Глава 1. Пария

Глава 1. Пария

Лондон, апрель 1816 года

Она проснулась от того, что за окном скреблась ветка старого платана. Скреблась настойчиво, как нищий, требующий милостыню. Софи открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок - в тусклое серое утро, которое сочилось сквозь неплотные занавески, она видела трещину в штукатурке. Трещина была похожа на молнию. Или на морщину. Или на ту линию на ладони, которую хироманты называют «линией несчастья».

Она не верила хиромантам. Она вообще перестала верить во что-либо, кроме счета от молочника и того факта, что дрова в камине кончаются быстрее, чем она успевает согреть руки.

Леди Софи, бывшая герцогиня Уэксфорд, а ныне просто пария, сидела на своей узкой кровати (слишком узкой для женщины, которая когда-то спала под балдахином) и смотрела на свои руки. Руки были хороши: длинные пальцы, ухоженные ногти, нежная кожа - единственное, что герцог не сумел испортить. На внутренней стороне левой ладони белел тонкий шрам - осколок разбитой тарелки. Тарелка летела в нее в тот вечер, когда она сказала, что не поедет в Бат. Он разбил посуду о каминную полку, осколок отскочил и полоснул по ладони. Кровь капала на ковер, а герцог смотрел и улыбался. «Вы всегда были неуклюжи, миледи», - сказал он.

Софи спустила ноги с кровати и нащупала тапки. Тапки были старые, мех вытерт, но теплые. Она накинула халат - когда-то шелковый, отличной работы, а теперь застиранный до состояния призрака - и подошла к окну.

Улица Грейт-Колледж-стрит в Камдене была не тем местом, где она ожидала оказаться в двадцать шесть лет. Здесь пахло углем, дешевым пивом и мокрыми собаками. Здесь дети играли в канаве, а женщины выкрикивали ругательства из окон. Здесь никто не знал, что она когда-то танцевала с принцем-регентом. Или знали - и именно поэтому плевали ей вслед.

Она отвернулась от окна и посмотрела на стол. На столе лежало письмо.

Она получила его вчера вечером, когда вернулась от миссис Холл, у которой давала уроки музыки двум бездарным девицам. Письмо было без подписи, но Софи узнала почерк. Тот же наклон вправо, те же жирные нажимы, та же манера ставить точку после каждого слова. Леди Беатрис Хартфорд. Бывшая подруга. Нынешний враг.

Она развернула письмо и перечитала в десятый раз, хотя знала его наизусть.

«Миледи. Вам не место в Лондоне. Вам не место среди порядочных людей. Ваш позор известен всем. Я позабочусь, чтобы вы это почувствовали. Убирайтесь в свою деревню, пока вас не выставили силой. Следующее письмо будет к вашему домовладельцу. Б.Х.»

Софи усмехнулась. У нее не было деревни. У нее не было ничего, кроме этой комнаты, двух сундуков с вещами, дневника, который она вела с пятнадцати лет, и нескольких гиней, зашитых в подушку. Герцог отсудил приданое. Отец, граф Уиллоуби, после того как продал ее в шестнадцать лет старику за титул и обещание покрыть долги, теперь жил в своем поместье в Йоркшире и делал вид, что дочери у него не существует. «Ты опозорила семью», - написал он в последнем письме, полученном год назад. Она не ответила.

Она аккуратно сложила письмо, засунула его в щель между досками пола (там лежали и другие - все письма леди Хартфорд за последние полгода) и начала одеваться.

Одевание было ритуалом, почти медитацией. Корсет - туго, но не до обморока, она давно научилась регулировать. Юбки - три слоя, чтобы не мерзнуть в этом промозглом городе. Платье - темно-синее, шерстяное, единственное, которое еще выглядело прилично. Она приколола к воротнику брошь - маленькую, с жемчужиной, последний подарок матери, умершей, когда Софи было двенадцать. Жемчужина была искусственной, но она не говорила об этом никому.

Волосы. Она уложила их в простой узел - не по моде, но аккуратно. Несколько прядей выбились, и она не стала их убирать. Это придавало ей вид небрежный, почти дерзкий. Пусть думают, что она так и хотела.

Она посмотрела в маленькое зеркало в треснутой раме. Из зеркала на нее смотрело лицо, которое когда-то называли одним из красивейших в Лондоне. Тонкие черты, высокие скулы, губы, которые умели улыбаться, но разучились. Глаза - серо-голубые, как зимнее море. Она не видела в них красоты. Она видела усталость и пустоту.

- Ты еще жива, Софи, - сказала она себе. - Это уже победа.

Она взяла ридикюль - потертый, но кожаный, - проверила, что внутри: носовой платок, несколько монет, ключ от комнаты, маленький перочинный нож (на всякий случай) и затертый листок бумаги с адресом Канцлерского суда. Сегодня у нее была встреча с сэром Уильямом Барри, ее адвокатом. Он вел ее дело о разводе и теперь вел дело о возвращении хотя бы части приданого. Она не питала иллюзий.

Она спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть. Хозяйка, миссис Тэтчер, была женщиной с характером и любила напоминать, что «леди с сомнительной репутацией» должна платить вперед за две недели. Софи платила. И не поднимала глаз, когда миссис Тэтчер бросала вслед: «Опять в суд? Не надоело?»

На улице было холодно. Апрель в Лондоне - это не весна, а издевательство: сыро, ветрено, небо как грязное одеяло. София подняла воротник и зашагала к Грейт-Куин-стрит, где находилась контора сэра Уильяма. Она шла быстро, опустив голову, избегая взглядов. Лондон кипел вокруг: экипажи грохотали по булыжнику, торговки кричали о рыбе и яблоках, джентльмены в цилиндрах проходили мимо, не замечая ее. Она была невидимкой. И это было хорошо. Быть видимой - опасно. Увидят - узнают, узнают - плюнут, плюнут - выгонят.

Она свернула на Холборн, и здесь ее шаг замедлился. Она проходила мимо здания, где когда-то жила ее бабушка. Теперь там была табачная лавка. Софи остановилась на секунду, прижала руку к груди, туда, где под платьем висел на цепочке маленький крестик - англиканский, но она носила его как память о единственном человеке, который ее любил. Бабушка умерла, когда Софи было восемнадцать, через два года после того, как ее выдали замуж. «Ты будешь герцогиней, - сказала бабушка в последний раз. - Но помни: титул - это клетка. А ключ всегда в твоих руках». Софи тогда не поняла. Теперь поняла. Ключ был, но замок заржавел.

Контора сэра Уильяма Барри находилась на втором этаже старого здания с вывеской «Барри и сын». Сына у сэра Уильяма не было, была только дочь, которую он выдал замуж за провинциального сквайра, и теперь коротал дни в пыльных бумагах, помогая таким, как Софи, - тем, от кого отвернулось общество.

- Леди Уэксфорд, - он встал из-за стола, когда она вошла. Сэр Уильям был невысок, лысоват, с добрыми глазами, которые, однако, сейчас смотрели тревожно. - Садитесь, ради бога. У меня плохие новости.

Она села на стул с прямой спинкой, сложила руки на коленях, выпрямила спину. Привычка держать осанку въелась в нее сильнее, чем боль.

- Лорд Дорсет подал прошение, - сказал сэр Уильям, не глядя на нее. Он вертел в руках перо, потом положил его. - Он утверждает, что развод был получен незаконно. Что вы… как бы это сказать… ввели суд в заблуждение.

- Ввела в заблуждение? - Софи почувствовала, как холод поднимается от груди к горлу. - Я предоставила показания врачей о жестокости герцога. Я предоставила письма, где он угрожал мне. Я предоставила свидетельниц, которые видели синяки на моем теле. Что еще нужно?

- Дорсет утверждает, что вы сфабриковали улики. Что герцог был не жесток, а… строг. И что вы сами спровоцировали его, ведя себя неподобающим образом.

- Неподобающим образом? - она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. - Это он так говорит?

- Он нанял хороших адвокатов. И у него есть деньги. Много денег. А у нас, леди Уэксфорд, - он развел руками, - денег нет. Я веду ваше дело почти за спасибо, вы знаете. Но если Дорсет добьется пересмотра, вас могут признать виновной в лжесвидетельстве. Тогда… - он замолчал.

- Тогда что?

- Тогда вы будете обязаны вернуться под опеку семьи Дорсет как недееспособная. Или… или вас могут отправить в долговую тюрьму, потому что суд может наложить штраф.

Софи молчала. В голове было пусто. Потом пришла мысль: «Так вот как они меня добьют. Не руками, не сплетнями, а законом. Они засунут меня в тюрьму, и я сгнию там, или умру от чахотки, как та женщина в Ньюгейте, о которой я читала в газетах».

- Сколько у нас времени? - спросила она тихо.

- Месяц. Может быть, два. Я буду тянуть, сколько смогу. Но нам нужны свидетели. И деньги. Очень много денег.

- У меня нет денег, сэр Уильям. Вы знаете.

- Знаю. Поэтому я должен спросить: у вас есть кто-нибудь, кто мог бы поручиться за вас? Кто-то влиятельный? Может быть, ваш отец?

Отец. Она представила графа Уиллоуби - седого, сгорбленного, вечно оправдывающегося. Он приедет в Лондон? Он даст показания в ее пользу? Он, который продал ее герцогу, а когда она пришла к нему после развода, сказал: «Ты принесла позор на мою седину, убирайся».

- Нет, - сказала она. - Никого.

Она встала. Сэр Уильям тоже поднялся, протянул руку, но она не взяла. Вместо этого она посмотрела ему в глаза:

- Я найду способ. Я всегда находила.

Она вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. Она шла, не разбирая дороги, и думала. Думала о том, что в двадцать шесть лет она - нищая, одинокая, презираемая, и скоро, возможно, еще и заключенная. Вспомнила, как в шестнадцать лет, перед свадьбой с герцогом, она стояла у окна в отцовском доме и смотрела на сад. Тогда она думала: «Хуже уже не будет». Как же она ошибалась.

Она свернула на Стрэнд и внезапно остановилась. Прямо перед ней стояла карета с гербом - она не разбирала гербы, но что-то в этом гербе показалось знакомым. Из кареты выходил мужчина. Высокий, широкоплечий, в темно-синем сюртуке отличного сукна. Он обернулся, и Софи увидела его лицо.

Сердце пропустило удар.

Нет. Не может быть.

Русые волосы, чуть тронутые сединой на висках. Крупные черты, высокие скулы, нос с легкой горбинкой. И глаза - темно-карие, почти черные, глубоко посаженные. Она узнала бы эти глаза из тысячи. Она помнила их шестнадцатилетней девочкой, когда стояла у колонны на балу у леди Харрингтон в 1806 году.

Он был тогда молод, почти мальчик, с лицом без морщин, с легкой небрежной улыбкой. Младший секретарь русского посольства, князь Дмитрий Горчаков - она тогда узнала его имя от подруги, которая была вхожа в русский круг. Он танцевал с другими, смеялся с другими, не замечал ее. Но она запомнила каждый его жест: как он поправлял мундир, как он наклонял голову, слушая собеседника, как он смотрел куда-то вдаль, и ей казалось, что он видит то, чего не видят другие.

Она влюбилась тогда. По-настоящему, впервые и, как оказалось, навсегда. Она хранила этот образ все десять лет: сквозь брак с тираном, сквозь побои и унижения, сквозь развод и изгнание. Он был ее тайным якорем, ее «а что если бы?». Если бы он заметил ее тогда. Если бы подошел. Если бы…

Теперь он стоял в двух шагах от нее. Повзрослевший, с сединой, с более жесткими чертами, с приметой военной выправки. Он смотрел прямо на нее, и София поняла, что он ее не узнает.

Конечно, не узнает. Почему он должен был запомнить девочку у колонны, одну из многих?

Он кивнул ей - вежливо, как незнакомке - и пошел в сторону. Софи осталась стоять, как вкопанная, чувствуя, как внутри нее что-то сжимается и одновременно - странно, нелепо - расцветает. Она не видела его десять лет. Она думала, что забыла. Она не забыла.

Она стояла на Стрэнде, под холодным апрельским ветром, и смотрела вслед русскому князю, который шел, чуть прихрамывая, и не оборачивался.

- Митя, - прошептала она одними губами. Имя, которое она никогда не произносила вслух. Ее тайна. Ее боль. Ее нелепая, безнадежная любовь.

Он скрылся за углом. Софи перевела дыхание, поправила воротник и пошла дальше - в свою дешевую комнату, к своим счетам и угрозам. Но внутри что-то изменилось. Что-то теплое, что она считала умершим, зашевелилось и забилось, как птенец в треснувшей скорлупе.

«Не будь дурой, - сказала она себе. - Он не помнит тебя. Ты для него - пустое место. И ты никогда больше его не увидишь».

Но сердце не слушалось. Оно помнило.

Вернувшись домой, она зажгла свечу, достала из-под кровати старую шкатулку, которую прятала от всех. Открыла ключом, который носила на шее вместе с крестиком. Внутри лежали: засохшая веточка жасмина, которую она сорвала в тот вечер в парке, когда он прошел мимо; карикатура на него, купленная у уличного художника (он был изображен смешным, с огромными ногами, но для нее это было сокровище); и дневник в кожаном переплете.

Она открыла дневник на странице, исписанной девичьим почерком, с выцветшими чернилами. 12 июня 1806 года.

«Сегодня я поняла, что люблю его. Я не знаю его имени толком, только “князь Д.” Он говорил с послом, а я стояла у колонны. Он посмотрел на меня одну секунду. Я забыла как дышать. Если я не увижу его больше, я умру. Но не от тоски - от того, что мир без него не имеет цвета».

Она закрыла дневник, положила обратно в шкатулку, заперла. Спрятала под кровать.

- Ты умрешь, Софи, если будешь жить прошлым, - сказала она себе. - У тебя есть месяц, чтобы найти деньги на адвоката. Или тебя посадят. Забудь о князе. Его нет. Было - и прошло.

Она легла на узкую кровать, уставилась в потолок с трещиной. Ветка платана снова заскреблась в окно.

Она не могла забыть. И знала, что не сможет никогда.

Глава 2. Русский князь на балу

Глава 2. Русский князь на балу

Лондон, май 1816 года

Бал у герцога Ричмонда был событием, которое в свете обсуждали за три недели. Кто будет в каком платье, кто с кем танцует, кто кому сделает предложение, а кто устроит скандал. Сплетни текли по гостиным, как теплый мед, только липкими были не пальцы, а репутации.

Леди Софи Уэксфорд не должна была там быть.

Она и не была бы, если бы не леди Эмили Тренч - молодая девушка с веснушками и сердцем, которое еще не научилось бояться общественного мнения. Эмили прислала записку: «Дорогая Софи, моя тетка заболела, и у меня есть лишний билет. Пожалуйста, приезжайте. Я не вынесу этот бал одна, а вы единственная, кто умеет смеяться над глупостями. Ваша Э.».

Софи долго смотрела на записку, сидя в своей холодной комнате. Смеяться над глупостями? Она давно разучилась смеяться. Но билет - это возможность показаться в свете, напомнить, что она еще существует. А еще - это возможность увидеть его. Князя. Она видела его мельком на улице три недели назад, и с тех пор образ не выходил из головы. Она знала, что это глупо. Она знала, что он ее не помнит. Она знала, что ничего не будет. Но сердце, это глупое сердце, билось быстрее при одной мысли, что он может быть там.

Она написала ответ: «Приеду».

Теперь она стояла перед маленьким зеркалом в треснутой раме и смотрела на себя. Платье - единственное, которое еще могло сойти за бальное: темно-синий бархат, купленный когда-то в лучшие времена, с отделкой из серебряной нити. Она перешила его сама, убрав слишком глубокое декольте и добавив рукава-фонарики, которые скрывали худобу рук. Брошь с искусственной жемчужиной - на горло. Волосы уложены высоко, с несколькими локонами, падающими на шею. Она выглядела… хорошо. Не ослепительно, как в восемнадцать, но хорошо. В глазах горел тот огонь, который не могли погасить ни побои, ни годы одиночества.

- Ты идешь на войну, Софи, - сказала она себе. - Не на бал.

Она взяла ридикюль, накинула теплую шаль (майский вечер был холоден) и вышла.

Карета, которую она наняла за последние деньги, подвезла ее к дому герцога Ричмонда на Фейр-стрит. Дом сиял огнями. У входа толпились лакеи в ливреях, высаживали гостей из карет. Софи вышла, поправила шаль и подняла голову. Она не опустит взгляд. Она не будет прятаться. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Она - леди Софи Уэксфорд, бывшая герцогиня, и она имеет право быть здесь.

В вестибюле ее встретил шепот. Она почувствовала его кожей - как холодный сквозняк. Дамы отворачивались, прикрывая рты веерами. Джентльмены смотрели с любопытством, смешанным с презрением. Кто-то громко сказал: «А эта что здесь делает?» - но она не обернулась. Она шла прямо, держа спину так, будто несла на голове книгу.

- Софи! - Эмили Тренч вынырнула из толпы, схватила ее за руку. - Вы приехали! О, какое чудное платье! Идите скорее, я покажу вам комнату для карт, там никого нет, можно выпить лимонаду и посмотреть на всех сверху.

Эмили была моложе Софи на пять лет, круглолицая, с живыми карими глазами и неуемной энергией. Она не знала (или делала вид, что не знает) о скандале с разводом. Или знала, но ей было все равно. Такие люди встречаются редко. Софи поймала себя на мысли, что почти благодарна этой девчонке.

Они поднялись наверх, в маленькую гостиную, откуда через балюстраду открывался вид на главный зал для танцев. Софи взяла стакан лимонада, сделала глоток и замерла.

В зал входили двое.

Первый - невысокий, коренастый, с веселым лицом и быстрыми глазами. Он был одет по последней моде, но с какой-то военной лихостью - слишком яркий жилет, слишком много золота. Князь Петр Иванович Багратион-младший, как позже шепнула Эмили, атташе русского посольства, племянник того самого генерала, что погиб при Бородино.

А второй...

Софи чуть не выронила стакан.

Князь Дмитрий Николаевич Горчаков.

Он был выше своего спутника на голову. В темно-синем фраке с золотыми пуговицами, белоснежной рубашке и безупречном галстуке - но галстук, казалось, душил его. Он то и дело поправлял его пальцем, как человек, который привык к военному мундиру, а не к светской удавке. Волосы - русые, с сединой на висках - были зачесаны назад, но одна прядь упрямо падала на лоб. Он шел, слегка прихрамывая, и эта хромота придавала ему что-то медвежье, неловкое и в то же время трогательное.

Лицо его было хмурым. Он смотрел на бальные люстры так, будто видел их впервые в жизни и не понимал, зачем они нужны. Багратион что-то шептал ему на ухо, и князь кивал, но было видно, что он здесь не по своей воле.

- Какой огромный, - сказала Эмили, тоже глядя на него. - И какой сердитый. Как медведь, которого заставили танцевать. Софи, вы его знаете?

- Нет, - быстро сказала Софи. - То есть… я видела его однажды. Давно.

- Он русский, - Эмили понизила голос. - Говорят, он герой войны. Был ранен под Бородино. И еще говорят, что он недавно овдовел. Жена умерла при родах, и ребенок тоже. Бедный человек. Поэтому он такой мрачный.

Софи смотрела на него, и сердце ее сжималось. Овдовел. Потерял жену и ребенка. Она знала, что такое терять. Она знала, что такое боль, которая не уходит, а только затихает на время. В его темных глазах она увидела ту же пустоту, что видела в своем отражении по утрам.

Он не смотрел вверх. Он не видел ее. Он стоял внизу, слушал Багратиона и хмурился.

- Пойдемте вниз, - сказала Софи, отставляя лимонад. - Я хочу танцевать.

Эмили удивленно подняла брови, но не возразила.

В большом зале играл оркестр. Пары кружились в контрдансе, шуршали юбками, звенели смехом. Софи вошла, и волна шепота прокатилась следом. Она не обращала внимания. Она искала глазами его.

Вот он стоял у колонны. Багратион оставил его и ушел к карточным столам. Князь остался один. Он смотрел на танцующих с выражением человека, который предпочел бы быть где угодно, только не здесь. Руки он скрестил на груди, и это делало его еще более огромным и неуклюжим среди изящных английских джентльменов.

Софи сделала шаг в его сторону. Потом другой.

- Не смей, - прошептала она себе. - Это безумие. Он тебя не помнит. Ты для него - никто.

Но ноги шли сами. Она подошла к колонне, остановилась в нескольких футах от него. Он заметил ее, повернул голову, и их взгляды встретились.

Темно-карие глаза, почти черные. В них не было узнавания. Только вежливое любопытство, смешанное с усталостью.

- Добрый вечер, милорд, - сказала Софи, и голос ее прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало. - Вы не танцуете?

Он смотрел на нее несколько секунд. Потом его губы чуть дрогнули - не улыбка, скорее намек на нее.

- Я плохо танцую, миледи, - ответил он. Акцент был заметен: твердое «р», чуть растянутые гласные. - И я никого здесь не знаю.

- Я тоже никого здесь не знаю, - солгала Софи. Она знала почти всех. Но все они делали вид, что не знают ее. - Может быть, мы составим компанию друг другу?

Он посмотрел на нее с интересом. Кажется, он не ожидал, что женщина подойдет первой. В России, наверное, так не принято. Но он не отступил.

- Вы смелая, миледи, - сказал он. - Мне говорили, что английские дамы скромны.

- А мне говорили, что русские князья танцуют лучше всех, - парировала Софи. - Видимо, мы оба слышали неправду.

Он хмыкнул. Это был почти смех.

- Как вас зовут, смелая леди?

- Леди Софи Уэксфорд.

Он чуть наклонил голову. Фамилия ничего ему не сказала - он не был в Англии десять лет и не следил за местными скандалами. Для него она была просто женщиной в темно-синем бархате.

- Князь Дмитрий Горчаков, - представился он. - К вашим услугам.

- Вы будете танцевать со мной, князь? - спросила Софи, и сама удивилась своей дерзости. Но что-то внутри подталкивало ее. Это был ее единственный шанс. Ее тайная, безумная мечта - станцевать с ним, хотя бы раз.

Он помолчал. Потом протянул руку.

- Я предупреждал: я плохо танцую. Вы будете разочарованы.

- Я готова рискнуть.

Она положила свою ладонь в его. Его рука была большой, теплой, с мозолями на пальцах - не джентльменские мозоли от пера, а солдатские, от сабли. Он сжал ее пальцы осторожно, как будто боялся сломать.

Они вышли на середину зала. Оркестр как раз заиграл вальс.

Вальс в 1816 году все еще считался дерзким танцем. Молодые люди танцевали его, но старшее поколение морщилось: слишком близко, слишком быстро, слишком много поводов для сплетен. Софи плевать хотела на сплетни. У нее уже была репутация падшей женщины. Хуже не будет.

Князь положил руку ей на талию. Широкую ладонь, тяжелую. Она почувствовала жар даже сквозь бархат и корсет. Он вел неуклюже - слишком резкие повороты, слишком сильные толчки. Но в этой неловкости была какая-то искренность. Он не притворялся. Он не играл роль. Он просто вел ее, как умел, и это было прекрасно.

- Вы хромаете, - сказала она, когда они сделали первый круг.

- Ранение, - коротко ответил он. - Под Бородино.

- Вам больно?

- Уже привык.

Они кружились. Софи смотрела на его лицо снизу вверх - он был намного выше. Видела морщины у глаз, раннюю седину, шрам на подбородке, который скрывал галстук. Он был красив той суровой, неотесанной красотой, которую английские дамы вряд ли оценили бы. Но для нее он был самым прекрасным мужчиной на свете.

Она помнила его молодым. Она представляла себе этот танец тысячи раз, в своих девичьих мечтах. И вот он случился. Через десять лет. Через ад. Через все.

- Вы смотрите на меня так, будто знаете меня, - вдруг сказал князь. Его темные глаза в упор смотрели на нее. - Мы встречались раньше?

Сердце Софи ухнуло вниз. Сейчас. Сейчас она могла сказать правду. Могла признаться, что помнит его с 1806 года, что хранит засохший цветок и карикатуру, что писала в дневнике «я умру, если он не вернется».

Но она не сказала.

- Нет, - ответила она, глядя ему в глаза. - Мы не встречались. Я просто… любопытствую. Вы первый русский, с которым я танцую.

Он, кажется, поверил. Или не придал значения.

- А вы первая англичанка, которая не боится моей хромоты, - сказал он. - Обычно дамы боятся, что я наступлю им на ногу.

- Я уже натанцевалась на своих ногах, - усмехнулась Софи. - Одна лишняя мозоль не помешает.

Он засмеялся. Настоящим, низким, раскатистым смехом, который, казалось, шел из самой груди. Несколько голов повернулись в их сторону. Леди Беатрис Хартфорд, стоявшая у противоположной стены, смотрела на них с такой ненавистью, ее веер трещал в руках.

Вальс закончился. Князь отпустил ее талию, но руку не выпустил. Помог дойти до края зала.

- Благодарю, леди Софи, - сказал он. - Это был… неожиданный вечер.

- Для меня тоже, - ответила она.

Они стояли у колонны - теперь вдвоем. Шепот вокруг нарастал. Софи слышала обрывки фраз: «Кто эта женщина?», «Разведенная герцогиня», «Что она делает с русским?», «Позор».

Князь, кажется, тоже слышал. Он нахмурился, повернул голову в сторону шепчущихся, и те замолчали. В его взгляде было что-то такое, что заставляло замолкать даже самых храбрых сплетниц.

- Миледи, - сказал он тихо, наклонившись к ней. - Я не знаю вашей истории. И мне все равно. Но если эти люди вас не любят, то они дураки. Вы храбрая. И вы красивая. Это я заметил сразу.

Софи почувствовала, как к лицу прилила кровь. Она не краснела уже много лет. А сейчас покраснела, как девчонка.

- Вы слишком добры, князь, - сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

- Я не добрый, - ответил он. - Я честный. В России мы не умеем врать в глаза.

Он поклонился, поцеловал ее руку - не воздушно, по-английски, а крепко, по-русски, губами к коже. Она почувствовала тепло его губ на своих пальцах. И поняла, что пропала.

Совсем.

- Надеюсь, мы еще встретимся, леди Софи, - сказал он.

- Я тоже, князь Дмитрий, - ответила она.

Он ушел - нашел Багратиона и направился к выходу, прихрамывая, огромный, неуклюжий, прекрасный. Софи смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась.

Эмили подбежала к ней, схватила за руку.

- Софи! Что это было? Вы знаете, что о вас уже говорят? «Русский князь танцевал с разведенной герцогиней» - это будет в каждой гостиной завтра утром!

- Пусть говорят, - сказала Софи, не отрывая взгляда от двери. - Мне все равно.

Ей действительно было все равно. Впервые за два года она чувствовала себя живой. Она танцевала с ним. Он назвал ее красивой. Он поцеловал ее руку.

Она вышла из дома герцога Ричмонда в холодную майскую ночь, села в наемную карету и всю дорогу домой сжимала пальцы там, где его губы коснулись ее кожи. Она не закрывала глаз. Она боялась, что если закроет, то проснется в своей холодной комнате, и окажется, что бала не было, и князя не было, и ничего не было.

Но бал был. И князь был. И она танцевала с ним.

- Митя, - прошептала она в темноту кареты. - Ты меня не помнишь. Но я запомню этот вечер навсегда.

Вернувшись домой, она не стала зажигать свечу. Села на кровать, сняла перчатку и долго смотрела на свою руку. Потом достала из-под кровати шкатулку, открыла дневник и написала новую запись.

«Сегодня я танцевала с ним. Он не узнал меня. Но он назвал меня красивой. Я буду жить на этом еще десять лет. А может, и дольше».

Она закрыла дневник, спрятала шкатулку и легла. Ветка платана скреблась в окно, но теперь это был не скребок нищего, а стук сердца. Ее сердца. Оно снова билось.

Глава 3. Узнавание и неловкость

Глава 3. Узнавание и неловкость

Лондон, май 1816 года - и десять лет назад

Она не спала всю ночь.

Софи лежала на своей узкой кровати, смотрела в потолок с трещиной и чувствовала на коже тепло его руки. Там, где он касался ее талии. Там, где его губы прижались к пальцам. Ей казалось, что эти места светятся в темноте, как угли, которые тлеют под пеплом.

Она закрыла глаза, и память понесла ее назад.

-

Флешбэк. 12 июня 1806 года. Бал у леди Харрингтон.

Ей было шестнадцать. Почти семнадцать. Она была не Софи, а леди София Уиллоуби, младшая дочь графа, не обремененная еще ни браком, ни разочарованиями. Ее платье было из бледно-зеленого шелка, волосы убраны в прическу с жемчужной нитью, а сердце - распахнуто настежь, как дверь в сад, куда вот-вот ворвется весна.

Она стояла у колонны. Не потому, что ее никто не приглашал - приглашали, и часто. Просто она любила смотреть. Смотреть на танцующих, на игру света в хрустальных подвесках люстр, на улыбки, которые рождались и умирали за один вечер.

И тогда она увидела его.

Он вошел в зал в мундире - темно-зеленом, с золотыми эполетами, при шпаге. Не в английском фраке, а в военной форме, которая сразу выделяла его среди напомаженных денди. Он был молод - лет двадцать, не больше. Светлые волосы, еще без седины, падали на высокий лоб. Лицо - не английское: крупные черты, высокие скулы, нос с горбинкой. И глаза. Темные, почти черные, глубокие, как колодцы.

Он шел рядом с пожилым господином во фраке с орденами - русским послом, как ей потом сказали. Он не улыбался. Он смотрел по сторонам с тем выражением, которое бывает у человека, который не понимает, зачем его сюда привели, но подчиняется долгу.

Софи перестала дышать.

Она стояла у колонны, сжимая веер, и смотрела на него. Он прошел мимо, не заметив ее. Разговаривал с послом, кивал, иногда поправлял мундир. Один раз он засмеялся - тихо, над чем-то, что сказал посол, - и Софи увидела, как меняется его лицо, когда он смеется. Морщинки у глаз, легкая небрежность, и вдруг он стал не просто красивым, а живым.

Она влюбилась. Не постепенно, не разумно - а сразу, целиком, навсегда. Как падают в обморок: вдруг темнеет в глазах, и ты уже не властен над собой.

Она попыталась узнать его имя. Подруга, леди Мэри, которая была вхожа в русские круги, шепнула: «Это князь Дмитрий Горчаков. Он младший секретарь посольства. Говорят, очень умный. И очень бедный. И, кажется, ни на ком не женат».

Князь Дмитрий. Софи повторяла это имя про себя, как молитву. Дмитрий. Ди-мит-рий. В русском языке оно звучало тверже, чем в английском. А потом она услышала, как его окликнули: «Митя, иди сюда!» - и сердце ее пропустило удар.

Митя.

Она сохранила это имя в тайнике души. Никто не знал. Ни подруга Мэри, ни тем более отец. Для нее он был Митя. Ее тайный, незнакомый, невозможный Митя.

Она не подошла к нему. Она была воспитана как леди: леди не подходят первыми. Она стояла у колонны и смотрела, как он танцует с другими, смеется с другими, провожает других. Он ни разу не посмотрел в ее сторону. Ни разу.

А потом бал кончился. Он уехал с послом. Она вернулась домой и в ту же ночь написала в дневнике те слова, которые перечитывала потом сотни раз: «Сегодня я поняла, что люблю его. Я не знаю его имени толком, только “князь Д.” Он говорил с послом, а я стояла у колонны. Он посмотрел на меня одну секунду. Я забыла как дышать. Если я не увижу его больше, я умру. Но не от тоски - от того, что мир без него не имеет цвета».

Через три месяца ее обручили с герцогом Уэксфордом. Через год она стала герцогиней. А через пять - начала мечтать о смерти.

Но она не умерла. И он вернулся.

-

Настоящее. Утро после бала.

Софи проснулась на рассвете. Не потому, что выспалась - она не сомкнула глаз. Просто в комнату просочился серый свет, и она поняла, что больше не может лежать.

Она села на кровати, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. В голове кружились обрывки вчерашнего: его рука на талии, его смех, его слова «вы красивая». Он не узнал ее. Конечно, не узнал. Почему он должен был запомнить девочку у колонны?

Но ей было больно. Больно до слез, которые она не позволяла себе плакать.

Она встала, накинула халат и подошла к столу. Достала лист бумаги, уголь - она всегда держала уголь для рисунков. И начала рисовать.

Сначала - просто штрихи. Линия скулы, изгиб брови, тень под нижней губой. Потом - глубже. Она рисовала его по памяти, и память не подводила. Она помнила каждую морщинку, каждый завиток волос, ту прядь, которая упала на лоб, когда он танцевал.

Она рисовала и не замечала, как текут слезы. Не рыдания - просто тихая влага на щеках, которую она не вытирала.

Когда рисунок был готов, она отложила уголь и посмотрела на него. На нее смотрел князь Дмитрий Горчаков - каким она его запомнила вчера. Не веселым мальчиком из 1806-го, а взрослым мужчиной с сединой и печалью в глазах. И все равно прекрасным.

Она подписала внизу: «Митя. 1816».

Потом долго смотрела, потом свернула лист и спрятала в шкатулку. Туда, где лежали цветок и карикатура.

- Ты сошла с ума, Софи, - сказала она себе. - Ты рисуешь мужчину, который тебя не помнит. Ты хранишь его образ, как святыню. Что дальше? Будешь писать ему письма? Он женат? - она задумалась. - Был женат. Овдовел. Эмили говорила.

Она не знала, что хуже: если бы он был счастлив в браке, или то, что он теперь свободен и все равно не замечает ее.

-

В это же время. Дом князя Горчакова на Портман-сквер.

Дмитрий Николаевич Горчаков сидел в своем кабинете и смотрел на пустой лист бумаги. Ему нужно было написать письмо матери в Россию, но слова не шли.

Вчерашний бал стоял перед глазами. Не залы, не люстры - только одна женщина в темно-синем бархате.

Леди Софи Уэксфорд.

Он не знал, что в ней было такого. Красива - да, но не ослепительно. Тонкие черты, глаза цвета зимнего неба, голос низкий, с хрипотцой. Но что-то в ее взгляде… Она смотрела на него так, будто знала его всю жизнь. Будто видела не князя-дипломата, а кого-то другого. Кого-то, кого он сам в себе не замечал.

И еще она сказала: «Мне говорили, что русские князья танцуют лучше всех». Сказала с вызовом, но без кокетства. Как равная.

Он потер лицо ладонями. Нога болела - к перемене погоды. Он вышел из-за стола, прошелся по комнате, прихрамывая. В окно было видно серое лондонское небо.

- Петр, - позвал он.

В дверь заглянул Багратион - друг, атташе, собутыльник по несчастью в чужой стране.

- Ты звал?

- Что ты знаешь о леди Софи Уэксфорд?

Багратион присвистнул. Прислонился к косяку, скрестил руки на груди.

- Ах, вот оно что. Танцевал вчера, да? И теперь хочешь знать, с кем? Дмитрий, ты как ребенок. В Лондоне нельзя просто так подойти к женщине. Надо сначала изучить ее репутацию, родословную, цвет ее любимой собаки и мнение ее тетушки о королевском доме.

- Говори, Петр. Что ты знаешь?

Багратион вздохнул.

- Знаю, что она - бывшая герцогиня Уэксфорд. Разведена. Скандал был большой, года два назад. Муж, старый герцог, обвинял ее в жестокости - или она его? Я не вникал. Но в результате она осталась ни с чем. Общество ее отвергает. К ней не подходят, с ней не говорят. Вчера она пришла на бал, потому что ее пригласила какая-то наивная девица. Больше ее никто не зовет.

Дмитрий нахмурился.

- За что?

- За что - что?

- За что ее отвергают? Если она не виновата?

- А кто разберет, Дмитрий. Сплетни. Кому нужна правда? Леди Хартфорд, которая заправляет всем этим змеиным клубком, сказала, что она падшая женщина, - и все. Приговор вынесен. Никто не будет разбираться. Англичане любят свои правила больше, чем людей.

- Глупо, - сказал Дмитрий. - Очень глупо.

- Согласен. Но что ты можешь сделать? Ты иностранец. Ты здесь временно. Не ввязывайся. - Багратион посмотрел на друга с беспокойством. - Дмитрий, я знаю тебя. Ты любишь спасать всех, кто в беде. Но эта женщина - не твоя забота. У нее своя жизнь, своя война.

- Я и не собирался, - буркнул Дмитрий. - Просто интересно.

Багратион усмехнулся и вышел.

Но Дмитрий не успокоился. Он оделся - в строгий сюртук, без излишеств - и велел подать карету. К графине Шуваловой. Если кто и знал все лондонские сплетни, так это Екатерина Павловна.

-

Дом графини Шуваловой на Беркли-сквер.

Графиня была женщиной лет шестидесяти, с седыми волосами, убранными в чепец, и живыми глазами, которые видели все и забывали мало. Она жила в Лондоне уже пятнадцать лет - после смерти мужа не захотела возвращаться в Петербург. Ее дом был местом встречи для русских дипломатов, английских лордов и всех, кто имел уши, чтобы слушать, и язык, чтобы молчать.

- Князь Горчаков, - она протянула ему сухую, унизанную кольцами руку. - Какой приятный сюрприз. Садитесь, садитесь. Петр Иванович говорил мне, что вы приехали. Как ваша нога?

- Спасибо, графиня, лучше. - Он поцеловал ее руку и сел в кресло. - Я к вам за советом.

- О, совет - это то, что я даю лучше всего. И сплетни, - она улыбнулась. - Говорите.

- Леди Софи Уэксфорд. Что вы о ней знаете?

Графиня подняла брови. Помолчала. Потом медленно, с расстановкой, начала:

- Знаю, что она - несчастная женщина. И очень умная. И очень гордая. Вы танцевали с ней вчера, я слышала. Весь Лондон говорит об этом.

- Пусть говорят. Я хочу знать правду.

- Правда, князь, - графиня взяла с подноса чашку с чаем, отпила глоток, - правда в том, что герцог Уэксфорд был чудовищем. Он бил ее. Морил голодом. Держал взаперти. А когда она попыталась пожаловаться, он обвинил ее в супружеской измене. Суд оправдал ее, но репутацию не вернуть. В Англии разведенная женщина - это изгой. Особенно если муж был богат и знатен.

- Почему никто не вступился за нее?

- Потому что герцог был страшен в гневе, а его племянник, лорд Дорсет, теперь продолжает травлю. Дорсет хочет доказать, что развод был незаконным, и посадить ее в долговую тюрьму. Или вернуть под опеку семьи. Ей нужны деньги на адвоката, но у нее нет ни гроша. Она дает уроки музыки, переводит с французского, живет в какой-то каморке в Камдене. Одна. Без защиты.

Дмитрий слушал, и лицо его мрачнело с каждым словом.

- Вы знаете ее, графиня?

- Я знаю о ней. Мы не представлены. Она не бывает в русских домах - ее никуда не приглашают. Я бы пригласила, но… - графиня вздохнула. - У меня тоже есть репутация, князь. Я старая женщина, и мне не нужны лишние враги. Но сердце мое болит за нее. Говорят, она рисует чудесные портреты. Умна. Начитана. И совсем одна.

Дмитрий молчал. Он смотрел на огонь в камине и думал.

- Князь, - графиня понизила голос. - Вы хотите ей помочь?

- Не знаю, - честно ответил он. - Я только что приехал. У меня свои дела. Но… мне показалось, она заслуживает лучшей участи.

- Она заслуживает, - подтвердила графиня. - Но вопрос: готовы ли вы платить за это цену? Если вы будете с ней замечены - английское общество отвернется и от вас. Ваша дипломатическая миссия станет сложнее. Вас могут не принимать в лучших домах.

- Мне плевать на английские дома, - сказал Дмитрий. - Я здесь не для того, чтобы нравиться.

Графиня долго смотрела на него. Потом улыбнулась - одними глазами.

- Вы похожи на своего отца, князь. Он тоже не думал о последствиях, когда речь шла о справедливости. - Она отставила чашку. - Будьте осторожны. Леди Софи - не просто женщина в беде. Она - женщина, которая не просит помощи. Такие самые опасные. Они не умеют быть благодарными. Они умеют только выживать.

Дмитрий встал, поцеловал руку графини.

- Спасибо, Екатерина Павловна. Я подумаю.

Он вышел на улицу. Серое небо висело низко, вот-вот должен был пойти дождь. Он сел в карету и сказал кучеру:

- Домой.

По дороге он смотрел в окно и видел не лондонские улицы, а ее лицо. Тонкие черты. Серо-голубые глаза, в которых была не только гордость, но и что-то еще. Боль. И надежда. Странная, неуместная надежда.

«Она не просит помощи», - сказала графиня.

Но Дмитрий помнил, как она стояла у колонны на балу - одна среди всех. Как никто не подходил к ней. И как она сама подошла к нему.

Она не просит. Но она принимает.

Он решил, что еще увидит ее. Не из жалости. Из любопытства? Из восхищения? Он не знал. Но что-то тянуло его к этой женщине, как тянет путника к огню в холодную ночь.

А Софи в это время сидела в своей комнате, сжимая в руке засохший цветок жасмина, и не знала, что русский князь только что узнал всю ее боль. Не от нее - от другой женщины. И что эта боль не оттолкнула его, а, наоборот, притянула.

Мир готовился к их следующей встрече.

Глава 4. Угроза из прошлого

Глава 4. Угроза из прошлого

Лондон, май 1816 года

Лорд Дорсет не был злым человеком. По крайней мере, он сам себя таковым не считал.

Он был аккуратным, педантичным, методичным. Он любил порядок - в бумагах, в доме, в жизни. И больше всего на свете он ненавидел, когда что-то или кто-то нарушал этот порядок. Леди Софи Уэксфорд, бывшая герцогиня, была нарушением. Живым, дышащим, скандальным напоминанием о том, что его дядя, покойный герцог, был не прав. А Дорсет не мог допустить, чтобы память о дяде была запятнана.

Он сидел в своем кабинете на Пэлл-Мэлл, перед ним лежало досье. Тонкое, почти пустое. Имя: леди Софи Уэксфорд (урожденная Уиллоуби). Возраст: двадцать шесть. Семейное положение: разведена. Место жительства: Грейт-Колледж-стрит, Камден. Доходы: не известны. Связи: отсутствуют.

Дорсет перечитал последнюю строчку и поморщился. «Связи: отсутствуют» - это было хорошо. Но недостаточно. Он хотел, чтобы она исчезла. Не умерла - исчезла. Уехала в деревню, забилась в какую-нибудь дыру и больше никогда не появлялась в Лондоне. Чтобы ее имя перестали упоминать в гостиных. Чтобы газеты забыли о скандале. Чтобы он, лорд Дорсет, мог жить спокойно, не оглядываясь на позорного родственника.

Но она не исчезала. Она цеплялась. Давала уроки музыки, переводила книги, появлялась на балах - на балах, черт возьми! - и танцевала с русскими князьями. Вчера вечером ему доложили: леди Уэксфорд была у герцога Ричмонда. Танцевала вальс с каким-то иностранцем. О ней снова говорили.

- Милтон, - позвал он.

В дверь вошел его секретарь - сухой, бесцветный человек, идеально подходящий для работы, не требующей воображения.

- Милорд?

- Наймите частного детектива. Самого лучшего. Того, кто умеет собирать грязь. Я хочу знать о леди Уэксфорд все. С кем она видится, куда ходит, чем живет. И я хочу, чтобы ее домовладелец получил… деликатное предложение.

- Какое именно, милорд?

- Такое, после которого он захочет расторгнуть договор аренды. У нас есть знакомые в Камдене? Среди торговцев? Кто-то, кто может намекнуть, что держать у себя такую жиличку невыгодно?

- Будет сделано, милорд.

Дорсет кивнул и вернулся к бумагам. Он не чувствовал себя жестоким. Он чувствовал себя хозяином положения.

-

Три дня спустя. Грейт-Колледж-стрит, Камден.

Софи вернулась домой после урока у миссис Холл. Две бездарные девицы снова не выучили гаммы, и она потратила час на то, чтобы объяснять им разницу между мажором и минором. Голова болела, пальцы замерзли, и она мечтала только об одном: сесть у камина, выпить чаю и больше никогда не видеть клавиш.

Но у дверей ее комнаты стояла миссис Тэтчер.

Хозяйка была женщиной плотной, с тяжелым подбородком и маленькими злыми глазами. Обычно она не разговаривала с жильцами - только собирала плату и делала вид, что их не существует. Сегодня она стояла, скрестив руки на груди, и лицо ее было красным - то ли от гнева, то ли от быстрого подъема по лестнице.

- Леди Уэксфорд, - сказала она. - У меня для вас плохие новости.

Софи остановилась, чувствуя, как внутри разливается холод. Она знала этот тон. Это был тон человека, который собирается сказать «убирайтесь».

- Я вынуждена попросить вас освободить комнату. До конца недели.

- Что? - Софи поставила на пол свой потертый саквояж с нотами. - Миссис Тэтчер, мы договорились. Я плачу вперед за две недели. У меня есть еще десять дней.

- Договор расторгнут. - Хозяйка не смотрела ей в глаза. - Это моя собственность. Я могу сдавать ее тем, кому хочу.

- Вы хотите сказать, что я вам не подхожу? - Софи старалась, чтобы голос звучал ровно. - После четырех месяцев?

Миссис Тэтчер помолчала. Потом сказала тихо, почти шепотом:

- Ко мне приходили люди, леди. Страшные люди. Сказали, что если я продолжу сдавать комнату вам, у меня будут проблемы. С налоговой. С санитарами. С соседями. Я не знаю, что вы сделали, но вы опасны. Мне жаль. Но вы должны уйти.

Софи смотрела на нее. Внутри поднималась волна - не гнева, нет. Гнева уже не осталось. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.

- Кто приходил? - спросила она. - Кто эти люди?

- Не могу сказать. Они не представились. Но у них были деньги. И власть. Леди, я не хочу проблем. Простите.

Она развернулась и ушла, оставив Софи стоять в коридоре.

Софи зашла в комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.

«Дорсет», - подумала она. Это мог быть только он. Никто больше не имел ни денег, ни мотива, ни той методичной жестокости, которая не оставляет следов, но уничтожает все на своем пути.

Она сидела на холодном полу, обхватив колени, и смотрела на трещину в штукатурке. Трещина была все там же - как линия судьбы на ладони нищей.

Куда ей идти? У нее не было друзей, которые могли бы приютить ее. Эмили Тренч - добрая девушка, но у нее строгие родители, которые не позволят привести в дом разведенную герцогиню. Отец? Даже думать не хотелось. Единственный человек, который мог бы помочь… она зажмурилась.

Князь.

Князь Дмитрий Горчаков.

Она вспомнила его руку на своей талии, его низкий смех, его слова: «Вы храбрая. И вы красивая». Он был добр к ней. Но доброта незнакомца - это не приглашение врываться в его жизнь с просьбой о ночлеге.

Она не могла. Она не просила помощи никогда. Даже когда герцог бил ее, она не просила. Даже когда осталась без денег, без дома, без надежды - она не просила. Она выживала сама.

Но сейчас…

Она встала, подошла к столу, села. Достала лист бумаги и перо. Перо дрожало в руке.

«Князь Горчаков, - написала она. - Простите мою дерзость. Я оказалась в отчаянном положении и не знаю, к кому обратиться. Если бы вы могли уделить мне несколько минут…»

Она зачеркнула. Слишком жалко. Слишком унизительно.

Написала снова: «Милорд, я была бы вам очень признательна…»

Снова зачеркнула.

Отложила перо. К черту письма. Она пойдет сама. Не к нему - к его другу. Багратион - тот, который был с ним на балу. Говорят, он веселый и не слишком строгий в вопросах этикета. Может быть, через него она сможет попросить о встрече.

Она не знала, зачем ей эта встреча. Что она скажет? «Меня выгнали из комнаты, возьмите меня к себе»? Это безумие. Но другого выхода не было.

Она переоделась в свое лучшее платье - то же, что было на балу, - тщательно причесалась, приколола брошь с искусственной жемчужиной. Она не должна выглядеть как нищенка. Она должна выглядеть как леди, которая временно попала в трудное положение.

Перед выходом она достала шкатулку, вынула засохший цветок, подержала в руке, потом положила обратно. Ее талисман. Ее память. Ее единственное сокровище.

- Если я не вернусь за тобой, - сказала она шкатулке, - значит, меня посадили в тюрьму. Или убили. Но я вернусь.

Она вышла.

-

Дом князя Багратиона на Гросвенор-сквер.

Софи знала адрес от Эмили - та обожала собирать сплетни о русских. Она подошла к двери, подняла тяжелое медное кольцо и постучала.

Дверь открыл лакей - высокий, бесстрастный, с лицом, которое видело все и не удивлялось ничему.

- Мне нужно видеть князя Багратиона, - сказала Софи, стараясь говорить твердо.

- Князь не принимает без предварительной договоренности, миледи.

- Передайте ему, что леди Софи Уэксфорд просит о нескольких минутах разговора. Дело срочное. И важное.

Лакей поджал губы, но посторонился, впустил ее в вестибюль, велел ждать и исчез.

Софи стояла в мраморном холле, разглядывая русские иконы на стенах, малахитовую вазу, тяжелые портьеры. Все здесь было чужим, массивным, не английским. Даже запахи - ладан, кожа, табак. Она чувствовала себя маленькой и неуместной.

Через несколько минут появился сам Багратион.

Он был одет по-домашнему - в расстегнутом жилете и мягких туфлях, без шейного платка. Волосы взъерошены, лицо заспанное - видимо, он дремал после обеда. Но при виде Софи его глаза загорелись живым, любопытным блеском.

- Леди Уэксфорд! - воскликнул он, широко улыбаясь. - Вот это сюрприз! А я думал, мне послышалось. Проходите, проходите, не стесняйтесь. Чай? Кофе? Водка? Шучу, шучу. Садитесь.

Он провел ее в небольшую гостиную, усадил в кресло, сам устроился напротив. Смотрел на нее с неподдельным интересом, как на редкую птицу.

- Чем обязан, леди Софи? Вы на днях танцевали с моим другом Дмитрием. Я видел. Весь Лондон видел. Вы произвели на него впечатление. А он нелегко поддается впечатлениям.

Софи сжала руки на коленях.

- Князь Багратион, я пришла по очень личному делу. Я… у меня неприятности. Серьезные. И я не знаю, к кому обратиться. Ваш друг - князь Горчаков - показался мне человеком… надежным. Я хотела бы попросить у него встречи.

Багратион перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным, почти озабоченным.

- Какие неприятности, леди?

- Меня выгнали из комнаты. Мои враги - люди лорда Дорсета - подкупили домовладельца. У меня нет денег на новое жилье. И нет друзей, которые могли бы приютить меня. Я… - она запнулась. Горло сжалось. - Я не знаю, что делать.

Она не плакала. Она давно разучилась плакать при посторонних. Но голос ее дрожал, и Багратион это заметил.

Он помолчал, потом встал, подошел к окну, постоял, глядя на улицу. Обернулся.

- Леди Софи, я не могу обещать за Дмитрия. Он человек сложный. У него свои демоны. Но я передам ему вашу просьбу. Где вы сейчас остановились?

- Нигде. Я вышла из комнаты и не вернусь. У меня есть несколько гиней. Я сниму место в гостинице на ночь. Но надолго их не хватит.

Багратион покачал головой.

- Это ужасно. Просто ужасно. Что за страна, где женщину оставляют на улице только за то, что она осмелилась уйти от жестокого мужа? - Он подошел к ней, взял за руку. - Послушайте. Я поговорю с Дмитрием сегодня же. Он хороший человек. Может, не с первого взгляда это видно, но он хороший. Он поможет. Я уверен.

- Спасибо, - прошептала Софи. - Спасибо вам.

- Не благодарите. Еще не за что. - Он отпустил ее руку. - Где вы будете сегодня ночевать? Назовите гостиницу. Я пришлю весточку, когда Дмитрий ответит.

- «Черный лебедь» на Боро-Хай-стрит. Это недорого.

- Дрянное место, - поморщился Багратион. - Но лучше, чем улица. Идите, леди Софи. Держитесь. Мы что-нибудь придумаем.

Она встала, поправила юбки, кивнула.

- Князь Багратион… вы очень добры.

- Я не добр, - усмехнулся он. - Мне просто скучно. А с вами не соскучишься.

Она вышла на улицу. Вечерело. Лондон зажигал фонари, и желтые огни отражались в мокрой брусчатке. Софи шла, не оглядываясь, и думала: «Что я делаю? Я прошу помощи у чужого мужчины. Я опустилась до нищенства. Бабушка, ты гордилась бы мной?»

Но другой мысли не было. Только одна: «Митя. Я скоро увижу Митю».

-

В это же время. Кабинет князя Горчакова.

- Она просит встречи, - сказал Багратион, входя без стука. - Леди Уэксфорд. Ее выгнали из комнаты. Дорсет подкупил домовладельца. У нее нет денег, нет дома, нет друзей. Она ночует в какой-то гостинице для прислуги.

Дмитрий поднял голову от бумаг. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, лежавшие на столе, сжались.

- Когда?

- Завтра. Она ждет. Я сказал, что ты пришлешь весточку.

- Зачем она пришла к тебе, а не ко мне?

Багратион усмехнулся.

- Потому что она леди. Леди не приходят к незнакомым мужчинам в дом. А через меня - как бы официально. Соблюдение приличий, Дмитрий. Ты должен это понимать.

- Понимаю. - Дмитрий встал, подошел к камину, уперся рукой в каминную полку. - Что ты о ней думаешь? Она искренна?

- Абсолютно. Эта женщина не умеет притворяться. У нее глаза честные. И отчаянные. Помоги ей, Дмитрий. Не ради нее - ради себя. Ты же всегда ненавидел несправедливость.

- Помочь - это что? Дать денег? Найти жилье? Я не благотворительное общество.

- Предложи ей фиктивный брак, - сказал Багратион с кривой усмешкой. - Шучу. Хотя… почему бы и нет? Ты вдов, она разведена. Вы оба не нужны этому городу. Может, вы нужны друг другу.

Дмитрий обернулся. В его темных глазах мелькнуло что-то - удивление? Гнев? Или надежда?

- Ты спятил, Петр.

- Возможно. Но ты все равно встретишься с ней. Я же вижу.

Дмитрий не ответил. Он отошел от камина, сел за стол, взял лист бумаги и написал несколько строк.

«Леди Уэксфорд. Завтра, в три часа пополудни, я буду ждать вас в своем доме на Портман-сквер. Прошу вас прийти. Князь Д. Горчаков».

Он запечатал письмо, отдал Багратиону.

- Передай.

- Передам. - Багратион взял письмо, поклонился. - Ты хороший человек, Дмитрий. Несмотря на твое вечное хмурое лицо.

- Иди к черту, Петр.

- С радостью. Но сначала отправлю письмо.

Он вышел. Дмитрий остался один. Он смотрел на огонь в камине и думал о женщине с серо-голубыми глазами. О ее низком голосе. О ее гордой осанке. О том, как она стояла у колонны на балу - одна, но не сломленная.

«Что ты делаешь со мной, леди Софи?» - спросил он у пустоты.

Пустота не ответила.

-

«Черный лебедь», Боро-Хай-стрит. Та же ночь.

Номер был грязным, пахло прогорклым жиром и дешевым табаком. Кровать проваливалась посередине, простыни были серыми. Софи сидела на краю, не раздеваясь, и сжимала в руке письмо, которое ей принесли через час после того, как она вернулась.

«Завтра, в три часа пополудни, я буду ждать вас в своем доме на Портман-сквер».

Она перечитала его раз десять. Почерк был твердым, размашистым, с русскими завитками - совсем не похожим на аккуратный английский каллиграфический стиль. Она провела пальцем по буквам, как будто могла почувствовать его руку.

Он согласился. Он примет ее.

Что она ему скажет? «Спасите меня»? Слишком пафосно. «Помогите мне»? Слишком жалко.

Она скажет правду. Всю правду. О Дорсете, о суде, о том, что у нее нет денег и нет дома. О том, что она боится тюрьмы. И о том, что она помнит его с 1806 года. Нет. Последнее - не сейчас. Это слишком личное. Это ее тайна.

Она легла на грязную постель, закрыла глаза. За стеной кто-то громко спорил, женщина плакала, ребенок кричал. Софи не слышала ничего. Она слышала только свое сердце, которое билось в унисон с именем: Митя, Митя, Митя.

- Завтра, - прошептала она в темноту. - Завтра все изменится.

Она не знала - в лучшую или худшую сторону. Но что-то подсказывало ей: хуже уже не будет.

Глава 5. Предложение, которое нельзя принять

Глава 5. Предложение, которое нельзя принять

Лондон, май 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер.

Она пришла ровно в три.

Весь предыдущий вечер и утро она провела в грязном номере «Черного лебедя», перебирая свой скудный гардероб. Что надеть к русскому князю? Не то чтобы она хотела ему понравиться - она хотела выглядеть достойно. Леди, а не попрошайка. Она выбрала темно-серое платье из тонкой шерсти - строгое, почти траурное, но с белым воротничком, который придавал лицу свежесть. Волосы уложила в простой узел, ни одной выбившейся пряди. Брошь с жемчужиной - на горло. Перчатки - чисто выстиранные, хотя на левой перчатке у запястья была крошечная дырочка, которую она заштопала ночью при свече.

Она смотрела в кривое зеркало гостиничного номера и видела женщину, которая собралась на битву. Не на свидание. На битву за свою жизнь.

Карета - последние деньги, почти все, что остались - довезла ее до Портман-сквер. Дом князя оказался большим, но не кричащим: темный кирпич, белые наличники, никакой лепнины. Солидно. По-русски тяжело.

Она постучала. Дверь открыл дворецкий - англичанин, лет пятидесяти, с лицом, не выражающим ничего.

- Леди Уэксфорд? Князь ждет вас. Прошу.

Он проводил ее в кабинет на первом этаже. Комната была просторной, с высокими окнами, выходящими на небольшой сад. Мебель - темное дерево, кожаные кресла, тяжелые портьеры. На стенах - карты, несколько акварелей с видами Петербурга, икона в углу. Пахло кожей, табаком и чем-то еще - может быть, хвоей.

Князь стоял у камина, спиной к двери. Он был без сюртука - в одном жилете и рубашке с закатанными рукавами. Софи увидела его широкие плечи, сильные руки, легкую небрежность осанки. Он обернулся, когда она вошла, и она снова почувствовала тот удар в груди - каждый раз, как в первый.

Его темные глаза скользнули по ее лицу, по платью, остановились на броши. Он поклонился - неглубоко, по-русски, скорее кивок.

- Леди Софи. Благодарю, что пришли. Садитесь, пожалуйста.

Он указал на кресло у камина. Сам сел напротив. Между ними - маленький столик с графином воды и двумя стаканами. Огонь в камине потрескивал. За окном моросил дождь.

- Вы получили мое письмо, - сказал он. Это был не вопрос.

- Да. - Софи держала спину прямо, руки на коленях. - Князь Багратион передал мне вашу просьбу о встрече. Или… я передала свою. Простите за беспокойство. Я знаю, что не имею права вас отвлекать.

- Вы имеете право просить о помощи, - ответил он. - Когда человек в беде, он имеет право. Расскажите, что случилось.

Софи сделала глубокий вдох. Она готовила эту речь всю ночь. Теперь слова выходили сухими, четкими, как приговор.

- Лорд Дорсет, племянник моего покойного мужа, хочет упрятать меня в долговую тюрьму. Он оспаривает законность моего развода. Он подкупил мою домовладельцу, и меня выгнали на улицу. У меня нет денег, нет жилья, нет покровителей. Через несколько недель будет суд, и если Дорсет выиграет, меня арестуют. - Она помолчала. - Я не знаю, зачем я вам это рассказываю. Вы не можете мне помочь. Никто не может.

Князь слушал не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть заметно постукивали.

- Почему вы пришли ко мне? - спросил он.

- Потому что вы… - она запнулась, ища слова. - Вы не смотрели на меня с презрением на балу. Вы танцевали со мной, хотя знали, что меня избегают. Вы назвали меня красивой. - Она опустила глаза. - Это глупо. Но это единственная доброта, которую я получила за два года. Я пришла еще за одной. Может быть, вы знаете кого-то, кто мог бы… поручиться за меня? Или дать в долг? Я верну. Я работаю, я перевожу книги, я даю уроки. Я верну все до последнего пенни.

Она замолчала. В кабинете было тихо - только дождь за окном и треск дров.

Князь встал. Подошел к окну, постоял, глядя на сад. Потом повернулся к ней.

- Я могу предложить вам больше, чем поручительство, - сказал он. Голос его был ровным, но в нем чувствовалась тяжесть. - Я могу предложить вам свое имя.

Софи не поняла.

- Что?

- Брак. Фиктивный брак, разумеется. Вы станете княгиней Горчаковой. Русское имя защитит вас от Дорсета - у меня дипломатический иммунитет, и английские суды не имеют власти над женой русского подданного. Вы будете жить в этом доме. У вас будет все необходимое. Через год, когда дело утихнет, мы тихо разведемся, и вы будете свободны.

Софи смотрела на него, не веря своим ушам.

- Вы… вы с ума сошли, - выдохнула она. - Князь, вы меня совсем не знаете. Я - пария. Меня презирает все общество. Если вы женитесь на мне, даже фиктивно, вас тоже отвергнут. Ваша дипломатическая карьера пойдет прахом. Вас не будут принимать в лучших домах. Ваши коллеги будут шептаться у вас за спиной.

- Мне плевать на ваши английские сплетни, - сказал он. Спокойно, почти равнодушно. - У меня дипломатический иммунитет. Я здесь не для того, чтобы нравиться лондонским господам. У меня есть дело, и я его сделаю, женат я или нет.

- Но ваша репутация…

- Моя репутация, леди Софи, - он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь, - осталась под Бородино. Вместе с ногой. Английское общество может думать что угодно. Я не собираюсь жить здесь вечно.

Она молчала. В голове был хаос. Он предлагает ей брак. Фиктивный брак. Защиту. Дом. Но какой ценой?

- Я не могу, - сказала она тихо. - Это неправильно. Вы ничего мне не должны. Вы меня не знаете. Я пришла попросить немного денег, а вы предлагаете… это безумие.

- Это логика, - возразил он. - У вас нет выхода. У меня есть возможность помочь. Зачем мне отказываться?

- Потому что это будет стоить вам слишком дорого! - она почти выкрикнула. - Вы не понимаете, князь. Англия - страна сплетен. Если вы женитесь на мне, двери всех домов закроются перед вами. Вас перестанут приглашать. Ваши письма будут возвращать нераспечатанными. Вы станете таким же изгоем, как я. Зачем вам это?

Он подошел ближе. Остановился в двух шагах от нее. Смотрел сверху вниз - огромный, темный, непроницаемый.

- Я скажу вам правду, леди Софи, - сказал он тихо. - Я не делаю это из альтруизма. У меня свои причины. - Он помолчал. - Я овдовел два года назад. Моя жена умерла при родах. Ребенок тоже не выжил. Я приехал в Англию лечить не только ногу, но и душу. Мне все равно, что обо мне говорят. Мне все равно, кто закрывает передо мной двери. Я уже потерял все, что можно потерять. - Он вздохнул. - Но когда я увидел вас на балу, одну, с этим ледяным спокойствием, с этой болью, которую вы прячете за колкостями… я узнал себя. Вы выживаете. Как и я. Может быть, вдвоем нам будет легче.

Софи смотрела на него, и слезы подступали к глазам. Она не плакала при посторонних. Она не плакала даже перед отцом. Но сейчас что-то в груди треснуло.

- Вы не знаете меня, - прошептала она.

- Я знаю достаточно. Вы - человек, который не просит помощи, даже когда умирает. Я уважаю это. Но сейчас, леди Софи, вы должны разрешить себе принять помощь. Не для меня - для себя. А вам некуда идти. Вы сами это сказали.

Она закрыла глаза. Некуда идти. Правда. Гостиница «Черный лебедь» с ее грязными простынями и криками за стеной. Долговая тюрьма, которая ждет ее, если Дорсет выиграет. Улица. Смерть в канаве, как у тех несчастных, которых она видела в порту.

Она открыла глаза.

- Что вы хотите взамен? - спросила она. Голос ее был чужим - хриплым, сломанным.

- Ничего. - Он пожал плечами. - Фиктивный брак - это контракт. Вы живете в моем доме, пользуетесь моим именем. Я не требую супружеских прав. Через год, когда вы встанете на ноги, мы разведемся. Вы будете свободны.

- И вы ничего не хотите?

Он посмотрел на нее долгим взглядом. В его темных глазах что-то мелькнуло - то ли насмешка, то ли грусть.

- Я хочу, чтобы вы перестали бояться, - сказал он. - Но это не входит в контракт. Это вы должны сделать сами.

Софи молчала. Она слышала стук своего сердца - медленный, тяжелый, как шаги по мокрой земле. В голове проносились мысли: «Он безумец. Это ловушка. Никто ничего не дает просто так. Он захочет платы потом. Ты уже была в браке - ты знаешь, что это такое».

Но другой голос, тихий и отчаянный, шептал: «А куда ты пойдешь? В тюрьму? На улицу? Он - единственный, кто протянул тебе руку. Не отказывайся. Ты умрешь, если откажешься».

Она подняла глаза на него. Он стоял неподвижно, не торопил ее. Ждал.

- У меня есть условие, - сказала она наконец.

- Какое?

- Я не буду вашей женой по-настоящему. Никогда. Если вы нарушите слово, я уйду. Даже на улицу. Даже в тюрьму.

Он кивнул.

- Я понимаю. Даю слово.

- И… - она запнулась. - Вы не будете меня жалеть. Я не вынесу жалости. Лучше ненависть, чем жалость.

- Договорились, - сказал он. - Я буду с вами честен. Это все, что я могу обещать.

Она смотрела на него еще долго. Потом медленно, очень медленно, кивнула.

- Хорошо. Я согласна.

Князь не улыбнулся. Не протянул руку. Просто кивнул в ответ и сказал:

- Завтра я приглашу адвоката, чтобы составить брачный контракт. Мы пропишем все условия: раздельное имущество, отсутствие супружеских прав, право на развод через год. Вы прочитаете все сами. Если вас что-то не устроит - скажете.

- Завтра, - повторила она.

Она встала. Ноги дрожали. Она чувствовала себя так, будто только что прыгнула с обрыва в темную воду и еще не знала, выплывет или утонет.

- Вам некуда идти сегодня, - сказал князь. - Я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату. Самую дальнюю от моей. Вы будете в безопасности.

- Я не могу, - возразила она. - Я… у меня есть вещи в гостинице. Шкатулка. Дневник.

- Я пошлю слугу. Назовите адрес.

Она назвала. Он записал на листке.

- Отдыхайте, леди Софи. Завтра будет трудный день.

Она вышла из кабинета. Дворецкий ждал в коридоре и проводил ее на второй этаж, в комнату с большим окном, белыми занавесками и кроватью под балдахином. Настоящей кроватью, с чистыми простынями, пахнущими лавандой.

Софи осталась одна. Она села на край кровати, провела рукой по гладкому покрывалу и заплакала. Не тихо, не сдерживаясь - в голос, сотрясаясь всем телом. Она плакала от страха, от облегчения, от того, что кто-то протянул ей руку, когда она уже не надеялась. Она плакала от того, что этот кто-то - тот самый мальчик у колонны, ее Митя, который не помнит ее, но который только что спас ей жизнь.

Она плакала долго. А когда слезы кончились, она встала, подошла к окну, посмотрела на лондонский вечер, на мокрые крыши и далекие огни.

- Ты вляпалась, Софи, - сказала она себе. - Ты только что согласилась на фиктивный брак с мужчиной, которого любишь десять лет. Он не знает. Он не узнает никогда. Ты будешь жить под одной крышей с ним и притворяться, что он тебе безразличен.

Она усмехнулась. Горько, криво.

- Ты всегда умела притворяться. Притворишься и сейчас.

Она легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Здесь не было трещины. Только белая гладкая штукатурка, как чистый лист бумаги, на котором еще ничего не написано.

«Новая жизнь, - подумала она. - Начинается новая жизнь».

Она не знала, будет ли она лучше старой. Но хуже - уже не будет. Потому что хуже - это когда тебя бьют. Когда ты одна. Когда ты на улице. А здесь, в этом доме, пахло хвоей и табаком, и где-то внизу ходил по кабинету русский князь с темными глазами, который назвал ее красивой и предложил ей свое имя.

Она закрыла глаза.

- Митя, - прошептала она. - Зачем ты это делаешь?

Ответа не было. Только дождь за окном и стук ее собственного сердца.

Глава 6. Свадебный контракт и тайный сговор

Глава 6. Свадебный контракт и тайный сговор

Лондон, май 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер.

На следующее утро Софи проснулась от того, что кто-то тихо постучал в дверь.

Она не сразу поняла, где находится. Белый потолок без трещин. Шторы цвета слоновой кости. Запах лаванды и пчелиного воска. А потом память вернулась - тяжелой волной, с тошнотой и сладким страхом одновременно. Она в доме князя. Она согласилась на фиктивный брак. Сегодня будут подписывать контракт.

- Войдите, - сказала она, садясь на кровати.

Вошла горничная - не англичанка, судя по круглому лицу и темной косе, уложенной короной. Русская. Матрена, как позже представилась. Она говорила по-английски с сильным акцентом, но жесты ее были быстрыми и умелыми. Она принесла кувшин с горячей водой, чистое полотенце, гребень и платье - не то, в котором Софи пришла вчера, а другое, темно-зеленое, из тонкой шерсти, явно сшитое на заказ и ни разу не ношенное.

- Князь велел передать, - сказала Матрена, расставляя все на туалетном столике. - Это вам. Платье. Он сказал, что вы не должны выглядеть как… - она запнулась, подбирая слово, - как бедная родственница.

Софи провела пальцами по мягкой ткани. Платье было дорогим. Очень дорогим. Слишком дорогим для женщины, которая вчера ночевала в грязной гостинице. Она хотела отказаться, но поняла, что это глупо. Она уже согласилась на брак. Платье - меньшая из странностей.

- Спасибо, - сказала она. - Передайте князю, что я буду готова через час.

Матрена кивнула и вышла. Софи осталась одна. Она медленно умылась, оделась, причесалась. Темно-зеленое платье сидело идеально - будто шили на нее. Она посмотрела в зеркало - большое, в резной раме, не в пример ее кривому осколку. Из зеркала смотрела незнакомка. Та же леди Софи, но в другой жизни. В жизни, где у нее есть покровитель.

- Ты актриса, - сказала она себе. - Сегодня ты сыграешь роль невесты, которая не влюблена в своего жениха. Ты справишься. Ты всегда справлялась.

Она спустилась вниз. Дворецкий проводил ее в библиотеку - другую комнату, не кабинет. Здесь было светлее, книги на полках пахли кожей и временем. Посередине стоял большой дубовый стол, на нем лежали бумаги, чернильница, перья. У окна сидел сэр Уильям Барри - ее адвокат, которого князь вызвал накануне вечером через нарочного.

- Леди Уэксфорд! - Сэр Уильям встал, поклонился. Он выглядел взволнованным, даже растерянным. - Я… признаться, я не ожидал. Князь Горчаков сообщил мне о вашем решении. Это очень необычно.

- Все, что происходит со мной в последние годы, необычно, - ответила Софи, садясь напротив него. - Давайте не будем тратить время. Что в контракте?

Сэр Уильям разложил бумаги. Лицо его приняло профессиональное выражение.

- Князь настоял на нескольких пунктах. Во-первых, раздельное имущество: ни вы, ни он не претендуете на состояние друг друга. Во-вторых, отсутствие супружеских прав - это оговорено отдельно, с подписью обеих сторон. В-третьих, брак заключается сроком на один год с возможностью досрочного расторжения по желанию любой из сторон. В-четвертых, вы получаете право проживать в доме князя в течение этого года, а также право на содержание - одежду, питание, услуги прислуги. В-пятых, после расторжения брака князь обязуется выплатить вам сумму, достаточную для того, чтобы вы могли снять жилье и вести скромную жизнь в течение года.

Софи слушала, и внутри нее все холодело. Он все продумал. Каждую деталь. Он не просто предлагал ей крышу над головой - он предлагал ей будущее. Не на один год, а с запасом. Зачем?

- Это слишком щедро, - сказала она. - Я не могу принять деньги после развода.

- Князь настаивает, - ответил сэр Уильям. - Он сказал дословно: «Если леди Софи откажется, я разорву контракт и найду другой способ ей помочь, но это будет менее надежно».

Софи сжала губы. Она хотела спорить. Хотела сказать, что не нуждается в подачках. Но она нуждалась. И оба знали это.

- Хорошо, - сказала она. - Что я должна подписать?

Сэр Уильям подвинул к ней бумаги. Она взяла перо, обмакнула в чернила и начала читать. Каждый пункт. Каждое слово. Не потому, что не доверяла - потому что привыкла не доверять никому. Договор был составлен безупречно. Все, как он сказал.

- Где князь? - спросила она.

- Он ждет в кабинете. Сказал, что подпишет, когда вы будете готовы.

- Позовите его.

Сэр Уильям вышел. Через минуту дверь открылась, и вошел князь Дмитрий. Сегодня он был в строгом сюртуке, при галстуке, волосы зачесаны назад. Он выглядел официально, почти холодно. Но глаза - темные, глубокие - смотрели на нее с той странной теплотой, которую она не могла объяснить.

- Вы прочитали? - спросил он.

- Да.

- Все в порядке?

- Все слишком хорошо, - ответила она. - Я не понимаю, зачем вы это делаете.

Он подошел к столу, взял перо, не глядя поставил подпись на всех экземплярах. Быстро, размашисто, с тем русским почерком, который она уже запомнила. Даже не прочитав.

- Вы могли подписать что угодно, - сказала она с укором. - Вы даже не посмотрели.

- Я смотрел вчера, - ответил он. - Сэр Уильям прислал мне проект вечером. Я внес правки. Теперь все, как я хочу.

- Вы добавили пункт о деньгах после развода. Это не нужно.

- Это нужно мне, - сказал он. - Я не могу оставить женщину на улице после того, как она носила мое имя. Даже фиктивно. Это вопрос чести. По-русски это называется «честь мундира». Вы не поймете.

- Я понимаю больше, чем вы думаете, - тихо сказала Софи. - Я тоже кое-что знаю о чести.

Он посмотрел на нее, и на секунду его лицо смягчилось. Но только на секунду.

- Подписывайте, леди Софи. Или передумайте. Я не буду держать вас силой.

Она взяла перо, обмакнула, поставила свою подпись рядом с его.Софи Уэксфорд . Рука не дрожала. Только сердце колотилось, как птица в клетке.

Сэр Уильям собрал бумаги, промокнул чернила, спрятал в портфель.

- Брак будет зарегистрирован после венчания. Венчание должно быть церковным - в Англии иного не дано. Вы можете выбрать англиканскую церковь или русскую, как пожелаете.

- В русской церкви, - сказал князь. - Это будет иметь силу в России и дипломатическую защиту здесь. Леди Софи согласна?

Она кивнула. Одна мысль о том, чтобы стоять перед алтарем с ним, пусть и фиктивно, пусть и в чужой церкви, вызывала в ней трепет. Но она не могла отказаться.

- Завтра в десять утра, - сказал Дмитрий. - Я пришлю карету.

Сэр Уильям поклонился и вышел. Софи осталась с князем вдвоем.

- Вы не хотите сказать что-то еще? - спросил он.

- Хочу. Спасибо, - сказала она, глядя ему прямо в глаза. - Я знаю, что это только контракт. Но спасибо. Вы спасли мне жизнь.

- Не благодарите, - ответил он. - Еще не вечер. Дорсет не сдастся. Он узнает о нашем браке - и тогда начнется настоящая война.

Он оказался прав.

-

В это же время. Дом лорда Дорсета на Пэлл-Мэлл.

Лорд Дорсет пил утренний кофе и читал «Таймс», когда вошел его секретарь Милтон. Лицо секретаря было бледнее обычного - а это значило, что новости плохие.

- Милорд, - сказал Милтон, - у меня донесение от нашего детектива.

- Читайте, - не поднимая головы, ответил Дорсет.

- Леди Уэксфорд вчера провела ночь в доме князя Горчакова на Портман-сквер. Сегодня утром туда прибыл ее адвокат, сэр Уильям Барри. По нашим сведениям, готовится брачный контракт. Князь Горчаков и леди Уэксфорд намерены обвенчаться в русской церкви завтра утром.

Кофейная чашка лорда Дорсета звякнула о блюдце.

- Что? - Он поднял голову. Глаза его сузились. - Повторите.

Милтон повторил, четко, как по писаному.

- Русский князь? Тот самый, с которым она танцевала на балу?

- Тот самый. Князь Дмитрий Горчаков. Дипломат. Пользуется доверием царя Александра I. Богат. Имеет иммунитет.

Дорсет встал. Подошел к окну. На улице шел дождь - такой же, как вчера, как всегда в этом проклятом городе. Он сжал кулаки.

- Она не может выйти замуж. Она - разведенная герцогиня. Она - позор. Кто захочет на ней жениться?

- Иностранец, милорд. Он не знает английских обычаев. Или знает, но ему все равно. Наши источники говорят, что он циничен и не обращает внимания на сплетни.

- Циничен? - Дорсет усмехнулся, но усмешка вышла кривой. - Это не цинизм. Это глупость. Или… - он задумался. - Или расчет. Что он может получить, женившись на ней? Она нищая. У нее нет связей. Нет состояния. Что?

- Может быть, он влюблен, милорд, - рискнул предположить Милтон.

- Влюблен? - Дорсет рассмеялся - резко, неприятно. - Мужчина его возраста? С его положением? Не смешите меня. Тут что-то другое. Возможно, он хочет досадить англичанам. Или ему нужна женщина, которая не будет задавать вопросов. Какая разница? Главное, что если она станет женой русского подданного, я теряю над ней власть.

- Совершенно верно, милорд. Суд не сможет принудить ее к выплатам или тюремному заключению, если она находится под защитой дипломатического иммунитета.

Дорсет повернулся к секретарю. Лицо его было красным - от гнева или от кофе, не понять.

- Сделайте что-нибудь. Найдите способ остановить венчание. Подкупите священника. Распустите слух, что она больна заразной болезнью. Я не знаю. Но чтобы завтра утром она не стала княгиней Горчаковой.

Милтон помолчал, потом сказал осторожно:

- Милорд, русская церковь - это экстерриториальная территория. Наши законы там не действуют. Священник - русский, он не поддастся подкупу - они очень набожны. А слухи… слухи уже ходят. Князь их игнорирует.

Дорсет ударил кулаком по подоконнику.

- Так что же мне делать? Смотреть, как она ускользает из моих рук?

- Возможно, милорд, стоит подождать. Брак может оказаться недолговечным. Иностранцы часто уезжают. А когда князь вернется в Россию, она останется здесь - и снова станет уязвимой.

- Ждать? - Дорсет скривился. - Я не умею ждать. Я умею действовать. - Он прошелся по комнате. - Найдите мне информацию о князе. Все его слабые места. Долги, любовниц, тайны. Если он думает, что может встать у меня на пути, он ошибается.

- Будет сделано, милорд.

Милтон вышел. Дорсет остался один. Он смотрел на дождь за окном и думал о том, как эта женщина - эта нищая, опозоренная женщина - ускользает от него. Он потратил два года, чтобы уничтожить ее. Два года. И теперь какой-то русский медведь разрушил все одним росчерком пера.

- Вы еще пожалеете, леди Уэксфорд, - сказал он в пустоту. - Или леди Горчакова. Какая разница. Вы будете моей.

Он не знал, почему это было так важно. Может быть, потому, что его дядя, герцог, на смертном одре прошептал: «Она разрушила меня. Отомсти за меня». Может быть, потому, что Дорсет сам хотел обладать ею - этой холодной, гордой женщиной, которая ни разу не взглянула на него с интересом. А может быть, потому, что он просто ненавидел проигрывать.

Какая разница. Теперь это была война.

-

Вечером того же дня. Дом князя Горчакова.

Софи сидела в своей комнате - новой комнате, с белыми шторами и кроватью под балдахином. Она уже перевезла свои вещи: два сундука, шкатулку с дневником и цветком, книги. Все это стояло у стены, как маленький гарнизон в чужой крепости.

Она не могла усидеть на месте. Встала, подошла к окну. Внизу, в саду, князь ходил по дорожкам, несмотря на дождь, без зонта, в расстегнутом пальто. Он ходил туда-сюда, прихрамывая, и курил трубку. Дым поднимался вверх и таял в сером небе.

Она смотрела на него и думала: «Завтра я стану его женой. По закону. В церкви. Для всех, кроме нас двоих. Я буду носить его имя. Я буду спать в этом доме. Я буду видеть его каждый день. И он не узнает, что я люблю его. Никогда».

Ей казалось, что это самая жестокая пытка, которую она могла себе представить. Жить рядом с ним и притворяться.

В дверь постучали. Вошла Матрена с подносом - чай, печенье, фрукты.

- Князь велел передать, чтобы вы поели, - сказала она. - Завтра рано вставать. Венчание в десять.

- Спасибо, - ответила Софи. - Матрена… можно вас спросить?

- Конечно, миледи.

- Вы давно служите князю?

Матрена поставила поднос на стол, задумалась.

- Восемь лет. Еще при старой княгине, жене его. Она была добрая. Хорошая. Умерла.

- Мне жаль.

- И князю жаль. Он после нее сам не свой стал. Ходит, молчит. Только когда вы появились, он ожил немного. - Матрена посмотрела на Софи с любопытством. - Вы ему нравитесь, миледи. Я вижу.

Софи почувствовала, как кровь приливает к щекам.

- Это не так, - сказала она. - Наш брак… он по договоренности.

- По договоренности? - Матрена усмехнулась. - В России говорят: «От судьбы не уйдешь». Если Бог хочет соединить двух людей, никакие договоренности не помешают.

Она вышла, оставив Софи с чаем и мыслями.

Софи не притронулась к еде. Она смотрела на дождь, на князя в саду, и внутри нее росло странное, пугающее чувство. Она не знала, как его назвать. Надеждой? Или страхом? Или тем и другим вместе.

Она достала из шкатулки дневник, открыла на чистой странице и написала:

«20 мая 1816 года. Завтра я выхожу замуж за мужчину, которого люблю с шестнадцати лет. Он не знает. Он не узнает никогда. Я буду жить с ним под одной крышей и делать вид, что мне все равно. Это будет самый счастливый и самый мучительный год в моей жизни. Но я согласилась. Потому что он прав: мне некуда идти. И потому что я хочу быть рядом с ним. Хотя бы так. Хотя бы фиктивно. Хотя бы один год».

Она закрыла дневник, спрятала шкатулку и легла в постель.

За стеной, в кабинете, князь Дмитрий Горчаков сидел перед камином и смотрел на огонь. Он думал о завтрашнем дне. О женщине в темно-зеленом платье. О ее серо-голубых глазах, которые смотрели на него так, будто она знала его всю жизнь.

Он не знал, зачем предложил ей брак. Себе он объяснял это жалостью, чувством долга, русской привычкой спасать всех, кто в беде. Но где-то глубоко, там, куда он не заглядывал, жила другая правда.

Она напоминала ему о том, что он еще жив.

- Дурак, - сказал он себе по-русски. - Старый, хромой дурак.

Но он не жалел о своем решении. И завтра он сделает то, что обещал.

Глава 7. Венчание в русской церкви

Глава 7. Венчание в русской церкви

Лондон, 21 мая 1816 года. Русская православная церковь на Уэлбек-стрит.

Утро было серым, но без дождя. Лондон просыпался неохотно, как старый больной, который не знает, зачем ему открывать глаза. Карета князя Горчакова ждала у дома на Портман-сквер ровно в половине десятого. Софи спустилась по лестнице в том самом темно-зеленом платье, которое прислал князь, с той же брошью с искусственной жемчужиной у горла. Волосы она уложила высоко, с парой локонов, падающих на виски. Ни фаты, ни цветов. Она не невеста. Она - женщина, которая подписывает контракт.

Но сердце билось как у невесты.

Князь ждал ее внизу. Он был в темно-синем сюртуке с золотыми пуговицами, безупречно белой рубашке и черном галстуке. Волосы зачесаны назад, но привычная прядь упала на лоб. Он смотрел на нее с вершины своего роста, и его темные глаза были спокойны. Только легкое напряжение в уголках губ выдавало, что он тоже волнуется.

- Вы готовы? - спросил он.

- Нет, - честно ответила Софи. - Но это не имеет значения.

Он кивнул, помог ей сесть в карету, сел напротив. Дорога до церкви заняла четверть часа. Они не говорили. Только стук копыт по брусчатке и далекие крики торговок на рынке.

Русская церковь оказалась обычным лондонским домом из красного кирпича - ни купола, ни креста снаружи, только неприметная дверь между двумя высокими окнами. Никто бы не догадался, что за ней скрывается православный храм. Внутри пахло ладаном, воском и старым деревом. Полумрак, золото икон, мерцание лампад. Софи никогда не была в православной церкви. Все здесь было непривычно: высокий иконостас, закрывающий алтарь, отсутствие скамей, запах, от которого кружилась голова. Казалось, она попала в другой мир - теплый, таинственный, совсем не похожий на холодные англиканские церкви с их пустыми стенами и чинным порядком.

Их встречал священник - невысокий, круглолицый, с длинной седой бородой. Отец Николай. Он говорил по-английски с сильным русским акцентом, но слова его были мягкими, как утешение.

- Князь Дмитрий, вы уверены? - спросил он, глядя на обоих. - Брак - это таинство. Даже если вы считаете его временным, для Бога он священен.

- Я уверен, - ответил князь.

Отец Николай посмотрел на Софи.

- А вы, сударыня? Вы принимаете православную веру? Для венчания это необходимо.

Софи замерла. Они не говорили об этом. Князь вчера не упомянул.

- Я… - начала она.

- Это формальность, - тихо сказал Дмитрий по-английски, наклонившись к ней. - Вы примете крещение позже, если захотите. Для венчания достаточно обещания. Священник понимает, что брак фиктивный. Но мы должны соблюсти обряд.

Она смотрела на него, потом на иконы, потом на священника. Внутри нее боролись две силы: страх перед чужим Богом и желание сделать это правильно. Ради него. Ради себя.

- Я принимаю, - сказала она твердо. - Я приму все, что нужно.

Отец Николай кивнул и благословил их.

Гостей было мало. Петр Багратион стоял у левого клироса, свежий, выбритый, в парадном мундире. Рядом с ним - молодой граф Алексей Пален, дипломат, высокий, с холодными зелеными глазами и темно-русыми волосами, одна прядь которых непослушно падала на лоб. Он должен был держать венец над головой невесты - эту роль доверили ему, как единственному молодому дипломату, которого удалось найти в это утро.

Графиня Шувалова сидела на принесенном стуле, вся в черном кружеве, с лицом, не выражающим ничего. Сэр Уильям Барри, адвокат, держался позади, с портфелем под мышкой. Вот и все свидетели.

Софи не ожидала пышности. Но эта пустота казалась ей символичной. Она — чужая здесь, он — свой, но оба одиноки. Ни родных, ни друзей. Только Бог и несколько равнодушных свидетелей.

Обряд начался у входа в храм. Священник зажег свечи и вышел к ним, держа в руках блюдо с двумя золотыми кольцами - простыми, без узоров, единственными, что смогли найти в спешке.

- Имеешь ли ты, раб Божий Димитрий, искреннее и доброе желание и твердое намерение быть мужем рабы Божией Софии? - спросил отец Николай, глядя на князя.

- Имею, - ответил тот.

- Не обещал ли ты другой невесте?

- Нет, не обещал.

Те же вопросы повторились для Софи. Она отвечала, чувствуя, как дрожит голос. Ей казалось, что эти вопросы слышит не только священник, но и все святые с икон - и тот, чужой Бог, которому она только что пообещала присягнуть.

Священник взял первое кольцо, повернулся к князю:

- Обручается раб Божий Димитрий рабе Божией Софии…

Он надел кольцо на безымянный палец правой руки князя. Затем взял второе, посмотрел на Софи.

- Протяните руку, сударыня. Правую.

Софи подала правую руку - и удивилась, потому что в Англии кольцо надевают на левую. Но смолчала. Теплый металл скользнул по пальцу, и кольцо встало на место - плотно, как будто всегда там было.

- Обручается раба Божия София рабу Божию Димитрию…

Она посмотрела на свою руку. Простое золотое кольцо, без камней, без узоров. Чужое. Но отчего-то греющее кожу.

Князь сжал ее пальцы - и она поняла: это не просто украшение. Это цепь. Или якорь.

- Ныне обручаются рабы Божии Димитрий и София, - произнес отец Николай. - Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Священник взял их за руки и повел от входа в центр церкви, к аналою - высокому столику, покрытому белым полотном. На нем лежали венцы - странные короны, похожие на маленькие шапочки из парчи и бархата. Софи шла, чувствуя, как ноги вязнут в каменных плитах. Рядом с аналоем уже стояли Багратион и Пален - шаферы, готовые держать венцы.

- Возьмите, - тихо сказал им священник.

Багратион взял венец жениха - тяжелый, с золотым крестом наверху. Пален взял венец невесты. Они подняли их и замерли, готовые по первому знаку опустить над головами.

Отец Николай начал читать молитвы - на церковнославянском, протяжно, торжественно. Софи не понимала слов, но мелодия была тягучей, печальной и одновременно светлой, как будто кто-то плакал и улыбался сквозь слезы.

- Благословен Бог наш… - запел священник.

Хора не было - только тихие подголоски дьячка, стоявшего в углу. Но голос отца Николая заполнял весь храм, отражаясь от сводов.

Затем священник подошел к князю, взял венец из рук Багратиона и возложил его на голову Дмитрия - на секунду, только обозначая, а Багратион тут же подхватил венец обратно и стал держать его над головой жениха. То же повторилось с Софи: священник взял венец из рук Палена, возложил на ее голову - она почувствовала тяжесть и тепло ткани - и Пален поднял венец, держа его над ней, не касаясь волос.

Софи показалось, что венец давит. Или это была тяжесть момента?

- Господи, Боже наш, славою и честию венчай их.

Софи не знала, что это значит, но слезы подступили к горлу. Она не должна плакать. Она не невеста. Это не любовь. Это контракт. Но почему же тогда она чувствует, что стоит перед алтарем с мужчиной, которого любила всю жизнь, и это настоящее?

Князь смотрел прямо перед собой, на иконостас. Но его пальцы сжимали ее руку так, будто он боялся ее отпустить.

Священник подал им чашу - неглубокую, деревянную, окованную серебром. Внутри было красное вино.

- Испейте оба, - сказал он.

Князь взял чашу, сделал три глотка - медленно, торжественно. Передал Софи. Она поднесла губы к краю. Вино было теплым, терпким, немного сладким. Она пила, чувствуя, как оно обжигает горло. Три глотка - как три обещания. Или как три цепи.

- Чаша сия - символ вашей общей жизни, - пояснил отец Николай. - Отныне у вас все общее: радость и горе, достаток и нужда.

Софи поставила чашу. Губы горели.

Священник взял их за правые руки, соединил ладонями и накрыл их епитрахилью - широкой лентой, расшитой крестами.

- Исаие, ликуй! - запел он, и дьячок подхватил.

И они пошли.

Первый круг - медленный, неуверенный. Софи ступала, как слепая, не понимая, куда идти. Князь вел ее, и его рука была твердой. Шаферы двигались рядом, держа венцы над их головами. Багратион шел чуть впереди, Пален - сбоку, оба сосредоточенные, серьезные.

Второй круг - Софи подняла голову и увидела иконы. Сотни глаз смотрели на нее. Ей показалось, что они одобряют. Или нет? Она не знала.

Третий круг - она почувствовала, что земля уходит из-под ног. Все кружилось: венцы, иконы, огни лампад. Но рука князя держала ее. Она сжала его пальцы и вдруг поняла: этот круг замкнулся навсегда. Она больше не одна.

- Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко… - запел священник.

Шествие остановилось.

Отец Николай взял венцы из рук Багратиона и Палена и возложил их на аналой.

- Венчание совершилось, - сказал священник. - Будьте счастливы. Вы оба заслужили покой.

Он поднес к их губам крест - золотой, с распятием. Князь поцеловал первым, Софи - следом. Губы прикоснулись к холодному металлу.

А потом, следуя русскому обычаю, священник произнес:

- Князь, поцелуйте вашу невесту.

Софи не ожидала этого. Она замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Дмитрий повернулся к ней - медленно, как будто давая ей время отступить. Она не отступила. Он наклонился - так низко, что ей пришлось чуть приподнять голову, - и коснулся губами ее щеки.

Легкий, целомудренный поцелуй. Сухой и теплый. Он длился не больше секунды, но Софи показалось, что время остановилось. Она почувствовала его дыхание, запах табака и хвои, шершавость его губ на своей коже. Вздрогнула - всем телом, как струна, которую коснулись смычком. И чуть слышно ахнула.

Князь отстранился. Его темные глаза смотрели на нее с вопросом. Она опустила взгляд, чтобы он не увидел того, что там плескалось.

- Поздравляю, - сказал он тихо, только для нее. - Княгиня.

Она не ответила. Боялась, что голос выдаст ее.

Софи вышла из церкви, все еще держа князя за руку. На улице было свежо. Ветер трепал ее локоны. Она подняла голову и увидела серое небо, которое вдруг показалось ей не серым, а серебряным.

- Поздравляю, - сказал Багратион, хлопнув князя по плечу. - Ты сделал это, старый дурак. Теперь ты женат.

- Фиктивно, - напомнил князь, но в его голосе не было уверенности.

- Конечно, фиктивно, - усмехнулся Багратион и поклонился Софи. - Княгиня Горчакова. Звучит гордо. Привыкайте, миледи.

Граф Пален подошел, молча поклонился. Его зеленые глаза скользнули по Софи, по кольцу на ее руке, по князю. Он ничего не сказал - только чуть заметно кивнул, как бы одобряя.

Княгиня. Софи повторила про себя это слово. Княгиня Горчакова. Не леди Уэксфорд. Не разведенная герцогиня. Княгиня.

- Благодарю, князь Багратион, - сказала она. - И вас, граф. За то, что помогли.

Графиня Шувалова подошла медленно, опираясь на трость. Посмотрела на Софи долгим, изучающим взглядом.

- Вы смелая женщина, - сказала она. - Или отчаянная. Я еще не решила. Но молиться за вас буду. Вам это понадобится.

Она поцеловала Софи в щеку - сухими, холодными губами - и удалилась в свою карету.

Сэр Уильям подошел, поклонился.

- Документы будут оформлены к вечеру. Поздравляю, леди… то есть княгиня. Если лорд Дорсет попытается что-либо предпринять, он столкнется с дипломатическим иммунитетом. Вы в безопасности.

- Спасибо, сэр Уильям, - ответила Софи. - Я не забуду вашей помощи.

Он кивнул и ушел. Остались только они - князь и Софи.

- Нам нужно вернуться домой, - сказал князь. - Я заказал обед. Не праздничный, но сытный.

- Домой, - повторила Софи, и слово это прозвучало странно в ее устах. У нее не было дома два года. Теперь появился. Чужой, но свой.

Она села в карету, он - напротив. Опять молчание. Но теперь оно было другим. Не напряженным, а задумчивым. Как будто оба переваривали случившееся.

Тем временем в Лондоне. Гостиная леди Хартфорд.

Леди Беатрис Хартфорд знала все. Или делала вид, что знает. Это было ее оружие - информация, превращенная в сплетню, сплетня - в приговор. Она сидела в своем будуаре, в кружевном чепце и утреннем платье, и пила шоколад, когда в дверь постучала ее компаньонка, мисс Флетчер.

- Миледи, - сказала мисс Флетчер, запинаясь. - У меня новости. О леди Уэксфорд.

- Говорите.

- Она сегодня обвенчалась в русской церкви. С князем Горчаковым.

Леди Хартфорд поставила чашку. Ее глаза, маленькие и острые, как булавки, сверкнули.

- Что?

- Да, миледи. Я послала человека. Он видел, как они выходили из церкви. Венчание было скромным, но законным. Теперь она княгиня Горчакова.

- Княгиня? - Леди Хартфорд усмехнулась, но усмешка была злой. - Эта нищенка? Эта падшая женщина? Она умудрилась охмурить иностранца?

- Похоже на то, миледи.

- И что теперь? Она будет разъезжать в каретах? Появляться в свете с русским титулом? Ну уж нет. - Леди Хартфорд встала, подошла к зеркалу, поправила чепец. - Этого нельзя допустить.

- Но что вы можете сделать, миледи? Она теперь под защитой дипломатического иммунитета.

- Я могу сделать то, что умею лучше всего. Распустить слух. И пусть он работает на меня. - Она повернулась к компаньонке. - Передайте всем, кому нужно: леди Уэксфорд охмурила бедного русского князя своими женскими чарами. Она вскружила ему голову на балу, а теперь вынудила жениться, чтобы получить его деньги и защиту. Скажите, что он уже жалеет о своем поступке, но не может разорвать брак из-за ее шантажа. Скажите, что она - хищница, а он - жертва.

Мисс Флетчер помедлила.

- А если это неправда, миледи?

- Правда - это то, во что верят, - ответила леди Хартфорд. - А в Лондоне верят мне. Ступайте.

Компаньонка вышла. Леди Хартфорд осталась одна, смотрела на свое отражение и улыбалась. Она ненавидела Софи не за что-то конкретное. Просто за то, что та была красивее, моложе и, несмотря ни на что, не сломлена. А сломленные должны быть сломлены до конца. Это закон света.

К вечеру слух уже полз по гостиным. «Слышали? Эта разведенная герцогиня вышла замуж за русского князя. Бедняга, он не знал, на что идет. Она его опутала. Теперь он будет страдать. А она получит его деньги и титул. Какая низость! Какая расчетливая женщина!»

Некоторые качали головами, но большинство кивали. Сплетня - это наркотик. Его не проверяют, его глотают.

Вечером того же дня. Дом князя Горчакова.

Софи поднялась в свою комнату переодеться. Матрена уже ждала ее с кувшином теплой воды и чистым полотенцем.

- Как венчание, миледи? - спросила горничная, помогая снять платье.

- Странно, - честно ответила Софи. - Я не понимала слов. Но… это было красиво.

- Это правильно, - кивнула Матрена. - Православное венчание - оно крепкое. Даже если вы не верите, оно само за вас верит.

Софи не знала, что ответить. Она переоделась в простое домашнее платье - мягкое, серое, без кружев, - и подошла к окну. Сад за окном был зеленым, свежим после утреннего дождя. Ветви деревьев еще блестели.

Она - княгиня. Она носит его имя. Она венчалась в церкви, где иконы смотрели на нее чужими глазами, а священник пел на языке, которого она не понимала. Но она чувствовала, что что-то изменилось. Не в контракте - в ней.

Она достала из шкатулки дневник, открыла на чистой странице и написала:

«21 мая 1816 года. Я вышла замуж. Это был не сон. Я стояла перед алтарем с Митей. Он держал меня за руку. Он поцеловал меня в щеку - первый раз в жизни. Я вздрогнула. Я надеюсь, он не заметил. Теперь я княгиня Горчакова. Он не знает, что я люблю его. Никогда не узнает. Но я буду жить этим. Этого достаточно» .

Она спрятала дневник, закрыла шкатулку и села на край кровати. Матрена сказала, что ужин будет через час. Князь велел накрыть в малой столовой - не празднично, но сытно.

Она смотрела на дверь, за которой - коридор, а за коридором - его комната. Что он сейчас делает? Переодевается? Сидит у камина? Думает о ней? Или уже жалеет о своем решении?

Внизу, в кабинете, Дмитрий Горчаков сидел в кресле у камина и смотрел на огонь. Он тоже переоделся - в домашний сюртук, более свободный, без шейного платка. На столе лежало письмо от Багратиона, принесенное нарочным только что:

«Дмитрий, ты слышал слух? Весь Лондон уже говорит, что она охмурила тебя ради денег. Будь осторожен. И береги ее. Она теперь твоя жена, даже если фиктивно. П.Б.»

Он усмехнулся и бросил письмо в огонь. Бумага вспыхнула, свернулась, почернела.

- Пусть говорят, - сказал он в пустоту. - Мне не привыкать.

Он подумал о ней - о женщине, которая сегодня стояла рядом с ним в церкви, сжав его руку так, будто он был ее якорем. О том, как она вздрогнула от его поцелуя. Как опустила глаза. В ее взгляде было что-то, чего он не мог понять. Не благодарность. Не страх. Что-то большее.

Он решил, что разберется позже. А пока - он сделал то, что должен был. И не жалел.

За стеной послышались шаги прислуги, готовящей ужин. Скоро нужно будет подняться в столовую. Сесть напротив нее. Смотреть в ее серо-голубые глаза и не говорить того, что хочется сказать.

Он провел рукой по лицу, вздохнул и встал.

- К ужину, князь, - сказал вошедший дворецкий. - Все готово.

- Иду, - ответил Дмитрий.

Он вышел из кабинета и направился в столовую, где его уже ждала женщина, которой он обещал защиту и ничего больше.

Глава 8. Первая ночь под одной крышей

Глава 8. Первая ночь под одной крышей

Лондон, 21 мая 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Ночь.

Они разошлись по разным спальням сразу после ужина.

Ужин был тихим, почти безмолвным. Князь сидел во главе стола, Софи - напротив, слишком далеко, чтобы чувствовать его тепло, но достаточно близко, чтобы видеть, как его пальцы сжимают вилку, как он медленно жует, как смотрит в тарелку, будто там лежит ответ на все вопросы. Они обменялись несколькими фразами: «Суп очень хорош», «Да, спасибо, князь», «Вы не устали?», «Немного. А вы?», «Я привык». Все. И больше ничего.

Слуги убрали посуду. Князь пожелал ей спокойной ночи - сухо, официально, как чужой. Софи ответила тем же и поднялась к себе.

Теперь она лежала в большой кровати под балдахином, в той самой комнате с белыми шторами, и смотрела в потолок. Здесь не было трещины. Только гладкая белая штукатурка, которая не рассказывала никаких историй.

Свеча догорала на туалетном столике. Софи повернулась на бок, свернулась калачиком, как делала всегда, когда не могла уснуть. Ей было двадцать шесть лет, она была замужем второй раз, и она впервые в жизни спала в комнате, где не боялась закрыть глаза.

Но она не могла уснуть.

Перед глазами стояло сегодняшнее утро. Церковь. Ладан. Его рука, сжимающая ее пальцы. И поцелуй. Легкое, мимолетное прикосновение губ к щеке, от которого она вздрогнула всем телом. Он заметил? Она надеялась, что нет. Она должна быть ледяной. Равнодушной. Это контракт, а не любовь.

Она провела пальцами по щеке - там, где он целовал. Кожа все еще хранила тепло? Или ей только казалось?

- Глупая, - прошептала она в подушку. - Ты ведешь себя как девчонка. Ты сама согласилась на фиктивный брак. Ты сама поставила условие: никаких супружеских прав. Не ной.

Она попыталась думать о другом. О суде. О Дорсете. О деньгах, которых нет. О будущем, которое оставалось туманным. Но мысли все равно возвращались к нему - к мужчине в соседней комнате, который спал сейчас за стеной. Или не спал. Может быть, он тоже лежал с открытыми глазами?

Она села. В горле пересохло. Свеча почти догорела - фитиль чадил. Софи встала, накинула халат - тот самый, старый, застиранный, который она привезла с собой, - и вышла в коридор. Она знала, что внизу, в буфетной, есть кувшин с водой. Матрена показывала ей днем.

Коридор был темным. Луна светила в высокое окно в торце, вырисовывая на полу серебряную дорожку. Софи шла босиком, стараясь не скрипеть половицами. Она почти дошла до лестницы, когда дверь одной из комнат открылась.

Он вышел из темноты, как призрак.

Софи остановилась. Сердце ухнуло вниз.

Князь был без сюртука, без жилета, в одной белой рубашке - расстегнутой почти до пояса. Рукава закатаны до локтей. Он был босым, как и она. Волосы растрепаны, падают на лоб. В темноте его темные глаза казались черными, бездонными.

Он тоже замер, увидев ее.

- Леди Софи, - сказал он тихо. - Вы не спите.

- Воды, - ответила она, и голос ее прозвучал хрипло. - Я хотела воды.

- Я тоже, - сказал он. - Кувшин в буфетной. Я как раз шел туда.

Они стояли друг напротив друга в трех шагах. Луна светила ей в спину, ему - в лицо. И Софи увидела.

Его грудь. Там, где рубашка расходилась, открывая широкую, сильную грудь, поросшую темными волосами. И шрамы. Длинные, белые полосы на коже - одни тонкие, как нити, другие широкие, рваные. Один - под сердцем, должно быть, от сабли. Другой - на левом плече, круглый, как след от пули. Еще один - на ребрах, неровный, будто рваное железо.

Она смотрела. Смотрела дольше, чем следовало. Не могла отвести взгляд. Эти шрамы были картой его войны, его боли, его жизни, которую он прожил без нее. Каждый шрам рассказывал историю. Она хотела знать их все.

Он заметил.

Его глаза сузились. Он не отступил, не запахнул рубашку. Просто стоял и смотрел на нее - на ее лицо, на ее взгляд, который задержался на его груди слишком надолго.

- Вы рассматриваете меня, княгиня, - сказал он. Голос был низким, почти шепотом. В нем не было насмешки. Только констатация факта.

Софи подняла глаза на него. Их разделяли два шага. Воздух между ними стал тяжелым, густым, как мед.

- Шрамы, - сказала она, и голос ее дрогнул. - Это от войны?

- От войны, - ответил он. - Бородино. Лейпциг. И еще несколько мест, которых нет на картах.

- Вам было больно?

- Очень, - сказал он просто. - Но теперь уже нет.

Она сделала шаг вперед. Сама не понимая зачем. Ее рука поднялась - как будто сама собой - к его груди. Пальцы замерли в дюйме от его кожи. Она могла коснуться. Просто протянуть руку.

Он смотрел на ее пальцы. Потом снова в ее глаза.

- Леди Софи, - произнес он, и в его голосе появилась хрипотца, которой не было днем. - Что вы делаете?

Она не знала. Она знала только, что хочет прикоснуться к этим шрамам. Погладить их. Узнать, какие они на ощупь - гладкие или шершавые, теплые или холодные. Она хотела, чтобы он сказал ей: «Это от штыка, а это от осколка». Она хотела…

Она подняла голову. Его лицо было совсем близко. Она видела морщинки у глаз, раннюю седину на висках, тень щетины на скулах. И губы. Твердые, сжатые, но в уголках - напряжение, которое она не могла прочитать.

Он наклонил голову. Чуть-чуть. На волосок.

Они почти целовались. Еще секунда - и он коснулся бы ее губ.

Софи отшатнулась.

Резко, как от удара. Она опустила руку, сделала шаг назад, потом другой.

- Простите, - сказала она, и голос ее был чужим - высоким, дрожащим. - Я не должна была. Это не входит в контракт.

Он не двинулся с места. Только смотрел на нее - долго, тяжело, как будто пытался прочитать что-то у нее в душе.

- В контракт не входит многое, - сказал он наконец. - Но это не значит, что этого нет.

Она не поняла. Или не захотела понимать.

- Я пойду, - сказала она. - Воды. Я просто хотела воды.

Она развернулась и почти побежала к лестнице, босиком по холодному полу, сжимая ворот халата, чтобы он не распахнулся. Она слышала, как он остался стоять в коридоре. Не пошел за ней. Не окликнул.

В буфетной она налила себе стакан воды, выпила залпом, потом еще один. Руки дрожали. Она смотрела на свои пальцы - те самые, которые хотели прикоснуться к его груди.

- Ты сошла с ума, - прошептала она. - Ты сошла с ума, Софи. Ты дала слово. Ты подписала контракт. Никаких супружеских прав. Никаких прикосновений. Ты должна держать дистанцию. Ты должна быть ледяной.

Но внутри все горело.

Она подождала несколько минут, чтобы он успел уйти. Потом поднялась наверх. Коридор был пуст. Дверь его спальни закрыта. Под ней не пробивалось ни лучика света.

Софи скользнула в свою комнату, заперла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.

Перед ней все еще стоял он. Босиком. В расстегнутой рубашке. С этими шрамами. С этим взглядом.

- Митя, - прошептала она в темноту. - Зачем ты это сделал? Зачем предложил мне брак? Зачем смотришь на меня так?

Ответа не было.

Она легла в постель, свернулась калачиком и долго смотрела на дверь. Ей казалось, что сейчас он постучит. Войдет. Сядет на край кровати. Скажет что-нибудь. Что угодно.

Но он не постучал.

А через стену, в своей спальне, Дмитрий Горчаков сидел на кровати, обхватив голову руками. Он все еще чувствовал ее взгляд на своей груди. Ее пальцы, которые зависли в дюйме от его кожи. Ее запах - ландыши и что-то еще, неуловимое, женское.

- Дурак, - сказал он себе по-русски. - Старый, хромой дурак. Она - не твоя. Это контракт. Ты обещал.

Но он помнил, как она смотрела на него. Как в ее серо-голубых глазах зажглось что-то - не страх, не благодарность. Что-то, что он не видел ни в чьих глазах после смерти жены.

Он лег, уставился в потолок и долго не мог уснуть. А когда уснул, ему снилась женщина в темно-зеленом платье, которая протягивала к нему руку.

И он не знал - во сне или наяву, - но он взял ее.

Глава 9. Урок этикета

Глава 9. Урок этикета

Лондон, 22 мая 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Утро.

Она проснулась с первыми лучами солнца - редкое явление в Лондоне, где небо чаще всего было серым, как старая простыня. Золотистый свет просочился сквозь белые занавески, упал на пол, на кровать, на ее лицо. Софи открыла глаза и несколько секунд смотрела на этот свет, не понимая, где находится. А потом вспомнила.

Вчерашний вечер. Ужин. Его лицо напротив. Тишина, полная невысказанных слов. А потом - коридор. Луна. Он в расстегнутой рубашке. Его шрамы. Ее рука, застывшая в дюйме от его груди. Почти поцелуй.

Она закрыла глаза и застонала - тихо, в подушку.

- Что ты делаешь, Софи? - прошептала она. - Ты ведешь себя как последняя дура. Ты сама поставила условия. Никаких прикосновений. Никакой близости. А сама тянешь к нему руки.

Но пальцы помнили. Они помнили воздух над его кожей - горячий, напряженный. Она не коснулась, но чувствовала, как бы это было. Шершавые шрамы под подушечками пальцев. Твердые мышцы. И его дыхание - близкое, прерывистое.

- Вставать, - сказала она себе. - Нужно вставать.

Она оделась - в простое утреннее платье из бледно-голубого муслина, легкое, почти домашнее. Матрена принесла чай и тосты. Софи пила чай и смотрела в окно, на сад, где садовник уже возился с розами.

В дверь постучали.

- Войдите, - сказала она, думая, что это Матрена с забытым полотенцем.

Вошел Дмитрий.

Софи поперхнулась чаем. Он стоял на пороге - огромный, темный, в безупречном сюртуке и накрахмаленном шейном платке, который, казалось, душил его. Он мял пальцами воротник, как человек, который готов сорвать с себя эту удавку к чертовой матери.

- Доброе утро, княгиня, - сказал он. Голос его был хриплым - то ли со сна, то ли от невысказанных слов.

- Доброе утро, князь, - ответила Софи, ставя чашку. - Вы… вы хотели что-то?

Он вошел в комнату, остановился у окна, не садясь. Помолчал.

- Я подумал, - начал он медленно, - что раз мы теперь… муж и жена… даже фиктивно… нам нужно появляться вместе в свете. Чтобы слухи не казались правдой. Чтобы Дорсет видел, что я не стыжусь вас.

Софи напряглась. Появляться в свете. Вместе. С ним. Под руку. Под взглядами тех, кто плевал на нее два года.

- И что вы предлагаете? - спросила она.

- На следующей неделе будет бал у русского посла. Меня пригласили, я могу прийти с женой. Но прежде… - он запнулся, провел рукой по волосам. - Прежде я должен научиться не позорить вас своими манерами. А вы должны… - он посмотрел на ее домашнее платье, потертое на локтях, - выглядеть соответственно вашему новому статусу.

- Вы хотите меня приодеть? - с иронией спросила Софи.

- Я хочу, чтобы моя жена не стыдилась своего гардероба, - ответил он. - Завтра поедем к портнихе. И не спорьте.

Софи хотела возразить - гордость вскипела, но он поднял руку, останавливая ее.

- Это не подарок. Это часть контракта. Вы - княгиня Горчакова. Мое имя стоит того, чтобы его носили с достоинством. А ваше старое платье… - он запнулся, подбирая слова. - Оно кричит о вашем прошлом. Я хочу, чтобы оно молчало.

Она опустила глаза. Он был прав. Ее платье кричало: «Я нищая, я изгой, меня можно пнуть». А она больше не хотела быть пинком.

- Хорошо, - сказала она тихо. - Я согласна. Но верну, когда у меня будут деньги.

- Как скажете, - ответил он безразлично, но в его темных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

- Теперь об этикете, - сказала Софи, беря себя в руки. - Вы хотите, чтобы я научила вас английским манерам?

- Английскому этикету, - поправил он. - Я знаю, как вести себя в Петербурге. В Париже. В Вене. Но здесь… - он усмехнулся, и в усмешке была горечь. - Здесь я как медведь в посудной лавке. Я не понимаю, когда нужно кланяться, когда можно заговорить с дамой, почему нельзя есть ножом и зачем эти чертовы галстуки.

Софи невольно улыбнулась. Улыбка вырвалась сама собой - первая настоящая улыбка за много дней.

- Хорошо, - сказала она. - Я попробую вас научить. Но вы должны обещать, что не будете… медведем.

- Не могу обещать, - ответил он серьезно. - Я всю жизнь был медведем.

Они спустились в гостиную. Просторную комнату с высокими окнами, диванами и большим зеркалом в золоченой раме. Софи велела князю встать перед зеркалом, а сама села в кресло, скрестив ноги.

- Начнем с поклона, - сказала она. - Когда вы входите в комнату, где есть дама, вы должны слегка наклонить голову. Не как русский - в пояс, а чуть-чуть. И не смотреть в пол, а смотреть на даму.

Князь повернулся к ней, наклонил голову - слишком глубоко, как будто перед царем.

- Нет, - сказала Софи, вставая. - Меньше. Чуть-чуть. Вот так.

Она показала сама: изящный, сдержанный кивок. Князь повторил - все равно слишком глубоко.

- Вы издеваетесь? - спросила она, глядя на него.

В его темных глазах мелькнул огонек.

- Я просто не умею кланяться вполсилы, - сказал он. - В России мы кланяемся либо всем телом, либо никак.

- Тогда кланяйтесь никак, - вздохнула Софи. - Это лучше, чем пугать людей.

Он усмехнулся. Она почувствовала, как напряжение между ними становится меньше. Он не враг. Он просто… чужой. Но не враг.

- Теперь о том, как сидеть за столом, - продолжила она. - Локти не на стол. Спина прямая. Не наклоняйтесь над тарелкой. И нож и вилку держите так.

Она показала, как правильно держать приборы. Дмитрий посмотрел на свои руки, потом на ее.

- У меня нож в правой, вилка в левой, - сказал он. - Это правильно.

- Да, но вы не должны сжимать их как оружие. Это не сабля. Это столовый прибор.

- Для меня нож всегда был оружием, - сказал он тихо, и в его голосе прозвучала такая печаль, что Софи не нашлась, что ответить.

Она продолжила урок. Рассказала о том, когда можно начинать есть, как пользоваться салфеткой, почему нельзя дуть на горячий суп. Князь слушал, кивал, но иногда задавал странные вопросы: «А если суп слишком горячий?», «А если я хочу пить во время еды?», «А почему нельзя положить локти на стол, если мне удобно?»

- Потому что это не принято, - терпеливо объясняла Софи. - Английское общество держится на правилах. Если вы их нарушаете, вы выпадаете.

- А если я хочу выпасть? - спросил он.

- Тогда зачем вы женились на мне? - парировала она. - Вы сами сказали, что хотите защитить меня. Для этого нужно быть в обществе, а не вне его.

Он замолчал. Посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

- Вы правы, - сказал он наконец. - Учите дальше.

Самым трудным оказался шейный платок.

- Вы завязываете его неправильно, - сказала Софи, глядя на его шею. - Узел слишком большой. И он съехал набок.

Князь посмотрел на свое отражение в зеркале, потрогал шейный платок.

- Я ненавижу эту тряпку, - сказал он. - В России мы носим мундиры с высокими воротниками. А здесь эту удавку придумали.

- Позвольте, я поправлю, - сказала Софи, подходя к нему.

Она встала близко. Очень близко. Так близко, что чувствовала его тепло, слышала его дыхание, видела, как бьется жилка на его шее. Она подняла руки к его шейному платку, развязала узел, начала заново.

Ее пальцы скользили по шелковой ткани, по его воротнику, по краю рубашки. Она старалась не касаться его кожи, но это было невозможно. Кончики пальцев то и дело задевали его шею - теплую, гладкую, с легкой щетиной у линии роста волос.

Она сосредоточенно завязывала узел, но чувствовала, как его дыхание меняется. Становится глубже. Как напрягаются его плечи. Как он смотрит на нее сверху вниз, и в этом взгляде есть что-то, от чего у нее подкашиваются колени.

- Вот так, - сказала она, поправляя узел. - Теперь ровно.

Она хотела отступить, но он перехватил ее руку.

Быстро. Мягко, но твердо. Его пальцы сомкнулись на ее запястье, и она замерла.

- Князь… - начала она.

Он поднес ее руку к своим губам. Не спрашивая. Не отводя взгляда. Поцеловал ее запястье прямо там, где бился пульс. Губами. Теплыми, сухими, чуть шершавыми.

Софи почувствовала, как электрический разряд пробежал от запястья к плечу, от плеча к сердцу. Все тело напряглось. Дыхание перехватило. Она смотрела на его губы, прижатые к ее коже, и не могла двинуться.

Он не отпускал. Он держал ее запястье и смотрел на нее - темными, глубокими глазами, в которых горело что-то, чему она боялась дать название.

- Князь, - прошептала она. - Не надо.

- Чего не надо? - спросил он тихо. Его губы все еще касались ее руки.

- Этого. - Она дернула рукой, вырвалась. Отступила на шаг, потом на два. - Этого не должно быть. Мы договаривались. Фиктивный брак. Никаких прикосновений.

- Вы сами прикоснулись первая, - сказал он. - К моей шее.

- Я поправляла шейный платок! - почти выкрикнула она. - Это другое.

- А я поцеловал запястье, - сказал он спокойно. - Это тоже другое.

Она смотрела на него, и сердце ее колотилось так, что, казалось, он слышит. Ей было страшно. Страшно не от того, что он сделал, а от того, что ей понравилось. Ей понравилось его прикосновение. Его губы на ее коже. Она хотела, чтобы он поцеловал ее еще. В губы. Сильно. Страстно. Чтобы прижал к стене и…

Она отвернулась.

- Урок окончен, - сказала она ледяным голосом, которого не чувствовала.

Она вышла из гостиной, почти побежала по лестнице, ворвалась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Ее запястье все еще горело. Там, где он целовал. Она прижала к этому месту другую руку, сжала пальцы, как будто хотела удержать тепло.

- Что ты делаешь со мной, Митя? - прошептала она. - Зачем ты это делаешь?

Она знала зачем. Он проверял границы. Он хотел увидеть, как далеко она позволит ему зайти. Или он сам не понимал, что делает? Может быть, он тоже чувствовал это притяжение - то самое, которое она носила в себе десять лет?

Она села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. Ей было двадцать шесть лет. Она была замужем второй раз. Она была княгиней. И она вела себя как школьница, у которой первый поцелуй.

- Ты должна держать дистанцию, - сказала она себе. - Иначе ты разобьешь себе сердце. И ему тоже. Ты не знаешь, что он чувствует. Может быть, он просто скучает. Может быть, он просто хочет женского тепла. А ты влюблена в него как дура.

Она легла на кровать, закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание.

Внизу, в гостиной, Дмитрий стоял перед зеркалом и смотрел на свой шейный платок - идеально завязанный ее руками. Он поднес пальцы к тому месту на шее, которого она касалась. Ее прикосновения были легкими, почти невесомыми, но они жгли до сих пор.

- Дурак, - сказал он себе по-русски. - Старый, хромой дурак. Ты обещал не трогать ее. А сам целуешь ее руку. Что с тобой?

Он не знал ответа. Он знал только, что когда она стояла рядом, поправляя его шейный платок, он забыл все - контракт, обещания, приличия. Он видел только ее лицо - сосредоточенное, с прикушенной губой, - и ее пальцы на своей шее. И он хотел, чтобы это никогда не кончалось.

Он вышел из гостиной, прошел в кабинет, сел в кресло. Взял трубку, раскурил, выпустил дым в потолок.

- Ты влип, Дмитрий Николаевич, - сказал он по-русски. - Влип по-крупному.

Он курил и смотрел на огонь, а перед глазами все еще стояла она - с горящим запястьем, с испуганными глазами, с сердцем, которое колотилось так же сильно, как у него.

Глава 10. Гардероб для княгини

Глава 10. Гардероб для княгини

Лондон, 23 мая 1816 года. Утро.

Карета князя ждала у дома ровно в десять. Софи спустилась в том же темно-зеленом платье - другого приличного у нее не было. Князь уже сидел внутри, с газетой в руках, но, кажется, не читал. Он смотрел в окно и барабанил пальцами по колену.

- Куда мы едем? - спросила Софи, усаживаясь напротив.

- Сначала к портнихе. Мадам Дюбуа на Брутон-стрит. Ее рекомендуют как лучшую в Лондоне. - Он отложил газету. - Потом в магазин белья. И к обувщику.

- Вы все продумали, - сказала Софи, чувствуя неловкость. Ей не нравилось, что он тратит на нее деньги. Даже если это часть контракта.

- Я не люблю делать что-то наполовину, - ответил он. - Если уж моя жена носит мое имя, она должна выглядеть так, чтобы Дорсет лопнул от злости.

Софи усмехнулась.

- Вы хотите отомстить ему через мой гардероб?

- Хочу, чтобы вы чувствовали себя уверенно, - поправил он. - Одежда - это доспехи женщины. Я видел, как вы сжимались, когда кто-то смотрел на ваше платье на балу. Больше этого не будет.

Она опустила глаза. Он заметил. Он замечал все.

Мадам Дюбуа оказалась француженкой с острым взглядом и быстрыми руками. Она измерила Софи с ног до головы, записала цифры, покивала.

- Княгиня, у вас прекрасная фигура. Почему вы носите такие скучные вещи?

- Потому что у меня не было выбора, - тихо сказала Софи.

Мадам бросила быстрый взгляд на князя, который стоял у окна, делая вид, что рассматривает эскизы. Потом наклонилась к Софи:

- С такими мужчинами, ma chère, выбора не бывает. Они все решают сами.

Софи не стала спорить.

Они выбрали ткани: темно-синий бархат для бального платья, изумрудный шелк для ужинов, бледно-розовый муслин для утренних выходов, серую шерсть для прогулок. Мадам обещала сделать все за неделю - за дополнительную плату.

- Теперь белье, - сказал князь, когда они вышли на улицу. - Я знаю, что это щекотливая тема, но…

- Я справлюсь сама, - перебила Софи. - Вы можете подождать в карете.

Он хотел возразить, но она посмотрела на него так, что он кивнул и отошел к экипажу.

Магазин мадам Тиссо на Оксфорд-стрит был раем кружев, шелка и батиста. Софи чувствовала себя Золушкой, которую впустили во дворец. Она трогала тонкие ткани, гладила шелковые ленты, и на глазах выступали слезы.

Два года она носила застиранное белье, штопаные чулки, корсеты, которые держались на честном слове. А теперь…

- Шесть сорочек, миледи? - спросила продавщица. - Из тонкого батиста? С кружевом?

- Да, - сказала Софи, чувствуя, как внутри поднимается что-то теплое. - И три пеньюара. И два домашних халата - один теплый, один легкий. И чулки. Много чулок.

Она вышла из магазина с огромным свертком и красными щеками. Князь, увидев ее, улыбнулся - впервые так открыто, без тени горечи.

- Довольны?

- Слишком довольна, - ответила Софи. - Мне кажется, я сплю.

- Не спите, - сказал он, подавая руку, чтобы помочь ей сесть в карету. - Это реальность. Вы - княгиня Горчакова. И вы будете выглядеть как княгиня.

Она села, он - напротив. Карета тронулась.

- Спасибо, - сказала она тихо. - За все. Я не привыкла, чтобы кто-то… заботился.

- Привыкайте, - ответил он. - У нас впереди целый год.

Они замолчали. Но молчание было не тяжелым, а каким-то уютным, почти домашним. Софи сжимала в руках сверток с кружевами и думала о том, что никогда еще не была так счастлива. И так напугана одновременно.

Глава 11. Бал у русского посла

Глава 11. Бал у русского посла

Лондон, 28 мая 1816 года. Особняк русского посла на Гросвенор-сквер.

Вечер был теплым для Лондона - почти летним. Небо на закате выцвело до бледно-сиреневого, и первые звезды проступали сквозь тонкую пелену облаков. Карета князя Горчакова остановилась у входа в особняк, и Софи, сидящая внутри, услышала доносящиеся из окон звуки музыки - скрипки, виолончель, незнакомая русская мелодия.

Она сжала пальцы, лежащие на коленях. Платье - новое, темно-синий бархат, сшитое мадам Дюбуа специально для этого вечера - шелестело при каждом движении. Декольте было глубже, чем она носила последние два года, но не вызывающе. Кружевные рукава-фонарики скрывали худобу рук. На шее - нитка жемчуга, которую князь подарил ей утром, сказав: «Это не подарок. Это часть гардероба. Не спорьте».

- Вы готовы, княгиня? - спросил он, сидя напротив.

Сегодня он был в парадном мундире - темно-зеленом, с золотыми эполетами и орденом Святой Анны на шее. Волосы зачесаны назад, но привычная прядь упала на лоб. Он смотрел на нее внимательно, оценивающе, но без той холодности, что была в первые дни.

- Нет, - честно ответила Софи. - Я никогда не была на русском балу. Я не знаю их обычаев. Я не знаю языка. Я буду как белая ворона.

- Вы будете моей женой, - сказал он. - Этого достаточно. А язык… - он чуть улыбнулся. - На русских балах говорят по-французски. Вы знаете французский. Все будет хорошо.

Он протянул ей руку. Она положила свою ладонь в его и вышла из кареты.

Особняк посла был огромен. Мраморные колонны, хрустальные люстры, позолота - все кричало о богатстве и размахе, к которому Софи когда-то привыкла, но который теперь казался чужим. В вестибюле их встретил сам посол - граф Ливен, высокий, седой, с цепким взглядом.

- Князь Горчаков! - воскликнул он по-русски, потом перешел на безупречный французский. - А это, должно быть, ваша супруга? Леди Софи… вернее, княгиня Горчакова. Добро пожаловать.

- Благодарю, ваше сиятельство, - ответила Софи, делая реверанс.

Граф Ливен окинул ее быстрым взглядом - не враждебным, но оценивающим, как будто решал, достойна ли она носить русский титул. Потом кивнул.

- Слышал о вашем браке. Необычная история. Но в России мы любим необычное. Проходите, проходите. Бал только начинается.

Они вошли в большой зал. Здесь было жарко от сотен свечей, люстры сияли, дамы в ярких платьях кружились в вальсе, кавалеры в мундирах и фраках стояли у стен, курили, разговаривали. Софи почувствовала, как напряжение спадает - здесь не было леди Хартфорд. Не было ее врагов. Здесь были чужие люди, которым не было дела до ее прошлого.

Князь взял ее под руку и повел в зал. Шепот пробежал по рядам - не злой, любопытный. «Кто это?», «Новая княгиня Горчакова?», «Говорят, англичанка», «Разведенная?», «Неужели?». Софи держала спину прямой и смотрела прямо перед собой.

- Не обращайте внимания, - тихо сказал князь. - Они просто не видели вас раньше. Через час перестанут смотреть.

- А вы? - спросила Софи. - Вы привыкли, что на вас смотрят?

- Я привык, что на меня смотрят с подозрением, - ответил он. - Я русский, я хромаю, я говорю с акцентом. Но мне все равно.

Они подошли к столам с угощениями. Софи взяла бокал шампанского, князь - рюмку водки.

- Вы будете пить водку? - удивилась она.

- На русском балу - да, - сказал он и залпом выпил.

Она смотрела, как его кадык движется вверх-вниз, как он ставит рюмку на стол и берет вторую. И третью. Закусывает черной икрой на хлебе.

- Вы опьянеете, - заметила она.

- Немного, - согласился он, и в его темных глазах появился тот огонек, который она уже видела раньше. - Это помогает не думать о том, что я наступаю людям на ноги.

Она усмехнулась. Он тоже усмехнулся. И вдруг его лицо изменилось - стало мягче, почти беззащитным.

- Потанцуйте со мной, - сказал он. Не попросил, не приказал - просто сказал, как о чем-то само собой разумеющемся.

- Сейчас играют вальс, - ответила Софи. - Мы его уже танцевали.

- Я хочу танцевать мазурку, - сказал он. - Это русский танец. Я научу вас.

- А если я наступлю вам на ногу?

- Я хромаю, - ответил он серьезно. - Вы не сделаете хуже.

Оркестр заиграл новую мелодию - быструю, залихватскую, с переливами и внезапными паузами. Пары выстроились в круг. Князь взял Софи за руку и вывел на середину зала.

Мазурка оказалась совсем не похожей на вальс. Здесь не было плавного кружения - были резкие повороты, притопы, прыжки. Дмитрий вел ее твердо, почти властно, но не больно. Он кружил ее, прижимал к себе, отпускал, снова притягивал. Его рука на ее талии была горячей даже через бархат. Его дыхание - близким, с водочным привкусом.

Софи сбилась с шага, наступила ему на ногу, но он только рассмеялся - громко, раскатисто, так, что несколько голов повернулись в их сторону.

- Не бойтесь, - сказал он, прижимая ее к себе в очередном повороте. - Я держу.

Она чувствовала его грудь, его плечи, его руки, которые сжимали ее талию. Она чувствовала себя маленькой и защищенной - впервые за много лет. И еще она чувствовала, как что-то внутри нее тает. Лед, который она носила в груди десять лет, давал трещину.

Мазурка закончилась. Зал взорвался аплодисментами. Князь поклонился, Софи сделала реверанс. Их щеки раскраснелись, дыхание сбилось.

- Выйдем на балкон, - сказал он тихо. - Там прохладно.

Она не возразила. Он взял ее за руку и повел через зал, мимо удивленных гостей, мимо столов с шампанским, мимо графини Шуваловой, которая смотрела на них с любопытством и, кажется, одобрением.

Балкон был небольшим, каменным, с коваными перилами. Здесь пахло ночной свежестью и цветами из сада внизу. Луна висела низко, желтая и круглая, как блюдце. Где-то далеко играла музыка, но здесь, на балконе, было тихо - только стрекотали сверчки.

Дмитрий отпустил ее руку, оперся на перила, посмотрел на луну. Софи стояла рядом, чувствуя, как бьется сердце. В голове кружились обрывки танца - его руки на ее талии, его дыхание у щеки, его глаза, которые смотрели на нее так, будто она была единственной женщиной в зале.

- Вы красивая сегодня, - сказал он. Голос его был хриплым - от водки или от чувств, она не знала.

- Я всегда красивая, - ответила она, пытаясь сохранить легкость, но голос дрогнул.

- Знаю, - сказал он, поворачиваясь к ней. - Я заметил это в первый же вечер. На балу у герцога Ричмонда. Вы стояли у колонны, одна, с этим ледяным спокойствием. Я подумал: кто эта женщина, которая не боится быть одна? - Он шагнул к ней. - А теперь вы моя жена. Даже фиктивно. И я не знаю, что с этим делать.

Она смотрела на него, и внутри нее что-то трепетало. Он не помнил того бала десятилетней давности. Он помнил только ее - ту, что стояла у колонны три недели назад. Этого было достаточно. Или нет?

- Вы пьяны, князь, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- Немного, - согласился он. - Но я знаю, что делаю.

Он наклонился. Его лицо было совсем близко. Она чувствовала запах водки, табака, хвои - его запах. Его губы были твердыми и жадными, когда он поцеловал ее.

Первый настоящий поцелуй в губы.

Не легкое прикосновение в церкви, не целомудренный поцелуй в щеку. Это было по-настоящему: он целовал ее жадно, глубоко, как будто хотел выпить ее всю. С водочным привкусом, с горечью и сладостью одновременно.

Софи не сопротивлялась. Она стояла, прижавшись спиной к холодному камню балкона, и чувствовала, как его рука скользит по ее шее, как его пальцы зарываются в ее волосы. Она отвечала на поцелуй - сначала робко, потом смелее. Она хотела этого десять лет. Десять лет, черт возьми.

Он отстранился первым. Дыхание его было тяжелым, сбитым. Глаза блестели в темноте.

- Княгиня, - сказал он тихо, и это слово прозвучало как вопрос и как утверждение одновременно.

Она смотрела на него, и слезы подступали к горлу. Она могла сейчас сказать: «Я люблю тебя. Я любила тебя всегда». Но вместо этого она сделала то, что умела лучше всего.

Она отстранилась.

- Не надо, - сказала она, и голос ее был чужим - холодным, сломанным. - Это было ошибкой.

- Ошибкой? - Он не верил. - Вы не ответили бы так на поцелуй, который считаете ошибкой.

- Мы не должны, - повторила она, отступая к двери. - Это не входит в контракт. Вы обещали.

- Я обещал, - сказал он медленно. - Но обещания меняются.

- Мои - нет, - ответила она и скрылась за дверью.

Она вошла в зал, где все еще играла музыка, кружились пары, звенели бокалы. Прошла сквозь толпу, не видя лиц, не слыша голосов. Вышла в вестибюль, схватила накидку, сказала лакею: «Карету князя Горчакова». И выбежала на улицу.

В карете она сжалась в комок, прижала ладони к лицу и заплакала. Не тихо - в голос, как в ту ночь, когда согласилась на фиктивный брак.

- Дура, - шептала она. - Дура, дура, дура. Ты любишь его. Он поцеловал тебя. А ты сбежала. Ты всегда сбегаешь.

Но она знала почему. Она боялась. Боялась, что если отдастся этому чувству, то не сможет жить без него. А брак их - фиктивный. Через год он уедет в Россию. Или разведется. Или найдет другую. А она останется с разбитым сердцем - во второй раз. Лучше не начинать. Лучше держать дистанцию.

Лучше быть одной.

Она не знала, что князь Дмитрий Горчаков стоял на балконе еще долго, сжимая перила так, что костяшки побелели, и смотрел на луну.

- Княгиня, - повторил он одними губами. - Зачем вы убежали?

Он не знал ответа. Но знал, что не отступит.

Глава 12. Скандал в опере

Глава 12. Скандал в опере

Лондон, 2 июня 1816 года. Королевский театр на Друри-Лейн.

Прошло пять дней с того вечера, когда они целовались на балконе. Пять дней, в течение которых князь и княгиня Горчаковы жили под одной крышей, но почти не разговаривали. За завтраком - сухое «доброе утро». За обедом - короткие фразы о погоде и планах на день. Вечером он запирался в кабинете, она - в своей спальне. Только стук его шагов за стеной напоминал ей, что он рядом. И ночи - долгие, бессонные, когда она лежала с открытыми глазами и переживала заново тот поцелуй: его губы, его руки, его шепот: «Княгиня».

Она знала, что он тоже не спит. Слышала, как он ходит по кабинету, как скрипит кресло, когда он садится. Иногда до нее доносился запах его трубки - горьковатый, теплый. Она зарывалась лицом в подушку и думала: «Почему ты не постучишь? Почему не войдешь?» Но он не стучал. И она не звала.

Сегодня вечером они должны были появиться в опере. «Русские идут в оперу», - сказал Багратион за обедом, когда заезжал узнать, все ли в порядке. «Весь Лондон там будет. Леди Хартфорд тоже». При этом имени Софи почувствовала, как внутри похолодело. Князь бросил на друга быстрый взгляд, но ничего не сказал.

Теперь они сидели в карете - он напротив нее, она у окна. Софи была в новом платье из изумрудного шелка, с открытыми плечами и длинными перчатками до локтя. Волосы убраны в высокую прическу с жемчужной нитью - той самой, что подарил князь. Он смотрел на нее, но молчал. Она чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз.

- Вы сегодня… - начал он и замолчал.

- Что? - спросила она, наконец взглянув на него.

Он покачал головой.

- Ничего. Я забыл английские слова.

Она не знала, правда ли это. Но в его темных глазах горело что-то, от чего у нее перехватывало дыхание.

Театр сиял огнями. У входа толпились кареты, дамы в мехах и бриллиантах, джентльмены в безупречных фраках. Софи взяла князя под руку, и они вошли в вестибюль. Шепот начался сразу - тихий, шипящий, как змеиное гнездо.

- Это она?.. - Да, та самая… - С русским князем… - Позор…

Софи сжала его руку сильнее. Он накрыл ее пальцы своей ладонью - широкой, горячей, - и она почувствовала, как страх отступает. С ним она была в безопасности. По крайней мере, от чужих взглядов.

Ложа князя находилась во втором ярусе, с хорошим обзором на сцену. Они сели - он справа, она слева. Между ними оставалось пустое пространство, которое казалось огромным. Оркестр настраивал инструменты. Публика рассаживалась.

И тут в соседнюю ложу вошла леди Беатрис Хартфорд.

Она была в пурпурном бархате, с бриллиантовым колье на тощей шее. Ее лицо, напудренное и злое, повернулось в их сторону. На секунду их взгляды встретились. Леди Хартфорд улыбнулась - такой улыбкой, от которой у Софи заледенела кровь. Потом она наклонилась к своей спутнице и что-то прошептала, не отводя глаз.

Та захихикала.

Шепот пополз по рядам. Софи слышала обрывки фраз:

- …охмурила бедного иностранца…

- …он еще не знает, с кем связался…

- …говорят, она спит с ним за деньги…».

Дмитрий сидел неподвижно, но его челюсть была сжата, а пальцы, лежащие на подлокотнике, медленно сжимались в кулак.

Леди Хартфорд повысила голос - нарочно, чтобы было слышно в их ложе:

- Удивительно, как некоторые женщины умудряются выходить замуж снова и снова, несмотря на свою… репутацию. Должно быть, у них есть особый талант.

Ее спутница засмеялась. Несколько голов повернулись к Софи. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с жалостью, кто-то с откровенным злорадством.

Софи почувствовала, как краска заливает щеки. Она хотела встать, уйти, но князь вдруг поднялся. Медленно, тяжело, как медведь, поднимающийся на задние лапы.

- Леди Хартфорд, - сказал он громко, на весь зал. Голос его гремел под сводами театра. - Вы, кажется, что-то сказали о моей жене. Повторите. Только громче. Чтобы все слышали.

Леди Хартфорд побледнела. Она не ожидала, что он ответит. Иностранец должен был молчать, стиснуть зубы, проглотить обиду. Но этот русский, кажется, не знал правил.

- Я… я ничего не говорила, - выдавила она.

- Вы говорили, - сказал князь. - Я слышал. И весь театр слышал. - Он повернулся к залу. - Моя жена - княгиня Горчакова. Ее честь - моя честь. Если кто-то хочет оскорбить ее, пусть оскорбляет меня. Я выйду на дуэль с любым. С любой. - Он посмотрел прямо на леди Хартфорд. - Даже с вами, сударыня.Я не делаю исключений для змей.

Он сказал это по-русски. Софи не поняла последнего слова, но догадалась по тону. Весь зал замер. Никто не знал, что он сказал, но все поняли - это было оскорбление. Леди Хартфорд открыла рот, закрыла, покраснела, потом побелела.

Софи встала. Положила руку на его локоть.

- Князь, - сказала она громко и четко, - вы не должны так волноваться. Леди Хартфорд просто пошутила. Она сказала, что восхищается моим платьем.

Дмитрий повернулся к ней. В его глазах мелькнуло удивление, потом понимание.

- Да, - сказал он, подыгрывая. - Я сказал ей, что она… очаровательна. Как весенний сад.

- Он сказал, что вы очаровательны, - перевела Софи для зала, глядя прямо на леди Хартфорд. - И что ваш аккомпанемент к опере будет сегодня, несомненно, столь же приятен, сколь и ваша беседа.

Леди Хартфорд сжала веер так, что тот треснул. Зал зашумел. Кто-то засмеялся. Кто-то захлопал - тихо, неуверенно, но все же. Софи села. Князь сел рядом. Он взял ее за руку и не отпускал до самого антракта.

Оркестр заиграл увертюру. Софи не слышала ни одной ноты. Она чувствовала только его пальцы, переплетенные с ее, и свое сердце, которое колотилось где-то в горле.

Антракт они провели в ложе - одни. Никто не подошел. Никто не заговорил. Леди Хартфорд и ее свита демонстративно отвернулись. Но Софи было все равно. Она смотрела на сцену, где рабочие меняли декорации, и думала: «Он заступился за меня. Публично. Перед всеми. Он назвал ее как-то по-русски - я не поняла, но это было страшно. И красиво».

Она не знала, что с этим делать.

Когда опера кончилась, они вышли из театра в холодную ночь. Князь не говорил ни слова. Он помог ей сесть в карету, сел напротив и уставился в окно. Софи видела, как дрожит его рука, лежащая на колене. Не от холода - от гнева.

Они ехали молча. Всю дорогу.

Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Ночь.

Они вошли в прихожую. Слуги уже спали - князь велел не ждать. Софи сняла накидку, повесила на вешалку. Дмитрий стоял у стены, сжимая кулаки. Его лицо было мрачным, глаза горели.

- Вы были великолепны, - сказала она тихо, чтобы нарушить тишину. - Ваш русский… что вы сказали ей?

- Что она змея, - ответил он. – Что вызову ее на дуэль.

- Она не примет вызов. Женщины не дерутся.

- Она трус, - сказал он. - Как и все, кто травит беззащитных. - Он ударил кулаком по стене. - Я не выношу этого, Соня. Я не выношу, когда вас оскорбляют. Когда смотрят на вас с презрением. Вы лучше их всех. В сто раз лучше. А они смеют…

Он не договорил. Он повернулся к ней, сделал шаг, потом другой. Софи стояла, не двигаясь. Ее сердце колотилось.

- Князь… - начала она.

Он поцеловал ее.

Не нежно, не спрашивая разрешения. Страстно, жадно, прижимая к стене. Его руки сжимали ее талию, ее плечи, ее лицо. Он целовал ее так, будто хотел забыться, будто хотел выплеснуть всю свою ярость, всю боль, все отчаяние. Она отвечала. Ее пальцы вцепились в его сюртук, притягивая ближе. Она чувствовала его запах, его тепло, его твердое тело, прижатое к ней. Ей было все равно. Она хотела этого. Хотела его.

Он оторвался первым. Тяжело дыша, уткнулся лбом в ее плечо.

- Я не могу, - прошептал он. - Я не могу… вы не моя по-настоящему.

- А если я хочу? - спросила она, и голос ее дрожал.

Он поднял голову. Посмотрел на нее - темными, безумными глазами.

- Вы не в себе, - сказал он. - Вы злитесь на нее, на всех них. Вы хотите отомстить. Но это не любовь, Соня. Это гнев. И я не воспользуюсь вашим гневом.

- Это не гнев, - сказала она. - Я знаю, чего хочу.

Он покачал головой. Отступил на шаг. Потом на другой.

- Идите спать, княгиня, - сказал он тихо. - Завтра вы будете благодарны мне за то, что я остановился.

Он развернулся и ушел в кабинет, закрыв за собой дверь.

Софи осталась стоять у стены. Ее губы горели. Ее тело помнило его руки, его грудь, его дыхание. Она прижала ладони к щекам - они были горячими.

- Митя, - прошептала она. - Я хочу тебя. Не из гнева. Из любви. Из той любви, которую я носила в себе десять лет.

Но он не слышал.

Она поднялась к себе, разделась, легла в постель. За стеной он ходил по кабинету - взад-вперед, взад-вперед. Потом затих. Потом скрипнуло кресло.

Она закрыла глаза и долго лежала в темноте, чувствуя, как между ними - через стену - натягивается нить. Тонкая, горячая, почти невидимая. И она знала: рано или поздно эта нить лопнет. Или свяжет их навсегда.

Глава 13. Домашний фронт

Глава 13. Домашний фронт

Лондон, 3–7 июня 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер.

Утро после оперы было туманным - не тем легким, поэтическим туманом, который любят рисовать на гравюрах, а тяжелым, липким, проникающим в щели оконных рам и оседающим на коже холодной влагой. Софи спустилась к завтраку позже обычного - она почти не спала, ворочаясь в постели и переживая заново вчерашний вечер: его поцелуй у стены, его слова «вы не моя по-настоящему», ее собственное «а если я хочу?».

Дмитрий уже сидел за столом, когда она вошла. Он поднял голову от газеты - «Таймс» лежала перед ним, но он, кажется, не читал, а просто смотрел на буквы, не видя их.

- Доброе утро, княгиня, - сказал он. Голос его был хриплым, глаза - красноватыми. Он тоже не спал.

- Доброе утро, князь, - ответила она, садясь на свое место - напротив, как всегда.

Между ними на столе стояла ваза с ландышами. Каждое утро, с первого дня их совместной жизни, он присылал их - свежие, белые, пахнущие весной. Она ни разу не спросила, откуда они в Лондоне в начале июня. Боялась, что ответ сделает ее еще более уязвимой.

Они позавтракали в молчании - он пил чай (крепкий, с лимоном, по-русски), она - кофе. Слуги двигались бесшумно, но Софи чувствовала напряжение, висящее в воздухе. Не между ней и князем - между слугами.

Матрена, русская горничная, подала ей тосты с таким видом, будто делала одолжение. Джонсон, английский дворецкий, принял у князя пустую чашку с легким, едва заметным неодобрением. Когда князь, закончив завтрак, вышел из-за стола, оставив салфетку не на тарелке, а на стуле, Джонсон тихо вздохнул - так, что Софи услышала.

Она решила, что сегодня разберется с этим.

После завтрака князь уехал по делам - в русское посольство, к Багратиону, она не спрашивала куда. Софи осталась одна в большом доме, где тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом.

Она поднялась к себе, взяла книгу, попыталась читать, но не могла сосредоточиться. Мысли возвращались к нему. К его рукам на своей талии. К его губам на своих губах. К его шепоту: «Соня».

- Хватит, - сказала она себе вслух. - Хватит. Найди себе дело.

Дело нашлось само собой.

Она спустилась на кухню - не в ту парадную, где готовили для гостей, а в настоящую, нижнюю, где пахло углем, жареным луком и хлебом. Матрена стояла у плиты, заваривая чай в большом фарфоровом чайнике - не в том, который подавали к столу, а в своем, русском, пузатом, с отбитым носиком.

- Миледи, - сказала Матрена, увидев ее. - Вы не должны здесь быть. Кухня - не место для княгини.

- Сегодня - место, - ответила Софи, садясь на табурет. - Я хочу научиться заваривать русский чай. Князь пьет его каждое утро. Я должна знать, что он пьет.

Матрена посмотрела на нее с подозрением, потом кивнула.

- Хорошо. Смотрите.

Она показала: заварка - много, почти полчайника, кипяток - только что вскипевший, не остывший. Настоять пять минут, не больше. Потом разлить по чашкам и долить кипятком - но не до краев, оставить место для лимона.

- Англичане делают не так, - сказала Матрена с легким презрением. - У них чай - вода с цветом. У нас - чай. Крепкий, как жизнь.

Софи попробовала. Горьковато, терпко, с лимонной кислинкой. Непохоже на то, что она пила утром.

- Вкусно, - сказала она честно. - Но непривычно.

- Привыкнете, - ответила Матрена. - Вы теперь русская княгиня. Должны пить по-русски.

Софи не стала спорить. Она смотрела на руки Матрены - грубые, красные, с коротко стрижеными ногтями, - и думала о том, сколько лет эта женщина служит князю. Восемь, кажется. Видела его счастливым с первой женой. Видела, как он хоронил ее и ребенка. Видела, как он привез в этот дом чужую англичанку.

- Матрена, - спросила она тихо. - Вы меня не любите?

Горничная замерла с чайником в руках. Помолчала.

- Я вас не знаю, миледи, - сказала она наконец. - Князь вас взял в жены, значит, так надо. Но вы для меня чужая. Другая вера, другой язык, другие обычаи. Я не знаю, чего от вас ждать.

- Я тоже не знаю, чего от себя ждать, - ответила Софи. - Но я хочу, чтобы мы… не враждовали.

Матрена поставила чайник, повернулась к ней. В ее глазах, обычно суровых, мелькнуло что-то похожее на уважение.

- Вы не гордая, - сказала она. - Я думала, вы гордая. А вы просто… уставшая.

- И то, и другое, - усмехнулась Софи. - Но я учусь.

Они разлили чай по чашкам - себе и еще нескольким слугам, которые заходили на кухню за своей порцией. Софи пила русский чай и чувствовала, как стена между ней и Матреной становится чуть тоньше.

Вскоре после полудня в кухню ворвался Джонсон.

Дворецкий был высок, сух, безупречен в своем черном фраке и белых перчатках. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было красным - от гнева или от быстрой ходьбы.

- Матрена! - воскликнул он. - Что вы сделали с серебряными ложками?

- А что с ними? - спокойно ответила Матрена.

- Они в мыльной воде! Серебро нельзя мыть в мыльной воде! Оно тускнеет!

- В России моют в мыльной воде, - отрезала Матрена. - И ничего с ним не делается.

- Это не Россия! - Джонсон почти кричал. - Это Англия! И здесь серебро чистят специальным составом, который я сам приготавливаю! Вы не уважаете наши традиции!

- А вы не уважаете наши, - парировала Матрена, складывая руки на груди.

Софи сидела на табурете, с чашкой чая в руках, и смотрела на них. Два мира столкнулись в ее кухне - русский и английский, горячий и холодный, прямой и чопорный. И она, почему-то, оказалась посередине.

- Джонсон, - сказала она тихо, но твердо. - Матрена не знала про серебро. Теперь она будет знать. Матрена, в этом доме мы чистим серебро так, как говорит Джонсон. Он знает лучше.

- Но, миледи… - начала Матрена.

- Пожалуйста, - сказала Софи, глядя ей в глаза. - Для меня.

Матрена вздохнула, кивнула. Джонсон выдохнул, поправил перчатки.

- Благодарю, миледи, - сказал он и вышел.

Софи осталась на кухне, чувствуя, как голова начинает болеть.

- Это только начало, - сказала Матрена, ставя чайник на плиту. - У нас с ними каждый день война. За посуду, за порядок, за то, как складывать белье. Князь не вмешивается. Он говорит: «Разберитесь сами».

- Князь уклоняется, - вздохнула Софи.

- Князь занят другими делами, - ответила Матрена. - Война, дипломатия, его нога… Ему не до ложек.

- А мне придется, - сказала Софи.

Она поднялась, поставила чашку на стол. Внутри нее росло странное чувство - не гнев, не раздражение, а что-то вроде решимости. Она не могла контролировать свое сердце, которое билось быстрее при виде князя. Она не могла контролировать свои сны, в которых он приходил к ней. Но ложки, черт возьми, она могла контролировать.

Следующие несколько дней Софи провела в странной роли - миротворца между двумя культурами, которые, казалось, были созданы для того, чтобы не понимать друг друга.

Утром Джонсон жаловался, что лакеи-русские, которых князь привез с собой, слишком громко разговаривают и не умеют ходить бесшумно.

- Они как медведи в посудной лавке, миледи, - сказал он с отчаянием. - Вчера Иван разбил две тарелки.

- Иван не умеет обращаться с английским фарфором, - ответила Софи. - Научите его. Спокойно. Без крика.

- А если он не поймет?

- Он поймет. Он не глуп. Он просто не знает.

Днем Матрена жаловалась, что английские слуги смотрят на нее свысока и не здороваются.

- Они думают, что я дикарка, - сказала она Софи, когда та зашла в ее комнату.

- Они боятся, - ответила Софи. - Чего-то нового. Так же, как вы боитесь их. Но вы здесь все работаете на одного хозяина. Можете хотя бы кивать друг другу при встрече.

- Я не буду кивать тем, кто на меня смотрит как на грязь, - уперлась Матрена.

- Тогда вы не лучше их, - сказала Софи тихо. - А я думала, вы лучше.

Матрена замолчала. Потом, к удивлению Софи, кивнула.

Вечером, перед ужином, Софи собрала всех слуг в гостиной - и русских, и англичан. Князь еще не вернулся, и дом принадлежал ей.

- Я не буду читать вам лекций, - сказала она, стоя у камина. - Я сама здесь чужая. У меня другая вера, другая жизнь, другое прошлое. Но мы все живем под одной крышей. Мы все служим князю Горчакову. - Она посмотрела на Джонсона, потом на Матрену. - Я не прошу вас любить друг друга. Я прошу вас не мешать друг другу работать. Кто разбил тарелку - тот виноват. Не русский и не англичанин. А тот, кто не смотрел, куда ставит. Кто не поздоровался - тот невоспитан. Не русский и не англичанин. А тот, кто забыл манеры. Мы поняли друг друга?

Слуги молчали. Потом Джонсон кивнул. Матрена - следом. Остальные закивали.

Софи выдохнула. Она чувствовала себя уставшей, как после долгой битвы. Но внутри было странное удовлетворение.

Когда слуги разошлись, она поднялась к себе, села у окна. В саду вечерело. Князь все еще не вернулся.

Она достала дневник, открыла, написала:

«7 июня 1816 года. Сегодня я мирила русских с англичанами. Я не знаю, зачем это делаю. Наверное, потому, что это мой дом теперь. Не мой - его. Но я в нем живу. И мне не все равно, что в нем происходит. Матрена сказала, что я не гордая. А я гордая. Просто я устала быть гордой в одиночку. Я хочу, чтобы рядом был кто-то. Он. Но он не приходит. Он уходит в кабинет и сидит там до утра. А я сижу здесь и жду. Чего? Стука в дверь? Слова? Поцелуя? Я не знаю. Я знаю только, что если он не постучит скоро, я сойду с ума».

Она закрыла дневник, спрятала. Встала, подошла к двери, прислушалась. Внизу хлопнула дверь - он вернулся. Его шаги - тяжелые, с хромотой - прошли по коридору, затихли в кабинете.

Она прижалась лбом к косяку.

- Постучи, - прошептала она. - Постучи, Митя.

Тишина.

Она вернулась в кровать, свернулась калачиком и закрыла глаза. За стеной он ходил. Ходил. Потом затих.

Она не знала, что он стоит у двери ее спальни уже десять минут, прижавшись лбом к дереву, сжимая кулаки. Что он поднимает руку, чтобы постучать, и опускает. Что он шепчет: «Соня», - но так тихо, что она не слышит.

И что он уходит в кабинет, так и не постучав, потому что боится - не ее, а себя. Потому что если он войдет, то уже не сможет уйти. А он обещал ей фиктивный брак. И слово - единственное, что у него осталось.

Глава 14. Рисунок и нежность

Глава 14. Рисунок и нежность

Лондон, 10 июня 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. День.

Шли дни. Лондонское лето выдалось теплым - не по-английски, а почти по-средиземноморски. Солнце заливало комнаты желтым светом, и даже вечно хмурый дворецкий Джонсон смягчился лицом. Софи привыкала к новой жизни. Привыкала к утреннему чаю по-русски (крепкому, с лимоном), привыкала к шагам князя за стеной, привыкала к тому, что у нее есть чистые простыни и горячая вода когда угодно, а не только по четвергам.

Но к одному она не могла привыкнуть - к расстоянию.

После того вечера в опере и поцелуя у стены, после того как он сказал «вы не моя по-настоящему», а она ответила «а если я хочу?», между ними снова выросла стена. Тонкая, почти прозрачная, но вполне реальная. Они виделись за завтраком и ужином. Обменивались вежливыми фразами. Он уезжал по делам. Она гуляла в саду, читала, учила русские слова у Матрены. Но по ночам, когда дом затихал, она лежала с открытыми глазами и прислушивалась к его шагам. Он тоже не спал. Она знала. Но он не приходил.

Сегодня был один из тех редких дней, когда князь остался дома. Утром он сказал, что у него нет встреч, и спросил, чем она собирается заняться. Она ответила: «Рисовать». Он спросил: «Что?» Она посмотрела на него долгим взглядом и сказала: «Вас».

Он удивился. Потом кивнул.

- Хорошо. Где?

- В кабинете. Там хороший свет.

Они поднялись наверх. Кабинет был залит солнцем - окна выходили на юг, и лучи падали на темное дерево стола, на кожаные кресла, на медный глобус в углу. Софи велела князю сесть в кресло у окна - полубоком, чтобы свет падал на лицо.

- Не двигайтесь, - сказала она, устраиваясь напротив с большим листом бумаги и углем.

Он замер. Слишком напряженно, как солдат перед строем.

- Расслабьтесь, - попросила она. - Я рисую не парадный портрет. Я рисую вас. Таким, какой вы есть.

- А какой я есть? - спросил он.

- Сейчас узнаю.

Она начала рисовать. Сначала быстрые штрихи - контур головы, линию плеч. Потом медленнее - глаза. Его темные, глубокие глаза, которые смотрели на нее из-под чуть нахмуренных бровей. Она рисовала и смотрела. Смотрела так, как не могла позволить себе в обычной жизни - долго, пристально, жадно. Запоминала каждую морщинку, каждый завиток волос, тень под нижней губой.

Он был красив. Не той английской, правильной красотой, а какой-то тяжелой, медвежьей, от которой перехватывало дыхание. Высокие скулы, нос с горбинкой, губы - твердые, сжатые, но в уголках - скрытая нежность. И шрамы. Маленький шрам на подбородке, который она раньше не замечала - должно быть, от осколка.

Она рисовала и чувствовала, как внутри нее разливается тепло. Она любила его. Десять лет. И сейчас, когда он сидел напротив и терпеливо ждал, пока она запечатлеет его на бумаге, любовь эта стала почти физической - тянущей, ноющей, как старая рана перед дождем.

- Вы так смотрите, - сказал он тихо. - Как будто пытаетесь загипнотизировать.

- Я пытаюсь запомнить, - ответила она. - Каждая черта важна.

- Зачем вам меня запоминать? Я никуда не ухожу.

Она промолчала. Она знала, что уйдет. Через год - или раньше. Фиктивный брак кончится, и она останется одна. Поэтому она запоминала. Впитывала. Как голодный - каждый кусок хлеба.

Она рисовала час. Потом другой. Он молчал, только иногда переспрашивал: «Можно подвинуться?», «Нога затекла». Она разрешала. Потом снова смотрела.

Наконец, она отложила уголь.

- Готово.

Он встал, подошел. Хромота была заметнее, когда он уставал. Софи подвинулась, давая ему место рядом.

Он посмотрел на рисунок. На листе бумаги на него смотрел он сам - но не тот, кого он видел в зеркале по утрам. Другой. Мягче. Задумчивее. В глазах было что-то, чего он сам в себе не замечал - тоска, надежда, усталость.

- Это я? - спросил он.

- Это то, как я вас вижу, - ответила она.

Он долго молчал. Потом перевел взгляд с рисунка на нее. Их лица были близко - она сидела, он стоял, наклонившись.

- Спасибо, - сказал он тихо. - Никто никогда меня не рисовал.

- Все бывает в первый раз, - ответила она.

Он наклонился ниже и поцеловал ее в макушку.

Легкий, нежный поцелуй - совсем не похожий на те, жадные и страстные, что были раньше. Этот был как благословение. Как «спасибо». Как «ты мне дорога». Он длился не больше секунды, но Софи почувствовала, как по всему телу разливается волна тепла - от макушки до пяток.

Он отстранился. Посмотрел на нее.

И тогда она сделала то, чего никогда не делала раньше.

Она положила голову ему на плечо.

Просто. Медленно. Как будто это было самым естественным движением в мире. Она почувствовала ткань его сюртука под щекой, его тепло, его запах - хвоя, табак, что-то еще, неуловимо родное. Он замер на секунду, потом его рука легла на ее плечо, притягивая ближе.

Они сидели так долго. Молча. Рисунок лежал на столе, глядя на них своими угольными глазами. Солнце ползло по полу, меняя тени. Где-то внизу, в кухне, звякнула посуда - Матрена готовила обед. А они сидели, прижавшись друг к другу, и не говорили ни слова.

Потому что слова были не нужны.

Софи закрыла глаза и почувствовала, как медленно, впервые за много лет, отпускает боль. Не вся - часть. Та часть, которая говорила: «Ты одна», «Тебя никто не спасет», «Ты не заслуживаешь нежности». Он не знал, что она любит его. Он не знал про дневник, про цветок, про десять лет ожидания. Но он сидел рядом, обнимал ее за плечи и молчал. И этого было достаточно.

- Соня, - сказал он тихо. - Вы здесь?

- Здесь, - прошептала она.

- Хорошо, - сказал он. - Оставайтесь.

Она не ответила. Только вздохнула и устроилась удобнее.

Они просидели так до тех пор, пока Матрена не постучала в дверь и не сказала, что обед подан.

Глава 15. Ночной кошмар

Глава 15. Ночной кошмар

Лондон, 12 июня 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Ночь.

Она заснула быстро - впервые за много дней. Дневной свет, его плечо под ее щекой, его рука, лежащая на ее спине, - все это убаюкало ее, как колыбельная. Она поднялась к себе после ужина, чувствуя странную легкость, разделась, легла и провалилась в сон почти сразу.

Но сон оказался ловушкой.

Сначала было темно. Потом появились свечи - много свечей, горящих в канделябрах. Она узнала эту комнату. Спальня герцога Уэксфорда. Тяжелые портьеры, красное дерево, запах ладана и чего-то еще - лекарств, старости, смерти. Она стояла посреди комнаты, босая, в ночной сорочке, и не могла пошевелиться.

- Софи, - раздался голос за спиной.

Она обернулась. Он сидел в кресле - старый герцог, с морщинистым лицом, с желтыми зубами, с глазами, в которых не было ничего, кроме жестокости. Он был в своем шелковом халате, с тростью в руке - той самой, которой он бил ее по рукам, когда она не угождала.

- Подойди, - сказал он.

Она не хотела. Но ноги сами понесли ее вперед. Она стояла перед ним, дрожа, чувствуя, как холодный пот течет по спине.

- Ты думала, что сбежала? - спросил он. - Ты думала, что развод - это свобода? Нет, Софи. Ты всегда будешь моей. Я не отпускаю своих вещей.

Он поднял трость. Софи зажмурилась, ожидая удара.

Во сне она закричала.

-

В реальности крик был глухим, рвущимся из горла, как у раненого зверя. Софи металась по постели, сжимая простыни, не открывая глаз. Ей снилось, что трость опускается снова и снова, а она не может убежать, не может спрятаться, не может даже закричать громче.

- Нет… не надо… пожалуйста… - бормотала она.

Дверь ее спальни распахнулась.

Дмитрий вбежал в одной рубашке, босиком, с растрепанными волосами. Он не спал - сидел в кабинете, читал, когда услышал ее крик. Он подбежал к кровати, сел на край, взял ее за плечи.

- Соня! - позвал он громко. - Соня, проснитесь! Это сон! Вы в безопасности!

Она не слышала. Она билась в его руках, пытаясь вырваться, и глаза ее были закрыты.

- Проснитесь, - сказал он тише, но тверже. - Я здесь. Вы не одна. Проснитесь.

Она открыла глаза.

В темноте она увидела его лицо - близко, встревоженное, с темными глазами, в которых горел страх. Не за себя - за нее. Она смотрела на него, не понимая, где находится, кто он, что происходит. Потом память вернулась.

Она не в том доме. Герцог мертв. Она - княгиня Горчакова. Она в безопасности.

- Митя, - прошептала она.

- Я здесь, - ответил он. - Все хорошо. Вы просто спали. Кошмар.

Она содрогнулась всем телом. Зубы застучали. Ей было холодно - не снаружи, а внутри, как будто тот сон выморозил ее изнутри.

Князь не спросил разрешения. Он лег рядом поверх одеяла и притянул ее к себе. Его рука легла на ее спину, другая - на затылок. Он гладил ее по волосам, по спине, медленно, тяжело, как гладят испуганную лошадь.

- Тише, - говорил он. - Тише, Соня. Я здесь. Вас никто не тронет.

Она прижалась к его груди, чувствуя, как бьется его сердце - ровно, сильно, успокаивающе. Она вдыхала его запах, чувствовала тепло его тела через тонкую ткань рубашки. И постепенно дрожь утихала.

- Мне снился герцог, - сказала она в его рубашку, не поднимая головы. - Он бил меня тростью. Я не могла убежать.

- Теперь вы можете, - сказал он. - Он мертв. А я жив. И я не дам вас в обиду.

- Вы не сможете меня защитить от снов, - прошептала она.

- Тогда я буду рядом, когда они приходят, - ответил он.

Она подняла голову, посмотрела на него. В темноте его лицо было почти неразличимо - только глаза блестели, отражая лунный свет из окна.

- Почему вы такой добрый ко мне? - спросила она. - Я вам никто. Фиктивная жена. Обуза.

- Вы не обуза, - сказал он. - Вы женщина, которую я… - он запнулся. - Которую я уважаю. И которая не заслуживает страдать в одиночестве.

Она хотела спросить: «Что вы хотели сказать?». Но не спросила. Боялась ответа.

Она снова опустила голову ему на грудь. Его рука продолжала гладить ее по волосам - медленно, успокаивающе. Ее веки тяжелели.

- Поспите, - сказал он. - Я никуда не уйду.

- Обещаете? - спросила она, уже засыпая.

- Обещаю.

Она заснула. На этот раз - без снов. Только тепло его тела, ровный стук сердца и тишина.

Дмитрий не сдвинулся с места. Он лежал на ее кровати поверх одеяла, обнимал ее, гладил по спине, и смотрел в потолок. Он не спал - боялся, что если заснет, то не услышит, если ей снова станет страшно.

Через час он осторожно высвободил руку, встал, взял кресло из угла комнаты, поставил рядом с кроватью и сел. Так, чтобы видеть ее лицо. Чтобы слышать ее дыхание. Чтобы быть рядом, но не нарушать ее покой.

Она спала, свернувшись калачиком, и ее лицо было спокойным. Не тем ледяным спокойствием, которое она носила на людях, а настоящим - беззащитным, почти детским.

Он смотрел на нее и думал о том, что она пережила. О том, что она никому не рассказывала. О том, что он не знает ее истории, но чувствует ее боль - каждой клеткой.

- Соня, - прошептал он. – Что он сделал с тобой?

Она не ответила. Только вздохнула во сне и улыбнулась - чуть-чуть, уголком губ.

Он улыбнулся в ответ, хотя она не видела.

Потом откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и провалился в тяжелый, короткий сон - такой, какой бывает у солдат на посту.

-

Утро пришло с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь белые занавески. Софи открыла глаза. Она чувствовала себя странно - отдохнувшей, но не понимала почему. Обычно после кошмаров она просыпалась разбитой.

Потом она повернула голову и увидела его.

Он сидел в кресле, в нескольких дюймах от ее кровати. Его голова была откинута назад, глаза закрыты, рот чуть приоткрыт. Он был в той же рубашке, что и ночью - расстегнутой на груди, с закатанными рукавами. Волосы растрепаны, на лице - тени усталости. Он спал, и во сне его лицо было моложе, беззащитнее. Не суровый князь, а просто уставший мужчина.

Он сдержал слово. Не ушел.

Софи смотрела на него долго, впитывая каждую черту. Шрам на подбородке. Темные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Руку, лежащую на подлокотнике, - крупную, сильную, с мозолями на пальцах.

Она осторожно приподнялась, села на кровати. Простыня сползла, открывая плечи, но ей было все равно. Она наклонилась к нему - медленно, как к пугливой птице - и поцеловала в щеку.

Легко. Нежно. Как поцелуй, который ничего не требует и ничего не обещает. Просто «спасибо».

Он вздохнул во сне. Потом его веки дрогнули. Он открыл глаза - темные, затуманенные сном - и увидел ее. Лицо в дюйме от своего. Ее губы, которые только что касались его щеки.

Он улыбнулся.

Не той усмешкой, которую она привыкла видеть, а настоящей - теплой, почти счастливой. Морщинки собрались у глаз, уголки губ поднялись.

- Доброе утро, княгиня, - сказал он хриплым со сна голосом.

- Доброе утро, князь, - ответила она.

Они смотрели друг на друга. Солнце поднималось выше, заливало комнату золотым светом. Где-то внизу уже гремела посудой Матрена, готовя завтрак.

- Вы не ушли, - сказала она.

- Я обещал, - ответил он.

- Вы спали в кресле. Это неудобно.

- Я спал на земле в окопах, - сказал он. - Кресло - роскошь.

Она засмеялась - тихо, почти беззвучно. Но он услышал.

- Вы смеетесь, - заметил он. - Впервые.

- Вы заметили, - ответила она.

- Я все замечаю, - сказал он. - Все, что касается вас.

Она почувствовала, как краснеет. Отвернулась, поправила простыню.

- Вам нужно переодеться к завтраку, - сказала она деловым тоном, но голос дрожал.

- Вам тоже, - ответил он. Встал, потянулся, хрустнув шеей. - Я буду ждать вас внизу.

Он направился к двери. У порога остановился, обернулся.

- Соня, - сказал он.

- Да?

- Спасибо за поцелуй.

Она не нашлась, что ответить. Он вышел, прикрыв за собой дверь.

Софи откинулась на подушку, прижала ладони к горящим щекам. Ее губы все еще помнили шершавость его щеки - там, где начиналась утренняя щетина.

- Что ты делаешь со мной, Митя? - прошептала она.

Ответа не было. Только стук ее сердца, который, кажется, было слышно на всей Портман-сквер.

Глава 16. Болезнь

Глава 16. Болезнь

Лондон, 18 июня 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Раннее утро.

Она проснулась от того, что все тело ломило. Не так, как после долгой прогулки, а глубже - как будто кости вынули, прокипятили и вставили обратно, но не теми концами. Софи открыла глаза и поняла, что не может пошевелиться. Голова была чугунной, горло - наждачным. Каждое дыхание давалось с трудом.

«Просто устала», - подумала она. - «Не спала несколько ночей. Пройдет».

Она попыталась встать, но комната поплыла перед глазами. Стены накренились, пол ушел из-под ног. Она опустилась обратно на подушки, тяжело дыша.

В дверь постучали. Матрена вошла с подносом - чай, тосты, варенье.

- Доброе утро, миледи, - сказала она и замерла, увидев лицо Софи. - Вы бледная. Очень бледная.

- Я в порядке, - ответила Софи, но голос ее был чужим - сиплым, слабым.

Матрена поставила поднос на столик, подошла, протянула руку ко лбу Софи. Ее ладонь была шершавой и теплой, но прикосновение обожгло.

- У вас жар, - сказала Матрена. - Сильный жар. Я позову князя.

- Не надо, - попыталась возразить Софи. - Это пустяки…

Но Матрена уже вышла.

Дмитрий прибежал почти сразу. Он был без сюртука, в одной рубашке - видимо, еще не одевался. Его лицо, обычно спокойное, сейчас было напряженным, почти испуганным.

- Соня, - сказал он, садясь на край кровати. - Что с вами?

- Ничего, - прошептала она. - Просто голова болит.

Он протянул руку к ее лбу. Его пальцы были холодными - или это ее кожа горела? Она не знала. Она знала только, что его прикосновение было единственным, что не причиняло боли.

- У вас жар, - сказал он, повторяя слова Матрены. - Сильный. Я пошлю за доктором.

- Не надо доктора, - попросила она. - Нет денег.

- У меня есть деньги, - ответил он твердо. - Вы будете лечиться у лучшего врача в Лондоне.

Он встал, вышел, отдал распоряжения. Софи слышала его голос в коридоре - быстрый, резкий, командирский. Потом он вернулся, сел в кресло у ее кровати и взял ее за руку.

- Я никуда не уйду, - сказал он. - Пока вам не станет лучше.

- Не нужно, - прошептала она. - У вас дела…

- Мои дела подождут, - ответил он. - А вы - нет.

Доктор приехал через час. Это был пожилой господин с бакенбардами и важным видом, но князь одним взглядом заставил его забыть о важности. Доктор осмотрел Софи, пощупал пульс, заглянул в горло, покачал головой.

- Горячка, - сказал он. - Сильное воспаление. Нужен покой, холодные компрессы, питье. Если жар не спадет к завтрашнему утру… - он не договорил.

- Что? - спросил князь. - Что тогда?

- Тогда будет опасно, - ответил доктор. - Но я надеюсь на лучшее.

Он оставил рецепт микстуры и уехал. Дмитрий проводил его до двери, вернулся, сел у кровати.

- Вы слышали? - спросил он. - Вам нужен покой.

- Я слышала, - прошептала Софи. - «Опасно». Я не боюсь.

- А я боюсь, - сказал он тихо.

Она не поняла - или не поверила. Жар затуманил сознание, и мир начал распадаться на отдельные куски: его лицо, ее руки, белые занавески на окнах, свет, падающий на пол.

-

День превратился в вечер, вечер - в ночь. Софи металась в постели, простыни сбились, волосы разметались по подушке. Дмитрий отослал Матрену и всех слуг - он будет ухаживать сам.

Он принес таз с холодной водой, намочил полотенце, отжал. Осторожно, как ребенка, промокнул ее лоб, щеки, шею.

- Соня, - говорил он. - Соня, вы меня слышите?

Она что-то бормотала в ответ - неразборчиво, на грани сознания и бреда.

Он положил компресс на ее лоб. Она вздохнула - легче, кажется. Потом снова застонала.

Он не знал, что делать. Война научила его перевязывать раны, вытаскивать пули, ампутировать ноги. Но здесь была не война. Здесь была женщина, которая горела изнутри, и он не мог потушить этот огонь.

Он наклонился и поцеловал ее лоб. Губами - сухими, горячими от беспокойства. Потом веки - закрытые, с дрожащими ресницами. Потом губы - сухие, потрескавшиеся, но все еще ее. Не страстно, не жадно. Как целуют ребенка в темноте, чтобы успокоить. Поцелуи-утешение.

- Все будет хорошо, - шептал он. - Я здесь. Я не уйду.

Она в бреду потянулась к нему. Ее рука, горячая и слабая, нашла его пальцы, сжала.

- Митя, - сказала она. Отчетливо. Ясно. Не как в прошлый раз, когда он подумал, что ослышался. - Митя… не уходи… я так долго ждала…

Он замер.

Кровь отлила от лица, потом прилила обратно. Сердце забилось где-то в горле. Она сказала «Митя». Не «князь», не «Дмитрий», не «милорд». Митя. Домашнее имя, которым называли его только мать, покойная жена и Багратион. Откуда?

- Соня, - сказал он, наклоняясь ближе. - Откуда вы знаете это имя?

Но она уже ушла в бред, бормоча что-то про бал, про колонну, про зеленое платье.

Он сидел, не двигаясь, и смотрел на нее. В его голове крутились обрывки. Она смотрела на него на балу так, будто знала его. Она вздрогнула от его поцелуя в церкви. Она назвала его «Митя». Что это значило?

Он не знал. И не мог спросить - она была в беспамятстве.

Он подождал, пока ее дыхание стало ровнее, вышел в коридор. Матрена стояла у двери - не ушла, ждала.

- Матрена, - сказал он по-русски, тихо, чтобы не разбудить Софи. - Ты слышала, что она сказала?

- Я слышала, князь, - ответила Матрена. - Она назвала вас Митей.

- Откуда она знает это имя? Я не говорил ей.

Матрена пожала плечами.

- Может быть, кто-то из слуг сказал. Или князь Багратион. Или она слышала, как вы говорили с кем-то.

- Нет, - сказал он.

Матрена помолчала. Потом сказала медленно:

- Князь, она любит вас. Я вижу. Она смотрит на вас так, как смотрят на икону. Может быть, она узнала ваше имя раньше. До того, как вы поженились.

- Но как? Мы не были знакомы.

- Не знаю, князь. Она не рассказывала. - Матрена вздохнула. - Вы хотите, чтобы я спросила ее, когда она поправится?

- Нет, - ответил он после паузы. - Я спрошу сам. Когда она будет в сознании.

Он вернулся в комнату. Софи металась в постели, ее лицо было красным, губы шевелились, произнося бессвязные слова. Он снова намочил полотенце, положил на лоб. Она вздохнула, успокоилась.

Он сел в кресло, взял ее за руку и не отпускал всю ночь.

-

Ночь тянулась бесконечно. Он менял компрессы, поил ее водой с микстурой, поправлял одеяло. Она то затихала, то снова начинала бредить. В бреду она говорила о каком-то бале, о колонне, о молодом человеке в мундире. Иногда она плакала - без звука, просто слезы текли по вискам в волосы. Он вытирал их и целовал ее мокрые щеки.

- Соня, - шептал он. - Соня, я здесь. Я не уйду.

Под утро жар начал спадать. Она перестала метаться, дыхание стало глубже. Он приложил руку к ее лбу - кожа была влажной, но не такой обжигающей, как вчера.

Он выдохнул. Кажется, опасность миновала.

Она открыла глаза. Мутные, невидящие, но открыла.

- Митя? - спросила она слабо.

- Я здесь, - ответил он. - Все хорошо. Вы поправляетесь.

- Не уходи, - попросила она.

- Не уйду, - пообещал он.

Она закрыла глаза и снова заснула - теперь спокойно, без бреда.

Он сидел в кресле, держа ее за руку, и смотрел на нее. Смотрел и думал. О том, что эта женщина, которая сейчас лежала перед ним - слабая, больная, беззащитная, - хранила какую-то тайну. Тайну, в которой было его имя.

Он не знал, что это за тайна. Но знал, что узнает. Когда она поправится. Когда сможет говорить.

А пока - он просто будет рядом.

Он закрыл глаза и провалился в чуткий сон, не разжимая ее пальцев.

Глава 17. Дневник

Глава 17. Дневник

Лондон, 19 июня 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Раннее утро.

Она спала уже несколько часов - спокойно, без бреда, без метаний. Жар спал, дыхание стало ровным, и лицо, еще бледное, утратило ту болезненную красноватость, которая так пугала его ночью. Дмитрий сидел в кресле, не решаясь отойти. Его рука все еще лежала на ее пальцах - тонких, горячих, но уже не обжигающих. Он смотрел на нее и думал.

«Митя». Она сказала «Митя». Не в забытьи, а отчетливо, ясно, как будто звала человека, которого знала всю жизнь. Но они не были знакомы. Она сама сказала на балу: «Мы не встречались». Зачем она солгала? Или не солгала, а просто… что? Он не понимал.

Он осторожно высвободил руку, встал. Нога затекла, он прихрамывал сильнее обычного, но не обращал внимания. Комната была залита серым утренним светом. Шторы колыхались от легкого сквозняка. Все было тихо.

Он огляделся. Ее вещи - два старых сундука, книга на столике, гребень на туалетном столике. И шкатулка. Маленькая, темного дерева, с потертой резьбой, стояла на комоде, прикрытая кружевной салфеткой. Он видел ее раньше - она всегда держала шкатулку на виду, не прятала. И ключ на цепочке, который она носила на шее вместе с крестиком.

Сейчас ключ лежал на прикроватном столике - она сняла цепочку, когда начался жар. Матрена положила ключ рядом, чтобы не потерялся.

Князь смотрел на шкатулку. Он знал, что не должен. Это ее личное. Ее тайна. Но имя «Митя» стучало в висках, требуя ответа.

Он взял ключ.

Руки дрожали - он, который держал саблю под Бородино, который не боялся смерти, сейчас дрожал как мальчишка. Он вставил ключ в замочную скважину, повернул. Замок щелкнул.

Он открыл шкатулку.

Внутри лежали сокровища. Не золото, не бриллианты - вещи, которые были дороже. Он увидел засохшую веточку - жасмин, понял он, хотя цветок почернел от времени. Увидел карикатуру, сложенную в несколько раз. Развернул - и замер.

Это был он. Молодой, почти мальчик, в русском мундире, с легкой небрежной улыбкой. Нарисованный грубо, почти карикатурно - слишком длинные ноги, нелепая поза. Но это был он. Он узнал мундир, эполеты, ту самую прядь, которая падала на лоб. Внизу кто-то приписал дрожащим девичьим почерком: «Князь Д. Бал у леди Харрингтон. 1806».

Он смотрел на карикатуру, и в голове что-то щелкало. 1806 год. Бал у леди Харрингтон. Он был там - младшим секретарем посольства. Он был молод, глуп, занят собой. И она… она была там? Она видела его? Запомнила? Купила эту карикатуру у уличного художника?

Он отложил рисунок, взял дневник. Кожаный переплет, потертый на уголках, страницы, пожелтевшие от времени. Он открыл первую страницу - 1806 год. Девичий почерк, еще округлый, наивный.

Он не хотел читать. Он знал, что это вторжение в ее душу. Но пальцы переворачивали страницы сами.

Он искал свое имя. И нашел.

Запись была короткой, но он прочитал ее несколько раз, пока буквы не начали расплываться перед глазами.

«12 июня 1806 года. Бал у леди Харрингтон. Сегодня я поняла, что люблю его. Я не знаю его имени толком, только “князь Д.” Он говорил с послом, а я стояла у колонны. Он посмотрел на меня одну секунду. Я забыла как дышать. Если я не увижу его больше, я умру. Но не от тоски - от того, что мир без него не имеет цвета» .

Он закрыл глаза. В ушах шумело. Ему было двадцать лет, он был слепым дураком, который не заметил девочку у колонны. А она - она полюбила его тогда. Десять лет назад. Полюбила и хранила эту любовь через все - через брак с чудовищем, через побои, через развод, через изгнание.

Он перевернул страницу. Дальше были другие записи - о герцоге, о боли, о том, как она мечтала о смерти. И снова - его имя. «Митя», «князь Д.», «тот, кто не знает, что я существую». Она писала о нем как о талисмане, как о спасительном луче в темноте.

«Если бы он знал. Если бы он только знал, что я думаю о нем каждый день. Но он уехал. Он никогда не вернется. А я выхожу замуж за герцога. Моя жизнь кончена» .

Он читал, и слезы текли по его щекам. Он не плакал много лет. После смерти жены он выплакал все, что можно, и думал, что сухой, как пустыня. Но сейчас слезы приходили сами - горячие, соленые, неудержимые. Он плакал о той девочке в зеленом платье, которую не заметил. О женщине, которая пронесла его образ сквозь ад. О себе - слепом, глупом мальчишке, который мог бы спасти ее, если бы просто посмотрел в ее сторону.

Он закрыл дневник, положил обратно в шкатулку. Карикатуру - туда же. Цветок - осторожно, как святыню. Запер шкатулку, положил ключ на место.

Он сидел на полу у комода, уронив голову на руки, и плакал. Не всхлипывая - беззвучно, как плачут мужчины, которые разучились просить о помощи. Он плакал о ней, о себе, о потерянных годах, о том, что она ждала его десять лет, а он даже не знал.

Потом он встал. Вытер лицо рукавом. Подошел к кровати.

Она спала. Ее лицо было спокойным, почти умиротворенным. Болезнь отступала, оставляя на коже бледность и тени под глазами. Она была прекрасна - не той яркой красотой, которая бросается в глаза, а той, тихой, которую замечаешь только если смотришь долго.

Он смотрел долго.

Потом сел на край кровати, взял ее руку, поднес к губам и поцеловал - долго, нежно, как целуют реликвию.

- Соня, - прошептал он. - Соня моя. Я не знал. Прости меня. Я был слепым дураком. Но теперь я знаю. И я никуда не уйду. Никогда.

Она не слышала. Она спала.

Он лег рядом - поверх одеяла, как в прошлую ночь, - и обнял ее. Осторожно, чтобы не разбудить. Она вздохнула во сне и прижалась к нему - сама, не открывая глаз.

Он гладил ее по волосам и смотрел в потолок. В его голове крутились обрывки: «Он посмотрел на меня одну секунду», «Я умру, если он не вернется», «Мир без него не имеет цвета». Девочка у колонны. Его девочка. Которая ждала его десять лет.

Он больше никогда не будет с ней холоден. Никогда не будет держать дистанцию. Никогда не скажет «это не входит в контракт». К черту контракт. К черту фиктивный брак. Она любила его десять лет. Он полюбил ее - когда? На балу у герцога Ричмонда? В коридоре, когда она смотрела на его шрамы? В кабинете, когда она поправляла его шейный платок? Он не знал. Но знал, что теперь - все.

Она проснулась через час. Открыла глаза и увидела его лицо - близко, с красными веками, с тенью щетины.

- Вы плакали? - спросила она слабо.

- Нет, - солгал он. - Пыль в глаза попала.

- Вы плохой лжец, - прошептала она.

- А вы - плохая пациентка, - ответил он. - Вам нужно лежать.

- Вы сидели со мной всю ночь?

- Да.

- Зачем?

Он посмотрел на нее долгим взглядом. В его темных глазах было что-то новое - нежность, смешанная с болью и благоговением.

- Потому что вы - моя жена, - сказал он. - Даже если фиктивно. Я забочусь о своих.

Она не знала, что он видел дневник. Не знала, что он знает все. Но она почувствовала, что что-то изменилось. Его рука, лежащая на ее плече, стала мягче. Его взгляд - глубже. Он смотрел на нее так, будто видел впервые.

- Вы странный сегодня, - сказала она.

- Я всегда странный, - ответил он. - Вы просто не замечали.

Он помог ей сеть, поправил подушки, подал воды. Каждое движение было осторожным, почти благоговейным. Она не понимала причины, но принимала. Ей было тепло. Не от одеяла - от него.

- Спасибо, - сказала она.

- Не за что, - ответил он.

Он знал, что не скажет ей о дневнике. Не сегодня. Может быть, никогда. Это была ее тайна, и он не имел права вторгаться в нее, даже если уже вторгся. Но он изменится. Он будет нежнее. Он будет рядом. Он попытается заслужить ту любовь, которую она носила в себе десять лет.

А пока - он просто сидел рядом, держал ее за руку и смотрел, как она пьет воду маленькими глотками. И думал о том, что никогда в жизни не был так счастлив и так напуган одновременно.

Глава 18. Выздоровление и признание

Глава 18. Выздоровление и признание

Лондон, 21 июня 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Утро.

Жар спал окончательно на второй день. Софи проснулась с ясной головой, слабой, но живой. Тело еще помнило болезнь - ломота в костях, сухость в горле, тяжесть в веках. Но огонь внутри погас. Она могла сидеть, могла говорить, могла смотреть на него без тумана перед глазами.

Дмитрий почти не отходил от нее все эти дни. Он спал в кресле, ел наспех, приносил ей еду и воду сам, не доверяя слугам. Матрена пыталась возражать, но он посмотрел на нее так, что она замолчала и только вздыхала.

Теперь они сидели вдвоем в ее комнате. Окно было открыто - впускало теплый июньский воздух, запах роз из сада. Софи откинулась на подушки, бледная, с тенями под глазами, но с живым румянцем на щеках. Князь сидел на краю кровати, держа ее руку в своей.

- Вы сегодня лучше, - сказал он.

- Я почти здорова, - ответила она. - Спасибо вам. Вы… вы спасли меня.

- Не благодарите, - сказал он. - Я делал то, что должен.

Он помолчал. Потом его пальцы сжали ее руку чуть сильнее.

- Соня, - сказал он. - Я хочу спросить вас кое о чем.

- Спрашивайте.

- Когда вы были в бреду, вы назвали меня «Митя». - Он смотрел на нее в упор, не мигая. - Откуда вы знаете это имя?

Софи почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она хотела солгать, сказать, что послышалось, что ему показалось. Но его глаза - темные, глубокие, без осуждения, только с любопытством и чем-то еще, чему она не могла дать названия, - не позволяли лгать.

Она отвернулась к окну.

- Я знаю вас давно, - сказала она тихо. - Дольше, чем вы думаете.

- Как давно?

Она молчала. В комнате было тихо - только птицы за окном и его дыхание, ровное, спокойное, хотя она чувствовала, что он напряжен.

- Я расскажу вам, - сказала она наконец. - Но вы, наверное, подумаете, что я сумасшедшая.

- Я уже думаю, что вы сумасшедшая, - сказал он с легкой улыбкой. - Но это не мешает мне вас слушать.

Она глубоко вздохнула. И начала.

- 1806 год. Бал у леди Харрингтон. Мне было шестнадцать. Я стояла у колонны, смотрела на танцующих. И тогда вошли вы. В мундире, при шпаге, молодой, красивый. Вы разговаривали с послом. Вы смеялись. Вы не смотрели по сторонам. - Она перевела дыхание. - Но я смотрела на вас. Весь вечер. Я не могла отвести глаз. Кто-то назвал вас по имени - князь Дмитрий. А потом ваш друг крикнул: «Митя, иди сюда!». Я запомнила это имя. Я сохранила его в сердце на десять лет.

Он молчал. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, лежащие на ее руке, чуть заметно дрожали.

- Вы влюбились в меня тогда? - спросил он тихо. - В мальчика, который вас даже не заметил?

- Да, - сказала она просто. - Глупо, да? Я знала ваше имя, но вы не знали моего. Я стояла в двух шагах, а вы прошли мимо. Я думала, что умру, когда вы уехали в Россию. Потом меня выдали замуж за герцога. Я терпела побои, унижения, одиночество. Но иногда, когда было совсем плохо, я закрывала глаза и представляла тот вечер. Ваше лицо. Ваш смех. И мне становилось легче.

- Вы хранили образ человека, которого не знали, - сказал он. - Который мог оказаться дураком, подлецом, кем угодно.

- Но вы не оказались, - ответила она, глядя ему в глаза. - Вы оказались тем, кто спас меня. Кто предложил мне защиту. Кто целовал меня в щеку в церкви и гладил по волосам, когда мне снились кошмары. Вы оказались лучше, чем я мечтала.

Он смотрел на нее долго. Потом спросил:

- Как вы могли любить мальчика, который вас не помнит?

Она улыбнулась - грустно, но тепло.

- А вы верите в любовь с первого взгляда?

Он помолчал. Его темные глаза блестели.

- Теперь - да, - сказал он.

Он потянулся к ней. Медленно, давая время отстраниться, если она захочет. Она не отстранилась.

Он поцеловал ее. Не так, как на балконе - жадно, с водочным привкусом. Не так, как в прихожей - яростно, от гнева. И не так, как во время болезни - нежно, как ребенка. Он поцеловал ее долго, глубоко, языком, как целуют женщину, которую хотят, которой дышат, без которой не могут.

Софи отвечала. Ее пальцы запутались в его волосах, ее тело прижалось к нему, забыв о слабости, забыв о болезни, забыв обо всем. Она чувствовала его сердце - оно билось так же сильно, как ее. Она чувствовала его руки на своей спине, на своей талии, на своих плечах. Она хотела большего. Она хотела всего.

Он отстранился первым - тяжело дыша, с расширенными зрачками, с румянцем на скулах.

- Соня, - сказал он хрипло. - Я…

Она знала, что он хочет сказать. Она хотела того же. Но что-то внутри - страх, старый, въевшийся в кожу - остановило ее.

- Нет, - прошептала она, упираясь ладонями в его грудь. - Не сейчас. Я… я еще не готова. Простите.

Он замер. Посмотрел на нее. В его глазах была боль - но не обида, не разочарование. Понимание.

- Я подожду, - сказал он тихо. - Сколько нужно. Я никуда не уйду.

Она опустила голову, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Не от страха - от облегчения. Он не давил. Он не требовал. Он ждал.

- Спасибо, - прошептала она.

- Не за что, - ответил он. - Я люблю вас, Соня. Не за десять лет ожидания. Не за дневник. А за то, кто вы есть. Сейчас. Здесь. Со мной.

Она подняла голову. Он знал про дневник? Он сказал «за дневник»? Но она не спросила. Боялась ответа.

Он взял ее лицо в ладони, поцеловал в лоб - легко, как благословение.

- Отдыхайте, - сказал он. - Вы еще слабы. А у меня есть время. У нас есть время.

Он встал, поправил одеяло, подоткнул края. Посмотрел на нее долгим взглядом и вышел.

Софи осталась одна. Она прижала ладони к губам, которые все еще горели его поцелуем. Она чувствовала его вкус, его запах, его тепло.

- Я люблю тебя, Митя, - прошептала она. - Я люблю тебя десять лет. И буду любить всегда.

Она закрыла глаза и улыбнулась. Впервые за много лет - без горечи.

Глава 19. Первое взаимное удовольствие

Глава 19. Первое взаимное удовольствие

Лондон, 25 июня 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Вечер.

Прошло четыре дня с того разговора, когда она рассказала ему о 1806 годе, о любви с первого взгляда, о десяти годах ожидания. Четыре дня, в течение которых он был нежен, но осторожен. Он не целовал ее больше - только прикасался к руке, когда подавал чай, поправлял плед, когда она сидела у камина, смотрел долгим взглядом, но не наступал. Она знала - он ждал. Ждал, пока она скажет: «Я готова».

Сегодня она была готова.

Они сидели в библиотеке после ужина. Князь курил трубку у окна, выпуская дым в открытую форточку. Софи сидела в кресле, обхватив колени, и смотрела на него. На его профиль, освещенный свечами. На его руки - крупные, сильные, которые так нежно гладили ее по голове во время болезни.

- Князь, - сказала она тихо.

Он обернулся.

- Митя, - поправила она себя. - Я хочу вас. Не из гнева, не из благодарности. Просто хочу.

Он замер. Трубка застыла в руке. Потом он медленно положил ее на подоконник, закрыл форточку и подошел к ней.

- Ты уверена? - спросил он. Впервые он сказал «ты», не «вы». Это имя прозвучало как обещание.

- Уверена, - ответила она. - Я боюсь. Но я хочу.

Он сел на край ее кресла, взял ее лицо в ладони, посмотрел в глаза.

- Мы будем делать только то, что ты захочешь. Только то, что не причинит боль. Если ты скажешь «нет» - я остановлюсь. Сразу.

- Я знаю, - прошептала она.

Он поцеловал ее. Медленно, нежно, без той жадности, что была раньше. Его губы скользили по ее губам, по щеке, по шее. Она выгнулась, подставляясь под поцелуи, и ее пальцы запутались в его волосах.

- Ты пахнешь ландышами, - сказал он между поцелуями. - Всегда.

- А ты - хвоей, - ответила она. - И табаком.

Он усмехнулся, прижался губами к ее ключице. Она вздохнула.

Его рука скользнула по ее спине - поверх платья, медленно, от лопаток до талии. Она чувствовала тепло его ладони даже сквозь ткань. Он гладил ее, как гладят драгоценность - боясь повредить, но желая прикоснуться.

- Можно? - спросил он, касаясь ее груди поверх платья.

- Да, - прошептала она.

Его пальцы осторожно накрыли ее грудь, погладили через ткань. Софи почувствовала, как внутри разливается жар - не тот, болезненный, а новый, сладкий, от которого кружится голова.

- Сними платье, - попросила она.

Он помог ей. Медленно расстегнул пуговицы на спине, стянул ткань с плеч. Платье упало на пол. Осталась тонкая сорочка, сквозь которую угадывалось тело. Он смотрел на нее с благоговением.

- Ты прекрасна, - сказал он.

- Не смотри так, - попросила она, краснея. - Я не привыкла.

- Привыкай, - ответил он. - Я буду смотреть всегда.

Он наклонился, поцеловал ее плечо, потом грудь - через сорочку. Она выгнулась, застонала тихо, не сдерживаясь.

Его рука скользнула под сорочку, коснулась голой кожи на спине. Она вздрогнула, но не от страха - от неожиданности. Его пальцы были горячими, шершавыми от мозолей, но нежными.

- Холодно? - спросил он.

- Нет, - ответила она. - Жарко.

Он улыбнулся. Поцеловал ее в губы, а рукой гладил спину, бока, живот.

- Разденься, - сказала она. - Я хочу видеть тебя.

Он встал, снял сюртук, жилет, рубашку. Остался в одних брюках. Она смотрела на его грудь - широкую, сильную, с темными волосами. На шрамы, которые она видела в коридоре в ту первую ночь. Теперь она могла коснуться.

- Иди ко мне, - позвала она.

Он сел на пол у ее кресла, и она наклонилась, протянула руку к его груди. Пальцы скользнули по шраму под сердцем - длинному, белому, гладкому на ощупь.

- Это от сабли? - спросила она.

- Да. Бородино.

- А это? - она коснулась круглого шрама на плече.

- Пуля. Под Лейпцигом.

- Тебе было больно?

- Сначала да. Потом прошло.

Она наклонилась, поцеловала шрам на его груди. Он вздохнул, провел рукой по ее волосам.

- Ты лечишь меня, Соня, - сказал он тихо. - Каждым прикосновением.

- А ты - меня, - ответила она.

Он поднял ее с кресла, положил на ковер у камина - мягкий, толстый, персидский. Она лежала на спине, волосы разметались, сорочка задралась, открывая ноги. Он смотрел на нее, и в его глазах был голод, но не хищный - молящий.

- Можно? - спросил он, касаясь ее бедра.

- Да.

Он целовал ее ноги - от щиколотки до колена, от колена до бедра. Она извивалась под ним, не зная, куда деть руки, куда деть стоны. Он целовал ее живот через сорочку, потом приподнял ткань и поцеловал голую кожу.

- Митя, - прошептала она. - Я никогда… я не знаю…

- Я знаю, - ответил он. - Доверься мне.

Он ласкал ее рукой - сначала поверх белья, потом проник под ткань, касаясь самого сокровенного. Она замерла, боясь пошевелиться. Его пальцы были осторожными, медленными, изучающими. Он искал то, что доставит ей удовольствие, не боль.

- Скажи, если больно, - сказал он.

- Не больно, - выдохнула она. - Странно. Хорошо.

Он нашел то место - и она вскрикнула, не от боли, от неожиданности. Волна прокатилась по телу, сжимая все внутри.

- Не останавливайся, - попросила она.

Он не останавливался. Он гладил ее, целовал, шептал: «Ты моя», «Ты прекрасна», «Я здесь». Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение - сладкое, почти невыносимое. Она хватала его за плечи, впивалась ногтями в кожу, искала опору.

- Митя, я… я не знаю, что…

- Пусть идет, - сказал он. - Не бойся.

Она закрыла глаза, и мир взорвался. Вспышка света за веками, судорога удовольствия, прокатившаяся от низа живота до кончиков пальцев. Она закричала - тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в его плечо. Тело ее трясло, она плакала - не от боли, от облегчения.

Он обнимал ее, гладил по спине, целовал в макушку.

- Тш-ш-ш, - шептал он. - Все хорошо. Ты молодец.

Она плакала долго. Потом подняла голову, посмотрела на него мокрыми глазами.

- Я никогда… - начала она и замолчала.

- Никогда? - переспросил он.

- С герцогом было только больно. Я думала, что это всегда так. Что я сломана.

- Ты не сломана, - сказал он. - Ты просто ждала того, кто будет беречь.

Она вытерла слезы тыльной стороной ладони, посмотрела на него.

- Теперь я хочу сделать тебе хорошо, - сказала она.

- Не нужно, - начал он.

- Хочу, - перебила она. - Пожалуйста.

Он не спорил.

Она поцеловала его грудь, живот, спустилась ниже. Расстегнула брюки, освободила его. Он был твердым, горячим. Она коснулась его неуверенно, потом смелее.

- Я не умею, - призналась она.

- Делай как чувствуешь, - сказал он хрипло.

Она гладила его рукой, наблюдая за его лицом. Он зажмурился, закусил губу. Она ускорила движения, чувствуя, как он напрягается под ней.

- Соня, - простонал он. - Соня, я…

Она наклонилась, поцеловала его в губы, продолжая гладить. Он кончил с глухим стоном, прижав ее к себе. Они лежали на ковре, переплетенные, мокрые от пота и слез.

- Теперь ты моя, - сказал он. - По-настоящему. Не по контракту.

- Я всегда была твоей, - ответила она. - С 1806 года.

Он поцеловал ее в лоб, в нос, в губы. Она улыбнулась - впервые так светло, без тени боли.

- Что теперь? - спросила она.

- Теперь - все, - сказал он. - Теперь - жизнь.

Они лежали на ковре у камина, и огонь догорал, отбрасывая тени на стены. За окном шумел лондонский вечер, но здесь, в библиотеке, было тихо. Только их дыхание и стук сердец, которые наконец бились в унисон.

Глава 20. Суд Дорсета

Глава 20. Суд Дорсета

Лондон, 28 июня 1816 года. Канцлерский суд, Линкольнс-Инн.

Здание суда было старым, мрачным, с закопченными сводами и запахом пыли, въевшейся в дерево. Софи сидела на скамье для обвиняемых - хотя ее обвиняли не в преступлении, а в том, что она осмелилась развестись с герцогом и выйти замуж снова. Сэр Уильям Барри сидел рядом, перебирая бумаги. Его лицо было напряженным, но он старался выглядеть уверенным.

Князь Горчаков стоял у окна, ожидая вызова. Он был в парадном мундире - темно-зеленом, с золотыми эполетами, при ордене Святой Анны. Софи смотрела на него и чувствовала, как страх отступает. Он был ее щитом. Ее опорой. Ее домом.

- Встать! - провозгласил судебный пристав.

Судья вошел - пожилой мужчина в парике, с лицом, напоминающим морщинистую черепаху. Он сел, окинул зал равнодушным взглядом.

- Слушается дело Дорсет против Уэксфорд и Горчакова, - сказал он. - Лорд Дорсет утверждает, что развод леди Уэксфорд был получен незаконно, а ее последующий брак с князем Горчаковым является фиктивным и заключен с целью избежать правосудия.

Софи сжала руки на коленях. Рядом, на скамье для истца, сидел лорд Дорсет - сухой, аккуратный, в безупречном черном сюртуке. Он не смотрел на нее. Смотрел на судью, как будто она была пустым местом.

- Милорд, - начал адвокат Дорсета, мистер Торнтон, - мы предоставим доказательства того, что развод был сфальсифицирован. Леди Уэксфорд оклеветала покойного герцога, выдумав жестокость, чтобы получить свободу. А затем, оказавшись на грани разорения, она соблазнила иностранного дипломата и вынудила его жениться на ней, чтобы получить защиту от закона.

- Это ложь, - тихо сказала Софи.

Сэр Уильям положил руку на ее локоть.

- Молчите, - прошептал он. - Сейчас говорить не ваша очередь.

Вызвали первого свидетеля - бывшего камердинера герцога, которого Дорсет подкупил. Он давал показания о том, что герцог был «строг, но справедлив», а леди Уэксфорд «часто капризничала и провоцировала его».

Софи слушала, и внутри нее поднималась тошнота. Этот человек видел синяки на ее руках. Видел, как герцог бросал в нее тарелки. А теперь он стоял и врал, глядя в потолок.

Князь, стоявший у окна, сжал кулаки. Его лицо было каменным, но в глазах горел огонь.

Сэр Уильям перекрестно допросил свидетеля, заставив его признаться, что герцог платил ему дополнительное жалованье «за лояльность». Но судья, казалось, не впечатлился.

Потом вызвали Софи.

Она встала, прошла к месту для дачи показаний, положила руку на Библию. Ее голос дрожал, когда она клялась говорить правду.

- Леди Уэксфорд, - начал мистер Торнтон, - вы признаете, что ваш брак с князем Горчаковым был заключен после того, как вы узнали о намерении лорда Дорсета оспорить ваш развод?

- Да, - ответила она. - Я узнала об этом за несколько дней до того, как князь сделал мне предложение.

- И вы не видите в этом совпадении ничего подозрительного? Вы вышли замуж, чтобы спастись от суда?

- Я вышла замуж, потому что князь предложил мне защиту, - сказала Софи. - Но это не значит, что брак фиктивный.

- А что же это значит? - усмехнулся Торнтон.

- Это значит, что я полюбила его, - сказала Софи, и в зале пронесся шепот.

- Полюбили? - переспросил адвокат с иронией. - За две недели?

- Я полюбила его раньше, - ответила она, глядя прямо на князя. - Гораздо раньше.

Дорсет заерзал на своем месте. Судья поднял бровь.

- Ваша честь, - вмешался сэр Уильям, - леди Уэксфорд не обязана объяснять свои чувства. Вопрос в том, был ли брак заключен с целью обмана. У нас есть брачный контракт, есть свидетели, есть запись в церковной книге. Брак законен.

- Законен на бумаге, - парировал Торнтон. - Но не по сути. Мы требуем допросить князя Горчакова.

Судья кивнул. Дмитрий вышел в центр зала. Он шел, чуть прихрамывая, но держался прямо, как солдат перед строем. Он принес присягу на Библии - и его голос, низкий, с акцентом, прозвучал твердо.

- Князь Горчаков, - начал Торнтон, - вы дипломат, не так ли?

- Да.

- Вы приехали в Англию по делам?

- Да.

- И вы женились на леди Уэксфорд спустя две недели после знакомства?

- Да.

- Не кажется ли вам, что это поспешно для человека вашего положения?

Князь посмотрел на адвоката долгим, тяжелым взглядом.

- На войне я учился принимать решения быстро, - сказал он. - Медлительность убивает.

- Но здесь не война, - возразил Торнтон. - Здесь брак. Вы хотите сказать, что влюбились в эту женщину за две недели?

- Я хочу сказать, - ответил Дмитрий, и его голос стал громче, - что я знаю леди Софи дольше, чем она знает меня. И я люблю ее. Это брак по любви, милорд. Я люблю свою жену.

В зале воцарилась тишина. Даже судья перестал перебирать бумаги.

- Вы… вы любите ее? - переспросил Торнтон, явно сбитый с толку.

- Я сказал то, что сказал, - ответил князь. - Я люблю ее. Я люблю ее голос, ее глаза, ее упрямство. Я люблю, как она поправляет мой шейный платок. Я люблю, как она называет меня Митей. И я не позволю ни вам, ни лорду Дорсету, ни кому-либо еще оскорблять ее или подвергать сомнению наш брак.

Шепот в зале превратился в гул. Кто-то ахнул. Дорсет побледнел.

- Ваша честь, - сказал Дмитрий, поворачиваясь к судье, - я русский подданный. Мой брак заключен по законам моей страны и признан в Англии. Мой дипломатический иммунитет защищает меня и мою жену от любых преследований. Если лорд Дорсет хочет судиться, пусть судится со мной. Но моя жена не имеет к этому никакого отношения. Она под моей защитой.

Судья постучал молоточком.

- Тишина в зале! - Он посмотрел на князя, потом на Дорсета. - Милорд Дорсет, у вас есть доказательства фиктивности брака, кроме косвенных?

Дорсет встал, одернул сюртук.

- Ваша честь, этот брак - насмешка над законом! Русский князь сам признает, что они знакомы всего две недели!

- Он признает, что любит ее, - поправил судья. - Это не одно и то же.

- Но…

- У вас есть свидетели, которые подтвердят, что брак не был консуммирован? - спросил судья. - Или что он был заключен исключительно для обмана?

Дорсет замолчал. У него не было таких свидетелей.

- Я так и думал, - сказал судья. - Дело откладывается на месяц для предоставления дополнительных доказательств. Если их не будет, иск будет отклонен. Заседание закрыто.

Молоточек стукнул. Зал начал расходиться, гудя, как потревоженный улей.

Софи сидела на скамье, не в силах двинуться. Ее сердце колотилось. Князь подошел к ней, протянул руку.

- Вставайте, княгиня, - сказал он тихо. - Все кончено. На сегодня.

- Вы сказали, что любите меня, - прошептала она. - При всех.

- Потому что это правда, - ответил он. - И я не собираюсь это скрывать.

Она взяла его руку, встала. Дорсет проходил мимо, бросив на них злой взгляд.

- Вы еще пожалеете, - сказал он. - У меня есть месяц. Я найду доказательства.

- Ищите, - ответил Дмитрий. - Вы ничего не найдете, потому что ничего нет.

Они вышли из зала суда. На улице светило солнце. Софи подняла голову, зажмурилась на секунду.

- Ты в порядке? - спросил князь.

- Я люблю тебя, - сказала она. - Ты знаешь?

- Знаю, - ответил он. - Я прочитал твой дневник.

Она замерла.

- Что?

- Я прочитал твой дневник, когда ты болела, - сказал он. - Я не должен был. Прости. Но я прочитал. Я знаю про 1806 год. Про цветок. Про карикатуру. Про запись «Я умру, если он не вернется».

Она смотрела на него, и слезы текли по щекам.

- Ты… ты все знаешь?

- Все, - сказал он. - И я люблю тебя. Не за прошлое. За настоящее. За то, что ты есть.

Она бросилась к нему на шею, не стесняясь прохожих, не думая о приличиях. Он обнял ее, прижал к себе, поцеловал в макушку.

- Поедем домой, - сказал он. - У нас еще есть месяц до следующего заседания. А потом - целая жизнь.

Она кивнула, уткнувшись лицом в его грудь.

- Домой, - повторила она. - Поедем домой.

Они сели в карету, и она всю дорогу держала его за руку, не отпуская.

Глава 21. Письмо

Глава 21. Письмо

Лондон, 2 июля 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. День.

После суда прошло четыре дня. Князь был нежен, внимателен, почти неслышен - как тень, которая согревает, но не давит. Он не упоминал больше о дневнике, о ее признании, о том, что знает все. Но Софи чувствовала, что между ними что-то изменилось. Стена, которая была между ними, исчезла. Остались только любовь и осторожная надежда.

Сегодня князь уехал в посольство по делам. Софи осталась одна. Она бродила по дому, не зная, чем заняться. Библиотека, гостиная, кабинет - везде были его вещи, его запах, его присутствие. Она зашла в кабинет - туда, где он обычно работал по вечерам, где они целовались в первый раз, где она рисовала его портрет.

На столе лежали бумаги. Она не хотела их трогать - уважала его личное пространство. Но одна папка была раскрыта, и из нее выглядывал пожелтевший лист, исписанный знакомым почерком. Ее сердце екнуло.

Почерк был ее отца.

Она вытащила лист дрожащими руками. Это было письмо - копия, сделанная чужой рукой, но подпись отца была настоящей. Граф Уиллоуби писал кому-то: «Согласен на брак моей дочери Софии с герцогом Уэксфордом. Условия, предложенные вашим превосходительством, меня устраивают».

Она перевернула лист. На обороте был еще один документ - проект рекомендации, адресованной отцу. И подпись. Не ее отца. Другая. Знакомая.

«К переводу с французского: секретарь посольства князь Д. Горчаков».

Софи смотрела на эти слова, и мир вокруг нее рушился.

Это был его почерк. Тот самый, которым он писал ей письма, подписывал брачный контракт. Она узнала бы его из тысячи - размашистый, с русскими завитками, твердый. Он переписывал рекомендацию. Он был тем, кто помог ее отцу продать ее герцогу.

В голове шумело. Она не могла дышать.

«Он не знал, - попыталась она успокоить себя. - Он был просто клерком. Он переводил, а не составлял. Он не виноват».

Но другая часть ее, та, что помнила побои, унижения, годы ада, кричала: «Он помог! Его руками написали приговор твоей жизни!»

Она сжимала письмо, и слезы ярости текли по щекам.

Когда князь вернулся, она ждала его в кабинете.

Он вошел, снял сюртук, повесил на спинку стула. Увидел ее - бледную, с красными глазами, с бумагой в руке.

- Соня? Что случилось?

Она подняла письмо.

- Что это?

Он посмотрел на лист, и его лицо изменилось. Он понял. Все понял.

- Это… - начал он.

- Я знаю, что это, - перебила она. - Это рекомендация. Которую вы переписали. Для моего отца. Чтобы он отдал меня герцогу. Вы помогли продать меня, Митя.

Он молчал. Его глаза были темными, непроницаемыми.

- Вы помогли продать меня чудовищу, - повторила она, и голос ее дрожал. - Вы, чей образ я носила в сердце десять лет. Вы, кого я любила. Вы - часть этого ада.

- Соня, - сказал он тихо. - Мне было двадцать лет. Я был клерком. Я переводил то, что мне давали. Я не знал, кто вы. Я не знал, что этот брак разрушит вашу жизнь.

- Но вы не спросили! - крикнула она. - Вы не подумали! Вы просто переписали бумаги, даже не задумавшись, и отправили отцу. А он продал меня. И я провела пять лет в аду. Пять лет, Митя!

Он стоял неподвижно, не оправдываясь, не приближаясь. Только смотрел на нее с болью.

- Вы имеете право злиться, - сказал он. - Вы имеете право ненавидеть меня.

- Я не хочу тебя ненавидеть! - закричала она. - Я люблю тебя! Я люблю тебя десять лет! А ты - ты был там, на том балу, и не заметил меня. А потом ты помог моему отцу продать меня. А потом ты вернулся и женился на мне, и я думала, что это судьба. А это… это просто насмешка!

Она разрыдалась. Письмо выпало из рук, упало на пол. Она закрыла лицо ладонями и плакала - навзрыд, как тогда, в гостинице «Черный лебедь».

Дмитрий не двигался. Он стоял в двух шагах, сжимая кулаки, и молчал.

- Скажи что-нибудь! - крикнула она сквозь слезы. - Оправдайся! Скажи, что ты не виноват! Скажи, что это не ты!

Он покачал головой.

- Я не могу, - сказал он тихо. - Я виноват. Не в том, что знал - я не знал. Но в том, что не подумал. Не спросил. Не остановился. Я переписал бумаги, потому что мне заплатили. Потому что я был молод и глуп. Потому что мне было все равно. И это моя вина, Соня. Не прямая, но моя.

- Ты должен был спасти меня! - выкрикнула она. - Ты был моим Митей! Ты был тем, кого я ждала! А ты… ты помог им меня запереть!

- Я знаю, - сказал он. - И я буду нести эту вину всю жизнь. Но я не могу изменить прошлое. Я могу только изменить будущее. Если ты позволишь.

Она подняла на него заплаканные глаза.

- Как? Как ты можешь изменить то, что уже сделано?

- Я могу любить тебя, - сказал он. - Каждый день. Каждый час. Я могу быть рядом. Я могу никогда не причинять тебе боли. Я могу защищать тебя от всех - включая себя, если ты захочешь. - Он сделал шаг к ней, но не коснулся. - Я не прошу прощения. Я не заслужил. Я просто прошу… не выгоняй меня. Не сейчас.

Она смотрела на него. Его лицо было бледным, глаза - мокрыми. Он не плакал, но был близок к этому.

- Ты не оправдывался, - сказала она тихо.

- Потому что мне нечем оправдаться, - ответил он.

Она молчала долго. Потом шагнула к нему сама. Взяла его лицо в ладони, посмотрела в глаза.

- Я не могу тебя ненавидеть, - сказала она. - Я пробовала. Не получается.

- Я не прошу тебя прощать, - сказал он.

- А я и не прощаю, - ответила она. - Не сейчас. Но я хочу попробовать. Жить с этим. С тобой.

Он обнял ее - осторожно, как будто она могла разбиться. Она уткнулась лицом в его грудь и стояла так, слушая его сердце.

- Я люблю тебя, - сказал он в ее волосы. - Я люблю тебя, Соня. И я никогда не перестану.

- Я знаю, - прошептала она. - Это единственное, что меня держит.

Они стояли в кабинете, среди бумаг, среди пыли и теней прошлого, и держались друг за друга. Не зная, что будет дальше. Зная только, что они вместе. И что это - уже много.

Глава 22. Свидетельница

Глава 22. Свидетельница

Лондон, 15 июля 1816 года. Канцлерский суд, Линкольнс-Инн.

Прошло две недели с того дня, как Софи нашла письмо. Две недели, в течение которых они жили в странном, хрупком равновесии. Он был нежен, но осторожен. Она принимала его нежность, но не могла забыть. Тень прошлого висела между ними, как паутина - почти невидимая, но липкая. Они не говорили больше о письме. Они говорили о будущем. О суде. О Дорсете. О том, что будет, когда все закончится.

Сегодня было второе заседание. Дорсет привел нового свидетеля. Самого страшного.

Леди Беатрис Хартфорд.

Софи сидела на скамье, сжимая руки так, что костяшки побелели. Князь стоял у окна, как в прошлый раз, но его лицо было напряженным. Он знал, что эта женщина сделала с Софи. Он знал про письма, про травлю, про то, как она приказала распустить слух об «охмурении иностранца». И он ненавидел ее - той тихой, холодной ненавистью, которая опаснее крика.

Сэр Уильям Барри сидел рядом, перебирая бумаги. Его лицо было озабоченным.

- Эта женщина опасна, - прошептал он Софи. - У нее есть влияние. Она умеет убеждать. Держитесь.

- Я держусь, - ответила Софи.

Леди Хартфорд вошла в зал, как королева на эшафот - с высоко поднятой головой, в пурпурном платье и бриллиантах. Она не смотрела на Софи. Смотрела на судью, на присяжных, на публику - играла роль оскорбленной добродетели.

Она принесла присягу, села на свидетельское место.

- Леди Хартфорд, - начал адвокат Дорсета, мистер Торнтон, - вы знакомы с леди Уэксфорд?

- Знакома, - ответила Хартфорд сладким, ядовитым голосом. - Мы были подругами. До того, как я узнала, кто она на самом деле.

- И что же вы узнали?

- Что она - развратная и лживая женщина, - сказала Хартфорд, глядя прямо на Софи. - Она изменяла мужу. Она лгала суду. Она соблазнила бедного русского князя, чтобы получить его деньги и защиту. Я знаю это от надежных источников.

В зале зашумели. Софи почувствовала, как кровь отливает от лица.

- Какие именно источники, миледи? - спросил Торнтон.

- Ее бывшие слуги. Ее соседи. Все, кто видел, как она ведет себя. - Хартфорд покачала головой. - Я не хочу говорить плохо о женщине, но правда есть правда. Леди Уэксфорд - падшая женщина. Она не заслуживает ни сочувствия, ни защиты.

- Вы слышали что-то о ее отношениях с князем Горчаковым до брака?

- Слышала, - кивнула Хартфорд. - Говорят, она жила в его доме до венчания. Одна. Без компаньонки. Что еще нужно для доказательства ее разврата?

Софи вскочила.

- Это ложь! - крикнула она. - Я жила в его доме после подписания контракта, но до венчания - одну ночь! И ничего не было!

- Тишина в зале! - судья стукнул молоточком. - Леди Уэксфорд, вы будете говорить, когда вас спросят.

Софи села, дрожа от гнева. Князь сделал шаг вперед, но Багратион, стоявший рядом, схватил его за локоть.

- Не сейчас, - прошептал Багратион. - Не дай ей спровоцировать тебя.

Дмитрий сжал кулаки, но остался на месте.

- Леди Хартфорд, - продолжал Торнтон, - вы можете поклясться, что ваши слова - правда?

- Могу, - ответила Хартфорд. - Я клянусь своей честью.

- Вашей честью? - раздался голос с места. Громкий, низкий, с русским акцентом.

Князь вышел вперед, не дожидаясь разрешения. Его лицо было белым от гнева.

- Ваша честь, - обратился он к судье, не сводя глаз с Хартфорд, - позвольте мне задать вопрос этой… леди.

Судья нахмурился.

- Князь Горчаков, вы не имеете права…

- Я имею право защищать свою жену, - перебил князь. - Эта женщина лжет. Она лгала и будет лгать. У нее нет чести. У нее нет совести. Она - змея, которая ползает по грязи и плюет ядом в тех, кто чище ее.

В зале воцарилась гробовая тишина. Леди Хартфорд побледнела, потом покраснела.

- Как вы смеете! - взвизгнула она.

- Я смею, потому что я видел свою жену в слезах из-за ваших писем, - сказал Дмитрий, повышая голос. - Я видел, как она дрожала при вашем имени. Вы не свидетель. Вы палач. И вы будете отвечать за свои слова - перед Богом, перед законом или передо мной на дуэли. Выбирайте.

- Князь Горчаков! - судья стукнул молоточком несколько раз. - Немедленно прекратите! Вы оскорбляете свидетельницу и нарушаете порядок заседания!

Багратион подбежал к князю, схватил его за плечи.

- Митя, хватит, - зашептал он по-русски. - Ты погубишь себя. И ее. Остановись.

Князь рванулся, но Багратион был силен - не физически, но своей волей.

- Подумай о ней, - сказал он. - Если тебя выдворят из Англии, кто ее защитит?

Дмитрий замер. Посмотрел на Софи. Она сидела на скамье, бледная, с глазами, полными слез. Она смотрела на него - с мольбой. «Не надо, - говорил ее взгляд. - Пожалуйста, не надо».

Он выдохнул. Отступил. Позволил Багратиону увести себя к окну.

- Прошу прощения, ваша честь, - сказал он, не глядя на судью. - Я погорячился. Я больше не буду мешать.

Судья покачал головой, но не стал наказывать. Видимо, понимал, что русский князь - иностранный дипломат, и связываться с ним себе дороже.

- Леди Хартфорд, - сказал судья, - вы подтверждаете свои показания?

Хартфорд, все еще красная от гнева, кивнула.

- Подтверждаю, - процедила она. - И я требую, чтобы этот… человек… извинился за свои оскорбления.

- Я извинюсь, когда ад встанет на коньки, - ответил князь, но тихо, чтобы не услышал судья.

Багратион закатил глаза.

Заседание продолжалось еще час. Адвокат сэра Уильяма допрашивал Хартфорд, заставив ее признать, что у нее нет прямых доказательств - только слухи. Но ущерб был нанесен. Слова «развратна и лжива» повисли в воздухе, как дым.

Когда заседание закрыли, Софи вышла из зала на ватных ногах. Дмитрий ждал ее в коридоре. Его лицо было мрачным.

- Ты была великолепна, - сказал он. - Ты не сломалась.

- А ты чуть не сломал все, - ответила она устало. - Зачем? Зачем ты дал ей то, чего она хотела? Она хотела, чтобы ты вышел из себя. Чтобы тебя выдворили. Чтобы я осталась без защиты.

- Я знаю, - сказал он. - Я не смог сдержаться. Она говорила о тебе такие вещи…

- Я знаю, что она говорила, - перебила Софи. - Я слышала это годами. Твоя ярость не поможет. Поможет только холодная голова. Пожалуйста, Митя. В следующий раз - молчи.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. Потом кивнул.

- Обещаю, - сказал он. - Я буду молчать. Но если она еще раз…

- Митя, - сказала она тихо, взяв его за руку. - Я люблю тебя за то, что ты не можешь молчать. Но сейчас - пожалуйста, ради нас. Молчи.

Он сжал ее пальцы, поднес к губам, поцеловал.

- Ради тебя - все, - сказал он. - Даже молчание.

Они вышли на улицу. Солнце светило, но Софи казалось, что мир стал темнее. Один месяц. У них есть один месяц, чтобы найти доказательства против Хартфорд и Дорсета. Или все будет кончено.

- Поедем домой, - сказал князь.

- Домой, - повторила она.

Они сели в карету и уехали, оставив суд, сплетни и леди Хартфорд с ее победной улыбкой. Но битва не была проиграна. Она только начиналась.

Глава 23. Контратака

Глава 23. Контратака

Лондон, 16 июля 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Утро.

Ночь после суда Софи не спала. Она лежала в постели, смотрела в потолок и переживала заново каждое слово леди Хартфорд. «Развратна и лжива». «Падшая женщина». «Соблазнила бедного русского князя». Слова впивались в кожу, как иглы, и не выходили.

Дмитрий был рядом - он снова спал в кресле у ее кровати, не решаясь лечь с ней, но не желая оставлять одну. Она слышала его дыхание - ровное, глубокое. Он устал. Он тоже не спал прошлой ночью.

Под утро, когда за окном начало сереть, Софи села на кровати и обхватила колени. В голове крутилась одна и та же мысль: «Как заставить Хартфорд замолчать?» Она перебирала все возможности. Суд? У нее нет доказательств, что Хартфорд лжет. Дуэль? Князь предлагал, но это безумие. Убеждение? Хартфорд не поддастся.

И вдруг она вспомнила.

Письма.

Давно, еще до развода, когда она была герцогиней и принимала у себя в гостиной леди Хартфорд как подругу, она случайно увидела на столе письмо, адресованное Хартфорд. Оно было от некоего лорда Чарльза - молодого повесы, с которым Хартфорд, по слухам, состояла в связи. Софи не хотела читать чужое, но письмо лежало раскрытым, и взгляд упал на строчки: «Моя дорогая Беатрис, как я скучаю по твоим ночным визитам…».

Она тогда убрала письмо в ящик, не зная зачем. Просто на всякий случай. Интуиция подсказывала, что эта женщина опасна, и доказательство ее лицемерия может пригодиться.

Потом был развод, изгнание, бедность. Письма остались в ее старом доме? Нет. Она забрала их. Они лежали в шкатулке - той самой, где дневник, цветок и карикатура. Она переложила их туда перед тем, как уйти от герцога. Они были ее тайным оружием, о котором она почти забыла.

Теперь она вспомнила.

- Митя, - позвала она тихо.

Он проснулся сразу - привычка солдата.

- Что?

- У меня есть кое-что. Письма. Хартфорд к своему любовнику. Они доказывают, что она лицемерна и лжива.

Он сел в кресле, протер глаза.

- У тебя есть письма? Откуда?

- Я нашла их случайно, когда мы еще дружили. Она оставила их на столе. Я не хотела красть, но… я чувствовала, что они могут понадобиться. И не ошиблась.

Он встал, подошел к ней, взял за руки.

- Ты готова их использовать? Шантаж - это не твой метод.

- Другого нет, - сказала она. - Она разрушает меня. Она разрушает нас. Если я не ударю первой, она выиграет.

Князь посмотрел на нее долгим взглядом.

- Ты уверена?

- Нет, - ответила она. - Но я сделаю это.

Она встала, подошла к комоду, достала шкатулку, открыла ключом. На самом дне, под дневником, лежали три письма - сложенные, пожелтевшие по краям. Она вынула их, развернула, прочитала еще раз. Да, этого было достаточно. Лорд Чарльз писал о их встречах, о поцелуях, о «тайных часах, которые мы проводим вместе». Если эти письма попадут в свет, репутация Хартфорд будет разрушена навсегда.

- Я передам их сэру Уильяму, - сказала Софи. - Пусть он предложит сделку.

Дмитрий кивнул.

- Я поеду с тобой.

-

Контора сэра Уильяма Барри находилась на Грейт-Куин-стрит. Когда Софи и князь вошли, адвокат поднялся из-за стола, удивленный их ранним визитом.

- Леди Софи? Князь? Что случилось?

- У меня есть кое-что, - сказала Софи, кладя письма на стол. - Письма леди Хартфорд к ее любовнику. Они доказывают, что она - лицемерка и лгунья.

Сэр Уильям взял письма, прочитал, присвистнул.

- Откуда они у вас?

- Я сохранила их. На всякий случай, - ответила Софи. - Теперь этот случай настал.

- Что вы предлагаете?

- Предложите ей сделку, - сказал Дмитрий. - Она отзывает свои показания и прекращает травлю. Взамен письма не попадают в газеты.

Сэр Уильям покачал головой.

- Это шантаж, - сказал он. - Это незаконно.

- А ее ложь - законна? - спросила Софи. - Она клялась на Библии и лгала. Она разрушает мою жизнь. У меня нет другого оружия.

Сэр Уильям помолчал. Потом кивнул.

- Я сделаю это, - сказал он. - Но не от своего имени. Я передам письма через третье лицо. Если она согласится - хорошо. Если нет - мы опубликуем их в «Таймс».

- Она согласится, - сказала Софи. - Она слишком дорожит своей репутацией.

Они договорились о деталях. Сэр Уильям должен был встретиться с поверенным Хартфорд и предложить сделку. Если она откажется - письма уйдут в редакции газет. Если согласится - Софи уничтожит их в присутствии свидетелей.

Когда они вышли из конторы, Дмитрий взял Софи за руку.

- Ты в порядке? - спросил он.

- Нет, - ответила она. - Я чувствую себя грязной. Я опустилась до ее уровня.

- Ты защищаешь себя, - сказал он. - Это не грязь. Это война.

- Война пачкает всех, - ответила она.

Он не спорил. Они сели в карету и поехали домой.

-

Два дня спустя сэр Уильям прислал записку: «Леди Хартфорд согласна. Она отзывает показания и обязуется больше не распускать слухи. Взамен вы уничтожаете письма в ее присутствии. Встреча завтра в полдень в моей конторе».

Софи прочитала записку и заплакала. Не от радости - от облегчения.

- Все кончено, - сказала она князю. - Она сдалась.

- Ты победила, - ответил он, обнимая ее.

- Нет, - сказала она. - Мы победили.

На следующий день в конторе сэра Уильяма Софи встретилась с леди Хартфорд. Впервые они смотрели друг на друга не как подруги или враги - как противники, которые заканчивают партию.

- Вы дрянь, - сказала Хартфорд, глядя на письма.

- Возможно, - ответила Софи. - Но вы - хуже. Вы лгали под присягой. Вы травили меня годами. Я не хотела этого делать. Но вы не оставили мне выбора.

- Чего вы хотите?

- Чтобы вы исчезли из моей жизни. Отозвали показания. И больше никогда не говорили обо мне.

- Хорошо, - процедила Хартфорд. - Я сделаю это.

Софи взяла письма, поднесла к свече. Бумага вспыхнула, свернулась, почернела. Хартфорд смотрела на огонь с ненавистью, но молчала.

Когда последнее письмо превратилось в пепел, Софи встала.

- Больше мы не увидимся, - сказала она. - Это к лучшему.

Она вышла из конторы, не оглядываясь. Князь ждал ее на улице.

- Все? - спросил он.

- Все, - ответила она.

Он взял ее за руку, и они пошли пешком домой - по лондонским улицам, мимо людей, которые не знали, что только что закончилась маленькая война. И Софи впервые за много лет почувствовала, что она свободна. Не от закона - от страха.

Глава 24. Исход суда

Глава 24. Исход суда

Лондон, 20 июля 1816 года. Канцлерский суд, Линкольнс-Инн. Утро.

Это было последнее заседание. Софи сидела на скамье, сжимая руку князя так сильно, что костяшки побелели. Вчера леди Хартфорд официально отозвала свои показания - тихо, без объяснения причин. Слухи поползли, но суду было все равно. Дорсет остался без главного свидетеля.

Адвокат Дорсета, мистер Торнтон, выглядел уставшим и раздраженным. Он пытался давить на то, что брак был заключен слишком поспешно, что русский князь - иностранец, что защита дипломатическим иммунитетом - это уловка. Но у него не было доказательств. Ничего, кроме подозрений и злых языков.

Судья, тот самый пожилой черепахоподобный джентльмен, выслушал последние аргументы, помолчал и стукнул молоточком.

- Суд постановляет, - сказал он, - что иск лорда Дорсета о признании развода леди Уэксфорд незаконным и о фиктивности ее брака с князем Горчаковым отклоняется за недостаточностью доказательств. Брак признается действительным. Леди Уэксфорд, отныне княгиня Горчакова, находится под защитой своего супруга и дипломатического иммунитета. Дело закрыто.

Дорсет вскочил, красный от гнева.

- Я обжалую! - крикнул он.

- Можете, - спокойно ответил судья. - Но без новых доказательств у вас нет шансов. Заседание окончено.

Молоточек стукнул в последний раз. Зал начал расходиться. Софи сидела, не в силах двинуться. Победа? Да. Но какая-то горькая, с привкусом пепла. Она выиграла, но не очистила свое имя. Суд подтвердил только законность брака, но не ее невиновность в глазах общества. Репутация осталась «подмоченной». Леди Хартфорд молчала, но ее клика продолжала шептаться.

Дмитрий обнял ее за плечи.

- Все кончено, - сказал он. - Ты свободна.

- Свободна? - она усмехнулась. - От тюрьмы - да. От сплетен - никогда.

Он не ответил. Только прижал ее крепче.

Они вышли из зала. В коридоре их ждал Багратион - взволнованный, с каким-то конвертом в руке.

- Митя, - сказал он по-русски, быстро, не обращая внимания на Софи. - Только что пришел нарочный из посольства. Письмо от графа Бенкендорфа. Он приехал из Петербурга с личным посланием от императора.

Князь нахмурился, взял конверт, сломал печать. Читал быстро, его лицо становилось все мрачнее.

- Что там? - спросила Софи.

Он поднял на нее глаза. В них была усталость и решимость.

- Меня отзывают, - сказал он. - Император требует моего присутствия в Петербурге. Через месяц я должен быть в России.

У Софи перехватило дыхание. Месяц. Всего месяц.

- Я поеду с тобой, - сказала она, не задумываясь.

- Соня, - он взял ее за руку. - Ты понимаешь, что это значит? Ты оставляешь Англию. Возможно, навсегда. Твою родину, твоих знакомых, все, что ты знаешь.

- У меня нет здесь ничего, - ответила она. - Кроме тебя. Ты - моя родина.

Багратион деликатно отвернулся, давая им минутку.

Дмитрий поцеловал ее в лоб.

- Тогда собирайся, княгиня. Нас ждет долгая дорога.

Они вернулись домой. В кабинете князя их ждал Бенкендорф.

Граф Александр Христофорович Бенкендорф был молод - чуть за тридцать, - но уже с репутацией умного и опасного человека. Высокий, с холодными голубыми глазами и безупречными манерами, он говорил по-английски с легким акцентом, но без той русской грубоватости, которая была у князя. Он носил мундир с золотыми эполетами и орден Святого Владимира.

- Князь Горчаков, - сказал он, пожимая руку Дмитрию. - Я привез вам письмо от его величества. Также у меня есть устное поручение, которое я передам наедине. - Он поклонился Софи. - Княгиня, прошу простить мою бесцеремонность. Мне нужно переговорить с вашим супругом.

Софи кивнула и вышла, оставив мужчин в кабинете.

Она стояла в коридоре, прислушиваясь к приглушенным голосам. Она не понимала по-русски, но слышала интонации - серьезные, озабоченные. Что-то происходило. Что-то, что меняло их жизнь.

Через полчаса дверь открылась. Бенкендорф вышел, поклонился Софи, коротко попрощался и ушел.

Князь стоял у окна, смотря в сад.

- Митя? - позвала она.

- Император отправляет меня с особой миссией, - сказал он, не оборачиваясь. - Я должен подготовить доклад о положении в Европе. Но главное - он знает о нашем браке и не возражает. Более того, он желает тебя видеть.

- Император? - Софи почувствовала, как холодеет внутри. - Он знает, что я разведена?

- Знает, - ответил Дмитрий. - И ему все равно. Он сказал: «Жена русского офицера - русская, какое бы прошлое у нее ни было». - Он повернулся к ней. - Мы уезжаем через две недели. Я распоряжусь о сборах.

Софи подошла к нему, положила руку на грудь.

- Я не боюсь, - сказала она. - Россия - это твой дом. Теперь и мой.

Он обнял ее, прижал к себе.

- Там тебя никто не знает, - сказал он. - Никто не будет шептаться за спиной. Ты будешь просто княгиней Горчаковой.

- Я и здесь княгиня Горчакова, - ответила она. - Но здесь я - изгой. Там я буду чужой, но свободной. Это лучше.

Он поцеловал ее - нежно, долго. Она чувствовала, как его руки дрожат.

- Соня, - сказал он. - Ты уверена? Ты оставляешь все.

- Я оставляю только боль, - ответила она. - А с болью я прощалась много раз. В этот раз - окончательно.

Вечером она поднялась к себе, достала шкатулку, перебрала свои сокровища: дневник, засохший цветок, карикатуру. Все это ехало с ней. Все это было частью ее прошлого, которое она не хотела забывать. Но будущее было там - в России, с ним.

Она написала короткое письмо отцу. Не прощаясь - просто сообщая, что уезжает. Она не ждала ответа.

Потом спустилась в библиотеку, где князь сидел с картами и бумагами, планируя маршрут.

- Митя, - сказала она. - Я готова.

Он поднял голову, улыбнулся.

- Тогда завтра начнем сборы. А сегодня… - он протянул к ней руки. - Иди ко мне.

Она подошла, села к нему на колени, обняла за шею. Они сидели так долго, не говоря ни слова. За окном шумел лондонский вечер, где-то кричали торговки, грохотали кареты. Но здесь, в библиотеке, было тихо. Тишина перед большим путешествием.

Глава 25. Первая полноценная ночь

Глава 25. Первая полноценная ночь

Лондон, 28 июля 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Ночь.

Чемоданы были собраны. Слуги получили расчет - те, кто не ехал с ними. Матрена ехала, Джонсон оставался - слишком стар для такой дороги. Карета заказана на завтрашнее утро, корабль ждал в Портсмуте. Все было готово к отъезду. Оставалась только одна ночь.

Последняя ночь в Лондоне. Последняя ночь перед долгой дорогой. И что-то висело в воздухе - невысказанное, тяжелое, сладкое.

Они сидели в библиотеке, как часто сидели последнее время. Камин горел, хотя летом в нем не было нужды - скорее для уюта, чем для тепла. Дмитрий курил трубку, выпуская дым в открытое окно. Софи сидела в кресле напротив, обхватив колени, и смотрела на него.

- Не спится, - сказала она.

- Мне тоже, - ответил он.

- Мы уезжаем завтра. В Россию.

- Боишься?

- Немного. А ты?

- Я боюсь не России, - сказал он. - Я боюсь, что ты пожалеешь. Что через год, через два ты захочешь вернуться. А я не смогу тебя отпустить.

- Не пожалею, - сказала она. - Я уже давно ни о чем не жалею. Кроме одного.

- Чего?

- Что мы так долго ждали. Десять лет, Митя. Я ждала тебя десять лет.

Он положил трубку, подошел к ней, сел на край ее кресла.

- Мы больше не будем ждать, - сказал он тихо. - Если ты готова.

- Я готова, - ответила она. - Я боялась. Но теперь - нет.

Он взял ее лицо в ладони, посмотрел в глаза.

- Соня, мы можем подождать еще. В России, в дороге, когда угодно. Я не тороплю тебя.

- А я тороплю тебя, - сказала она, улыбнувшись. - Не заставляй меня ждать еще десять лет.

Он поцеловал ее. Медленно, нежно, впитывая ее губы, как будто пробовал на вкус. Она ответила - открыла рот, впустила его язык. Ее пальцы запутались в его волосах.

Он поднял ее с кресла, не разрывая поцелуя, и повел к двери.

- Куда? - спросила она шепотом.

- В спальню, - ответил он. - Мою.

Она не возражала.

Его спальня была больше ее, с темной деревянной кроватью под балдахином, с тяжелыми портьерами, с запахом табака и хвои. Луна светила в окно, заливая пол серебряным светом. Никаких свечей - только лунный свет и тишина.

Он закрыл дверь, повернулся к ней.

- Ты хочешь свет? - спросил он.

- Не надо, - ответила она. - Так легче.

Он подошел, начал расстегивать пуговицы на ее платье - медленно, одну за другой. Она стояла неподвижно, сжимая кулаки. Сердце колотилось.

- Ты дрожишь, - сказал он.

- Я боюсь, - призналась она. - Не тебя. Себя. Того, что внутри. Воспоминаний.

- Расскажи мне, - попросил он, продолжая расстегивать. - Что было с ним?

- Он не умел быть нежным, - сказала она тихо. - Ему было все равно, больно мне или нет. Он просто брал. И я думала, что это нормально. Что все мужчины такие. Что я должна терпеть.

- Теперь ты не должна, - сказал он. - Если я сделаю больно, скажи. Я остановлюсь. Если захочешь остановиться, скажи. Я не обижусь.

- Я знаю, - прошептала она.

Платье упало на пол. Она осталась в сорочке - тонкой, белой, почти прозрачной в лунном свете. Он смотрел на нее с благоговением.

- Ты прекрасна, - сказал он.

- Не смотри так, - попросила она, краснея. - Я не привыкла.

- Привыкай, - ответил он, как уже говорил однажды. - Я буду смотреть всегда.

Он снял с себя рубашку, остался в брюках. Она увидела его грудь, шрамы, темные волосы. Протянула руку, коснулась шрама под сердцем.

Он подхватил ее на руки, отнес к кровати, положил на простыни. Лег рядом, на бок, лицом к ней. Гладил ее плечо, руку, живот - через сорочку.

- Можно снять? - спросил он, касаясь края сорочки.

- Да, - прошептала она.

Он стянул ткань медленно, открывая ее тело луне. Она закрыла глаза, не могла смотреть.

- Посмотри на меня, - попросил он.

Она открыла глаза. Его лицо было близко, темные глаза блестели.

- Ты - самая красивая женщина, которую я видел, - сказал он. - И ты моя.

Он поцеловал ее шею, ключицу, грудь. Она выгнулась, застонала - не от боли, от неожиданного удовольствия. Его губы были мягкими, язык - теплым. Он ласкал ее медленно, изучая, запоминая, что заставляет ее вздрагивать, а что - расслабляться.

- Митя, - прошептала она. - Я не знаю…

- Не надо знать, - сказал он. - Просто чувствуй.

Он спустился ниже, целовал ее живот, бедра, колени. Она извивалась под ним, хватала простыни, кусала губы. Когда его язык коснулся самого сокровенного места, она вскрикнула - громко, не сдерживаясь.

- Тише, - засмеялся он. - Слухи.

- Мне все равно, - выдохнула она.

Он довел ее до разрядки ртом - медленно, искусно, заставляя ее тело выгибаться и дрожать. Она кончила с криком, в котором смешались боль и облегчение, слезы и смех.

- Я люблю тебя, - сказала она, когда смогла говорить. - Я так тебя люблю.

- Я тебя больше, - ответил он.

Он снял брюки, лег на нее, опираясь на локти, чтобы не давить. Она чувствовала его возбуждение - твердое, горячее, прижатое к ее бедру.

- Ты хочешь? - спросил он.

- Да, - сказала она. - Но я боюсь.

- Чего?

- Что будет больно.

- Этого не будет, - сказал он. - Я обещаю.

Он вошел в нее медленно, по миллиметру, останавливаясь каждый раз, когда она напрягалась. Она смотрела на него широко открытыми глазами, дышала часто-часто.

- Все? - спросила она.

- Все, - ответил он. - Я внутри. Больно?

- Нет, - удивилась она. - Странно. Полно. Но не больно.

Он поцеловал ее в лоб.

- Теперь двигаться?

- Да.

Он двигался медленно, глубоко, не выпуская ее лица из рук. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается жар - не тот, который она знала по его рукам и языку, а новый, всепоглощающий. Она обхватила его ногами за талию, притягивая ближе.

- Сильнее, - попросила она.

Он ускорился. Их тела стучали друг о друга, кровать скрипела, где-то за окном ухал филин. Она царапала его спину, он целовал ее плечи. Когда она кончила во второй раз - вместе с ним, чувствуя, как он пульсирует внутри нее, - она закричала в подушку, чтобы не разбудить слуг.

Они лежали переплетенные, мокрые от пота. Он гладил ее по спине, она - по его шрамам.

- Почему мы не сделали этого раньше? - спросила она.

- Потому что ты не была готова, - ответил он.

- А теперь?

- Теперь - готова.

Он поцеловал ее в нос, в губы, в подбородок.

- Еще раз? - спросил он.

- А ты можешь? - усмехнулась она.

- Я русский, - ответил он. - Мы можем все.

Они любили друг друга снова - медленнее, без спешки, разговаривая шепотом. Он спрашивал, что ей нравится, она отвечала - сначала застенчиво, потом смелее. Она трогала его везде, куда хотела, и он разрешал. Она впервые в жизни была не объектом, не вещью, не женой по контракту - а женщиной, которую любят. И это было лучше, чем все ее девичьи мечты.

Под утро они уснули, обнявшись. Он - на спине, она - головой у него на груди, слушая его сердце.

Утро пришло с первыми лучами солнца.

Софи открыла глаза и увидела его - спящего, с растрепанными волосами, с легкой щетиной, с улыбкой на губах. Он что-то шептал во сне - по-русски, неразборчиво.

Она улыбнулась. Впервые в жизни - не горько, не через силу. Просто счастливо.

Она поцеловала его в щеку, он проснулся, открыл глаза, увидел ее и улыбнулся в ответ.

- Доброе утро, княгиня, - сказал он хриплым со сна голосом.

- Доброе утро, князь, - ответила она.

- Ты улыбаешься.

- Я счастлива, - сказала она. - Впервые в жизни.

Он притянул ее к себе, поцеловал в макушку.

- Это только начало, - сказал он. - У нас будет целая жизнь.

- В России? - спросила она.

- В России. В Англии. Где угодно. Главное - вместе.

Она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, и подумала, что все десять лет ожидания, вся боль, все унижения - стоили этого момента. Стоили того, чтобы проснуться в его объятиях.

За окном начинался новый день. День их отъезда в Россию. Но прежде - последние сборы, последние прощания, последний взгляд на Лондон.

Она была готова.

Глава 26. Отъезд и прощание с Лондоном

Глава 26. Отъезд и прощание с Лондоном

Лондон, 29 июля 1816 года. Дом князя Горчакова на Портман-сквер. Раннее утро.

Они проснулись с первыми лучами солнца, все еще переплетенные, все еще не веря, что эта ночь была наяву. Софи лежала на его груди, слушая ровное биение сердца, и боялась пошевелиться - казалось, что если она сдвинется, то сон растает, и она снова окажется в своей холодной комнате, одна, с трещиной на потолке.

Но это был не сон. Его рука гладила ее по спине, его дыхание согревало макушку. За окном просыпался Лондон - где-то кричали торговки, грохотали первые кареты, начинался обычный день. Только для них этот день был не обычным. Сегодня они уезжали.

- Пора вставать, - сказал Дмитрий, но не двинулся с места.

- Не хочу, - ответила она.

- Нам нужно успеть к отплытию. Корабль не ждет.

- Пусть подождет.

Он засмеялся - низко, раскатисто, так, что его грудь завибрировала под ее щекой.

- Ты становишься требовательной, княгиня.

- Ты сделал меня такой, - ответила она, поднимая голову и глядя ему в глаза.

Он поцеловал ее - долго, с привкусом утра и обещания. Потом отстранился, вздохнул.

- Вставай. Матрена уже наверняка ждет с завтраком.

Она нехотя поднялась, накинула халат. Тело помнило каждое его прикосновение, и от этого кружилась голова. Она подошла к зеркалу - впервые не критикуя свое отражение, а улыбаясь ему.

- Ты прекрасна, - сказал он, подходя сзади, обнимая за талию и целуя в плечо.

- Ты говорил это уже сто раз, - ответила она.

- И скажу еще сто. Привыкай.

Они оделись - она в дорожное платье из серой шерсти, он в темно-синий сюртук, удобный для путешествия. Матрена уже хлопотала внизу, проверяя последние узлы.

Завтракали наспех - чай, тосты, варенье. Дмитрий пил свой крепкий русский чай с лимоном, она - кофе. Молчали, но молчание было не тяжелым, а домашним. Иногда он касался ее руки, иногда она - его колена под столом. Матрена делала вид, что не замечает, но уголки ее губ поднимались.

После завтрака - последние сборы. Чемоданы погрузили на карету. Слуги прощались: Джонсон, дворецкий, сдержанно поклонился Софи и сказал: «Было честью служить вам, княгиня». Она поблагодарила его и, на секунду заколебавшись, пожала ему руку. Он выглядел растроганным - насколько может быть растроган английский дворецкий.

- Мы задержимся на час, - сказал князь, когда все было готово. - Нам нужно заехать к графине Шуваловой.

- Зачем?

- Она просила проститься с тобой. И передать кое-что.

Софи кивнула. Графиня была одной из немногих, кто отнесся к ней с добротой. Она заслуживала прощания.

Дом графини Шуваловой на Беркли-сквер.

Графиня встретила их в гостиной - маленькая, сухая, с цепкими глазами, которые видели все. Она сидела в кресле с тростью, но когда Софи вошла, приподнялась и протянула руки.

- Иди сюда, девочка, - сказала она по-английски, но с русским акцентом. - Дай я на тебя посмотрю.

Софи подошла, и графиня взяла ее за руки, повертела, заглянула в глаза.

- Хорошо, - сказала она. - У тебя есть свет в глазах. Раньше его не было. Князь постарался.

- Екатерина Павловна, - начал Дмитрий, но графиня перебила его взмахом руки.

- Молчи. Я не с тобой говорю. - Она снова посмотрела на Софи. - Ты уезжаешь в Россию. Боишься?

- Немного, - призналась Софи.

- Правильно боишься. Россия - страна суровая. Но там тебя никто не знает. Там ты будешь просто женой князя Горчакова. Никаких сплетен о разводе, никакой леди Хартфорд. Только снег, мороз и медведи.

Софи невольно улыбнулась.

- Медведи?

- Шучу, - сказала графиня. - Медведей в Петербурге нет. А в Москве - только на цепях. - Она отпустила руки Софи и полезла в ридикюль. - У меня есть для тебя подарок. Не смей отказываться.

Она вынула маленький крестик на тонкой серебряной цепочке. Православный - с тремя перекладинами, с распятием, с едва заметным изображением святого.

- Это моей бабушки, - сказала графиня. - Она носила его всю жизнь. Потом я. Теперь - ты. Носи его, Соня. Он защитит тебя в чужой стране.

Софи смотрела на крестик, и слезы подступали к горлу. Она не была православной. Она вообще не была уверена, во что верит. Но этот жест - этот подарок от старой женщины, которая могла бы отвернуться от нее, как все, но не отвернулась, - тронул ее до глубины души.

- Я не могу, - прошептала она. - Это слишком дорого.

- Ты можешь, - твердо сказала графиня. - Я сказала - не смей отказываться. - Она надела крестик на шею Софи, поправила цепочку. - Вот так. Теперь ты немного русская.

Софи обняла графиню - осторожно, чтобы не сделать больно. Старая женщина пахла лавандой и воском, и ее худые руки обхватили Софи с неожиданной силой.

- Спасибо, - прошептала Софи.

- Не благодари, - ответила графиня. - Будь счастлива. Это лучшая благодарность.

Она отпустила Софи, повернулась к князю.

- Береги ее, Дмитрий. Если обидишь - я приеду в Россию и заставлю тебя жениться на ком-нибудь похуже.

- Обещаю беречь, - сказал князь, целуя ей руку.

Они попрощались. У дверей графиня окликнула Софи:

- Соня!

- Да?

- Твой дневник. Ты везешь его с собой?

Софи замерла. Она не рассказывала графине о дневнике. Откуда она знала?

- Князь рассказал, - сказала графиня, как будто прочитав ее мысли. - Не сердись на него. Он переживает за тебя. И правильно сделал, что прочитал. Теперь он знает, что ты за женщина. - Она помолчала. - Береги дневник. Он - память о том, через что ты прошла. Но не живи в нем. Живи в настоящем.

Софи кивнула, не в силах говорить.

Они вышли на улицу. Дмитрий помог ей сесть в карету, сел рядом - не напротив, как раньше, а рядом. Взял ее за руку, сжал.

- Ты в порядке? - спросил он.

- Да, - ответила она, касаясь пальцами крестика на шее. - Теперь - да.

Карета двинулась к югу, к Портсмуту. Но прежде чем покинуть город, князь велел кучеру проехать по набережной Темзы.

- Последний раз, - сказал он. - Чтобы запомнить.

Софи смотрела в окно. Река была серой, спокойной, покрытой легкой рябью. Паромы, лодки, баржи - деловая суета, которая не прекращалась никогда. На том берегу высились здания парламента, шпиль собора Святого Павла, крыши и трубы.

Она прожила здесь всю жизнь. Здесь родилась, вышла замуж, страдала, развелась, встретила его. Здесь она была герцогиней и нищей, изгоем и княгиней. Здесь она научилась выживать.

И вот теперь она уезжала. Может быть, навсегда.

- Жалко? - спросил князь.

- Нет, - ответила она после паузы. - Странно. Не жалко. Я оставляю здесь боль. А боль жалеть не за чем.

Он поцеловал ее в висок.

- Ты сильная, Соня.

- Я просто устала бояться.

Карета тронулась. Темза осталась позади - серая, спокойная, равнодушная. Лондон остался позади. Софи смотрела в окно, пока город не превратился в дымку, а потом и вовсе исчез.

Она повернулась к Дмитрию. Он смотрел на нее - темными, глубокими глазами, в которых горело что-то, что она теперь узнавала. Любовь.

- Что ты хочешь сделать в России первым делом? - спросил он.

- Увидеть твой дом, - сказала она. - Твою мать. Твой сад. Твои книги.

- А потом?

- Потом - прожить с тобой долгую жизнь. И умереть в один день. Как в сказках.

Он улыбнулся, притянул ее к себе, поцеловал. Коротко, нежно, не отрываясь от дороги.

- В России нет сказок, - сказал он. - Только жизнь.

- Этого достаточно, - ответила она.

Они ехали по пыльной дороге, и Софи чувствовала, как прошлое отпускает ее - по кирпичику, по ниточке, по воспоминанию. Вот осталась леди Хартфорд с ее змеиной улыбкой. Вот остался Дорсет с его тяжбами. Вот остался герцог - мертвый, но все еще страшный в ее снах. Вот остался Лондон - серый, шумный, равнодушный.

Впереди была Россия. Чужая, неизвестная, холодная. Но там был он. И этого было достаточно.

Они целовались всю дорогу. Коротко - когда карета подпрыгивала на ухабе, и он ловил ее, чтобы она не упала. Долго - когда останавливались переменить лошадей, и он отводил ее в сторону, за угол почтовой станции, и целовал так, что у нее подкашивались колени. Она смеялась - впервые так беззаботно, как девчонка. Он смеялся с ней.

- Что скажут люди? - спросила она, когда он поцеловал ее прямо у кареты, при всех ямщиках и слугах.

- Пусть смотрят, - ответил он. - У нас медовый месяц. Даже если он начинается в карете.

Она села, поправила платье, улыбнулась. Он сел рядом, взял ее руку и положил себе на грудь - туда, где билось сердце.

- Чувствуешь? - спросил он.

- Что?

- Как оно бьется для тебя.

Она положила голову ему на плечо, закрыла глаза. Карета покачивала, за окном проплывали зеленые поля, деревни, стада коров. Лондон остался далеко позади. Впереди был Портсмут, корабль, Ла-Манш, а за ним - Россия.

- Митя, - сказала она тихо.

- Да?

- Я никогда не была так счастлива.

Он поцеловал ее в макушку.

- А я - никогда. И с каждым днем буду счастливее.

Она не ответила. Только прижалась крепче и слушала стук его сердца - ровный, сильный, обещающий.

Карета ехала вперед. В новую жизнь.

Глава 27. Дорога в Россию

Глава 27. Дорога в Россию

Лондон - Портсмут - Ла-Манш, 29–31 июля 1816 года.

Дорога до Портсмута заняла полдня. Карета покачивала, за окном проплывали аккуратные английские поля, живые изгороди, деревни с соломенными крышами. Софи сидела рядом с мужем, положив голову ему на плечо, и смотрела на этот мир, который она покидала. Ей не было грустно. Только странно - как будто она читала книгу, перевернула последнюю страницу и теперь ждала продолжения, но продолжение будет на другом языке.

- Ты спишь? - спросил Дмитрий.

- Нет. Думаю.

- О чем?

- О том, какая я сейчас. И какая была десять лет назад. Две разные женщины.

- Обеих я люблю, - сказал он. - Ту, что стояла у колонны, и ту, что сидит рядом.

Она улыбнулась, не открывая глаз.

- Ты говоришь красивые вещи.

- Я говорю правду. Это не всегда красиво, но сегодня - да.

Она поцеловала его в щеку, и они замолчали.

В Портсмут приехали к вечеру. Корабль - русский бриг «Святой Николай» - стоял у причала, груженый товарами и пассажирами. Софи никогда не любила море. Оно было слишком большим, слишком холодным, слишком равнодушным. Но она не жаловалась - это был путь к его дому.

- Князь Горчаков? - окликнул их молодой офицер в русском мундире. - Вас ждут. Каюта готова. И… - он замялся, - граф Бенкендорф уже на борту. Он просил передать, что будет ждать вас для разговора.

Князь нахмурился.

- Бенкендорф? Он же уехал вперед?

- Вернулся, ваше сиятельство. С важными бумагами. Он сказал, что путешествие будет совместным.

Софи почувствовала, как внутри шевельнулась тревога. Бенкендорф - этот холодный, цепкий человек с глазами, которые видели слишком много. Что ему нужно?

Они поднялись на борт. Каюта оказалась маленькой, но чистой - две койки, стол, иллюминатор. Чемоданы уже стояли в углу. Матрена хлопотала, раскладывая вещи.

- Я велю подать ужин, - сказала она и вышла.

Не успели они распаковаться, как в дверь постучали.

- Войдите, - сказал князь.

Вошел Бенкендорф - безупречный, холодный, с папкой под мышкой. Он поклонился Софи, кивнул Дмитрию.

- Прошу прощения за вторжение, - сказал он. - Но дело не терпит отлагательства. Князь, мне нужно передать вам бумаги и обсудить кое-что наедине.

Софи встала.

- Я выйду.

- Не нужно, - сказал Бенкендорф. - Речь пойдет о вашем будущем тоже. Вы - жена князя. Вы имеете право знать.

Он разложил бумаги на столе. Софи увидела карты, какие-то шифры, печати.

- Император поручает вам, князь, проанализировать сведения о тайных обществах, которые вы привезли из Англии, и подготовить доклад. Особенно его интересуют масонские ложи и заговорщические круги. - Он поднял глаза. - Это деликатная работа. Вы справитесь.

- Я дипломат, а не шпион, - сухо ответил князь.

- Сейчас это одно и то же, - сказал Бенкендорф. - Император доверяет вам. Не подведите.

Дмитрий взял бумаги, бегло просмотрел, сложил.

- Хорошо. Я сделаю.

- И еще, - Бенкендорф перевел взгляд на Софи. - Княгиня, вам придется быть осторожной. Ваше происхождение и прошлое известны некоторым в Петербурге. Не все будут рады английской разведенке при дворе.

Софи почувствовала, как в груди закипает гнев. Она сжала кулаки под столом, но заставила себя говорить спокойно.

- Мой первый муж мертв, граф. Я носила траур. Зовите это как хотите, но я не та, кого вы можете оскорблять.

Князь положил руку на ее пальцы, успокаивая, и обратился к Бенкендорфу:

- Статус моей жены - не ваше дело. В Петербурге она будет княгиней Горчаковой. Этого достаточно.

Бенкендорф холодно усмехнулся.

- Как скажете, князь. Я предупредил.

Он поклонился и вышел.

Дмитрий сжал кулаки.

- Я убью его, - сказал он тихо.

- Не надо, - ответила Софи. - Он прав. Мне нужно быть готовой.

- Ты ничего не должна. Ты - моя жена.

- И поэтому я должна быть сильной. Не переживай, Митя. Я справлюсь.

Он обнял ее, уткнулся лицом в ее волосы.

- Я защищу тебя от всех. От Бенкендорфа, от сплетен, от самого императора.

- Я знаю, - сказала она. - Но сейчас давай просто поужинаем.

Корабль отчалил на рассвете. Софи стояла на палубе, смотрела, как берег Англии становится все меньше, превращается в полоску, потом в точку, потом исчезает. Ветер трепал волосы, соленые брызги летели в лицо. Князь стоял рядом, держа ее за руку.

- Прощай, Альбион, - сказал он по-русски.

- Что ты сказал?

- Прощай, Англия. Мы не будем скучать.

Она усмехнулась.

- Я буду скучать по чаю с молоком.

- В России пьют чай с вареньем.

- Это варварство.

- Это традиция. Привыкнешь.

Он поцеловал ее в висок, и они спустились в каюту.

Первые два дня плавания были спокойными. Море качало размеренно, ветер был попутным. Софи привыкала к качке, читала, гуляла по палубе, учила русские слова у Матрены. Князь работал с бумагами, встречался с Бенкендорфом, иногда поднимался к ней, чтобы поцеловать и сказать что-нибудь глупое, от чего она краснела.

Но на третий день поднялся шторм.

Софи проснулась от того, что койка ходила ходуном. Волны били в борт, корабль скрипел, где-то кричали матросы. Она села, схватилась за переборку.

- Митя?

Дмитрий уже был на ногах, натягивал сапоги.

- Шторм, - сказал он. - Сильный. Я должен быть на палубе. Оставайся здесь.

- Я с тобой.

- Нет. Ты упадешь. Сиди.

Он вышел. Софи осталась одна, слушая, как ветер воет за иллюминатором, как волны обрушиваются на палубу. Ей было страшно - не за себя, за него.

Через час он вернулся - промокший, взъерошенный, но живой.

- Все под контролем, - сказал он, стряхивая воду. - Капитан сказал, что к утру стихнет.

- Ты дрожишь, - сказала она.

- Холодно.

Она помогла ему снять мокрый сюртук, растерла его руки своими ладонями. Он смотрел на нее, и в его глазах горел тот огонь, который она уже знала.

- Соня, - сказал он. - Мы можем умереть.

- Не говори так.

- Правда. Корабли тонут. Но я не хочу умирать, не почувствовав тебя еще раз. Прямо сейчас.

Она засмеялась - от нервов, от страха, от любви.

- Ты сумасшедший.

- Да. Иди сюда.

Корабль трясло, качало, бросало из стороны в сторону. Они целовались, падая на койку, срывая друг с друга одежду. Было тесно, неуклюже, они ударялись локтями о стены, смеялись и снова целовались.

- Осторожно, - сказала она, когда он чуть не свалился с койки.

- Не могу, - ответил он. - Море мешает.

- Тогда не борись с морем. Борись со мной.

Он вошел в нее резко, страстно, и она застонала - громко, перекрывая шум волн. Они двигались в такт качке - когда корабль поднимался, он прижимал ее к себе, когда опускался - углублял движение. Это было безумно, опасно, восхитительно.

- Митя, - крикнула она. - Митя, я…

- Я знаю, - ответил он, тяжело дыша. - Я тоже.

Она кончила с криком, в который вплелись страх и облегчение. Он кончил следом, уткнувшись лицом в ее плечо, рыча как зверь.

Они лежали, переплетенные, мокрые от пота и морской воды. Корабль все еще трясло, но им было все равно.

- Если мы утонем, - сказала она, - я умру счастливой.

- Мы не утонем, - ответил он. - Я договорился с Богом.

- С каким? Своим или моим?

- С обоими.

Она засмеялась, и он засмеялся с ней.

Шторм стих к утру, как и обещал капитан. Софи вышла на палубу - небо было чистым, море успокаивалось, солнце поднималось из-за горизонта. Князь стоял у борта, смотрел на воду.

- Доброе утро, - сказала она, подходя.

- Доброе утро, княгиня.

Он обнял ее, и они стояли так, глядя на бесконечную водную гладь.

- Еще неделя, - сказал он. - И мы в Кронштадте. А там - Петербург. А потом - Москва. Наш дом.

- Я готова, - сказала она.

- Я знаю.

Она не спросила, боится ли он. Потому что ответ был на его лице - нет. Он не боялся ничего, кроме одного: потерять ее. И она не боялась ничего, кроме одного: потерять его.

Они стояли у борта, держась за руки, и ветер дул им в спины, подталкивая вперед - в новую жизнь.

Они спустились в кают-компанию позавтракать. Там уже сидели несколько пассажиров - купцы, офицеры, один пожилой священник. Бенкендорфа не было - он предпочитал есть в своей каюте.

Софи села за стол, Дмитрий рядом. Им подали кашу, хлеб, чай.

Все было спокойно, пока за соседним столом не поднялся офицер - молодой, краснолицый, с капитанскими погонами. Он был пьян - шатался, говорил громко, жестикулировал.

- А это кто? - спросил он, глядя на Софи. - Англичанка? На русском корабле?

- Это моя жена, - сказал Дмитрий спокойно. - Не обращайте внимания.

- Жена? - Офицер засмеялся. - Говорят, русский князь женился на разведенной герцогине. Позор для флота! Шлюха английская!

Софи побледнела. Князь медленно положил ложку, встал.

- Повторите, - сказал он тихо.

- Шлюха, - повторил офицер, не чувствуя опасности. - И муж у нее - такой же.

Князь шагнул к нему. Один удар - короткий, точный, с вложенной солдатской силой. Кулак пришелся прямо в переносицу. Хруст кости, кровь брызнула на скатерть. Офицер упал на пол, зажимая лицо.

- Это вам за «шлюху», - сказал Дмитрий. - Если еще раз услышу, переломаю ребра.

В кают-компании воцарилась тишина. Капитан подбежал, помог офицеру подняться.

- Князь, вы не имели права…

- Я имел право защищать честь своей жены, - ответил князь. - Если вы хотите жаловаться - пишите императору. Он меня знает.

Он взял Софи за руку и вывел из кают-компании.

- Прости, - сказал он, когда они остались одни. - Я не сдержался.

- Не извиняйся, - ответила она. - Ты сломал ему нос. Я горжусь тобой.

Он улыбнулся, несмотря на гнев.

- Пойдем в каюту. Я хочу тебя обнять.

- Только обнять?

- Ну… может быть, не только.

Она засмеялась, и они пошли в каюту, оставив позади разбитый нос, разлитую кровь и перешептывания пассажиров.

Глава 28. Петербург и свекровь

Глава 28. Петербург и свекровь

Санкт-Петербург, 10 августа 1816 года. Особняк Горчаковых на Английской набережной.

Корабль вошел в Неву рано утром. Софи стояла на палубе, кутаясь в теплую шаль - август в Петербурге оказался холоднее, чем лондонский апрель. Ветер дул с залива, пахло водой, водорослями и чем-то еще - смолой, пресной землей, свободой. Она смотрела на город, который вставал перед ней из утреннего тумана: золотые шпили, зеленые купола, гранитные набережные. Он был прекрасен и пугающ. Чужой.

Дмитрий стоял рядом, положив руку ей на плечо.

- Нравится? - спросил он.

- Не знаю еще, - ответила она честно. - Он слишком большой.

- Это только начало. Впереди - Москва, а потом имение. Там тише.

Она кивнула, не отвечая. Внутри все сжималось от страха. Не перед городом - перед тем, что ждало ее в этом городе. Его мать. Княгиня Варвара Алексеевна Горчакова. Женщина, которая, по словам Матрены, была «строгой, как зимний мороз».

Они сошли на берег. У причала их ждала карета - большая, темно-синяя, с гербом Горчаковых на дверце. Лакеи в ливреях загрузили багаж. Дмитрий помог Софи сесть, сел рядом.

- Не бойся, - сказал он, взяв ее за руку. - Мать сурова, но справедлива. Она просто боится за меня.

- За тебя? Она меня не знает.

- Она боится, что ты охотишься за моим состоянием. Что ты авантюристка.

Софи усмехнулась горько.

- А я думала, что сплетни леди Хартфорд остались в Лондоне.

- Сплетни пересекают границы быстрее людей, - сказал князь. - Но я скажу ей правду. Она поймет.

- А если нет?

Он не ответил. Только сжал ее руку крепче.

Особняк Горчаковых на Английской набережной был огромным - в три этажа, с колоннами, с лепниной на фасаде, с большими окнами, выходящими на Неву. Софи смотрела на него и чувствовала себя маленькой, ничтожной. Она привыкла к скромности, к бедности. Это богатство пугало ее больше, чем леди Хартфорд.

Их встретил дворецкий - старый, седой, с лицом, вырезанным из дерева. Он поклонился князю, мельком глянул на Софи.

- Княгиня-мать ждет вас в гостиной, ваше сиятельство.

- Спасибо, Степан.

Они прошли через вестибюль с мраморным полом, через анфиладу комнат, где на стенах висели портреты предков - суровые лица в золоченых рамах, с орденами и лентами. Софи чувствовала их взгляды на себе. «Чужая», - шептали они. - «Не наша».

Гостиная была большой, светлой, с высокими окнами, выходящими на Неву. Посередине, в кресле с высокой спинкой, сидела женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, убранными в чепец, с острым, как бритва, взглядом. Княгиня Варвара Алексеевна Горчакова была невысокой, сухой, с тонкими губами и руками, унизанными кольцами. Она не встала при их появлении. Только повернула голову и посмотрела на Софи долгим, оценивающим взглядом.

- Здравствуй, матушка, - сказал Дмитрий, подходя к ней и целуя ее руку. - Я привез свою жену.

- Вижу, - ответила княгиня по-русски, не глядя на сына, продолжая смотреть на Софи. - Здравствуйте, сударыня.

Софи не поняла слов, но поняла тон. Холодный, как лед.

Дмитрий перевел:

- Мать говорит: «Здравствуйте, сударыня».

- Здравствуйте, княгиня, - ответила Софи на английском, но тут же спохватилась и повторила по-французски, - Bonjour, madame.

Княгиня поджала губы.

- Она не говорит по-русски? - спросила она у сына, игнорируя Софи.

- Пока нет. Но учится.

- Англичанка. Разведенная. Не говорит по-русски. Прекрасный выбор, Дмитрий.

- Матушка, - начал князь, но княгиня подняла руку.

- Потом. Сейчас - ужин. Степан, накрывай.

Она встала, опираясь на трость, и вышла из гостиной, не взглянув больше на Софи.

Софи стояла посреди комнаты, чувствуя, как подкашиваются ноги.

- Она меня ненавидит, - прошептала она.

- Она просто старая и упрямая, - ответил Дмитрий. - Дай ей время.

- Сколько? Десять лет, как я ждала тебя?

Он обнял ее.

- Не десять. Месяц. Два. Она растает. Ты умеешь очаровывать.

- Я не умею очаровывать. Я умею выживать.

- Это одно и то же.

Ужин был торжественным и ледяным. Длинный стол, накрытый на три персоны - княгиня во главе, князь справа от нее, Софи - слева. Между ними - огромное пространство, которое казалось непреодолимым.

Княгиня говорила только по-русски. Быстро, с резкими интонациями. Софи не понимала ничего, кроме отдельных слов: «Англия», «император», «развод», «стыд». Князь отвечал тоже по-русски, иногда бросая на Софи быстрые взгляды, полные извинения.

- Что она говорит? - спросила Софи тихо по-французски.

- Ничего важного, - ответил князь.

- Не лги мне.

Он вздохнул.

- Она говорит, что я мог бы найти невесту в России. Что ты - авантюристка. Что ты вышла за меня замуж ради денег.

Софи почувствовала, как внутри поднимается гнев. Она хотела встать, уйти, хлопнуть дверью. Но вместо этого она сжала вилку так, что костяшки побелели, и заставила себя улыбнуться.

- Передай матери, - сказала она по-французски, - что я вышла за тебя замуж не ради денег. Я вышла замуж, потому что люблю тебя. И я готова учить русский. И православие. И все, что она захочет. Но я не позволю оскорблять себя молча.

Дмитрий перевел. Княгиня подняла бровь. Посмотрела на Софи долгим взглядом - не враждебным, но оценивающим.

- Она говорит, что ты - дерзкая, - сказал князь. - Это, кажется, комплимент.

- А ты переводи, как есть, - ответила Софи.

Княгиня что-то сказала еще. Дмитрий перевел:

- Она спрашивает, зачем ты носишь крест, если ты не православная.

Софи коснулась пальцами крестика, подаренного графиней Шуваловой.

- Скажи, что его подарила мне Екатерина Павловна Шувалова. И что я ношу его, потому что верю в добро. Неважно, какого Бога.

Княгиня услышала имя Шуваловой. Ее лицо чуть смягчилось.

- Шувалова? - переспросила она по-русски. - Старая графиня? Она жива?

- Да, матушка, - ответил князь. - Она благословила наш брак.

Княгиня замолчала. Посмотрела на Софи - уже не как на врага, а как на загадку.

- Ладно, - сказала она по-русски. - Ешьте. Остынет.

Она взяла ложку и начала есть суп, не глядя больше на Софи. Но напряжение чуть спало.

Софи ела молча. Борщ - странный красный суп со свеклой, который она никогда не пробовала. Он был вкусным. Или ей просто казалось от усталости.

После ужина княгиня удалилась в свои покои, бросив на прощание:

- Завтра познакомишь ее с домом. И найди учителя русского языка. Не позорь фамилию.

Она ушла. Софи выдохнула.

- Я выжила, - сказала она.

- Это только первый день, - ответил Дмитрий. - Но ты держалась великолепно.

Они поднялись в отведенную им спальню - большую, с кроватью под балдахином, с видом на Неву. Софи подошла к окну, посмотрела на темную воду, на огни на том берегу.

- Твоя мать права, - сказала она тихо. - Я чужая здесь.

- Ты не чужая. Ты моя жена.

- Этого мало. Я должна стать своей. Для нее. Для России. Для тебя.

Он подошел, обнял ее сзади, положил подбородок на ее плечо.

- Ты уже своя. Ты просто еще не знаешь.

- Научи меня, - попросила она.

- Чему?

- Всему. Русскому языку. Православию. Тому, как заваривать чай с вареньем. Как выжить в этой холодной стране.

Он повернул ее к себе, поцеловал в лоб.

- Я научу. Всему. Но не сегодня. Сегодня - спи. Завтра будет трудный день.

Она легла в постель, он рядом. За окном шумел Петербург - чужой, огромный, пугающий. Но рядом был он. И этого пока было достаточно.

- Митя, - прошептала она перед сном.

- Да?

- Я люблю тебя. Даже если твоя мать меня ненавидит.

- Она не ненавидит. Она боится.

- Чего?

- Что ты отнимешь у нее сына.

- Никогда, - сказала Софи. - Я отняла тебя у Англии. С матерью делиться буду.

Он засмеялся тихо, прижал ее крепче.

- Засыпай, Соня.

Она закрыла глаза. Впервые за долгое время ей снилась Россия - снега, леса, медведи. И она не боялась.

Глава 29. Аудиенция у императора

Глава 29. Аудиенция у императора

Санкт-Петербург, 12 августа 1816 года. Зимний дворец.

Утро было серым, но без дождя - таким, каким Петербург встречал чужаков, желая показать себя с самой суровой стороны. Софи стояла у окна в отведенных ей покоях особняка Горчаковых и смотрела на Неву. Вода была темной, почти черной, и только золотые купола Петропавловского собора отражались в ней слабым, призрачным светом.

- Ты готова? - спросил Дмитрий, входя в комнату.

Он был в парадном мундире - темно-зеленом, с золотыми эполетами, при всех орденах. Софи обернулась. На ней было новое платье, сшитое петербургской портнихой за три дня - темно-синий бархат, строгий, но элегантный, с жемчужной вышивкой на воротнике. Волосы убраны высоко, на шее - крестик, подаренный графиней Шуваловой.

- Нет, - честно ответила она. - Но это не имеет значения.

- Император добр, - сказал князь, подходя и поправляя локон у ее виска. - Он не будет тебя судить. Просто будь собой.

- А если я скажу что-то не то?

- Ты всегда говоришь то, что думаешь. Это и есть ты.

Он поцеловал ее в лоб, и они вышли.

Зимний дворец оказался еще огромнее, чем она представляла. Анфилады комнат, мрамор, золото, зеркала - все это давило, заставляло чувствовать себя песчинкой. Их провели через несколько залов, где уже собирались придворные - дамы в пышных платьях с высокими прическами, кавалеры в мундирах и фраках. Шепот пробежал по рядам, когда Софи вошла под руку с князем.

- Это она?.. - Англичанка?.. - Говорят, разведенная…

Софи держала спину прямой и смотрела прямо перед собой.

Император Александр I ждал их в небольшом кабинете, заваленном картами и книгами. Он был строен, высок ростом, с правильными чертами лица и грустными глазами, которые, казалось, видели сквозь время. Ему было под сорок, но выглядел он старше - следствие войны, забот, тайных душевных мук.

- Князь Горчаков, - сказал он по-французски, протягивая руку. - Рад видеть вас снова. А это, должно быть, ваша супруга?

- Да, ваше величество, - ответил Дмитрий. - Княгиня София Дмитриевна Горчакова.

Софи сделала глубокий реверанс, как учили.

- Ваше величество.

Император подошел, взял ее за руку, помог подняться.

- Не надо формальностей, княгиня. Я слышал о вас. О вашей истории. Вы храбрая женщина.

- Я просто выживала, ваше величество, - ответила Софи.

- Иногда это одно и то же, - сказал он и улыбнулся - грустно, но тепло.

Он расспрашивал ее об Англии, о путешествии, о впечатлениях о России. Она отвечала честно, без лести. Когда он спросил, что ей кажется самым странным, она сказала: «Березы. У нас их нет в таком количестве». Император засмеялся - искренне, как будто давно не смеялся.

- Березы - душа России, - сказал он. - Вы привыкнете.

Потом он перевел разговор на политику, говорил с князем о делах, о тайных обществах, о необходимости порядка. Софи стояла в стороне, чувствуя себя лишней, но слушала. Она заметила, что император часто смотрит в окно, будто ждет чего-то или кого-то.

- Ваше величество, - сказала она, когда наступила пауза. - Если позволите, я хотела бы поблагодарить вас за то, что вы приняли меня. Я знаю, что мое прошлое…

- Ваше прошлое осталось в Англии, - перебил он. - Здесь вы - княгиня Горчакова. Моя подданная. И я желаю вам счастья.

Он снова взял ее руку, поднес к губам - не поцеловал, а просто коснулся, как благословение.

- Берегите ее, Дмитрий, - сказал он князю. - Такие женщины редко встречаются.

Они вышли из кабинета. Софи дышала часто, как после бега.

- Я выдержала, - прошептала она.

- Ты понравилась ему, - ответил князь. - Это много значит.

Они вышли из дворца. На улице моросил дождь, но Софи казалось, что небо стало светлее.

- Что дальше? - спросила она.

- Завтра - представление императрице, - сказал князь. - А потом - балы, приемы, интриги. Ты готова?

- Нет, - ответила она. - Но я не боюсь.

Он поцеловал ее в висок, и они сели в карету.

Глава 30. Представление ко двору

Глава 30. Представление ко двору

Санкт-Петербург, 13 августа 1816 года. Особняк Горчаковых. Утро.

Софи проснулась затемно - не от того, что не спала, а от того, что внутри все звенело, как натянутая струна. Сегодня был день, которого она боялась больше, чем аудиенции у императора. Сегодня ее представляли императрице. И не просто представляли - сегодня она впервые выходила в свет как княгиня Горчакова, и весь петербургский двор будет смотреть на нее, оценивать, судить.

Она лежала в постели, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Рядом спал Митя - на спине, раскинув руки, с легкой улыбкой на губах. Ей не хотелось его будить. Она смотрела на него несколько минут, впитывая его тепло, его спокойствие, его уверенность. Потом осторожно встала, накинула халат и подошла к окну.

Нева блестела в лучах восходящего солнца - сегодня Петербург решил показать себя с лучшей стороны. Золотые купола сверкали, вода казалась синей, а не черной, и даже серые набережные выглядели торжественно.

- Не спится? - раздался сзади его голос, хриплый со сна.

- Боюсь, - честно ответила она, не оборачиваясь.

Он подошел, обнял сзади, положил подбородок на ее плечо.

- Чего?

- Всего. Что я не так поклонюсь. Что мое платье будет не таким, как надо. Что они увидят во мне чужую.

- Ты и есть чужая, - сказал он. - Но это не недостаток. Это то, что делает тебя особенной.

Она вздохнула, прижалась к нему.

- Ты слишком добр ко мне.

- Я честен. Иди одеваться. Матрена уже ждет.

Матрена ждала в спальне. На кровати было разложено платье, приготовленное для первого выхода ко двору. Софи, привыкшая к более свободным английским фасонам, на мгновение замерла. Платье было сшито по последней парижской моде, которая теперь царила и в Петербурге - легкое, почти невесомое, из бледно-голубого шелка. Высокая линия талии, тонкий муслин, из которого была сделана юбка, и небольшие, чуть приподнятые рукава «жиго» - все это было совершенно не похоже на тяжелые наряды, которые Софи видела на портретах екатерининских вельмож.

- Красиво, - выдохнула она, осторожно касаясь прохладной, струящейся ткани. - Но... это все?

- А вы что хотели? - усмехнулась Матрена, помогая ей облачиться в наряд. - Парчу? Фижмы? При нынешнем императоре легкость в моде. Говорят, сам государь не жалует пышность. Вот и придворные дамы носят платья, в которых, того гляди, упорхнут.

Платье сидело идеально, подчеркивая тонкую талию и изящные плечи. К нему полагалась длинная, до локтей, перчатка из белой лайки и небольшая кружевная накидка - «канаус», которая прикрывала шею и плечи от сквозняков, гуляющих по дворцовым залам. Венчал наряд небольшой жемчужный обруч-фероньерка, который удерживал на месте длинную, прозрачную вуаль из белого газа, спадающую на спину и плечи. В нем не было тяжести или неловкости, наоборот, Софи чувствовала себя удивительно свободно, почти паря.

- А как же кокошник? - спросила она, с удивлением понимая, что ее представления о русском дворе, почерпнутые из книг и гравюр, были далеки от реальности.

- Для балов, может, и наденете когда, - ответила Матрена, поправляя легкую вуаль. - Но сегодня - все по моде, по-европейски. Вы, главное, спину держите, княгиня. И улыбайтесь.

Дмитрий вошел, увидел ее, и замер.

- Соня, - сказал он тихо. - Ты… потрясаешь.

- Я похожа на русскую?

- Ты похожа на мою жену. Этого достаточно.

Он подал ей руку, и они спустились в столовую, где их ждал завтрак. Но Софи не могла есть - кусок не лез в горло. Она пила чай маленькими глотками и слушала, как князь рассказывает о том, кто есть кто при дворе.

После завтрака он провел ее в свой кабинет, где на стене висели портреты императорской семьи.

- Смотри и запоминай, - сказал он, подводя ее к первому портрету. - Император Александр Павлович. Ты его уже видела. Он добр, но переменчив. Говорят, он ищет покоя и не находит.

- Я заметила, - сказала Софи.

- Следующая - императрица Елизавета Алексеевна, - он указал на портрет женщины с печальными глазами и легкой улыбкой. - Она немка по происхождению, в России давно. Очень набожна, замкнута, но добра. Детей у нее нет, и это ее главная боль. Она не любит шумных балов, предпочитает тишину и чтение. Если она тебя примет - считай, половина дела сделана.

- А если не примет?

- Примет, - уверенно сказал князь. - Ты умеешь нравиться.

Он показал ей портреты великих князей - Константина (грубого, военного), Николая (молодого, подтянутого, с жестким взглядом), Михаила (еще юного). Рассказал о великих княгинях, о том, кто с кем в родстве, кто с кем враждует.

- Не пытайся запомнить все сразу, - сказал он, видя ее растерянный взгляд. - Достаточно того, что ты знаешь императрицу и императора. Остальные сами представятся.

- А фрейлины? - спросила Софи. - Их тоже нужно знать?

- Фрейлины - это хуже, чем родственники, - усмехнулся князь. - Они видят все, запоминают все и пересказывают с прикрасами. Будь с ними вежлива, но не доверяй никому. Никому, Соня.

Она кивнула. Она уже знала это правило. Леди Хартфорд научила ее не доверять никому.

Зимний дворец. Полдень.

Карета остановилась у главного подъезда. Софи вышла, опираясь на руку князя, и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Дворец был огромным, белым, с колоннами и статуями, и казалось, что он давит на нее своей тяжестью.

Они прошли через анфиладу залов - мимо портретов, зеркал, золоченых стульев, мимо придворных, которые кланялись князю и с любопытством смотрели на нее. Софи держала спину прямой, как учила Матрена, и смотрела прямо перед собой. Легкое платье не стесняло движений, и она была благодарна за это.

В большом тронном зале их встретил церемониймейстер - пожилой господин с жезлом, который объявил:

- Князь и княгиня Горчаковы!

Зал замер. Софи увидела десятки лиц, повернутых к ней. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с презрением, кто-то с жалостью. Она сжала руку князя сильнее, и он ответил тем же.

Императрица Елизавета Алексеевна сидела на небольшом троне у окна, в окружении фрейлин. Она была в белом платье с высокой талией, с жемчужной фероньеркой на лбу, и выглядела моложе своих лет - хотя Софи знала, что ей уже за тридцать. Но главное, что бросилось в глаза - это ее глаза. Большие, серые, глубокие, полные какой-то тихой печали. Они смотрели на Софи не с высоты, а как будто изнутри, приглашая к доверию.

Софи сделала реверанс - глубокий, медленный, как учили. Она боялась оступиться, запутаться в вуали, но все прошло гладко.

- Подойдите, княгиня, - сказала императрица по-французски. Голос у нее был тихим, мелодичным.

Софи подошла, чувствуя, как колотится сердце.

- Ваше императорское величество, - сказала она, - я счастлива быть представленной вам.

- Мы уже наслышаны о вас, - императрица чуть улыбнулась. - Мой супруг говорил о вас в самых теплых тонах. Как вам Петербург?

- Он великолепен, ваше величество, - ответила Софи. - Но очень большой. Я чувствую себя маленькой.

- Это пройдет, - сказала императрица. - Я сама когда-то была иностранкой при этом дворе. И тоже боялась. А теперь… - она развела руками. - Теперь это мой дом.

Она взяла Софи за руку - тонкую, холодную, унизанную кольцами - и спросила:

- Вы уже учите русский?

- Немного, ваше величество, - ответила Софи, собрав все свое мужество. - Я знаю несколько слов. Например… - она запнулась, потом выпалила, стараясь выговорить правильно: - Добрый день, ваше величество. Я рада вас видеть.

Императрица улыбнулась - впервые по-настоящему, и от этой улыбки ее печальные глаза засияли.

- Очень хорошо, княгиня. Вы произносите лучше, чем я ожидала. Продолжайте учиться.

Она отпустила руку Софи и обратилась к князю:

- Вы выбрали прекрасную жену, Дмитрий Николаевич. Берегите ее.

- Непременно, ваше величество, - ответил князь.

Императрица поднялась, взяла Софи под руку - жест, который не остался незамеченным в зале. Шепот прокатился по рядам: «Императрица ее приняла», «Смотрите, как она улыбается», «Может, она не так плоха».

- Я представлю вас моим фрейлинам, - сказала императрица. - Они будут вашими помощницами и, надеюсь, подругами.

Она повела Софи к группе молодых женщин, стоявших чуть поодаль. Софи насчитала человек десять - в одинаковых придворных платьях, но с разными лицами. Одни смотрели приветливо, другие - настороженно.

- Это княжна Анастасия Григорьевна Шаховская, - сказала императрица, указывая на высокую темноволосую девушку с гордой осанкой и темными, почти черными глазами.

Анастасия сделала легкий реверанс - ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но не больше. В ее взгляде читалась холодная вежливость, граничащая с неприязнью. Она смотрела на Софи так, будто оценивала - достойна ли та находиться здесь.

- Княгиня, - произнесла Анастасия с идеальным французским акцентом. - Добро пожаловать.

- Благодарю, княжна, - ответила Софи, чувствуя, что за этой вежливостью скрывается что-то еще.

- А это княжна Мария Ивановна Долгорукова, - императрица перешла к следующей.

Мария была полной противоположностью Анастасии - невысокая, светловолосая, с кукольным лицом и живыми голубыми глазами. Она улыбнулась Софи открыто и дружелюбно, как будто они были старыми подругами.

- Княгиня, я так рада познакомиться! - воскликнула она. - Мы столько слышали о вашем путешествии! Вы обязательно должны рассказать нам об Англии. Я мечтаю там побывать.

- Может быть, когда-нибудь, - вежливо ответила Софи, удивленная такой сердечностью.

Императрица представила еще нескольких фрейлин, но Софи запомнила только этих двоих - Анастасию с ее ледяным взглядом и Марию с ее теплой улыбкой.

Когда церемония закончилась, императрица отпустила ее руку.

- Вы можете идти, княгиня, - сказала она. - Отдыхайте. Завтра вас ждет бал. А пока - привыкайте.

- Благодарю, ваше величество, - сказала Софи, делая еще один реверанс.

Дмитрий подхватил ее под руку и вывел из зала.

В коридоре, когда они остались одни, Софи выдохнула.

- Я выжила, - сказала она.

- Ты выжила, - подтвердил князь. - Императрица тебя приняла. Это главное.

- А фрейлины… - задумчиво протянула Софи. - Та, темноволосая, Шаховская, смотрела на меня так, будто я у нее что-то украла.

- Анастасия Шаховская - гордячка, - сказал князь. - Она из древнего рода, близка к императрице, и, возможно, ревнует к новому лицу. Не обращай внимания. А вот Долгорукова - та, кажется, искренне дружелюбна.

- Кажется, да, - согласилась Софи. - Но ты же сказал: не доверять никому.

- Кроме меня, - улыбнулся Дмитрий.

- Кроме тебя, - повторила она.

Они вышли из дворца. Солнце светило, и Нева блестела. Софи сняла фероньерку - она слегка натерла лоб - и почувствовала облегчение.

- Домой? - спросил князь.

- Домой, - ответила она.

Она села в карету, откинулась на сиденье и закрыла глаза. В голове кружились лица, имена, взгляды. Но одно она запомнила твердо: императрица приняла ее. Остальное - приложится.

Текст...

Текст...

Глава 31. Светские интриги

Глава 31. Светские интриги

Санкт-Петербург, 15–20 августа 1816 года. Разные дома.

Первые дни после представления ко двору прошли как в тумане. Софи принимала визиты, наносила ответные, училась кланяться, улыбаться, говорить ни о чем. Каждое утро - новый урок русского языка с Матреной. Каждый вечер - ужин с Митей, а потом долгие разговоры о том, кто есть кто в этом странном, чужом мире.

- Ты слишком много думаешь, - сказал ей однажды Дмитрий, когда она сидела у окна с книгой, но не читала.

- Я пытаюсь запомнить, кто с кем враждует, а кто кого ненавидит, - ответила она. - Это сложнее, чем английская грамматика.

- Не запоминай. Наблюдай. И доверяй только себе.

Она хотела сказать, что доверяет ему, но промолчала. Он и так знал.

Первый бал, на котором Софи должна была появиться как княгиня Горчакова, состоялся у графини Строгановой. Дом на Невском проспекте сиял огнями, у подъезда толпились кареты, дамы в легких платьях ампир порхали по лестнице, как мотыльки.

- Держись рядом, - сказал Дмитрий, помогая ей выйти из кареты.

- Я никуда не денусь, - ответила Софи.

Она была в бледно-лавандовом платье с серебряной вышивкой, с жемчужной нитью на шее - той самой, что подарил Дмитрий еще в Лондоне. Волосы убраны в античную прическу с локонами, как было модно. Она чувствовала себя почти уверенно.

В зале было жарко от свечей и тесно от гостей. Софи сразу заметила знакомые лица - императрица сегодня не присутствовала, но ее фрейлины были почти все. Анастасия Шаховская стояла у колонны в компании нескольких офицеров, держалась с холодным достоинством, почти не улыбалась. Мария Долгорукова порхала от группы к группе, звонко смеялась, махала веером.

- Подойдем к хозяйке, - сказал Дмитрий.

Графиня Строганова - женщина лет пятидесяти, с острым взглядом и цепкими пальцами - приняла их вежливо, но без тепла.

- Княгиня Горчакова, - сказала она, окидывая Софи взглядом. - Наслышана. Надеюсь, вам понравится в Петербурге.

- Благодарю, ваше сиятельство, - ответила Софи.

Графиня уже отвернулась к следующему гостю. Софи почувствовала, что ее приняли, но не приняли. Как вещь, которую поставили на полку, но не рассматривают.

- Не обращай внимания, - прошептал Дмитрий. - Она со всеми холодна.

- Кроме императрицы, - заметила Софи.

- Кроме императрицы.

Они прошли в зал, где уже танцевали. Софи танцевала с князем - вальс, который они танцевали еще в Лондоне. Потом ее пригласил какой-то молодой офицер, потом пожилой генерал. Она улыбалась, говорила комплименты, отвечала на вопросы о Лондоне. Все было вежливо, поверхностно, почти безлико.

Но потом, когда она отошла к столику с лимонадом, услышала обрывок разговора за своей спиной.

- …англичанка. Говорят, разведенная. И что наш князь на ней женился?

- Деньги, конечно. Что еще может быть?

- А говорят, она его приворожила.

- Не удивлюсь.

Софи сжала стакан так, что костяшки побелели. Она не обернулась. Не показала вида. Дописала лимонад, поставила стакан и вернулась к Дмитрию.

- Что случилось? - спросил он, видя ее побелевшие губы.

- Ничего. Сплетни. Я привыкла.

Он хотел спросить больше, но она покачала головой.

- Не сейчас.

Второй вечер был у князя Юсупова - еще более роскошный, еще более многолюдный. Здесь Софи столкнулась с великим князем Константином Павловичем - грубоватым, резким, с красным лицом и привычкой говорить то, что думает.

- А, это та самая англичанка? - спросил он громко, разглядывая Софи. - Что, русских невест не нашлось, Дмитрий?

Софи почувствовала, как муж рядом напрягся.

- Ваше высочество, - сказала она, опережая его, - любовь не выбирает по родословной.

Великий князь усмехнулся.

- Дерзкая. Это хорошо. Надоели нам эти кисейные барышни.

Он хлопнул Дмитрия по плечу и отошел. Софи выдохнула.

- Ты рисковала, - сказал Дмитрий.

- А что мне было делать? Молчать?

- Иногда молчание - лучшее оружие.

- Не для меня.

Он улыбнулся, и она поняла, что он не сердится.

Чуть позже к ней подошла Мария Долгорукова - сияющая, в розовом платье, с веером в руках.

- Княгиня, вы просто великолепны сегодня! - воскликнула она. - Как вам удается быть такой… такой… уверенной? Я бы на вашем месте умерла от страха.

- Я тоже умерла, - ответила Софи. - Но потом воскресла.

Мария засмеялась - звонко, искренне.

- Вы чудо! Мы обязательно должны подружиться. Анастасия, иди сюда! - позвала она.

Анастасия Шаховская подошла нехотя, с каменным лицом.

- Княгиня, - холодно кивнула она.

- Княжна, - ответила Софи.

- Настя, не будь такой букой, - сказала Мария, беря подругу под руку. - Княгиня такая интересная!

- Я не сомневаюсь, - ответила Анастасия, глядя куда-то мимо Софи. - Извините, меня ждут.

Она отошла, не дожидаясь ответа.

- Не обращайте внимания, - сказала Мария доверительно. - Она всегда такая. Слишком гордая для этого мира.

- Я заметила, - сказала Софи.

Она смотрела вслед Анастасии. Что-то в этой девушке было не просто высокомерие - какая-то скрытая боль или обида. Но Софи не стала разбираться. У нее хватало своих проблем.

Когда они вернулись домой, Дмитрий помог ей снять платье, расстегнуть тяжелые застежки. Она стояла перед зеркалом в одной сорочке, усталая, но не сломленная.

- Ты сегодня была великолепна, - сказал он.

- Я сегодня устала, - ответила она. - Сплетни, взгляды, шепотки. Как в Лондоне, только на русском.

- Здесь ты не одна.

- Я знаю. Но иногда мне кажется, что я никогда не стану своей. Ни здесь, ни там.

Он подошел, обнял, поцеловал в макушку.

- Ты не должна становиться своей. Ты должна оставаться собой. А мы будем рядом.

Она прижалась к нему и закрыла глаза. В голове кружились лица: надменная Анастасия, вечно улыбающаяся Мария, грубый великий князь, холодная графиня Строганова. Все они смотрели на нее, судили, оценивали.

Но Дмитрий был рядом. И этого было достаточно.

Глава 32. Разговор с матерью

Глава 32. Разговор с матерью

Санкт-Петербург, 21–28 августа 1816 года. Особняк Горчаковых.

Последующие дни стали для Софи испытанием, которого она не ожидала. Не балы, не приемы, не шепот за спиной - все это она пережила в Лондоне. Испытанием стала тишина. Тишина в собственном доме. Тишина за обеденным столом, когда свекровь смотрела сквозь нее, как сквозь стекло.

Княгиня Варвара Алексеевна наблюдала. Софи чувствовала этот взгляд на себе всегда - за завтраком, когда она пила чай; в гостиной, когда она пыталась читать русскую книгу с Матреной; даже в саду, когда она гуляла одна. Старая княгиня смотрела из окна своих покоев - не враждебно, но внимательно, как смотрит врач на больного, пытаясь понять, жив ли тот.

- Она следит за тобой, - сказал Дмитрий однажды вечером, когда они остались вдвоем.

- Я заметила, - ответила Софи.

- Это хорошо. Если бы ей было все равно, она бы не смотрела.

- И что она хочет увидеть?

- Хочет понять, кто ты на самом деле. Не княгиня Горчакова - а женщина, которую ее сын привез в дом.

Софи вздохнула. Она уже устала доказывать, кто она есть. В Лондоне она доказывала, что не падшая женщина. В Петербурге - что не охотница за деньгами. Когда же это кончится?

- Не волнуйся, - сказал Дмитрий, целуя ее в висок. - Она растает. Ты умеешь быть неотразимой.

- Я умею быть собой. Этого достаточно?

- Этого более чем достаточно.

Но Софи не была уверена.

Она заметила, что свекровь наблюдает за ней не только из окна. На балах Варвара Алексеевна сидела в углу и смотрела, как Софи танцует, как отвечает на комплименты, как держится с великими князьями. Однажды, когда какой-то молодой офицер сказал Софи слишком вольный комплимент, она ответила с ледяной вежливостью, от которой тот сжался. Софи заметила, как уголки губ свекрови чуть дрогнули - то ли в усмешке, то ли в одобрении.

Она заметила, как Софи занимается с Матреной русским. Каждое утро из комнаты доносились звуки - Софи повторяла слова, коверкала окончания, смеялась над собой. Старая княгиня иногда останавливалась у двери, слушала, потом уходила. Ни слова, ни взгляда - только легкий шум шагов.

Она заметила, как Софи относится к Дмитрию. Как поправляет ему шейный платок перед выходом. Как смотрит на него, когда он не видит. Как кладет голову ему на плечо, когда они сидят у камина. Это, кажется, было самым важным.

И вот однажды вечером, когда Дмитрий задержался в Коллегии иностранных дел по делам, в дверь Софи постучали.

- Войдите, - сказала она, думая, что это Матрена с чаем.

Вошел дворецкий Степан.

- Княгиня-мать просит вас пожаловать в ее гостиную, - сказал он бесстрастно.

Софи почувствовала, как сердце ухнуло вниз. За две недели в этом доме свекровь ни разу не приглашала ее к себе. Только общие завтраки и ужины, где Варвара Алексеевна говорила с сыном, игнорируя невестку.

- Сейчас, - сказала Софи, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Она поправила платье, провела рукой по волосам, взяла себя в руки и пошла.

Гостиная княгини-матери была маленькой, уютной, с тяжелыми портьерами и множеством икон в углу. Пахло ладаном, сушеными травами и старостью. Варвара Алексеевна сидела в кресле у окна, вязала - спицы мелькали в ее сухих, быстрых пальцах. Она не подняла головы, когда Софи вошла.

- Садись, - сказала она по-русски. Потом, заметив растерянность Софи, повторила, показывая на стул: - Садись. Сидеть.

Софи села. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на свекровь - на ее седые волосы, убранные в чепец, на морщины вокруг глаз, на тонкие, сжатые губы. Эта женщина была матерью Дмитрия. В ней была его порода, его упрямство, его сила.

Княгиня отложила вязание, посмотрела на Софи. Долго, пристально, как смотрят на икону, пытаясь разглядеть лик.

- Ты… - начала она медленно, подбирая слова. - Ты любишь моего сына?

Софи поняла не все слова, но главное поняла. «Любишь», «сына». Она кивнула.

- Да, - сказала она по-русски, четко, как учила Матрена. - Люблю. Очень.

Княгиня кивнула, не улыбнувшись.

- Я вижу. - Она помолчала, потом заговорила снова, медленно, разделяя слова, иногда вставляя французские, когда не хватало русских: - Я думала… ты охотница. За деньгами. За титулом. Многие такие. Но ты… - она поискала слово. - Другая.

Софи слушала, стараясь не пропустить ни слова. Она понимала примерно половину. Но этого было достаточно.

- Я не охотница, - сказала она на своем ломаном русском, мучительно выговаривая каждое слово. - У меня… не было денег. Дмитрий… он спас меня. Я люблю его.

Княгиня поджала губы. Смотрела на Софи долго, так долго, что та начала бояться - не сказала ли что-то не то.

- Я знаю, - наконец сказала свекровь. - Я узнала. Ты… смелая. При дворе… на тебя смотрят плохо. Ты не плачешь. Не жалуешься.

- Я плачу, - ответила Софи. - Но дома. Одна.

Княгиня чуть усмехнулась - впервые с момента их знакомства.

- Умная. - Она помолчала. - Мой сын… он был несчастлив. После смерти жены… он не жил. Он существовал. А теперь… я вижу. Он живет.

Софи почувствовала, как слезы подступают к горлу.

- Я хочу быть своей, - сказала она. - Здесь. В России. В вашей семье. Я учу русский. Я учусь… всему. Я не хочу быть чужой.

Княгиня смотрела на нее. Потом протянула свою сухую, унизанную кольцами руку и накрыла ладонь Софи.

- Ты уже не чужая, - сказала она тихо. - Ты жена моего сына. Это главное.

Они сидели так несколько минут - молча, держась за руки. Свекровь гладила ее пальцы своими костлявыми пальцами, и в этом жесте было что-то материнское, успокаивающее, чего Софи не знала с детства.

- Подожди, - сказала княгиня.

Она с трудом поднялась с кресла (ноги болели), подошла к комоду, открыла ящик, долго в нем рылась. Вернулась с маленькой шкатулкой из темного дерева, поставила на стол перед Софи.

- Открой, - сказала она.

Софи открыла. Внутри, на бархатной подушечке, лежало кольцо - старинное, с крупным сапфиром в окружении мелких бриллиантов. Камень был темно-синим, почти черным, и в глубине его горел огонек.

- Это кольцо… - княгиня снова заговорила медленно, подбирая слова, - моя бабушка… носила. Потом моя мать. Потом я. Теперь - ты.

Софи смотрела на кольцо, не в силах говорить.

- Я не заслужила, - наконец прошептала она.

- Заслужила, - ответила свекровь. - Ты - жена моего сына. Ты - мать его будущих детей. Это твое место.

Она взяла кольцо из шкатулки, надела на палец Софи - на безымянный, поверх обручального.

- Носи. Не снимай. Это память.

Софи смотрела на кольцо. Сапфир переливался в свете свечей. Она чувствовала его тяжесть - не физическую, а ту, что означала принятие, доверие, надежду.

- Спасибо, - сказала она по-русски, и это слово вышло почти без акцента. - Спасибо, матушка.

Княгиня вздрогнула. «Матушка» - так обращались к свекрови только свои. Она посмотрела на Софи долгим взглядом, и в ее глазах, впервые, блеснули слезы.

- Ты назвала меня матушкой, - сказала она тихо.

- Вы - мать моего мужа, - ответила Софи. - Значит, и моя мать.

Княгиня не ответила. Она снова взяла Софи за руку, сжала ее крепко, как когда-то, наверное, сжимала руку маленького Мити.

- Ты не пожалеешь, - сказала она. - Мы будем семьей.

Они сидели еще долго. Княгиня рассказывала - медленно, с жестами, вставляя французские слова, - о молодости, о Петербурге, о том, какой был Дмитрий в детстве. Софи слушала, не понимая всего, но чувствуя каждое слово.

Когда князь вернулся домой, он нашел их в гостиной матери - обеих у камина, с чашками чая. Софи показывала свекрови свое кольцо, и старая княгиня улыбалась - впервые за много лет, наверное.

- Что здесь произошло? - спросил он, останавливаясь на пороге.

- Ничего, - ответила мать. - Мы просто разговаривали.

- По-русски, - добавила Софи, и в ее глазах светилось что-то, чего он не видел никогда - счастье.

Он подошел, поцеловал мать в щеку, потом жену в лоб.

- Я рад, - сказал он.

- Мы тоже, - ответила княгиня.

В тот вечер Софи долго не могла уснуть. Она лежала в постели, смотрела на кольцо на своем пальце и думала о том, что, может быть, Россия не такая уж чужая. Может быть, дом - это не страна, а люди. И если эти люди принимают тебя, то можно жить где угодно.

- Соня, - сказал Дмитрий, уже засыпая. - Ты плачешь?

- Нет, - ответила она. - Я улыбаюсь.

Он не поверил, но не стал проверять. Только притянул ее ближе и поцеловал в макушку.

Она улыбалась и правда. И слезы были слезами счастья.

Глава 33. Дела и сборы

Глава 33. Дела и сборы

Санкт-Петербург, 29–31 августа 1816 года.

Последние дни августа выдались на удивление теплыми - как будто лето решило подарить Петербургу прощальный поцелуй перед долгой осенью. Софи сидела на скамейке в Летнем саду, смотрела на Неву и думала о том, что скоро они уезжают. В Москву. А потом - в имение. В тишину.

Дмитрий был занят с утра до вечера. Он встречался с Бенкендорфом, дописывал доклад для императора, получал разрешения, подписывал бумаги. Иногда он возвращался поздно, уставший, но довольный.

- Все почти готово, - сказал он однажды вечером, падая в кресло. - Еще два дня - и мы свободны.

- Свободны? - переспросила Софи, сидя у его ног на ковре. - От чего?

- От двора. От интриг. От этого вечного спектакля.

Она взяла его руку, поцеловала пальцы.

- Ты устал.

- Я устал от Петербурга. Здесь нужно всегда быть настороже. Каждое слово, каждый взгляд - все имеет значение. А я хочу просто жить. С тобой. В тишине.

- Тогда поедем скорее, - сказала она.

На следующий день Дмитрий отправился в Зимний дворец с последним докладом. Император принял его в своем кабинете, выслушал, кивнул.

- Хорошо, князь, - сказал Александр I. - Вы сделали все, что я просил. Можете ехать в имение. Отдохните. Вы заслужили.

- Благодарю, ваше величество, - ответил Дмитрий.

- И берегите жену, - добавил император, глядя в окно. - Такие женщины, как она, - редкость.

Дмитрий поклонился и вышел.

В тот же день он встретился с Бенкендорфом в посольстве. Александр Христофорович, как всегда, был безупречен - холоден, точен, опасен.

- Вы уезжаете, князь? - спросил он.

- Да. В имение.

- Жаль. Я рассчитывал на вашу помощь в одном деле.

- Дела подождут, - ответил Дмитрий. - Моя жена ждала меня десять лет. Теперь моя очередь ждать.

Бенкендорф усмехнулся - редкость для него.

- Вы влюблены, князь. Это опасно.

- Это единственное, что не опасно, - ответил Дмитрий.

Они попрощались. Бенкендорф пообещал писать, если понадобится.

Последний визит Софи нанесла императрице.

Елизавета Алексеевна приняла ее в своих личных покоях - маленькой гостиной с голубыми стенами, где пахло сушеными цветами и воском. Императрица была в простом утреннем платье, без украшений, и выглядела моложе и уставшее одновременно.

- Вы уезжаете, княгиня, - сказала она.

- Да, ваше величество. В имение мужа.

- Я понимаю. Двор утомляет. Мне самой иногда хочется уехать - далеко-далеко, в тишину.

Она говорила по-французски, но Софи заметила, что иногда императрица вставляет русские слова - как будто проверяла, понимает ли она.

- Вы будете писать мне письма? - спросила Елизавета Алексеевна.

- Если ваше величество позволит, - ответила Софи.

- Позволю. Мне нужны друзья, которые говорят правду. А вы, кажется, умеете.

Императрица подошла к маленькому столику, взяла книгу в кожаном переплете.

- Это вам, - сказала она, протягивая Софи. - Стихи. Французские. Читайте, когда будет грустно.

Софи взяла книгу, открыла. На форзаце было написано: «Княгине Горчаковой от искренне расположенной Елизаветы».

- Спасибо, ваше величество, - сказала Софи, чувствуя, как слезы подступают к горлу.

- Не благодарите. Просто пишите. И будьте счастливы.

Они простились. Императрица поцеловала Софи в щеку - сухими, теплыми губами - и отпустила.

В коридоре Софи выдохнула. Она держала книгу стихов и чувствовала, что Петербург, такой холодный и чужой, подарил ей что-то теплое.

Сборы заняли целый день. Матрена упаковывала сундуки - платья, книги, шкатулка с дневником, цветок, карикатура. Все это ехало с ними. Все это было частью ее прошлого, которое она не хотела забывать.

Дмитрий возился с бумагами, отдавал распоряжения слугам. Часть прислуги оставалась в Петербурге - охранять особняк. Часть ехала с ними - Матрена, старый камердинер, пара лакеев.

- Ты не жалеешь? - спросила Софи, глядя, как укладывают ее вещи.

- О чем?

- О Петербурге. О дворе. О том, что ты оставляешь карьеру.

- Я ничего не оставляю, - ответил он. - Я просто уезжаю туда, где меня ждут. И где я могу дышать.

Она подошла, обняла его.

- Ты слишком хорош для этого мира.

- А ты - для меня.

Он поцеловал ее в макушку.

Последний вечер в Петербурге они провели на набережной Невы.

Было прохладно, но безветренно. Нева блестела в огнях фонарей, где-то вдалеке играла музыка. Разводные мосты уже готовились к ночному действу - Софи слышала звон цепей, крики рабочих.

Они шли медленно, держась за руки. Дмитрий был в темном сюртуке, Софи - в теплой шали поверх платья.

- Красиво, - сказала она, глядя на отражения огней в воде.

- Красиво, - согласился он. - Но холодно.

- Я привыкла. Лондон не теплее.

- Теперь ты привыкнешь к русским морозам.

Она остановилась, посмотрела на него.

- Дмитрий, я хочу тебя спросить.

- Спрашивай.

- Ты не жалеешь? Что связал свою жизнь со мной? Что привез меня сюда? Что твоя мать… сначала не принимала меня?

Он взял ее лицо в ладони.

- Я ни о чем не жалею. Кроме одного.

- Чего?

- Что не заметил тебя тогда, в 1806 году. Что заставил ждать десять лет. Но теперь - мы вместе. И я не отпущу.

Она улыбнулась, прижалась к нему.

- Я тоже не отпущу.

Они стояли на набережной, глядя на темную воду, на мосты, которые разводили где-то вдалеке, на огни города, который был для нее чужим, но уже не враждебным.

- Петербург красив, - сказала она. - Но я рада уехать. Я устала быть на сцене.

- Понимаю, - ответил он. - Здесь каждый день - спектакль. А мы просто хотим жить.

- Тогда поедем. В тишину. В леса. В твое имение.

- Наше имение, - поправил он. - Оно теперь твое.

Она не ответила. Только взяла его за руку и повела обратно к карете.

Утром, на рассвете, они выехали.

Карета была большой, просторной - в ней можно было сидеть, а при желании и лежать. Матрена суетилась с последними узлами, проверяла, все ли взяли. Дмитрий помог Софи сесть, сам устроился рядом.

- Ты не хочешь ехать верхом? - спросила она.

- Хочу быть с тобой, - ответил он.

Карета тронулась. Петербург оставался позади - золотые купола, гранитные набережные, дворцы, в которых она танцевала, кланялась, улыбалась, доказывала, что она достойна.

- Не оборачивайся, - сказал Дмитрий.

- Почему?

- Потому что все хорошее впереди.

Она посмотрела на него, потом - в окно. Город медленно таял в утреннем тумане. Софи почувствовала, как что-то отпускает внутри. Страх. Напряжение. Постоянное ожидание удара.

- Что ты чувствуешь? - спросил он.

- Свободу, - ответила она. - Впервые - свободу.

Он поцеловал ее - нежно, долго, как будто хотел передать ей всю свою силу.

- Впереди Москва, - сказал он. - А потом - наше имение. Леса, поля, тишина. Ты будешь учить русский, я - учить тебя любить эту землю.

- Я уже люблю, - сказала она. - Потому что ты - на этой земле.

Он улыбнулся, прижал ее к себе.

Карета покачивала, за окном проплывали поля, деревни, березовые рощи. Петербург остался позади. Впереди была новая жизнь. Без дворцов, без сплетен, без вечных спектаклей.

Только он. Только она. И любовь, которую они ждали десять лет.

Глава 34. Дом

Глава 34. Дом

Санкт-Петербург - Московская губерния, сентябрь 1816 года.

Дорога от Петербурга до Москвы заняла четыре дня. Карета покачивала, за окном проплывали бесконечные леса, поля, деревни с покосившимися избами и золотыми куполами церквей. Софи смотрела на эту землю и чувствовала, как что-то в ней меняется. Она переставала быть чужой. Или, может быть, просто уставала быть чужой.

Дмитрий большую часть пути провел рядом с ней - держал за руку, рассказывал о местах, которые они проезжали, о войне.

- Наш корпус прикрывал петербургское направление, - сказал он, указывая на поле за окном. - А после того как французы заняли Москву, нас перебросили под Бородино. Помню, как мы маршировали туда ночами, чтобы успеть к генеральному сражению.

- Ты был в том бою? - спросила она, затаив дыхание.

- Был, - коротко ответил он, и его лицо стало жестче. - Но сейчас не время об этом. Не здесь.

Москва встретила их колокольным звоном и запахом пыли. Они остановились на один день в доме дальнего родственника, чтобы сменить лошадей и отдохнуть. Софи не поехала осматривать достопримечательности - усталость давала о себе знать. Только выглянула из окна экипажа на купола Кремля, мелькнувшие за поворотом, и подумала: «Какие же они золотые, даже сквозь дымку».

- Москва большая, - сказала она.

- Здесь старая столица, - ответил Дмитрий. - Петербург - это Европа, а Москва - Россия. И душа у России здесь.

Они выехали из Москвы рано утром. Теперь дорога стала уже, поля - еще просторнее, леса - темнее. К вечеру третьего дня карета свернула с большой дороги на проселок, и Софи увидела вдалеке усадьбу.

Родовое имение Горчаковых стояло на высоком берегу реки, окруженное старым парком. Главный дом был двухэтажным, из темного дерева, с белыми колоннами и мезонином. Флигели, конюшни, оранжерея - все было запущено, но чувствовалась былая стать.

- Вот мы и дома, - сказал Дмитрий, помогая Софи выйти из кареты.

Она огляделась. Ветер доносил запах сена, лошадей, прелой листвы. Все было чужим, но странно родным.

- Ты впервые видишь русскую деревню? - спросил он.

- Да, - ответила она. - Она… другая. Она отличается от английской.

- Чем?

- Простором. И запахом.

Он засмеялся.

- Привыкай. Это теперь твой дом.

Их встретил управляющий - Федор, мужик лет пятидесяти, с окладистой бородой и цепкими глазами. Он поклонился князю, мельком глянул на Софи.

- Добро пожаловать, барин. Барыня.

- Барыня? - переспросила Софи, когда они вошли в дом.

- Так здесь называют жену помещика, - объяснил Дмитрий. - Ты теперь барыня. Не княгиня, не миледи. Просто барыня.

- Мне нравится, - сказала она. - Это звучит… по-домашнему.

Дом внутри оказался просторным, но небогатым. Старая мебель, вытертые ковры, портреты предков на стенах. Все пахло деревом и воском. Софи прошла по комнатам, касаясь рукой столов, стульев, подоконников. Ей казалось, что дом узнает ее, а она - его.

Их спальня была на втором этаже, с окнами на реку. Простая кровать, белые занавески, комод с зеркалом.

- Здесь мы будем жить, - сказал Дмитрий.

- Здесь мы уже живем, - ответила она.

Первые дни в имении прошли в суете. Нужно было разобрать вещи, познакомиться с дворней, понять, где что лежит. Софи ходила за Дмитрием, как тень, запоминала имена - Федор, Глаша, Степан, Марфа, - но путалась.

- Ничего, - утешал ее князь. - Через месяц будешь всех знать.

- Через месяц? Я надеюсь, через год.

Она улыбалась, и он улыбался в ответ.

Однажды, когда они обедали на веранде, Софи спросила:

- А где ты планируешь построить оранжерею?

- Ты помнишь, - удивился он. - Я сказал один раз в Лондоне.

- Я помню все, что ты говоришь. Особенно про цветы.

Он встал, подал ей руку.

- Идем. Покажу.

Оранжерею он хотел построить за домом, на солнечном склоне, там, где сейчас рос бурьян и несколько старых яблонь.

- Здесь, - сказал он, показывая. - Здесь будут стекла. А внутри - ландыши. Твои ландыши.

Софи смотрела на пустырь, поросший сорняками, и видела не бурьян, а белые цветы, которые будут цвести для нее.

- Когда ты успел все придумать?

- В Лондоне, когда ты болела. Я сидел у твоей постели и думал: чем я могу сделать ее счастливой? И вспомнил, как ты смотрела на ландыши, которые я ставил в столовой.

- Ты ставил их каждое утро.

- И буду ставить. Теперь - из своей оранжереи.

Она обняла его, уткнулась лицом в грудь.

- Митя, я люблю тебя. Ты знаешь?

- Знаю. И я люблю тебя.

Дни в имении текли медленно, как река за окном. Софи вставала рано - вместе с петухами - и первым делом шла на кухню пить чай. Дмитрий присоединялся позже, иногда уже после утренних дел.

Они завтракали вместе. Он читал газеты (выписывал из Москвы), она учила русские слова по букварю, который нашла в библиотеке.

- Как будет «яблоко» по-русски? - спрашивала она.

- Яблоко.

- Яб-ло-ко.

- Хорошо.

- А «груша»?

- Груша.

- Гру-ша.

- Ты быстро учишься.

- У меня хороший учитель.

Он улыбался.

Английские манеры он теперь учил уже в шутку. Иногда он нарочно клал локти на стол, и Софи хлопала его по рукам.

- Локти не на стол, князь.

- А я хочу.

- Нельзя.

- Почему?

- Потому что я так сказала.

- Ты теперь командуешь мной?

- Всегда командовала. Ты просто не замечал.

Он смеялся, и она смеялась.

Однажды он специально пришел к завтраку в сапогах, грязных после утреннего объезда полей.

- Князь! - возмутилась Софи. - Сапоги!

- А что сапоги?

- Их нужно снимать перед входом в дом!

- В России мы этого не делаем.

- В России ты будешь делать, как я скажу.

Он посмотрел на нее с притворной серьезностью.

- Ты становишься деспотом, княгиня.

- Я становлюсь твоей женой. Это хуже.

Он засмеялся, снял сапоги и остался в носках.

- Довольна?

- Почти.

- Чего еще?

- Поцелуй.

Он поцеловал ее - долго, нежно, прямо перед слугами. Матрена отвернулась, но улыбнулась.

В один из дней Софи взяла уголь и бумагу и вышла в парк. Она давно не рисовала. Последний рисунок был портрет Дмитрия в Лондоне. Теперь она хотела рисовать пейзажи. Русские пейзажи.

Она села на скамейку у пруда и начала набрасывать линии - старые ивы, отражающиеся в воде, купол церкви вдалеке, лодку, привязанную к берегу. Уголь ложился на бумагу мягко, послушно. Она рисовала и чувствовала, как внутри разливается покой.

- Что ты рисуешь? - спросил Дмитрий, подходя сзади.

- Пруд, - ответила она. - Ивы. Церковь.

- Получится?

- Посмотрим.

Он смотрел на ее руки, на штрихи, которые складывались в пейзаж.

- Ты талантлива, Соня.

- Я просто умею смотреть.

- Этого мало. Нужно еще уметь показать другим то, что видишь.

Она отложила уголь, посмотрела на рисунок.

- Еще не готово.

- Будет готово.

Через несколько дней он уехал в Москву по делам и вернулся с большим свертком.

- Это тебе, - сказал он, ставя сверток на стол.

Софи развернула. Внутри были краски - масляные, в деревянном ящике, с кистями, палитрой, льняным маслом. Хорошие краски, дорогие.

- Откуда? - прошептала она.

- В Москве есть лавка. Я заказал еще в Петербурге, но они только сейчас пришли.

Она смотрела на краски, и слезы текли по щекам.

- Ты плачешь? - спросил он.

- Я счастлива, - ответила она. - Впервые в жизни - счастлива без оглядки.

Он обнял ее.

- Это только начало.

Она взяла кисть, окунула в синюю краску и нанесла первый мазок на холст - небо над русской деревней. Небо, которое теперь было ее небом.

Глава 35. Вторая свадьба

Глава 35. Вторая свадьба

Имение Горчаковых, конец сентября 1816 года.

Осень вступила в свои права. Березовые рощи за домом горели золотом, небо было высоким и прозрачным, и по утрам на траве лежал иней. Софи любила это время - тихое, прозрачное, когда мир замирает перед долгим сном. Она сидела на скамейке в парке, смотрела на реку и держала в руках письмо, которое не решалась отправить. Письмо отцу. В нем она писала, что принимает православие. Что она больше не англичанка. Что она - русская.

Дмитрий подошел сзади, обнял.

- О чем задумалась?

- О вере, - ответила она. - О том, что я хочу стать твоей не только перед людьми, но и перед Богом.

Он замолчал. Потом сел рядом, взял ее за руку.

- Ты хочешь венчаться?

- По-настоящему. Не фиктивно. Не ради контракта. А потому что я люблю тебя. И потому что хочу быть твоей женой перед Твоим Богом.

- Нашим Богом, - поправил он.

- Нашим, - повторила она.

Он поцеловал ее руку.

- Ты уверена? Православие - это не просто обряд. Это жизнь.

- Я уже живу с тобой. Остальное - приложится.

На следующий день Дмитрий пошел к священнику.

В имении служил отец Алексей - старый, седой, с добрыми морщинистыми глазами и руками, которые помнили каждую страницу Евангелия. Он знал Дмитрия с детства: крестил его, исповедовал, венчал с первой женой, отпевал ее. Он видел все - и горе, и радость, и отчаяние. И он знал, что этот брак - не прихоть, не спасение от скандала, а любовь.

- Батюшка, - сказал Дмитрий, входя в маленький домик при церкви. - Моя жена хочет принять православие. И обвенчаться со мной по-настоящему.

Отец Алексей посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

- Ты уверен, Дмитрий? Она - англичанка. Другая вера. Другие обычаи.

- Я уверен, батюшка. Она - моя жизнь.

Отец Алексей вздохнул, покачал головой, но не осуждающе - скорее удивленно.

- По правилам, нужно ждать. Учить Символ веры, пройти оглашение. Но… - он помолчал. - Я знаю тебя с пеленок. Я видел, как ты страдал, когда Анна умерла. И я вижу, как ты ожил. - Он поднял глаза. - Приводи ее завтра к десяти. Я приму ее в лоно Церкви. И обвенчаю. А перед Богом я отвечу.

Дмитрий поклонился.

- Спасибо, батюшка.

- Не благодари. Только скажи, чтобы платье было белое. По-настоящему.

Вечером Софи не спала. Она сидела у окна, смотрела на звезды и думала. О том, что завтра она станет другой. Не англичанкой, принявшей русское подданство, - христианкой, которая нашла свой путь. Ей было страшно и радостно одновременно.

Дмитрий подошел, обнял.

- Боишься?

- Немного.

- Чего?

- Что завтра я проснусь другой. И ты меня разлюбишь.

- Я полюбил тебя, когда ты была чужой. Теперь ты будешь своей. Как я могу разлюбить?

Она повернулась, посмотрела на него.

- Ты всегда знаешь, что сказать.

- Потому что я тебя люблю.

Она поцеловала его - долго, нежно, как будто прощаясь с той собой, которой была.

Платье она приготовила заранее. Белое, из тяжелого шелка, сшитое по ее просьбе еще в Петербурге. Она хотела сохранить его для особого дня. И вот этот день настал.

Матрена помогала одеваться. Поправляла кружева, затягивала шнуровку, прикалывала фату -легкую, прозрачную, как утренний туман.

- Вы красивая, княгиня, - сказала она. - Настоящая невеста.

- Я уже была невестой, - ответила Софи. - В Лондоне. Но тогда я не верила. А теперь - верю.

Матрена вздохнула, вытерла глаза.

- Дай Бог вам счастья, барыня.

- Спасибо, Матрена.

Дмитрий ждал внизу. Он был в парадном мундире - темно-зеленом, с золотыми эполетами, при всех орденах. Волосы зачесаны назад, лицо серьезное, торжественное.

Когда Софи спустилась по лестнице, он замер.

- Соня, - сказал он тихо. - Ты… ангел.

- Я просто твоя жена, - ответила она. - Теперь - навсегда.

Он подал ей руку, и они вышли.

Церковь стояла на холме, среди старых берез. Белые стены, голубой купол, золотой крест - все сияло в лучах осеннего солнца. Отец Алексей ждал у входа, в полном облачении. С ним был дьячок - молодой парень с жидкой бороденкой, который путался в словах, но старался изо всех сил.

- Входите, - сказал отец Алексей. - Бог любит вас.

Внутри было полутемно, пахло ладаном и воском. Горели свечи, мерцали иконы. Софи перекрестилась - по-православному, троеперстием, как учила Матрена. Дмитрий стоял рядом, держа ее за руку.

Отец Алексей начал чин присоединения. Он читал молитвы на церковнославянском, Софи не понимала слов, но чувствовала их силу. Когда он спросил: «Отрекаешься ли от прежних заблуждений?», она ответила твердо: «Отрекаюсь».

Он помазал ее миром - лоб, глаза, уши, грудь, руки, ноги. Масло было теплым, пахло розами. Софи чувствовала, как оно впитывается в кожу, как что-то внутри нее переворачивается.

- Отныне ты - раба Божия София, - сказал отец Алексей. - Иди с миром.

Софи заплакала. Она не знала, отчего - от облегчения, от радости, от того, что наконец-то она стала своей. Дмитрий вытер ее слезы платком.

- Не плачь, - сказал он. - Еще венчание впереди.

- Я плачу от счастья.

Отец Алексей улыбнулся.

- Тогда продолжим.

Венчание было долгим. Софи и Дмитрий стояли перед аналоем. Священник читал молитвы, дьячок подпевал, и голоса их сливались с шелестом берез за окном.

- Венчается раб Божий Димитрий и раба Божия София…

Софи смотрела на Дмитрия. Его глаза блестели. Он не плакал, но был близок к этому.

Когда их трижды обвели вокруг аналоя, отец Алексей провозгласил:

- Брак совершен! Что Бог сочетал, человек да не разлучает!

Дмитрий поцеловал Софи - долго, нежно, как в первый раз. Она чувствовала его слезы на своих щеках.

- Теперь ты моя навеки, - сказал он.

- Я всегда была твоей, - ответила она.

Они вышли из церкви. Солнце светило, березы шумели. Софи подняла лицо к небу и улыбнулась.

- Что ты чувствуешь? - спросил Дмитрий.

- Свободу, - ответила она. - И дом.

Они пошли к усадьбе, держась за руки. Сзади шли крестьяне, слуги, Матрена - все улыбались, крестились, шептали: «Дай Бог им счастья».

В тот вечер был пир - небогатый, но душевный. Пекли пироги, пили чай из самовара, пели песни. Софи сидела рядом с Дмитрием, сжимала его руку и думала о том, что все десять лет ожидания, вся боль, все унижения - стоили этого дня.

Поздно ночью, когда гости разошлись, они остались вдвоем. Софи сняла фату, распустила волосы.

- Ты устала? - спросил Дмитрий.

- Нет. Я счастлива.

Он обнял ее, и они стояли у окна, глядя на звезды.

- Это только начало, - сказал он.

- Я знаю, - ответила она. - И я готова.

Эпилог

Эпилог

Имение Горчаковых, лето 1821 года.

Пять лет спустя.

Солнце стояло высоко, заливая золотым светом старый парк, цветущий луг и белые стены усадьбы. На веранде, где когда-то Дмитрий обещал построить оранжерею, теперь цвели ландыши - не в стеклах, а в больших глиняных горшках, расставленных вдоль перил. Оранжерея все-таки будет построена, но позже. А пока Дмитрий привозил цветы из Москвы, и каждое утро ставил букет на туалетный столик Софи.

Софи сидела в плетеном кресле, с книгой на коленях, но не читала. Она смотрела на лужайку перед домом, где две маленькие девочки в белых платьицах гонялись за пестрым мячом.

- Мама! Мама, смотри! - крикнула одна, подбрасывая мяч выше головы.

- Я смотрю, Катенька, - ответила Софи, улыбаясь.

Катенька и Лизонька. Близнецы. Четыре года. Обе - светловолосые, с карими глазами (в отца), но с характером матери - упрямые, смешливые и невероятно любопытные. Катя была старше на десять минут и командовала сестрой. Лиза была тише, но хитрее - она умела добиваться своего молчаливым взглядом.

- Они опять играют в мяч, - сказал Дмитрий, выходя на веранду с подносом, на котором дымился самовар и стояло блюдце с медом. - Я им говорил, что после обеда нельзя бегать.

- Они тебя не слушают, - ответила Софи. - Как и меня.

- В кого бы это?

- В тебя, конечно.

Он поставил поднос на стол, сел рядом, взял ее за руку.

- Ты сегодня бледная. Не устала?

- Немного. Ночи стали беспокойными - Катя видит сны, Лиза приходит к ней, и вдвоем они не спят.

- Я поговорю с ними.

- Бесполезно. Они же твои.

Он засмеялся, поцеловал ее в висок.

Софи улыбнулась в ответ, но внутри шевельнулось то самое, знакомое чувство. Легкая утренняя тошнота, которая уже прошла, но оставила после себя странную уверенность. Она пересчитала дни про себя - и снова, и снова. Выходило, что… «Не может быть, - подумала она. - Или может?» Она еще не сказала Дмитрию. Хотела убедиться сама.

На лужайке девочки устали от мяча и подбежали к веранде.

- Мама, можно варенья? - спросила Катя, забираясь на колени к Софи.

- Сначала умойтесь, - сказала Софи. - Руки в зеленой траве.

- Папа, можно? - Лиза подошла к Дмитрию и уставилась на него своими большими карими глазами.

- Умойтесь, потом варенье, - твердо сказал он.

Девочки вздохнули, переглянулись и побежали к дому, где Матрена уже ждала с тазом воды.

Софи смотрела им вслед и думала о том, как они появились на свет.

Было это четыре года назад, зимой, в метель. Роды начались рано утром. Дмитрий метался по дому, посылал за доктором в соседнее село, но дорогу занесло, и доктор не приехал. Принимала роды Матрена и старая повитуха из деревни.

Софи помнила боль - такую, что мир исчезал. Помнила, как Дмитрий держал ее за руку, молился, плакал. Помнила, как Матрена сказала: «Две головки, барин. Две». И как потом, когда первая девочка закричала, а вторая следом, - тишина. И голос Дмитрия: «Соня, Соня, ты слышишь? Они живы».

Она потеряла сознание. Очнулась через час, когда в комнате пахло кровью и молоком. Дмитрий сидел рядом, держал на руках обоих младенцев - крошечных, красных, сморщенных.

- Соня, - сказал он. - Это наши дочери. Катя и Лиза.

- Здоровы? - прошептала она.

- Здоровы. И ты здорова.

Она заплакала от облегчения.

Потом были дни и ночи без сна, кормления, пеленки, крики. Дмитрий помогал - нянчил, укачивал, вставал по ночам. Матрена говорила: «Барин, вы бы отдыхали». Он отвечал: «Я отдыхаю, когда они спят». Они не спали.

Но все прошло. Девочки выросли крепкими, веселыми, и теперь носились по лужайке, пачкая платья и требуя варенья.

- Ты о чем задумалась? - спросил Дмитрий, беря ее за руку.

- О том, как мы боялись их потерять, - ответила Софи. - И как теперь они потеряться не дают.

- Это счастье, - сказал он.

- Знаю.

Она помолчала, потом положила его ладонь себе на живот - легко, почти невесомо.

- Мне кажется, - тихо сказала она, - что скоро нас станет еще больше.

Дмитрий замер. Посмотрел на нее, потом на ее живот, потом снова в глаза.

- Ты уверена? - спросил он осипшим голосом.

- Пока нет. Но очень надеюсь.

Он обнял ее - осторожно, как самую драгоценную вещь.

Девочки вернулись - чистые, мокрые, сияющие.

- Теперь варенье? - спросила Соня.

- Теперь, - ответил Дмитрий, подхватывая обеих на руки, несмотря на их визг.

Софи смотрела на них и думала, что десять лет ожидания, боль, страх - все это было не зря. Ради этого дня. Ради этого солнца. Ради ландышей на веранде и двух голосов, которые кричат «мама» и «папа». И, может быть, скоро - третьего.

Она взяла книгу, открыла на закладке. Это были стихи - те самые, что подарила императрица. Она перечитывала их иногда, когда становилось грустно. Но сейчас грусти не было.

- Мама, иди к нам! - крикнула Катя.

- Иду, - сказала Софи, вставая.

Она спустилась с веранды, подошла к ним, обняла всех троих - мужа, дочерей, этот мир, который стал ее домом.

- Я люблю вас, - сказала она.

- И мы тебя, - ответил Дмитрий.

Солнце светило. Ландыши пахли. И жизнь продолжалась.