с цепи сорвалась. Два раза в неделю ее уже не устраивает. Боюсь, что она хочет сжить меня со света! — Климакс! — утешали его собутыльники, — скоро перебесится и все пройдет! Выпей лучше с нами! «Ну, голубка, я до тебя еще доберусь! — Закончив уборку, Оксана съела соленый огурец и взялась за вареники. — Ничего невестка в варениках не понимает! Ничего, ничего, — злобно думала она, — будет и на моей улице праздник! И не таких уламывала!» * * * Жарким июльским днем Марине на работе стало нехорошо. Голова кружилась, тошнило. «Вот напасть и, как на грех, все не вовремя! — Отпросившись у начальника, она пришла домой, приняла прохладный душ и легла спать. — Сказать мужу или не сказать?» Оксана вытерла после невестки в ванной запотевшее зеркало и уже подумала, с каким удовольствием устроит ей скандал за неубранную, как следует, ванну. «Чумичка! Сколько времени у нас живет и никак не может привыкнуть к порядку!» — Размышления злобной свекрови прервал звонок в дверь. «Наверное, сын вернулся!» — подумала она и, не подозревая ничего худого, открыла дверь. Трое бандитов в масках ворвались в квартиру, затолкали женщину на кухню и приступили к «блиц-допросу». Повалив женщину спиной на стол, они стали срезать пуговицы на ее кофточке и потребовали выдать все имеющиеся в доме деньги и ценные вещи. При этом они нагло полезли к ней под лифчик, а один из них стал расстегивать брюки. Но Оксана совсем не собиралась расставаться с нажитым добром, тем более отказалась удовлетворять извращенное требование налетчика. — Нет у меня никаких денег! — мужественно отвечала она. — Все потрачено на ремонт! — Слушай, курва, — сказали бандиты, — мы тут не шутки шутить пришли! Или деньги, или враз кишки выпустим! А перед этим... Сама понимаешь! Ищь, мягкая какая, не баба — розвальни! — Спасите! — закричала Оксана и тут же получила удар по лицу. Услышав испуганные крики своей свекрови и грубые мужские голоса, Марина сразу поняла, что происходит. Она не испугалась, а тихо встала с постели, обернулась полотенцем и сняла висевшее на ковре охотничье ружье мужа. «Одеваться некогда, — зарядив двустволку картечью, прошла через столовую на кухню через прорубленную дверь-арку, — надо спасать свекровь!» — Ни с места! — закричала Марина и навела ружье на злоумышленников. Несмотря на жаркий день, преступникам стало холодно. Прямо на них смотрели два ствола шестнадцатого калибра, готовые выплюнуть смертоносную начинку. На кухне повисла мертвая тишина. Пауза затягивалась. Марина не могла выстрелить, так как на линии огня оказалась Оксана, которая могла пострадать от разлетающейся картечи. Тогда женщина сделала предупредительный выстрел вверх. Эффект оказался ошеломляющим. В замкнутом помещении звук от выстрела показался вымогателям залпом из крупнокалиберного орудия. С потолка посыпалась штукатурка, бетонная крошка и осколки от люстры. С Марины упало полотенце, и она осталась в чем мать родила с ружьем у плеча. Пороховая гарь заволокла квартиру, словно туман. Опешившим бандитам стало не до разглядывания женских достоинств. Перепуганные насмерть, они догадались прикрыться Оксаной как щитом и отступили в холл. — Всех перестреляю! — закричала Марина. Как известно, при отступлении паники не избежать и они, оставив Оксану в холле, бросились вон из квартиры. Убедившись, что со свекровью все в порядке, невестка, так и не одевшись, погналась за удиравшими злодеями. Оксана, быстро опомнившись от испуга, позвонила в милицию. — Приезжайте, — кричала она в трубку. — На нашу квартиру налет! Их трое! Получив информацию о разбойном нападении, дежурный отделения сразу направил на место происшествия наряд. Милиционеры увидели не совсем обычную картину: в подъезде дома стояла молодая, красивая и совершенно голая женщина с охотничьим ружьем наперевес. Несмотря на полную наготу, вид у нее был решительный. — Заберите ублюдка, который спрятался в подвале, а не то я сама с ним разберусь! — сказала она. Оказалось, что двое налетчиков сумели спастись от разъяренной девушки, а вот третий, у которого, по всей видимости, от страха отказали ноги, попытался спрятался в подвале. На его беду, из подвала был только один выход. Милиционеры, держа оружие наизготовку, осторожно спустились по лестнице. Нашли горе-налетчика в дальнем углу, среди труб и старого хлама, где он, до смерти перепуганный, забился в какую-то нишу. Штаны у него были мокрыми. У бандита изъяли нож и спортивный мелкокалиберный пистолет с полной обоймой. Даже в отделении милиции он не сумел опомниться от пережитого. Его всего трясло. Оперативники воспользовались состоянием задержанного, с ходу «раскололи» не отошедшего от испуга грабителя. — Мы знали, что в это время хозяйка сидит дома одна. Мы и подумать не могли, что в нас будет стрелять голая девушка! А навели нас строители, которые делали в квартире ремонт. Говорили нам: хата богатая, добра много! И денег куры не клюют! Он во всем сразу же признался и моментально сдал всех своих подельников. Эпилог Женщины сидели на кухне, глядя на «Горилку з пэрцем», которую Оксана великолепно готовила и держала для особого случая. Причем прятала так, что муж не мог найти заначку. — Ну почему ты не пальнула ему по яйцам? — спросила Оксана, когда все страхи были уже позади. — Как почему? В стволах же картечь, а если бы я попала в вас? — Да, а голая почему к ним вышла? — Мне показалось, что они уже собрались сделать что-то нехорошее, я побоялась, что не успею, если буду тратить время на одевание. Я и так слишком долго искала патроны. — Так ты меня спасала? — Оксана впервые в жизни почувствовала, что кто-то заботится о ней, а не наоборот. — Последний раз меня спас от хулиганов мой будущий муж на танцах, и это было четверть века назад! С тех пор за меня никто ни разу не заступался! Сама себя спасала, а потом мужа, потом ребенка! Получается, ты первая, кто за меня заступилась! Знаешь, давай помиримся! — предложила она. — Ну, честно, я была не права. — Да обе мы были хороши! — От рюмки Марина отказалась. — Я же понимаю, что Димочка не только мой муж, но и ваш сын! Он очень вас любит! — Съев еще один огурец, она по секрету сказала: — А я на втором месяце... Оксана, налив себе одной стопочку, ответила: — Ты знаешь, а я тоже... Потом обе разревелись неизвестно от чего: то ли от женского счастья, то ли от горя, что все приходится делать самим: и мужиков любить, и от налетчиков обороняться, и детей рожать, и квартиру после обстрела ремонтировать. Выстрелом из двустволки Марина серьезно подпортила потолок на кухне, не говоря уже о дорогой импортной люстре, и, по самым скромным прикидкам, ремонт теперь влетит им в копеечку. Но моральное удовлетворение от полной победы над обнаглевшими налетчиками для Оксаны было сильнее материальных проблем. — Будут знать, гады, как грабить честных людей! — заявила она соседям. — Теперь мы надолго у них отбили охоту беспредельничать! И что самое главное, свекровь помирилась и подружилась с невесткой. В семье наконец-то воцарился долгожданный мир, а бандиты будут достаточно долго раскаиваться о совершенном преступлении за решеткой. Гордый своей мужской доблестью, Оксанин муж стал каждый день бриться. С водки и всего, что горит, он перешел исключительно на пиво. Дима пригласил дизайнеров оформить детскую комнату. — Я мужчина хоть куда! — гордо говорил Женя бывшим собутыльникам, сидя во дворе на лавочке, чтобы не мешать женщинам ремонтировать потолок. СМЕРТЬ САШИ ВОЛГИНА Эта история, может быть, не столь мистическая, но она именно страшная, пережить такое никому не пожелаешь, а слова ребенка действительно очень любопытны, и от этого становится еще страшнее. Я работаю врачом-реаниматологом. Из тридцати человек, переживших клиническую смерть, которых я спасал, почти все были алкоголиками и никто о загробном мире хорошо не отзывался. Один даже видел, как его черти тащили в ад. Объяснение этому — электроэмульсионная терапия. Но рассказать я хочу не о них. Среди моих пациентов был Саша Волгин. Ему было четыре с половиной года, но он лежал во взрослом отделении с диагнозом лейкемия. Его жизнь забрала Чернобыльская авария. В своей недолгой жизни он привык, что вместо садика и сверстников его окружают врачи. Катетеры и пробочки он коллекционировал. Я тогда был еще практикантом. Саша ждал очередную операцию по трансплантации костного мозга. После курса химиотерапии он чувствовал себя все хуже и хуже. В один из дней мальчик, до этого мужественно переносивший болезненные процедуры, сказал серьезно врачам: «Все! Больше не надо. Послезавтра я умру». Потом он стал утешать постоянно дежурившую рядом с ним маму, не отходившую от него ни на шаг: «Мама, я знаю, мне там будет хорошо. Я точно знаю. Еще я хочу поесть твоих пельменей. В последний раз!» С молоденькой медсестрой, ухаживавшей за ним уже несколько месяцев, случилась истерика. Она села на пол и горько заплакала, а потом сказала: «Он не обманывает!» Дело в том, что в этом возрасте дети еще практически не врут. Это подтверждают психологи. О религии и загробном мире родители и врачи ему не говорили. О смерти тоже никто ему не говорил. Поэтому совершенно неясно, откуда он узнал об этом. Видимо, он что-то почувствовал. Ведь дети более чувствительны, чем взрослые. На следующий день Саша ничего не ел. Мама была рядом с ним. А он постоянно ее успокаивал: «Мама, я точно знаю, там мне будет хорошо». Ночью он уснул и во сне умер. Мама не отходила от него ни на шаг. Она заснула, держа его за руку. Когда проснулась — ручка сына уже была холодной. Перед смертью он впервые за много месяцев улыбался. Эта улыбка осталась на его лице навсегда. С тех пор прошли годы. У меня было много пациентов. А я прекрасно помню мальчика, который совершенно искренне говорил, что ТАМ ему будет хорошо. И я почему-то ему верю. И еще, я мечтаю встретить смерть так же мужественно, как это сделал Саша Волгин. По просьбе родителей фамилия мальчика изменена. P. S. Много лет назад этот рассказ был мною опубликован в ИД «Калейдоскоп» и гулял по интернету без ссылок на автора.

Ирина Зотикова КАЗИНО ПАГАНИНИ Пролог — Ах, кто сейчас не помянет добрым словом «Казино Паганини» на углу Невского проспекта и улицы Рубинштейна в славном городе Санкт-Петербурге. Вот это был рай для местных мужчин, многие до сих пор вспоминают наперсток водочки, который гостеприимная хозяйка подносила выигравшему ставку в рулетке. Это казино появилось как-то неожиданно и для горожан, и для местных чиновников, впрочем, ни те ни другие почему-то не возражали. В первом зале находился ресторан, в углу — небольшая сцена, за дверью — столы для игры в рулетку и в карты. Благодаря Карлотте, гостеприимной молодой хозяйке, заведение всегда было переполнено. Как она пела, танцевала, играла на рояле! Один игрок, ценитель музыки Грига, хорошего кофе и французского шампанского, называл страстный танец Карлотты «танцем Анитры», потому, что движения ее не были механическими: казалось, она танцевала саму музыку. Ее коронным номером был двадцать четвертый каприс Паганини. Она блестяще выводила телом все те извивы, которые были в этой демонической музыке. За ней всегда бегали толпы поклонников, но ни одного из них она не удостоила вниманием. Никто не знал, чего ей стоило открыть заведение в самом людном месте города и была ли она в кого-то хоть раз влюблена. «Не просто так хозяйка помянула гениального скрипача! — рассуждали игроки за чашечкой турецкого кофе, — как известно, Паганини любил хороший кофе, открыл собственное казино, и помогала ему в этом нечистая сила!» Впрочем, Петербург не Испания времен инквизиции и к нечистой силе горожане относились спокойно, считая, что церквей и молитв в городе вполне достаточно. По крайней мере, ловить и сжигать заезжих хорошеньких ведьм здесь было не принято со времен основания города. Поговаривали, что своим дьявольским талантом, а может, еще кое-чем она растопила лед в душах городских властей... Но это были всего лишь слухи! Глава 1 Я был рожден для несбыточной любви, а случаю угодно было услужить мне тем, чего я вовсе не желал. Оноре де Бальзак Вторую скрипку в оркестре Мариинского театра играл посредственный скрипач Виктор Верстовски. Вечно попадались ему такие партии, что выкинь их из произведения — хуже не будет! Музыканты поговаривали, что свою должность он купил у администрации театра, но не деньгами, а чем-то другим, дурно попахивающим! Дальше слухов дело не шло, но почему-то все женщины в театре презирали бездарного выскочку. Да и вообще по жизни не везло Виктору с женщинами. При этом он вполне мог сойти за столичного ловеласа: бледный, как мел, изящный, как античная статуя, с красиво вылепленными руками, глаза у него были большие, серо-голубые. Казалось, в них отражается серое петербургское небо, но эти глаза не добавляли ему привлекательности, а наоборот! Черные волосы, обильно вившиеся, спадали на высокий лоб. «Венгерская выскочка, потомок Дракулы, причем худший из всех потомков!» — судачили балерины за чашечкой кофе. «Ни за какие деньги с ним с постель не лягу! — вторила им пышнотелая буфетчица. — Того и гляди эта бледная немочь всю кровь выпьет!» То, что в горячих объятиях буфетчицы побывал чуть ли не весь театр, знали все, и к ее авторитетному мнению прислушивались. Так или иначе — но в театре Виктора окружала стена презрения, и только Ростик, театральный декоратор и собутыльник, считал себя его другом. Надо сказать, Ростик был полной противоположностью Виктора: круглое лицо, рыжие волосы, рыжие усы и зеленые сальные глаза придавали ему сходство с оборжавшимся сметаной котом. Виктор был человеком не злобным и мечтательным. На коллег по цеху зла не таил, предпочитая обществу книги. Как-то раз Виктор прочитал роман Бальзака «Шагреневая кожа». Книга настолько потрясла его, что Ростика, единственного друга, про себя он называл по-бальзаковски Ростиньяком. «Попадись мне служитель тьмы, я бы сумел заключить договор на более выгодных условиях!» — думал он, выпив рюмочку абсента и перечитывая сцену получения шагреневой кожи. «Условия диктует не тот, кто получает товар!» — улыбнулось ему изображение продавца из антикварной лавки. «После абсента и не такое покажется!» — Виктор захлопнул книгу и швырнул ее в угол. Глава 2 Как-то Ростик предложил заглянуть в «Казино Паганини», потому что Виктор еще не облагодетельствовал посещением это заведение. — Делать мне особенно нечего, но до выдачи жалованья три дня! Денег кот наплакал! — Виктор был не против казино, танцев и выпивки. — Есть способ играть и не проигрывать! — поделился секретом Ростик. — Останемся при своих и напьемся за счет заведения! У тебя есть костюм? Сам Ростик одевался так же ярко и неожиданно, как и герои его неплохих рисунков и картин. Трудился Ростик театральным декоратором, но воображал себя гениальным художником. Тут уже грех было не согласиться. Впрочем, в честь похода в казино на Ростике красовался костюм не первой свежести, но вполне приличный. «Черт бы побрал эту погоду! Выходили из дома — на небе ни тучки!» — Виктор чувствовал, как струи дождя льются ему за ворот. У Ростика был плащ, но сапоги прохудились и носки противно хлюпали. Он вытирал покрасневший мокрый нос рукой, поминая недобрым словом Петербург и его переменчивую, как женщина, погоду. — Ничего, — говорил он, — придем, выпьем по рюмке и согреемся! Когда промокшие друзья подошли к заветной двери, Ростик восторженно завопил: — Мы вовремя! Сегодня Карлотта будет показывать свой коронный номер! Ты должен это увидеть и услышать! Глава 3 В помещении было настолько тепло, что от промокших посетителей шел пар. Чтобы не заболеть, друзья заказали по кружке горячего глинтвейна. — Говорят, что сам Мефистофель не брезговал глинтвейном! — довольный Ростик улыбался, как кот на завалинке. — Это точно! — ответил Виктор, чувствуя, как с глотком красного напитка к нему возвращаются тепло и радость жизни. Друзья объединили скромный капитал и купили поровну фишек. Виктор ставил на красное, а Ростик на черное. При этом общий капитал оставался неизменным: если проигрывал один, то ту же сумму выигрывал другой, зато победителю за счет заведения подносили рюмочку водочки! Друзья начали согреваться, как вдруг выпало «зеро» и крупье сгреб их фишки длинной лопаткой. Они остались без денег и настроение у обоих упало, но тут объявили танец Карлотты. Все, даже заядлые игроки, повернулись лицом к сцене. Там раскланивалась молодая женщина среднего роста, одетая во фрак и белую манишку. «Очаровательная мадемуазель! Впрочем, для балета крупновата. В кордебалет еще туда-сюда, но в примы не пробьется! И одета совсем не по-балетному!» Присмотревшись, Виктор заметил на ней зеленый жилет, над которым сияло нечто вроде масонской звезды. Но вот зазвучала музыка. «Скрипач у нее очень неплохой! — подумал Виктор при первых тактах. — Флейтист заурядный, но дело знает! Барабанщика я бы просто прибил!» Когда хозяйка казино начала танцевать, Виктор забыл и о промокшем костюме, и о пустых карманах, и о том, что Ростик выпил больше него на целую рюмку. Друг, хлюпая носом, смотрел на танец, мечтая о бокальчике горячительного. «Душу продам за стакан глинтвейна!» — подумал он. «Черт меня побери! — подумал Виктор. — Как она держит ритм! Как попадает в такт! Это не женщина, это ведьма!» С каждым па ее танца в мозгу скрипача укреплялась мысль: «Эта женщина будет моей!» Танец был совершенно удивительным: его было можно назвать самостоятельным жанром искусства. Он не был заученным, как у балерин: в нем чувствовалась страсть, восхитительная импровизация, стремление донести до зрителя что-то такое, чего не могут донести обычные танцы. «Так танцуют ведьмы на шабаше! — думал Виктор, забыв обо всем на свете. — Ей бы метлу и на Лысую гору!» В это время лицо танцовщицы загорелось одержимостью, глаза сверкали, как угли костра инквизиции, что в былые времена наверняка сочла бы Карлотту достойной аутодафе только за этот танец. Виктор смотрел, не отрываясь, и вдруг почувствовал, что влюблен, как мальчишка! «Душу продам, — прошептал он, — за обладание этой женщиной! Мы, венгры, всегда добиваемся того, чего хотим! Сколько мужчин глотают слюни при виде ее танца, а достанется она все равно мне! Даром, что во мне течет венгерская кровь! Родители сделали из меня скрипача, хотя я был против, и теперь я играю в лучшем на свете театре. Мне понравилась лучшая в мире женщина, и я возьму ее!» В этот момент его слегка толкнул локтем хорошо одетый господин, напоминающий продавца из антикварной лавки. Человек был худой и высокий, выше Виктора на целую ладонь. Он не сутулился, смотрел на всех свысока и казался от этого еще выше. Лицо его было желтое и сморщенное, как лимон, а глаза огромные и черные, зрачки казались красными, как у ночной птицы. Черные длинные волосы имели странный лиловатый оттенок. Длинный нос незнакомца, красный и блестящий, сгибался к вытянутому подбородку. Длинные подагрические пальцы жилистых рук были унизаны кольцами с камнями мрачных цветов. — Проблемы, молодые люди? — он дал Ростику купюру. — Возьми нам всем выпить, а мы тут пока потолкуем! Довольный Ростик не стал ждать официанта, а сам побежал к буфету. — Желания могут сбываться, если захотеть! Виктор Верстовски! — Он незаметно протянул фишку. — Откуда вы меня знаете? — Я всех знаю! — И добавил: — Ставьте три, семь, одиннадцать! Этого хватит, чтобы купить Карлотте подарок и самому прилично одеться! А формальности уладим потом. Только не покупайте дешевку! Такие женщины дорогого стоят! — Спаси... — прошептал Виктор, но незнакомец отшатнулся и сказал: — Не стоит благодарности! Запомните, молодой человек, после тройного выигрыша подряд не садитесь играть даже в подкидного дурака. Фортуна — такая девушка, которая не любит, когда ей надоедают! Виктор так и не понял, какой бес перенес его домой, куда делись казино, незнакомец и лучший друг. После выпитых премиальных стопок сильно болела голова, но карманы были полны денег. Так много денег сразу у скрипача не было ни разу в жизни. Ему вдруг очень захотелось огуречного рассола. «Пить надо меньше! — подумал он. — И как меня не ограбили с таким выигрышем! И куда делся Ростик с моей выпивкой? Сам небось вылакал! С него станется! Это получается, я продал душу за три ставки в рулетку?» Глава 4 — Не знаю, какая черная кошка нам дорогу перебежала, но у Ростика талант вовлекать меня во всякие неприятности! — Придя в себя, Виктор вспомнил, что не так давно Ростик за последнюю рюмку водки нарисовал на листе бумаги его портрет. «Конечно, это на меня карикатура, но лучше ничего нет!» — Именно на этом рисунке он написал письмо Карлотте, купил в ближайшей ювелирной лавке колье и бархатный футляр к нему, вложил в подарок записку: «Любезная Карлотта, вы покорили мое сердце. К этому колье я хочу приложить обручальное кольцо!» Состояние дикого похмелья он поправил в казино. Виктор успешно подкинул подарок и письмо, даже сам не понимая, как это ему удалось. «Как сказала бы моя прабабушка, мне явно ворожит нечистая сила: и Карлотты в гримерке не было, и официантов, и прислуги — как будто я невидимка! Может, это черное животное к счастью?» Но все равно Виктор чувствовал страшную неловкость. Чувство такое, будто залез в чужой сад воровать яблоки, но самое прекрасное яблоко так и не попало в руки! Возвращаясь домой, он хотел перекреститься на крест Владимирского собора, но упал и больно ушиб себе копчик. «Так больно попа не болела со времен увольнения гувернера-скрипача из моего милого семейства! — Виктор потирал ушибленное место. — Но милая моя Карлотта, неужели ты оставишь без внимания мой подарок и меня, грешного!» В голове вдруг все прояснилось. Забыв о мелких неприятностях, Виктор в мечтах уже обнимал хозяйку казино. Глава 5 Назавтра он пришел в казино, оставив Ростика дома, надеясь, что сможет заговорить с Карлоттой. На этот раз вместо масонской звезды на ней было его ожерелье! Она же, увидев Виктора, сама подошла к нему. — Это ваш подарок? — спросила она и улыбнулась. — В жизни вы куда интереснее, чем на рисунке! — Собственно говоря... — Виктор замялся, не зная, что ответить. Ему стало стыдно, как огородному воришке, пойманному на месте преступления. Он покраснел, хотел выдавить какое-нибудь абсолютно неуместное извинение, типа это не я в огород влез и яблоки сами упали в мои карманы. — За подарок спасибо! Пойдемте в гримерную, поговорим! — улыбнулась Карлотта. — И не бойтесь вы так! Я не кусаюсь! Карлотта, прохаживаясь по комнате, заговорила: — Сейчас вы поймете, почему я так странно обошлась с вами, и расскажу свою историю, а потом вы сами решите, что делать! Вижу, что вы человек хороший и намерения ваши чисты, но я не могу полюбить вас! Я была бедной девочкой, всю жизнь мечтала о славе и деньгах, а выполняла самую черную работу: вместо танцев мыла полы и посуду! Когда мне было особенно плохо, появился мой спаситель и тиран. Он предложил сделку: моя любовь в обмен на славу и богатство! Какая я была дура! Думала, что он зовет меня замуж, а он заключил со мной договор. Я подписала его кровью! Слава и богатство пришли, но супружеских обязанностей он от меня не хотел, а я молода... Я полюбила одного человека, но тот, кто заключил со мной договор, узнал об этом и... Карлотта смахнула слезинку кружевным платочком. Теперь я боюсь позволить себе даже легкое увлечение. На что я иду, разговаривая с вами? Она замолчала. Потом вцепилась себе в волосы и крикнула: — Разве я могла знать тогда, что, заключив ту ужасную сделку, я продала душу дьяволу? Вы удивлены, но это правда! Мне душно в церкви, кошки и те со мной не живут. Но вот появились вы! И заронили в мое сердце семена любви и надежды! Я полюбила бы вас, но дьявол может убить меня за это в любую минуту! — Дьявол обещал вам счастье! А вы будете счастливы со мной! — Возразил Виктор. — Нарушения договора фактически нет! «Знала бы Карлотта, какой и с кем я заключил договор»... — Не думаю, что он поведет нас в суд требовать неустойку! Он сам и судья, и палач! Карлотта помолчала и добавила: — Никому не говорите то, что услышали от меня. «Мы оба заключили договор!» — пораженный исповедью Виктор выскользнул из казино. Глава 6 Виктора поразили монолог Карлотты и собственная трусость: он так и не решился рассказать о том, что тоже заключил договор! Скрипач понял, что эта женщина, несмотря на свою популярность, глубоко несчастна. «Интересно, что стало с ее любовникам? — Ум Виктора занимала судьба человека, которого, вопреки договору, полюбила Карлотта. — Не удивлюсь, если она носит цветы на его могилу!» Однако назавтра ноги сами понесли его в казино. Он сидел за столиком, машинально потягивал коктейль, проклиная себя и свою трусость. Вдруг в зал вошел мужчина лет тридцати, худой и высокий, с длиннющим носом, украшенным сочной красной бородавкой, с маленькими глазами и волнистыми темными волосами. Дорогой костюм из английской шерсти смотрелся на нем, как на вешалке. Булавку на галстуке украшал черный бриллиант. Незнакомец сел недалеко от сцены. Виктор посмотрел ему в глаза и почувствовал, как холодный пот заструился у него между лопаток: от незнакомца пахло смертью! При этом он явно не собирался умирать и заказал себе выпивку. На сцену вышла Карлотта и, осмотрев публику, улыбнулась скрипачу, и тут увидела того, кого испугался Виктор. Кровь отхлынула от ее лица. «Это Он! Неужели? Как он попал сюда? Я, наивная, думала, что в Петербурге он меня не найдет!» Эта мысль оглушила ее и она упала в обморок к великому удовольствию публики, не сразу понявшей, что случилось. Виктор вскочил на сцену и утащил Карлотту из зала. Как мог, он оказал ей помощь. Женщина открыла глаза. — Что случилось? Публика ждет! — Вы, наверное, заметили в зале мужчину с бородавкой, в черном костюме? Виктор кивнул. — Это и есть тот человек, которого я любила, несмотря на договор! «По крайней мере, он жив! Если за шалость Карлотты он рассчитался бородавкой на носу, то все не так уж плохо! А раз он жив, то и у меня есть шанс! И я не буду достоин славы своих предков, если его упущу!» — И кто этот человек? — Я не хочу и не могу вам этого говорить! И не надо убивать его на дуэли! Я его больше не люблю! — Я ухожу, но не прощаюсь! — Виктор выскользнул из гримерной. Но уходя, он споткнулся о ногу носатого человека и трудом избежал падения. Дома он крепко задумался об этом дне: кто же все-таки этот таинственный человек, которого Карлотта когда-то любила? Печальные мысли прервал Ростик с пивом и билетами в филармонию. — Не люблю столичных выскочек, но, говорят, музыкант он классный! Завтра и оценим! По пиву? Глава 7 Сразу после ухода Виктора в гримерку вошел бородавочник. — Карлотта, вот билет на мой концерт! Не отказывай мне, грешному, в милости: я жду и буду играть в твою честь! «Завтра я опять увижу его!» Карлотта нашла в себе силы выйти к публике со своим коронным номером. Но весь оставшийся вечер она была как в дурмане, о Викторе и не думала. Впрочем, когда крупье сказал, что гость с бородавкой проигрался в пух и прах и отдал Карлотте булавку с бриллиантом, настроение у нее улучшилось. «Завтра я ее ему отдам!» «Только бы поскорее! Надеюсь, что проигрыш его не расстроил и в обморок у рояля он не упадет!» — Ей очень хотелось посмотреть на игру бывшего возлюбленного, но, собираясь, она надела колье, подаренное Виктором. Филармонию ремонтировали. Стены были в лесах, но концерты продолжались. Подойдя к двери, она увидела афишу: «Даниил Майстер. Фортепианный вечер. Шопен, Лист, Бах». Войдя в зал, она была неприятно удивлена: рядом с ней сидела высокая женщина с длинными рыжими волосами, крючковатым носом и маленькими глазами. На шее красовался огромный бриллиант. «Жену привел! А мне говорил, что в мою честь играть будет! А я наивно мечтала, что он все еще любит меня, по-прежнему!» — Желание отдать заколку с камнем куда-то пропало. И тут на сцену вышел он! Едва Даниил взял первые ноты ноктюрна Шопена, Карлотта, не стесняясь никого, заплакала. Слезы, щекочущие и соленые, лились по побледневшему лицу. Ей не хватало воздуха. «Это уже третий раз, когда я плачу, слушая музыку, а рядом сидит эта ведьма! Надо взять себя в руки!» — подумала Карлотта и взглянула на сцену. Даниил играл, низко склонившись над клавиатурой и ссутулившись. В этой позе он был похож на портрет Шопена. Карлотта едва дождалась антракта и, выйдя в фойе, увидела Виктора. — Надо же, и вы здесь! И как вы угадали, что надо искать меня здесь? — Мне захотелось послушать этого маэстро. У нас весь театр гудит о виртуозе с бородавкой! Вон, и Ростик занял место у буфета, даже балеринки взяли места на балконе, из тех, кто вечером не занят! Все пьют ужасный кофе и поминают нашу буфетчицу добрым словом! Чего-чего, а кофе в филармонии пить нельзя! При этом он не заметил мужчину, подарившего ему счастливую фишку. Он был слишком занят Карлоттой, а зря! «Шампанское тут кислое, как уксус!» — Ростик давился шипучим напитком, и тут к нему подошел незнакомец из казино. — Так шампанское не пьют! — Он достал из кармана флажку и влил в бокал Ростика добрую порцию коньяка. — Ваше здоровье, молодой человек! Ростик забыл, для чего он пришел в филармонию и что он тут делает. — Повторим? — спросил он незнакомца. Карлотта решила увести Виктора подальше от парочки у буфета. Она-то знала, что ничем хорошим визит сатаны в филармонию закончиться не может. — Там в зале сидит его жена! — Она вела Виктора под локоть. — Ой, вот и он со своей крашеной ведьмой! Даниил, взяв под руку рыжую бестию, ходил по фойе с надменным видом и раздавал автографы. «Отдать или не отдать?» — Карлотта отправилась к нему, но тут увидела желтокожего, подливающего Ростику из фляжки, споткнулась и упала. «Даниил сегодня сыграет в последний раз! — поняла она. — Все-таки он нашел его!» Оба мужчины бросились помогать ей подняться, лишь желтокожий наблюдал издали, попивая адский коктейль из коньяка и шампанского. «Не отдам! Ему рыжая новую купит! — Карлотта взяла под локоть Виктора. — Я, кажется, знаю, кто у меня ее получит!» — Вы случайно не знаете, как зовут его благоверную? — Указал Виктор на спутницу пианиста. — Нет! Не знаю и знать не хочу! Но я всю жизнь звала ее Каргой, черт бы ее побрал! И тут рыжеволосая поскользнулась и сломала каблук. Однако Даниил спас ее от падения. — Что-то в этом имени есть! — улыбнулся Виктор. — Ну очень неприятная особа, а когда вы упали, так она улыбалась! Теперь и ей не до смеха! И тут антракт закончился. Карлотта вернулась на свое место. Рыжеволосой рядом не было. «Это ему прощальный подарок!» — Карлотта на куске программки нарисовала череп и две косточки. Взяла розы, принесенные с собой, и приложила к ним ту записку, попросив администраторшу передать букет после концерта. «Если он не полный дурак, то поймет: надо бежать из города. На этот раз бородавкой на носу не отделается! А если он совсем потерял ум, то... плакать о нем будет его жена!» На вручение цветов Карлотта не осталась. «Видеть его не хочу! Гад!» Забытая булавка так и осталась лежать на дне ее сумочки. Виктор не смог проводить Карлотту: Ростик напился так, что его пришлось тащить на себе. «Снова мой друг налакался, а у меня на это вечер были такие планы!» Карлотта, оставшись без кавалеров, заторопилась домой одна, а на перебегавшую улицу черную кошку не обратила внимания. День и так был полон впечатлений! Ложась в кровать, она не сняла ожерелье Виктора, думая о том, что он стал занимать слишком много места в ее сердце. — Ты у меня никаких договоренностей не боишься? С нечистой силой шутить вредно! — раздался у нее над ухом сипящий шепот, и ледяные пальцы впились ей в горло. — Пусти! Неужели ты не понимаешь, что это мои чувства, а в постели я одна? — задыхалась Карлотта, пытаясь сорвать с шеи ледяные пальцы. — Ты попрелюбодействовала с обоими в сердце своем! — Гость слегка ослабил хватку. — Впрочем, я сегодня добрый! Приходите с Виктором в некрополь Александро-Невской лавры. Там договоры расторгну! Ты думаешь, на какие деньги он это колье купил? Просто так взял и выиграл в казино? Он — такая же падшая, жалкая, трусливая душонка! И чего ты в нем нашла? Он ведь трус! Ты, роняя слезы, все ему рассказала, а он подло сбежал! Нашла в кого влюбляться! Да он твоей слезинки не стоит! — Я приду, а за него не ручаюсь! — А я с ним сам поговорю! Булавку отдай! — На! — Карлотта швырнула ему сумочку. — До скорой встречи! — Сатана растаял в воздухе. Глава 8 Препоручив Ростика экономке, Виктор пришел в свою убогую квартирку, взял скрипку и стал играть «Двадцать четвертый каприс» Паганини. Играя, он представлял танец Карлотты... Скрипач утопал в блаженстве, как вдруг услышал голос: — Не терзай инструмент! Специально помог, чтобы без больших хлопот получить твою душу! Да и душу Карлотты тоже! Она нарушила договор, ты знаешь это! Виктор кивнул, стараясь не смотреть в черные глаза адского повелителя. Зрачки гостя были красные, и вся комната наполнилась красным светом. Дьявол продолжал: — Любовь, как известно, сильнее любого договора и я над вами не властен, но договоры надо расторгнуть! Это будет выгодно для нас троих! Карлотта освободится от моей власти, ты сможешь любить ее, а я избавлюсь от хлопот. По рукам? — Да! — Для этого ты должен прийти завтра на кладбище к 12 часам ночи! Только там я смогу расторгнуть ваши договоры! После этих слов дьявол вытащил из-за пазухи какую-то бумагу и добавил: — Подпишитесь вот здесь! — Он протянул ручку с красными чернилами. Виктор поставил свою подпись. Гость тут же исчез. Всю ночь скрипачу снились кошмары. Покойная бабушка говорила, что он ни за грош продал свою душу и теперь ничто его не спасет. Глава 9 Утром Ростик, шатаясь с похмелья, видел, как Даниил под руку со своей женой выходил из филармонии. И тут со строительных лесов упало ведро с известкой прямо на голову Даниила. — Отыгрался прыщавый! — Ростик смотрел на суету вокруг распростертого тела. — Господи, пошли мне денег на опохмелку! Но Господь его молитв не услышал. День не задался у обоих друзей с самого начала: рабочие сцены нашли и выпили заначку, спрятанную Ростиком в декорациях. Виктору не повезло еще больше: по дороге в театр лихач облил его грязью с ног до головы, на премьере он с треском провалил свою партию и был уволен без выходного пособия. Ноги сами привели Виктора в казино. В ожидании любимой пришлось ограничиться только чашечкой кофе: денег совсем не осталось. Наконец последние посетители разошлись, а он остался. Тут к нему подошла Карлотта. — Сегодня я завершила карьеру танцовщицы! Вы проводите меня? — Голос женщины слегка дрожал. — А меня уволили из театра! Самое время начать новую жизнь! Возьмешь меня играть на скрипке в свое казино? — Виктор взял ее под руку, и они вместе вышли. Парочка наивно строила планы на будущее. — Похоже, прогуляться нам надо в одно и то же место? — Виктор слегка испугался, поняв, что Карлотта его ведет на то самое кладбище. Карлотта приложила палец к губам. Темнело быстро. Дул холодный ветер. Невский проспект зажег огни, но Александро-Невская лавра тонула в темноте. — Ну что же, сейчас решится наша судьба! — Она подвела его к воротам Некрополя. — Мы два грешника, продавшие душу, и еще на что-то надеемся! Дверь, обычно закрытая на огромный засов и ржавый замок, сама собой открылась. Огромный волкодав, увидев гостей, спрятался в конуру и жалобно завыл. Впрочем, собачий концерт закончился также внезапно, как и начался. Луна, полная, бледная, но как будто подсвеченная красным цветом. Черные тучи, подобно вуали, окутывали ее. Ночные птицы кричали во тьме. Обнаженные деревья четким рисунком выделялись на почти черном небе. Их сухие ветки терлись друг о друга, издавая звук, напоминающий хруст костей. Казалось, покойники собираются вылезти из своих могил, чтобы порадовать прохладой тлеющие останки. «И черт меня дернул послушать и притащиться в столь поздний час в это невеселое место?» — Виктору хотелось глотнуть из заветной фляжки, подаренной Ростиком. Вдруг Карлотта крикнула: — Мы пришли, явись! Раздался жуткий свист, и что-то черное понеслось над ними. — Оба пришли? Наконец-то! — Ты обещал расторгнуть договор! — А я и неотказываюсь! Виктор, ты тоже готов к расторжению? Знаете, грешники, нечистая сила обожает хорошую музыку! Если сейчас вы сыграете для нас дуэтом и нам понравится — у вас есть шанс выйти отсюда живыми! Откуда-то появились черти и расселись вокруг на могилах, намереваясь слушать. — Я хочу сыграть «Пасакалью» Генделя! — крикнула Карлотта. — Виктор, сыграем дуэтом? Тут же, посреди кладбищенских плит возник клавесин удивительной красоты, табуретка. Нечистый предложил Виктору скрипку. — На ней играл сам Паганини! — Сам понимаешь, репетиций тут нет и не будет! Карлотта села на клавесин и заиграла, а Виктор взял в руки инструмент. «Сыграть вот так, вдвоем, на кладбище, вещь непростую для исполнения... Но другого шанса спастись нет!» Это был поистине величественный и грустный концерт. Сторожевой пес и тот вылез из конуры и смахнул лапой набежавшую слезу, но завыть так и не решился. Черти слушали с упоением, но в самый ответственный момент Виктор сфальшивил. — Ничего вы толком делать не умеете! — Когда мелодия закончилась, дьявол вырвал из рук горе-скрипача скрипку и заиграл на ней. — Так и быть, слушайте, грешники, как должна петь скрипка дьявола. Он заиграл «Пляску смерти» Сен-Санса, играл все быстрее, все дерзновеннее и тонкие его губы шевелились так, что казалось: он шепчет древние колдовские заклинания. Старое кладбище ожило: стоял страшный вой, визг и треск: мертвецы шевелились в гробах, разбуженные адской мелодией, птицы вылетели из своих гнезд и, жалобно каркая, носились кругами над импровизированной сценой. — Браво! — черти аплодировали. И люди, не удержавшись, тоже ударили в ладоши. Дьявол вонзил свой смычок в грудь Карлотты. Она не успела даже вскрикнуть, как все заволокло дымом вокруг. Через несколько секунд все рассеялось, но ее уже не было. — Бездарный музыкант, трус и никчемный человечишка! — Дьявол стоял перед Виктором и, усмехаясь, смотрел ему в лицо. Взгляд его был страшным пронизывающим и пристальным, как у Василиска. Виктора охватила судорога и он, скорчившись, упал на холодную землю. Он был мертв. Черти исчезли. Дьявол взял скрипку, закутался в плащ и, залившись торжествующим злобным хохотом, взлетел в глубину ночного неба. Когда он коснулся головой небесного свода, с него сорвались две золотые звезды и упали вниз. Это были жизни Виктора и Карлотты. Эпилог «Казино Паганини» закрылось так же неожиданно, как и открылось. Только новым хозяевам помещения почему-то не везет...

Марина Сорокина КАЗИНО ...Да наплевать на них на всех! Что я теперь? Zero. Чем могу быть завтра? Я завтра могу из мертвых воскреснуть и вновь начать жить! Человека могу обрести в себе, пока еще он не пропал!»

Мы играем...

Мы никогда не перестаем играть. Все это начинается в детстве, но и затем, мы не останавливаемся с играми. Нам наивно кажется, что мы ведем партию. Но на самом деле, Судьба играет нами, и ведет своими неведомыми путями. А кукловоды иногда управляют, иногда смеются над нами, но чаще всего, они воплощают в играх только свои идеи, не думая о нас.

Итак, рассмотрим внимательно стодолларовую купюру...

Она стала неотъемлемой частью нашей жизни. Что мы прочтем: «The great seal of the United States», что означает «Большая государственная печать Соединенных Штатов». В левой части купюры мы увидим круг, в котором изображена пирамида, символ жрецов Египта, с всевидящим оком наверху, «Оком ангела света», Сатаны. С правой стороны купюры в таком же круге поместился масонский орел с пятиконечными звездами Давида. Сложим доллар пополам, вот и «Великая двусторонняя печать США». Над пирамидой надпись «ANNUIT COEPTIS», что переводится как он, Бог, благословляет наши деяния. Какой такой бог в треугольнике? Картина проясняется понемногу. Вся эта масонская композиция сделана по желанию господина Ротшильда, а изобразил ее на бумаге знаменитый русский художник и «буддист» Николай Рерих. Нет, это не сказки. И зачем этот же символ сделали на новой украинской купюре? Но самое интересное написано под пирамидой «NOVUS ORDO SECLORUM», что в переводе «Новый мировой порядок»...

Казино! Какое незнакомое слово, для девственных граждан СНГ.

Да! Раньше о таком и не слыхивали. Зато название страны было более звучное, СССР. Да и сама страна была мощная и неприступная. Сколько перемен, перестроек, а главное новых слов появилось в жизни соотечественников. По какой-то никому неведомой причине эти слова носили английские корни. И поэтому большинство граждан смысла их не понимали, но они жили с этими словами, говорили на английский манер, устраивали эти «сейшэны», «промоушэны» и «рейтинги». Все в стране радовались «перестройке». Но я думаю, слово это совсем не подходит для эпохи разрухи, потому как граждане СНГ больше бомбили все вокруг. Созидали, конечно, потихоньку, одновременно... Казино строили, например. Эти заведения возникали, как накипь, на волне отечественного прогресса.

Две молодые художницы, Маруся и Оля, тоже хотели участвовать в этом строительстве, они искали работу. Была ранняя весна, подруги сидели в маленькой квартирке Ольги, что недалеко от парка Победы и листали записные книжки. Поиски работы пока не увенчались большими успехами, сделали два небольших проекта. Деньги подходили к концу, надо было суетиться. Маруся неожиданно наткнулась на телефон «бывшего друга», Лени Бецкого. Два года назад их роман развивался стремительно и ярко, но также неожиданно и быстро закончился. Маруся так и не поняла до конца этот разрыв. А главное, что послужило причиной этой ссоры? Ее взрывной характер или красавица — директриса Татьяна...

Иногда, она вспоминала и Леню и начало их чувств, так быстро оборвавшихся. Маруся набрала его номер телефона и услышала голос. Она взволновано поздоровалась и начала «прямо с места в карьер».

— Лень, привет! Как дела? Выручай, нужна работа...

Леня в давние времена был коллегой Марии и Оли, художником. А сейчас директорствовал. Как-то внезапно наблюдался карьерный рост Бецкого. Может красавица-директриса рекомендовала на пост своего возлюбленного? Может судьба... Когда-то Маруся работала в танином кинотеатре, делала панно для фойе. Там они все и встретились в один из осенних дней. Роман Бецкого и Тани закончился... и он обратил пристальное внимание на молодую художницу. Они подружились сразу же, так как были примерно одного возраста и одних взглядов на многие жизненные события. Татьяна же главенствовала, казалось, ей ничего не составляло труда. Но на самом деле, она работала много и целеустремленно, шла вверх по лестнице карьеры. Да и роман Бецкого и Маруси, вызвал в ней жгучую ревность. Она не открыла никому своих истинных чувств, но приблизила Леонида к себе, окружила его вниманием и любовью...

Ей не составило труда, определить Бецкого на начальственную работу.

И пришлось Лене осваивать должность директора, только кинотеатр был другой, назовем его «Атлант». Да и вправду, угадала Татьяна... Уж очень хорош был Бецкий в дорогом костюме, в большом кабинете. Он оставил свои творческие поиски, и действительно, превратился в настоящего бизнесмена. «Деньги» стали его мечтой, а «власть», его путеводной звездой. Но Марусино сердце так долго помнило иного Леню, трепетного и стеснительного. Это так хорошо, когда существуют люди, которые помнят нежность твоей души.

Но мы продолжим рассказ. Наши героини отправились в кинотеатр, в поисках счастья и удачи. Дом кино, где директорствовал Леонид, находился в заводском районе Петербурга, недалеко от вокзала, место пыльное, шумное и унылое... Бетонный, серый фасад кинотеатра выходил на большую площадь, в центре которой стоял памятник одному из вождей революции, он как-будто надвигался на вас своей громадой.

Внутри здания девушки шли к кабинету директора по большим пустым коридорам. Когда-то царило веселье и праздник в этих стенах! Кинотеатры в советские времена были островками счастья и мечтаний граждан.

Кабинет Леонида Бецкого оказался большой, неуютной комнатой. В центре «стола переговоров» восседал сам директор Бецкий, а по правую руку от него расположились двое его помощников.

Леонид посмотрел на девчонок, приветствуя их радостно. А надо заметить, что девушки были прехорошенькие.

— А вот и наши художницы, прошу любить и жаловать, Маша и Оля.

Двое мужчин радостно закивали в ответ. Бецкий представил помощников:

— Илья и Александр.

Одному из мужчин, Илье, не было и тридцати лет, Александр Иванович же производил впечатление человека зрелого и очень проницательного. Леня, игриво смотря на девчонок, произнес:

— Вот тут мы казино собрались строить, можете поучаствовать в проекте.

Да, и предположить не могла тогда Маша, что участие это, займет десять лет жизни.

Задание было выдано: общая планировка и декоративное убранство казино.

Фантазия Маруси в период эпохи казино, как-то все время молчала, и она, недолго думая, решила следовать старой, доброй привычке, работе с аналогами. Она попросту взяла карты... Скажем, тройка, семерка, туз и сделала из них декоративные панно. Очень старалась, работая над ними. И скоро эскизы были представлены маэстро Бецкому.

Леонид долго смотрел на «шедевры», затем задумчиво произнес:

— Неплохо, неплохо...

Эскизы были одобрены.

Подруга Ольга занималась проектированием игорных залов, одновременно с Марусей. Она задумчиво водила карандашом по чертежам, проводила две линии, опять задумывалась, работа не шла, она была скучной для нее. За окном рабочей комнаты бушевала весна. Влюбленный друг обрывал телефон. Эскизы залов получились вялые и прозрачные. В картинках Маши, если не фантазия, то старание большое точно было.

— Оля, поторопись, пожалуйста.

Спешила Маша. Но молодая «архитекторша» не хотела ускорять темпы.

Чертежи сдавали позже... И они не были одобрены начальником Леонидом. Он принял иное решение.

— Авторские предметы интерьера будет делать Маруся, а архитектор должен быть непременно мужчина. Как нежная девушка с работягами станет говорить?

Шутил Бецкий. И Маша, немного сожалея о подруге Оле, взялась за работу сама, решив, что Ольга немного ленива, и будет для нее только обузой.

Тем более, что на смену ей пришел молодой архитектор Иван. Веселый молодой человек, общительный и милый во всех отношениях. Началась стройка века.

Маруся отдала исполнять витражи в мастерскую Павла Васильевича Ганина, что на Лиговке была. Мастер Паша «академий» не кончал и ко всем вопросам подходил просто и практически.

На первые смотрины он отправил витражи в небольшом автобусе. Машина эта была совершенно уникальным видом транспорта. Павел покрыл ее коричнево-рыжей масляной краской. Причем, красил собственными руками. Это транспортное средство, с грохотом передвигаясь по городу, производило фурор.

Когда витражи «Тройка, семерка, туз» были привезены в казино, на них пришли посмотреть все работники новой стройки. Работы развернули, и на зрителей взглянули с полотна «Бубновый валет» с кривым носом и «Пиковая дама» с разными по величине глазами. В местах корявой сборки виднелись щели величиной с палец.

В комнате нависла зловещая тишина. Маруся первая пришла в себя. Стала оправдываться, что сдала картоны в срок. Но прокол был ее.

— Я все сделаю хорошо, Леня. Не волнуйся.

И обязательная Маша, «поселилась» в мастерской Павла, нести свою вахту по исполнению витражей, в виде игральных карт. Мастерская была большая и холодная, вся посыпанная пеплом от Пашиных сигарет, и песком, от огромных, пескоструйных машин. Объем работ у Маруси был немалый. Она делала светильники и пескоструйные филенки с энергичными ирисами в модерновых формах, и декоративные двери... В стены казино.

Архитектор Иван и Маруся подружились. И весельчак архитектор стал потихоньку ухаживать за Машей. Но он был женат в ту пору, да и предметом его ухаживанием были многие другие барышни, я думаю. Иван зазывно блистал карими глазами и шевелил черными усами, глядя на молодую художницу. Это необыкновенно смешило и развлекало Марусю. Они дружили, ходили в кино, в гости к друзьям и конечно, делили свою творческую работу.

Маруся была любима, весела, полна надежд...

Но образ Бецкого не давал Марусе покоя. Его карие глаза могли прожечь стены. Необыкновенные, карие глаза... Они как-будто жили своей отдельной жизнью. Бецкий просто гипнотизировал ими людей. И Маруся попадала под их влияние. Но он все время был в окружении прелестных секретарш, танцовщиц из кордебалета...

— Эх, тройка, семерка, туз, — думала печально Маруся. Как ей смертельно хотелось нравиться Бецкому. Неожиданная новость поразила ее, как гром среди ясного неба... Бецкий женится! Как-то сидя в кафе, она осмелилась вспомнить их встречи, на что Леонид глубокомысленно заметил:

— Что ты так поздно спохватилась? Маша, ты вечно говоришь, то что не надо. И не говоришь то, что должно сказать. Удивительная твоя способность.

Маруся попечалилась немного, и смирилась. Она стала готовиться к празднику открытия казино. Подруга Ольга предложила американское платье, совсем недорого. Платье было длинное, с прозрачной юбкой на чехле.

Маруся пригласила на праздник самого высокого и красивого своего кавалера Мишу.

Михаил Будимирович был дизайнер, но дизайном заниматься не желал. И с утра до вечера красил картины маслом, эротически-мистической направленности. Композиции работ были сложные, фигуры сплетались в танцах и играх, кто-то из них летел, иные шли в фантастических декорациях.

Грянул день открытия казино. Мария пришла на праздник вместе с красавцем Михаилом. Видимо, выбор сопровождающего был правильный. Все окружающие не сводили глаз с красивой пары. Маруся и Миша плавно ходили по залу, оббитому зеленым плюшем, в руках они держали бокалы с шампанским, на Марусе было одето американское платье цвета персика, в пол.

Дилеры и крупье заняли свои места за игорными столами...

И над казино засияло знамя «Повелителя Тьмы»... То, что было раньше кинотеатром, превратилось в игорный дом, где царствует власть денег. В дом, где разбиваются сердца... А чем эта игра отличается от прочих?

Работа была закончена, но администрация так полюбила Марусю, что предложила вести творческую деятельность. На вырученные от стройки казино деньги, она смогла купить себе только французские духи и новые сапожки. Все остальные средства достались почему-то Павлу Васильевичу и прочим ловким личностям. И она, оставшись без средств, решила сделать свою живописную выставку в стенах казино. Пришло много гостей, был накрыт праздничный стол для друзей художницы.

Тема выставки была «Кармен». И Маша чувствовала себя этакой испанской чаровницей, и окружена она была огнями рамп. Но праздник кончился.

Дальше помогал архитектор Иван:

— Маруся, а не заняться ли тебе выставками других художников в казино? Времена тяжелые, а здесь хлеб с маслом дают.

И не обманул ведь. Кормили действительно бесплатно. Да так сытно, что все работники заметно округлились через некоторое время.

И наша Маруся с большим энтузиазмом стала развешивать картины питерских художников по плюшевым стенам казино. Были не только живописцы, но и скульпторы, и мастера прикладного искусства. Некоторые художники имели большой талант и мастерство. Они шли на эти выставки в надежде продать свои шедевры. Маша увлекала их умным разговором, и обещанием праздника. Да ведь она сама была очень талантлива.

Когда Маруся передвигалась с картинами по игорным залам, никто не тревожил ее творческих порывов. А над рулетками колдовали сосредоточенные дилеры... Думая о том, как бы не дать выиграть заезжему игроку.

Маруся никогда не обращала внимания на этих увлеченных людей. Только один раз, она очень огорчилась от новой информации. Ее «скромная» подружка из игорного бизнеса, произнесла странную фразу:

— Как страшно в этом зале, ты ничего не знаешь, да лучше и не знать этого кошмара...

Появились друзья по казино... Конечно, архитектор Иван и поэт Никонов, он же дизайнер-график. Здесь работал еще один беллетрист, полотер Саша Буслаев.

Он имел ярко-рыжие волосы и добрые глаза-пуговки, необыкновенно образован был в русской литературе. Саша и Маруся часто говорили о поэзии и о судьбах русской интеллигенции, сидя в ближайшем кафе. Саша читал свои стихи:

— Мы строим Вавилонскую башню...

Сооружение, в котором работали Маруся и Саша, удивительно походило на эту бессмысленную и страшную башню. Где люди стали говорить на разных языках, где не было место развитию и движению всего человеческого.

В администрации работали многочисленные хозяйственники, все они раньше были инженерами, учителями и даже полярниками. Да, да, они работали на северных полярных станциях. Но с распадом страны, все потеряли работу. Все эти люди очень боялись оказаться без службы, и с удовольствием несли свою вахту в стенах казино.

Так, большая часть специалистов в России, оказались без любимых занятий и без профессии. Но казино, росли как грибы. К ним подъезжали роскошные мерседесы, из них выходили дамы в бриллиантах и их богатые мужья. Они становились все наглее и увереннее в себе, они поглощали страну, как большой спрут. В казино открыли большой концертный зал, в него съезжались звезды шоу-бизнеса. Они тоже богатели не по дням, а по часам. Она часто встречала этих уставших звезд отечественного шоу-бизнеса. Особенно ее поразил певец Борис Моисеев. В тот вечер, когда Маруся имела радость увидеть его, актер выскочил из зрительного зала в фойе, одетый в розовую, балетную пачку. Грим его был настолько гротескным и безобразным, что она зажмурилась от ужаса. Он что-то говорил приятелям визгливым, высоким фальцетом... От этой пошлой картины Маруся содрогнулась. Она грустно подумала, что не только люди, сидящие в зале, но и вся Россия рукоплещет этому таланту.

— Пир во время чумы, — решила она.

Маруся и ее картины прижились в казино. И даже татарская «братва» прониклась к ней симпатией. Они почему-то называли ее сестрой. А однажды, просто предложили помощь:

— Сестра, давай мы тебе магазин купим. Только мы узнали, что дело это крайне невыгодное.

Она подумала, подумала и отказалась.

Иногда она размышляла о своей работе. Зачем ей все это. Платили сто долларов. Но в основном, она не думала, ослепляли огни рамп, она ничего не хотела видеть. Рулетка жизни крутилась. А ее, так и не научили играть по своим правилам «люди из казино», совсем не научили. Только один раз, к ней пришло озарение. Она смотрела тогда на гигантскую модель самолета под куполом концертного зала.

— Вот придет время, и этот корабль, и зал, и рулетки растают, как мираж, как дурной сон. И как-будто, не было этого со мной, никогда, нигде.

Так и случилось.

Евгений Гусаченко БИЗНЕС ПУЛЬХЕРИИ КОСОЛАПОВОЙ 1 За прилавком магазина-павильона «Жратва — 14 часов» скучала продавец Пульхерия Романовна Косолапова. Был полдень. Это время считалось мертвым. Схлынул основной поток покупателей, и уже час, как никого не было, что очень волновало Пульхерию Романовну. Дело в том, что она купила на подставу кое-какие — да считай все наименования — продукты в соседнем магазине торговой сети «Дешевка». Сетью управлял сынок мэра. Весь товар сети складывался из конфиската — снятых с продажи продуктов в других магазинах под разными надуманными предлогами — контролирующими органами (торгинспекцией, СЭС, ОБЭПом и другими). Часто якобы просроченными. Были действительно и такие. Но сеть мэрского сынка, куда поступал этот конфискат, инспекторы всех проверяющих ведомств обходили стороной. Товар этот при закупке стоил копейки — в этом и была вся соль — и даже при накрутке 200% розничная цена в сети «Дешевка» соответствовала ценам оптовых рынков, а иногда и ниже. Хозяину магазина, в котором работала Пульхерия Романовна, Ефрему Свиньину сеть эта была костью в горле и он очень негодовал. «Дешевка», — отпускал он эпитет в сторону магазина конкурентов. И еще матерные слова для самоуспокоения. И тешил себя надеждами, что найдется хороший человек и подожжет их. Даже готов был и приплатить. А Пульхерия Романовна наоборот. Она быстро сообразила, что если покупать в магазине «Дешевка» товар, аналогичный закупаемому Свиньиным на оптовых рынках, и подставлять его вместо хозяйского — в разумных пределах, то она неплохо «поднимется». Прижимистый Ефрем Свиньин платил ей мало, ссылаясь на вялотекущую торговлю, и она зарабатывала таким кульбитом еще пару окладов. Это грело ее душу и она, размягченная и подобревшая от безнаказанного воровства, из жалости, давала Свиньину в подсобке. Женщина она была интересная, с развитой тугой грудью и широкими бедрами, и эти «перепихивания» с хозяином были неплохим дополнением к вялому мужу. Тем более Ефрем Свиньин был силен по этой части, и случалось, за обеденный перерыв приходовал ее раза три. Но сейчас ей было не до сладких воспоминаний. От жадности она потеряла бдительность и набрала сегодня левого товара больше обычного. А само главное, она посягнула на святая святых дохода Свиньина — на выручку от продажи водки, взяв на пробу пару ящиков паленой, предложенной ей чуть ли не даром. Когда-то надо начинать. Из-за этого хозяйская часть выручки резко уменьшилась, что очень бросалось в глаза. К тому же в последнее время Ефрем что-то заподозрил и недоверчиво выслушивал ее сетования на плохую торговлю, изымая выручку и, по обычаю, обзывая конкурентов дешевками и мэрскими недоносками. Более сильные выражения он добавлял про себя, боясь ментовских жучков. От затяжного торгового штиля он впал в депрессию и его начала одолевать мания преследования с приступами подозрительности. Вчера последнее возобладало и Ефрем решил вплотную заняться Пульхерией. И она это почувствовала... Хлопнула входная дверь и в магазин вошли две тетки лет пятидесяти, пытавшиеся с помощью штукатурки (косметики) выглядеть на сорок пять. 2 Одна походила на носорога, а вторая подпрыгивала за ней, как кенгуру. У обеих в руках были наполовину заполненные пакеты. «Городская торговая инспекция. Плановая проверка!» — показала с порога удостоверение похожая на носорога. У Пульхерии Романовны все опустилось в низ живота, она мгновенно покрылась потом. Этот визит не входил в ее планы. Ее смятение не ускользнуло от наметанного взгляда Олимпиады Кежукетовны — так звали похожую на носорога. «Так, — подумала она. — Здесь явно нечисто». Замедлила ход и шепнула своей помощнице-кенгуру: «Действуем по методике «наезда». Смотри, как эта дурында за прилавком перетрусила? Явно что-то не так. Видно, просроченного товара набрала на подставу в «Дешевке», обирает хозяина». Опытная Олимпиада, конечно, знала про эти штучки торгового персонала магазинов, начиная от забулдыг-грузчиков и заканчивая дипломированными жуликами-администраторами. А чего бы и не знать? Сама была такой до службы в торгинспекции. «Но нам это по барабану. Пусть хоть вчистую его обворует. Нам главное, что? Правильно! Составить протокол или наполнить свои сумки. Желательно и то и другое. Нечего поважать негодяев...» Помощница только кивала и поддакивала. Сейчас она походила на кенгуру своим отвисшим животом. А немного раздвоенной верхней губой — на зайчиху. «И как в ней уживаются кенгуру и зайчиха?» — мелькнуло в голове у Олимпиады. Она презирала свою помощницу. Знала, что за глаза та зовет ее носорогом. Они подошли к прилавку, поставили свои сумки и ринулись на территорию Пульхерии Романовны, к товару. Именно ринулись, на ходу подстегивая себя восклицаниями: «Вон масло просроченное!» — басила Олимпиада Кежукетовна. «А вон сыр заплесневел», — подвизгивала Ефросинья Маркеловна — так звали похожую на зайчиху-кенгуру, хоть сыр на вид был совершенно свежий. Но Пульхерию Романовну не так легко было сбить. Она уже пришла в себя. И кое-что знала. «Эй-эй, постойте, товарищи. А халаты?» Инспекторши ударились об эту реплику, как о внезапно возникшую стену. На время установилась тишина. Но Олимпиада Кежукетовна быстро опомнилась и сделала уважительно-доброжелательное выражение лица. Как собачка, выпрашивающая у хозяина сахарную косточку. «Конечно-конечно, товарищ продавец», — расплылась в обворожительной улыбке Олимпиада и только что не расцеловала Пульхерию за это замечание. Начался психологический поединок. Инспекторши вышли обратно, достали из сумок и обрядились в посеревшие от времени халаты с ржавыми пятнами. Торговая инспекция выдавала их один на три года, а стирать их торговые инспекторы считали ниже своего достоинства. «Не хватало еще выступать в белой накрахмаленной одежде перед торгашами», — гордо заявляла в своем кругу Олимпиада Кежукетовна. Она была старой закваски и считала проверяемых, всех поголовно, экономическими преступниками. А уход из магазина без протокола и полных сумок — личным оскорблением. «Товарищ продавец, покажите, пожалуйста, свою санитарную книжку», — очень вежливо обратилась она к Пульхерии Романовне. 3 «Хрен ты угадала», — подумала Пульхерия, вытащила из кармана халата книжку и с ослепительной улыбкой подала ее Олимпиаде Кежукетовне. Та с лицом очень огорченной женщины взяла ее и углубилась в изучение. Она очень хотела найти подделку, но увы... «Так тебе и надо, — злорадно подумала помощница Ефросинья. — А то раскомандовалась тут...» Ефросинье не терпелось занять место Олимпиады и даже полные сумки с продуктами и премии за протоколы с многотысячными штрафами, зарабатываемые свинцовой нахрапистостью Олимпиады, не радовали. Завистлива была Фрося. Завистлива и жадна. Она уже давно мысленно решила, что если ее назначат старшей, то она ни с кем не будет делиться. Олимпиада Кежукетовна отдала книжку после пятнадцатиминутного изучения — она умела держать паузу — и решительно направилась за прилавок. «Ничего, скоро мой час наступит», — злорадно думала она. На лице при этом было выражение уважения и доброжелательности. Зайчиха-кенгуру неловко затопала за ней, вызывая легкое раздражение: «Дал же бог помощницу...» Олимпиада знала, что Ефросинья Маркеловна упорно ее подсиживает, распространяя нехорошие сплетни среди сотрудников инспекции. «Не дождешься», — закончила она мысль про себя. «Госпожа продавец, — официальным тоном обратилась она к Пульхерии, — дайте, пожалуйста, документы на весь товар. Кстати, где хозяин или директор?» «Хозяин только что вышел куда-то. Они мне не докладывают. А директора нет. Нам и так мало плотют, еще одного нахлебника не хватало», — сварливо сказала Пульхерия Романовна, а про себя подумала: «Хозяин скряга, хоть бы за траханье в подсобке доплачивал». Про свой маленький гешефт она умолчала. Из мыслей тоже выкинула. Не тот момент. Затем нагнулась к ящику одной из витринных горок и вытащила толстенную пачку сертификатов, предварительно незаметно ее перемешав, — пусть «носорог» поковыряется. Время потяну, а там Ефрем подойдет. Пульхерия уже смирилась с тем, что «попала на бабки», и шла напропалую. Помощница Олимпиады Ефросинья стояла и сопела рядом, с неодобрением поглядывая на Олимпиаду. Пульхерия заметила холодок между ними и решила использовать разногласия в стане врага. «А ты иди в тот конец и выбери контрольный товар — наименований десять. И водку тоже. Щас проверим!» — победно взглянула она на Пульхерию и приятно улыбнулась. Странное выражение приобрело лицо — глаза злые, а улыбка добрая. «Ну бегемот бегемотом», — подумала Пульхерия, фыркнула и пошла за Ефросиньей. Когда та стала выборочно выдергивать товар на проверку, Пульхерия завела с ней разговор тихим вкрадчивым голосом: «Вы я смотрю, женщина интеллигентная, умная. Не то что она, — доверительно начала она. — Странно, почему не вас назначили старшей. Ничего ваш начальник в людях не понимает». Пульхерия оглянулась на Олимпиаду и неожиданно перевела разговор в другую плоскость: «А вот конфетки свежие от Коркунова. Я заверну вам тихонько, а эта «крокодила» пусть «Ромашкой» давится». Фрося расцвела от этих речей и прониклась симпатией к Пульхерии: «Вот ведь и людям видно, что я умней Олимпиады. И чего та прицепилась к продавцу? Такая приятная женщина. Надо ей помочь. А конфеты «Коркунов» я люблю», — так подумала. 4 Ефросинья Маркеловна и стала специально выставлять на проверку не просроченный товар, внимательно приглядываясь к этикеткам. Правда, ей приходилось сильно стараться, чтобы найти такой. Но Олимпиаду недаром звали «носорогом». Она сразу почувствовала неладное, подошла к подружившейся парочке и, грозно взглянув на свою подчиненную, стала выставлять все подряд, предварительно убрав Фросин выбор. «Плакал мой Коркунов», — огорчилась Ефросинья. «Чтоб к тебе мужик не притронулся», — пожелала про себя Олимпиаде Пульхерия. Правда, и ее мужик притрагивался к ней нечасто. Алкаш алкашом. «Хорошо, Ефрем выручает», — тепло подумала она о своем хозяине. Когда Олимпиада осмотрела этикетки на контрольных образцах, оказалось, что практически весь товар с истекшим сроком реализации. Девять наименований. Десятой была водка. «Щас сверим даты изготовление», — удовлетворенно сказала Олимпиада Кежукетовна и, взяв бутылку, вернулась к пачке документов. В это время хлопнула входная дверь. Появился хозяин магазина Ефрем Свиньин. Ему очень не понравилось то, что он увидел. «Кто навел?» — была первая мысль. «Опять эти дешевки, мэрские недоноски», — привычно решил он и пошел к прилавку, приговаривая: «Ай, здрасьте, рад видеть, гости дорогие. Заодно и отобедаете, щас в пельменной распоряжение отдам». Свиньин по совместительству курировал еще и пельменную другой фирмы по контракту, находившуюся впритык к магазину. И имел с нее хороший гешефт. Иначе говоря, тупо ее обворовывал на пару с бухгалтершей фирмы. Посерьезней, чем его обворовывала Пульхерия Романовна. О чем он, кстати, догадывался, но пока смотрел на это сквозь пальцы. Пока... Ефрем уже стоял у прилавка и продолжал сыпать приветствиями, как семечки лузгал, не забывая одаривать улыбками поочередно Олимпиаду Кежукетовну, Ефросинью Маркеловну и Пульхерию Романовну до кучи. У женщин губы тоже расплылись в ответных улыбках от такого напора. Они подтянулись, чтобы понравиться Ефрему — женский инстинкт. Но какое там понравиться?.. Одна своя, подсобная. Две других — побирушки — так на своем языке торговцы звали всех проверяющих — в посеревших бесформенных халатах с ржавыми пятнами. Тьфу, одним словом... Наконец Олимпиаде удалось снять с лица флер приветливости и она официальным тоном обратилась к Ефрему: «Товарищ хозяин. Из десяти контрольных образцов продуктов питания — девять просроченные. Десятый — водка — тоже сомнительного происхождения. Как вы прокомментируете эту безобразию?» Когда Олимпиада Кежукетовна держала такую длинную речь, она нередко путала средний род с женским, а женский — с мужским. Свиньин несколько смутился от такого резкого перехода от улыбки к строгости, но овладел собой и задал встречный вопрос: «А у вас есть направление на проверку? Что это вы зачастили, госпожа носо... извиняюсь, инспектор». «Опять носорог. Да что они, сговорились, что ли? Неужели я похожа на эту животную?» — Олимпиада даже оглядела себя. «Похожа!» — подтвердил про себя Свиньин, проследив за ее взглядом. «Товарищ хозяин. Вот вам направление. А вы представьте мне водочную лицензию. И еще! По какому праву вы водку разливаете?» — пошла в наступление Олимпиада. «Вино, а не водку. Имею право не выше семнадцати процентов», — забожился Ефрем. «А что там за початая бутылка «Путинки» в отделе?» «Это я», — встрепенулась Пульхерия Романовна. Все уставились на нее. «...похмелялась...» — закончила она неуверенно и тут же с вызовом: «А че, нельзя?» «Ну и работнички у вас, товарищ хозяин. Так где же лицензия? И все продукты просрочены. Просто безобразия какая-то», не унималась Олимпиада. Хлопнула входная дверь. Вошел покупатель. Пульхерия Романовна отпустила товар — бутылку водки — ту, что на подставу, дала сдачи и по инерции не пробила по кассе. Олимпиада Кежукетовна от радости аж подпрыгнула: «Вот-вот, и чеки не пробиваются! Ну, ты «попал на бабки», гражданин начальник», — съехала она на язык братков. «Госпожа носо... э... инспектор, — обратился к ней Ефрем, — пойдемте ко мне в кабинет решать проблемы. А ты, Пульхерия, закрывай магазин. И сообрази что-нибудь нам с госпожой э...» «Олимпиада Кежукетовна!» — представилась инспектор, испугавшись, что он опять обзовет ее. «С Олимпиадой Кежу..., э, Кужу..., в общем, ты поняла», — сказал Свиньин и галантно взял Олимпиаду под ручку. В кабинете он начал разговор издалека: «Разреши звать тебя просто Олимпиада, а ты меня просто Ефрем, свои же люди». Олимпиада благосклонно кивнула. Переход «на ты» сулил хорошее завершение инспекции. «Можно еще посмотреть направление?» — спросил Свиньин. Инспектор вытащила и подала. Ефрем полез в карман за очками и, вытаскивая их, как бы невзначай обронил на стол красненькую пятитысячную купюру. Глаза Олимпиады загорелись. Это не ускользнуло от взгляда Ефрема. Он уткнулся в бумату, изучил ее: «Мда... Нет, Олимпиада, не пристало тебе таскаться по магазинам. Ой, не пристало! Такой женщине... Тебе в кабинет должны приносить, как твоей дуре-начальнице. Я ее немного знаю, сталкивался. Ну ведь тупа, как пробка, а такими умницами командует», — кидал он «рамсы». Олимпиада порозовела. Ефрем попал в точку. Она давно подсиживала Фаину Сысоевну — так звали начальницу, проводя в своем коллективе разъяснительную работу и распространяя о ней гнусные слухи через доверенных лиц в областной торгинспекции. Свиньин сложил листок вместе с пятитысячной купюрой и вернул его Олимпиаде. Та чуть ли не выхватила листок из рук Ефрема и похоронила в недрах своего пакета. Все произошло так естественно, что оба хорошо, по-доброму рассмеялись. 5 «Ай, веселый мужик!», — подумала Олимпиада. «Не такая уж она и бегемот», — заинтересованно пригляделся к ней Свиньин. А тут и в дверь кто-то постучал. Не дожидаясь ответа, открыл. На пороге стояла Пульхерия Романовна, ревниво уставившись на раскрасневшуюся от смеха Олимпиаду. Она принесла бутылку хорошего коньяка, лимончик и пакет, набитый до отказа продуктами питания. Стандартный набор: рыбка красная, копченая, пастрома-буженина пахучие, несколько банок консервов, фрукты, конфеты, бутылка вина. Мстительная Пульхерия Романовна всунула все-таки вместо Коркунова «Ромашку». «Оставь нас, Пульхерия», — кивнул ей Ефрем, принимая бутылку и пакет. Пульхерия Романовна вышла, хлопнув дверью, чтобы досадить изменщику хозяину и этой расфуфыренной дуре. Пошла и в отместку наложила такой же пакет Ефросинье Маркеловне. А вместо «Ромашки» — дорогую коробку конфет от Коркунова. Ефросинья была на седьмом небе. Завтра угостит кого надо и в который раз «раскроет страшную тайну» — Олимпиада берет взятки, а продукты питания все просрочены. Свиньин достал специальные стаканы, плеснул в каждый на четверть коньяка, нарезал лимончик, сказал тост: «За бдительность и принципиальность!». Выпили. Обоим стало хорошо. В кабинете стоял аппетитный запах мясных деликатесов. «Это от Кабанова деликатесы, — пояснил Свиньин, «у него цех на бывшем заводе радиоэлектронной аппаратуры. Представляешь, сырье берет с мясокомбината. Охрану греет и тащит тоннами за гроши. Хорошо поднялся. Опять же, освоил производство стеклотары для водки. Поставляет на заводы под левую продукцию. В общем — голова!» Тут он сделал заговорщицкое лицо: «Поговаривают, с корейцами якшается. В округе — ни одной собаки не осталось. Но это секрет, только «диля вас». Олимпиада Кежукетовна чуть не подавилась лимоном. Свиньин расхохотался и успокоил: «Да пошутил я. Чисто конкретно пошутил». За выпивкой он съезжал на новофеню. Куражился... В каждой шутке есть доля шутки. А что тогда остальное?.. Проблемы были решены. Расстались друзьями. Правда, Олимпиада фыркнула, увидев такую же сумку у Ефросиньи, но, вспомнив купюру, успокоилась. «Хрен тебе, а не деньги, — подумала она. — Хватит того, что незаслуженно наложили». В своих заслугах Олимпиада Кежукетовна не сомневалась никогда! «Вот и людям видно, что я умней нашей начальницы», — грела ее мысль... Свиньин, распрощавшись с инспекторшами, вернулся в магазин. «Ну?» — грозно насел он на Пульхерию. «Что ну?.. Проблемы-то решены. Небось трахнул Олимпиаду в кибинете?» — съязвила Пульхерия, уводя разговор в сторону. «Ты мне дуру не строй. У меня не может быть просроченного товара, сам недавно закупал. Свой выставила? Дело собственное на мое налепила? Тогда плати налоги!» «А ты шибко плотишь? Треть всего по кассе идет! Ефремушка, ну пошли в подсобку», — заканючила она, прижавшись и поглаживая его по волосам. «Вот стерва, опять сбивает с мысли». Он отстранился: «Что-то ты, Пульхерия, зачастила в «Дешевку» в последнее время. Мне разведка донесла. Много у них покупаешь. А у меня продаешь?» Он умолчал, что разведка — это грузчики конкурентов, которых он вусмерть напоил за информацию и упился сам. Эта детективная история закончилась в местном вытрезвителе. А подвез их туда милицейский наряд, ожидавший у запасного выхода магазина «Дешевка», куда они выползли проветриться. Вызвал этот наряд директор «Дешевки». Разумеется, из самых лучших побуждений. Кстати, он был в доле с Пульхерией, так как товар отдавал ее вдвое дешевле, обворовывая своего хозяина, мэрского сынка. И этого Ефрем не знал! Наутро, проснувшись в казенном доме, он кликнул сержанта и тот сбегал за водкой. Этой водкой они и опохмелились прямо в «воронке», когда их везли на разбор полетов в местный РОВД. Пульхерия умолчала, что знает об этом случае. Информацию о том, что ее хозяин собирает на нее компромат, она узнала от тех же грузчиков, но дешевле! Попутно они рассказали, что сынок мэра иногда появляется в своей вотчине с молодой любовницей самого губернатора. Правда, они не сказали ей, что засекли связь Ефрема Свиньина с женой директора магазина «Дешевка», за что тот и натравил на него ментов. Мало налила. Как говорится: «И на старуху бывает проруха». Но вот шашни мэрского сынка с губернаторской шлюшкой... Пульхерия обдумывала, как обратить в пользу это знание. И она что-нибудь придумает! «В общем так, Пульхерия. Весь свой товар ты с продажи снимешь. Водку — немедленно. Как тебя угораздило взять у мэрских недоносков паленую водку? Без лицензии хочешь меня оставить? Вечером — проверю!» — закончил он. «А куда я его?» «Кого его?» «Товар». «Да хоть в жопу себе засунь!» «Так что, и в подсобку не пойдешь?» «Не заслужила!» — с этими словами Ефрем пошел в пельменную. Там у него наметились интересные отношения с бухгалтершей фирмы, на пару с которой они эту фирму обворовывали. Правда, в ее клетушке было тесновато... Но кто сказал, что в этой жизни возможны крутые перемены? Через две недели все вернулось на круги своя, но с более обременительными последствиями. «На вещи надо смотреть ширше, а к людям — помягше». Замечательная фраза! Жаль, Ефрем ее не вспомнил, когда был так резок с Пульхерией. С бухгалтершей у Свиньина не заладилось... Он совершенно случайно узнал, что она в связке с поварихой берет левые пельмени, а с ним не делится. То есть с ним — обворовывает свою фирму, а с поварихой обворовывает его, Ефрема Свиньина. Сама мысль, что кто-то его переворовал, очень огорчала. Честь была задета. Когда он наказал эту повариху, бухгалтерша перестала подпускать его к телу. Пульхерия по-прежнему ворует. 6 Но больше раза в полтора. ЕЙ же надо компенсировать свои потери? Но на этот раз ворует с умом! И перепихивается в подсобке с хозяином! Так что, как ни крутите, солнце все равно всходит на Востоке, а заходит на Западе. И невозможно повернуть это движение вспять! АМНЕЗИЯ КАК СРЕДСТВО ОТ ОДИНОЧЕСТВА ...В конце восьмидесятых Сабанеев руководил небольшим отрядом из пяти человек. Лето было на излете — самая лучшая пора в Приморье, настроение отряда боевое — только что с боем взяли в местной лавке несколько литров водки, чтобы отметить три недели беспробудной работы беспробудным же отдыхом. Итоги подведены, зарплата поделена — и не хилая зарплата. Впереди очень интересное времяпровождение. Поэтому настроение у всех лилось через край, как водка из граненых стаканов. Тогда и прозвучало чье-то предложение: «А слабо Ивану сказать тост?». Иван хватил уже полстакана, расчувствовался и ему оказалось не слабо. Он и выдал: В Москве или Находке За праздничным столом Давайте выпьем водки Под рыжик и залом. При чем тут были рыжик и залом, Иван не знал — в рифму пришлось. На столе была нормальная по тем временам закуска — кабачковая икра, хлеб, портвейн, чтобы запивать водку. Правда, вместо каспийской селедки (залома) была все-таки тихоокеанская — отряд базировался в одном из приморских поселков. Так как выпили только по первой, тост был услышан, переварен и произвел сильное впечатление. Справедливости ради стоит отметить, что впечатление это было подогрето. Все потянулись чокаться, и каждый старался сделать это непременно с Сабанеевым за его, так сказать, теплое приветствие. Потом загалдели, каждый хотел сказать следующий тост, тоже стихотворный, и так как все одновременно стали придумывать рифмы, то наступила заминка, то есть тишина. И в этой тишине опять поступило предложение от бурильщика Александра Пантюхина, чтобы Сабанеев продолжил, раз он такой «вумный». Он так и сказал — «вумный», и ехидно ощерился. А у Ивана после второго полстакана наступило какое-то элегическое настроение и он вместо тоста срывающимся голосом затянул песню, опять собственного сочинения: Эх, геолог, геолог, Мой родимый собрат, Тяжек путь твой и долог До златых райских врат, И, пожалуй, апостол Петр не даст нам ключей, Расшифрует нас просто И прогонит взашей... Хоть голос у него и срывался на концах фраз, но он ни разу не сбился. Тема была всем понятна и, потому его дослушали в тишине. А дослушав, все стали рассказывать, размахивая руками, о своих мужских подвигах, поминутно спрашивая: «А помнишь, на Сахалине?», «А помнишь Людку в Курейке», и еще дюжина географических названий и женских имен носились в воздухе. И поднималось от этих названий, да и от выпитого, в огрубелых душах мужиков что-то такое, отчего влажнели глаза и предательски тряслись подбородки. Про Сабанеева уже забыли, словно не он дал тему для ностальгических воспоминаний. Да он и сам забыл, что недавно декламировал, и тупо смотрел на сидевшего напротив Александра Спирина, который пытался опорожнить стакан. Делал он это сосредоточенно, можно сказать, вдумчиво, но неудачно. Сабанеев очень огорчился, поднялся со своего места и помог Спирину — взял стакан и влил ему в рот водку, а потом стукнул по спине, чтобы тот прокашлялся. После проделанного Спирин съежился, откинулся на кровать и затих. «Так, один спекся, теряем товарищей, — заметил Пантыкин. — Пора менять место дислокации». Посыпались другие советы товарищей по буровому снаряду. Воронин предлагал пойти в местный бар, прозванный «Дохлый бройлер» за бессовестную профанацию гриля, Сукин — остаться на месте, а значит — в живых. Очнувшийся Спирин мычал, силясь вспомнить, где они находятся сейчас, и так допек Пантыкина, что тот пригрозил оставить его без горького, напугав до полусмерти. Чтобы прекратить разногласия, Сабанеев предложил выпить за дружбу сразу по стакану. Дальше его голова работала в режиме озарений. Но не творческих. Так, кратковременные вспышки сознания. То есть следующие два дня он жил на автопилоте, если здесь уместна авиационная терминология. Продолжили на берегу залива, и свежий морской ветер не охладил их разгоряченные водкой головы. Гуляли сначала на одном пляже. Потом Сабанеев с Пантыкиным, полуобнаженные, по довольно холодной воде, перешли через гряду камней сильно выдававшегося в море мыса на другой. Зачем — непонятно. Кажется, увидели там женские фигурки соблазнительных форм. Сабанеев, рискуя сломать шею на осклизлых камнях, при переходе через оконечность мыса горланил: Во мне случилась перемена, Теперь мне море по колено! Но никаких женщин они там не обнаружили — вероятно, те, увидев приближающихся пьяных мужиков, сбежали от греха подальше. Разочарованные геологи вернулись обратно и собрали расползшихся и прикорнувших на песке товарищей. Следующая вспышка сознания произошла в какой-то общаге, где они все вместе сидели за столом, заставленным каким-то пойлом и заваленным потухшими окурками, огрызками хлеба, селедки и бог знает еще чем. Положив руки на головы, выли понравившуюся им песню Сабанеева. В комнату заходили какие-то неизвестные парни и девицы, наливали себе, чокались с очумелыми геологами, знакомились, жали руки, говорили: «Все путем», и так же внезапно исчезали. Но две девицы вызывающе вульгарного вида остались, уселись напротив Сабанеева и, безобразно матерясь, стали спорить, кто из них будет с ним спать. Они уже собирались вцепиться друг дружке в волосы, но Сабанеев встал и вышел, а девицы переключились на Пантыкина, потому что остальные уже спали мордами в селедке. Следующее прозрение застало Сабанеева в очереди у двери бара «Дохлый бройлер». И почему-то в ее начале. Такое явление его, да еще в самом лакомом месте, очень не понравилось какому-то активному хмырю и он со скандальным кличем: «Тебя, дешевка, здесь не стояло!», бросился вытеснять его с выгодной позиции. При этом был так напорист, что выдавил спиной Сабанеева толстое стекло входной двери и смылся, испугавшись последствий. Подъехавшие менты не стали долго разбираться, упаковали геолога и продержали несколько часов в КПЗ, но потом выпустили, даже не составив протокол. Что было дальше, всосалось в черную дыру, откуда не вылетает даже свет — в глубины подсознания с сомнительной вероятностью дешифрирования. Очнулся Иван — почти трезвый, очищенный, побритый — у дверей местного ресторана и опять в первых рядах довольно длинной очереди. «Да что у меня сегодня, светские рауты, что ли? — подумал он, — впрочем, сегодня ли?» Представление о времени он все-таки потерял. Рядом с ним стоял высокий парень в джинсовом костюме, и Иван как-то сразу понял, что они пришли сюда вместе. Он силился вспомнить его имя, обстоятельства знакомства, но тщетно. «Пора бросать пить, а то в другой раз занесет в какой-нибудь Лесото к каннибалам», — заученно подумал он и стал ждать дальнейшего развития событий. Парень что-то показал швейцару через стеклянную дверь, тот открыл, и они прошли на второй этаж в уютный зал с живой музыкой. Здесь официант, тоже знакомый этого парня, усадил их за свободный столик, и пока они ждали заказ, Иван завел ознакомительный разговор: «Послушай, я, конечно, извиняюсь, но как тебя зовут?» «Да мы тезки». «А как...» Незнакомец перебил его, не дав договорить. «Да мы вместе в ментовке парились. Меня с тобой загребли. Я и объяснил, что драку не ты затеял, что ты вроде потерпевший. У меня там знакомый, нас и выпустили. Потом ко мне завалили, ты полдня покемарил, и я пригласил тебя в кабак. Я моряк, завтра в рейс. Так что расслабься, все нормально». «А у тебя в банке знакомые есть? А то у меня всего трешник», и Сабанеев вытащил из кармана мятую трешку, невесть как завалявшуюся там. Моряк улыбнулся: «Да ладно, я угощаю». На этом беседа закончилась. И оставила она в душе Ивана гнетущее впечатление. Сколько событий произошло, а он помнит только милицейский «бобик», более смутно — КПЗ, где пьяный ханыга клянчил у него сигареты. И уж совсем призрачно — как его выпускали. «Пора бросать пить, — опять повторил он про себя, — но перед этим надо опохмелиться...» А тут и принесли заказ — водку, шампанское, какую-то закуску. Они выпили по сто грамм, моряк подозвал официанта и что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и через минуту подвел двух молодых женщин, сидевших до этого за соседним столиком и с интересом присматривавшихся к двум Иванам. Одна из них была низенькая брюнетка, склонная к полноте, другая — повыше и стройнее, русоволосая. «А ноги у нее ничего», — подумал про себя Сабанеев. Так как по сто грамм уже было пропущено, то обычной в таких случаях неловкости, не случилось. Быстро познакомились. Черненькую звали Наташей, а ту, что понравилась Сабанееву, — Таней. «И имя в струю», — Иван понял, что вечер не потерян. Он стал внимательно присматриваться к ней. Не очень-то высокая прическа по-современному уложенных волос хорошо дополняла слегка удлиненное узкое лицо с прямым носом и тонкими губами. Восточный, формы миндального ореха разрез глаз, орехового же цвета, придавал им особую выразительность и в тоже время незащищенность, что ли. Подружка ее, хохотушка Наталья, быстро разделила мужскую половину столика по профессиональной принадлежности — Иван-моряк и Иван-горняк, а потом и вообще опустила имена. «Хорошо не дурак, — сострил новый знакомый Сабанеева. «Но я не горняк, а геолог», — вмешался Сабанеев. — Как говорят в Одессе, это две большие разницы». «Но горняки глубже берут, а нам того и надо», — рискованно отпарировала Наталья. «А ты еще та штучка, — подумал Иван и ответил: — Что ж, готов переквалифицироваться, чтоб угодить дамам». Наталья залилась поощрительным смехом, а потом стала что-то оживленно обсуждать с моряком. Татьяна в разговор не вмешивалась, украдкой наблюдая за геологом. «Так, — подумал тот. — Между парами наметилась дистанция, симпатии определились, что дальше?» И тут, словно отвечая на его вопрос, грянула музыка. Какой-то лощеный певец манерно затянул с эстрады ресторана популярную песню «Синий туман». Сабанеев, несколько церемонно, пригласил Татьяну, они вошли в круг танцующих, и оттого, как она доверчиво прижалась к нему, от запаха ее волос, духов, от взгляда, разрешающего все, Иван потерял голову. Словно угадав его желание, оркестр весь вечер играл танго, все тот же «Синий туман», что-то из «Ласкового мая», «Миража», почти без перерыва, по денежным просьбам разгоряченных посетителей. Так и провели они весь вечер в танце, в обнимку, мало разговаривая и лишь урывками возвращаясь к столику, чтобы выпить воды, так как в зале становилось очень уж душно. Их соседи по столику ворковали как голубки, не обращая на них внимания, и видно было по всему, что набирать сил перед рейсом, вернее, растрачивать их, новый знакомый Сабанеева будет явно не дома. Наконец оркестр замолчал, и официанты дали понять, что дорогим гостям пора расходиться. Геолог и моряк попрощались крепким рукопожатьем, Гордеев пожелал два фута под килем, приняв просьбу найти то, что не терял. Подруги расцеловались в щечки и Наталья при этом подмигнула Сабанееву, мол, не теряйся. Выйдя на свежий воздух, пары разошлись в разные стороны. Ночь была прохладная, небо усеяно звездами, которые далеко впереди словно сливались с линией фонарей, вдоль которых медленно шли Иван и Татьяна. Ивану пришли на ум строчки из блоковской «Незнакомки», и он продекламировал фрагмент: И каждый вечер, в час назначенный (Иль это только снится мне?), Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне. И странной близостью закованный, Смотрю за темную вуаль, И вижу берег очарованный И очарованную даль. «Красиво, — сказала Татьяна. — Это чьи?» «Да так, одного крупного символиста Серебряного века», — небрежно сказал Сабанеев, словно недавно пил с ним на брудершафт. Татьяна внимательно посмотрела на него и ничего не ответила. «А вот послушай еще», — предложил Иван: Оркестр затих, погасли свечи, Вдали исчез последний звук, И ласково струился вечер На локоны и стебли рук. «А это тоже Серебряный век?», — несколько насмешливо спросила Татьяна. Иван смутился, покраснел — хорошо ночью не было видно — и промямлил: «Так, пришло на ум, к случаю — словно о нас написано». Несколько минут шли молча. Потом спросил: «Не понравились?». Стихи были его. Он сочинил их, когда они кружили в танце, нараспашку удивившись этому сам. «По сравнению с Блоком, конечно, так себе, но заморочить голову восторженной дурочке можно». Татьяна произнесла это как бы в задумчивости и на это раз без насмешки. Сабанеев решил, что хватит на сегодня прекрасного, в смысле поэзии, и пора переходить на прозу. Подошли к последней из пятиэтажек, вытянувшихся в линию, вдоль крутого склона. «Вот мой дом, — произнесла Татьяна и неожиданно с волнением зашептала: — Ты постой тут минут пять, подожди, я поднимусь, а там видно будет. Хорошо?» Он не понял, почему она шепчет, но на всякий случай просто молча кивнул, и она исчезла в подъезде. Стало прохладно, и Иван поежился, так как был в одной рубашке. «Черт те что. Опять смеется, что ли?» Но нет. Скрипнула балконная дверь на четвертом этаже, и тихий голос позвал его, назвав номер квартиры. Два раза приглашать не пришлось. Сабанеев не взбежал, а взлетел по ступенькам и, оказавшись в квартире, стал довольно бесцеремонно раздевать Татьяну, жадно тиская ее аппетитное податливое тело. Ночь прошла в режиме необузданной взаимной страсти. Не было участка тела Татьяны, не обласканного Сабанеевым, изнемогавшим от длительного воздержания. Татьяна, содрогаясь в волнах оргазма, причем множественного, стонала и сбивчиво шептала, что она не такая, если он так думает. Это она делает в отместку мужу, которого застала накануне в постели с какой-то шлюшкой. И пусть он, Иван, не воображает — это не они с моряком сняли их в ресторане, а наоборот. Но эти откровения были потом, а сначала — восхитительные ласки, от которых у Ивана кружилась голова, счастливый и благодарный смех Татьяны, расцарапанная в истоме спина и моменты такого слияния, что, казалось, они невесомы. «Это, конечно, интересно и поучительно, — думал про себя Сабанеев, принимаясь в пятый раз, — но не принципиально». Неважно, кто кого снял, если он не мерзнет в одиночку на казенной койке в замызганной общаге, а блаженствует в уютной квартире на роскошной тахте в обнимку с женщиной. Да еще с какой женщиной. Но хорошее кончается быстро. Забрезжил рассвет, они распрощались. Были еще встречи, но без очарования первого вечера, а потом все как-то заглохло само собой, как прекращается подобная связь... ЖАРКИЙ МЕСЯЦ САМОУТВЕРЖДЕНИЯ. РЕТРО Стоял июнь 1991 г. Он был знойным в этот год, но это не мешало возлияниям, тем более повод был очень важный. Отряд вступил в борьбу за «будущее России», как навеял не прекращающийся уже шестой год «ветер перемен». Будучи в командировке, Сабанеев со своим отрядом прикрепился к местному избирательному участку. С утра, в день голосования, они купили у шинкаря много спирта и в перерыве между стаканами Сабанеев сагитировал всех голосовать за Ельцина. «Вот чего ты хочешь?» — обратился он к Александру Пантыкину. «Водки, — озорно сказал тот и добавил: — Без ограничений!» «Будет. Боря обещал. Так, с тобой разобрались». Но Пантыкин не унимался: «А закуски?» «А это что?» — показал Сабанеев на кооперативную колбасу, купленную накануне. «Дорогая» — вступил в разговор водитель Юрка Воронин. — По два двадцать бы». «Прицепом пойдет, к водке», — нашелся Сабанеев. «По рукам!» — ударил его по ладони Пантыкин. Выпили... «А вы?» — повернулся Иван к Александру Спирину и Юрию Воронину. Ответил Спирин, который еще не успел дойти до состояния жевания соплей в стакане: «Воли, как у Махно!» Он произнес это с такой интонацией, словно это был вопрос жизни или смерти. Интересный тип был этот Спирин. Роста небольшого — метр шестьдесят, не более, широколицый, с густой, слегка вьющейся шевелюрой цвета соломы и такого же цвета усами, с загибающимися вниз, как у запорожского казака, концами. Этим сходство с запорожцем и ограничивалось. Работал он помбуром у Пантыкина и был предан ему, как собака. ...Требование воли очень озадачило Сабанеева. «Надо же, как глубоко копает, жилодер. Даром, что принял на грудь», — подумал он и стал крутить Спирину пуговицу на рубахе: «Ну, какой Махно, Саня, сейчас же тебе не восемнадцатый. А впрочем, Ельцин обещал свободу на всю катушку». Вопрос был улажен, но тут в разговор вклинился Воронин. Он стал на чем свет склонять Меченого (подпольная кличка Горбачева). Говорить он старался внятно, как пытаются пройти по прямой в медвытрезвителе при освидетельствовании, но спирт сделал свое дело. Вместо «Меченый» у него выходило «Леченый» и окружающие долго не могли понять, что ему надо. А когда разобрали, то Иван Сабанеев успокоил Воронина, объяснив, что Горбачева в списках нет, а после выборов его, может, вообще ни в каких списках не будет, чем очень обрадовал Воронина. Тот сразу согласился голосовать за Ельцина. «Теперь краткая инструкция, товарищи электорат, — сказал Иван, блеснув модным словечком. — Голосование у нас тайное и я не смогу подсказать, если у кого-то перемкнет. Запомните три лозунга: «Ельцин — это водка и колбаса по два двадцать! Ельцин — это свобода воли! Ельцин — это долой Горбачева! Ферштейн?» С тем и отправились на избирательный участок. Но Спирин, даже пьяный, оказался себе на уме. Он проголосовал за Махно. Иначе бы не был Спириным. Затем, в знак протеста против забывчивости начальства (мысль о затяжке в присвоении ему квалификации бурильщика грызла нутро), он облевал урну для голосования и заснул в кабинке с чувством выполненного долга. Гражданского! Поднявшийся скандал уладили, сунув председателю литр спирта, а неудавшегося террориста — председатель муссировал версию, что Спирин хотел сорвать выборы дорогого Николая Ивановича Рыжкова, — поволокли домой. Сабанеев подивился политическому предвидению местной власти. «Надо же. Они уже знают, кого здесь изберут», — думал он. Обратно возвращались шумно, таща чуть не волоком Сашку Спирина, а по приходу кинули его на постель и продолжили застолье. Конфликт на выборах несколько отрезвил, поэтому выпили по полстакана неразведенного спирта и затянули грустную песню: Обменяли тушенку на бражку, Молоко на дрянной самогон, Подставляй-ка, дружище, чеплашку, Хоть разит, словно одеколон. Променяли квартиру на стайку, Жен на жеваных баб-вековух, А родную надежную пайку, На случайности местных услуг... Конец песни, спетой хоть нестройно, но громко и без сбоев, утонул в грохоте из соседней комнаты. На пороге ее показался Спирин, стоящий на четырех конечностях. Ни дать ни взять — одинокий волк! Он приподнялся, тяжело дыша, и утвердился в позе Пизанской башни. «А, очухался!» — обрадовался Пантыкин. «Ты нам полтора литра спирта должен», — заговорщицки подмигнул он Сабанееву. «Му-у-у», — промычал Спирин и попытался выпрямиться. Сабанеев укоризненно покачал головой. Выпитый спирт туманил голову, разливался в груди приятной истомой, и ему тоже захотелось помычать, но он пересилил это внезапно появившееся желание. «Ну что, Саша, за выходки. Занял кабинку, облевался, создал очередь, как за водкой. Тебя, между прочим, хотели в пикет свести, дело шили, будто ты хотел выборы сорвать. Еле отстояли. Откупную пришлось дать — два литра спирта». Он намеренно увеличил взятку вдвое, чтобы Спирин оценил масштабы утраты. Все это Сабанеев произнес с мягкой интонацией в голосе, даже с сочувствием. «Кстати, за кого ты голосовал?», — спросил он. «3‑з... М‑м‑м... о», — сделал попытку ответить Спирин. «Что — з‑з‑з... м‑м‑м?», — не понял Сабанеев. Спирин набрал в грудь воздуха, сделал паузу и наконец совладал с языком: «За Махно!», не сказал, а как-то выдохнул он. «Ну вот, испортил бюллетень», — огорченно произнес Сабанеев. «Там же не было такого кандидата. Ну ладно, — он махнул рукой, — Что делать будем, спирт-то кончился?» «Я осознал, мужики. Бейте, только не по башке», — простонал Спирин и икнул. Пантыкин предложил вернуться на участок и отобрать. Воронин все это время сидел и молчал с загадочной улыбкой идиота. Чтобы не усугублять положение, Сабанеев послал его к шинкарю. Так Иван Сабанеев сделал поворот к рынку, который должен был принести много свободы, водки и самоутверждения. ТОЛЕРАНТНОСТЬ ПО-РУССКИ Сержант ДПС Леонид Журавлев скучал на трассе. Время к обеду, а на кармане 50 американских рублей. Это провал. Вдалеке показался черный джип, нахальный своей новизной и скоростью передвижения. «Километров 150, ну еще 50 баксов. Нет, тут нужен нетрадиционный подход», — подумал сержант Журавлев и поднял жезл. Скрипнули тормоза, из джипа вылез тщедушный чернявый мужик. По виду — сын гор. «Почему палка махал, началник, договоримся, да?» «Сержант ДПС Журавлев, — вежливо представился Леонид. — Предъявите документы». Мужик подал права с вложенной 50‑долларовой купюрой и скабрезно улыбнулся. «Он потертый, а в новеньком джипе, а я бравый, но в потертых жигулях, — зло подумал Журавлев, а вслух сказал: «Ты посмотри на свои колеса», гражданин Куродоев», — глядя в документы чернявого. Мужик опешил: «Я — Калоев! Хароший калеса, началник, черный, новый, протектор — сказка» — и причмокнул. «Сам ты черный». «Обижаешь, началник, я чечено-русский, — гордо расправил тот плечи. — Это, как его, талиратнаст. Я, капитан, жаловаться буду», — шибко обиделся сын гор. Как афроамериканец, которого на Брайтон-Бич какой-то еврей обозвал негром. «Так ты еще и чечен. А может, у тебя в багажнике гексаген?» Вообще-то Калоев вез мешок гексагена, замаскированного под сахар. Надо было попугать конкурента Мусу по секс-бизнесу, переманившего у него выгодную проститутку. Но говорить об этом не стал. Зачем расстраивать началника Журавлева? «Ты скажи, началник, какой калес, я все исправлю». «Вот смотри, — показал сержант. — «Это левые?» «Левый, левый», — повторил Калоев, ничего не понимая. «А это правые?» «Правый, правый, очень правый, началник». «Так как же ты ездишь на разных колесах — левых и правых, гражданин черный чечено-русский?» «Я все понял началник, щас доеду до станций и все исправлю, все будут левые, да? Или правые». «Это уж какая карта ляжет», — намекнул сержант и демонстративно стал разглядывать носок своего сапога. «Хароший карта, началник, мне в карта везет», — зачастил Калоев и вложил в права еще сотню долларов. «Вот вам ваши документы», — строго сказал Журавлев, ловко выудив сотенную. «Продолжайте движение и осторожно со скоростью — колеса-то разные. И до первой СТО, гражданин чечено-русский». Он козырнул и отпустил черный сверкающий Лендкрузер НА ВСЕ ЧЕТЫРЕ СТОРОНЫ. Тот умчался на скорости 190 км в час и с разными колесами — левыми и правыми. Мстить конкуренту Мусе. Но это уже совсем другая история. ЧЕРЕЗ ДЕРЬМО К ЗВЕЗДАМ Один мужик упал в канализационный колодец. Крышка была сдвинута на три четверти. Может, унести хотели злодеи во вторчермет, да спугнул кто — бог весть. Ну, упал и упал. Мало ли... У меня друг в такой же колодец на «Лендкрузере» упал на скорости 150 км в час. Теперь картинки раскрашивает у Кащенко. Но дело не в этом. Упал мужик и его понесло. Поток мощный и вонючий, а жить как-то надо. Нос мужик зажимать не стал — пустое, ртом дышит и вроде ничего. Главное — руками вовремя какашки раздвигать. А так жить можно. Свет в конце тоннеля тоже не видел. Он же не умер. Правда, сверху свет часто мелькал — видать, тоже колодцы на три четверти открыты были. Но никто сверху не падал — ни мужики, ни «крузаки». Жаль, гуртом бы веселее в потоке... Вот так его и несло, то по прямой, то по загогулине. Свод то ниже, то выше, а то совсем со скрипом протискивался. Но все время — вперед, к цели. Какой, этого мужик не осознавал. Главное уяснил — есть начало потока, значит, есть и конец. Правда, где он упал — в начале или в середине, определить не смог. Ориентирование на местности с детства у него хромало. Одна мысль спасала и поддерживала — земля круглая. Это он еще со школы знал. Значит, не зря учился, пригодилось, думал мужик. Да там, в дерьме, и думать-то не о чем было. Однако еще мысль мелькала — если у нас цивилизация такая зловонная, зачем она? Но этот глобальный философский вопрос он осилить так и не успел. Вынес его таки поток фекалий в какой-то залив, наполовину коричневый от дерьма. А за полоской перехода в чистую воду — шхуна со звездно-полосатым флагом. Мама родная, это что же, я границу нарушил? Со шхуны мужика заметили и подняли на борт, хоть и носы воротили. Он тут же попросил политического убежища: «Не могу, мол, в дерьме, хочу свободы от фекалий». А у американцев на слово свобода и демократия (это они сами додумали за мужика) позитивный рефлекс. Даже про вонь забыли, бросились обнимать и все такое. Живет теперь в Сан-Франциско. Путешествие свое увековечил. Вырыл во дворе дома колодец, выписал из российского Вточермета чугунную крышку, поставил на колодец, да так, чтобы на три четверти сдвинут была и каждый год, помолившись, сигает туда. Ностальгия... Правда, выхода из колодца не предусмотрел, функциональность ему ни к чему, дерьма нахлебался в свое время... Так и живет... Оказывается, к звездам еще один путь имеется. Альтернативный, как сейчас принято выражаться. Может, попробовать?

Вера Бартон МУЗА — I’ll be back, — сказала Муза и легко запрыгнула на подоконник. Но ее тут же схватил за ногу озверевший от бессонной ночи и залитого в организм кофе мужчина. — Не бросай меня! — взмолился он. — У меня одна глава осталась! Финал! Всего каких-то сорок тысяч знаков! — Ну, а потом они тебе не понравятся, и ты сядешь их переписывать. И не надо мне говорить, что в этот раз будет иначе! А мне что делать? Опять подле тебя сидеть, как комнатной собачонке?! — вспылила Муза. — Я и так полгода на тебя потратила! Утешала, вытирала сопли, подбадривала! Все, я устала! У меня тоже есть личная жизнь! — Я — твоя личная жизнь! — в отчаянии ударив себя кулаком в грудь, проорал писатель. — Мы же команда и нуждаемся друг в друге! — Вот еще! — фыркнула Муза. — Ты во мне — да, нуждаешься! А я всегда и везде могу найти себе законопослушного шизофреника! Вот ты, что ты можешь мне дать? — Ощущение значимости! — выпалил писатель, и на его лбу выступил пот. — Ведь благодаря тебе рождается история! Создаются целые миры! Ты богиня, понимаешь? Моя великолепная богиня! — И такая бесподобная, восхитительная и прекрасная служит какому-то неудачнику! — топнула ногой Муза. — Раз я такая замечательная, почему ты меня не уважаешь? Ноешь, дергаешь, жалуешься... Взаперти держишь! — Может, это как раз потому, что ты считаешь меня неудачником? — поникнув, сказал писатель и плюхнулся в кресло. — Наверное, ты права. Не мое это — создавать... Не выходит у меня. — Еще как выходит! — горячо возразила Муза. — Я с трудом сдержала слезы, когда читала твой текст. Это было так сильно, так пронзительно... Словно тысяча чаек оплакивали погибшего моряка... — Тогда почему ты уходишь? — Писатель непонимающе посмотрел на Музу. Она пожала плечами и снова запрыгнула на подоконник. — Потому что мне хочется летать, смотреть на мир, чувствовать себя свободной. Только когда ты не будешь держать меня прикованной к ножке своего стола, я смогу дать тебе вдохновение. — Но ты ведь вернешься? — с надеждой спросил писатель. — Мне всего одну главу осталось написать... Задержись, прошу тебя! Отправишься в свое путешествие чуть позже! — Ну и эгоист же ты! Я тебе все силы, всю свою молодость и энергию.... — Муза едва не заплакала. — Ладно-ладно! — замахал руками писатель, который, как большинство мужчин, боялся женских слез. — Лети! Наслаждайся путешествием! Я как-нибудь сам, буду в одиночестве рвать жилы своей души... — Ты справишься! — Муза тут же повеселела. — Помни: я в тебя верю! — Я ждать тебя буду! — смахивая слезу, сказал расчувствовавшийся писатель. — Вот еще! Садись и пиши! Вернусь — проверю! — строго сказала Муза и порхнула с подоконника. I’ll be back, — прозвенело в голове у писателя. I’ll be back... — обрело мотив и превратилось в музыку. Собрав остатки сил и сделав глубокий вдох, он сел за стол и открыл файл с книгой. Пальцы бешено забегали по клавиатуре, торопясь записать увиденные в воображении миры. ЛУЧШИЙ ДРУГ Третьеклассник Коля пришел домой в расстроенных чувствах. Он бросил в угол ранец с книжками и, сопя, стал снимать ботинки. Фингал под глазом горел огнем, и показаться с таким украшением на глаза родителям было страшно. Ведь если узнают, что он ввязался в драку, сильно огорчатся. Из кухни вышла мама. — Сынок, кто тебя так? — взволновано спросила она. У Коли сжалось сердце. — С ребятами из класса подрался. Они дразнили Илюху, орали, ну я и не выдержал... — Иди помой руки, садись за стол и расскажи, что произошло, — как можно мягче сказала мама. Коля послушно кивнул и отправился в ванну. Он тщательно намылил сперва руки, потом лицо и даже губы, в глубине души надеясь, что это поможет смыть хотя бы часть того негодования, которое клокотало у него внутри. Смыв пену и вытершись полотенцем, он почувствовал себя немного лучше. На кухне мальчик поздоровался с отцом, который заскочил домой пообедать, и сел на свое место у окна. — Мать сказала, что ты влез в драку. Поведай нам о своих подвигах Айвенго, — сурово сказал отец. Его и без того красные щеки, стали еще багровее, а короткие волосы встали дыбом. Он был вспыльчивым человеком: мог и наорать, и подзатыльник дать, но в присутствии жены всегда старался сдерживаться. Несмотря на крутой характер, Коля очень любил отца. — Илюха тяжело заболел. У него туберкулез, а ребята, которые раньше, когда он был заводилой и отличником, вились вокруг него и называли лучшим другом, отвернулись от него. Шарахаются, как от чумного. Орут: «Вон, смертник пошел». Его никто не навещает и даже не звонит. А он остался прежним, все тем же Илюхой! Разве настоящие друзья могут себя так вести? — взволнованно проговорил Коля и заметил, как родители тревожно переглянулись. — Нет, конечно, нет, — горячо возразила мама, искоса глядя на отца. — Но туберкулез — это очень страшная болезнь. Она разрушает легкие. От нее можно умереть. — Я читал об этом в интернете, — сказал Коля — Но друзей не бросают, когда страшно. А Илье страшно. И мама его все время плачет. — И ты продолжаешь общаться с этим пацаненком? — не спеша отламывая кусок хлеба, спросил отец. — Да. Я дорожу нашей дружбой! Когда его положат в больницу, то буду его там навещать. — Сынок, туберкулез заразная болезнь, — подвигая стул и садясь напротив, сказала мама. — Мы тебя очень любим и не хотим потерять. Ты ведь у нас единственный мальчик. — Вы хотите запретить мне встречаться с Ильёй? — От волнения Коля аж задрожал. — По-хорошему, надо бы! — громыхнул отец. — А смысл? — развела руками мама. — Они же столько общались... Да и чего после драки кулаками махать? — Ну, так кто ж знал? — пробасил отец. Коля напряженно наблюдал за родителями. Неужели они его не поддержат, не поймут, и он станет одним из тех трусов, которых он побил сегодня в школе? Нет, этого никогда не будет! — Мы вот что сделаем, — задумчиво сказала мама, посмотрев на сына. — Завтра с утра сходим к врачу: пусть проверит и выпишет таблетки для профилактики. Наша соседка по старой квартире пила такие, когда ее муж заболел туберкулезом, и ничего, Бог миловал. А потом я испеку пирог с курицей и отнесем Илюшке, попросим его маму не плакать! — То есть вы не будете запрещать мне дружить с Илюхой? — улыбнулся Коля. — Только если ты будешь следовать инструкциям доктора! — строго сказала мама. — Спасибо! — Коля бросился к матери и крепко обнял ее за шею, не замечая, что в ее глазах дрожат слезы. — Вы лучшие родители на свете! Отец отвернулся к окну и сделал вид, что смотрит на птицу, сидящую на ветке. Он часто-часто моргал, чтобы скрыть слезы. Мальчики сидели в саду, который находился неподалеку от больницы. Май был в самом разгаре, солнце уже не только светило, но уже и грело. Илюха за обе щеки уминал пирог, присланный Колиной мамой. На этот раз он был с грибами. За последнее время он прибавил в весе и его щеки приобрели здоровый румянец. — Сегодня после обхода доктор сказала, что у меня хорошие прогнозы, — довольно сообщил Илья. — Я быстро иду на поправку. Как сам? Что нового в школе? — Врач сказал, что я здоров и выписал таблетки для профилактики. От них жутко чешется голова, но мама заставляет пить. В школе все так же. Вообще ничего не меняется. Зыков — такой же задира и драчун, Карякин облил стул учителя клеем и тем самым сорвал урок. Ах, да... Совсем забыл... — Коля вытащил из сумки толстую книгу о Гарри Потере и протянул ее другу. — Каспийская тебе просила передать. — Ух ты! — торопливо вытирая руки о штаны, с восторгом воскликнул Илья. — Я только вчера писал ей Вконтакте, что хотел прочитать эту книгу. Она классная девчонка, хотя я всегда думал, что мегера. — Ну, выглядит она именно так, — хихикнул Коля. Он не стал рассказывать другу, что в классе от него все отвернулись, что с Каспийской они общаются только вне школы, а в классе она ведет себя холодно и надменно, словно его и не существует... Разве это все имеет значение, когда у него самые замечательные родители и лучший на свете друг? Что ему еще желать? Коля закрыл глаза и подставил лицо солнцу.

Юрий Пейсахович ЗВОНОК В ПРОШЛОЕ

...Он бездумно шел за ней следом, боялся и догнать ее, и отстать. Она остановилась, повернулась, внимательно посмотрела ему в глаза и спросила тихо в упор: «Да или нет?»

«Да!» — с готовностью сказал он, хоть и не знал, о чем она спросила...

Она оказалась его женщиной, а он ее мужчиной. В этом не было никаких сомнений — так идеально сочетались их тела и души друг с другом. Даже когда они складывались в единое пульсирующее тело, когда дышали одним дыханием, исходили одной сладостной мукой и вместе теряли рассудок до полного уподобления всем тварям Господним — даже в эти минуты он ощущал в ее теле какую-то дополнительную заботу о нем, не сексуальную, а тихую, деликатную — совсем как тогда, когда она впервые прикоснулась к нему своими прохладно-теплыми пальцами. Эти ощущения вызывали в нем такую же заботливую нежность к ней и прилив новых сил буквально через минуту после того, как, казалось бы, вся мужская сила уже ушла из него, из его тела, тоже отлетевшего в невесомость. Но дело было не в сексе, хотя и в сексе тоже — что говорить!

Два обстоятельства портили их роман. Первое — любить друг друга вот так, в постели, они могли только раз в неделю, да и то лишь ограниченное время днем. Второе — его предстоящий отъезд. И расписаться у них не было возможности. Они были вместе и не могли оторваться друг от друга. Им обоим казалось, что они шли к этой встрече всю жизнь. Мужчины и женщины, которые до этой встречи были в их жизни, казались им теперь забытыми и ушедшими в невозвратное прошлое тенями. И только здесь и сейчас они достигли того, к чему подсознательно стремились, находя в ласках друг друга не испытанное ранее чувство глубокого удовлетворения и полное единение душ и тел.

Наверное, люди живут на Земле ради таких моментов. Они яркой вспышкой озаряют существование, придавая ему неповторимое очарование и смысл.

Если в жизни мужчины, хоть однажды, бывает такая женщина, значит, его жизнь удалась. Даже если он не сразу понимает, что значит ТАКАЯ женщина, с которой возможно не только единение тел, но и душ. Или понимает, к сожалению, слишком поздно...

Если в жизни женщины, хоть однажды, встречается такой мужчина, значит, воспоминания о нем будут преследовать ее всю жизнь. Что можно пожелать женщине? Хорошего мужчину рядом, который дал бы ей возможность заниматься собой. И, конечно, уверенность в том, что мужчина, который уходит от нее утром, обязательно вернется к ней вечером. И так — всю жизнь...

Чего он испугался тогда? Ведь уже тогда он твердо знал, что ничего подобного у него не было раньше и не будет потом, и что расставаться им нельзя ни в коем случае!

Мимолетно все, и любовь, и воспоминания о ней. Но почему-то именно это дольше всего сохраняется в воспоминаниях...

...По прошествии многих лет, не перестав ощущать цену потери, он решился отыскать ее.

Как сложилась ее жизнь после его отъезда? Все это время он был относительно недалеко, но не решался показаться ей на глаза, да и что он скажет ей сегодня?

Бросив разом свою прошлую жизнь, он вернулся в этот город, оставивший такой глубокий след в его памяти. На что надеялся? На чудо?

...Он не видел дороги, но знал, куда шел. Нечто, бывшее сильнее его, влекло, тянуло его и он шел вперед, по дождю, как человек, махнувший рукой на все, что осталось позади. Навстречу неотвратимой Судьбе.

Дождь лил не переставая. На улице было мокро и шумно. Народ обтекал его в спешке. Их где-то ждали. Они улыбались, смеялись, радовались. Иногда его толкали, обгоняя, он не замечал и шел медленно, в своем ритме, угнетенный своей раздвоенностью, тяжелой и глухой. Он завидовал этому мокрому многоголосому и многоликому миру. Ему не было до них никакого дела, но чем-то он был связан с ними, и это его раздражало.

Он знал свой удел: получить снова то, что уже имеет, и лишь вспоминать о том, что потерял... Печальный и горький итог, итог не в его пользу...

Тогда, давно, он решил: они — друзья. Просто друзья. Никакой привязанности. Никакой ответственности. Никакого секса. Они и сами не заметили, как их дружба вышла за рамки дозволенного. А кто определил эти рамки? Ведь ни на какой другой почве, кроме любви, не может быть полноценной близости. Если же все получилось с первой попытки — это «любовь с первого взгляда» — редчайшее совпадение, вспышка от внезапной искры, пробежавшей между ними. Отправная точка любой близости — тесный контакт. Любовь определяется как гармония двух душ и двух тел. Все было прекрасно, что же так испугало его тогда? Ему вспомнились ее слова: «Ты знаешь, чего я хочу. Секс — часть моего желания. Все, что у меня есть, что окружает меня, — это достаточно непросто для меня. Любить — это значит многое преодолевать в себе. Отдавать часть себя другому. Мы по-разному смотрим с тобой на эти вещи. Ты это воспринимаешь как угрозу твоему жизненному распорядку. Я же считаю, что это — условия для выживания. Все, что я сейчас знаю, — это то, что люблю и хочу сделать тебя счастливым... И я уверена, что мне это удастся. Я не анализирую свои чувства. Просто чувствую и все... А по-твоему, что такое счастье? Для меня — это ты, во всем, что видят мои глаза, что ощущают мои руки. И не на расстоянии — ты должен прийти ко мне не для меня, а потому что не можешь без меня. А я боюсь, что можешь...»

Именно это и стало их причиной расставания. Только сейчас он понял, что она была права: любовь всегда проста. Это четкое, элементарное человеческое чувство. Ее результатом может оказаться и боль, но само по себе это чувство чистое, не влекущее за собой никаких последствий. Ничего не надо усложнять — оно существует, как существуют небо и солнце. И если ты отказываешься от любви, то рискуешь приобрести еще большую боль, еще большее несчастье.

Как же теперь завоевать сердце той, которую привык считать другом, но пользовался ее любовью к тебе и сам все свел только к сексуальным отношениям? Как непросто все это оказалось...

Стоп! А почему он думает, что она простит его? Ведь он так ее обидел! И если это так, то куда же он идет?

Ему стало не по себе. Он сбился с дороги. Только что знал: что, куда и зачем...

А теперь? Остановился, вспомнил слова своего друга: «Не ищите идеального человека. Просто найдите такого же ненормального, как вы сами... И остановитесь».

В голову полезли стихи, иногда всплывают строчки и не помнишь, чьи они, чужие или свои: «Когда мужчина с женщиной — друзья, все очень просто, но безумно сложно: ведь многое практически нельзя, хотя теоретически возможно...».

Или все же иначе: «Все сложности надуманны и верною рукой теорию и практику мы можем совместить, но отношенья светлые даны нам лишь с тобой... Когда мужчина с женщиной друзьями могут быть?»

Совсем он запутался в своих чувствах к ней. Понял после расставания, что значит заниматься не сексом, а любовью и получать удовольствие от того, что доставляешь удовольствие. Он был зол на себя — не смог сразу понять эту разницу, выбрал дорогу, ведущую «не туда». Поэтому и потерял самое дорогое, что у него было в жизни.

Еще несколько шагов по дождю, который лил не переставая, все набирая силу... Уже стеной ливень идет, не видно ни зги... Стеклянная будка телефона-автомата возникла неожиданно, жадно маня черным аппаратом.

«Вот оно — решение!» Последний звонок. Или сейчас, или никогда... Отыскал в кармане нужный жетончик, номер набирал тщательно, еще не зная, что будет говорить, если трубку снимут там...

А вдруг не подойдут, когда расстались-то, времени уже сколько прошло... А дождь все сильнее лупил по стеклу. Гудок, еще гудок... Вдруг в трубке звякнуло и мягкий женский голос ответил: «Кто?» От неожиданности он вздрогнул и торопливо назвал себя. Легкое разочарование: «А‑а‑а...»

Пустой разговор, пустые фразы... Все это уже было. Кажется, в спектакле, который смотрели вместе. Теперь вот сами. Зачем? Дождь все лупил по стеклу остервенело.

Он, глядя на стекающие по стеклу струи, вдруг произносит: «О, поэты, поэты! — единственные настоящие любовники женщин!» Голос в трубке замолкает и ему кажется, что он слышит ее дыхание: «Откуда это?»

«Из дневника Марины Цветаевой, кажется, 1917 год».

«Моя любимая поэтесса, как же ты вспомнил ее?»

«А я и не забывал...» Именно ее стихи читали они вместе накануне расставания.

«У нас дождь, очень сильный, стеной прямо!» Еще одна секунда на размышление. И он уже не успевает за ее словами. Он ошеломлен — только что не хотела разговаривать с ним и вот, такая разительная перемена. Еще не понял — прощен? Вот эта ниточка, которая связала их... Она всегда любила стихи. Заучивала их наизусть, да и к его стихам относилась очень серьезно.

А голос в трубке словно дразнит... Он моментально вспоминает те ее слова: «Что, не нравлюсь?» Гибкое сильное тело юной женщины опалило его неведомой до того страстью.

Резко вздрагивает — видение так близко, что он замирает. Все знакомо до мелочей. Горячее ее дыхание совсем рядом. Он видит ее глаза в тот момент, когда они не то спрашивают, не то утверждают. Он еще не встречал таких глубоких и чистых глаз. Ему неловко, он смущен. Глаза проникают в него, когда она требует ответа: «Да или нет?» — «Да...»

Он вспоминает Омара Хайяма: «Когда зажигаются твои глаза, выбор приходит сам собой: свет этих звезд неотвратим... а видеть и слышать можно только сердцем». Кажется, так сказал ей тогда.

Как же это случилось потом? Кто знает, может, все началось именно тогда — с вопроса и ответа. Может, еще раньше — когда увидел ее глаза и утонул в них. Ее голос, волосы, руки, имя — не имели над ним такой необъяснимой власти, как эти удивительные глаза, из плена которых он не мог вырваться даже во сне. Он был зависим от них. День, когда он понял это, стал самым счастливым днем в его жизни. Он, не раздумывая, бросился тому новому, что открывалось перед ним. Ему нравилась эта зависимость от нее. Слишком быстро их бросило навстречу друг другу, неотвратимо и страстно.

«Пойдем туда, где нас ждут и ждать нас будут все больше...» — это было сказано о них.

Их роман был бурным, безмерным, каким он может быть только в молодости. Все чувственное вызывало в них восторг — они с удовольствием выполняли прихоти друг друга, доставляя себе радость обладания. Но не поверили в то огромное счастье, обрушившееся на них.

«Так не бывает!» — говорила она. А у него было. Впервые! Он тогда еще только открывал мир. Кто знает, поступи он иначе, была бы их следующая встреча, потом еще и еще?

Тот разговор о любви — он так ждал его, но никогда не задумывался над этим. Ему просто было очень хорошо с ней. Просто ли? Тогда почему он так растерялся и не смог ответить ей так, как она ждала? Слова ее запомнил навсегда: «Ты воспринимаешь любовь как угрозу для жизни. Я считаю — это условие для выживания». Что он тогда понимал в любви? Женщины в этом всегда более зрелы. Их чувства острее...

Маленькая женщина, она тогда обиделась и ушла. А он не побежал догонять. Потом долго не мог дозвониться к ней. Затем отьезд, как оказалось, на целую вечность. Но жизни без нее у него уже не было. А как жила она все это время? Был ли у нее муж? Так ли это важно? Считается, что мужчина интересен своим будущим, а женщина — своим прошлым. Его тянуло к ней. Если бы она дала ему еще один шанс...

Сколько времени они проговорили? Он потерял счет минутам. Слава богу, разговор не прерывался — даже телефонный аппарат был на его стороне, или вместилище монеток в нем переполнилось. Почему он сказал ей про дождь, а не про то, как страдал без нее? За ее окном тоже дождь... Так ведь он стоит у ее дома!

— «Не бойтесь говорить «люблю!» тем, кто вам дорог бесконечно. Ведь в этом мире мы — не вечны, всегда на грани, на краю... Себя не бойтесь потерять, даря восторженность улыбок, Но упустить и не обнять — нам не простят таких ошибок! И пусть души не гаснет свет, и пусть в любви мы безоружны, Но счастье — быть кому-то нужным! Важнее в этой жизни — нет!»

Чужие строки, автора, к сожалению, не помню. Но они — очень про нас!

— Ты поэт! Дождь — это хорошо, очень даже здорово, что дождь. Если люди уезжают в дождь — это к счастью.

— Уезжают? Почему? Куда? Зачем? (Опоздал, сердце куда-то провалилось.)

А она смеется:

— Да я сама не раз порывалась ехать к тебе, а ты опередил.

У него кружится голова. Он кладет трубку на рычаг, все еще ощущая тепло ее слов. Этот разговор отнял у него все силы.

Вышел из будки автомата под дождь. Все так же спешили куда-то люди... Он стоял и крупная дрожь била его. Дождь тек по лицу и закрытым глазам. На плечи ему легли две невесомые руки. Щеку обожгло горячим дыханием.

Или ему это только показалось?

Виктория Лявданская ОДИН ДЕНЬ

Утро обещало многое. Солнце светило прямо в лицо, но еще было трудно понять: сегодня просто один из обычных теплых июньских дней или пекло, когда единственное благоразумное занятие — валяться на пляже и периодически охлаждаться в воде, радуясь безделью, как ребенок новой игрушке. Валька сладко потянулась и зажмурилась от удовольствия, предвкушая, конечно же, второе. В реальный мир ее вернул Миша, появившийся над ней так неожиданно, что она, открыв глаза, вздрогнула от испуга.

— Ты что, Валька, вздрагиваешь? Я на динозавра похож? Так и среди них есть красавчики! Замучился будить тебя — завтрак стынет, погода шепчет, а ты в спящую красавицу играть со мной затеяла. Тогда возьму на руки и отнесу к алтарю! — Миша с Валькой на руках осторожно прошел через две комнаты и коридор и поставил ее на ноги — Теперь я поцелую тебя и ты должна немедленно проснуться! Читала сказку?

После легкого завтрака и недолгих сборов молодые влюбленные неслись по дорогам города на серебристом «фольксвагене», курили, смеялись и, конечно, строили планы на будущее.

Мишка души не чаял в Вальке, она была той редкой женщиной, которая для любимого была не только любовницей, но и самым близким другом. Валька же и сама не понимала, почему так сильно любит Мишку, и чувство к нему растет и ширится, несмотря на столь долгое знакомство.

Она не была из числа тех людей, которые любят вслепую, и сама с любопытством прислушивалась к своим чувствам и всякий раз удивлялась, как дитя, завидев снежную бабу, что да, оказывается, она любит, она способна на это чувство и ей это очень нравилось.

Им было настолько хорошо друг с другом, что жизнь поодиночке они не могли уже себе представить. Даже когда случались между ними ссоры, каждый из них выбивался из привычной колеи дел и забот, становясь безучастным ко всему творящемуся вокруг, и это было похоже на болезнь, которую они между собой называли «болезнь любви».

В машине громко играла музыка, так, что друг друга было не расслышать. Мишка был хорошим водителем и неплохим механиком, уверенным в себе, своих силах и возможностях, как большинство парней его возраста. Валька чувствовала себя с ним в полной безопасности и была в диком восторге от его быстрой езды, подначивая обогнать ту или иную машину.

Мишка убавил громкость:

— Валь, заедем в боксы? Я поработаю, а ты позагораешь на полянке? А к вечеру съездим искупнуться с ребятами в Разлив, хорошо?

— Ладно!

Он положил свою ладонь на ее колено. Она вздрогнула и послала ему воздушный поцелуй. Мишка ответил ей тем же, подмигнул и врубил магнитофон на полную мощность. Они были счастливы.

Около боксов Мишка остановил машину и заглушил двигатель:

— Мы, как всегда, опоздали! — сказал он Вальке, вынимая кассету.

— Ничего страшного, — как всегда, беззаботно ответила Валька, выходя из машины.

В боксе было прохладнее, чем на улице. На багги собирались ставить двигатель, что предвещало скорое участие в соревнованиях. После скудных приветствий Миша пошел переодеваться в рабочую одежду, а Валя, взяв из машины покрывало, воду и сигареты с зажигалкой, отправилась загорать на полянку за боксами.

Валька с любопытством разглядывала свое тело — оно, безусловно, ей нравилось.

«Мне очень идет загар!» — подумала она, затем легла и закрыла глаза. Солнце палило, щедро даря земле свои лучи. Вальке нравилось прищурившись смотреть в небо, а потом долго ловить солнечных зайчиков сквозь прищуренные ресницы — разноцветные кружки, то увеличивающиеся, то уменьшающиеся в размерах. Но сегодня, в момент принятия солнечных ванн, все ее мысли были заняты мыслями о будущем, об их малыше, который через каких-то семь месяцев появится на свет и будет приносить много радости и много проблем своим родителям. Думала она и об отношениях с Мишей, во время ее беременности и после, когда она станет мамой, а он папой. Самыми интересными в данный момент для Вальки были вопросы о том, как сказать о ее беременности Мишке и какая у него будет реакция, ведь она не хотела ничего говорить наперед, пока вероятное не стало очевидным. Они давно хотели ребенка. Задержке на день она радовалась и спешила поделиться своей радостью с Мишей.

Но, убедившись в ошибке, легко скрывала перед ним свое разочарование. Со временем, став более сдержанной в этом вопросе, она просто надеялась и ждала. Ждала и надеялась. И вот наконец мечта ее осуществилась: она была у врача, все подтвердилось, и Валька была на седьмом небе от счастья. «Конечно, Мишка обрадуется! Скажу ему сегодня же на пляже. Представляю, как же он удивится моей выдержке. Милый мой мальчик! Теперь нужно будет подумать о свадьбе. Вот уж потрет он свои руки, узнав, что наконец-то он заарканил меня. Свадьба будет такой, как он захочет. И, конечно, мы обвенчаемся. Чтобы и в загробной жизни быть вместе. Годика через три родим второго ребеночка. У нас будут мальчик и девочка. Лешка и Люська. Лешка станет дипломатом, будет смелым, сильным и справедливым, а Люська станет модельером и будет играть на фортепиано. Она вырастет красавицей и от поклонников не будет отбоя. Они будут самыми умными и счастливыми детьми на свете, и будут обожать нас. А потом нарожают нам с Мишкой кучу внучат и мы будем нянчиться с ними на загородной вилле, рядом с городом».

Вечером поехали купаться. Валька долго боролась с собой, прежде чем решилась войти в воду. Ребята уже успели сплавать и вышли на берег.

— Миш! Иди ко мне, а то я сейчас утону! — крикнула Валька.

Миша подплыл к ней, обнял и поцеловал в губы. Она скорчила гримаску и уставилась на него.

— Валь, ты чего такая загадочная? — поинтересовался Мишка.

— Угадай, что я собираюсь тебе сообщить!

Миша подумал и озадаченно ответил:

— Не знаю, говори же скорей!

Валька прильнула к нему и выдохнула ему в ухо:

— Мишуня, у нас будет детеныш. Уже точно.

Он схватил ее за плечи и вытянул руки так, что они чуть отплыли друг от друга.

— Повтори!

Валька удивленно повторила. Миша резко подхватил ее на руки и начал кружить, создавая целый фонтан брызг вокруг них. Он смеялся, целовал ее, что-то говорил возбужденно и бессвязно... Валька поняла, что он счастлив. Эта радость, казалось, не закончится, и Валька решила его перебить:

— Миш! Нам необходимо многое обсудить, например, назначить день свадьбы.

— Вот ты и попалась в лапы кота, мышка! Съем тебя всю, чтобы никому не досталось и кусочка! — И он опять стал осыпать ее поцелуями.

С берега доносились сигналы машин, но, не дождавшись возвращения влюбленных, друзья уехали, оставив на берегу одинокий «фольксваген».

— Ты же вся синяя, как цыпленок, сейчас я тебя разогрею! — Миша стал растирать Вальку, которая вся вертелась и извивалась, пища, что он трет ее слишком сильно, а ее уже необходимо начинать беречь в таком положении.

— Нельзя тебе болеть, залезай в машину и оденься! — командовал Миша, — а я включу печку.

Когда они были уже в машине, взгляды их встретились, они без слов поняли друг друга. Миша обнял Вальку одной рукой, а другой стал опускать ее сиденье...

Долго не могли разомкнуть объятий. Они могли так лежать и целоваться вечность.

Но нужно было ехать домой. Стемнело. Почти полностью обнаженные, разогретые любовью, они не чувствовали прохлады приближающейся ночи.

— Ну что, в путь?

— Да.

Заурчала машина, и они тронулись. По дороге Валька спешила рассказать Мише, что она напридумывала сегодня, лежа под солнцем на лужайке. Миша полностью со всем соглашался и время от времени гладил правой рукой Валькины волосы с такой нежностью, что у нее мурашки бежали по всему телу.

На шоссе было мало машин — время позднее, да и день будничный. Деревья, растущие вдоль дороги, сворачивающей направо, скрыли грузовик, несущийся на большой скорости по направлению к шоссе.

Тормозить было уже поздно, когда сильный боковой удар справа подбросил маленький «Фольксваген», развернул и...

— Держись! Валька, держись! — истерично кричал Мишка, останавливая машину, пытаясь справиться с управлением, но мозг его уже сосредоточился на другом: «Сильный удар справа, туда, где сидит Валька. Очень сильный удар. Держись, Валька!».

Он продолжал кричать в состоянии аффекта, когда машина уже остановилась, и никак не мог себя заставить взглянуть на нее.

Все это длилось считанные секунды, но казалось вечностью. Мишка повернул голову в Валькину сторону и отшатнулся в ужасе.

— Нет! — вскрикнул он и слезы брызнули из его глаз. — Нет!

Он бросился на Валькино тело и начал целовать ее запрокинутое, залитое кровью лицо.

— Это неправда! Не может быть! Нет!

Опомнившись, он выскочил из машины и бросился назад, к водителю грузовика. Тот, увидев, что на него несется здоровый парень с остервенелым лицом и ужасающими намерениями, бросился бежать, но был настигнут тяжелым ударом и опрокинут на спину. Мишка бил его, не помня себя от ярости. Он бы его убил, если бы люди не оттащили его. А он, ничего не понимая, продолжал размахивать руками, вопя:

— Убийца! Убийца! Я убью тебя, убийца!

Подъехавшая бригада врачей с трудом смогла сделать ему успокаивающий укол. Казалось, в его голове произойдет сейчас взрыв. При первой возможности он выскочил из машины «скорой помощи» и бросился к Вальке, лежавшей на асфальте и покрытой простынью. Он отвернул край и сердце его разорвалось... Чьи-то сильные руки цепко схватили его и оттащили от трупа на обочину. Он вырывался и кричал, но его не отпускали. Какое-то время спустя Миша сидел в полном одиночестве, безучастный к происходящему, не видя и не слыша неизвестно откуда набежавших людей и подъехавших автомобилей. У него было странное состояние: душа его была далеко, рядом с душой Вальки и удивленно взирала вниз на свое одинокое, сгорбленное тело и суету вокруг.

На следующий день, когда Миша увидел солнце, ему показалось это неестественно странным. Люди, суетящиеся, смеющиеся, чем-то занимающиеся, тоже показались очень странными. Все, что видел Мишка, казалось неестественным и запрещенным. Ведь вчера, когда он уснул, он был уверен, что уже никогда не настанет день и что все должны умереть, уснуть и больше не проснуться. А он проснулся и это воспринималось им как издевка, как высшая несправедливость. Сегодня ему было стыдно за себя и за весь мир — как можно жить и радоваться, если Валька мертва? Как?

Прошли похороны, прошли девять дней, прошли сорок дней, прошел год, другой...

Прошел стыд. Все проходит... Кроме памяти.

Кирилл Рожков В МЕТРО Со стены вагона крупно и броско смотрит в нас реклама напитка «Красный дьявол». И мальчик молча сдирает эту весело-злую картинку. Рядом — его мама, и она не протестует, а даже поддакивающее ему кивает. Более того — никто из пассажиров вокруг не пытается их остановить. Очевидно, эта реклама не нравится никому. Наконец мальчику удается сорвать сего дьявола, неправдоподобно полностью — так, что на стенке даже не остается никаких клочков, словно обширная наклейка оказалась не бумажной, а из какого-то крепкого и эластичного пластика. Или в самом деле так и было? После этого случая я больше никогда не видел рекламы этого жидкого дьявола. Наверное, в тот день непосредственный русоволосый маленький юноша с ясными глазами сорвал последнего! Зал подземной станции с двумя немного кружащими голову обрывами с двух сторон, на дне которых рельсы. Недалеко от края одного из них, между спецконтейнером и лестницей, ведущей сверху, одиноко сидит в инвалидном кресле парень лет двадцати пяти или тридцати, в камуфляже. Перед ним — девочка лет семи. И вокруг больше никого, люди идут где-то в стороне. Они двое, он — в колесном кресле, и она, стоящая напротив и протяжно смотрящая на него, опустив ручки. Они молчат. Не боятся и не стесняются друг друга. Не удивляются друг другу. Очевидно, они не были раньше знакомы. Но никак не могут покинуть друг друга. Она подошла к нему сама, словно ноги понесли. Девочка шести или семи лет. Ее уже какой-то недетский взгляд. Их разговор из редких слов. И его небольшая приветливая улыбка в углу суровых губ. В вагон на станции входят двое солдат. Улыбаются, щебечут, как залетевшие птицы под застрехой. Поезд помчал. Солдаты стоя беседуют, продолжая улыбаться. Они в полной амуниции, в гимнастерках цвета хаки, за спиною — одинаковые скатки. И — два похожих продолговатых футляра. У одного в футляре — винтовка, у другого — гитара. С ЧЕГО ВСЕ НАЧАЛОСЬ Одна из групп, где я состою в социальной сети «Вконтакте», — «Суббота — значит волейбол». И у меня уже есть разряд по этой игре! А как все началось? Вы не поверите. Тогда, еще совсем юной, я приняла решение, что начну заниматься... ритмической гимнастикой. И ни про что другое даже не думала. Я записалась в спортивный зал с музыкой и отправилась на другой день на первое занятие. Я села в троллейбус. Была весна, в сумочке у меня лежал красивый, еще ненадеванный костюм для занятий. И впереди ждало еще неизведанное. Троллейбус был наполовину полон народом, я стояла на задней площадке. Рядом стояли, глядя в окошко и беседуя о своих коммерческих делах, двое молодых мужчинок, похожих по виду на двух очень крупных хомячков. На меня они внимания не обращали. Водитель гнал вагон, а тут — то ли какой-то разгильдяй выскочил на дорогу, то ли еще что — в общем, пришлось резко затормозить. Троллейбус тряхнуло ого-го, все охнули и вцепились в поручни. А я вообще не устояла на ногах, полетела в сторону и упала прямо на тех двух молодых людей, похожих на огромных хомячков. Упала, поехала, отлетела вбок, невольно заставила их меня поймать и с горем пополам поставить на ноги. В общем, я их немного напугала и создала им небольшое приключение. Я извинялась, как могла. Они тоже понимали ситуацию, но все же один раздраженным хриплым баском прокомментировал случившееся: — Хлипкая ж ты, девка! — и наставительно добавил: — Спортом тебе заниматься надо! — Так я занимаюсь! — сдвинув брови, ответила я, гордо подняв голову и тряхнув сумочкой, где лежал еще, правда, ненадеванный костюм. — Да ну, — запросто в своей грубой ошарашивающей прямолинейности махнул рукой мужчина, похожий на хомячка, — небось ритмикой какой-нибудь никому не нужной!.. Вот именно так и сказал. Разговор наш на этом закончился, мы ехали дальше, эти двое отвернулись и тотчас про меня забыли. Но я почему-то была задета до основания. Так что... взяла да вышла на следующей остановке. И что вы думаете? Поехала домой. Конечно, умные-разумные люди мне тут могут начать говорить, что следовало, мол, плюнуть и «забить», не слушать не пойми кого и все такое... Ну, вот сами плюйте и «забивайте», господа хорошие, а я — не могла! Ну, не могла после этих его слов больше ехать на ритмику, ни в какую. И — решила заняться чем-нибудь другим. Тогда-то я и попробовала волейбол! Мне понравилось и получалось. Так что теперь я совсем не боюсь мяча, играю каждую субботу в компании моих хороших знакомых, и бросочек у меня что надо! А когда в том году мы гуляли на свадьбе у подруги и тамада ближе к концу пира объявил кидание невестиного букета, это событие запомнилось всем! Правда, две рванувшиеся вперед гостьи немного подрались и одна даже упала на паркет, и слава богу, что сломала лишь каблучок и ничего больше, но было весело. А поймала букет в результате я! И теперь понимаю, почему — ведь кто лучше ловит летящие предметы, чем волейболисты? Вот так-то! Наверное, и в самом деле иногда чьи-то случайные и даже вроде бы несерьезные слова могут изменить судьбу человека, если были произнесены в особым образом сложившейся ситуации и в определенное время. И порой, думаю, изменить судьбу не только в плохую сторону, но и в хорошую! Как вам кажется после моего рассказа? Правда, замуж я еще не вышла... Но опять же — всему свое время! ЛЕТИМ В МЕКСИКУ Завтра отправляюсь в Мексику. Чемоданы уже собраны. Пока год шел, как говорится, на поворот, я, хотя и забронировал поездку, шагал по комнате вечерами и невольно напевал: Сезон дождей размывает берега, Сезон дождей — подожду еще пока! Шутливая песенка действительно помогала ждать. Ждать окончания дождей за океаном и — открытия золотого сезона. Наступление там золотого уже чувствуется: в Петербурге сыплет снег, и в Москве летает снег. Завывает Борей, хрустит ледок на лужах, хрустят опавшие листья. Просыпаюсь в рассчитанное спокойное время: в четыре утра. За окном темно. Благодаря утренней чашке чая с булкой мир, слава Богу, окончательно обретает реальность. Надеваю джинсы, гриндерсы, пальто и шляпу. Внизу с минуты на минуту должно подъехать такси. Огни во тьме. Спускаюсь, машу рукой своим, желающим мне счастливого пути, отдыха и экскурсий. Свежо. Вьюга притихла, ветра почти нет. Мы трогаемся. Молчаливый водитель. Мексика... В этом слове есть что-то присвистывающее: разбойно и в то же время — невинно-птичье; есть суффикс, невольно задающий вроде бы не очень серьезное, немного сюсюкающее звучание. Имеется и нечто мекающее, как горная коза. А в целом имя этой страны напоминает имя женщины. До аэропорта доезжаем легко, размеренно, понятное дело, без пробок. Еще нет пяти утра, и я спешиваюсь и направляюсь в огромную светящуюся шкатулку, волоча за собой чемодан на колесиках. Снова вокруг — нечто между полусном и реальностью, пока стоим в очереди на регистрацию багажа. А потом — светает. Светает, светает... И я нахожу свое место в салоне, где колобродит народ. Да, большого чемодана и то теперь не хватит одного — ведь и пальто, и шляпа, а к концу полета — и гриндерсы, и джемпер — все уйдет туда. Надолго и всерьез. До возвращения. Я развалился в кресле. Рядом со мной место пустует, и я был бы рад, если бы оно так и пропустовало, а я летел бы один со своими мыслями, свободный полностью. Но нет, следом за девчоночкой в синей форме пробирается мужчина и отыскивает свое место — то, что рядом со мной. Здороваемся. Попутчик располагается, кладет в карман-сетку впереди неопределенный бесформенный предмет. Откинулся, и кресло скрипнуло. Он починает разговор, и вскоре становится ясно, что беседовать придется до самой Мексики. Уже представились друг другу по имени, и я ответил на его вопрос, что лечу на пару недель. А вы? А я — на три недели. Да, на три. А ты — отдыхать? Натурально, и страну посмотреть. Понятно. Я сейчас тоже отдыхать. Сейчас? Да, потому что раньше туда же летал и работать. Вот. Парень в синей форме деловито почти бежит, проверяет заслонки, задвижки, переборки и багажные крышки. Уже практически совсем рассвело, я смотрю в окно, то бишь в иллюминатор. По белой наледи бежит уборочная машина, орудуя скребком. Попутчик спрашивает, конечно, где я работаю. А он — в торговой фирме. И жена тоже. И дочь есть — студентка пока. Первый раз, значит, в Мексику? Да, в первый. А я, стало быть, — в третий... Не курить, пристегнуть ремни. Мы уже пристегнуты. А поскольку мой попутчик — вот повезло-то нам друг на друга! — такого же роста и комплекции, как грешный аз, то подлокотник между нами придется поднять при первой возможности. Поехали. Скоро взлетаем. Мой попутчик спрашивает, сколько мне лет, и сообщает, что ему всего лишь тридцать семь. Я не подаю вида, но еще раз искоса невольно смотрю на него. Он сообщает, что насчет тридцати семи — пошутил. Я спокойно отвечаю, что сам заподозрил шутку. Взаправду — пятьдесят один, но ведь выгляжу хорошо, нормально? — интересуется он. Я, ясно-понятно, соглашаюсь. А он признается мне, доверительно и озабоченно, что боится взлета. Нет, не самого рейса, а именно — двух его моментов. Турбины разгоняются, мой попутчик осеняет себя крестным знамением. Мы взлетаем. Свет плавно гаснет. Юноша и девушка в синем сидят напротив всех нас, там, впереди, без всяких ремней, и непринужденно смотрят. Взлетаем. Мой сосед снова крестится. Потом еще раз-другой. Взлетаем. Снова взлетаем. По диагонали. И опять пока взлетаем. Час, полет нормальный. За окнами светло и снежно. Чуть слышно отрывисто свистит. — А в Штатах ты уже был? Отвечаю, что нет. А он — он уже ездил, конечно, — на Майами вот... Да, ну вот, отмечаю я про себя, те же Соединенные Штаты. В комментариях не нуждаются. Как бы кто к ним ни относился, однако каждый с ходу перечислит десятки понятий и имен, современных и исторических, связанных с этой империей. А страна южнее нее? Ведь занимает немалую территорию. Но если спросить про Мексику? Или, там, про Канаду, которая размером-то уже почти со Штаты и так же тесно соседствует с ними с противоположной стороны? Ну, конечно, все знают: родина хоккея... А дальше? Я, к примеру, назову своего любимого автора Стивена Ликока, канадца по национальности. Но еще? Если разобраться — в Канаде климат почти как в России, и даже местами суровее, там живут миллионы людей, там крупные города, а мало кто навскидку назовет столицу Канады, хотя уж главный город Штатов знают опять-таки все, и что там стоит мега-статуя с подъятым факелом — тоже. И миллионы же людей населяют Мексику цельным этносом, а столица ее крупнее по размерам и Нью-Йорка, и даже любимой нашей Москвы! И тем не менее спроси о ней — брякнут, конечно, про легендарные, в хорошем или уж в дурном смысле, мексиканские сериалы... Да... Такой окажется первая ассоциация. Или еще… Мой сосед тянется к своему свертку, достает сие нечто. Потянул, глотнул, оттянул обратно и снова аккуратно поставил в карман впереди. Я невольно смотрю углом глаза. Так, сверточек. Не привлекающий особого внимания. Я, все поняв, спрашиваю, что там. Да, без обиняков. А-а, текила. Хочешь? Почему бы нет. Было бы странно, не спроси он теперь это или ответь я как-нибудь иначе. Прикладываюсь к потайной поллитре, спрятанной в продолговатом свертке-картонке. Текила. А еще — энчилада. Ихнее блюдо. В свое время с девушкой попробовал его в Москве. И узнал, из чего, оказывается, загадочная энчи сделана — из куриных крылышек, препарированных и обработанных особым образом. В книгах читал, что энчилада для непривычного человека кажется огнем в твердом виде. Потому морально готовился, однако то, что мы съели в том ресторане, ничуть не обожгло рот. Катя высказала версию: вероятно, это была энчилада, «адаптированная» для русских, — ее не делают столь острой, как положено для истинно мексиканской... Два часа, полет нормальный. Гриндерсы давно в верхнем отсеке, а мы облегченно вложили ноги в шлепанцы. Как дома. Уже можно отстегнуть ремни, и синий пацан в фуражке деловито гуляет по длинной дороге прохода. Мы оба отпили уже несколько глотков текилы. И наблюдаем нечто: как миновала давно вроде бы ночь и летели сквозь день, когда вдруг — снова вернулись в темноту. Вторглись в нее — медленно и неумолимо, будто в затмение. Мы нагнали улетающую ночь, и она накрыла нас. И мы уснули. Три часа, полет нормальный. Я просыпаюсь. Мне нужно пойти прогуляться, но мой со-беседник и -бутыльник все еще спит, а рост и комплекция его почти под стать грешному азу — то бишь сдвинуть его практически невозможно, а кресло его тушей (равно как и моей) занято «с гаком». Я настойчиво трясу его за плечо, поскольку на брудершафт считай уже пили. Он пробуждается наполовину и, махнув рукой, дает мне добро спокойно лезть через его ноги. Я спокойно перелезаю и прогуливаюсь куда надо. Потом аналогичным образом возвращаюсь и перебираюсь обратно. Мы рассекаем ночь — вторую за сегодня. Вокруг народ раскрыл, у кого есть, планшеты и ноутбуки. Смотрят кино, играют в игры, что-то пишут. Мой окончательно очнувшийся попутчик спрашивает, захватил ли я планшет али ноутбук. Я честно отвечаю, что нет, поскольку во многом консерватор и так и не обзавелся сим самым планшетом, а взял традиционные и вечные бумажные книги. Открываю одну из них. Попутчик, конечно, интересуется, что за книга и кто автор. Автор — известный современный писатель и не менее скандально известный юрист. Попутчик сообщает, что, оказывается, его, юриста и писателя, сын учился в одной школе с его дочкой. И заводит разговор об одном недавнем законе и об отношении в связи с ним нашего автора к одному аспекту вопроса усыновления детей. Мы сходимся на том, что какие бы ни были взгляды у человека, но пишет сей автор неплохо. Во всяком случае, в дороге читать можно. Четыре часа, полет нормальный. Я читаю. Пригашен свет в салоне. А потом издалека к нам, из перспективы, неторопливо приближается блестящая тележка с обедами. Или как правильно назвать предстоящую трапезу?.. Мы вышли из привычного цикла времени, и завтрак, обед и ужин стали относительными понятиями. Который час? Это условный вопрос, он реально потерял смысл, когда мы летим вслед за временем, постепенно обгоняя его, покинув ночь, день, затем войдя уже в другую ночь на другой широте и в ином часовом поясе. Теплая точка нашего самолета движется в темной стратосфере, и внутри нее на время — нет времени. Есть то самое славное опрощение — мы едим, когда хочется, спим, когда хочется, и все остальное. Закуска славная — мясо, салаты, напились апельсинового соку. Пять часов, полет нормальный. И я снова размышляю о Мексике. Как, действительно, странно мало известно обывателю о на самом деле огромной стране с огромной оживленной столицей... Древние зиккураты где-то посреди нее, навроде подобных пирамид на другом континенте. Ослепительно белые католические церкви. Кактусы — что твои подсолнухи у нас, в родной России. И — статуя Христа в самом центре страны. Похожие возвышаются в Гаване и Бразилии. Но бразильский Христос — самый знаменитый, он запечатлен на сотнях снимков в самых разных ракурсах: и днем среди снежных гор, и ночью, среди огней, под звездной пустыней. По его протянутым в стороны добрым рукам колобродят человеческие фигурки, яко муравьи. Лицо мягко светит. И такое же лицо, наверное, у мексиканского Христа. Да только почти не находится его фотографий. Почему никто не сфотографировал его? Не принято? Местная сакральная тайна? Обязательно узнаю об этом, когда поеду к той статуе, свершу к ней паломничество. А еще непременно отправлюсь в мегаполис Мехико и посещу там музей ацтекской истории. И — обязательно закажу в ресторане уже настоящую энчиладу и узнаю, какая она на вкус — такая же, какую трескали мы тогда, или в самом деле другая. Я ловлю себя на том, что специально даже и не читал про Мексику, ибо до поры как будто бессознательно не хотел открывать ее тайны. Весь цимис — увидеть нечто своими глазами, узнать наконец по-настоящему, какая она, Мексика, с ее населением и культурой, воочию. Чтобы наверняка, вернувшись, не замолкать при назывании ее по имени только на упоминании сериалов, которые почему-то приходят на наш экран именно оттуда, а не с севера того же континента... — Так ты еще не был в Америке? — в четвертый раз спрашивает мой сосед, протягивая мне текилу. Я терпеливо в который раз отвечаю, потягивая текилу, что нет. Тему США сейчас обсуждать мне вообще не хотелось бы — не место и не время. Слава Богу, мой попутчик не заговаривает о политике, спасибо ему на этом. Нас застукивает синяя шапочка, из синей юбочки которой свисают перебирающие ножки в чулках цвета ночи. — Господа, во время полета не положено распивать спиртные напитки! Немного настойчивым шепотом, озабоченно, но не зло. Да-да. Сейчас уберем. Сейчас это допьем — и бросим... Даем ей увидеть, что текила спрятана. Девочка хмурит бровки и уходит. Шесть часов, полет нормальный. Девочки и мальчики в форме далеко, и мой сосед все же замечает: хорошо вот, что у нас текила — от нее мы дремлем и спим и сглаживаем длинный-длинный полет... Я соглашаюсь, и вслед за ним опять принимаю наш седативный психоделик. Поворачиваю голову влево и вижу, как пассажирка лет сорока, глядящая в экран ноутбука, медленно отрывает от губ дымящий мундштук. Мой сосед смотрит туда, слегка отрезвев от шокированного изумления, кажется, даже не сразу верит глазам. Переспрашивает меня: слушай, а ведь она курит, верно? Я киваю. Так ведь курить же нельзя тут, она нарушает! Я вынужден молча согласиться. Сосед в некотором смятении и не в силах отвести от курящей укоризненного взора. Мы летим, та дымит тихонько, спрятавшись в сумраке. Мы еще немного спим. Разморенный текилой сосед во сне начинает наваливаться на меня. Это, конечно, весело — когда на мои девяносто с лишним кило валятся такие же девяносто с лишним. Однако происходит мягкая амортизация, и я аккуратно, но твердо отталкиваю попутчика, как мешок. Он отталкивается, но даже не просыпается. Или ему снова все равно. Нет, невозможно столько сидеть, надо свершить моцион. Я гуляю по полутемному салону, из конца в конец. Дети спят калачиком, укрытые одеялами, взятыми у стюардесс. Спят их родители или смотрят кино на ноутбуках. Я брожу, разминая ноги. Эх, хорошо. Добредаю до хвоста, внутри которого мягкий тихий свет. Нахожу стюарда и спрашиваю попить. Пожалуйста, вон за шторой полка с напитками, наливайте себе что хотите — свободно. На полочке — двухлитровые баклажки с простой водой, апельсиновым соком, колой. Наливаю колы. Ах, хорошо. Стюард информирует, что через часок нас, конечно, накормят вторично. Понимаю. Благодарю и иду гулять по дороге обратно. Девять часов, полет нормальный. Затем немного потрясло в болтанке, то есть — «в зоне турбуленции». Потом снова потрясло. Включился, прочистившись, микрофон, и командир экипажа принес извинения за турбуленцию и поблагодарил за наше понимание. Текила ограждает нас своей невидимой психоделической стеночкой от болтанки. Я прочитал еще двадцать страниц детектива. Потом мой попутчик снова балагурит обрывистыми репликами, обо всем чем угодно и ни о чем конкретно. Мы еще сосем из пузыря, мимо проходит симпатичная девочка в форме и делает вид, что не замечает сего. Поскольку уже поняла: мы хорошие ребята и по-любому плохо себя не поведем, а сидим тихо и мирно, что с текилой, что без. Вон, на другом конце салона тоже укромно что-то пьют. Десять часов, полет снова нормальный. Потом мы синхронно просыпаемся, чтобы еще поесть. Потом красавица в форменном фартучке убирает пластиковую посуду, как только может. Потом я снова иду бродить и гляжу на другую пухленькую девчоночку, пассажирку. Никого не стесняясь, прямо в проходе, она делает зарядку. Я любуюсь на нее — как она поднимает и опускает руки, приседает, изгибается. Молодчина. Я тоже вслед за ней разминаюсь гимнастикой — как без нее при таком-то полете? Мексика, что еще пока знаем о ней? Все те же широкополые знаковые сомбреро, банджо... Впрочем, это можно увидеть и в других странах Латинской Америки. А вот образ мачо — классического — мускулистого и смуглого брюнета с трехдневной щетиной — как будто тоже родился здесь... Попутчик интересуется напрямую, только вот сейчас наконец, почему я, значит, лечу в Мексику один, а не с девушкой? Я спрашиваю, а почему вы, получается, тоже в одиночку? Ну, друг, ты же не еврей, так чего ж отвечаешь вопросом на вопрос? Я спросил первым! Ну хорошо, я сообщаю, что девушка отдыхает отдельно, согласно своим планам. А-а, ну, я все понял, деловито и дружелюбно кивает попутчик — то есть ты решил от нее уже сбежать. Восприняв мое молчание в ответ знаком согласия, он доверительно признается, что, понимаешь, наступил момент, когда летать вместе со своими надоело. Да, ну что поделаешь, надоели мне мои, хочу побыть один! Сечешь фишку? Конечно, конечно. Мы говорим о Мексике. А именно — что за вещами там надо следить, а что касается больших городов — не гуляют в них по паркам люди ночью никогда. И мы не станем, правда? Днем — пожалуйста... Беседа принимает ненавязчивый оборот. Мой попутчик доверительно и понимающе просит меня не ходить к путанам, когда они там нам попадутся и будут зазывать. Он точно так же обещает мне не делать подобного и рассказывает со вздохом случай, когда два его знакомых вот так возвращались из Мексики уже санитарным самолетом. Да. Обоюдное обещание скрепляем рукопожатием. Будь мужиком! — резюмирует мой попутчик. — Везде, и за границей тоже. Мы еще принимаем на душу текилы, попутчик объявляет, что ему уже хватит, а сверток с остатками напитка отдает мне. После чего снова откидывается в кресле. Последние часы пути. Далеко внизу — океан. Я приникаю к иллюминатору. Зеленая толща, и с высоты видны тянущиеся корявые бусы коралловых атоллов. Там, и вон там. В прозрачной пучине словно тоже различимы кораллы, рифы, медленно поднимающиеся пузырьки. Кораблики! Корабли. Игрушечные их силуэты покачиваются на далекой густой тархунной воде. Вон на якоре стоит какой-то неваляшка, видать, научное судно. А вон тот, сероватая баночка-жестяночка, — очевидно, какой-нибудь крейсер на рейде... Ночь окончательно позади. Впереди нас дремлют, яко болотная трава, парень и девушка. Девица уронила свою книжку. Я нахожу ее у себя под ногами и протягиваю ей. Парень с девушкой благодарят меня и застывают в объятиях друг друга. Самолет теплый и потный, весь уже обложенный одеялами. По углам его там и сям образовались лежбища из курток, свитеров — нагретые и утрамбованные. Пустые баклажки от фанты; за рядами кресел разбросаны накопившиеся за половину суток пластиковые стаканчики, тарелки, комки бумажек, салфетки. Когда приземлимся, работникам аэропорта все это придется выносить корзинами. Люди сидят, лежат и полулежат, бродят, ворошат лежбища. И постепенно становится теплее и светлее, и снятые пиджаки летят прочь. Пассажирки возвращаются из туалета уже иными — с ног исчезли чулки и колготки, руки свисают из маек и топиков, и шейки оголились, потому что уже нету на них кофт и шарфов, а на ногах — кожаные шлепанцы или сандалики заместо сапожек. Постепенно и ненавязчиво все изменилось, и вокруг — шорты, сарафаны, безрукавки... Да я и сам уже давно снял последнюю верхнюю рубашку, и мой костюм уже состоит из джинсов да футболки. Нас обносят бланками-анкетами туристов для въезда в страну. Я достаю ручку, а сосед доверительно, приложа руку к груди, просит заполнить форму за него — он что-то не в том состоянии... Заполняю свою, потом его. В своей графе «сфера Вашей работы» помечаю коротко — «science». А что начертать в его графе? А-а, «бизнес» пиши, «бизнес»!.. И снова засыпает. А я пишу, отчего ж не написать. Бах! Усталая дамочка слева, кажется, та самая, что умудрилась курить, уронила свой ноутбук. Вот так и бери их в дорогу... Охая, поднимает, но что-то в нем уже не так... Озирается и просит меня посмотреть ноут. Вы, говорит она, сразу видно, что-нибудь в этом точно понимаете. Да-да, уверяет она, на меня достаточно посмотреть, чтобы сразу определить — технарь. Это не совсем так, однако не разочаровываю ее, а смотрю ее аппарат, как умею. К сожалению, и мои попытки его починить не увенчиваются успехом. Там полетела программа, а я не программист. Возвращаю ноут хозяйке, и та все равно от души благодарит хотя бы за попытку помочь. Проснувшийся сосед смотрит и спрашивает, что происходит. Я объясняю. Он вроде бы понял. Скоро садимся, — озирается он. Я делаю еще глоток текилы, но понимаю, что и мне уж точно хватит. Я тоже дремлю. И мне снится Мексика. Может, это тривиально, только мне в самом деле снится она. Какая она во сне? Трудно сказать. Сон неясный и неопределенный. Но только звезды высоко стоят в нем недвижно над национальными парками и отрогами, на которых — корявые темные кусты с синевато-белыми цветками на ветках. Открываю глаза и вижу нас над океаном. Будто высота даже больше, чем расстояние внизу до океанского горизонта. И внизу катит забавная волна на все таких же прозрачно-зеленых водах, бесшумно поднимает очередной одинокий катерок... А там, вдали — что это?! Присматриваюсь и теперь вижу: там тоже летит самолет! По другому воздушному трафику, но почти параллельно, ниже нас на два-три километра, и по горизонтали от него до нас тоже, очевидно, километров несколько. Однако в лучах вставшего над океаном ослепительного светила он виден в иллюминатор весь: маленький, но четкий — от кончика хвоста до кончика носа. Помигивает искра мигалки, крылья покрашены зеленой краской, вот на крылышке плавно приподнялся элерончик. А позади — стелется бесконечная полоса оставляемых выхлопных паров, бесшумная и тянущаяся. И там, внутри, наверное, столько же живых людей, сколько у нас, далеко, и он так же деловито летит, и мы, наверное, сейчас его «сделаем»... Нас разделяют какие-то несколько миль туда и сюда. Но несколько минут мы отчетливо летели словно вместе, в параллель друг другу... Мы начинаем посадку. И я думаю вдруг о том, что наше смутное, складывающееся из каких-то разных, вероятно, зачастую пустяковых и, как говорится, «попсовых» моментов представление о большой теплой стране за океаном, со своей сложной историей в двадцатом веке, может, еще сложнее, чем наша, — это нечто, наверное, сродни тому, как иной европеец, приезжая в Россию, совершенно искренне знает только почему-то о мавзолее Ленина да о том, что «много-много снега и... тайга». И все. И что интересно — так было почти во все времена. И даже «веселее» — когда взрослые люди представляли казаков в виде циклопов в медвежьих шкурах... И как сегодня искренне потом дивится иноземец, увидев воочию современную Москву и Питер, увидев Кремль и ЦУМ, и Девичье поле, и убедившись, что ведь нет, тайга да торосы действительно не здесь, а где-то в другом месте! Так же и я, с загадкою в душе, лечу в Мексику, наивно представляя пока лишь заросли кактусов... Ну, и еще зиккураты... Что поделаешь — я, русский, теперь сам такой же приезжий в «заморскую страну» не с тайгой, но с пустынею и Кордильерами, и мне, видно, придется на что-то дивиться и ошеломляться... Однако я этого и хотел. Только кто бы объяснил причину того, что целые миры на Земле, такие как наша-то Россия и — целая Мексика, оказываются для множества людей, как ни удивительно, сейчас, в наше время, чем-то почти бесконечно, метафизически далеким и неизвестным?.. Впрочем, может, в этом есть особый смысл? Как вообще в том, что мир наш, наверное, так никогда и не станет понятным до конца — но оттого и останется интересным всегда, пока существует... Мы снижаемся. Попутчик крестится и в одиннадцатый раз сообщает мне, что боится взлета и посадки, реально боится... Такой большой человек, но и ему не чуждо ничто человеческое. Когда шасси касаются земли, мы всем салоном, как положено, задаем бурные и продолжительные аплодисменты. Микрофон поздравляет нас с прибытием. Толчея, а в моей сумке валяется опустевшая, в начале полета некогда непочатая бутылка текилы, которой нам на двоих мало не было. Подходя к спущенному трапу, кланяюсь двум стерегущим его синим шапочкам и сообщаю, что они очень красивые. Все-все. Да, вот вся женская половина экипажа! Они в ответ искренне меня благодарят. И в самом деле, они какие-то особенно яркие — русские стюардессы в сиянии мексиканского дня. А внутри ведь она — «соленая, словно кровь...». В очереди на таможню перед нами — все та же пара, летевшая в креслах впереди, по-прежнему — в крайне немногословных объятиях. Он в шортах, а у нее отвисают к прохладному полу длинные, еще бледные ноги в пристегнутых к ним сандаликах, и ярко напедикюренные пальчики одной ожидательно зацепили ступню другой. А ее мужчина по-хозяйски, одновременно крепко и нежно, немного мнет рукой ее ягодицу через тонкую короткую юбочку. Вокруг — соломенные шляпы да бейсболки. Я поворачиваю козырек своей бейсболки направо, и из другой очереди мне подмигивает все тот же мой попутчик. Скоро мы попрощаемся — он будет жить совсем в другом отеле. Мы приближаемся к зоне таможенного контроля, и я вижу первых туземцев. Две мексиканочки сидят друг напротив друга, деловито что-то проверяют у кого-то возле конвейера с багажом. Они в крутящихся креслах, жесткие, как проволока, лоснящиеся волосы упруго убраны под черные пилотки. На креслах лежат их пухлые ляжки; у одной они смуглые, а у другой — в чулках телесного цвета. И ступня поставлена на небольшой каблук, приподнят носочек, каблучок отталкивается от пола, и кресло деловито поворачивается в другую сторону, к другим пассажирам. Блузки — цвета сливочного мороженого, с большими красивыми карманами и короткими рукавами. Мы шагаем к поджидающим нас автобусам. Они стоят на фоне ярко-красной бензоколонки, где суетятся люди в голубых комбинезонах и кремовых головных уборах с не очень большими полями. Прямо над бензоколонкой висит полуденное жаркое солнце. А за ней — зеленые-зеленые, немного бесформенные заросли. Я иду по мексиканской земле, делаю по ней первые наивные шаги. Сажусь в автобус. Путешествие по Мексике начато. Теперь я увижу ее — реальную; не сериальную. МЕМУАРЫ Когда мне было лет пять или даже шесть, я, вернувшись из детского сада, внушительно объявил моим домашним, что отныне буду писать. Писать мемуары. Мои домашние почти не пошатнулись, внушительно переглянулись, углом рта незаметно усмехнулись и осторожно спросили, точно ли я знаю, что такое «мемуары». — Да! — твердо, как настоящий мужчина, ответил я. — Это — воспоминания! Так я выразил суть в двух словах. Без всяких фигуральностей — в двух. С прямотой, как говорится, штыка, четко и лаконично, со здоровым пафосом. Мои родители вполне серьезно поинтересовались, точно ли я решил, что мне, значит, уже пора писать эти самые мемуары. Я ответил более развернуто, что да: ведь у меня уже есть прожитые года и накопленные за них несомненные впечатления! Мои предки понимающе покивали, ибо возразить на правду было нечем — уже целых года три я, как-никак, выбирался в свет и на лоно природы, ходил в детский сад и все такое... И так я стал писать мемуары. Для того, чтобы другие, родители или уж кто, когда-нибудь потом их прочли с пользой и интересом. Да. Ныне лет мне немного больше, чем было тогда, когда зародилась идея с мемуарами. Мне тридцать с небольшим «хвостом». Написал ли я мемуары? Нет. Пока еще нет. Хотя в подробностях, как видите, помню тот день, когда ко мне пришла идея ими заняться и я предупредил о ней ближних. Но жизнь продолжается, и я не считаю нужным пороть горячку. Вполне возможно, когда-нибудь я напишу то, что задумал четверть века назад. Лишний раз доказав, что в мире идей, как и в мире материи, ничего не исчезает совершенно бесследно. ИСТОРИЯ ДВУХ АНАЛИЗОВ Однажды я пришел в поликлинику с утра пораньше, чтобы сдать анализ. Причем не крови. Зайдя куда следует, я тотчас выскочил из сего места, как из проруби. Потому что там внутри оказалась... особа прекрасного пола. Я погрешил на близорукие глаза, хотя мне вообще-то очень отчетливо казалось, что на двери помещения висела пиктограмма «мальчик», а не «девочка». Но, однако, я честно направился в другое крыло, к другой такой же двери. На эту дверь ваш покорный слуга посмотрел уже очень внимательно. Нет, я мог поклясться хотите на Библии, а хотите на Конституции РФ, что тут была нарисована женская фигура, а там, откуда я бежал, — мужская. И я вынужден был пойти обратно. На этот раз я робко и осторожно попытался заглянуть внутрь. Дама не ушла. Кудрявая, весьма элегантная леди примерно моего возраста в брючках и жакетике преспокойненько мыла руки. Почувствовав спиной ледяной мой взгляд, она обернулась. И... не менее непринужденно, очень-очень деловито и приветливо сказала мне, видя, что я как-то почему-то, поди ты, стушевался, понимаете: — Вы анализ сдать? Да заходите, во-он туда ставьте! Я осторожно вошел, мысленно чуть не крестясь и невольно все время уже думая: что за чертовщина?! На полочку, с коей наши анализы забирали в лабораторию, я поставил свою банку, а моя собеседница тем временем вытерла белы ручки да спокойно отчалила, насвистывая. Но банку надо было еще подписать своим ФИО, приклеив к ней для этого бумажку. Клей, карандаш и бумажки лежали здесь же на специальном столике. Пока я выполнял всю процедуру идентификации, в сортир вдруг с шумом влетела... Ну да, ну да, та самая мамзель в кудрях. Смятенно схватила она стоящую тут же баночку, водруженную до меня, и пояснила: — Ой, что я учудила! Свой анализ, оказывается, в мужской туалет поставила! И с банкой унеслась — уже понятно, куда. Н-да-а-с... — думал я, умывая руки, над той же раковиной, где первым делом увидел ее. — Уж что «учудила» — это вы, мадам, сказали более чем точно... Да вот только даже это определение не оправдывало всех логических проколов только что происшедшей ситуации, похожей на не страшный, но до смешного нелепый сон. Уж вы сами, полагаю, поняли, где оные «чудеса логики» еще имелись... И тем не менее все это был не сон. Это была реальная поликлиника. Даже адрес, если хотите, могу сказать. ЭХО ПАДЕНИЯ И ела женщина плод, и он пришелся по вкусу, и угостила мужа своего. Но это оказался змиев обман. Адам и жена его не получили запредельное знание, а потеряли первородный рай, сделались смертными и подверженными болезням и старости. Не послушавшись воли Господа, они пали, съев пресловутое яблоко. Это было падение. Моральное и — физическое тоже: потому что теперь человек вынужден был обрабатывать землю в поте лица своего, а женщина — рожать детей в муках. Но имя дали ей — Ева, то есть — мать всех живущих. Однажды поздно вечером я ехал на эскалаторе в переходе метро. Эскалатор был маленький — так, перешеек на большом подземном катакомбном пути, в каменной наклонной обширной трубе, побеленной мелом. Сзади кто-то сопел, и остро тянуло запахом перегорающего яблочного сидра. Я невольно обернулся. Через полторы ступеньки сверху стоял дородный отекший муж. С ним что-то творилось не то — это я ощутил сразу. Он булькнул, покачнулся, и слава Богу, что меня не подвела интуиция, — я успел отпрыгнуть в сторону за секунду до того, как он рухнул срубленной колодой. Не сработай она — мы стопудово кувыркнулись бы оба вместе, а учитывая то, что внизу простиралась пустая крутая горка ступенек, мужчина был сам по себе далеко не худощав, плюс — его явно бессознательное состояние, в котором все одушевленные предметы, как известно, тяжелеют еще «в квадрате», да плюс неизбежное ускорение по закону физики на наклонной плоскости... В общем, даже думать не хочется. Я отскочил, а падший муж просвистел мимо и затем мягковато прогремел по пластиковым ступенькам. Редкие люди далеко внизу и вверху стремительно обернулись, на миг застыв. Но у подножия горы эскалатора дежурил ответственный и быстро принимающий решения дедушка. Едва осознав, что случилось, он тотчас нажал на кнопку отключения. Все остановилось. Мы смотрели туда, где вверх ногами, ничком, мешком лежал упавший, пахнущий плодами, вернее, крепким продуктом перегонки оных. К нему подбежали двое или трое. Подняли и все-таки перевели в вертикальное положение. Кажется, он, слава Богу, не особо пострадал — возможно, пошли на пользу вкупе его рыхлость, в роли «подушечного» амортизатора, и — бессознательное состояние; как вроде в математике, когда два минуса дают один плюс. Впрочем, может, он и был контужен, уж не знаю — в таком-то положении, как пить дать, мог не сознавать еще даже сам степень сего. Его, слегка заплетающегося ногами и гукающего, отвели от «лестницы-чудесницы» в сторону. Я к тому времени тоже сошел вниз. Дедушка, оперативно отключивший эскалатор, стал цветком. Ну, то бишь был уже не за будкой , а — перед ней, временно покинутой. Он стоял, внимательно глядя вслед, чуть пригнувшись и опустив руки на колени. Да, кажется, все более-менее обошлось. * * * Я не очень успел уловить момент, когда человек на лавке напротив и далеко левее ухватился за сердце, а также — когда стало окончательно ясно, что ему надо помочь. Я ехал себе в вагоне и думал о своем и особо ни на кого не смотрел. А когда покосился туда — вперед и влево, — то вдруг понял все. Мужчина держал на сердце руку, не отнимая, словно прилипшую, сведенную. Он сам странно застыл, и лицо смотрелось странным: среднее между задремавшим и — перекошенным от боли. На него смотрели многие. И — с каждой минутой все больше. Ибо не могли уже отвести глаз, один раз глянув на позу человека и — его лицо, расплывающееся мутным пятном. Поезд мчал под землей, по длинному перегону, и никак не останавливался. Весь вагон глядел с двух сторон на этого пассажира, сведенного дугой, инстинктивно не отрывающего руку от сердца. И все понимали: нужно что-то делать, — но еще не осознавали, с чего начать и — главное — кому начать первому? И тогда я встретился почти случайно глазами с сидящей неподалеку бабушкой, которая тоже уже давно смотрела туда же, куда и все. И в ответ на мой пронзающий взгляд она сказала — как бы мне, но по сути и всем: — Ему плохо с сердцем! Очень плохо! — Свяжусь с машинистом? — предложил я. Бабушка кивнула. Я тотчас кинулся к кнопке. Вагон оживился — мы подали пример, а только и требовалось хоть какого-нибудь «кристаллика» в уже явно «перенасыщенный раствор»… — Подождите, у меня есть валидол! — крикнул кто-то. Моя попытка «позвонить» машинисту сорвалась, валидол тут, пожалуй, и впрямь был важнее и нужнее. Я подбежал к достающему огромную таблетку, взял ее и направился к застывшему. Труднее была задача — вывести его из уже почти обморочного состояния. На меня взирали, словно болеющие зрители на игру и боль ушибов... Кто-то суфлировал мне, что, мол, просто кладите ему в рот. Ах, сорвалось — губы мужчины ничего толком не могли удержать, маленький белый мячик валидола прыгнул на пол вагона. Я не знал, что делать дальше, но мне уже кричали с двух сторон сзади: типа поднимайте и — снова, тут уж неважно, главное — откачать! Я подобрал, слегка обтер таблетку и все-таки вложил ее в мужчину, возможно, находящегося уже на краю кромешной бездны падения в кому. Поезд мчал. Все смотрели на нас, и взгляды я чувствовал спиной. Кто-то встал еще рядом — большой, нависший, черноволосый. Мы теперь двое глядели на невольного «пациента». Последнему становилось лучше, мы все сделали правильно. Валидол подействовал. Стоящий рядом со мной наклонился и попытался привести сердечного в чувство разговором. От него удалось добиться, что следующая станция — по-любому его, и у всего вагона тоже стало отлегать от сердца. Человек явно был спасен. Он уже даже мог говорить. Затекшая рука медленно, но верно наконец отвелась от груди и мягко упала на воздух. Мы вдвоем, я и тот темноволосый верзила, напоминающий цыгана, подняли его под мягкие руки и подвели к открывающейся двери. Мы шли по вестибюлю станции. Я спросил, не нужно ли вызвать скорую через мобильник. Но нет, нет, наш ведомый приходил в себя. Он уже порозовел, хотя ноги оставались тяжелыми, ступали осторожно, словно вдумчиво. Мы терпеливо двигались рядом. Затем свернули по переходу на улицу. Все трое, так уж получилось, не были мелкими, и таким образом невольно перекрыли практически весь проход. Народ сопел сзади, однако невольно все понимал и не роптал, по крайней мере вслух. Мужчина ступал между нами, опираясь на нас. А тот, похожий на габаритного цыгана, с лохматой угольной шевелюрой и суровым, но не злым лицом, деловито беседовал. Возможно, он был врач. Или фельдшер. Многое в манере и словах давно уже намекало на это. — Сынок, — доверительно и простодушно поведал ему наш ведомый, — я давно понимал, что сердце надо лечить, жена с дочкой о том же талдычили. Но вот, был у меня день рождения вчера, — и шеф мне стакан водки поднес. Как откажешься? — Плохой у тебя шеф, — отрезал врач, похожий на цыгана. Манера речи его была такой же, как и весь облик: суровой, корявоватой, твердо и уверенно забивающей слова, без малейшего крика, но — зычно. — Он тебе подарок должен был вручить, а не наливать спиртного! — Да, сынок, наверное... — кивнул ведомый нами. — Но вот ведь оно как получилось. — Надо лечиться! Непременно! — наказал таким же голосом темноволосый. — Идти дальше-то сможешь? Говори честно! Ведомый заверил нас, что теперь точно сможет, приступ в самом деле позади и мы имеем право с чистой совестью его оставить, дальше он сам дойдет. На улице дул прохладный предвечерний ветерок, свистя на пожарной каланче и летя в направлении зеленого парка. * * * И ехал я майским днем по эскалатору. Передо мною стояла девушка. Девушка как девушка, в маечке и джинсах. И все казалось нормальным и ничего особенного не предвещало. Впрочем, может быть, я так подумал потому, что видел ее только со спины? Может, посмотри бы я ей в лицо, меня бы что-то насторожило? Не знаю... Эскалатор был длинный. Мы катили себе и стояли друг за другом. Но как только уже показался самый спуск, стоящая впереди... мягко, без единого слова, эдак деловито принялась оседать. Изогнувшись и заваливаясь. Как раз в тот момент, когда следовало бы сойти... Я подхватил ее тотчас же, не раздумывая, и, опять же не раздумывая, мгновенно спрыгнул с эскалатора, стремительно оттаскивая ее в охапку за собой. Невольно задержанный за мной ярусами в секундном оцепененном «стреме» многолюдный вздох облегченно вырвался наружу. Я стоял поодаль от спуска с эскалатора и держал качающуюся и обмякшую девицу. Она смотрела невидящими глазами и продолжала оседать. Подошла дама, ехавшая как раз позади меня и потому все успевшая увидеть и понять. — Да положите ее, все равно же сейчас упадет! — сказала мне женщина. — Осторожнее, давайте мы вам поможем! Девушку мягко приняли еще несколько пар подоспевших рук. — Кладите прямо сюда, чего уж! Мы аккуратно уложили ее на прохладный мрамор. Вокруг стояла уже небольшая толпа. А дама деловито нагнулась: — Вот так вот надо сделать, — показала она наглядно, как-то мягко и хитро двумя пальцами прижав носик девушки. Та лежала навзничь, вытянувшись, безмятежно. Бледненькая и тихо дышащая. Как все равно спала. Подбежал дежурный по эскалатору. Он нес прямо свой собственный вытащенный из стеклянной кабины стул. В мире определенно было немало добрых, хороших людей! — Ой, ну посадите, конечно, — сетовала та женщина, — да только, боюсь, она и со стула съехать может. Что поделаешь — весна сейчас... И снова мягкие осторожные руки со всех сторон протянулись к девице и приподняли ее, переводя в другое, полусидячее положение. В положении у девушки был маленький, но уже животик. Живот, который обозначал по-славянски слово «жизнь». Внутри нее теплилась новая, ожидаемая жизнь. И ради нее почти ничего, наверное, не было страшно.

Елена Полтавская РАЗВЕ ЛЕТО УХОДИТ? Разве Лето уходит, согласившись уйти? Разве можно добровольно согласиться на то, что делает тебя старее, хуже? Летом листья распустились и зазеленели, цветы расцвели. Но подкрадывается незаметно Осень и захватывает Лето, обманув его. «Ты посмотри, — говорит она, — твои листья запылают, зелень сменится багряными красками. Наконец-то ты испытаешь страсть». Лето не понимает, но как хороша Осень, черт возьми. И оно верит ее натиску, смелости и... соглашается. Осень окрашивает багрянцем и желтизной зелень. Природа пестрит и радует глаз. Летние веселые тона входят в зрелость. Осень замирает. Зачем суетиться, ведь она победила? Но после страсти багрянца придет сухость листа. За все надо платить, и за страсть тоже. Кульминация разрядится развязкой. Сухой лист скрючится, пожухнет и отлетит. Холодная морось завладеет робкой жизнью. А тут и Зима... И душа рвется, рвется от непостоянства. BE MY CADDY Вот уж точно говорят, как корабль назовешь, так он и поплывет. Ну не повезло Рите с фамилией. Что поделать? Жила бы она в деревне, тогда понятно. Маргарита Сметанина. Но живет она в городе. А какая в городе сметана? 15%. Кислая, жуть. Да что там и говорить. Даже в английском сметана и кислый — это одно и то же слово. Вот и мужчины реагировали на Риту так же, как люди на кислую сметану. — Рит, — учила ее подруга Агния, — ведь надо же так себя подавать, чтоб мужчина к тебе бежал, вкусностей напокупал бы, вина там разного... — Ох, не знаю, — останавливала ее Рита. — Мужчины ко мне с вином не ходят, да и пью я водку. — Сметанина, ну вот видишь... Ну как с тобой? Повезло, конечно, Агнии. Агния, Агония, огонь, значит. Копна рыжих волос, глаза большие, темные и довольные, как у сытой коровы. А Рита? Пшеничные волосы в мальчишеской стрижке и джинсы на каждый день. — Ну, ничего, подруга, — успокаивала Агния, — вот поедем вместе в отпуск, а там... — и глаза ее затихали, замирали. И Рита верила, что где-то там она узнает тайну обольщения мужчины. Суперцена в Таиланд привлекала. Отказаться было невозможно, и подруги срочно отбыли к морю. А там подставить тело под солнце. Золотисто-бронзовый загар. Мечта. Все мужчины ахнут. Так думала, конечно, Агния. Рита же тихо изнывала про себя от безделья. Не привыкла каждый день лежать у моря и ничего не делать. Через несколько дней заскучала и Агния. Она быстро поняла, что суперцена и достойный мужчина — понятия диаметрально противоположные. Мужчин было до обидного мало, да и те со своими самоварами. Низкорослые же тайцы ее совсем не привлекали. Экскурсия могла быть спасением в лениво протекающем существовании, и подруги отправились тонизировать мозг. Экскурсовод, назвавшийся русским именем Коля, рассказывал историю города. Сначала он повел подруг в храм медицинского Будды, где можно было просить здоровья хорошего, а потом в храм желаний. Положить по монетке в сто восемь чаш, и желание исполнится. Рита все делала тщательно. Агния же, набросав в беспорядке монеты в чаши, стояла в стороне и наблюдала за Ритой и экскурсоводом. Коля все это время держал Риту за руку. Подруги вышли на улицу. Экскурсовод продолжил рассказ. — Храмы, это все понятно. А где же, так сказать, цитадель разврата, массажные салоны, продажная любовь? Где все это? — спрашивала Агния, желая только одного — внимания мужчины, пусть и низкорослого, и тайца... но все же. Но Коля кивал головой, улыбался наивной улыбкой большого ребенка, брал Риту за руку и вел к автобусу. — Послушай, — Агния вперилась глазами в грудь подруги, когда они уже подъехали к отелю, — а что у тебя за футболка? — Ничего особенного... — Да я-то вижу, что ничего особенного. Но что означает надпись «Caddy»? Это что? — Не знаю. Коля помог подругам выйти из автобуса. Нежно пожал руку Рите, помахал Агнии. — Ну, что ж ты его не позвала? — спросила Агния. — Пошел бы. Глядь, запал ведь на тебя. — Да брось ты... — Что брось? Я тут две недели стараюсь, а тебе нате, на тарелочке... И все-таки, что у тебя за надпись? «Caddy»... — Я в номер, — сухо сказала Рита. — Ты? — А я в бар. Рита посмотрела на подругу. Темные и довольные глаза Агнии вдруг обесцветились. Обида мелькнула во взгляде. «Перемелется», — сказала про себя Рита и отправилась в номер. Там достала книжку и завалилась в постель. Вспомнила услужливого тайца Колю. «Caddy». Что это? Открыла чемодан, нащупала маленькое тельце словарика. Так, что у нас тут... О, сколько значений. «Мальчик», «нежный», «мальчик на побегушках». Дальше... «Мальчик, подносящий клюшки в гольфе...» Нет, это, пожалуй, не то. Лучше мальчик. Просто мальчик. «Будь моим мальчиком» — перевела она надпись с футболки. — «Как просто» — думала Рита. — «Be my caddy». «Как просто, как просто, — твердила она про себя. — Может, мы много хотим от мужчин. «Он должен быть достойным человеком», — твердила моя мама», а классная вторила: «Защитником Отечества». И смотришь на мужчину, а во взгляде клеймо: «Должен, должен, должен». А может, проще... Говорят, как корабль назовешь... Только просьба легкая: «Будь моим мальчиком» и все. И тогда он будет с тобою нежным. ЛЮБОВЬ К БУТЕРБРОДАМ Если ты хочешь узнать, какой ОН? ОН, с которым ты вдруг проснулась утром. Ну, скажем, не совсем вдруг. Была какая-то прелюдия. Ты оказалась в баре, поздно вечером. Ты рассталась со Своим. Это нужно было когда-то сделать. Сегодня. Лучшего времени не нашлось. И теперь в одиночестве заливаешь горе. ОН тоже здесь. ТОТ, с которым ты проснешься утром. ОН тоже горе заливает? Нет. Просто пришел. Говорят, стабильность отнимает свободу и любовь. А так хочется иногда проветриться. — Хочешь кофе? — спросит ОН утром. Не назовет тебя «дорогая». Всего-то одна ночь. Ты ответишь: «Да». Но тебе все-таки хочется знать, а какой же ОН? В обычной жизни. И попросишь еще бутерброд к кофе. Шпроты, соленый огурец, горчица сверху. Такое уже было. Художник. Он много пил. Не то. А если свежий огурец, половинку вареного яйца, немного майонеза. Семьянин. Ему нравилось мое тело, остальное у него было. К сожалению... Столько лет... Да нет, теперь уж к счастью. Так, что дальше? Кусочек батона, свежий огурец, укроп и все, что созрело на грядке. Ботаник. Ты торопилась с ним во взрослую жизнь. Зачем? Семга с белым хлебом. И никакой фантазии. Еще позавчера. «А может, зря?» Запах кофе захватывает квартиру. Садишься за стол. Жмуришься от мартовского луча и ЕГО улыбки. Чистой и утренней. — Вот твой бутерброд. Все, что нашел, — говорит ОН. — Что это? Кусочек батона, сыр, яблоко и лимон. — Тебе понравится, — снова говорит ОН. — Попробуй. — Лимон и сыр... Интересно. — Сыр жирный, его хочется немного «прибрать», и лимон здесь к месту. — А яблоко? — Оно не помешает. — Вкусно. Такая ускользающая нежность. Ты доктор или повар? — Ни то и ни другое. Ты ешь бутерброд. Новый. Со вкусом ускользающей нежности. — Мне пора, — говорит ОН, обнимает тебя за шею, лбом касается твоего лба. Так лучше. Не надо смотреть в глаза. И ускользает. ОН уйдет без обещания продолжения. Говорят, стабильность отнимает свободу и любовь. А так хочется и того и другого. ЛЮБОВЬ ПО ИМЕНИ «ГРАНД КРЮ» Дождь. Ветер. Промокший асфальт. Холодная и промозглая погода. Лужи. И падающие в них осенние листья. Слезы. Горестные. И хочется плакать только потому, что по-другому не получается. И я плачу. Кафе. Вхожу, спрятав слезы под каплями дождя. Запах кофе и тишины... Утреннее кафе безлюдно. — Кофе, — говорю я подошедшему официанту. О, этот ароматный напиток взбодрит меня и вернет к жизни. Я вдыхаю его запах, а в голове звучат строки: Мы пили красное вино, Соблазна аромат вкушали... — Какие стихи, — думаю, — и почему-то я их знаю. Но самое удивительное, что это было. Мы пили вино. «Александр», — представился он на вечеринке и задержал мою руку в своей руке. Хорошо одет. Тщательно выглаженные брюки, черные туфли, начищенные до блеска. Безупречен, будто с обложки модного журнала. Женщины, глядя на него, терпеливо ждали, но танцевал он только со мной. Обнявшись, мы плыли под звуки музыки в «non-stop е ». А потом он горячо зашептал мне на ухо: «Убежим?» «Куда?» «Куда глаза глядят», — смеялся он. И мы убежали. А на улице он спросил: «Вы голодны?» «Нет», — ответила я. «Значит, ресторан отменяется?» «Тогда что?» «Просто доверьтесь мне», — сказал он. И мы побежали ловить такси. А потом был полумрак лифта. Его горячие поцелуи. Поворот ключа в замке двери. Только одна зажженная лампочка в люстре. Запах старой мебели и запущенной квартиры. — Мы с тобой будем пить вино, — он усаживал меня на диван. — Красное. Ты любишь? Мы были уже на «ты». «Я люблю все, что ты делаешь», — говорили мои глаза. — Мы с тобой будем пить вино класса «Grand Cru». Я только пожимала плечами. — Знаешь, — продолжал он, открывая бутылку, — есть вина хорошие, а есть очень хорошие. Grand Cru — это класс очень хорошего вина. Он взял пробку пальцами так, как если бы это была сигарета. Повертел, разглядывая окрашенную вином полоску. Приблизил к носу. Вдохнул. — Знаешь, чем отличается хорошее вино от плохого? — он аккуратно положил пробку на стол. — Нет, — сегодня я была слушателем. — Хорошее вино оставляет послевкусие. — Как это? — Все закончено и выпито, а вкус еще с тобой. Ему было лет сорок. Он знал, что нравится женщинам. Глаза с поволокой, в которых нельзя было угадать цвет, и губы, зовущие, искушающие. Он подал мне бокал. Я сделала глоток. Густое, терпкое вино. «Быть может, не допить — уйти, Допить остаться, Тогда и страсти на всю ночь Одной отдаться». — Ты возьми бокал в ладони. Вот так, — он показал. — Согрей его теплом своих рук. И немного покружи вино в бокале. А теперь попробуй. И ты почувствуешь, как это вино с благодарностью раскроет свой букет. Я сделала глоток. Вкус стал немного другим. Я попробовала еще. — Ну, как? — Вкус стал нежнее, — я не знаю, что больше действовало на меня: вино или этот взгляд с поволокой. Он сделал глоток, глядя на меня. — Это вино раскрывается мятой и дикими ягодами. Он сел рядом на диван. Притянул меня к себе и губами коснулся шеи. Мучительна борьба вина В уме и теле. Я нервничала, и от накатившей волны желания пересыхало в горле. Допить скорей бокал до дна Ну, в самом деле... Я не боролась ни с чем, просто спешила угодить ему. И в полумраке комнаты моя расстегнутая юбка мягко соскальзывала на пол, туда, где уже весело прыгала пуговица от блузки. И в воздухе витал соблазн, Молчало царство аромата, И недопитое вино На фоне страстного заката. Но вино было допито. И страстный закат сменялся страстной ночью. Губы его были самыми сладкими в мире, и от избытка счастья у меня перехватывало дух, а глаза блестели слезами. А утром меня разбудил дождь. Комната слабо освещалась. Его не было рядом. «Может, варит кофе? Это было бы кстати после такой ночи». Но глаза скользнули по журнальному столику. Записка. «Тороплюсь. Дверь захлопни. Спасибо». И рядом, как будто вместо точки, только пробка от бутылки. Я выхожу из кафе. Город пестрит распахнутыми зонтиками. Запах мокрых листьев. Дождь. Слезы. Но иногда надо поплакать, чтобы было легче. И я плачу, подставляя лицо дождю. И слез нет. Только капли дождя на моем лице. «Мы пили красное вино»... Да, мы пили вино. Больше ничего не помню. А ничего больше и не было.

Михаил Джут АРЛЕКИН С новым учебным годом, дорогие дети и взрослые. Учиться, как известно, никогда не рано и никогда не поздно. А еще говорят, что умный любит учиться, а дурак — учить. Ну, вроде пока все, больше на эту тему ничего не помню. А, вот еще вспомнил: ученье свет, а не ученых тьма. А теперь немного истории. Эта история произошла давным-давно в стране, которой больше не существует, поэтому невозможно теперь точно установить, было все на самом деле так, как гласит молва, или нет. Шел концерт популярной музыки в одном из российских городов, в каком именно, установить не удается. На сцене выступал популярнейший в те годы певец Арлекин или Арлекино, как его ласково называли фанатичные поклонники. Арлекин всегда выступал в маске, что придавало его образу особую загадочность. Певец исполнял свою самую популярную песню: По острым иглам яркого огня Бегу, бегу — дорогам нет конца. Огромный мир замкнулся для меня В арены круг и маску без лица... В этот момент на сцену выскочил известный панк-певец Ульян по кличке Ленин. Звали его так потому, что когда-то он был мужем светской львицы Лены Лениной. Ульян хотел выступать на концерте первым, но его задвинули в конец, отчего Ульян был очень зол. Ульян был одет как обычно, в костюм-тройку, поверх брюк были надеты специальные кожаные накладки с бахромой, какие носят ковбои на Диком Западе. На голове у него была широкополая шляпа, по бокам на поясе болтались револьверы. Ленин грубо оттолкнул Арлекина от микрофона и продолжил песню сам: Арлекино Арлекино Должен быть смешным для всех Арлекину Арлекину Есть одна награда — СМЕРТЬ! В этот момент Ульян выхватил револьвер и выстрелил в Арлекина. Арлекин упал, с него слетела маска и покатилась по сцене, а Ленин продолжил пение под неистовый рев зала: And now, the end is near; And so I face the final curtain. My friend, Ill say it clear, I’ll state my case, of which I’m certain. I’ve lived a life that’s full. I’ve traveled each and ev’ry highway; But more, much more than this, I did it my way. Regrets, I’ve had a few; But then again, too few to mention. I did what I had to do And saw it through without exemption. I planned each charted course; Each careful step along the byway, But more, much more than this, I did it my way. В этот момент Ленин выхватил второй револьвер и открыл стрельбу по залу, после чего бросил револьвер и убежал. В зале началась паника. Но, по счастливой случайности, никто не пострадал. Правда, задавили пару гастарбайтеров, но и их смогли спасти. Поскольку на допросе так и не удалось установить их имен, решено было направить гастарбайтеров в артисты кино. Но подлый поступок Ульяна не остался безнаказанным. Вскоре, на концерте, на заводе Михельсона, Ульян был смертельно ранен одной из фанатичных поклонниц Арлекина. Возможно, пытливый читатель задается вопросом: что же стало с бедным Арлекином? К сожалению, я совершенно не представляю, как ответить на этот вопрос. Когда раненый Арлекин упал и потерял маску, удивленные зрители увидели, что под маской ничего нет. Этот факт шокировал зал больше, чем безобразное поведение Ленина. Пустой оказалась и одежда Арлекина. Тщательно проведенное расследование не дало ничего. Никаких следов так неожиданно и странно пропавшего артиста не удалось обнаружить нигде. А поскольку не было обнаружено тела, не было и убийства. Как говорится, нет тела, нет дела. Ульян был отпущен за отсутствием состава преступления. На глазах у тысяч свидетелей произошло убийство, которого не было! Безутешные поклонники певца считают теперь пророческой фразу из самой популярной его песни: Все кажется: вот маску я сниму И этот мир изменится со мной... ХАШ Один пожилой повар-армянин так рассказывал о происхождении этого блюда: «Богатые люди отдавали бедным те части туши, которые им были не нужны. И бедняки придумали варить из них хаш [1] . Когда богатые попробовали, им очень понравился хаш, и они забрали у бедных эти части туши назад». ФИЛОСОФСКИЙ ВОПРОС Раковина советских времен, которая не отмывалась никакими современными средствами, легко отмылась случайно найденным советским же средством для мытья сантехники. Это значит, что советское значит отличное или подобное отмывается подобным? ВЕСНА КАК ЗАМЕЩЕНИЕ Если ребенок попадает, волею судьбы, в ситуацию настолько сложную, что его психика не справляется с ней, то происходит вытеснение из детского сознания трагических событий с последующим замещением их событиями вымышленными. Так, по крайней мере, описывают ситуацию психологи, оставим на их совести ту трактовку, которую они нам преподносят. Да будет каждому по вере его. А я верю в то, что не только индивидуум поутру своего сознания, но и целый народ, целая цивилизация развивается по тем же законам, что и дитя, проходя все стадии своих страхов, замещений и вытеснений. Исходя из этой нехитрой мысли, легко вообразить, что некоторые культурные явления могут представлять собой не совсем, а то и совсем не то, что мы привыкли видеть. Попытки сделать фильм по произведению Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» пока что не принесли того удовлетворения, которого стоит ожидать от картины, снятой на сравнимом с первоисточником уровне. Я думаю, что дело здесь вовсе не в творческих неудачах режиссеров и актерских коллективов, по сути своей вполне достойных. Дело в том, что эту картину надо было снимать гораздо раньше. А именно тогда, когда по течению событий и снимаются экранизации нашумевших книг. Лет так через пять-семь. Но мы понимаем, что в 1947 году решительно никак невозможно было не только снимать, но и даже помыслить о попытке подобной экранизации. Но роман написан, и его экранизация должна была бы состояться при другом течении событий нашей истории. И вот, вместо этой картины снимается другая, замещая в травмированном сознании страны ту, которая должна была бы быть на ее месте. Снимается фильм «Весна». Давайте попробуем представить себе, крепко зажмурив глаза, что вместо сюжета замечательного фильма «Весна» мы видим фильм «Мастер и Маргарита». Такой же черно-белый и с теми же, ну или почти с теми же великими актерами. Прямо из полуденного зноя образуется перед нами субъект в жокейском головном уборе и треснутом пенсне — Ростислав Плятт, прямо, почти без изменений взятый из фильма «Весна», разве он не просится на эту роль? А странное раздвоение героини Любови Орловой это разве не то, что происходило бы по сценарию совсем другого фильма? А Черкасов, в роли то ли Мастера, то ли Воланда, а Рина Зеленая — то ли Аннушка, то ли еще кто-нибудь. Конечно, для такого масштабного полотна не хватает только тех, кто снимался в «Весне». Отлично, Василий Меркурьев, Алексей Грибов, Людмила Целиковская, Сергей Филиппов и многие другие. Я бы мог продолжить этот фантастический кастинг, но хочу предоставить это увлекательное занятие вашему воображению. Самое позднее, когда могла быть снята эта картина (конечно, я имею в виду именно первую экранизацию, а дальше, пожалуйста, как это происходит во всем мире, снимайте сколько угодно), это эпоха так называемой оттепели. Там ее делал бы уже не Григорий Александров, а Марлен Хуциев, например. Поиграем в кастинг теперь уже в этом времени, ведь выбор так увлекателен! МАТЭ (СОН) Пространство было похоже на ангар для дирижаблей. И еще горизонтальная платформа-этаж, закрепленная на железных фермах примерно посредине, между полом и потолком. Было видно, что на плоскости шевелится что-то огромное, как облако. Вернее, как аэростат, который только начали надувать. Объект, похоже, действительно был сделан из материала, из которого шьют аэростаты или комбинезоны для пилотов. Из отверстий пола вверх тянулись многочисленные шланги, подававшие воздух в комбинезон. Процесс проходил под монотонный шум подаваемого воздуха и шелест ткани. Но проходило время, а аэростат все не надувался. Впечатление было такое, что воздух поступает лишь для того, чтобы поддерживать на платформе видимость жизни пустого скафандра. Да, именно скафандра! Это стало ясно, когда я заметил шлем с черным защитным стеклом, за которым не было лица. МАТЭ! Это был не крик. Не было никаких других звуков, кроме шума поступающего воздуха и шелеста ткани. Это было прозрением смысла происходящего, великой вестью. Кем же был наблюдатель в этом ангаре? Скафандром, спящим своим странным сном на этой гигантской кровати, пока в него поступает воздух, или самим воздухом, омывающим изнутри черное стекло пустого шлема... КАК ПОДНЯТЬ НАСТРОЕНИЕ Есть почти безотказный способ поднять настроение себе, а возможно, и окружающим. Для этого надо несколько раз подряд произнести некую фразу особенным образом. Первые слова фразы нужно произносить тихо и медленно, а последнее слово быстро и как можно громче. Фраза сама по себе может быть совершенно бессмысленной. Я, например, использую «как закалялась сталь». При правильном произнесении получается «как закалялась СТАЛЬ!». Возможно, вы подберете себе свою собственную фразу. Недостатком метода является то, что окружающие не всегда относятся к нему с пониманием. НА РАБОТУ Друзья, помогите мне куда-нибудь на работу устроиться! Спросите, что я делать умею? Да все что хотите. Могу долго на воду смотреть, на облака. Или вот найду в шкафу старую елочную игрушку и плачу, плачу... ИСТИНУ СЛОВАМИ Выразить истину словами довольно сложно. Легче определить это как игру в «горячо — холодно». Чем ближе ты к истине, тем теплее. И однажды становится тепло настолько, что уже невозможно терпеть, и ты понимаешь, что огонь лижет твои пятки. И ты находишь себя привязанным к позорному столбу, тщетно пытаясь выразить истину словами. О БИБЛИИ Библия — это книга об истории вселенной. А еще это книга о будущем вселенной. Это книга об истории одного народа. А еще это книга об истории любого народа. Это книга об истории и о будущем любого отдельно взятого человека. А еще это книга об истории и о будущем всего человечества. ПЕРЕБИРАЯ СТАРЫЕ ВЕЩИ Перебирая старые вещи, я сортирую их по принципу, наверное, самому беспринципному из принципов — по степени «протыкаемости» большого мусорного мешка. Потому что некоторые старые вещи угловаты и не хотят укладываться в полиэтиленовый мешок для мусора. Они сопротивляются из последних сил, пытаясь доказать свою полезность в «прекрасной будущей жизни», протыкая мешок своими острыми углами. Их искренне жалко, я подолгу держу каждую из них в руке. Но чем дольше я смотрю на ту или иную старую вещь, тем все больше понимаю, что срок моей оставшейся жизни измерен гораздо менее продолжительным отрезком, чем жизнь этих старых вещей, которые я вряд ли уже успею хоть раз употребить. И тогда на помощь мне приходят старые вещи, которые можно проложить по бокам полиэтиленового мешка: тряпки, разные коврики — они создавали уют своим хозяевам раньше. И теперь, провожая угловатые вещи в последний путь, они напоследок оказывают мне свою добрую и неоценимую услугу. РУССКОЕ СЛОВО Вечеряли. По ходу беседы потребовалось вспомнить русское слово, заканчивающееся на ней. Но в голову лезло только хоккей, бродвей или окей. Тут один из присутствующих мудро произнес: налей. ХОЛОДИЛО (притча) В прошлом году в деревне я попросил хозяйку молочка попить. Она спросила меня: — Тебе с холодилом, милок, или без? Я простодушно ответил: — С холодилом, конечно. Когда мне подали чашку холодного молока, я стал пить. И тут мне прямо в нос сунулась вдруг всплывшая лягушка. — Это что? — спросил я. — Это холодило, милок. Лягушка вдруг открыла глаза и быстро засучила лапками. Через несколько секунду у нее под лапками образовался комочек масла. — Да, — пояснила мне хозяйка, — она еще и масло нам делает. — Но при чем здесь я? — А это тебе урок будет, милок: как беда придет какая, сучи лапками и выберешься. Я поставил кружку на лавку, а лягушка выпрыгнула на пол и быстро поскакала в сторону двери. — Это еще что, — продолжила хозяйка, — вот у нас в прошлом году тракторист закурил, заливая соляру, так обгорел весь, а сейчас жив, здоров и счастлив. — А это обязательно? — спросил я. — Ну так это как получится, милок, — ответила мне хозяйка. — Но соляра ведь не горит! — А ты выпей сначал с его! Я вышел на улицу и услышал, как где-то далеко, наверное, на самом краю деревни, загудела бензопила. По всему моему телу растекались волны какой-то необъяснимой радости. ЧЕРНЫЕ ОГОРОДНИКИ, КТО ОНИ? Они приходят ночью! Они перекапывают под свои грядки частные территории, футбольные поля, целые поля для гольфа! От их набегов страдают даже воинские части! Они не щадят никого, подбрасывая свои овощи невинным людям, после чего бесследно скрываются. Они практически неуловимы. Полиция, спецназ и чоповцы просто бессильны в своих попытках оградить общество от них. О них ходят самые невероятные слухи, один из них состоит в том, что они «просто афрорусские», что, впрочем, не подтверждают редкие выжившие свидетели.

Наталья Анискова НЕ КИСНИ, СЕНЯ

Из тех старых поцев, которые бьют баклуши в садике, что на углу авеню N и Ошен авеню, самый поцеватый — старик Гутгарц. А может статься, что и не только в садике, а во всем Бруклине. Восьмой десяток шлимазлу пошел, а он все не угомонится. Сегодня, чтоб у него на роже прыщ вскочил, Розалию Наумовну возьми и спроси:

— Сенечка-то ваш, не в обиду будь сказано, не из этих?

— Каких «этих»?! — всполошилась Розалия Наумовна.

Гутгарца она, как и все завсегдатаи садика, терпеть ненавидела. Грязный язык у того на удивление гармонично сочетался с феноменальным даром к наушничеству и сведению сплетен.

— Этих, — Гутгарц облизнулся, гнусно хмыкнул и уточнил. — Тухесников.

Розалия Наумовна ахнула и схватилась за сердце. Предположить, что Сенечка... Кровинка ее. Единственная. Как только земля таких носит?!

— Как таких земля носит! — озвучила мысли Розалии Наумовны старуха Гуревич. Была она с одесского Привоза и за выражениями в карман не лезла. — Хазер, старый дрек! А ну пошел отсюдова, шмекеле, вонючий шайцман, поц, чтоб ты сгорел!

Гутгарц, втянув плешивую голову в плечи, ретировался, а Гуревич принялась хлопотать.

— Ох, Розочка Наумовна, — причитала Гуревич, обмахивая задыхающуюся от гнева соседку по лавке последним номером «Еврейской газеты». — Азох-н-вей, Розочка Наумовна! Чтоб он сдох, этот шмаковатый Гутгарц, чтоб он уже ухезался, чтоб он своим ртом кушать не мог!

Гуревич сделала перерыв, удостоверилась, что Розалия Наумовна приходит в себя, и задумалась. Гутгарц Гутгарцем, но нет ли в словах старого склочника доли истины? Сенечке уже...

— Сколько Сенечке лет, чтоб он был здоров?

— Тридцать два, — всхлипнула Розалия Наумовна. — Он еще киндер.

— Киндер, — задумчиво поддакнула Гуревич. — А что ж он, жениться не надумал еще? Или не на ком?

Розалия Наумовна смешалась. «Мальчику рано жениться», — говорила она последние десять лет каждому, кому приходило на ум задать этот вопрос. И действительно, Сенечка совсем молодой, очень серьезный и такой ответственный. Шутка сказать, работает не где-нибудь, а в банке, и не кем-нибудь, а программистом. И не за гроши, как рыжий Левка, гутгарцевский внук, балбес, который баранку крутить и то не умеет, а за большие деньги. И потом, найти не шиксу какую-нибудь, а неиспорченную хорошую девочку в наше время так трудно. И наконец, у Сени есть мама, которая постирает ему и приготовит лучше любой девочки, к тому же за бесплатно.

— Так что ж не женится-то? — повторила вопрос настырная Гуревич.

Розалия Наумовна осознала, что «мальчику рано жениться» видавшей виды рыночной торговке уважительной причиной не покажется. И аргумент, что у мальчика есть мама, — тем более: Гуревич произвела на свет шестерых и сбивалась со счету, перечисляя внуков.

— Он скоро женится, — помимо собственной воли соврала Розалия Наумовна. — У мальчика есть невеста.

По возвращении из садика она перебрала детские Сенечкины фотографии, всплакнула и занялась фаршировкой приобретенного в «Золотой рыбке» судака. Выложила его на блюдо, украсила луковыми кольцами и мучными клецками. Закончив с рыбой, включила русский канал и принялась ждать.

— Я тут подумала, — говорила Розалия Наумовна, пока Сенечка, всегда любивший покушать, уплетал судака, — что надо бы познакомить тебя с хорошей девочкой.

Сеня едва не подавился клецкой. Про девочек разговор не заходил с тех пор, как они с мамой выехали из Москвы в Нью-Йорк на постоянное место жительства, то есть не заходил целых двадцать лет. А до тех пор тоже зашел всего один раз, когда конопатая Анька Петрова из пятого «Б» опростала бронзовую чернильницу прямиком Сенечке за шиворот.

— У Гореликов две дочки, — перечисляла между тем Розалия Наумовна. — Идочка и Лиля. У Раппопортов Сонечка. У Зальцманов... нет, ну их, этих Зальцманов. Потом у Гутгарцев.

Не к месту вспомнив о Гутгарцах, Розалия Наумовна расстроилась и замолчала.

— Я подумаю, мама, — вяло молвил Сенечка.

Подумать было над чем. Девочек Сеня не терпел — с тех пор, как обнаружил, что нравятся ему исключительно мальчики. Не все, некоторые. А он — им. Наглое предположение поцеватого Гутгарца было-таки правдой. Той правдой, которую не пережила бы Розалия Наумовна, случись ей узнать. До сих пор обходилось. Но теперь...

Сеню передернуло, стоило ему подумать о женитьбе. Тем более на дочке маминых знакомых. Интересно, сколько пройдет времени с момента женитьбы до того, как его тайна перестанет быть таковой. Минут пять, наверное. Хотя, возможно, удастся отложить до ночи. Этой, как ее... Сенечка покраснел от неудовольствия. Первой брачной.

Утро встретило прохладой и телефонным звонком. «Я назову тебя солнышком!» — голосом Юры Хоя возвестил мобильник из-под дивана в пять утра. Выудив аппарат, я простонала умирающей лебедью:

— Алло...

— Танцуй, Маня! — гаркнула Анька-однокурсница. — Нашелся, недорого!

— Кто нашелся? Какие танцы? — одеяло свалилось на пол, и я судорожно пыталась подтянуть его рукой и ногой.

— Кандидат! — торжественно сообщила Анька.

Сон как ветром сдуло. Я подскочила и одернула пижаму.

— Рассказывай.

Моя старшая и единственная сестра Дашка пять лет обитала в Америке. Замужем за самым настоящим америкосом по имени Роберт, который был всего на какой-то тридцатник ее старше. Как этого Роберта угораздило подцепить на Арбате Дашку — особая история. Так или иначе, одному из них повезло. Дашка почему-то считает, что Роберту.

Оказавшись в Америке, сестра едва ли не с первого дня уговаривала меня переезжать — тушкой или чучелом. Убеждать ей особо не пришлось: в Москве держаться было и не за что, кроме должности экономиста в конторе «Рога и копыта», и не за кого — наши родители десять лет назад погибли в автокатастрофе. А там — все-таки родная душа.

В Штаты я хотела позарез, а гражданину этих Штатов, Семену Нихамкину, понадобилось ненадолго жениться. Кандидат в супруги («приличнейший человек», по словам Аньки) был оригинален. За фиктивный брак обладатели грин-карты просили двадцать пять-тридцать тысяч долларов. А мистер Нихамкин денег не хотел: он искал жену, которая понравится маме.

— Боря Фишелевич, — щебетала Анька. — Ну, помнишь, губастый такой, с параллельного потока. Этот Сеня ему седьмая вода на киселе, свояк восьмиюродный. Так вот, звонит мне вчера Борик и говорит: родственник ищет бабу. Я сразу поняла — этот родственник точно про тебя! Вы друг другу отлично подойдете!

Сеня подыскивал временную спутницу жизни с приличным экстерьером и незлобливым характером, способную более-менее изъясняться по-английски, с верхним образованием, от двадцати семи до тридцати. Почти по всем пунктам выходило — меня. Кроме одного...

— Аня! Кого ты пытаешься приличнейшему человеку подсунуть? Какая из меня еврейка?!

— Почти настоящая, Марусь. Ты в зеркало посмотри.

Я пошла и посмотрела, сразу в большое, для надежности. Худенькая особа в короткой пижаме с цветуем на животе, взлохмаченными темными кудряшками, карими глазами...

— Все бы ничего, Ань, — отозвалась я в трубку. — Только нос какой-то арийский. И татушка на пояснице.

— Сомневаюсь, что татушку на тушке его мама углядит. А нос... Ну, с кем не бывает...

— Минутку... — я решила собрать в кучку все, что знаю о евреях. «Семь сорок», цимес, Бабель и Шолом-Алейхем, рыба-фиш, анекдоты о Рабиновиче... Увы: анекдоты лидировали с большим отрывом.

— А традиции, Аня?! А язык?

— Выучишь. Марусь, так я даю Борику твое мыло? Где и когда еще найдешь такой вариант?

Через день пришло письмо — вежливое, без ошибок, зато с фотографией. На меня смотрел интеллигентного вида субчик — очки, пробор, галстук в шашечку. Приличной девушке иудейских кровей Семен обещал крышу над головой, легальное проживание в стране и примерное поведение — не лезть в душу и не тащить в койку. Предложение выглядело слишком заманчивым, чтобы быть правдой...

«Семен, а для чего вам, собственно, жена? Неужели только чтобы порадовать маму? У вас в Нью-Йорке ее совсем некем порадовать?» — отправила я письмо.

Вскорости пришел ответ: «Есть нюанс, которого мама не знает. Я гей. Вас это не смущает?»

Я ахнула вслух. Хорошенькое «не смущает». Нет, теоретически, конечно, мы цивилизованные люди, и каждый спит с кем ему вздумается, в рамках Уголовного кодекса. Практически же... Опыта общения с геями у меня не было. Разве что с манерным и вертлявым парикмахером Олегом, да и тот, похоже, под голубого только косил.

«Геи тоже люди, — пришла уникальная по степени идиотизма мысль. — Жан Маре, Джанни Версаче, Элтон Джон», — обрела она конкретику.

Твердой рукой я настучала: «Не смущает. Согласна».

Еще через полчаса поступили условия предстоящего матримониала. Сеня высылает мне приглашение, я получаю в посольстве «жениховскую визу» — убедив кого полагается на собеседовании, что замуж собралась не фиктивно — и лечу себе в Нью-Йорк. Далее в течение трех месяцев надо понравиться маме. Или не понравиться, и тогда собрать манатки и улететь восвояси.

Легенду мы сочинили простую: сайт знакомств, прониклись, влюбились, жить друг без друга не можем. Однако приличным жениху с невестой полагается знать друг о друге чуть больше, чем имя и адрес электронной почты. Мы взялись за изучение подробностей: каждый накатал по списку вопросов, требующих освещения. Выяснилось, что Сеня работает программистом в банке, обитает в Бруклине, в Нью-Йорк перебрался двадцать лет назад. Любит Фрэнка Синатру и старое голливудское кино, по воскресеньям ходит в тренажерный зал, имеет на ключице родинку в форме капли, спит в пижаме, пьет грейпфрутовый сок по утрам и молоко перед сном. Мне даже неудобно было писать о неугасимой страсти к советскому панку и кофе с коньяком.

На этом мы прервались, и я принялась учиться еврейству.

— Говно вопрос, — авторитетно объяснил Боря Фишелевич, тот самый, что через Аньку сосватал меня заморскому восьмиюродному свояку Сене. — Во-первых, вызубришь идиш.

— Как идиш?! — ужаснулась я.

— Кверху каком. Из всего идиша надо знать десять слов. Слушай сюда и записывай. Аид — еврей. Гой — нееврей. Хазер — свинья. Шлимазл — мудак. Шмак — тоже мудак. Шмекеле — опять-таки мудак. Тухес — задница. Халоймес — бардак. Аникейве — шлюха. Поц — э-э... ну, ты догадалась. Зафиксировала? Молодец. Далее — праздники. Конспектируй, потом пробьешь в википедии и заучишь наизусть. Пурим. Пейсах. Суккот. Ханука. Йом-Кипур. Записала? Умница. Теперь жратва. Цимес. Тейглах. Гефилте Фиш. Клецки. Мацу ты и так знаешь. Поняла? Азох-н-вэй. Ах, да, это еще одно слово, одиннадцатое. Означает все что угодно. Все поняла? Можешь приступать к объевреиванию.

На третий день зубрежки я почувствовала, что достаточно объевреилась теоретически, и возобновила переписку с женихом. Заодно решила закрепить материал в руках и освоить еврейскую кухню на практике. Что-что, а готовить я умела и любила, поэтому скачанные из интернета рецепты пошли на ура. В конце концов мы вызубрили уйму подробностей той или иной степени интимности, собрали документы, перешли на «ты» и перебрались из почты в «аську».

— Ну, что, Сеня, ни пуха ни пера? — настукала я перед выходом в посольство.

— К черту. Я тут подумал...

— Что ты подумал? — подбодрила я.

— Маша, нам ведь придется изображать взаимное влечение. Перед мамой.

— И в чем скорбь момента?

— Но ведь ты женщина! Я могу и не суметь.

— Не кисни, Сеня. Во-первых, я маленькая женщина. Хрупкая, как цветок. Ну, или как пацан. Во-вторых, джинсы надену.

Американское посольство я узнала сразу — перед желтым домом на Новинском бульваре стояла здоровенная очередь. Страждущим полагалось сдать паспорта суровому «минцанеру», забрать через несколько минут из его же рук и только после — протиснуться во дворик. Еще один суровый гражданин спрашивал в дверях насчет оружия и содержимого сумочек, третий — уже добродушный — принимал в камеру хранения все металлическое и электронное: мобильники, флэшки, часы, маникюрные ножницы. Да, основательно тут у них. «Раскусят, ей-богу, раскусят», — тоскливо подумала я, проходя в следующий зал через металлоискатель.

В одном окошечке мне выдали анкету, в другом улыбчивая девушка средних лет с акцентом предложила отсканировать отпечатки пальцев. Наконец дошло до собеседования. Посольский работник добродушно ощерился, спросил все формальное и посмотрел эдак внимательно, на рентгеновский манер. А мне стало вдруг смешно. Глядя на серьезного господина с залысинами, я изо всех сил пыталась не расхохотаться. Тот, понаблюдав за мной с минуту, клацнул по лежащей перед ним клавиатуре и произнес:

— Ваша виза одобрена. Всего хорошего, мисс Климова.

Выйдя из посольства, я попыталась закурить и обнаружила, что руки дрожат. День стоял майский до невозможности: теплый, деликатно ветреный, в меру солнечный. Все было подернуто особенной весенней дымкой — краски чистые, но не яркие, и воздух полупрозрачный, как тонкая слюда. Я шагала по прекрасной, как никогда, Москве и потихоньку осознавала: скоро уеду. Возможно, навсегда. Больше не будет зеленоватой Яузы с липкими уточками. Больше не будет старомосковских особняков и нахальных стеклобетонных новостроек. Больше не будет горбатых переулков и широких беспорядочных проспектов. А что там, впереди?..

Мы договорились, что Сеня встретит меня в «Джиэфкей». Я умудрилась проспать весь перелет и вышла из самолета помятая, как та пионервожатая.

Сеня ждал в зале прилета, с табличкой для надежности. Он оказался не таким, как на фотографии. Со своими печальными глазами в черных ресницах Семен выглядел трогательным, как олененок. Таких и называют «ласточка-мальчик»: парнишку хочется если не усыновить, то назначить в младшие братья.

— Маша?

— Она самая. Привет... — отчего-то я смутилась.

— Привет... — Сеня замешкался, будто решал какой-то важный для себя вопрос.

— Берем чемодан и едем?

По дороге я пыталась разглядеть Америку из окна Сениной «Хонды» и не увидела почти ничего. Рекламные щиты на английском, пальмы и не по-нашенски гладкое шоссе. Затем шоссе кончилось, и Сеня объявил: «Бруклин».

Бруклин оказался смесью одно — и двухэтажных полукукольных домиков с кирпичными многоэтажками. У одной из них Сеня припарковал «Хонду», посмотрел на меня и спросил:

— Страшно?

— Страшновато, — уточнила я.

— И мне, — признался Сеня. — Даже поджилки трясутся. Ладно, пойдем, нам на шестой этаж.

Дверь открыла невысокая полная дама в очках и с черными кудрями.

— Мама, познакомься. Это Маша, моя невеста, — представил меня Сеня.

— Ах, да я знаю же, что это Маша, неужели ты притащишь с собой еще кого-нибудь? — мама всплеснула руками.

— Маша, это моя мама, Розалия Наумовна.

— Очень приятно.

— Проходи, проходи, деточка. Устала небось с дороги. И проголодалась, конечно. Ничего, я уже и на стол накрыла.

Розалия Наумовна ворковала не переставая, а я даже затылком ощущала внимательный, одновременно и оценивающий, и тревожный взгляд.

После ужина мы смотрели детские фотографии Сени — два толстых альбома. На язык так и просилось: «Андель, чистый андель». Незаметно натикало девять.

— Сенечка, а как вам постелить? Раздельно? Или?.. — поинтересовалась Розалия Наумовна.

— Раздельно! — ответили мы в один голос.

— Вот и славно, — разулыбалась потенциальная свекровь.

Полночи я ворочалась в рефлексиях и в седьмом часу утра подскочила с постели — готовить жениху завтрак. На кухне уже сидела Розалия Наумовна в бордовом халате — пила чай.

— Доброе утро, деточка. Что ты так рано?

— Доброе утро, Розалия Наумовна. Вот, решила завтрак Сене...

— А-а... Ну, давай-давай, не буду мешать.

Розалия Наумовна пила чай и «не мешала» тем же цепким, оценивающим взглядом, что и вчера. Хлопоча мордой, я поджарила омлет по-гречески, поставила варить кофе и извлекла из холодильника грейпфрутовый сок. Через полчаса жених явился из душа, подмел завтрак, наскоро оделся и ускакал в свой банк, а я подверглась допросу с пристрастием.

— Бабель, — перечисляла я любимых писателей, с трудом удерживаясь, чтобы не загибать пальцы. — Фейхтвангер, Севела, Шолом-Алейхем, Ремарк, Вайнеры, Ильф и Петров, Рыбаков, Эренбург.

Розалия Наумовна благосклонно кивала — в Москве она преподавала литературу в старших классах.

— Эйзенштейн, — перешла я от литературы к кинематографу. — Мейерхольд, Бернес, Гердт, Казаков, Фрейндлих...

В садик через дорогу от дома мы отправились к полудню.

— Маша, — представила меня Розалия Наумовна дородной, грозного вида старухе, с красным вислым носом и не менее красными борцовскими ручищами. — Маша с Сенечкой, они, э-э...

— Одесситка? — басом громыхнула старуха.

— Москвичка.

Старуха поджала губы.

— В Москве, что ж, еще евреи остались?

— Остались, — неуверенно подтвердила я. — Не очень много.

— Это хорошо, — не уточнив, что именно хорошо, кивнула старуха. — Садись, деточка. Тьфу, вон опять идет, чтоб он сгорел.

— Кто идет? — эхом откликнулась я.

— Гутгарц.

Я оглянулась. Гутгарцем оказался плешивый сутулый старикан, остроносый и с бегающими глазками под мохнатыми седыми бровями.

— Проходите, Михаил Исаакович, — напутствовала старикана Розалия Наумовна. — Ступайте, ступайте, нечего вам здесь задерживаться.

— А это кто у нас будет? — проигнорировал напутствие Гутгарц, уставившись на меня.

— Это Маша, Сенечкина невеста. Все? Идите уже.

— Невеста? — удивился Гутгарц. — Надо же. То-то, я смотрю, пигалица нездешняя. И к ребе не ходи — шикса.

— Сами вы шикса! — негодующе выкрикнула я, пока дородная старуха хлопотала вокруг схватившейся за сердце Розалии Наумовны. — Шлимазл, вот вы кто. Идите отсюда в тухес.

Незаметно прошел месяц. Как-то вечером Сеня с заговорщицкой физиономией вывел меня погулять. В первом попавшемся ресторанчике усадил за столик, принял торжественный вид и заявил:

— Маша, ты таки нравишься маме.

— Да?

— Нравишься. Поэтому я предлагаю... осуществить главную часть договора.

В мэрии нас расписали за полчаса. В русском ресторане на Брайтоне, куда мы отправились праздновать событие, Сеня проглотил одну за другой три рюмки водки и сказал:

— Теперь мы съедем от мамы.

— Как съедем? — ошеломленно спросила я. — Она что же, будет не против?

— Еще как против. Только ей придется смириться.

— М-м?.. — я подняла брови.

— Маш, я прожил с мамой тридцать лет. И устал от этого. Да-да, она вырастила меня и дала образование. Своим нынешним приличным положением я во многом обязан маме. Тридцать два года я был ей хорошим сыном. Послушным. Я даже женился, чтобы угодить ей. И — хватит. Достаточно.

— Мама, мы собираемся переехать, — заявил Сеня, едва переступив вечером порог. — Хотим жить отдельно.

— Азох-н-вей! Сенечка, неужели тебе здесь плохо? — всполошилась Розалия Наумовна.

— Хорошо. Но молодоженам, — Сеня чуть заметно покраснел, — нужно жить отдельно.

Розалия Наумовна была великолепна. Она увещевала, заклинала, взывала к Сениным уму, чести и совести и даже попыталась прилечь в обморок. Сеня был вежлив, но непреклонен. В конце концов побежденная Розалия Наумовна удалилась в спальню, прижимая к глазам платок.

Через неделю мы перебрались в трехкомнатную квартирку за несколько кварталов.

— Завтра у нас вечеринка — объявил Сеня, едва грузчики, расставив мебель, удалились.

— Новоселье-пати?

— Вроде того. Будет только один гость.

— Ишь ты... Вам какой ужин: еврейский, французский, итальянский, немецкий, русский? Китайский не проси, в восточной кухне я не копенгаген.

Сеня как-то странно посмотрел на меня.

— Э-э... на твой вкус.

Следующим вечером Сеня пришел в сопровождении высокого и плечистого синеглазого брюнета. Сливки генофонда, а не брюнет. Я прочитала про себя коротенькую матерную мантру и постаралась улыбнуться приветливо. Брюнет взглянул так скептически, что я обиделась.

— Маша, знакомься, это Джошуа. Мой... друг, — собственнически-благоговейно представил спутника Сеня.

Я, конечно, не эксперт. Но дружище Джош явственно смахивал на капризную салонную шлюшку. Ему было то прохладно, то жарко, то слишком остро, то свет резкий. Таким макаром Джош изнывал целых два часа. Потом господа устроились у телевизора — оказывается, геи тоже смотрят футбол. Я навела порядок и поскучала с ними немного, а потом ушла в свою спальню. Наутро Джоша не было.

— Как он тебе? — поинтересовался за завтраком Сеня.

— Твой? Хорошенький.

— У меня через неделю отпуск, — заявил Сеня, уплетая пятничный ужин.

— Поздравляю, — я сменила тарелку из-под собственноручно сотворенной гефилте фиш на чистую. — Куда поедешь?

— Не поеду, а поедем.

— Да, извини. Я упустила из виду Джоша.

— У Джоша каникулы, он улетел на месяц к родителям в Колорадо.

— Понятно. То есть ты поедешь с мамой? Или... — до меня внезапно дошло. — Неужели ты хочешь поехать в отпуск со мной?

Сеня засопел и нахмурился.

— А что тут такого? — выдал он наконец. — Мы, кажется, не чужие люди? Где, ты говорила, живет твоя сестра?

— Ох, — я бросилась ему на шею. — Ты правда хочешь свозить меня в Солт-лейк-сити?

— Ну да. Надо же мне познакомиться с родственниками. И потом — там неподалеку Лас-Вегас. Я давно хотел побывать.

— Со мной?! — ахнула я.

— С кем же еще? — вновь принялся сопеть и хмуриться Сеня. — Я, между прочим, как-то и где-то на тебе женат.

В Лас-Вегасе мы провели четверо суток. Это было что-то. Нет, не что-то, это было... Я завороженно смотрела на белых львов в «Мираже». Закрыв глаза, слушала поющие фонтаны в «Белладжио». Кормила с руки розовых фламинго в «Хилтоне». Визжа от страха, с лязгом неслась в вагонетке по хребтам американских горок на крыше «Нью-Йорка».

— Понравилось? — спросил Сеня в такси, везущем нас в аэропорт.

— Он еще спрашивает. Спасибо тебе. Постой... Ты имел в виду Вегас?

— Ну, не Солт-лейк-сити же, — Сеня смутился. — Извини.

В роскошном двухэтажном особняке на берегу озера мы пробыли неполные сутки. Я, потупившись, ковыряла вилкой что-то безумно изысканное на еще более изысканном золоченном блюде и не могла поверить, что надменная тетка напротив — моя сестра Даша.

— Я бы отсюда сбежал, — тоскливо сказал Сеня, когда после ужина мы оказались в спальне. — Этот Роберт, он действует мне на нервы. По правде сказать, он просто напыщенный павиан. И еще мне показалось... знаешь, геи чувствуют такие вещи очень тонко. Мне показалось, что Дарья смотрит на тебя, словно... — Сеня запнулся и замолчал.

— Ну. Договаривай.

— Неважно. Забудь.

Наутро мы распрощались с хозяевами, и уже в три пополудни здоровенный черный таксист, улыбаясь от уха до уха, лихо вывернул с Сахара-авеню на Стрип — кипящую азартом и бурлящую жизнью артерию Вегаса.

Джош стал наведываться к нам все чаще и чаще. После ужина я уходила спать пораньше — не хотела мешать. Да и не очень тянуло смотреть лишний час на физию Джоша. А по правде сказать, и лишних пять минут тоже.

— Тебе он не нравится? — спросил Сеня как-то утром, едва Джош, виляя бедрами, скрылся за входной дверью.

— Прекрасный вопрос.

— Ладно. С понедельника начинаются курсы.

— Что? Какие курсы?

— По утрам — английского в Бруклин-колледже. Три часа в день, рассчитаны на полгода. Позанимаешься, подтянешь язык, смягчишь акцент. По вечерам там же возьмешь какие хочешь — по специальности. Тут, правда, полугодием не отделаешься. На аккаунтера учиться года полтора. На сетевого администратора — два с половиной.

— Ты шутишь? — я от удивления едва не сыграла со стула. — У меня нет денег за это платить.

— Ты хотела сказать «у нас нет»? Найдем деньги, авось не обеднеем.

— О господи! Представляю, что скажет мама.

— Ни черта ты не представляешь. Это как раз ее идея. Ну, в смысле, наша с ней общая.

Как-то вечером Сеня пришел без лица. Краше в Мавзолей кладут.

— Сень, что случилось?

Он закусил губу и посмотрел на меня.

— Мы с Джошем...

— Что вы с Джошем?

— Расстались, — Сеня привалился к двери спиной и стукнулся о нее затылком. — Он меня бросил.

— Ох ты...

Ночью я не могла уснуть. Сеня ходил по квартире, стараясь не шуметь, но было слышно. Я крутилась с боку на бок и потихоньку зверела. А потом вспомнила, что где-то когда-то у меня был «Донормил»...

Я прошлепала на кухню и включила свет. Мать честная! На столе красовалась разграбленная аптечка, таблетки были сложены аккуратными разноцветными кучками, по соседству стояла бутылка вискаря. Супружник медитировал над этим бардаком.

— Ну-ка, повернись ко мне.

Сеня послушно поднял голову. Я размахнулась и влепила пощечину. Вторую! Третью! Сеня не сопротивлялся.

— Что ты отсюда съел?!

— Ничего, — промямлил Сеня. — Только выпил немного...

— Выпил?! Нажрался и решил, что из-за этого поца с глазами жизнь не мила? Так?

Сеня виновато кивнул.

— Шмак безмозглый, — я влепила еще одну затрещину. — Шлимазл! Кретин! Жить он передумал, шмекеле поцеватый!

Сеня поморщился так, будто ему жал галстук.

— Маш, хватит.

— Хватит ему... Живо убирай весь этот халоймес.

Сеня принялся складывать таблетки в тубы. Пальцы у него подрагивали, таблетки не попадали в горлышки. Я посмотрела на безобразие и присоединилась.

— Давай кофе сварим? — предложил Сеня.

— Угу.

Мы навели порядок и устроились за столом с кружками. Пили кофе молча, но без напряжения — уютно, как бывает между очень своими уставшими людьми. Рассвет занимался, и вдалеке, над Ист-Ривер, небо уже порозовело.

— Знаешь, Маш, я иногда забываю, что ты...

— Что я фиктивная?

— Что ты не еврейка.

Рука у меня дрогнула, кофе выплеснулся на скатерть, и пятно разбежалось по ней звездастой кляксой.

— С чего ты взял?

— Да знаю. Давно уже.

— Как?!

— Еще тогда. До Лас-Вегаса, — улыбнулся Сеня.

— Неужели Дашка?.. — обомлела я.

— Угу. Она и сказала.

— Зачем?

— Да просто все очень. Она тебе, Маш, позавидовала. Я это сразу понял, еще до того, как она сказала. И не хлопай ресницами, геи такие вещи чуют не хуже баб.

— Разведешься со мной?

Сеня вздохнул, поднялся, взъерошил мне волосы.

— И кто из нас после всего шмак и шлимазл? Дуреха ты, Машка, даром что шикса. Разведешься, скажешь тоже. Когда мне так с женой повезло.

Людмила Пукьянченко Памяти дедушки посвящается Сегодня горькая и памятная дата — 100 лет с начала 1‑й мировой войны... Вовлечено в нее было огромное число стран, погибло много миллионов человек, покалечено столько судеб, семей... Горе горькое... И не видно, чтоб человечество умнело... Вдобавок считается (где-то прочла такое), что такие катаклизмы, как войны, революции, мятежи, отбрасывают нравственность назад этак лет на 50... Ну, и где тот прогресс, что «вверх... по спирали»? С малых лет знала: дедушка был участником этой 1‑й мировой... Увы, нет в моем ПК того самого памятного и дорого фото, где «дедушка рядышком с бабушкой...» (или «бабушка рядышком с дедушкой»?). На нем он в военной солдатской форме (может, перед отправкой на фронт?) — стоит, а бабушка Настя — сидит... Оба красивые, оба напряжены... Ну, тогда и фотовыдержки были не нынешние. А есть фото, где мой дедушка, Казеннов Иван Иванович, уже через 15 лет после начала войны... Да, на той, 1‑й мировой, он уцелел. Однако же оказался в числе многих из тех, кто был... «обрублен войной»: он вернулся с фронта... без одной ноги. Отрезали ему, такому молодому, левую ногу — выше колена... Вот и помню его — или на деревянной палке с резиновым наконечником, которую он пристегивал к культе... кожаными ремнями, или на скрипучем кожаном протезе... Садясь, он что-то щупал под коленом, раздавался щелчок, и эта нога-протез сгибалась... Ложась спать, он отстегивал его, ставил рядом со стулом... О, как мне было страшно... И — безумно жаль было деда, особенно позже, когда я подросла и осознала, что, когда это случилось, ему было всего 28 лет... У него было тогда уже несколько детей. Во время войны родился сын (видно, уходя на фронт, оставлял и детей, и беременную жену). А впрочем, есть сведения и о том, что он в армии был с 1913 года, что его и на побывку отпускали... Знаю точно, что после войны родилось у него еще трое: два мальчика и одна девочка — Раечка. Кстати, мне подумалось: неплохо и землякам побольше узнать о Казенновых! Да и краеведы попросили меня о том. Справедливо это! И вот 7 мая нынешнего года к Дню Победы медынская районная газета «Заря» опубликовала целой полосой статью «Раечка», загодя попросив меня прислать ее фото. Есть оно в газете. Продолжу рассказывать про дедушку. Родился он в марте 1887 года в многодетной крестьянской семье в селе Фролово Калужской губернии. Рано осиротел. Знаю, что был у него один брат — Исидор (Сидор?) и три сестры: Устюша, Аксюша и Мариша. Знаю и то, что в этой деревне и сейчас жив род Казенновых... Кстати, и о самой фамилии есть что порассказать. Потому что на самом деле, со слов мамы, наш род идет от... Романенковых. О, это целая история. Что касается образования деда, то известно: окончил он официально всего 2 класса церковно-приходской школы. Однако письмо у него было удивительно грамотным! Природное чувство языка, русской речи! Ну, а почерк был — ну, очень красивым! Мальчишкой работал он подпаском, потом пастухом. Позже подался на заработки в уездный город Медынь. Там женился на красавице и умнице, «потомственной мещанке» (были живы тогда сословия) Анастасии Терентьевне Новиковой. Дом, детишки... Война оборвала все. Всем известны события последующих лет. И не удивительно, что годы революции захлестнули и деда. И вот он уже помогает установлению советской власти. В легендарном Козельске (историю — помним?) он... зам-пред-рев-воен-совета. Позже он, очень активный и жизнелюбивый, — на разных руководящих постах: директор спичечной, потом мебельной фабрики в г. Медынь. Большая семья, а значит, нужны и подработки. И он занялся еще и выделкой шкур для кожи — сдирал дома после работы мездру... Это на одной-то живой ноге... Еще позже он зав. почтой — в калужских же городах Спас-Деменск, а перед войной Киров. Ну, а в конце жизни приезжали к нему журналисты — хотели написать — о нем и о его детях... Но... не успели. Постепенно стали известны и другие обстоятельства из жизни деда, связанные с 1‑й мировой войной. Ведь о некоторых и говорить-то было небезопасно. После Октябрьской революции 1917 года, как и много позже, в 90‑х годах, люди перестали надевать правительственные награды. И лишь во время Отечественной войны, то есть 2‑й мировой, и то уже после восстановления в Красной Армии института офицерства и погон (1943 год), мы однажды узнали, будто наш дед — ого какой геройский! И Георгиевский кавалер! И даже, будучи рядовым, получил офицерский чин. И все это — за личную доблесть, храбрость, что проявлены «на поле боя с риском для жизни». И было очень редко, чтобы рядовому, низшему чину, давали офицерское звание! А он даже больше того... Впрочем, было так. Однажды, а мы все тогда были в эвакуации, дед, приехав к нам в Куйбышев (теперь снова Самара) в гости из своей «вотчины» (деревня Сосновый Солонец), хитро улыбнулся и разоткровенничался... Помню все до мелочей, — все было при мне. Дома были обе его дочки — мама моя и тетя Маруся (Раечка была на фронте). Так вот, дедушка вдруг и говорит: — А хотите, доченьки, я вам признаюсь? Я ведь не только Георгиевский кавалер и офицер царской армии! Пусть младший офицер — старший подпоручик. Но офицер! И добавил: — Больше того: я дворянин!.. Личный дворянин! Пауза. А мамина сестра — она очень остроумная: — Папаня! (у них это было с детства в ходу: «папаня», «маманя», и — «на вы»...). Так вот, она и говорит — задорно, с улыбкой и «помогая себе руками»: — Папаня! А я ведь чувствую, что что-то во мне такое есть! Ну, что-то такое во мне есть! И все мы так хохотали — взахлеб! Никто, конечно, и не обольщался, так что дедовы пояснения, что «личное дворянство» на потомков не распространяется, никого и не огорчило. Но скользнула много позже у меня мысль: вот увидеть бы подтверждение этому! («лучше один раз увидеть»...). И тетя моя по линии отца подзуживала: «Сходи-ка в московское дворянское собрание — в его архив...». Нет, я не ходила. Да и дедушки с нами давно нет, — похоронен в Сосновом Солонце в 1970 году... Последний раз ездила к нему на поклон в начале этого века — в 2002‑м... Увы, по дороге до Тольятти (бывший Ставрополь-на-Волге теперь вотчина «АвтоВАЗа») — эскорт... изуродованных (выхлопными газами?) деревьев! Страшная картина — такая «экология» приволжская, да вблизи Жигулевских гор... Сердце на разрыв, вдобавок к предстоявшей встрече «с дедом»... А много лет позже случай. Дома — падаю, разбиваю о косяк ключицу вдребезги, попадаю в больницу. Операция, железка на пяти винтах (на рентгене зрелище — чудище зубастое! До сих пор во мне... — Я... «не без железа... леди»?). В палате нас четверо. Разговоры о том о сем. И о работе. И вдруг узнаю, что одна из нас работает... в Военно-историческом архиве! Вот тут и возникла мысль: а не обратиться ли мне именно туда? Так и сделала (это было 9 лет назад). Написала запрос. В нем (подсказали) обязательно должна была быть фраза: — «Готова оплатить» (рынок, господа-товарищи). И что же? Через 3 месяца пришел ответ на двух страницах за подписью и ныне здравствующего (пусть будет и присно) директора Архива Ирины Олеговны Гаркуши. Вот он с небольшим сокращением. Итак, ФЕДЕРАЛЬНОЕ АРХИВНОЕ АГЕНТСТВО РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКИЙ АРХИВ (РГВИА) От 18.08.05. № 1591 Сообщаем Вам выявленные сведения о Казеннове Иване Ивановиче. 1. В именном списке нижних чинов 6‑й роты 482 пехотного Жиздринского полка, награжденных 7 апреля 1916 года по высочайшему повелению великого князя Георгия Михайловича за бой в октябре 1915 г. у дер. Рагоцем, значится старший унтер-офицер Иван (отчество не указано) Казеннов, крестьянин Калужской губ., Медынского уезда, пожалованный Георгиевским крестом 4 степени № 731543 (РГВИА. Ф. 3021. Оп. 1. Д. 253. Л. 122) [2] . 2. Из послужного списка подпоручика Ивана Ивановича Казеннова (составлен 6 октября 1917 г.) следует, что он родился 24 марта 1887 г., из крестьян Калужской губ., православного вероисповедания, получил домашнее образование... В июле 1916 г. командирован в Москву для протезирования при комитете вел. кн. Елизаветы Феодоровны, а в ноябре возвратился из Москвы. В приказе по 12 Финляндскому стрелковому полку от 28 декабря 1916 г. объявлен высочайший приказ о производстве Казеннова в подпоручики за отличие в боях против неприятеля (со старшинством 17 августа 1915 г.). 9 апреля 1916 г. уволен в отпуск в г. Медынь на 10 дней, а 18 апреля возвратился из отпуска на 2 дня раньше срока. Согласно выписке из метрической книги церкви... /и другие записи о его детях/... Других сведений о Казеннове И.И. в документах архива не обнаружено. Директор архива: (Подпись) И.О. Гаркуша Исполнитель: Дмитроченкова Е.Н. Вот так... Дедушка мой — и Георгиевский кавалер, и старший унтер-офицер царской армии. За личную доблесть в бою! Невольно обратила внимание еще и на то, что в этом ответе на мой запрос отражена и активная роль названных членов царской фамилии во фронтовых делах. Великий князь Георгий Михайлович был внимателен к качеству служения в армии и к поощрению отличившихся. А великая княгиня Елизавета Феодоровна (убита 18 июля 1918 г. в Пермской губернии, похоронена, как и завещала, в Иерусалиме. Причислена РПЦ к лику святых) — к выздоровлению раненых и особо — к протезированию увечных... Любой из нас, прочтя этот документ, заметит такую важную деятельность этих членов царского дома Романовых... На сегодня, получив представление о трех видах дворянства в царской России («Столбовое» — до Петра I, «Поместное», «Личное»), я пришла к выводу, что — да, награждение Георгиевским крестом с присвоением офицерского чина — это основа для присуждения титула «Личный дворянин». Вот теперь надо бы и это «увидеть»... По телефону мне сказали: «Сделайте запрос, и мы подскажем шаги, адреса, куда следует обратиться». Архив сейчас в отпуске. В сентябре можно будет поработать в библиотеке... А пока — немного о самих фронтовых событиях, к которым как-то близок был мой дед. «Отправной точкой» для меня стало странное имя, — неведомый «Рагоцем» (см. п. 1 в ответе на мой запрос). Спасибо Википедии... Смогу рассказать подробнее. Итак, это был Северный фронт. Побережье Балтийского моря. Ситуация такая. Осенью 1915 года германцы высадились на южном берегу Рижского залива и повели наступление. Заняв пост Командующего Минной дивизией Балтийского флота, Александр Васильевич Колчак стал налаживать связи с сухопутным командованием (с командующим 12‑й армии генералом Р. Д. Радко-Дмитриевым), чтобы общими силами препятствовать германскому наступлению вдоль берега. Разработанная им десантная операция для высадки в германском тылу привела к тому, что германцы вынуждены были на защиту береговой линии взять войска с фронта... Корабли А.В. Колчака оказывали серьезную помощь армейским частям, т. к. поддерживали их в тяжелейшей ситуации массированными обстрелами врага с моря. Вот одна из операций, разработанная и проведенная лично А.В. Колчаком. «6 октября отряд из 22 офицеров и 514 нижних чинов на двух канонерских лодках под прикрытием 15 миноносцев, линкора «Слава» и авиатранспорта «Орлица» отправились в поход... 9 октября отряд скрытно высадился на берег, «снял» сторожевой пост около маяка и разгромил высланную немцами роту пехоты. Гидросамолеты и миноносцы помогали десантникам с моря». А вот еще одна. В середине октября, когда начались снегопады и Колчак вынужден был отвести корабли в гавань Рогокюль на Моонзундском архипелаге, пришла телефонограмма: «Неприятель теснит, прошу флот на помощь. Меликов». С трудом провели суда ночью в пургу по узкому каналу. Утром, подойдя к побережью, узнали, что на мысе Рагоцем еще держались русские части, отрезанные немцами от основной своей группировки. Губительным был шрапнельный огонь миноносцев по атакующим немецким цепям. В этот день русские войска отстояли свои позиции. Вот там, в числе сражавшихся «нижних чинов», то есть солдат, был и мой дед Казеннов Иван Иванович... И от нижних чинов, их стойкости, личной храбрости, зависит немало. И не только на войне... Кстати, как раз вскоре после этого боя, а именно 2 ноября 1915 г., по представлению Р.Д. Радко-Дмитриева, Николай II наградил А.В. Колчака Орденом Св. Георгия 4‑й степени. Узнав об этом, его подчиненные «взяли его тужурку и пальто и нашили ему георгиевские ленточки»... А днями в новостных сообщениях... Морской ярый десант — это русское изобретение. И это сейчас особый род войск, особого маневра и технического обеспечения. Но он есть и у американцев. Так, родилось предположение: а не передал ли им А.В. Колчак, будучи в 1917 году в Штатах, информацию, а то и чертежи… Маленькая деталь финансовых отношений с союзниками. Россия выделила им деньги на поставки ей вооружения. Но так его и не получила... Да, война для многих — это и нажива... Ну, а мы сегодня отдаем память всем, кто погиб в те годы, пострадал — по велению сильных мира сего... Неразумное человечество... P. S. Да, что уж говорить о разумности человечества... Мне врезались в память слова Ромена Роллана из его прекрасного Предисловия к великолепному роману «Кола Брюньон». О, не могу удержаться! Настолько сам роман прекрасен с его брызжущим жизнелюбием, что мне кажется: Ромен Роллан вообще мог бы больше ничего и не писать! «Жан Кристоф»? «Очарованная душа»? «Пер и Люс»? Что там еще? Да ничто не сравнится с чудом — с «Кола Брюньоном», написанным, как он сам сказал, — «в духе вольной галльской веселости»! А о Предисловии к нему говорю не случайно. Оно многогранно, но сейчас я о такой его важной грани: О ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ ЛЮДЕЙ! Привожу слова по памяти: «Люди всегда грызли друг другу носы и рвали уши. И я не уверен, что они не изобретут 40 новых способов делать это лучше нашего. Но вот пить лучше нашего они не научатся...». И он прав. В самом деле — изобрели! 1-я мировая была в основном войной позиционной. Но с авиацией, мощной артиллерией, танками... И с химией в придачу... 2-я мировая — состязание новейшей техники... И — атомная бомба... Даже две: Хиросима... Нагасаки... Новая... — о, не дай Бог!.. Разрушительная мощь человеческих рук растет даже не «по спирали... вверх», а по экспоненте! Математики знают, что это за «кривая», — объяснять не надо... Куда идет человечество? 22 ИЮНЯ 1941 ГОДА. Как для меня начиналась война 22-го июня ровно в 4 часа Киев бомбили. Нам объявили, что началася война... Эта песня — навсегда про нас... И всегда от нее и от самой этой даты — всполох памяти... 22 июня 1941 года... Для киевлян (и не только) эти два события — бомбежка (1) и официальное извещение власти о начале войны (2) — были разорваны во времени... А мы той ночью — от бомбежки, от разрыва бомб проснулись мгновенно. Не помню, чтобы прозвучало «тут же» по городскому радио то, что позже звучало неоднократно, и все чаще, все тревожнее: «Увага! Увага! Гово́рыть Кыйив!». Помню лишь, что мы выскочили на балкон — смотреть. Мы маленькие, я с младшей сестренкой Валечкой, — встали на высокий порожек и тянули шейки — «Чтоб лучше видеть!» — как бомбят Чоколовку, отцовский аэродром... Позже узнали, что там горели пустые ангары... Фашисты не знали, что нет «на месте» авиационной эскадрильи. Той самой, «Отдельной», ОАЭ №... , что «при Днепровской флотилии на правах авиационного полка». К тому времени она была передислоцирована «в район Пинских болот», т. е. с Украины в Белоруссию... Так что и не могла она участвовать в защите неба над Киевом. А не будь переброса, смогла бы? Удивительно, но даже мы, дети, чувствовали какое-то усиление общественного накала. Многое помогало этому, в том числе и кино. О, оно было необычайной силы: «Чапаев», «Трактористы», «Партийный билет», «Доктор Калюжный»... А «Волга-Волга»! Да мы, ребятня, и смотрели каждую картину взахлеб, а то и не единожды! Поняла позже: наши военные загодя знали: «Воевать нам с немцем!» Именно эти слова я нечаянно услышала 1 мая 1941 года в разговоре взрослых... Они любили посидеть, отдохнуть у нас за праздничным столом да песни попеть, потанцевать, тем более что именно у нас дома, как мало у кого в то время, был патефон... Ну, а мы, как все дети — вездесущие! — и под столом бывали... Да, 22 июня — бомбежка. Мы на балконе! Трепещем и — таращим глаза! Мы — это я с сестренкой (родителей с нами не было. Отец — в Белоруссии. Мама, хоть и в Киеве, но в госпитале — воспаление легких). Мамин братишка-подросток (учиться стал в Киеве, чтоб окончить 10‑летку. В Кирове, где он жил с отцом, только 7‑летка. Вот мама, как старшая сестра, и позвала к себе: раз он «круглый отличник», пусть учится и дальше!). И тетя Наташа — Наталья Кондратовна Цыбуля, опекавшая нас. Она нас прогнала с балкона: «Гэть! Гэть видсилля! Швыдко!». Все поняли: это всерьез! Так начался тот воскресный день... Страна узнала о трагедии из правительственного сообщения по радио. Голос Юрия Левитана обрушил страшную весть о нападении на СССР фашистской Германии — по всей западной границе страны с севера до юга, об одновременной бомбежке Житомира, Киева, Севастополя, Каунаса... В то самое время в Москве... Там жили две мамины сестры: Маруся — замужняя, работала на авиазаводе после окончания в 1940 году МАИ, и Раечка, — самая младшая из сестер. Ей 18. Она только что окончила 1‑й курс Мукомольно-элеваторного техникума... Обе встревожились: дети Нади и братишка в Киеве — одни! Решили: надо их спасать! Поедет Раечка! Поедет, если связь с Киевом еще не прервалась! Все месте, Мария с мужем и Раечка, срочно — на Киевский вокзал! Обрадовались: поезда на Киев еще ходят! Купили билет. Тетя Маруся сдернула с себя шерстяную кофточку, одела на Раечку — утеплила ее, сунула ей в руки паспорт, билет, деньги, посадила в поезд: «Езжай! Привози детей!». И вот Раечка — «как снег на голову», негаданно — в Киеве! С нами! Собрала кое-какие вещи, упаковала, купила с боем (!) билеты... А за эти 2 дня налеты только усилились. По тревоге и по приказу все бежали в «бомбоубежище». В Авиагородке, где мы жили, — это был подвал «Дома штаба»... Не подготовленный... Потом мы бегать перестали: слишком тяжело взрослым с нами, да и без толку... Поезд на Москву взят тоже «с боем». О, видели бы, что это значит! Затащили нас, детей, в купе, засунули на полки. Приказали молчать, пить-есть не просить, пока не дадут. Вещи засунуты тоже. Нас четверо. А в купе набилось еще и еще... Вещами, людьми всех возрастов оказались забиты — и купе (снизу до верху!), и коридор, и тамбуры. На вещах сидели, по ним ходили, таскали нас, детей, в туалет, перешагивали друг через друга... Ну, чуть ли не по головам! Позже были, — видела я, — киноленты с кадрами про поезда с эвакуированными... Про то, как при бомбежках поезд останавливался и как люди выскакивали из вагонов, чтоб спрятаться в придорожных посадках, кустах, канавах... Затем снова — в поезд, в путь — спасаясь от войны. Но никогда не показали таких — буквально забитых людьми и вещами — купе и коридоров, которые я тогда видела! Врезались они мне в память... Нас в начале пути бомбили, но... не попали. Проскочили мы, значит. Наконец-то подъехали к Москве. А там — объявляют во всеуслышание, что все поезда следуют дальше, транзитом, — минуя Москву, что в сам город впускают только москвичей... Вокзал оцеплен. Помню: нас не впускали. Раечка требовала, кричала, что детей спасая, привезла их! Помог только Раечкин паспорт москвички. Поэтому нас все же впустили... Хорошо и то, что ее братишка был невысокого росточка... Она просила его и пригибаться, чтоб казался еще меньше, скорее бы выпустили на площадь. А на самой привокзальной площади и вовсе (чтоб никто не придрался) — велела ему присесть, обложила вещами, «чтоб сошел за маленького»... Нас — на вещи, и пошла раздобывать машину, такси, чтоб привезти домой, к тете Марусе — на Семеновскую заставу... Вот так мы через несколько дней после начала войны и были доставлены в Москву! Раечка, 18‑летняя Раечка, вывезла нас из Киева! Спасла! Вскоре нас и обеих дочек тети Маруси отвезли в деревню к дальним родственникам, что жили в Калининской (ныне снова Тверской) области. Позже мы узнали — и что та деревня (она севернее Москвы) оказалась оккупированной (ведь фашисты пытались взять Москву в клещи... Нас, выходит, вовремя забрали и оттуда). И то, что наши родственники, бабушка с дедушкой и внучкой, погибли, так как... угорели во сне: слишком рано закрыли печную вьюшку... Такая вот беда... Тем временем бомбили и Москву. Шла спешная эвакуация многих заводов. Московские власти решили срочно вывозить из столицы женщин и детей. Именно поэтому забрали нас из деревни, погрузили на Казанском вокзале в товарняк — в состав из теплушек (их раньше использовали для перевозки КРС — крупного рогатого скота). В теплушках, к счастью, было сено (сидеть, спать на нем). Нас было теперь уже 7 человек. Мы забрались, помню, в правый дальний угол вагона. В него набилось много семей. У одной женщины было аж семеро детей! Все мал-мала меньше. А сама — с огромным животом! Я впервые увидела «такое», и много позже узнала, что это значит... И была она очень веселой, огненно-рыжей, в конопушках, — даже на руках. И дети были такими же рыжими. Прямо как в песне: «Папа рыжий, мама рыжий, рыжий я сам...» Маршрут у нас был «Москва — Уфа», Башкирия. И ехали мы очень-очень медленно. С долгими остановками на станциях, на перегонах, перед семафорами. Мыли-купали нас дорогой под водой водокачек... Всегда текла из их рукавов вода. И очень нужны были те водокачки — для заправки котлов паровозов... Время от времени на стоянках от вагона к вагону проходили врачи (была, значит, для состава организована и забота о здоровье, особенно о детском) и спрашивали: «Нет ли в вагоне заболевших?» Давали советы, что делать, чтоб не заболеть «животом»... Очень просили почаще мыть руки... А это все проблемы! Как и с едой, с водой... Заболел сынишка той рыжей, но она «не выдала» — чтоб не разлучили... Никто тоже не выдал ее... Иногда нам, детям, разрешалось приблизиться к «двери» — к огромному распахнутому день и ночь проему, перегороженному поперек толстым брусом. Он «приписан» к вагону (априори нужен был, чтоб «какой-нибудь» из КРС не выпал из вагона...). Тем, кто был постарше, позволялось время от времени посидеть в проеме, свесив ножки... Вот кому блаженство перепадало — ножками поболтать, обдуться ветерком... Стульев, скамеек-то не было. Малышне лишь на стоянках и позволялось так, свесив ножки, посидеть! И ехали мы на Восток, пропуская поезда, спешившие на Запад, в сторону фронта, и на Восток тоже... Июль, жара, — макушка лета! Она же — и спасенье наше! Позже, уже повзрослев, осознали масштабы происходившего тогда. Много составов двигалось из Москвы, из других городов — одновременно с нами, — и на Восток, и на Юг... Задача — по эвакуации, спасению женщин и детей из Москвы и других населенных мест, и не только через Москву, по быстрой передислокации заводов и фабрик из центрально-европейской части страны — за Волгу, за Урал, да по быстрому вводу предприятий в строй — была выполнена. Строительство там, на новом месте старались вести ускоренными темпами. В первую очередь на фундамент устанавливались станки, рабочие приступали к выпуску нужной фронту продукции, над ними натягивался брезент для кое-какой защиты от ветра и осадков, а тем временем вокруг строители возводили стены, крыши... Уникальный опыт ускоренного проектирования, организации самого строительства (и промышленного, и жилищного) и ввода в эксплуатацию! Все это во многом и предопределило в конце концов и саму Победу... Вот так добирались мы тогда из Москвы до нашего места назначения — до Уфы! Знаете, как долго? Почти полмесяца! Целых 13 дней! Сравним? Сейчас это расстояние поезд проходит всего за... «ОДИН ДЕНЬ И ОДИН ЧАС» (подсказал мне Yandex), то есть всего за 25 часов! О, Уфа, Башкирия! Тоже спасительница наша! Сразу дали комнату, рядом с входом в длинный дощатый барак. Из разбитых ящиков соорудил нам Сэм, коллега тети Маруси, топчан — низенький, но от стены до стены (спали впокат). Позже — и стол и пару табуреток (все из тары, что возле магазинов). И кроватку для полуторагодовалой малышки, погибавшей от диспепсии, но спасенной, к удивлению профессора. Карпиками! И — грудным молочком! Я за ним ходила — через железнодорожные пути, через поле и приносила от кормящей женщины на дне пол-литровой баночки... Несла, боясь споткнуться и сердясь на ту женщину: «У, жадина! Так мало дала моей больной сестренке!» Двух других сестренок регулярно брала с собой на стройки — собирать щепу для печки. И по воду ходила к уличной колонке с чайником. Одну из сестренок укусила собака, так я водила ее (ох, далеко!) на 40 уколов «от бешенства»... Словом, помогала всем, как могла. Я же из детей самая старшая! И учеба! И самые первые у меня туфельки на маленьком каблучке — подарок от тети Маруси! И... морозы... А в самой Уфе — река с поразительным, завораживающим названием «Белая»! Да с черемухой на берегу! Вот где я с ними познакомилась! И за это, спасибо, Уфа, Башкирия! Вот так началась для нас та война, ставшая Великой Отечественной, поистине народной... А мы с сестренкой долго еще ничего не знали о родителях... Отца так больше никогда и не увидели, — погиб. Тогда, в первый же год войны, очень много народа, в том числе и летчиков, погибло... А мама, как узнали мы много позже, — тогда, в Киеве, хоть и очень больная, была из госпиталя выписана: стали поступать раненые... Хорошо же, что командование Днепровской флотилии смогло организовать эвакуацию семей военнослужащих. И вот она, вместе с тетей Наташей, на теплоходе, под бомбами добралась вниз по Днепру — до Днепропетровска. Оттуда поездом — до Челябинской области... Забыла я название того крупного гостеприимного села, куда привезли эвакуированных из Киева... И где они стали работать в колхозе, кто кем смог... Мы все узнали (поздней осенью? Нет, уже в начале рано наступившей и суровой зимы), когда она в Уфе встретилась с нами! То-то была радость! И запомнился ее сказ о том, какая страшная была бомбежка — тогда, на Днепровской воде... Столбы воды от бомб поднимались — то справа, то слева по борту, то впереди, то за кормой. И что уцелели они — чудом... А потом был наш «всехний» переезд в Самару (тогда — город Куйбышев). Именно туда был эвакуирован из Москвы тот самый авиазавод, на котором работала тетя Маруся с мужем. Там мы все въехали в «Соцгород», который продолжал расти (зэки строили из кирпича 2— и 4— этажные дома), в однокомнатную квартиру. И оказалось нас в ней — уже 10 человек: шестеро взрослых, четверо детей. И как это мы все умещались там? Взрослые, кроме тети Наташи, работали на заводе № 24 им. М.В. Фрунзе. Зимой 1942 г. обострение войны, и ушла наша Раечка добровольцем на фронт... Как известно, в Куйбышеве обосновались и другие авиазаводы — из Москвы, Воронежа, Ленинграда. Это те, о которых я знала. Были возможно, и другие. Переехало тогда в Куйбышев и правительство СССР, и Большой театр, артисты. Там (узнала только недавно) строился и специальный бункер для И.В. Сталина, где он так и не был. Он Москву и не покидал. А нам, детям — спасибо нашим мамам! — довелось, хоть и война, побывать в Большом на балете «Лебединое озеро»... Всю войну переживали вместе со взрослыми, помогая, чем могли. Вот и Киев с жестокими боями освобожден (ноябрь 1943 года), но мы туда так и не вернулись... Постскриптум Нежданная встреча с Киевом все же случилась. Да и не без сюрприза! А было так. Межвузовский методический всесоюзный семинар в Киеве, я участник. Конечно, в радость, но и не без трепета. Вдобавок. В перерыве я в реакреации — холл на каком-то там этаже новенького здания. Подхожу к огромному окну, стеклянные створки от потолка до пола. Почти стиль «Королевы Анны» (XVII век). Утрирую, конечно! Смотрю на город из окна, — обзор великолепен! И вдруг, приглядевшись, вижу: почти напротив меня... тот самый, — «мой» Авиагородок! Почти целехонек! Даже проходная — на том же самом месте! Еле дождалась в тот день конца работы семинара и — бегом к нему! Влетаю в проходную и у дежурного очень-очень прошу разрешения пройти на территорию: «Жила я здесь когда-то, отец штурман в ОАЭ № 47. Так хочется войти!» Офицер усмехнулся и... — «Нет!.. № 46»!.. И — стал расспрашивать: кого я знала, живя здесь? И я, вспомнив, назвала несколько фамилий... И что же? Он молча выписал пропуск! Так, кто же то был?.. На радостях я заспешила... Боже! Я шла, глядела во все глаза! Все больше — и радовалась встрече, узнаванию, но и недоумевала! Здесь все ТО и... не совсем ТО... Как это? Почему? Как такое может быть? Вот же он, «Сад-пальчик» перед детским садиком, куда водила свою младшую сестренку Валечку или забирала ее из него — узнала! Но... почему-то они такие маленькие... А сам «Дом штаба», в подвале которого мы прятались от бомб? И огромный прежде плац перед ним — вовсе не огромны... И дома 5‑этажные — не так уж и высоки, а улицы (это добило меня) не так широки, да и сам Авиагородок — не очень-то и велик... И, наконец, поняла: они и были такими — большими, высокими, широкими! Это я была такая маленькая — здесь в Киеве, в Авиагородке, тогда, 22 июня 1941 года... НАША РАЕЧКА Хочу успеть рассказать и о младшей сестренке моей мамы — участнице Великой Отечественной войны в течение 4 с гаком лет... Она подлинная героиня — в ряду многих других! Я упомянула ее в обоих предыдущих рассказах, но этого мало. Убедитесь сами. Да, это Казеннова Раиса Ивановна 1922 года рождения. День рождения — 31 августа. Место рождения — г. Медынь Калужской области. К сожалению, ее сейчас уже нет... Нетрудно подсчитать, что в день, когда началась война, то есть на 21 июня 1941 года, ей было всего лишь 18. А в год Победы ей было всего лишь 22... Дожила до 85. И, как многие участники и инвалиды той войны, она, увы, должной помощи и внимания «на гражданке» все же так и не получила. На фронт Раечка ушла добровольцем в феврале 1942 года. Военком в г. Куйбышеве (ныне — снова Самара) долго и не раз отговаривал. Малый росточек (всего 152 см), худоба: «Подрасти сначала!» К тому же на военном авиационном заводе уже работают две старших сестры, — а это тоже участие в защите страны! Нет, не отговорил! Она добилась отправки на фронт! И вот она участник — и обороны Сталинграда, и освобождения его! То есть — самой Сталинградской битвы! Техник по вооружению на прифронтовом аэродроме. Затем — санинструктор, медсестра при пехоте, при артиллерийской батарее. В результате почти все годы войны оказывала на поле боя первую медицинскую помощь, под вражеским огнем, — с риском для собственной жизни! Останавливала кровотечение и тем самым нескольким сотням раненых спасла жизнь. Оттаскивала с поля боя, с их оружием — в более безопасное место... Санитары не всегда успевали подносить перевязочные пакеты. И сейчас, в мирное время при множестве ДТП, известно, что значит медицинская помощь, ее своевременность! От нее так зависит жизнь! На фронте, на передовой санинструктор, в перерывах между боями, организует помывки, бани, дезинфекции, — бережет здоровье солдат и командиров. А во время боя — жизнь. Причем не только бойцам своей батареи, но и пехоте. Под пулями, снарядами, бомбами, да в любую погоду! Раечку, видно, охраняло «свыше»... На передовой, под огнем все годы войны — и ни одного ранения! Были две тяжелейшие контузии и отнимались впоследствии, болели руки — от перетаскивания раненых тел из-под огня. Вместе с их оружием — по инструкции... Столько горя, крови и страданий на поле боя и после него... Откуда бралось столько физических и духовных сил?! Она с батареей, пехотой — с боями — прошла на Запад тысячи километров — от Сталинграда через Донбасс, юг Украины, Венгрию, Австрию и закончила войну в Чехословакии, — в Праге, уже став связистом. Так что участвовала в освобождении многих населенных пунктов: сел и городов, и даже стран. После Победы, хотя и не сразу, демобилизовалась, вернулась к старшим сестрам в Самару и стала работать на том же, где сестры, военном заводе № 24 им. М.В. Фрунзе (п/я № 32 Министерства авиационной промышленности — МАП СССР), который в 1941 году был эвакуирован из Москвы. У нее есть правительственные награды. Среди них, конечно же, и медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», учрежденная именно в славный День Победы 9 мая 1945 года! Отмечу и то, что был у нее и нагрудный знак «Гвардия», учрежденный в 1942 году. А потому ее солдатское звание было не просто «сержант медицинской службы», а «гвардии сержант». Так что Раечка наша — еще и гвардеец! Среди ее наград есть и легендарные! А именно: медаль «За отвагу» и Орден Славы. Обе эти награды учреждены (1938, 1943) для награждения «за личное мужество и отвагу, проявленные с риском для жизни» (так и записано при их учреждении). При этом Орден Славы — именно содатский орден! И вот такие награды — хрупкой девушке невысокого росточка! Ее «личное мужество и отвага» были проявлены на поле боя, под вражеским огнем! Это ли не риск для жизни? Мужские, брутальные понятия — «Слава», «Отвага», «Мужество»! Да такие значимые! Высокие! А тут — девушка! Много можно рассказать про нее. И про то, что больше всего на войне она боялась двух вещей. Первое — попасть в плен («Я же не Зоя Космодемьянская! Пыток-то и не выдержу...»), второе — вернуться домой с войны инвалидом. Поэтому больше всего прятала при обстрелах не голову — ноги... Бывало, не успеет до начала вражеского обстрела окопаться, так сядет в ямку — в недовырытый ровик, спрятав под себя ноги, а голова-то торчит... Ей ребята кричат: «Райка! Прячь голову!» А она все-таки прячет ноги: «Пусть лучше сразу убьют, чем оставаться калекой!». Таков был ее выбор. Была у нее на фронте и большая любовь. Но... погиб ее любимый Саша Мелешко. Похоронила она свою Любовь... Так больше никого полюбить и не смогла. Ну, прямо про нее та самая песня «Сестричка», что пела так проникновенно (светлая память ей!) талантливая актриса Театра Советской (ныне — Российской) Армии Нина Сазонова... Есть эпизоды в Раечкиной фронтовой жизни — прямо для потрясающего кинофильма! Знаю несколько... Запоздалое сожаление: она — мало рассказывала, а мы — не очень-то и спрашивали. Взрослые — тонули в работе, мы — учились, росли. И — не записывали ничего... Очень жаль. Все же есть что рассказать. Однажды я ее спросила: за что дали Орден Славы? Она мне и рассказала. Вот и запомнился такой эпизод. Я потом некоторые обстоятельства уяснила с помощью официальных данных. Итак... Весна 1944 года. Юг Украины, ныне, как известно — и самостийной, и незалэжной... А тогда — составная часть великой страны... Левое крыло 3‑го Украинского фронта приближается к областному городу Николаеву. Бой за город начат 26 марта рано утром [3] . На подступах к городу — снег, распутица; украинские черноземы от снега, бомб, снарядов развезло. Сопротивление фашистов было отчаянным. Пришлось нашим войскам — известно из истории — прибегнуть и к выбросу десанта на город... Артиллерии нашей, пехоте пришлось воевать, продвигаться в тяжелейших условиях! Бой завязался страшный. Огонь косит людей, очень много раненых, убитых... Раечка, как всегда, оказывает первую медицинскую помощь раненым, зная, что самое главное — это как можно скорее остановить кровотечение! Спешила, перебегая, переползая от одного упавшего от ран к другому, оттаскивая в безопасное место — за иной бугорок... Так много раненых, что санитары не успевали подносить перевязочные пакеты, выносить раненых из-под огня. Что делать? Знает же: минуты иной раз решают все — быть спасенному или нет. Выживет ли... И — она срывает с себя все что можно. И — рвет на лоскуты, бинты, на жгуты всю свою одежду... Пошли в ход портянки, чулки, верхняя — из-под шинели — одежда, начиная с гимнастерки, потом нижняя рубашка — все нижнее белье... Осталось на ней в этом бою шинель — мокрая, в грязи, в крови, да и ремень — солдатская подпояска... В конце боя еле добралась до землянки: обессиленная, промокшая, продрогшая, в слезах — свалилась... Очевидцы, видимо, доложили «по начальству», да и сам комбат Федоров мог увидеть. Хорошим человеком был он, гвардии капитан Федоров. Сам — храбрый, жесткий офицер, но и справедливый, заботливый. Видимо, он и был из таких, про кого позже сложена песня «Комбат — батяня»... И вот шлет он за ней ординарца. Но Казеннова приказу комбата «явиться» не подчинилась — не было сил. Ординарец послан во второй раз. Раечка ответила матом. Я рассказываю с ее слов. На «гражданке» я никогда ругательств от нее не слышала. Видимо, тогда она не смогла иначе. И лишь на третий раз подчинилась приказу комбата. Добралась до его блиндажа с трудом, спустилась по ступенькам и, войдя, еле вскинула к виску руку и доложила по уставу: «Гвардии сержант Казеннова по вашему приказанию прибыла». И — тут же привалилась всем телом к дверному косяку: ноги не держали. Взъяренный комбат Федоров встал из-за стола, подошел молча к ней, отдернул мокрую, грязную, окровавленную полу ее шинели и рывком опустил: убедился сам — она голая... И рявкнул: «Отдыхать!» И тут же написал на имя начальства рапорт о представлении Казенновой Раисы Ивановны к высшей награде страны к званию Героя Советского Союза. Было за что: за потрясающее личное мужество и отвагу под обстрелом, за спасение в одном только том, под Николаевом, бою, более ста человеческих жизней, за героизм на поле боя, не прописанный ни в каких инструкциях и предписаниях! Однако это наградное представление комбата Федорова высшее начальство не утвердило. Звания Героя Союза Раечке не дали: «вмешалась» чиновная статистика, а она иной раз и на фронте всесильна. То ли 5 винтовок «не хватило», то ли «подпортил» так называемую «статистику спасенного оружия» раненый лейтенант: у него не винтовка, а пистолет... Да и Казенновой-то всего лишь 21 год, она хоть и «гвардии...», но всего лишь сержант, санинструктор, да женского пола. А сам комбат имел судимость и — иногда очень дерзок с начальством... Да, ни в каких «чиновных» инструкциях не предусматривалась высшая мера личного мужества, самоотверженности, жертвенности, такой высоты духа и ответственности, подобно проявленным лично гвардии сержантом медицинской службы Казенновой Раисой Ивановной на поле боя, — под обстрелом, да в тяжелейших погодных условиях! Да еще — такой юной девушкой! Бой за город Николаев закончился 28 марта. За героизм в этом бою «свыше 24 тысяч воинов награждены орденами и медалями, двадцати восьми — присвоено звание Героев Советского Союза» [4] . А должно было быть не 28, а 29 Героев. Уверена! То есть больше как раз на нашу Раечку! Награду ей понизили — к ярости комбата гвардии капитана Федорова, которого очень любили солдаты! За храбрость и особенно за справедливость! Увы, он погиб, не дождался Дня Победы... Я полагаю, что комбат Федоров, гвардии капитан, был прав высшей солдатской правдой, — правдой воина, очевидца, храброго полевого командира! Жаль, имя его не запомнила. Кажется, у него было самое распространенное в мире мужское имя — Александр... А Раечку за тот бой наградили военным орденом Славы. Тем, самым солдатским орденом, которым «награждаются лица рядового и сержантского состава» и про который сказано: «Орден Славы по своему статуту и цвету ленты почти полностью повторяет одну из самых почитаемых в дореволюционной России наград — Георгиевский крест». Да, Раечкин Орден Славы — на георгиевской ленточке. Как и Георгиевский крест ее отца и деда моего — Ивана Ивановича Казеннова, полученный им — тоже за личную доблесть на поле боя, с риском для жизни — в 1‑ю мировую войну... Такая вот перекличка поколений! И я убеждена: должен быть поставлен памятник спасителю — санинстуктору, медсестре, медбрату (может, где-то и есть?), кто на самом поле боя (!) героически спасал и спас сотни человеческих жизней. Спасителю — нередко ценой собственной жизни. Всегда — ценой своего здоровья. Всех поздравляем, кто выжил! Всех помянем, кто погиб... ПОСЛЕСЛОВИЕ Своеобразный триптих получился из этих трех моих рассказов. И охватил он, как обоймой, почти что сотню лет (1913-2007). Первая цифра — год призыва дедушки моего Казеннова Ивана Ивановича на службу в царскую армию. Первая мировая началась в 1914 году. Так что он, смелый от природы, встретил ее отнюдь не новобранцем. Служивый солдат лучше готов и к подвигу. Вот и отмечен дед за личную доблесть на поле боя Георгиевским крестом, младшим офицерским чином и саном «личный дворянин». Может, все это помогло ему и уцелеть на той войне, выжить после тяжелого ранения и ампутации ноги, да выше колена... Ого кровопотеря! А вторая, 2007 — это год ухода из жизни его младшей дочери Раечки — Казенновой Раисы Ивановны, которая во Второй мировой войне молоденькой девчушкой ушла добровольцем на фронт. Это тоже доблесть. Да и она вернулась с Великой Отечественной войны с современным Георгиевским крестом — солдатским Орденом Славы! Увы, на той войне погиб (1943 г.) военно-морской летчик старший лейтенант Казеннов Алексей Иванович — старший сын дедушки... Конечно, все реальное в обойме этих лет не включить в рассказы, да и не надо. А главное, что объединяет эти рассказы — кровное родство, и доблесть и старшего и младшего поколений нашего рода, и славная Георгиевская ленточка! Увы, речь и о войнах, которые все продолжаются, да с ожесточением, возрастающим, как я сразу отметила в первом же рассказе моего триптиха (см. стр. 272)... по нарастающей — по экспоненте...

Александр Кениг ЗНАКОМСТВО Иду по улице. Нет, не по Мясоедовской, но где-то поблизости, в том же районе. Настроение — не в дугу, хуже не бывает. Да и откуда ему взяться у одинокого, «закоренелого», как говорят у нас, или у «убежденного», как сказал Оскар Уайлд, холостяка? Живу один, т.е. СОВСЕМ один. Хорошо это или плохо? Конечно, взгляд может быть, как и на все в этом мире, — двоякий. Представьте картинку: приходишь домой, не разуваясь, не раздеваясь, если зимой или, наоборот, раздевшись догола, если летом, жаришь яичницу, достаешь из холодильника банку пива и садишься к телевизору. Вокруг — тишина и покой, вещи лежат на своих местах, т. е. там, где ты их бросил, положил или поставил. Весь вечер у тебя в твоем распоряжении — что хочешь, то и делай. А можешь и ничего не делать — валяйся в свое удовольствие. И тишина... Ну, как? Не правда ли, блаженный кайф? Некоторые, может, скажут: одиночество и скука. А я скажу: спокойствие и только спокойствие. Правда, это сказал Карлсон, и по другому поводу. Но здесь тоже пойдет... Короче, жизнь идет под лозунгом: «Он слишком любил себя, чтобы делить еще с кем-то». Итак, о чем это я? А, иду, значит. И думаю. Нет, это я думаю, что думаю. А на самом деле — рассуждаю. Так как иду я, что называется, «на дело». Не, мочить никого не собираюсь. Разве что... себя... Хотя шанс остаться в живых и при своих интересах пока все еще есть. Рокового шага я еще не совершил. Но все к тому идет — просто общество у нас на этом построено и к этому толкает. Не верите? Тогда вспомните, на чем у нас держится общество по классикам? Правильно, на ячейке общества, т. е. на семье. Вот! А как зовут того, кто выступает против института брака? Лучше не называйте. Короче, враг он и есть враг. Причем всем. И что интересно: все согласны, что хорошее дело браком не назовут. Все друзья-женатики отговаривают на все голоса и завидуют моей «свободе». Но стоит появиться на горизонте второй «половинке» — языки сразу прикусывают. Ну, а подруги — с теми все и так ясно: пока я в «свободном полете», у каждой из них остается шанс и надежда. На что я им «окольцованный»?.. Так что, с одной стороны, все про себя уверены, что брак ничего хорошего вообще не представляет и впутываться в него не стоит. С другой же стороны, все убеждены, что без этого ну никак, и каждый уважающий себя человек хоть разок, но должен замарать паспорт чужой фамилией. Итак, иду с этой свежевымоченной идеей... как на заклание. И хочется, и колется, и мама... велит! Говорит, что нужен НАСЛЕДНИК. Не понимает, что наследник происходит от слова «наследить». А наследить можно и вне брака... Интересно... а не наследил ли я где-нибудь на самом деле? Может, где и есть мой отпрыск или клякса? Думаю, что нет: девки это дело обычно не замалчивают. Хотя... кто их знает, что у них на уме! А вот отсутствие мышления — явно проступает на лице... даже сквозь косметику! А в голове у них, действительно, черт знает что — у одних коктейль из попсы и пепси, у других — из кокса и колы! В «Волшебнике Изумрудного города» хоть соломой был набит Страшила, а тут и того, поди, нет!.. Одна мне так и сказала, что ей в свое время очень понравился «Идиот» Гоголя. И особенно — стих, которым он написан. Эрудитка, мать твою! «Я не изменяю» — говорит. И добавляет: «С кем начала — с тем и кончаю!» А живет по правилу: «Развод — раз в год!». Ей 21 год — а она уже три раза замужем была, стахановка, не допускает простоя оборудования. Я вот в два раза ее старше — а все еще в поиске: чего паспорт заштамповывать — это ведь символ мужской чистоты и девственности. Ну, хватит нравоучительством заниматься! Сейчас приду, подойду к ней и скажу: «Вы знаете, а я — экстрасенс. Я обладаю даром...» А она в ответ: «А я даром... не даю!» Развернется и — чух! — и я снова холостой и неженатый! Каково, а? А вдруг поведется, что тогда? Тогда я скажу, что даром «даром» не разбрасываюсь, и — чух! — только меня и видели! Да, вот некстати, вспомнил тут одну. Вот это фрукт подсунули: шкаф — ни фигуры, ни талии, косая сажень в плечах, в бедрах и ну, впрочем, и во всех остальных местах. Спортсменка, активистка, но, увы, не красавица. Наверное, Церетели ваял по эскизам Рубенса. Такой только мужеложством заниматься под лозунгом «Бабы связей не боятся!». Ночью приснится — подавишься оргазмом. Короче: Чебурашка-ниндзя. Неудивительно, что от нее мужики врассыпную. Ну, я тоже не составил исключения: рассыпался на составляющие элементы от одного ее взгляда... Правда, если как на духу, я тоже не Аполлон и тридцатник не помешало бы скинуть... Спрашиваете «30» чего: килограммов или лет? Да и того и другого. Эх, размечтался... Вообще-то я не ханжа и умею ценить женщин. И любить тоже люблю, извините за тавтологию. В этом плане у меня все путем (как сказал обо мне один друг — я тренер по французскому языку и коллекционирую моделей). Но когда меня любя назвали «членистоногим» (мол, куда член — туда и ноги)... Нет, я, конечно, понимаю, что член — это джойстик для управления мужчиной. Но не до такой же степени! А управлять мужчиной — это великое искусство! Ему девочек надо с детства учить. Тут в ход идет все: и речь, и глазки, и поведение, осанка, манеры, умение одеваться... А что они носят? Уже рубашки и штаны у мужиков отобрали. А действительно, кто что должен носить? Если посмотреть, кто что носит, то вопрос как бы риторический: все и так давно почти ясно (если не смотреть на женщин повсеместно в брюках и шотландцев в юбках). Но если мыслить логически, то как бы должно быть все наоборот: женщины должны носить брюки (чтоб не поддувало, и все равно им между ногами ничего не мешает). А вот мужчинам предпочтительнее юбки (не будет ничего зажимать и тереть). А вы как думаете? Представляю, если бы я явился на свиданку в юбке: вот хохма бы была! А че, им можно в наши шмотки залазить, а нам — нельзя? Мужики, айда в женские магазины! Только, чур — ориентацию не менять! Хотя... Если бабы в брюках ведут себя мужественно, то мужики в юбках будут... Не, лучше не надо!.. Пусть будут и волки целы и овцы сыты! Кстати, об овцах — это те, что не вылазят из стадо-социальных сетей. По-моему, все эти чаты — попытка ностальгировать по давно ушедшему или несбыточному: девчонок с младенчества натаскивают на принца на белом коне. А потом это перекидывается на интернет: все ищут в сетях Брэдов Питтов, а нарываются — на Ваську из соседнего подъезда. В результате: разочарование, придирки, вечные вопросы: «А ты куда, откуда и зачем?» и «А где ты был?», ссоры, драки, развод... Короче, прав был умняк, сказавший, что «брак — особая форма извращения отдавать свое здоровье, время и деньги за унижение неуважения и отказ в сексе». Упорно иду дальше: запрограммированные ноги несут по выбранному маршруту. А в голову продолжают вяло вползать мысли: «Молодая должна всегда хотеть, а молодой — мочь!». Здравая мысль, хотя... о молодости можно уже и поспорить. А с другой стороны — еще не родила матушка-природа такого богатыря, который бы всегда, повторяю, всегда мог бы уломать женскую хотелку. Про Дон Жуанов — это все сказки: тогда «Виагры», «Ярсагумбы» и «Тонгкад Али Платинум» не было! А с голыми руками, вернее... не будем уточнять, чем... против женской «Не хочу, не могу, не буду и не дам!» не попрешь! Разве что 3D поможет: деньги, деньги и еще раз деньги — только на это они еще ведутся. Короче, с бабами — одна морока: то голова у нее болит, то дни не те, то она хочет, то не хочет — проще найти себе хорошего мужика. Блин, куда-то не туда меня понесло! Хотя почему если двое молодых парней, то сразу — «голубые»? А может, это дружба? Бывает же, что живет нормальный мужик, у него семья: жена, дети... — а потом БАЦ! — и встретил свою половинку. И это — ОН! Одним словом — СУДЬБА! А против судьбы — ни туда и ни сюда! Правильнее сказать в данной ситуации — не туда, а сюда!.. Эге, так можно договориться до чего угодно. Не будем впадать в крайности — будем держаться «золотой» середины. Тогда и им, и нам будет хорошо. А вообще-то я за безопасный секс. Причем «безопасный» — во всех отношениях: и физически, и психологически, и экономически. А то, утверждает статистика, мужчины живут меньше. А почему? Вы попробуйте пожить в постоянном стрессе: на работе от начальников, дома — от жены. Она же пилит и пилит, пока не сведет в могилу. Тогда поплачет, успокоится... и живет далее в свое удовольствие. Или, возьмите, экономически: пока не разведет тебя на алименты (так и называется — развод) — тоже не успокоится. А потом — по кабакам с подругами кутит, пока ты зализываешь душевные раны. И всю жизнь эти вечные упреки: «Я на тебя лучшие годы потратила! Мы рожаем!» Девять месяцев — и отмучилась, а вы попробуйте всю жизнь горбатиться, кормить и обеспечивать! Так что секс без дивчины — отнюдь не признак дурачины, а здравый расчет. Это самый безопасный вид секса! Черт, опять в крайность ударился! Что не говорите, а без женщин — скучновато как-то... Кто тебе еще ляпнет что-нибудь типа: «Кто такая Петрарка я не знаю, но как ее Боттичелли изобразил — видела: срам, да и только!» или «Я уже совращеннолетняя!». Делаю комплимент: «От тебя так приятно пахнет!» В ответ «голубиное»: «А это мой натуральный запах!» Спрашиваю ее: «Как ты насчет садо-мазо?». В ответ слышу: «Это что, с садовником, типа, художником?». Так и хочется ляпнуть в ответ: «Дорогая, я тебе должен сказать что-то очень важное! Мне трудно без тебя! А с тобой... — еще ХУЖЕ!». Временами попадаются и с псевдонаворотами в голове. Что скажете на следующий опус: «В Древнем Риме поднятый вверх болышой палец на сражениях гладиаторов означал «ЖИЗНЬ», а опущенный — «СМЕРТЬ». Так же и в наше время, поднятый вверх средний палец свидетельствует, что все стои́т и ЖИЗНЬ идет. А опущенный соответственно... Так шо, мой приговор тебе...» Вердикта, само собой, я дожидаться не стал... Врать не буду, попадались и действительно умные, из породы «ни себе ни людям». Но с такими, если честно, скучновато как-то. Когда она начинает тебе читать лекцию о сексуальном партнерстве, пришедшем на смену традиционной семье, чувствуешь себя не совсем в своей тарелке. Так и хочется взвиться: «Это ведь моя реплика по идее!» Это я должен разыгрывать из себя быка-осеменителя. Когда же видишь, что женщине только одно и нужно от тебя, — коробит как-то... Невольно вспоминаешь аналогичные женские упреки и проклинаешь эмансипацию... А доводилось вам сталкиваться с не в меру вменяемыми «горячими штучками», готовыми залезть к вам в штаны прямо в кафе на первом же свидании? На какие только приемы-намемы, тьфу, намеки-примеки, короче, ухищрения они не пускаются, чтобы вступить с вами в судо-половые отношения! Не дай бог на столе окажется среди фруктов банан! Вообще женщине (а хочется сказать помягче как-то, «женЬщине»...) есть банан на людях — не эстетично и слишком эротично! А предложишь ей выпить — так все сразу такие непьющие становятся, аж противно: «Ой, что вы! Для горячительных напитков — еще слишком рано; а для прохладительных — слишком холодно!» Так и хочется добавить: «Ага, а для молочного коктейля — уже поздновато... в твоем возрасте!» Кстати, о возрасте — еще случай был. Познакомился с одной, начал выяснять, что да как, спрашиваю насчет детей. А у нее, представляете, уже внук есть. У меня такой вопрос на морде лица нарисовался, что она в оправдание выпалила: «Бывают «бабушки-старушки», а бывают «бабушки-молодушки»». Ага, это же надо было умудриться в 30‑то лет! Это как такое может быть, вообще, получается, а? Само собой, я не скрываю свой возраст и, ТЕОРЕТИЧЕСКИ, подчеркиваю, теоретически мог бы тоже уже быть дедушкой. Но ходить гулять-ухаживать за БАБУШКОЙ! — нет, увольте! С другой стороны, у меня по жизни еще не было, если честно, ни девственниц, ни бабушек. С первыми, наверное, уже поздновато. А вот бабушек еще могу успеть попробовать... Да и плюс есть, всегда можно сказать: «Мало ли с кем она когда-то спала. Главное, что сейчас не спит, а бодрствует: бессонница у нее». Ну — шутки в сторону, а то кто-нибудь еще вставит: « Вроде бы и не старый, а — маразматик». Нет, хочется, чертовски хочется еще если уж не молоденькую, то хотя бы хорошенькую, ухоженную... Но последнее как раз многие понимают слишком своеобразно. Есть любительницы так намакияжиться, что места живого не остается. Задумываешься: «А какая она там, под штукатуркой? А вдруг негритянка?» Так и хочется взять мыло на основе грязи Мертвого моря и... Ведь женщина — она должна быть всегда сногсшибательно красива: и в одежде, и в макияже. А то увидит твой потенциальный партнер что-нибудь не то — и пропадет его потенция! Только и останется, что пробормотать: «Дорогая, ты так больше не шути: я ведь могу и дар речи... приобрести!» А еще женщина должна быть... ух, Женщиной с большой буквы: сама проблему создаст — сама ее и решит. А мужа — отблагодарит! Есть, есть еще в русских селениях, не перевелись, надеюсь! А в городах — совсем не то: тут остались одни «фигуры высшего эпатажа». На них никогда нельзя положиться — можно только лечь! А потом — и не вспомнишь ни фига: помню, что занимался, а вот — где, когда, чем и с кем — не помню! Так, уже подхожу. Осталось совсем немного до «радостной» встречи двух одиночеств. Сейчас подойду и скажу: «Привет! Ищу подругу жизни... на ближайший вечер». Даст — хорошо, не даст — еще лучше. Как говорится, есть два положения: «ОН» («ON») и... А вот второе положение будет не обязательно «ОНА». Может быть и «OFF». Блин, так все это уже остопиз... остоиб... осточертело, мягко говоря! Все! Захожу, и будь что будет. «Ну, наконец-то, хоть какая-то определенность в жизни!» — как заявил один осужденный, получив смертный приговор. КАЖДОМУ — СВОЕ «Нравится?» — реализатор была полна любезности и предупредительности. Эммануил Клавдиевич, немолодой врач-рентгенолог, пробежавший по проходу между контейнерами за секунду до этого, вернулся и встал как вкопанный около одного из манекенов. На пластмассовой болванке, по замыслу какого-то дизайнера представлявшей собой женскую фигуру, было надето черное платьице в стиле Коко Шанель. Мужчина внимательно рассматривал платье. На его лице отчетливо проступало удивление. Манекен стоял к покупателю спиной. Врач аккуратно провел рукой по его плечам, как бы ощупывая ткань, расправил складки. «Всего тридцать евреев...» — продавщица была уверена, что он заглотнул наживку. Причмокнув, мужчина сделал движение в сторону, собираясь уходить. «Вам могу отдать за двадцать пять...» — с отчаянием рыболова при виде ускользающей рыбины выпалила реализаторша. Мужчина притормозил, повернулся к женщине и задумчиво на нее посмотрел. «Вы посмотрите только, какая аппликация из блесток на спинке!..» — та попыталась сделать последнюю попытку завести подсак. «А ведь могут быть проблемы!» — зловещие слова ввели ее в ступор. «Опять! Сколько можно...» — мелькнула мысль. «А... я... только реализатор! Но вот — есть бумаги, разрешение, документы...» — шептала она, а в голове проносилось: «Мент — налоговик — рэкет — конкурент...» Мужчина, казалось, ее не слышал. «Вы только посмотрите на эти пятна!» — тыкал он пальцем в спину манекена. «Ну, это не страшно — я дам вам другое, упакованное. А это — просто образец. По рынку сотни людей проходят мимо — и каждый норовит грязными пальцами пощупать!» — в продавщице стала просыпаться злость. «Ну что вы такое говорите — не страшно! Мне-то виднее! Все плохо, очень плохо!» — вновь остудил ее пыл незадавшийся покупатель. «Я ничего не знаю... откуда там они... и что... Короче, если хотите — вот телефон хозяйки, пусть сама и разбирается!» — бедная реализаторша уже чуть не плакала. «Ну, я ей звонить не обязан — она сама должна об этом побеспокоиться. Ведь это — в ее интересах» — странный мужчина вроде обиделся и повернулся уходить. «И чем скорее — тем лучше!» — угрожающе бросил он уже через плечо. Реализаторша стояла обомлев. Трясущимися, негнущимися пальцами она теребила на спине манекена аляповатую наклейку в виде бабочки. А Эммануил Клавдиевич продолжил свой путь по базару. Ему предстояло еще немало закупить из списка, составленного женой. «Как? Как могут люди так легкомысленно относиться к своему здоровью?» — у него из головы все не шла жуткая флюорограмма. ДЕВУШКА ИЗ ШКАФА Вам доводилось когда-нибудь бывать в экипажных каютах какого-нибудь судна? Нет? Ну, тогда это отдельная история. На речных судах, в силу их специфики, всегда напряженка с местом. Поэтому каюты, особенно у тех, кто рангом не вышел, всегда скорее смахивают на кельи. Слава богу, с наступлением новых времен, принесших сокращение экипажей, эти каюты стали, по большей части, одноместными. А так еще свежи воспоминания, когда на судах существовали «коммуны» по 3‑4 человека в одной каюте. А получить место в двушке считалось за счастье. Одноместные же были уготованы лишь высшему комсоставу. Ну, это дела давно минувших дней. Сейчас же я живу как король: у меня личные апартаменты, каюта шириной в окно. Нет, это не окно такое большое, это каюта такая узкая. И слава Всевышнему, что у меня именно окно, а не иллюминатор, а то она была бы еще уже. Но самое главное то, что она — одноместная. Я могу в нее втиснуться боком, посидеть на койке или даже за импровизированным столом, в который превращен подоконник. А еще у меня в каюте есть шкаф, вернее — два шкафа. Просто один из них повернут ко мне тыльной стороной и принадлежит соседней каюте. А вся эта конструкция из двух шкафов служит переборкой, разделяющей наши каюты. Так вот, у меня в каюте в шкафу с недавних пор живет... девушка. Не верите? Я тоже не сразу поверил. Все прислушивался, думал, кто-то ко мне в каюту стучится-ломится. Версию с барабашкой или крысами я отбросил сразу. Ан, нет. Все оказалось значительно проще. Раньше у меня была другая соседка. Ее присутствия я вообще не замечал: она тихой мышкой если и шуршала в шкафу, то это было так нежно и незаметно, даже интимно, и не вызывало никаких неприятных ассоциаций. И вот в один из вечеров все изменилось — в шкафу «завелась» новая визави. Ее появление ознаменовалось скрипом открываемой дверцы шкафа, за которым последовали шорохи, скрежет, постукивание и потрескивание полок. Такой шумовой эффект, еще и в вечернее время, слегка покоробил, но я не придал ему особого значения — мало ли что у человека может происходить в каюте. Я ведь тоже особенно не отличался в соблюдении правил общежития. Но когда среди ночи послышался скрип и хлопок дверцы, я чуть не вскочил с койки, т. к. решил, что позабыл закрыть, как обычно, входную дверь на ключ и кто-то зашел ко мне в каюту. Это удивительное чувство повторялось со мной еще неоднократно, постепенно притупляясь и входя в привычку. Я смирился с наличием соседки. Со временем мне даже стало нравиться ее присутствие поблизости. Я знал ее распорядок: когда она встает, одевается. Потом уходит на работу, несколько раз за день возвращается в перерывах, наконец возвращается окончательно далеко за полночь, переодевается и... Нет, она не ложилась так рано спать. Я сам сова, но мне не приходилось вставать по утрам так рано, как ей. И тем не менее она умудрялась пересиживать меня в ночных бдениях у телевизора или компьютера. Чем она занималась, я не знаю, может, читала, т. к. шума от работающей аппаратуры не доносилось совершенно. И только время от времени она зачем-то залазила в свой шкаф, чем-то там шуршала и поскрипывала, как бы желая напомнить о своем существовании. Может, у нее была мания по ночам примерять и менять наряды? У меня начинали слипаться глаза, я тушил свет, чтобы лечь — и тут о ней напоминала тонкая струйка света, сочившаяся из щели между двумя шкафами, разделявшими нас. Я погружался в дрему, время от времени колыхавшуюся в такт доносившимся от соседки шорохам. И я уже не был одинок в своей каюте — рядом, в шкафу жила девушка. Но в один из вечеров что-то изменилось. До меня даже не сразу дошло, просто чего-то привычного не стало. Знаете, как не сразу замечаешь отсутствие привычной для вас вещи: одолевает чувство какого-то дискомфорта, и только со временем понимаешь, что тебя гложет. Вот, вот здесь всегда было, и будто только что было — а вот и не стало, и очень надо, просто позарез не хватает, а уже нет и не вернешь... В этот вечер, как обычно, я допоздна смотрел телик, потом лег, но долго не мог заснуть. Что-то меня смутно тревожило, чего-то мне не хватало. Я ворочался с боку на бок, пока не открыл глаза и не уставился в темноту. Темнота была полная, т. е. абсолютно. Там, где раньше ее рассекала полоска призрачного света, лившегося из соседней каюты, не было ничего. Т. е. совсем ничего. Я прислушался — у соседки было тихо. Я пролежал полночи в ожидании привычных звуков — ноль. Тихо, совсем тихо. Я никогда не думал, что тишина может мешать. Нет, она не «давила», как часто пишут, не «угнетала». Она просто БЫЛА, и ее присутствие было ощутимо. Она не была «вязкой» или «липкой», но она была тягучей и ночь, от ее присутствия, казалась бесконечной. Нет, я не беспокоился о судьбе моей соседки — ну, мало ли где может провести ночь молодая девушка. Но утром первое, что я сделал — это постучал в соседнюю каюту. Оттуда на меня с вопросом уставились глаза «мышки-норушки», моей прежней соседки-тихони. Оказалось, что она снова вернулась в эту каюту, а моя «девушка из шкафа» переселилась в другую. Вновь началась тихая, спокойная жизнь. Из соседней каюты не доносилось ни звука, оттуда больше по ночам не падал лучик света. Казалось, что новая постоялица вообще не пользуется шкафом. Я снова привык к тишине и лишь иногда, просыпаясь случайно ночью, долго не могу снова уснуть, прислушиваясь — а не раздастся ли из-за перегородки вновь шорох, скрип, постукивание или треск...

Зоя Кочеткова УТРАЧЕННЫЕ ЦЕННОСТИ ИЛИ ПО СЛЕДАМ СУДЬБЫ Наконец-то он решил осуществить свою мечту! Долго ее вынашивал в сердце и вот, решился. Самостоятельно отправился в путешествие в Москву к старшей сестре, которая с пеленок нянчилась с ним, и надолго они не расставалась, пока та не вышла замуж. К слову сказать, он ее любил, как и других сестер и брата, радовался каждой встрече. Ранее он навещал сестру, но не один, а с папой или мамой. А тут... Легко одолел три километра пешком по проселочной дороге через лес. Дождался электрички в сторону столицы и, заняв место у окошка, разглядывал мелькающие пейзажи. Сердечко забилось учащенно при приближении к столичному вокзалу, обуревали мысли, правильно ли он помнит маршрут, транспорт. Но все складывалось как нельзя лучше. Войти в метро и пройти турникеты труда не составило, как и выйти на станции ВДНХ. Далее необходимо было добираться на трамвае в сторону Медведково. Вот тут и возникло первое непредвиденное обстоятельство из ряда вон выходящее. На поездку в трамвае не хватало ОДНОЙ копейки! Казалось бы, чего проще — опусти в монетоприемник на одну копейку меньше, отрывай билет и езжай себе спокойненько до пункта назначения. Контролеров и пассажиров рядом не было. Но его бы замучила совесть. Кто-то другой, может быть, так бы и поступил, только не он. Ему казалось, что за ним наблюдает всевидящее око, и соверши он сейчас этот бесчестный поступок, простить себе никогда не сможет. Смутившись, он вышел на следующей остановке и долго еще учащенно колотилось его праведное сердечко. Порядочность, совестливость были впитаны с молоком матери и биением ее и отцовского сердца. Когда живешь по совести, ритмы сердца совпадают с ритмом Вселенной и дороги не вихляют и, соответственно, идти по прямым легче. Так он и поступил — пошел пешком по трамвайным линиям к дому сестры. Это был долгий путь и небезопасный. Повороты вправо, влево, переходы и не всегда по светофору. Но он предвидел встречу с сестрой, видел ее счастливые глаза, и препятствия преодолевались, приближая к цели. И встреча эта состоялась! Сколько она принесла радости и восхищения. А сколько волнения... Он был уставшим и счастливым как никогда! Сестра ужаснулась, узнав, что братишка пешком преодолел столь долгий путь. Но поступок брата восхитил ее. Она никогда не забывает о его порядочности. Вероятно, этот маршрут, именно пешком, а не на трамвае, и предопределил его дальнейшую судьбу. Могу легко предположить, что в тот момент на проходящего мимо многоэтажного дома очаровательного братишку смотрела в окно милая девушка, отвлекшаяся на мгновение от чтения какой-нибудь книжки. Возможно, в эту минуту их сердца учащенно забились, но они оба не поняли отчего. Только у Вечности свои законы, порядки, способы и методы их решения. Пройдет совсем немного времени и Судьба соединит эти юные сердца в единое целое. Да, именно так все и случится. Этим же маршрутом, только, возможно, в обратном направлении и не на трамвайных путях, а на пригородной электричке, их взгляды пересекутся. Каждый будет уверен в том, что эта та самая Судьба, которая и предопределила их дальнейшую жизнь. В их жизни будет много радостных и счастливых минут. Будут и серьезные испытания. Построят дом, посадят дерево, вырастят сына. А вот смогут ли передать и пригодится ли сыну утраченная и канувшая в Лету бесценная КОПЕЕЧНАЯ драгоценность? Скорее всего, у нынешней молодежи эта маленькая подробность из прошлой жизни героя моего времени вызовет лишь усмешку. А возможно, и зависть к нашему времени и человеческим достоинствам. ТАНЕЧКА Новорожденную сестренку целый месяц после появления на свет звали Татьянкой. Маленькая такая, хорошенькая, светленькая кудрявенькая головка, ясноглазая. Смотрела я на нее своими семилетними глазами и диву давалась, какая же замечательная у меня сестренка. Гладила ее малюсенькие ручки и приговаривала: «Не плачь моя, Танюшечка, сейчас я тебе дам водички, поменяю тебе подгузнички, перепеленаю». В один из таких дней, когда я в очередной раз оставалась за няньку, приходит домой папа с какойто «бумажкой», вслед за ним появилась и мама. Папа виновато смотрит на маму и протягивает ей эту «бумаженцию». И вдруг... Из их диалога на повышенных тонах я поняла, что произошло что-то из ряда вон выходящее. «Какая еще Лариска! Да таких имен-то во всей деревне ни одного не сыщешь...» Мама «выходила вон из себя», как говорят в таких случаях. Папулька наш, интеллигент «до мозга костей», так степенно смотрит на нас с мамой и абсолютно спокойно повествует: — Слушать меня не захотели работники сельсовета. При регистрации возмутились, якобы полдеревни Татьян. Вот, мол, ни одной Ларисы во всей округе. В Москве самых красивых девушек называют этим именем, к примеру — Голубкина, Лужина... Как я мог переубедить женщин?.. Боже мой, что тут началось! Весь день был испорчен. Мама рванулась было в сельсовет, но папа, учитывая ее взрывной характер, как мог успокаивал и удерживал от этого шага. Я онемела на какое-то время. Это как же так, мою Танечку надо переназывать Ларисой. Дау меня и язык-то не повернется. Но я так люблю своих родителей и так мне было их обоих жаль, после этой умопомрачительной сцены, что я сказала со слезами в глазах: «Мамочка, ну не ругайся ты, пожалуйста, привыкнем как-нибудь!» Это «как-нибудь» вылилось в довольно-таки продолжительное время. Ломать себя было трудно всем, да и не очень-то хотелось моей сестренке отзываться на новое имя. Она куксилась и взглядом как-будто вопрошала: «За что вы так со мной и к кому вы обращаетесь?». Но время расставило все по своим местам. В ясельках, детском садике, в школе звали и так до нынешнего дня ее величают Ларисой. С годами потемнели ее светлые волосы, изменился цвет глаз, стал темнее и насыщеннее. Бог наградил ее «шестым чувством», да и от папы она унаследовала бесценный дар — любовь к искусству, поэзии и серьезной литературе. В школе ее охарактеризовали как трудолюбивую, увлекающуюся «девочку с фантазией». Ни одна стенгазета не была выпущена без ее участия. Да и сейчас к праздничным мероприятиям она незаменимый консультант и воплотитель идей. С ней интересно любому собеседнику. Большую часть жизни она занималась нелегкой, но любимой работой — художником-оформителем. Шла по стопам отца. Эти нетленные ценности, в отличие от бытовых, которые, к слову сказать, она терпеть не могла, занимали и занимают до сей поры большую часть ее души и сердца. Сколько воды утекло... Теперь моя сестренка Лариса — пенсионерка, а я все вижу ее той малюсенькой девочкой и мысленно тереблю ее нежные пальчики и агукаю: «Танечка, Танюшенька». Что может помнить малышка в возрасте один месяц? Только из наших воспоминаний она узнала об этом незначительном, на первый взгляд, эпизоде. Но, знаю, всякий раз сердечко ее вздрагивает при имени «Танечка». Не раз слышала, что от имени зависит судьба человека. Кто знает, не вмешались бы чужие люди в ее судьбу, может, жизнь Танечки, в отличие от Ларисы, сложилась бы иначе. Лучше ли, хуже ли, одному Богу известно.

Инна Симхович УЛИЦА ХОТИНСКАЯ Я стояла недалеко от дома, у каменного забора на своей улице Хотинской. Было лето. Мои босые ноги утопали в теплой нежной пыли. И я, как циркулем, то одной, то другой ногой рисовала полукружья. На углу в палатке продавали красные спелые помидоры. Возле прилавка образовалась небольшая очередь. Я подошла и деловито спросила у продавщицы: — А помидоры свежие? Женщины, стоящие в очереди, заулыбались. А продавщица буркнула: — Свежие. Удовлетворенная ответом, я опять пошла к забору, загребая ногами мягкую пыль. Она поднималась вокруг ног маленькими облачками, и мне было так приятно ощущать ее... Постояв немного, я перешла дорогу и направилась к киоску. Там сидела знакомая тетенька. — А журнал «Костер» есть? — спросила я. — Еще нет, — сказала тетенька. — А ты, что, уже такой взрослый журнал читаешь? — Ну да, — сказала я скромно, чертя полукружья ногами. — И еще «Пионер»... — Молодец! — восхитилась тетенька и высунулась из окошечка, чтобы получше меня рассмотреть. Но я уже снова перебегала улицу. И опять стояла у забора... Было тепло, пахло акацией. Тут я увидела приближающуюся ко мне девочку. Она училась в параллельном классе. — Привет! — радостно крикнула я и помахала ей рукой. Она подошла. А я опять принялась чертить полукружья. — Привет! — ответила она. И взгляд ее упал на мои ноги. — Ой, ты ходишь босиком?! Я кивнула. — И твоя мама разрешает тебе?? — Ну да. А что тут такого? Она говорит, что это очень полезно. — Счастливая! — с тоскливой завистью сказала девочка, неприязненно посмотрела на свои красивые босоножки и, ничего больше не сказав, ушла... Я постояла еще немного. Из очереди за помидорами слышались голоса... Тетенька из киоска ушла на обед... И тут я услышала мамин голос, зовущий меня. Я подбежала к большому камню у забора. Торопливо отряхнула ноги от пыли и достала свои сандалики, лежащие за камнем. Надев их, я помчалась на мамин зов... ВОСПОМИНАНИЕ ...Снегопад. Мягкий, добрый. Снежинки в отсветах фонаря. На дереве — нахохлившаяся, озябшая ворона. Ждет. Чего? Хлеба? Тепла? Весны? — Птичка, вот крошки! Вкусные! На углу — тумба с промокшими от снега афишами. Под прозрачным объявлением о концерте оркестра видны сморщенные Тарапунька и Штепсель. А вот — пол-улыбки Сиди Таль... Другие афиши нечитаемы... Еще, правда, есть старое, с расплывшимися чернилами объявление о наборе в балетную студию... Дальше — раскатанная детьми ледяная горка. И промокшие варежки на резинках, и веселый пёсик в снегу... И мягкий желтый свет из окон... А дома — теплая печка. И кочерга для углей. И любимая бабушка. И так тепло, так хорошо! И такое счастье. ВЕЧЕР Был вечер долгого жаркого дня. Я бродила закоулками. Старые заборы дышали теплом... Пролетела, едва коснувшись щеки, паутинка... И вдруг я очутилась на улице детства. Там звучали далекие родные звуки и витал особый запах. Мамин голос звал меня... Со знакомой шелковицы упала фиолетовая ягода... Я подняла ее и унесла с собой. СЧАСТЛИВАЯ ДЕВОЧКА Маме Ах, как она радовалась! Папа на работе получил для нее путевку в пионерский лагерь! Как давно она мечтала об этом! С каким восторгом и завистью слушала рассказы старших братьев и сестры об этом удивительном месте! И вот — через несколько дней начнется первая смена! Теперь уже и она, вместе с другими девочками и мальчиками, будет вскакивать по утрам, бежать под теплыми лучами солнца, на речку. А потом — стоять, салютуя поднимающемуся вверх лагерному знамени. И слушать изумительные и приводящие ее в торжественное состояние, звуки горна и барабана! Как это прекрасно и здорово! А сколько еще будет там веселых приключений, игр, походов! Мария или — Муня, Мунечка — как ее ласково называли домашние, ликуя, радостно носилась по квартире и двору, постоянно оказываясь у всех под ногами и мешая. В конце концов, она свалилась в строящийся погреб и поранила ногу. Но это ей не испортило настроения — так, чуть-чуть поболело... С перевязанной ногой, еще немного прихрамывая, она явилась в пионерский лагерь. И ничто не могло помешать ее счастью и восторгу! Наутро детей осматривали врачи. Кому-то выписывали витамины, кому-то нужные процедуры. Но самым главным у детей считался зубной врач. И его назначений все немного побаивались... Муня зашла в кабинет и взгромоздилась в кресло. Затем бесстрашно открыла рот. — О, — сказала тетенька-врач, — один зубчик тебе надо вырвать! Он мешает расти новому... Я это сделаю очень быстро. И даже не будет больно. Не боишься? Муня немного боялась, но ведь врач сказал, что нужно... И она ответила: — Нет, не боюсь. Рвите! — Умница, — врач взяла со столика большие щипцы, еще раз напомнила, что не надо бояться, и велела пошире открыть рот... Неожиданно распахнулась дверь. — Война! — кричала мечущаяся по коридору медсестра. Раздался звук падающего тела. Тетенька-врач лежала без сознания на полу. В руках она сжимала щипцы с зубом Мунечки... После обеда за Муней приехал брат. Перед их отъездом в комнату зашла женщина-врач, у которой Муня сидела утром в кабинете. — Где эта девочка, которой я вырвала зуб? Муня подошла к ней. — Ты очень счастливая, девочка! Неизвестно, что бы произошло, открой сестра дверь секундой раньше... Через несколько месяцев на брата пришла похоронка... Папа пропал без вести. А в середине войны пришла похоронка и на среднего брата. СКВОЗЬ ДЕБРИ Пробираясь сквозь дебри сознания или, может быть, — бессознания — я иду вперед, боясь и не надеясь ни на что... Иногда вдали появляется какое-то мерцание и я яростно пробиваюсь к нему. Оно становится ближе. Ярче... Я открываю шире глаза, вбираю в себя это сияние, но потом — опять темно... И я закрываю глаза. Чтобы не видеть темноту... И опять бреду вперед... спотыкаюсь, останавливаюсь без сил. Пытаюсь вдохнуть воздух, ощутить дуновение ветра — так, кажется, немного легче... Я никогда уже не дойду до света... Какая мгла... И вдруг — опять лучик! И появляется надежда... Сколько мне еще придется идти? Хватит ли сил... И ТАК БЫВАЕТ А еще и так бывает: только-только расслабишься, осмотришься кругом — вроде не так уж и плохо... Начнешь понемногу радоваться жизни. Вдыхать полной грудью... И вдруг. Тихий такой, поначалу ненавязчивый — стук. Прислушиваешься: — Что это? А стук все громче. И перерастает в какое-то противное бряцанье... — Что же это?! — Это я — раздается глухой голос — помнишь? — Ах! Да, да... Как же это я... Разве такое забывается... Это же скелет. В шкафу. А может быть, в душе…

Алексанор Мецгер ГУНДОСИХА Недалеко от кладбища, среди густо разросшегося бурьяна, стояла старая заброшенная хата, крытая камышом. Внутри, в грязной, давно не прибиравшейся комнате, среди оплетенных паутиной грубо сколоченного стола, лавки и табуретки, сидела одинокая фигура и тонким голосом пела, медленно покачиваясь на скрипучем разваливающемся диване. Со стороны это скорее походило на вой одинокой собаки, выгнанной со двора хозяином. В грязные запотевшие окна с трудом пробивался свет. И поэтому в комнате при любой погоде постоянно был полумрак. Но, по-видимому, хозяйку это совсем не беспокоило. Она и сама давно не мылась. Единственное, что выдавало в ней женщину, — это длинные белые распущенные волосы, которые легче было бы обстричь, чем расчесать. На лице, изрезанном морщинами, застыла улыбка, отчего беззубый рот приобрел такую гримасу, что не каждый рискнул бы подойти к ней вечером на кладбище, где она просила подаяния и собирала оставленные на могилках печенье и конфеты. Все селяне, живущие много лет рядом с ней, знали о ее безвредности и нужде. И, кто чем мог, помогали бедной женщине, которая была не совсем в своем уме. Мало кто помнил настоящее имя старухи и кто первый прозвал ее Гундосихой. Но это прозвище настолько к ней пристало, что многие считали, что у нее и не было другого имени. Говорили, что во время войны она с малолетним сыном скрывалась в погребе. А по ночам вылазила на картофельное поле и выковыривала из мерзлой земли окаменевшие клубни, чтобы прокормиться. Один раз ее выследили два дюжих полицая и так избили, что несколько дней она не могла двигаться. Помогли соседи, не дали умереть с голоду. Тогда-то, из-за перебитого носа, она и получила свое прозвище, приставшее навсегда. После войны она работала не покладая рук, чтобы прокормить и выучить сына. И никому никогда не жаловалась. Когда сын окончил школу, он заявил, что поедет в город поступать в институт. Сколько денег она ему отправила — никто не знал, но за все время его учебы никто не видел, чтобы она купила себе хоть какую-нибудь обновку. ...Это произошло лет через десять после отъезда сына. Сын приехал к ней на новеньком «Москвиче», в костюме и при галстуке. Мать гордо шла с ним по селу и каждому встречному объясняла: «Вот сыночек приехал, хочет меня к себе в город забрать». И действительно, сынок заходился продавать и дом, и хозяйство. Он не торговался, и поэтому дня через три буквально все продали. Остались лишь два узелка с личными вещами. Садясь в «Москвич», сын велел матери ждать бортовую машину. Три дня мать просидела на узлах на ступеньках магазина. На четвертый день пошел дождь, и кто-то из жалости пустил бедную женщину в старую кухню. Через неделю никто не поверил бы, что перед ними та самая Гундосиха, которую знали. По селу ходила старуха с распущенными седыми волосами и, громко смеясь, что-то пыталась рассказать прохожим. Бедная женщина тронулась умом. Прошло несколько лет. С самого детства Оле хотелось иметь бабушку. Она с завистью наблюдала, как другие дети гуляли в парке, а их дедушки и бабушки, под чьим присмотром они находились, покупали им мороженое и всякие сладости. Оля спрашивала у родителей, где ее бабушка. Мать обычно отмалчивалась, а отец отвечал, что она умерла. Для Оли отец всегда был примером, и девочка гордилась им перед друзьями, но один случай очень удивил и озадачил ее. Как-то на день рождения Оли папа пообещал купить ей подарок, и они отправились в магазин. На улице незнакомая женщина остановила их и стала ругать отца, обвиняя его в том, что он обворовал свою мать и бросил на произвол судьбы. К удивлению девочки, отец молча прошел мимо. На Олин вопрос «Кто это?» он односложно ответил: «Просто больная женщина». Ответ девочку не убедил, и, когда дома никого не было, она нашла в старых фотографиях письмо от бабушки, Агриппины Ивановны. На конверте был указан адрес. Недолго думая, девочка достала из копилки деньги и отправилась разыскивать свою бабушку. В небольшом селе новый человек на виду. Так и у нас, невозможно было не заметить незнакомую девочку в серой юбке и белой кофточке. Девочке было лет четырнадцать, она стояла с небольшим рюкзаком и безнадежно оглядывалась. — У тебя нет конфетки? — донеслось со стороны. Только сейчас девочка увидела странную старушку в мятой грязной одежде с распущенными волосами. Девочка полезла в рюкзак и достала зефир. — Бабушка, — спросила она, — а как найти Агриппину Ивановну? Старуху как будто ударило током, в глазах что-то загорелось, и она затряслась, потом взгляд ее опять потух и она пошла по улице. Когда девочка задала тот же вопрос проходящей мимо женщине, та внимательно и долго смотрела на нее, а потом спросила: — А зачем она тебе? — Я ее внучка, — ответила девочка. Женщина удивилась и указала рукой на удаляющуюся фигуру Гундосихи: На этот раз глаза от изумления раскрылись у девочки. — Это моя бабушка? — единственное, что смогла проговорить она, и на глазах у нее появились слезы. Весь день странная девочка ходила с Гундосихой, покупала ей мороженое и пирожки, отчего у старухи от переедания заболел живот. К вечеру Гундосиха решила, что глупая девочка покинет ее. Но девочка вслед за ней вошла в полуразвалившуюся хату. Со слезами на глазах она осматривала жалкое жилище своей бабушки, о которой она, Оля, узнала совершенно случайно. Потом девочка выскочила во двор, наломала каких-то веток и попыталась подмести пол. У бабушки не было даже ведра, чтобы принести воды, и девочка какой-то тряпкой протерла окна и стол. Когда стемнело, Гундосиха села на свой изломанный диван и стала напевать песню. Ее прервал шум машины возле двора. Из автомобиля вышел мужчина. Что-то очень знакомое почудилось Гундосихе в этом человеке. Но вот что? — ЭЙ, бабка, — грубо позвал он, — ты не знаешь, где живет Агриппина Ивановна? «Какой странный», — подумала старуха. Мужчина хотел уже сесть в машину, но тут скрипнула дверь и на пороге показалась девочка. — Ты здесь? — удивился незнакомец. — А ну, марш в машину! — Папа, — прокричала девочка, — посмотри, это же наша бабушка! — И она побежала к старушке, но отец перехватил ее на полпути. Гундосиха, увидев, что обижают ее знакомую девочку, завывая бросилась на мужчину, схватила его за руку. Но тот брезгливо оттолкнул старушку, и она, словно перышко, отлетела в сторону и, ударившись головой о дерево, начала медленно сползать по его стволу. На какой-то миг взгляд ее стал осмысленным и она что-то прошептала. Единственное слово, которое расслышала Оля, было «сынок», после чего взгляд Гундосихи застыл навсегда. ЗЛЫДЕНЬ Эти зловредные, но с виду довольно добродушные существа, пользующиеся доверием и добротой людей, обманом поселяются в вашем доме. И чем же они благодарят вас за сочувствие к ним? Об этом я и хочу рассказать историю, события которой произошли очень давно. Хотя и в наше время часто случаются подобные происшествия. В одном селе, где-то в Средней полосе России, жили мужик с бабой да детей мал мала меньше. Не сказать, что уж бедно так жили, но и богатыми их не назовешь. Мужик, хотя целыми днями и работал не покладая рук, чтобы прокормить семью, но еле сводил концы с концами. Так бы и прожили они свою жизнь серо и буднично, если бы не случай, перевернувший всю их жизнь. Как-то вечером, когда семья собиралась ужинать, к ним в хату постучала незнакомая старуха. «Добрые люди, — стала просить она, — пустите старую женщину на ночлег». В то время еще люди были сердобольные да жалостливые, вот и пустили ее. Покормили, напоили и спать уложили в светлой горнице. Наутро эта женщина и говорит: «Спасибо вам, добрые люди. Вижу, и сами небогаты, а не прогнали меня, накормили, напоили и спать уложили. Сделайте для меня еще одно доброе дело, и видит Бог, вам вернется это сторицей». И попросила она у семьи этой младшенького сына: «Я женщина старая, будет он мне подмогой, а у вас лишний рот поубавится». Как услышала ее слова баба, давай старуху гнать со двора. Мужик, грешным делом, даже собаку хотел спустить на нее. Ушла постоялица, а на прощание взглянула недобрым глазом и пообещала: «Злыдня на вас напущу, еще не раз обо мне вспомните», — и заковыляла прочь, опираясь на кривую клюку. Прошло некоторое время, и среди будничной жизни вся эта история со старухой стала забываться, но однажды... Поехал как-то хозяин в лес за хворостом, сидит себе на подводе да посвистывает. Лошаденка хоть и старенькая, но еще довольно выносливая, везет его потихоньку, и ездок чуть не задремал, как вдруг услышал чей-то плач. Смотрит, а на пеньке мужичок сидит, нестриженый, грязный, одежда драная еле на мужичке держится, а сам росточком с горшок. Остановил мужик подводу и спрашивает у незнакомца: — Почто плачешь так горько, мужичок? Может, я тебе чем помогу? — Как же мне не плакать, — отвечает незнакомец, — нет у меня ни кола, ни двора, во рту маковой росинки не держал вот уже несколько дней. — Как же зовут тебя? — спрашивает мужик. — А зовут меня Злыднем, — отвечает безвестный мужичок. Подивился хозяин странному имени незнакомца, пожалел его и говорит: — Не печалься, добрый человек, поехали ко мне, накормлю я тебя, в баньке отмоешься да белье чистое тебе дам. Поживешь немного, чай, не объешь. Обрадовался Злыдень, его-то отовсюду гнали, а тут сами в дом зовут. Погрузил мужик в подводу сухих веток и с мужичком отправился домой. Баба, конечно, недовольна, незнамо кого привез в дом, самим есть нечего, но смирилась; и стал Злыдень проживать у них в семье. Помыли его в баньке, дали чистое белье, накормили. Другой бы по гроб благодарен был. Злыдень же сидит целыми днями на печи да есть просит. С тех пор, что бы мужик ни делал, все из рук валится, все наперекосяк, собака и та со двора сбежала. Выгнать гостя вроде и неудобно, сами же пригласили. Думали, помощь от него будет, а вышло наоборот — обузой стал. В доме с каждым днем все хуже и хуже, хозяйство дохнуть начало, лошадь захромала, дети стали болеть. Мужик уже и не знает, что делать. Как-то он забрел в лес, сел на пенек и думу свою горькую думает, как жить дальше. Тут откуда ни возьмись та бабка, что грозилась на мужика Злыдня напустить. Появилась перед ним и спрашивает: — Что, мужик, плохо тебе? — Да уж хуже некуда, — отвечает. — Посоветуй, что делать, добрая женщина? Виноват я перед тобой, что прогнал, но и дитя родного кто отдаст чужому человеку, не щенок же он. — Ладно, — махнула рукой старуха. — Зла на тебя не держу, помогу избавиться от Злыдня, но и ты должен выполнить мое желание. Отдашь мне сына на три года. Окажется смышленым — вернется домой, а будет глупым — тут не обессудь. Делать нечего, согласился мужик. Тогда его бабка и учит: — Придешь домой, возьми полено да гони Злыдня, приговаривая: «Пошел вон со двора, нынче не твоя пора», — будет он плакать и проситься, смотри, не жалей его. Как прогонишь, станешь жить, как и прежде, а мальчонку чтоб через три дня привез на это место, — сказала старуха и исчезла. Вздохнул мужик и побрел домой, а у самого словно камень на сердце лежит: как жене рассказать о договоре с ведьмой? Дома он сделал все так, как научила его старуха. Злыдень рыдал и умолял, просил оставить его, но после троекратного повторения заклятья пропал, больше никто его не видел. Уже на второй день после его исчезновения у мужика хозяйство стало налаживаться, да только мысль о договоре с ведьмой не давала ему покоя. Поделился с женой — та в слезы. Шутка разве, любимого дитя отдать неведомо куда? А меньшому к тому времени шел уже седьмой год. Шустрый малец рос да сообразительный не по годам. Узнал он, о чем родители печалятся, и говорит им: «Не печалься, матушка, не печалься, батюшка, отвезите меня к той старухе. Узнаю, что ей надо, и постараюсь перехитрить ее». Собрали мужик с бабой мальцу харчей, посадили на подводу, и мужик отвез сына на то место, где встретился со старухой. Оставил его на пеньке дожидаться и отправился домой; а у самого сердце болит: увидит ли еще когда его? И поклялся он, что больше никогда не впустит в дом чужого человека. Только уехал мужик, как появилась старуха. Подозвала она к себе малого и говорит: — Будешь ты три года Злыднем у меня служить. Отправляю я тебя к родителям, но они тебя не узнают, потому что ты станешь страшным и безобразным. Если в течение трех лет признают они в тебе своего сына, заклятье исчезнет, а если нет, то навсегда останешься Злыднем. Если же расскажешь родителям о нашем разговоре или откроешься им, то останешься навсегда в этом облике. Она взмахнула своей кривой клюкой, и превратился мальчик в безобразное существо — не то человек, не то лягушонок. Заплакал он горькими слезами и пошел домой; больше-то ему и идти некуда было. Приехал мужик домой: баба плачет, дети, перепуганные, по углам забились. Хоть и тяжело на душе, а жить-то надо. Вот и стали они жить по-прежнему, надеясь на возвращение сына; только баба иногда тайком слезу вытрет и попросит Бога перед иконой, чтобы ничего плохого с сыночком не случилось. Больше недели мальчонка бродил около дома, боялся подойти к отцу-матери. За это время одежда его вся изорвалась да перепачкалась. Еда, что клали ему в дорогу, кончилась, и решил он наконец: «Будь, что будет. Может, пожалеют да не выгонят отец с матушкой, может, сердце им подскажет, что я сыночек их родненький». Ближе к вечеру услышал мужик, как во дворе собака скулит. — Слышишь, мать, — сказал он, — кажется, собака вернулась, пойду-ка я ее впущу, — и он вышел из дома. Рядом с калиткой стояло странное существо: не то человек, не то животное, и ласкало собаку, а та, радостно подпрыгивая, старалась лизнуть его в лицо. Ничего подобного мужик не видел в своей жизни, он даже перекрестился на всякий случай. Наконец, опомнившись, он стал гнать чудище. — Мне одного Злыдня хватило на всю жизнь, а тут ты еще, убирайся по-хорошему. А существо не уходит, плачет, просит не прогонять его: — Мне много не надо, корочку хлеба да кружку воды, а переспать я смогу и в конуре с собакой. На шум вышла и баба. Увидела она непрошеного гостя, и что-то сердце ее защемило, пожалела, уж больно жалостный виду него был. — Пусть живет, — говорит мужику. — А если что, всегда выгнать успеешь. Видишь, как собака к нему ластится. Собака тоже чувствует, хороший человек или плохой, ну а то, что вид у него такой, так он же в этом не виноват. — Ладно, — махнул рукой мужик, — но если что случится, пеняй на себя, сама решила. Так и остался малец жить у родного отца и любимой матушки; да только в дом его не пускают, спит в конуре с собакой, прозвище дали братья и сестры, Злыднем прозвали. Малой покорно переносит все их насмешки и злые шутки. Целыми днями чистит навоз в свининце, с хозяйством управляется, а в благодарность — только смешки. Одна мать поджаливает несчастного ребенка и, чтоб никто не видел, старается ему подать что-нибудь вкусненькое. Вскоре родился у бабы еще один ребенок: дочка-красавица, глаз не оторвать. Родители не нарадуются, вздохнуть на нее боятся. Превращенного же брата, прозванного Злыднем, и на шаг не подпускают к младенцу, боятся, что сглазит ребенка. А тот полюбил сестренку и постоянно искал случая понянчить ее. Так прошло более двух лет, и мальчик перестал уже надеяться принять прежний облик. «Что бы такого сделать, чтобы они признали во мне своего сына и я смог снова стать самим собой?» — думал ночами несчастный ребенок, обливаясь слезами. Как-то в жаркий день пошли дети купаться на речку и взяли с собой меньшую сестру, которой к тому времени шел уже третий год. Оставив ее на берегу, дети весело плескались в воде и, заигравшись, забыли о ней. В то же время у бабы что-то заныло под сердцем, кинулась она, — а ни детей, ни младшей дочки, и, полная дурных предчувствий, бросилась бежать к реке. Девочке же надоело одной ходить по бережку — как же так, ее братья и сестры купаются в воде, а ее бросили. И, чтоб привлечь их внимание, она подошла поближе к обрыву, но не удержалась и сорвалась в воду. В этот момент прибежала мать. Она видела, как ее дочь упала в воду, и заголосила не своим голосом. В тот же миг из кустов вынырнула тень и бросилась с обрыва в речку. Через мгновение из воды вынырнул Злыдень, державший на руках девочку. Он нежно поднес ребенка к матери. Та схватила дочку и радостно прижала к груди. Злыдень стоял рядом, опустив голову, с его одежды стекала вода, и он имел такой жалостный вид, что женщина невольно обняла его свободной рукой и прошептала: — Дорогое мое дитя, сыночек мой, как я могу отблагодарить тебя? Не успела она произнести до конца всех слов, как чары исчезли и перед ней оказался ее пропавший сын. Здесь уж радость матери не передать словами. Стыдно было отцу, братьям, сестрам, что обращались с ним плохо. Но это вскоре забылось, и зажили они счастливо, хоть и небогато.

Мария Зутикова КОГДА ВЫПАДЕТ СНЕГ Она каждое утро добиралась на работу одним и тем же маршрутом: две остановки на автобусе, потом пешком через парк, через мост, и немного вдоль оживленной автомобильной трассы. Проходила по двору любимой фирмы мимо железных ворот, каменных надгробных плит, красочных слэбов в маленькую мастерскую, переодевалась, усаживалась в мягком кресле, доставала коробочку с инструментами и ждала звука отворяющейся двери. Он открывал эту дверь изо дня в день, снова и снова, чтоб каждый раз убеждаться в том, что она все так же сидит в правом углу комнаты, кропотливо выбивая железным конусом портрет на гранитной плите, чтоб опять насладиться видом ее холодных глаз, вспыхивающих ярким пламенем (как от брошенной искры) при его появлении, чтоб вновь вдохнуть еле уловимый карамельный запах ее тела и услышать столь любимый голос... Ему всегда хотелось обнять ее, такую забавную, миленькую, родную, прижать к своей груди крепкими руками, но позволить себе этого он не мог. Почему он не мог обнять ее при встрече, она не понимала, а точнее понимала, но не хотела себе в этом признаваться. Было очень тепло, когда он приходил, когда стоял рядом, когда произносил неторопливые застенчивые речи бархатным низким голосом. У нее часто появлялось огромное желание наконец-то назвать его просто папой, ведь она узнала его, простила, приняла спустя так много лет, а он медлил, не давая ей возможности выразить все самые сокровенные чувства, лежащие тяжелым пластом на душе с самого раннего детства. К тому же теперь она точно знала, что отец может смело ею гордиться, ведь она оправдала все его надежды, выросла самой красивой, прилежной, развитой, одаренной... Он всегда мечтал о дочери, о юной маленькой принцессе, в которой сможет воплотить все свои надежды, ожидания, ради которой будет трудиться, зарабатывать, добывая все самое лучшее. А когда она появилась в его жизни, то растил ее подобно хрупкому заморскому цветку, оберегая от невзгод, стрессов, неприятностей и трудностей, окутывая, обволакивая ее своей огромной нежной любовью. Поначалу она отвечала взаимностью, тянулась к нему крошечными ладошками и малюсенькой душой, как первый росток к огромному теплому солнцу. А потом что-то пошло не так. Он, опьяненный счастьем, совершенно не заметил того момента, когда между ним и его любимой игрушкой стала разверзаться огромная пропасть непонимания, растущая с каждым днем. Они удалялись друг от друга так стремительно, что ему было больно и страшно наблюдать, как ее, оставшуюся на том берегу, сгибали, околдовывали ветра лицемерия, пошлости, разрывали на части монстры предательства и злобы, как растворялась она в серой бурлящей пучине этого гнусного, порочного мира. Он пытался спасти ее, неустанно перекидывая мосты из дорогих подарков, посылая за ней самолеты с ласками и просьбами вернуться к нему, иногда пытался сам шагнуть в эту пропасть, чтоб не мучиться больше, но та выталкивала его, и он снова оставался один, не находя выхода из этой ситуации. Она всю свою жизнь будто сидела на краю высокого обрыва, смотрела на сменяющие друг друга времена года, проходящих мимо людей, мелькающие и гаснущие искры событий, ждала, когда папа придет за ней, заберет отсюда и укроет в своих объятиях. Она уже не помнила, когда, куда и почему он ушел. Помнила только, что он обещал когда-то вернуться. Ожидание теплилось ярким огоньком, у которого она согревалась в минуты трудностей и опасностей. Когда на горизонте вдруг замаячила фигура, похожая на папину, она насторожилась, притихла, затаила дыхание в преддверии его появления, все нутро наполнилось какой-то совсем новой радостью, доселе не посещавшей ее никогда. Он никогда не думал, что так скоро сможет снова обрести ее, свою ненаглядную частичку, необходимую ему, являющуюся смыслом всей его уже угасающей жизни. Его поразило, что она вернулась немного другой, повзрослевшей, утонченной, открытой, именно такой, какую мечтал он видеть с самого ее рождения. Она жаждала его внимания так сильно, так страстно, будто хотела прикосновениями впитать, вытянуть, выдавить все его внутренности, отскоблить его изнанку до основания, а все, что останется, отжать изо всех сил, как никчемную серую тряпку, собирая последние капли его погибающей сущности. И он готов был отдать себя, исчезнуть ради нее, только поначалу испугался, замешкался, но ее сладкое, пахнущее леденцами внимание околдовывало его раскаленный мозг, укутывало, как огромным пуховым одеялом, завораживало, усыпляло, убивая последние страхи. Последним ее страхом оставалось то, что отец не узнает ее, ведь она так изменилась. Но и это было напрасно. Он стал заботиться о ней сразу, как только увидел, распустив над ее плечами свои огромные теплые крылья. С каким интересом он заглядывал в ее глаза! Она знала, что только в них он может прочитать, как она жила без него, как ждала, как печалилась, как надеялась... Ей так хотелось быть еще и еще ближе, перешагнув пределы физических возможностей, уменьшиться, просочиться к нему внутрь или, обнимая его, прирасти, прилипнуть, став навсегда единым целым. Она так боялась, что он опять уйдет, пропадет, оставит ее снова отсиживаться на краю этой страшной пропасти. Страшной пропасти больше не было, как не было и его, того опустошенного, одинокого. Теперь он неустанно занимался своей принцессой, обучал ее своему ремеслу, возил на модной черной машине, покупал различные маленькие подарки. Иногда ездил с ней кататься на лошадях, летать на маленьком самолетике. Только ему казалось, что она иногда становилась другой: не карамельной, не сладкой, а колючей, холодной. Как будто на самом деле девочки было у него две... Вскоре она узнала, что девочек у папочки две — она и еще одна, почти такая же, только чуть младше, чуть роднее, чуть ближе к нему. Она не понимала, как он мог так обидеть ее, предать, отнять у нее часть своего внимания и отдать ей — ненужной, никчемной, неуместно стоящей между ними. Ведь та не ждала его долгие годы, не тосковала, не мучилась, не стояла на краю той ужасной пропасти и совсем не заслуживала его любви. Его любви хватило бы и на двух дочерей, но он знал, что судьба подарила ему только одну, и никак не мог признаться себе, что та, которую он так любил, не являлась ею. Он не хотел, не мог, не смел отдавать себя никому, кроме той, что так долго ждала его. Разум его пытался безуспешно разделить девочек, оттянуть подальше ту, что не была его кровиночкой, но сознание не хотело отпускать ее, и любовь стала разрастаться еще сильнее, переходя границы родственной привязанности. Он совсем запутался, погряз в трясине сомнений, измучился, истерзал свое и без того уставшее сердце... Ее сердце забилось в два раза сильнее, когда она впервые увидела вторую папину девочку. Он остановил машину, та вышла, непринужденно захлопнула дверцу и проследовала вдоль дороги, уложенной тротуарной плиткой. Как больно защемило в тот момент где-то под ребрами, как сдавило виски, как сильно стиснулись зубы. Она ненавидела весь мир, всю вселенную, всю эту девушку с головы до ног. Мысленно она уже подбегала к автомобилю, хватала своего ненавистного двойника за белокурые волосы и била, била что есть силы об капот головой, потом отбрасывала в сторону на влажную, холодную газонную траву, толкала в бок ботинком, пачкая свежей утренней грязью ее серый плащ... От этого боль постепенно утихла, и она, сделав глубокий вдох, достала из кармана телефон и набрала его номер. Затем подошла к машине, открыла дверцу, устроилась поудобнее на сиденье, которое еще хранило тепло ушедшей. Только тогда все было на своих местах: ее машина, ее место, ее папочка, ее судьба... и не было между ними ничего лишнего, никого лишнего. Лишним был кто-то один. «Танго втроем», — думал он про себя, продолжая не делать выбора. Он не хотел такого выбора. Утром забирал из дома одну девочку, посреди дороги высаживал, обменивая на другую, и ему казалось, что это почти одна и та же, только за время езды оттаявшая, потеплевшая, повкусневшая. Теперь он все делал для доченьки так, будто это предназначалось любимой девочке. Все только для нее, во имя нее. Когда покупал дочери что-то из одежды, всегда мысленно примерял на ту девочку, из обуви — так же. Украшения, безделушки, подбирал только под ее личико, под цвет кожи, под тонкие запястья, желая наслаждаться видом сверкающих камешков на милых руках, на длинных пальчиках, на изящной шее, но, подарив, наблюдал все это не на ней, а на дочке. Вновь был недоволен собою, своей ошибкой, расстроен собственным бессилием, несправедливостью, вечной обделенностью самого любимого им человечка. Он постоянно будто бы отправлял посылки по неправильному адресу, посылал письма в несуществующие города, покупал билеты не на те поезда, не находил правильного пути, чтоб донести до нее свою огромную любовь, которую он тащил за собой, словно в рюкзаке, который вот-вот треснет по швам от пополняющих его каждый день все новых и новых эмоций. Все новые и новые эмоции посещали ее день ото дня. Чтоб отвоевать его у дочери, она готова была на многое. Она старалась изо всех сил быть милее, нежнее, покладистее, заботливее, податливей, но почему-то вознаграждения за все это получала всегда другая. Будто папочка постоянно путал их, перемешивал. В какой-то момент, отчаявшаяся, она уже повернула назад, к тому обрыву, только он постоянно окликал ее, дергал то за руки, то за одежду, то за нервные окончания, разворачивал, давая понять, что она необходима ему. Ее просто выворачивало наизнанку при его появлении, безумно хотелось понять, что еще нужно сделать для того, чтобы он стал принадлежать ей полностью! Он хотел принадлежать ей полностью, каждой своей клеточкой. Только куда ему было девать все остальное? Легче было избавиться от нее одной, обманом заманить к тому обрыву и легонько подтолкнуть к краю пропасти. А как же его мир? Снова превратится в черно-белое кино? Ведь это она, появившись, как будто вдруг достала из сумочки акварель, кисти и раскрасила все его существование в яркие цвета, потом усыпала блестящими чудесными стразами и наполнила легким ароматом ванили. Она вдохнула в его усохшие легкие свежесть, расправила увядшие мышцы, отрезвила затуманенную голову. Разве он имел право отпустить ее? Нет, он был просто обязан ей, жил ею, дышал ею, спасался ею. Ее лучезарную улыбку он будто пластырь прикладывал к душевным ранам, и они зарастали, оставляя лишь тонкие еле заметные рубцы. С каждым днем он продвигался в ее глубину, проваливался в черную дыру ее сознания, путался в хитросплетении ее мыслей, все дальше уходя в дебри этой загадочной непростой игры. Ему иногда становилось даже слишком жарко от ее чувств, как от летнего зноя, и тогда он пытался хоть на минуту забыть о ней, вернуться в одинокую зиму своего прошлого. Он долго подыскивал там то, с чем можно сравнить ее, с таким нежным, невинным, нетронутым. Может, поэтому он впервые в жизни так ждал первого снега. Когда выпал первый снег, она проснулась рано, посмотрев в окно, погрустнела. Она любила зиму, метель, морозы, но в этот раз ей стало как-то печально. Хотелось скорее увидеть папочку, казалось, что он замерзает без нее. Он замерзал. Замерзал, потому что долго не видел ее. А когда она пришла, сразу же оттаял, разгорелся, распылался. Его бросило к ней навстречу, и он, опаленный собственным пламенем, так боялся обжечь ее. Обжигаясь об его воспылавшую от недолгой разлуки любовь, она ехала с ним в машине домой по дороге, слегка припорошенной белыми хлопьями. Она и сама горела как факел, испепеляя его, уже почти сгоревшего от собственной страсти. Их огненные сердца вдруг потянулись друг к другу с непреодолимой силой, переплетаясь языками пламени, и они обоюдно уверенно взявшись за руки, перепрыгнули в один миг через витой заборчик морали, оградку нравственности, маленькие бордюрчики запретов и оказались наконец сплетенными в единое целое, с большим удовольствием воплощая свои давние надоевшие до смерти мечты. Пока наступала ночь, их любовный костер медленно догорал, оставляя прах несбывшегося счастья. Она наконец осознала, что все это было только игрой, что она обозналась тогда, около той пропасти, спутав папочкин силуэт с образом мужчины, который лежал сейчас с ней рядом, и долго не могла разглядеть, что это только дешевый муляж ее отца. Ей было больно, горько, снова одиноко, обидно оттого, что судьба как будто подкинула ей красивую коробку с конфетами, которую она раскрыла и, обнаружив в ней лишь мятые, оборванные фантики, испытала глубокое разочарование. Разочарование — все, что он увидел сегодня в ее любимых глазах. И считал себя виноватым в этом. Он сам разрешил ей сломать запретную грань, своими руками измял, истрепал, запачкал грязной похотью такое хрупкое чувство. У его ног она оставила лишь брошенные красочные обертки от их сладкого, ванильного романа. А наутро снег растаял... РАЗЛЮБОВЬ Мне кажется, что я тебя разлюбила. Так внезапно, неожиданно для самой себя... Это ощущение проявилось постепенно, как отпечаток ладони, которую на несколько секунд прикладываешь к оконному стеклу, покрытому морозными узорами. Оно выползло из самой глубины моей души или даже скорей из самого центра организма и стало медленно наполнять все клеточки, вены, мышцы, протекая до самых кончиков пальцев. Равнодушие к твоей персоне напомнило прозрачную жидкость, выдавливающую из меня цветное, красочное, заменяющую все собой. Будто теперь вместо бордовой горячей крови в моих венах текла эта самая бесцветная вода. И вроде бы хорошо, спокойно, больше не болит, не щемит, не интересует.... Но страшно почему-то от этого «разлюбила». Что теперь? Больше ни к чему эти томные взгляды, искорки в глазах, и не нужно ждать твоего прихода, твоего внимания, ничего твоего не нужно? А о ком я буду думать перед сном? А утром? И совсем безразлично, как ты посмотришь на мою новую прическу? Я ведь продумывала ее именно для тебя! А если ты мне больше не интересен, то куда девать все, что было сделано специально, эксклюзивно «для тебя»? Я же не знала, что скоро разлюблю... Обидно, что не заметила той секунды, когда это случилось, а, значит, не будет и даты окончания нашей светлой любви. А что ты? Ты же еще не знаешь, что я тебя больше не люблю?! Как теперь легко дышать: не спешишь, не волнуешься... А стихи? Как теперь мои стихи? Ведь ты же в них жил все последнее время один. Разлегся между моих строк, вальяжно, бессовестно и посапываешь. Ну, там ты, положим, останешься, оттуда тебя я уже не прогоню, а дальше... Те новые, еще не написанные мои стихи и рассказы... Как они будут сочиняться без тебя? Кто будет там хозяйничать? Неееет! Я не хочу без тебя... Иду по весенней улице, зная, что скоро увижу тебя... и слабость, и холодно, вокруг воздух нелюбовью пропитался, деревья голые склонились, сочувственно так смотрят, качают ветками, и снег подтаявший шипит под шагами: раз-лю-би-ла, раз-лю-би-ла! Солнце свысока снисходительно глянуло в лицо мне и обратно за облако, мол, теперь ему и просыпаться рано не к спеху, нелюбящих греть ни к чему. Вдоль дороги шагаю смело, автомобили проезжают мимо, шинами шебуршат. Вдруг вижу боковым зрением глянцевый нос твоей машины, будто морда огромного черного игрушечного кита выплыла и стала, глазищами светящимися стеклянными так жалобно смотрит. Понимаю — за мной! Разворачиваюсь. Открываю дверцу. Лицо твое улыбается мне молча. И внезапно на меня будто ведром ледяной воды вылилось: Фу! Слава Богу! Не разлюбила еще!

Сергей Евин МЕРТВАЯ ПОЧТА Андрею Пестову Пересчитай людей моей земли — И сколько мертвых встанет в перекличке. Н. Тихонов Он проснулся не от холода, давно пробравшегося сквозь фуфайку и влажное от пота нижнее белье, прямо к сердцу и деловито копошившемуся там прозрачными отмороженными пальцами; с холодом он все равно ничего не мог поделать: остатки спирта он допил еще вчера, последние дрова и уголь сжег в буржуйке позавчера; холод он пытался обмануть своим безразличным отношением к нему, однако заметил, что стал меньше двигаться, старался больше спать или просто лежать неподвижно, зарывшись телом в тряпки, а головой в неясные, тревожные сны, от которых голова потом долго зудела, как кожа в далеком детстве от крапивных ожогов; несколько обжигавших закрытые глаза холодной тревогой — снов этой ночи, под утро смерзлись в один, и стоя на этом сосредоточенном сне, как на большой льдине, со следами крови и санных полозьев, со следами босых ног, закиданных старой прелой соломой, льдине в темно-желтых пятнах; ему было непонятно, откуда тут все это, хотя, может, осталось от чьих-то чужих снов? Когда-то давно били говяжьими жилами беглого каторжника да гнали за розвальнями босым; позднее здесь прошла военная техника, подтекая соляркой и следуя поставленной боевой задаче; так, на этой, практично используемой, медленно плывущей льдине сна он пересек черную, дымящуюся холодом, широкую в этом месте реку ночи. И уже, будучи у самого берега, не дожидаясь, пока льдина ткнется в мерзлый камень рассвета — побежал по краю ее, разбегаясь для прыжка, и лед громко трескался под ногами, и тишина вокруг тоже внезапно начала оглушительно ломаться, острыми, как битое стекло, режущими звуками осыпаясь ему, бегущему, в уши, и вот от этого громкого треска и боли в ушах он и проснулся. Вечером, дожав спирт, он лихо — головой вперед вбурился в середину сваленных в углу почтовых мешков и торопливо заснул и видел длинный, во всю ночь сон: незнакомая девушка зазвала его к себе, в темное холодное помещение и начала угощать церковным вином — кагором, он спросил ее: кто ты? почему у тебя так темно и холодно? Она молча пожала плечами и вышла, а он осмотрелся и на столе, рядом с бутылкой увидел открытую тетрадь. Он сразу ее узнал, это был его юношеский дневник. Он посмотрел на исписанную его почерком страницу и сразу понял, кто эта девушка. Шестнадцатилетним пацаном он работал на заводе в ночную смену, помощником у болезненной маленькой женщины. Однажды, часа в три ночи, она вдруг повернулась к нему и со слезами на глазах сказала: «Я ведь сейчас секунды на три заснула! И сон видела: доченька моя умершая мне приснилась... Говорит — мама, шубку мою, смотри, не продавай! Я ее изношу!.. — А я открыла глаза и плачу: как же ты ее износишь, деточка, ведь ты же мертвая!». Он сочувствующе кивнул, а придя домой, записал сон про умершую девочку в свой дневник. Туда он собирал разные поразившие его случаи, мысли, сны, но тетрадь потом пропала при суетливом нервном переезде в военное время. Он сидел в комнате девушки и чего-то ждал, и тут в дверь застучали требовательно и часто. Он открыл щелястую, сочащуюся по низу ледяным ветром дверь. На пороге стоял его бывший начальник Федор Яковлевич Гогонов, по слухам — недавно расстрелянный, и сердито смотрел на лежавшую на столе тетрадь. Федор Яковлевич быстро вошел в комнату, схватил тетрадь и, стоя уже на пороге, пролистал ее. Покачал головой и поднял указательный палец вверх: «Новое распоряжение поступило от учетно-счетного отдела. Сны необходимо тоже протоколировать и контролировать! Будешь теперь и сны собирать!» Дальше — он уже шагал по коридору, едва поспевая за быстро удаляющимся товарищем Гогоновым и отчаянно выкрикивая в зыбкую, еле видную в пепельном сизом мареве спину начальника: «По какой методике контроля и учета — сны собирать, Федор Яковлевич, где инструкции получить?!» Товарищ Гогонов внезапно остановился, хватил ногой по ближайшей двери и вошел в комнату. На каменном полу лежала высохшая трехглазая — с двумя маленькими закрытыми запавшей сморщенной кожей и большим открытым круглым глазом во лбу — татуированная мумия. Товарищ Гогонов склонился над ней и сказал: «Теперь смотри, Пронозин, внимательно. Вот все тебе инструкции — устным секретным спецпакетом, в моей наглядной передаче». Федор Яковлевич вытряхнул из кармана красные резиновые перчатки, натянул их и ловко просунул два пальца правой руки в глаз на лбу мумии. Пронозин нагнулся, запоминая последовательность движений, и увидел, что во лбу высохшего трупа вовсе не свирепый сумрачный открытый глаз, а понятное, строгое и неотвратимое, как игольное ушко для каната — убойное отверстие, куда давным-давно рухнула жизнь этого густо исколотого человека. Федор Яковлевич долго и с натугой ковырял что-то невидимое пальцами внутри черепа. Потом вынул их, понюхал, весело посмотрел на Пронозина и пару раз ударил ногой по голове мумии. «Подмерзли, понимаешь», — сказал он и снова вогнал пальцы в дырку во лбу. Затем он торжественно вытащил несколько черных зерен-катышков и показал их Пронозину: «Вот они — мысли, вот они — сны! Готовься, следующим рейсом будешь их собирать». Пронозин не удивился, последним указанием было собирать бутылки с запечатанными в них посланиями, выловленные в реках и морях, в вечно бегущей и прячущей все водной стихии. Работа становилась все ответственней и сложней. «Федор Яковлевич, — осмелился спросить Пронозин, — а говорят, вас расстреляли?..» — «Допустим, — неожиданно легко согласился Федор Яковлевич, — однако дело свое продолжаем дальше делать, а, товарищ?!» Гогонов осмотрел по-хозяйски мумию, выхватил из-за пазухи стальной блестящий нож и воткнул его трупу в пах. С усилием разрезал мочевой пузырь и вынул закаменевшую сферу мочи величиной с гусиное яйцо, всю в бледно-изумрудных солевых прожилках карбоната. С размаху бросил это яйцо о каменный пол и осторожно разгреб осколки. Поднял мелкий в темных пятнышках голубой камешек и важно произнес: «А это вот, наши, русские кристаллы воли! Ничего, что в сифилитических язвах... Кристаллы эти пока в разработке, нет еще по ним полной ясности, но уверен, вскоре тоже будем собирать!» — «А почему они здесь, в мочевом пузыре?» — спросил Пронозин. — «А где же еще им быть? — удивился Федор Яковлевич, — у какого-нибудь Ганса Кафки Зигфрида, да, кристаллы упакованы в гипофизе, да, кровь — лучше, сердце — тверже, нервы — крепче, но что значит — глупое, гордое сердце! В мочевом пузыре вся сила, Пронозин, когда ссышь кровью: патроны кончились, гранат нет, но встаешь и, грозно замахиваясь скрюченным от мороза кулаком — как ледяным молотом, — харкаешь презрительно на фашистский танк! Воля, — Федор Яковлевич подкинул на красной ладони темно-голубоватый камешек: — русская воля, заключенная в кровавой моче и туберкулезной мокроте и обеспечила нам победу! Вот так-то...» Товарищ Гогонов вышел и унес с собой кристалл русской воли и мысли-сны трупа, а тетрадь-дневник вернул, доверительно сказав: «Сожги, советую настоятельно». Пронозин понимающе моргнул глазами и услышал за спиной протяжный мучительный стон. Он обернулся и увидел встающую с пола мумию. Блатные наколки собирались в пугающие картины с ножами, обвитыми толстыми змеями, яростно коптящими сухую кожу горящими факелами, туго оплетенными колючей проволокой, и оскаленными мордами костлявых пляшущих демонов на дыбящемся трупе. Длинные руки мумии держались за пах, откуда капала под ноги пенящаяся, словно бы горячая, кровь. Труп встал и шатко зашагал босыми ногами по хрустящим осколкам своего мочевого пузыря, разбросанным на полу. Губы его начали шевелиться, он что-то силился сказать стоявшему перед ним растерянному человеку, но Пронозин видел только ввернутое вовнутрь, страшное своей прогнившей бесконечностью забвенья отверстие во лбу трупа тащившее его в себя будто клещами, и, развернувшись — побежал прочь, крепко сжимая в руке свой юношеский дневник. Он бежал, а звук торопящихся тяжелых ног догонял его, становился все громче, увесисто-судорожно бился эхом: «На-ледь-лед-люд!» о деревянные стены коридора и осыпался с них ему на плечи полуночным холодом, который, несмотря на бег — постепенно, начав с сердца и закончив пальцами ног — обесцветил яркую разогретую спиртом кровь, сделал ее похожей на ртуть. Звук шагов становился все громче и громче, и Пронозин понял, что он давно уже не спит, а лежит и слушает чьи-то шаги у вагона. Он начал медленно шевелиться, круговыми движениями рук разваливая на обе стороны от себя мешки с почтой, но они упрямо наваливались снова, откуда-то сверху и осаживали его назад, и тогда он вспомнил про едва початый осьмак чая, лежащий в его дорожном майдане, и добавил остервенения своим откидывающим мешки рукам. Наконец он выбрался в пустое порожняковое пространство вагона и на одеревеневших ногах побрел в темный тамбур, где приник к стылому забранному снаружи мелкой стальной сеткой стеклу в двери. Прижавшись к стеклу губами, он тремя сильными проспиртованными выдохами пробил серую наледь и затем, дыша часто и коротко, выдышал маленькое пятнышко, похожее на волчок в тюремной камере. Его «почтовый-особый» был прицеплен в самом хвосте последним вагоном и глаз в «волчке» взял под наблюдение сразу все бесхозное слабо светящееся отраженным лунным светом поле. Состав стоял, вероятно, вот уже несколько часов на этой молчаливой ночной сибирской равнине, полной сухого, как порох, снега и старого, отсеченного когда-то со звезд и упавшего на землю тягостной плотью — льда, к которому, видимо, и примерзла сталь колес вытянувшегося почти на километр состава. Такое уже бывало в этих краях, рядом со станцией Ерцево; они могли запросто простоять полночи, пропуская вперед то воинские литерные, с северной техникой под брезентом, не терпящие промедления поезда, то шедшие порой косяками — один за другим — эшелоны в сторону колымской низменности, на Воркуту да Инту. Он оторвался от ставшего мутным зыряка и, расстегнув ширинку, с усилием попрыскал под дверь, а потом еле смог застегнуть пуговицы негнущимися пальцами. Этим же негнущимся набором костей и мороженого мяса он с надеждой похлопал по карману штанов, где должны были лежать спички, и, встретив ответную уверенность коробка, вошел в сырую глубину вагона. Из своей дорожной изрядно похудевшей торбы он вынул пятидесятиграммовую пачку и почти всю ее засадил в пол-литровую кружку. Поставил на буржуйку большой закопченный чайник с водой, налитой еще в Боготоле семь суток в прошлое, и задумался о растопке. Вскипятить чайник было не на чем. Хотя вокруг него, в вагоне, повсюду было топливо для огня. Бумага. Завалы мешков с «мертвой почтой». «Мертвую почту» он собирал вот уже двадцать лет, с тридцать пятого года; месяцами, бывало, длилась его всесоюзная командировка, где только не стоял его «почтовый-особый» вагон, ожидая, когда прицепят к проходящему в нужном направлении составу. А свозил ее в итоге — в Москву. Дальше «мертвая почта» шла по ведомству Л.П. Берии, в учетно-счетный отдел при ГУГБ НКВД, откуда ее отправляли для разборки и изучения в спецотдел Глеба Ивановича Бокия. «Мертвой почтой» почтовые работники страны называли между собой попадавшиеся изредка среди прочей корреспонденции письма с непонятными адресами, например, в несуществующие в СССР города, или же, письма адресованные давно умершим людям, или, более того, письма не значившимся в паспортных столах людям, а то и вообще — никогда не жившим. Работники крематориев в крупных городах тоже добавили свою толику писем: они неоднократно видели, как некоторые родственники сжигаемого тела вкладывали напоследок в гроб, чуть ли не в руки мертвеца, какие-то почтовые отправления. После оперативного сигнала в органы оттуда поступило указание изымать из рук сжигаемых мертвецов корреспонденцию. Органы подозревали, что в этих письмах — хула и жалобы Богу на власть. Все долгие глухие годы железнодорожных скитаний по подводным путям начальник «почтового-особого» относился к своему бумажному грузу ответственно. Тогда так — ответственно — ко всему в стране относились: от алфавита и правил хождения людей по тротуарам до поведения в бою. Но когда умер Отец, все переменилось в худшую сторону. Напрочь исчезла ответственность. Это он видел прежде всего на примере своего груза: если раньше «мертвую почту» у него принимали с каменным лицом, под роспись, то сейчас приемщик раскрывал загодя в улыбке гнилозубый хохотальник и громко, наплевав на секретность, кричал: «Привет, Проноза! Смотрите, помощник смерти пришел! Ну, сколько «мертвых» мешков привез?!» А получив в руки мешок с бутылками, внутри которых были разные неизвестного содержания записки, поднял его и засмеялся: «Ты еще и посуду приволок! Вот это кипяток! Чичи-гага! Тащим все, что не прибито!» А в последний раз приемщик просто схватил его за руку и остановил словами: «Увнутрь не заноси вовсе. Сразу пожгу. Погода позволяет». — «Как жечь?!» — осунувшееся в дороге лицо начальника «почтового-особого» посуровело. — «А так и жечь. А что еще с непонятно кому нужной бумагой можно делать? — простодушно кривил ряху улыбкой приемщик. — Раньше, конечно, эти головастики-мрачнецы геморройные, психофизики — моргачи, голова босиком, в кабинетах кумекали, что со всей этой трехнутой тоской людской делать, но как Лаврентия Палыча не стало, так и весь его «спецотдел» и другие затеи накрылись медным тазом! — злобно сплюнул приемщик. — Инструкции мы новые получили. Не до почты твоей... Да оно, может, и к лучшему, вон, брательник мой, он, конечно, изменник, власовец, — «Восточной звездой» к тому же награжденный, что ясно, только усугубляет, но все же — братан... Письмо, говорю, пришло: живой он! После десяти лет лагеря! Живой! Пишет, что раз в год посылал домой весточку, а где все эти десять писем?! Может, у тебя, Проноза, в мешках твоих были... Может, конечно, и у кого другого, в деле подшиты... Но теперь по грузу твоему новое указание получено — жечь по поступлении... Ты вот, положительно, месяцами по всей стране мантулишь, голодуешь порой, но делу верен, собираешь, как приказали когда-то... А я все, что ты за три месяца собрал, — теперя пожгу за три часа! Сегодня жечь буду. На задворках пакгауза. Да недолго и тебе осталось. Думаю, сократят должность твою скоро. Ты куда приписан то?» В нагрудном кармане начальника «почтового-особого» лежала справка, выданная народным комиссариатом обороны, о зачислении его в конвойный полк, относящийся к Управлению шоссейных и железнодорожных дорог НКВД. — «А с бутылками что будешь делать?» — сухо спросил он приемщика, брата власовца. — «Побью, натурально побью!» — заржал приемщик. Вечером он пришел к пакгаузу. Большой металлический бак был полон остывающей золы, в которой темнело битое бутылочное стекло. Когда он медленно проходил мимо всегда молчавшего репродуктора, тот внезапно захрипел ему вслед песню: «Мы отцовскому долгу верны — сыновья не пришедших с войны...». От неожиданного этого хрипа он вздрогнул, поднял голову вверх и долго глядел на прибитый под репродуктором выцветший, перекособоченный от времени и дождей плакат с едва читаемой надписью: «Могила Ленина — колыбель челове...». После этого случая у пакгауза он долго приходил в себя. И спасло его рождение сына. Заботы навалились и заняли все предназначенное для раздумий время, отменили любопытство, добавили хмури и недосыпа. Сын быстро рос — вытягивался в молчаливую, объяснявшуюся только на языке странных жестов длину; он мог подолгу глядеть на висевшую над кроватью журнальную репродукцию картины «Героический бой канонерской лодки «Ваня-коммунист» с белогвардейской флотилией на реке Каме под Пьяным Бором»; на свое имя — Георгий — не отзывался, словно бы давал понять, что оно — бесполезная, преждевременная, несогласованная с ним выдумка родителей. Но они все равно продолжали упрямо и медленно произносить его, преследуя свою, явно чуждую сыну цель. Непринятое имя, как мертвая рыба, безжизненно болталось на поверхности горьких родительских разговоров, а сын терпеливо и безучастно наблюдал за ним и ждал, когда оно утонет. И однажды отец не выдержал, он спросил, глядя в жестокие глаза сына: «Тогда скажи сам, как тебя зовут?», и сын, будто давно ожидал этого вопроса, тут же ответил: «Саша». И снова замолчал. Но однажды жена, встречая, прямо на пороге радостно закричала: «Заговорил, о тебе спрашивал!» — «Что спрашивал?» — растерялся он. — «Кем папа работает, спрашивал, я сказала, — начальником почтового вагона...» — «Почтового особо специального», — поправил он, а жена продолжала: «...и тогда он письмо тебе написал! Правда, с адресом начудил, написал «Папе», и все. Да, еще спросил у меня, папа точно письмо получит? А как же, говорю, ведь он — начальник почтового вагона! — «Где письмо, где?» — закрутил он головой, — «Мы пошли за хлебом и он сам его в почтовый ящик бросил! Достает!» — гордо выделила рост сына жена. Но рождение омраченного молчанием сына, как оказалось, лишь добавило начальнику «почтового особого» внутреннего сиротства; ночью, во сне, он часто озирался, будто бы искал кого-то, потерянного то ли в прошлом, то ли в будущем. А днем он иногда начинал судорожно чиститься, ему все казалось, будто лопнул какой-то гигантский гнойник и зараженная зловонной злобой слизь потекла наружу, пятная прошедшее время и прожитую жизнь; и наравне со временем что-то лопнуло в нем самом... Везде, и снаружи и внутри, все стало одинаково непрочно . Что-то, казавшееся надежным и прочным, на раз разваливалось, стоило лишь дрыгнуть головой в нужном направлении лысому оратору с трибуны, открывая постыдную правду ненужности и несоответствия времени — людей делавших когда-то казавшимися важными дела. Вот и почтово-бумажное сырье, которое он исправно подвозил для укрепления фундамента власти, в чем он был уверен, теперь оказывалось никому не нужной золой на задворках пакгауза. Да и само время, пропитанное студенистой суетой новых противоречивых указаний, часто не выдерживало разрушающей его нагрузки, рвалось, и многие выпадали из него, проваливаясь во внерассудочную жизнь. Он дернул посильнее, и гнилые нитки мешка, сданного ему на станции Сарепта, судя по бирке, — легко разошлись. Он зачерпнул рукой из мешка письма и забросил их в зев печки. Он черпал и забрасывал, черпал и забрасывал, утрамбовывая бумагу кулаком. В результате вошел почти весь мешок, лишь несколько писем упали. Он вытянул из кармана коробок, чиркнул спичкой и — сам — поджег «мертвую почту»! «Понятно ли, во имя чего трудишься, человек? — спросил его однажды крепко выпивший товарищ Гогонов, когда они обмывали в сорок пятом награждение Пронозина знаком «Заслуженный работник НКВД» (за то, что в слепом улове писем, сданных им в сорок первом, оказались три поминальные открытки сорок третьего года с именами немецких гефрайтеров погибших в Сталинграде ) и, не дожидаясь ответа продолжил: — Во имя порядка, установленного здесь Отцом. Хаос с изнанки мира рвется сюда, к нам. Этот беспорядок атакует со всех направлений: из якобы случайных, не поддающихся логике совпадений, из безудержных, пропитанных горечью несбывшегося — «а могло бы быть иначе» — снов, из тюремных, открытых до срока исправления камер, из мечтаний подвальной крысы о крыльях, да что там, уже и из родильных домов! Из этого бесконтрольного хаоса прорываются полулюди, жившие до этого в абсцессах времени скрыто, будто сухарящиеся вши на швах зэковской робы. У существ этих одна цель — убить Отца. Любым способом. А чекистская наша задача, Пронозин, она тяжелее, чем у того сфинкса! Проверять появляющиеся в мире существа и предметы на соответствие, подобие и лояльность Отцу. Не допустить, чтобы иудин дым предательства выел глаза нашим детям! Вот и твоя работа с неучтенными письмами, тихой сапой подплывающими из небытия в нашу реальность — дело большой политической важности! Помни это всегда! Вскрытие абсцесса времени, — подчеркнул он рубящим движением руки, — требует только хирургического вмешательства!» Так когда-то говорил товарищ Гогонов. Но что он сказал за секунды до расстрела, ловя бритым затылком рыскающую пулю, изготовленную хаосом из черного человеколюбивого металла; что говорил он, вглядываясь с подозрительным прищуром в убивающие его новые времена глазами цвета заплесневелого серого хлеба? — Не удержали плацдарм? Или их дело всегда было зряшным: Отцу никто никогда не угрожал, и нет никакой гибельной, парализующей изнанки у нашего мира, а есть только одна жизнь — сначала живая, а потом — мертвая, подлежащая сожжению, как вот эта почта? Письма загорелись сразу, пламя шустро перебегало с одного конверта на другой. Он поднял упавшие письма и стал разглядывать их перед тем, как сжечь. На одном из конвертов пляшущие дрожащие буквы старческого почерка складывались в строчку-адрес: «Поручику Тенгинского полка», — этот ветхий конверт он бросил в огонь не задумываясь; на другом было написано — «в город Китеж», и он упал в печку; на третьем вместо адреса было крупно: «Письмо-счастье». Этот конверт он вскрыл и начал читать нечеткую машинопись: «Само письмо-оригинал находится в городе Манопелло. Это копия. С получением письма его надо послать дальше, даже если вы не верите в счастье из параллельных миров. Сейчас все в ваших руках. Отправьте письмо и вы благополучно доживете до глубокой старости, но если...». Он втянул в себя холодный воздух и, с силой смяв бумагу, отправил письмо в печку. Всегда он делал свою работу не размышляя, что в мешках, какие письма, и сейчас убедился, что не стоило ему их читать... Он смотрел на следующий конверт в его руках. Конверт был сложен знакомым военным треугольником, но вот только треугольник этот был из какой-то жесткой серебристой бумаги. Вместо адреса стояли непонятные значки, цифры. Он хрустнул треугольником и обнаружил внутри русский текст: «Привет, хозяйка губ своих и плеч! Шлю тебе письмишко в стиле ретро, как прадеды мои писали с Великой Отечественной. А мое тебе с фронтов Третьей Мировой. Устраивайся поудобнее, я расскажу тебе, как ревет в небе мой «русс-фанер» — ракетоплан «Василиск», и как от его мертвящего (хисатс!) дыхания небо кипит, словно ртуть в адском градуснике! Как падает вниз сбитый мною хваленый арабский «Сирруш», разваливаясь на три свои составные части, и дымный шлейф его выводит в небе напоследок мне проклятие: «Аузубилляхиминашшайтани!», а радуга от разрывов висит над городом, как мост Ал-Сират, и вот уже по нему пошли, оскальзываясь в геенну и джаханнам, первые обугленные тени сожженных марабутов и чучас... А внизу, подо мной — целая секунда Ада! Это чистит теперь навсегда нашу землю — выжигалка «Буратино», а ракетная система «Гармонь Сталина» рвет, растягивает пространство, решительно и открыто поет русскую духовную песнь о всепоглощающей любви к человекам и загадочной, всепостигающей нашей душе — наигрывая своими каскадными залпами попеременно «Славянский марш», «Сербскую фантазию», а то и «Петрушку» — и эта честная русская победная музыка освобождает неблагоразумную гневную плоть восставших ракшасов от лжи и греха, а все их «летающие колесницы» просто стекают с неба жидкой магмой к той середине мира, где все сходится! Шурави вернулись! Наш Император снова собирает Русскую империю и мы, его солдаты, верим в правду «окопного капитана», давно сказавшего, что «лучше гибели невесты не найти!». Ждешь ли Ты меня, девочка-недотрога?! Мне сверху видно все, ты так и знай! Но вот прозвучала козырная фраза: «Полковник Нюк укололся!», — и в небе появился африканский ракетоносец «Газурмах» и воздух тотчас загудел от криков — «Джеронимо»! Это пошел вниз десант янки. Америкосы наконец-то поняли, с кем делить мир пополам. А высоко-высоко в колоземице — парит боевой космический крейсер «Улликум», и после нас он накормит оставшихся, недобитых кракенов десертом из плодов дерева Заккум, что растет в ихнем адском саду! Ну, на этом круглю. До встречи, Твой киберкровник, вирус сербской мести — «Руски Хрт». Он долго, прежде чем бросить в огонь, держал в руке этот серебристый листок. И думал, что зря тогда Отец остановил в Берлине победоносную русскую лаву. Последнее письмо в его руках было сильно помятым. В графе от кого — наискосок было: Рящинский детский дом, от Саши Живцова. В графе — кому — написано лишь одно слово печатными буквами: ПАПЕ. Он напоролся на это слово, как на гвоздь, торчащий из доски, и спешно надорвав конверт, вынул и прочел исписанный детским почерком тетрадный листок. «Здравствуй, Пап! Как у тебя дела? У меня все хорошо. Знаешь, Пап, ко мне приезжала мама, все хорошо. У нас в приюте все живут по группам: мальчишки, девчонки и малыши. Там мы ходим в школу. Знаешь, Пап, мне тут скучно без тебя. А мама приезжала ко мне всего один раз. Знаешь, Пап, мне снилось три сна. В первом — мы: ты, мама и я — вместе делали пельмени. Во втором, как будто ты зарезал маму, и я тебе говорю: Пап, зачем ты зарезал маму, а ты говоришь, да пускай, и мы с тобой ушли, и все. А третий сон снился, будто тебя выпустили из тюрьмы, а потом к нам в приют приходят два милиционера, и я так спрашиваю, а что, моего папу выпустили, а они такие, говорят, да, только тише. Ну, вот и все мои сны. Знаешь, Пап, мне мама сказала, что ты от меня отказался. Я все равно тебя люблю, только вспоминай меня, и все будет хорошо. Только не переживай, Пап. Ты не расстраивайся, и все будет хорошо. Ну, давай, пока, пиши мне и не забывай про меня». Он бросил письмо в жерло топки, и неожиданно состав резко дернуло; эшелон потянулся, расходясь, и тут в тамбурную дверь отчаянно, с криком, застучали. Крик был надрывный, оглушающий: — Парняга! Служивый! Пусти в теплоту! Зусман долбит! Обмороженный я! За дверью кто-то скребся, бился об нее телом. Он молча, сжимая в кармане стальной трехгранный ключ «выдру», подошел к двери тамбура и остановился. За дверью кто-то загнанно дышал. «На тебя наша последняя надежда, Пронозин, — услышал он голос товарища Гогонова, — вот, они, те, про кого я говорил, помнишь? Рвутся с изнанки... Держись стойко! Не дрожи!» — «Это я от холода, Федор Яклич», — вслух сказал он и прижался к стеклу, силясь рассмотреть враждебную темноту за дверью. Тот, снаружи, услышал его голос. — Старшой! Живой я! Впусти! У меня сопляк в детдоме. К нему бегу! Эшелон набрал ход, и крик за дверью оборвался воем: — А-аа! Бесявая нелюдь! Падаю! Ну, пусти же! А-аа!.. Смачно чавкнувший набрызг крови на стекло заставил его резко отшатнуться от двери, но наступившая затем тишина, лишенная чужого дыхания, укрепила его, и он, вытерев влажные руки о штаны, пошел туда, где, в удалении, выкипал чайник. * * * Привокзальный милиционер железнодорожной станции Канаевка Пензенской области — сержант Трухмаев пил горячий чай и смотрел в окно, залитое дождевой водой. За окном мелькали темно-зеленые вагоны притормаживавшей электрички, обычно здесь никогда не останавливавшейся, и почему-то надсадно-раздражающе выл ее гудок. Минут через пять в дверь дежурки забарабанили: — Сержант! На переезде машину замяло электровозом! Заглохла, встала на путях, а тут... Трухмаев, выбегая, сбил дверью с ног тщедушного мужичка и быстро рванул к переезду. — Да там водила наглушняк! Не торопись! — обиженно закричал ему вслед мужичок. У покореженного «москвича» толпился народ — расступившийся при виде сержанта. Стекла машины побились и голова водителя, вся в крови, свесилась из бокового окна. — Доктора бы надо, — растерянно сказала из толпы женщина. Трухмаев, сердито сопя, дергал ручку двери. Дверь неохотно поддалась. Водитель вывалился под ноги сержанта. — Я доктор, — сказал подошедший мужчина, — правда, психиатр. Сержант показал ему взглядом на продавленную грудную клетку водителя и начал шарить по карманам мертвеца, ища документы. — Доктор не нужен, — сквозь зубы произнес он, окровавленными руками раскрывая паспорт погибшего. — Георгий Пронозин, из Москвы, интересно, какого его сюда занесло в мое дежурство... — покачал головой милиционер. — Простите, сержант, как фамилия человека? — заинтересованно спросил стоявший рядом доктор. — Пронозин, — повторил Трухмаев и присел на корточки — смывать кровь с рук водой, скопившейся между шпал. — А вам-то зачем, доктор? — поинтересовался он, стряхивая капли воды и вытирая руки о пиджак мертвеца. — Я ехал этой электричкой на работу. Как уже говорил, работаю психиатром, в Пензенском стационаре. Александр Живцов меня зовут, так вот, у меня там старичок-пациент есть с такой фамилией. Вялотекущая шизофрения у дедушки, отягощенная синдромом капюшона, ожиданием Третьей мировой войны... И навязчивой идеей получения важного письма от сына... В общем, профессиональная деформация личности, поскольку он долгое время работал каким-то секретным почтальоном... Так вот я подумал, может, это его сын и он ехал к своему отцу, моему пациенту... — Капюшон, — повторил сержант, — да, накрыть его надо, пока труповозка едет. Сходите кто-нибудь, поищите какую-нибудь дерюгу! — зло крикнул он в толпу. Толпа немедленно начала расходится, потянувшись к автобусной остановке. Сержант сплюнул и пошел в сторону станции. Доктор Живцов задумчиво смотрел на разбитую голову водителя. Затем вдруг щелкнул пальцами и побежал к автобусу. Добравшись до стационара, он заперся в кабинете и раскрыл больничное дело Пронозина. Галоперидоловая терапия, инсулин, ничего не помогло, пациент навязчиво ждет письмо от сына. Глаза доктора хитро блеснули: что же, будет ему письмо, есть такой метод в современной психиатрии — шоковая терапия! Нужно написать что-то легкое, оптимистическое, что поможет старику набрать воздуха в сморщенные легкие... Доктор намеревался растворить в письме каплю надежды, словно кусок рафинада в горячем кипятке... Да ведь однажды он уже писал такое письмо... Доктор вырвал листочек из тетради, сильно смял его, затем разгладил и начал: «Здравствуй, Пап! Как у тебя дела? У меня все хорошо...» Написав письмо, он вышел из кабинета, дошел до палаты, где содержался старик, заглянул внутрь, увидел Пронозина, усиленно трущего правый глаз, в котором постоянно лопались кровеносные сосуды, и глаз все время был залитый кровью. Войдя в палату, он бодро начал: — Пронозин, а вам письмо пришло долгожданное! Но я вижу, у вас снова глаз красный, сможете ли прочитать сами или лучше позвать санитарку? Старик дрожащей рукой взял письмо и, заплакав, затряс головой: — Не надо... Сам, сам... Придя утром на работу, доктор Живцов от медсестры узнал, что пациент Пронозин умер час назад. Медсестра протянула доктору конверт. — Вот это было в его руке. Доктор забрал письмо, заляпанное подсохшими красными отпечатками пальцев. Прошел в палату. Посмотрел в темное, уже нелюдимое лицо Пронозина и засунул конверт во внутренний карман, прямо под щит и меч знака «Заслуженный работник НКВД» на старом френче. У доктора Живцова вдруг появилась сумасшедшая уверенность, что мертвый почтальон сможет доставить это письмо его сгинувшему в сибирском лагере отцу. Они обязательно должны встретиться в некогда святой и грозной, а теперь уже дарованной им навечно земле. Ведь только они — мертвые — несмущенно наследуют ее. СТРАНА ТРУДНОГО СЧАСТЬЯ Памяти Олега Хандуся В один из прекрасных дней этого жаркого лета я отложил в сторону надоевшую книжку из серии «Пламенные революционеры секса», рассказывавшую о поучительном занозистом пути боевой хохочущей саламандры сексомагии — Эдди Лимоноffе, и вышел на улицу с желанием наконец-то устроиться на работу. Стенд службы трудоустройства висел на углу улицы имени Радио Люксембург. Я подошел к нему и внимательно проглядел все объявления. Некоторые, правда, прочитать не удалось, вывешены они были давно, и со временем бумага покоробилась; объявления свернулись в кокон — тугой и бледный; ну, а на остальных было: спичечная фабрика приглашала девушек работать спичкоукладчицами, макаронной фабрике требовались фасовщицы, организации «Бочкотара» был срочно нужен укупорщик вручную. Туда я и поехал. А чтобы не скучать в дороге, купил в газетном киоске «Красную звезду». Пока ехал автобус до нужной остановки — я просмотрел газету. Много места в ней занимала статья, критиковавшая недостаточную разработку военно-патриотической темы в школьном букваре: «О ракетах стратегического назначения в букваре ничего не говорится, — возмущался автор, — а ведь это главная ударная сила нашей Армии!» Организация «Бочкотара» находилась на окраине города, сразу за полуразрушенным бывшим женским монастырем — теперешним складом горюче-смазочных материалов. Я шел мимо старых, уходивших в землю домов; шел, посматривая по сторонам, замечая то тут, то там пристроенную разными способами бочкотару — ящики из-под марокканских апельсинов, уложенные заботливой и аккуратной рукой; из бочкотары были дворовые столы и двери на сортирах, скамеечки для посиделок и собачьи будки; по всему было видно: с бочкотарой работали настоящие мастера. Я шел поучиться у них мастерству укупорки и складирования, шел посмотреть на их не заемный, никем не пережеванный опыт жизни, познать всю натурфилософию их недвусмысленного существования в среде профвзносов и плодово-ягодных бутылок. Я надеялся разобраться легко и правильно. Старорежимной напряженной кирпичной кладки здание с узкими стрельчатыми окнами — бывшая частная балетная школа, где в далеком критическом прошлом — большие залы, блестящие глубокие зеркала. С приходом новых, энергетически пропитанных времен все было перестроено в отдельные нумера, новых акробаток стали звать — мадам, пока внезапно не высохли и обмелели зеркала. Тогда нумера превратили в кабинеты, в них повесили один и тот же портрет. Надолго здесь поселилась организация, ничего не хотевшая иметь общего с недавним прошлым, кроме, понятно, здания. Я поднимался по чисто выметенной лестнице с продавленными, как старый диван, ступеньками, хранившими в своей памяти эхо множества шагов: помнили они упругие пуанты балерин? Сбитые каблуки черных лодочек мадам-с? Лакированные туфли всяких прощелыг и перерожденцев? Растоптанные казенные сапоги курьеров? Шаркающие подошвы несправедливо обиженных?.. Может, и помнили, но это была немногословная память... Среднего роста лысоватый человек с набухшим дремотным лицом встретил меня в отделе кадров. Я сказал ему все, что хотел, и, ожидая ответа, оглядел стены кабинета. На них висели графики грузооборота и перевозок, разные инструкции в черных рамках, огнетушитель, плакат, клеймивший многоженство, и репродукция картины «Всюду жизнь». — Ну что, — сказал начальник отдела кадров, глядя на меня, — давайте ваши бумаги, люди нам нужны. Я не знал, что делать, документов-то с собой не было. — Смелее, — сказал начальник, — смелее, что там у вас в руке, давайте сюда! И я протянул ему газету. — Та-аа-к, — довольно сказал он, — что тут... Ага, «Звездочка»! Хорошо, хорошо, — приговаривал он, разворачивая и переворачивая газету. — Я, признаться, тоже люблю «Звездочку», хочу вот статью им послать, на днях написал... Тема нужная, социально острая: «Необходимость войск ситуационного контроля для улучшения управления Центральным округом». Да, знаю, что интересно, но немного еще нужно поработать... Я рискнул его перебить: — Кстати, о моей работе... — Да, — кивнул он, — пойдешь в цех, спустишься в подвал, там — укупорка на Крайний Север. Туда и требовался человек. Ну, а на месте тебе все покажут. Возьми газету. Спустившись на первый этаж, я через внутреннюю дверь попал на территорию организации. Начиналась сразу за дверью и уходила в горизонт широкая бесконечная аллея передовиков производства. На аллее не было ни души. Желтый сухой песок скрипел под ногами, кусты шиповника, ровные и подстриженные в начале, через несколько метров поднялись, разбросали ветки в стороны, росли дико и нетронуто. Песок постепенно терял желтизну, становился серым, нога тонула в нем по щиколотку. Через шаг я погрузился в него по колено. Здесь он был свинцово-серым и неприятно попахивал. Я вытащил ногу, но другая поехала вниз, я не удержался и упал, правая рука ушла в песок по локоть, пальцы наткнулись на что-то. Я выдернул находку — это была пустая бутылка из-под вина «Анапа Рислинг». Я повертел ее, поскреб ногтем бледную, поеденную временем этикетку: древний исчезнувший сорт! Прощальный привет с пирушки отцов, с чем сравнить тебя нам, несолоно хлебавшим... Я забросил бутылку в кусты и пошел дальше, приспосабливаясь к песку и напевая слышанную когда-то песенку: «Споем дружней о счастье наших дней!» — и с этой песенкой шел и шел по аллее, пока не споткнулся. Чертыхнувшись, присел, разгреб руками песок: я споткнулся о рельс, притопленный в песке, ржавый и мертвый. Я поднял глаза и увидел далеко стоящий эшелон, почти на линии горизонта. От сильного напряжения в глазах пропала четкость, но я видел, что словно бы порывы шквалистого ветра раскатывали в разные стороны вагоны — один за другим, и через минуту все было кончено: очистилась до голубизны безоблачного неба перспектива, и только одна темная точка тревожила зрачок — она надвигалась, наливаясь силой и быстро увеличиваясь в размерах, — катящийся по рельсам вагон стремительно сближался со мной. Я отпрыгнул в сторону от предполагаемой колеи, и вовремя: он ходко прошел мимо, угрюмый и наглухо закрытый. Я проводил его взглядом и все же не уловил мига, когда он сошел с рельсов. Облако песочной пыли закрыло его, заглушило скрежет стали колес о песок. Когда же оно улеглось, скособоченный вагон давно и плотно стоял в песке. И я лишь скользнул взглядом по надписи мелом на его боку: «Fiambres» [5] . Я потерял к нему интерес. Меня манила очищенная перспектива и стук молотков, хлесткий и злой. Стук был внутри открывшейся перспективы, в центре ее виднелось здание из плит, около которого громоздились готовые к отправке контейнеры. Не успел я осмотреться, как из цеха выбежали три мужика в одинаковых бледно-синих рабочих комбинезонах с выцветшим, набитым большими буквами трафаретом «Hudsucker Ind.» и, громко матерясь, засуетились, тщетно стараясь поднять жестяный ящик с надписью «Шурави марг». [6] — Эй, давай помогай, чего стоишь! — вдруг заорал мне один из мужиков. Но едва я взялся за ящик, они, как по команде, бросили его, закурили сигареты и, встав в кружок, начали обсуждение какой-то телесерии. С телесерии они перешли на баб. Один похвалился несомненным достоинством новой подруги, показывая размеры ее жопы тем способом, каким обыкновенно рыбаки показывают размеры пойманной рыбы; другой говорил о непреходящей ценности шаров, вживленных ему в армии; третий обновил эту тему историей про соседа, недавно вернувшегося с глухой сибирской зоны и из баловства приживившего там себе мышиные ушки на «это дело», сейчас, мол, все бляди города пишутся к нему в очередь, уши эти к тому же еще и шевелятся там... Мужики засмеялись, а я, оставив неподъемный ящик в покое, прошел в цех. Цех был заставлен пустыми контейнерами, бочкотара валялась под ногами, а то, что ранее казалось стуком молотков, на деле было стуком костяшек домино. Играла вся бригада: одни наблюдали за игрой, другие, те, что на кону, — бросали хвастливые фразы: «Не с кем сыграть, нет в цеху игроков!», но как только они проигрывали, так сразу начинали укоризненно пенять друг другу: «Как же ты не дал конца? — А ты зачем четыре пусто поставил? Поторопился ты четыре пусто поставить..» Играли они, конечно, виртуозно, за много ходов вперед просчитывая варианты, выбирая оглушительный верняк, и кончали с тремя на руках, кладя фишку к фишке так, как каменщик кладет, притирая, кирпич к кирпичу. — У тебя, что ли, «Прима Ностальгия»? — неожиданно обратился ко мне один из игроков. Я покачал головой: — Не курю, — и спросил его: — Как пройти на укупорку? — Это по лестнице вниз, в подвал, — сказал он, катая пальцами сигарету, протянутую ему соседом, и закричал, вникая снова в игру: «Голым, голым кончай!» В углу цеха, рядом с бумажными мешками, набитыми мусором, был вход в подвал: в бетонном полу зиял провал с торчащей арматурой и круто уходящей в темноту сомнительной лестницей. Я начал спускаться, лестница расслабленно заскрипела, от громкого хохота я вздрогнул, нога промахнулась мимо перекладины («голым, голым кончил!») и я чуть не слетел вниз, но удержался и продолжил осторожный спуск. Тусклая лампочка горела перед дверью с надписью: «Укупорка на Крайний Север». Я облегченно вздохнул и открыл дверь. Огромный плохо освещенный подвал напоминал вздувшуюся от ботулизма банку; сквозь него, по центру, тянулась провисшая широкая лента конвейера, она тихонько волоклась куда-то в темноту. Теплая большая капля воды упала мне на лицо. Я посмотрел вверх: где-то там проходили еле видимые огромные проржавевшие трубы. Единственная яркая лампочка горела над столом, за которым играла бригада укупорщиков. Несколько человек шумели на весь подвал; стук костяшек домино и громкий разговор подвели меня к столу. «Что же ты, махновец, невкипишь, пусто четыре поставил! — сокрушался один из игроков, — что же ты наделал! Как теперь рыбу делать?!» Спорили за столом и на более отвлеченные от игры темы. Так, молодой укупорщик горячо убеждал своего старого и седого товарища в том, что некая Люська-контролерша — целка. Старый был настроен более скептично и недоверчиво качал головой, толкуя про какое-то ведро, пролетающее где-то со свистом. Я представился мужику с повязкой на левой руке «Бригадир». Он сдержанно кивнул и после нескольких минут сосредоточенной игры сказал, что если есть вопросы, я могу ему их задать. — Откуда берется груз для укупорки? — спросил я бригадира, подсчитывавшего очки у партнеров. — У нас он уже на ленте, а кто его ставит... Да брось ты! — закричал он. — У вас двадцать семь, че ты дупль-то прячешь?! У нас двадцать три... Да зачем тебе это знать, лишнее это, присаживайся, отдыхай пока. Я присел на деревянную скамейку, достал из кармана газету, купленную утром. Сидевший рядом пожилой укупорщик покосился и сказал: — У меня тоже есть газета. Он вынул откуда-то из-за пазухи свою газету и, читая, громко выражал одобрение написанному: — А вот, мужики, статья «Торговцы кровью», а вот — «Планы мировой войны», да, сильно нынче пишут в газетах! Я посмотрел на его газету — она была грязно-желтая, как песок на аллее передовиков, и сильно мятая, возможно, от тщательного чтения. Мужик вслух прочитал стихи, заканчивающиеся строчкой: «Но звери попали в капканы Ежова!». Я попросил у него газету. Он предложил поменяться: — Дай-ка мне свою, а ты мою возьми, на! И мы обменялись газетами. Его газетой была «Правда» за тридцать седьмой год. На ленте конвейера стояло несколько больших ящиков, открытых сверху. Двое проигравших нехотя встали и пошли к конвейеру. Я за ними. Мы взяли молотки, влезли на ленту, я заглянул в ящик — он доверху был набит школьными тетрадками. Я переворошил верхний слой тетрадок, они все были надписаны: фамилия, имя, класс, школа, город. Раскрыв одну я понял, что это сочинение по книге президента. Взял другую — там было то же самое. Укупорщики быстро заколотили ящики, повесили какие-то бирки. Лента шла пустая и они, спрыгнув с нее, ринулись к столу. Но я увидел еще один ящик, выплывавший из темноты. Я крикнул им. Они мне в ответ: сам давай, делай красиво, учись! Я был деловит и собран, все делал, как они, и получалось неплохо. Увидел сбоку дыру, прикрытую старой мешковиной, потянул сгнившую мешковину, она лопнула и из дыры вывернулась загорелая мускулистая рука с черными вздутыми венами и наколкой на бицепсе: «Склонен к побегу». За столом мой рассказ выслушали спокойно. Поднялся один — посмотреть. Рука висела, слегка подрагивая и покачиваясь. Укупорщик прочитал наколку, покачал головой и забросил руку обратно в ящик. Забил дыру. Постоял, подумал и добавил пару гвоздей-соток. Он не уходил, шла партия ящиков и вот уже все укупорщики слаженно возились с ними. У меня дрожали руки, я не решался брать молоток, но меня позвали. — Иди сюда, — сказал бригадир, — подавай мне доски, мы враз все оформим! Я с опаской посмотрел, ну, а что в этом? В этом были рулоны ватмана, чертежи, толстые папки с документами. Я взял первую попавшуюся папку, развязал тесемки и, подумав, что это, пожалуй, диссертация какая-то, листанул наугад страницы, наткнулся на «Приложение», там значилось: военные карты и карты Таро Тота, географические карты СССР и США, Японии и Китая, докладные записки разных институтов, протоколы закрытых заседаний депутатских групп, годовые подписки журнала «Партийная архитектура», ноты симфонии «Vae solis». Я пролистал дальше и нашел название этого труда: «Щупальца Кальмара», а ниже было пояснение — «План тайного и внезапного переноса нашего строя на их материально-техническую базу». Мне захотелось подробнее ознакомиться с этим трудом, но жестко акцентированный голос бригадира вернул меня на ленту конвейера. — Посмотрел? — спросил он, недобро щурясь. — Теперь иди вон туда и жди меня, поговорим о ненужном твоем любопытстве и о секретности в работе. Я стоял и ждал его. Ему оставалось сделать десятка два шагов, но поговорить нам не удалось. Поток воды обрушился на нас. Стеклянная стена проливного ливня, настолько густого и плотного, что я увидел в нем свое растерянное отражение — разделила нас. Откуда-то послышались слабые крики и пропали. Я заметался, потерял ориентировку и сунулся, спасаясь от дождя, в ящик, стоявший на конвейере. Пока влазил, заметил, что лента движется. В ящике было сухо, сквозь доски протекала вода, но незначительно. Я лежал на чем-то ворсистом, надежном. Оказалось, на солдатской шинели. «Вот кстати, — подумал я, — вымок, насквозь вымок...» Я надел шинель и сразу стало хорошо, тепло... На какое-то время я забылся, а очнулся, когда услышал характерный перестук колес поезда, идущего по железке. Подбирая полы шинели, я вылез из ящика и оказался в сумрачном помещении. Это был вагон. Я бросился к дверям, ломанул их плечом, но они были закрыты наглухо. Хотелось плакать. Я сел на пол, всхлипнул, и услышал негромкий голос: — Ну что ты, браток? Ниче... Все будет хорошо, не грусти. Глаза привыкли к сумраку вагона, и я увидел их. Несколько человек в шинелях, на нарах, в глубине вагона. Один из них снова приободрил меня, посоветовал застегнуть шинель. Чьи-то руки опустили к моим ногам плотно набитый сидор. — Вот и порядок, — сказал тот, с негромким, похожим на отцовский голосом. — Сейчас я за тебя спокоен. Боекомплект у тебя на руках. А то без пайка-то куда хужее, верно? И я согласился. Он попросил спички, я знал, что у меня нет спичек, но для уважения — тщательно пошарил в карманах, вытащив попутно газету. — А-аа... свежая? — обрадовался он. — За тридцать седьмой год, — сказал я. — Это понятно, — сказал он, — а число? И я не уловил в этом его вопросе ни иронии, ни насмешки. Я не ответил. — Ты почитай, почитай, — попросил он, — вон и ребята послушают. К нам уже подсаживались. Я прищурился: «Выродки!», — начал с выражением. — Не то, не то! — с мукой в голосе сказал он. — Как там на фронтах? — На фронтах?! — повторил я. — На фронтах... Сейчас, вот, нашел! И я начал читать сводку: «Южный фронт Испании — войска продвинулись. Восточный фронт Испании — большие потери у мятежников. Мадридский фронт — тяжелые бои с переменным успехом». Они молчали, может, думали о тяжелых боях на Мадридском фронте, может, еще о чем... И я молчал, и я думал... Я ощущал полное с ними единство, меня грело слово «браток»... И вот что еще я думал: «Кто знает, в чем оно — счастье наших дней? ». Вагон сильно мотало, но ровно стучали колеса на стыках — навевая сон. И лишь воспоминание о том давно уже улегшемся облаке песчаной пыли тревожило меня и не давало заснуть.

Татьяна Помысова МАРИИНЫ МИЛЛИОНЫ Марии очень были нужны деньги. И ведь не то чтобы у нее вообще не было денег, но ей нужны были миллионы — квартиру купить. Да, дом стал стар, и в нем жить уже страшно: валится все, крыша течет, печь перестала печь, трубы проржавели. Сыновьям все не с руки помочь, у каждого своя жизнь, спасибо — придут печь протопить да дров натаскают со двора. Пришло как-то письмо — купишь, дескать, сапожки, станешь почетным покупателем, — пригласим на пароходе прокатиться, Москву посмотреть да вручим тебе полтора миллиона рублей. Мария купила сапожки, да вот только прислали вместо 36 размера 33. Но самое главное, ей прислали сообщение, что она выиграла эти полтора миллиона! Именно она! И теперь должна приехать в Москву, чтобы получить их. Все один к одному... Тут ей пришло еще несколько писем с подобными предложениями. Уже от других — видимо, им всем срочно понадобилось пристроить куда-то миллионы, вот они и выбрали ее; а что, ей, как никому другому, были нужны деньги. И она покупала, покупала что-то по интернету, чтобы стать привилегированным покупателем и получить эти вожделенные миллионы... Сапог и красивых конвертов с обещаниями миллионов в доме становилось все больше. Сыновья и невестки пытались ее отговорить, но как же отговоришь одержимого? И пробил час. Собрала она свои нехитрые пожитки и купила билет на самолет, чтобы лететь в Москву к указанной дате на обещанный банкет на корабле, на вручение аж семи миллионов! Выбрала самое красивое платье, чтобы не ударить в грязь лицом. Расстраивало лишь то, что, видимо, в спешке не указали ни в одном письме адрес. Но Мария решила, что уж найдет в Москве этот корабль. Чай, Москва — не порт. Невестка, узнав о прилете свекрови, срочно вызвонила в Москву мужа, чтобы встретил мать в аэропорту и не дал ей поехать на поиски одной, в ее 81 год‑то. Он тоже не смог отговорить ее, но только сумел найти адрес этой компании. Единственное, что смогли они сделать, — это заменить сапоги 33‑го размера на 36‑й. И то и мех оказался искусственным, и кожа. Встретили они у дверей конторы обиженных и обманутых покупателей, которым тоже повезло с миллионами — прилетели аж из Ханты-Мансийска... Мария уже сама поняла, что обманули ее. А как накажешь и кого? Пообещала своим, что больше не будет верить письмам. И без истерик и обмороков отметила в московском ресторане вместе с сыном и невесткой свой 82‑й день рождения... ВИРТУАЛЬНЫЙ ЛЮБОВНЫЙ КОКТЕЙЛЬ Англичанин был очень хорош. Катя с интересом заглянула в его инфо: ландшафтный дизайнер, увлекающийся виндсерфингом, он нашел Катю на фейсбуке и попросился к ней в друзья. Катя с удивлением отметила для себя, что Джон — друг сына ее подруги, который работал в Таиланде инструктором по виндсерфингу, и добавила Джона к себе в друзья — пусть будет. У Кати уже был опыт виртуального общения с иностранцами, не слишком позитивный. Однажды у нее случился виртуальный роман с мужчиной, тоже англичанином и тоже из Лондона, как будто нет в Англии других городов и предместий. Он называл себя Димитри. Все в его истории было красиво и гладко, он присылал Кате длинные письма, в которых очень быстро появились нотки любви. Вскоре Димитри засобирался в гости к Кате, в Москву. Его письма были наполнены мечтами о скорой встрече. В один прекрасный момент красавец Димитри написал Кате, что он купил ей золотое украшение, которое хотел подарить ей на день рождения. Катя обрадовалась подарку, ей казалось это таким естественным — получить подарок от мужчины, который тебя любит, пусть даже и виртуально… Димитри написал, что уезжает в командировку, а чтобы Катя не скучала по нему, он уже отправил ей почтой золотую безделушку, Кате оставалось оплатить только курьерские расходы по доставке. Катя оплатила, сумма оказалась не маленькая. На нее вполне можно было купить золотое колечко или кулончик. «Каково же тогда само украшение?» — предвкушала Катя получение подарка. Прошел день, другой... Курьер не звонил. К концу недели Катя поделилась сомнением с подругой, та посмеялась и сказала, что Катю развели, как лохушку. — Нет! Он любит меня, и это просто недоразумение! Катя кинулась искать почтовую службу и обрывать телефоны почтовиков... Нет, такого груза под таким номером не приходило... Как же так? Ведь есть и номер отправления, и квитанция курьерской доставки — все есть! Не было только самой посылочки с украшением. Пропал и Димитри. Очевидно, нашел другую дуру. Катя недолго переживала — сама же виновата. Чингачгук два раза на швабру не наступает... К черту эти сайты знакомств! И вот Джон: «Катя, Вы мне симпатичны. Давайте познакомимся.» Давайте. Приятный, интересующийся Катиными делами и перемещениями Джон был вполне себе реально существующим мужчиной, Катя даже успела изучить его характер, он был терпеливым и достаточно прямолинейным. Через месяц он предложил Кате встречу, и они даже успели поговорить с Катей о дате его прилета. Почему-то на просьбу Кати прислать сканы билетов и уточнить, какую гостиницу он себе забронировал, Джон не отвечал. К Кате приехала погостить ее давнишняя подруга Елена. Шопинг, прогулки, бесконечные разговоры «за жизнь» — долго ведь не виделись, а накопилось много, — все это отвлекло Катю от интернета и ей было не до Джона. Слово за слово, Лена поведала Кате историю с чемоданом, странно повторившуюся. Лена познакомилась на одном из сайтов с вдовым американским полковником, служившим в Афганистане. Через месяц их знакомства Ленин полковник сообщил ей, что в одной из операций он спас богатого заложника и тот подарил ему приличную сумму денег, которую как военный он не мог получить и положить на счет, а посему, просит Лену принять этот чемодан денег (через посыльного) и сохранить до его приезда. Потом они вместе решат, на что потратить эти деньги. Лена недоуменно пожала плечами — ну где же хранить эти деньги? Попросила своего полковника выйти в скайп, чтобы обсудить вопросы, так сказать, в реал тайме. Просьба была настоятельной, Лена решила не принимать никаких решений и мер, пока не поговорит с ним лично и не увидит этот чемодан с деньгами. Полковник пропал. Даже аккаунт свой удалил от возмущения. Все бы ничего, но ровно через полгода к ней постучался уже другой американский полковник, поразительно похожий на предыдущего. И тоже служит в Афганистане. И тоже вдовец, и даже дочь тоже учится в Англии. Какое совпадение! — Катька, может, мне в ментовку заявление написать, а вдруг это террористы и этот новый тоже мне предложит сохранить у себя чемодан с деньгами. Я возьму чемодан, отойду на метр, а они рванут меня вместе с чемоданом и еще сотней людей? — Давай позвоним Алексею, он бывший опер, что-нибудь посоветует... Алексей выслушал Лену и посоветовал дождаться сообщения о чемоданчике и сообщить в ФСБ, ибо очень похоже на провокацию. Лена, подумав, сказала Кате, что боится. После разговора с Алексеем любовная интрижка с американскими полковниками приняла какие-то уродливые очертания и огромные размеры. А тут еще ее виртуальный поклонник прислал ей фотографию чемодана с деньгами. Пока безо всяких просьб. — Лен, не отвечай. — Боюсь идти в ФСБ, а вдруг они меня обяжут взять этот чемодан и мои девочки останутся без мамы? Лучше просто удалю аккаунт, от греха подальше. Лена улетела, оставив Катю в расстроенных чувствах: «А вдруг и Джон...» А Джон тем временем написал в письме, что хочет прилететь к Кате и провести с ней две недели его отпуска. Катя обрадовалась и опять попросила прислать ей скан билетов и рассказать, в какой гостинице он остановится. Две недели — большой срок: и Москву успеет показать Джону, и познакомятся поближе. И кто знает, вдруг это судьба? «Катя, я хочу жить у тебя, чтобы быть две недели вместе». «Джон, но я могу помочь тебе выбрать недорогую гостиницу, их много в Москве». «Хорошо, но тогда мы счет поделим пополам». «Как так?» — Катя не понимала, почему она должна оплачивать половину стоимости гостиницы Джона. «Потому что я ведь потрачусь на билеты из Лондона в Москву и обратно». «Почему я должна оплачивать твою гостиницу?» «Ну ведь мы же партнеры». О, нет. Катя набралась сил и написала Джону прощальное письмо: «Нет, Джон. Все не так. Мы — не партнеры. Может быть, у вас, в Англии, люди сначала договариваются, что они будут жить вместе, а только потом знакомятся и понимают, нравятся они друг другу или нет, а у нас в России — все наоборот. Сначала переписываются, потом, почувствовав взаимное влечение друг к другу, знакомятся поближе, и только потом решают, жить ли им вместе, быть ли им партнерами... Мужчина прежде должен завоевать сердце женщины и получить ее руку. Только потом все остальное. Боюсь, тебе уже не завоевать меня». И нажала кнопку «отправить». ВИРТУАЛЬНАЯ СРЕДА — И все-таки расскажи, что тогда ты сделала с Катей... — А что я с ней сделала? Катя замужем и счастлива. Значит, все, что я с ней сделала, все пошло ей во благо. — Ну-ну... — Не хочу я ничего рассказывать. У каждого из нас есть свои скелеты в шкафу. * * * Катя... А кто такая Катя? Когда ты, как мне показалось, забыл о моем существовании и отдалился, я решила зайти на твою страницу в «Одноклассниках» и посмотреть, с кем ты общаешься из девушек. Да, не самое изящное решение, тем не менее наблюдение мое оказалось верным. Два дня «слежки» показали, что в твоем онлайне находится всегда один и тот же объект — Катя. И не надо упрекать меня в ревности. Да кто ты такой, чтобы я тебя ревновала? Да кто я такая, чтобы тебя ревновать? Это была охота. Выследить дичь, но не убивать, чтобы съесть, я ведь сыта. По самое горло. Накинула на себя овечью шкурку и притворилась ягненком. Впрочем, овца же я. Чего уж там притворяться? Зашла к Кате на страничку и начала с ней дружить, в облике агнца. Как начать дружить с человеком одного пола с тобой и моложе тебя лет на 17, к которому ты ревнуешь своего друга? А просто нужно стать интереснее этого друга. И стать одного пола с этим другом. Вот так я и стала ягненком. Катя делилась со мной своими тайнами и планами. Рассказала мне, что гуляла с тобой по Арбату, и сказала, что ты хорошо целуешься. Немного странно, пока я вживалась в образ ягненка, я потеряла интерес к тебе. Вернее, я потеряла интерес к тебе именно после Катиного рассказа. Именно ее рассказ вылечил меня. В знак благодарности за исцеление я написала ее портрет. Шкурка ягненка мне стала больше не нужна. Я призналась Кате, что я — женщина. Сначала она обижалась на меня, потом поняла, что у меня не было цели что-то выяснять, ведь я не лезла в душу и ничего не выспрашивала у нее, но выслушивала ее и, большей частью, была ее отзывчивой собеседницей. Портрет я передала Кате через ее друга Артема... Он попросил у меня разрешения посмотреть, что же там в пакете... Ну как я могла отказать? Артему понравилась моя работа. Сказал, что я уловила главное в ее характере. Он был достаточно хорошо с ней знаком... Через некоторое время Катя сообщила мне, что выходит замуж за мужчину своей мечты. За Сергея. Я удивилась, но порадовалась и пожелала ей счастья. Это было уже так давно! Перед очередным Новым годом раздался звонок с незнакомого мне номера. Приятный мужской голос предложил мне встретиться. Я растерялась, кто бы это мог быть? — Это курьер-перевозчик твоего портрета. — Артем?! — Конечно, да! Ну, так как ты? Побудешь моим гидом в Санкт-Петербурге? — Спрашиваешь! С огромным удовольствием! Но это уже совсем другая история... Ведь ты хотел узнать только про Катю. О СЕКСЕ Эротика в семейной жизни — полный контакт спин. Вам, конечно же, подобное знание чуждо, вы ведь еще так мало лет прожили вместе и поэтому для вас эротика — это полный фронтальный контакт. И у вас никогда не будет подобной глупости в отношениях. И спать вы будете, только крепко обняв друг друга. А вот у Маши с Петей сложилось так, как сложилось. Как Маша ни билась с Петром за любовь, так у нее ничего и не вышло. Нет, он ее безусловно любил, уже лет двадцать, более того, их взрослый сын тому подтверждение. Но Маше хотелось получать подтверждение каждую ночь, а не так, как в анекдоте: «Что вы больше любите — Новый Год или секс?» «Конечно же, Новый год — он чаще!» Что она только ни делала — и комбинашки из сексошопа покупала, и благовония на ночь жгла, и даже родиолу розовую ему в чай подливала — все бесполезно! Любой намек на романтику — пресекался и раздражал Петю. Его возбуждали только мытая посуда и зеркальные поверхности с его отражением. А что Маша? Попав в Петино эротическое настроение, негаданно-нежданно она получала моральное удовлетворение, так как Петя считал всяческие там оргазмы женской блажью и прихотью, не достойной его высочайшего внимания. Вот такая была у них эротика. Может быть, так и длилось бы вечно, да к несчастью Маши она была влюбчива. Но верность Пете блюла. Верная, но влюбчивая, она подсознательно выбирала для своей любви неадекватные объекты: умненьких, хороших мужчин, но, например, моложе себя лет на пятнадцать, или тактичных и ласковых геев, причем даже когда те были равнодушны к ней абсолютно. Охота за ними, гарантированно обреченная на провал, доставляла ей огромное удовольствие. Иногда, как-то случайно, в ее западни попадались мужчины, которые не говорят по-русски. И по-английски. Вот эти-то и научили ее правильному сексу — бурному, быстрому, яркому — неправильному, с точки зрения Пети. Лежа в кровати, как оказалось, сексом можно заниматься только самой с собой. Уже поняв это, Маша продолжала требовать секса от Пети еще активнее — так ей хотелось приобщить супруга к празднику жизни, да не тут то было. Петя отворачивался, укутывался в одеяло и спал, спал, спал, прижимаясь спиной к Машиной спине. А во сне видел Машу, обнаженную, веселую и несказанно желанную... Жаль, что сны у них так и не стали общими. ДВА БЕРЕГА ФИНСКОГО ЗАЛИВА — Ну что, обновим визу? — А давай. У меня всего месяц остался, да и у Ильи уже заканчивается. — Собирайтесь, завтра в пять утра подъем, едем. Уррраааа! Я и не ожидала, что мои мечты выехать на майские из России так быстро реализуются, но муж иногда бывает непредсказуем в своих решениях. Мы с Илюшкой быстренько закинули в багажник пакет с дорожными термосами и бутербродами, плед и подушку для пассажира, которому придется ехать на заднем сиденье, осталось разрешить проблему со зверьем. Проблема решилась сама собой — к нам в гости завалился друг мужа; он и согласился приютить на две ночи нашу собачку Ригги. Кот Кассий оставался на самообслуживании дома. Две миски еды, литр воды и лоток с наполнителем должны были решить все его проблемы на ближайшие три дня без нас. Путешествие обещало быть приятным, правда, погодка подкачала — в Питере в ночь перед отъездом разыгралась непогодь с дождем и снегом. Проснулись, кофейку на дорожку и вперед. На Хельсинки. Наши мнения по поводу поездки разделились: я хотела проехать на пароме в Стокгольм, муж хотел в Таллин, а сын хотел ехать на машине не важно куда. Границу прошли очень быстро. Похоже, Торфяновка — самый быстропроходимый международный автомобильный пункт пропуска в Финляндию. На прохождение двух границ ушло около сорока пяти минут. И вот она — Финляндия! Я, конечно, не рекламы ради пишу, просто нам повезло. От границы до Хельсинки нас вез Илья, он остался доволен и покрытием дорог, и дорожными указателями. Ехал только по дорожным указателям, не прибегая к помощи навигатора и карты. Погодка прохладная для Первомая, градуса два тепла, но очень солнечно. Когда мы выбирались из машины для осмотра местных примечательностей, меня принимали за финку, что-то спрашивали, мои мужчины смеялись — не надо было одеваться так, как финки. Сапожки, финские, кстати, джинсы и коротенькое, финское опять же, пальтецо, ну и внешность: голубоглазая и со светлыми прядями в волосах — можно и перепутать с финкой. Хотя, на мой взгляд, финки не симпатичные, простоваты и громкоголосы. Мужчины — рослые, флегматичные. Русского никто не знает, меня бы с моим английским уровня начальной школы никто бы никогда не понял. Хорошо, что сын знает английский профессионально — он и общался с внешней средой. Проголодались — зашли в первый попавшийся ресторанчик, — оказалась итальянская пиццерия, долго выясняли, что они могут приготовить нам рыбного — оказалось, только пиццу с тунцом. Пришлось искать другую харчевню. Следующий ресторанчик оказался китайским. Они протянули нам финско-китайское меню. Мы каким-то образом смогли получить то, чего хотелось каждому — горячего супа, пива и чая. Оказалось вкусно и недорого. Хельсинское смешение всего и вся напомнило моему благоверному Москву. Мне же было там комфортно и спокойно. Забрела в какую-то кирху немецкую на набережной, послушала запись органа. Надо сказать, что сделала я это в неурочное время — не было ни посетителей, ни служителей культа. И вообще в кирхе шел ремонт, но строители тоже куда-то подевались и мне некого было спросить, поэтому я бродила по кирхе вниз-вверх одна. Оставляя следы на покрашенном полу (не сразу заметила). Вседозволенно и одиноко. И только органный концерт Баха сопровождал мои перемещения. Сын и муж определились с дальнейшим нашим перемещением — на пароме Star мы едем в Таллин, там и заночуем. У меня было только одно пожелание — отель должен быть SPA, с бассейном и сауной. Это уже почти из области нереального, но мы нашли такое местечко. Недорого и уютно. С вкусными завтраками. Небольшой коттедж с камином и сауной обошелся нам на троих в какую-то смешную сумму — 75 евро. Бассейн и турецкая парная были в основном корпусе отеля «Эколенд». Таллинн, такой милый и уютный, омытый балтийскими ветрами, понравился нам больше, чем Хельсинки. Ведь в Хельсинки нет такой телебашни с инопланетянами внутри и Старого города, пропитанного запахом жаренных в меду миндальных орешков... По городу побродили, с высоты птичьего полета посмотрели на залив с телебашни, в «Бир Хаузе» пивка попили с дикой уткой, сосисками и капустой. Можно и домой возвращаться, отмечать второмай. Решили ехать через Нарву. Не самый правильный выбор — очереди, электронная регистрация. Пришлось сидеть в машине и пялиться на табло с номерами машин. Гораздо удобнее было бы, если бы каждой машине присваивали порядковый номер: 1, 2, 3...543. Так водители хотя бы понимали, есть ли у них время сбегать в туалет или нет. Простояли на границе дольше, чем в Финляндии. Но путь домой всегда короче.