Глава 1

Глава 1

— Я подал заявление на развод. Ты же сможешь через месяц в суде появиться? Или перенесем заседание? — голос мужа доносится до меня словно издалека.

Такое чувство, будто все происходит не со мной.

Такое чувство, будто я во сне или в бреду.

Такое чувство, будто весь мой мир разваливается на части.

Правду говорила мама, что беда не приходит одна. Наверное, поэтому на меня уже несколько свалилось.

Сначала две недели назад я попала в больницу на фоне того, что у меня появились проблемы с почкой… да-да, с одной. Вторую я отдала мужу, когда у него отказали обе и ему срочно требовалась пересадка… тому самому мужу, который собрался со мной развестись.

Вторым ударом оказалось появление моей сестры. Света этим утром пришла ко мне в больницу не для того, чтобы навестить меня и убедиться в том, что я в порядке, а чтобы попросить “уступить” место ее дочери, чтобы та смогла устроить свою личную жизнь.

У меня в ушах до сих пор звенит ее полный мольбы голос:

—Аллочка, ну ты же должна понять, Кристиночка особо никогда на мужчин не заглядывалась, а тут влюбилась. Да еще и взаимно. У тебя же своих детей нет, и ты своей дочкой Кристину считала, так уступи место бедному ребенку. Тебе что жалко?

Наверное, после этих слов нужно было послать сестру подальше, но я даже слова из себя выдавить не могла, настолько была шокирована. А Света воспользовалась моей заминкой и продолжила:

—Кристина заслуживает счастья. И твой муж тоже заслуживает, особенно после того, что он прошел. Поэтому отпусти ты Льва, а еще лучше благослови его! В любом случае, одними долгом и виной мужчину рядом с собой не удержишь. Не порти жизнь ни себе, ни другим — отойди в сторону. Ты же никогда не была эгоисткой.

Я вроде бы смотрела на Свету так сильно похожую на меня: с темными волосами, подстриженными до плеч, мягкими чертами лица, стройной фигурой, — только старше почти на десять лет… смотрела на женщину, рядом с которой выросла, которую поддерживала, когда ее бросил муж с грудным ребенком на руках, которой помогла как только могла, даже когда сама выбиралась из сил… смотрела и не узнавала.

Вроде бы передо мной сидела знакомая мне Света, которая когда-то заплетала мне косички и водила меня в садик, но почему-то я перед собой видела лишь незнакомку. Нет, я не плакала, зато у сестры глаза были на мокром месте. У меня же будто в груди пустота образовалась… бездна, которая становилась все больше и больше, в которую утекали мои эмоции.

— Уходи, — это все, что я тогда сказала.

Сестра пыталась оправдаться, хотела продолжить меня уговаривать, даже на колени передо мной встала, но меня ее мольбы не тронули. После того, как Света вонзила мне нож в спину, а кинжал — в сердце, я больше видеть ее не хотела, не говоря уже о том, что в моей душе ни одну струну не задевали ее стенания.

В итоге, когда сестра поняла, что не проймет меня, она поднялась на ноги, отряхнула джинсы, поправила свитер, стерла слезы, которые почему-то резко перестали литься, и посмотрела на меня свысока.

—Твой Лев все равно тебя бросит, попомни мои слова. Мужики не бабы, они не ухаживают за больными женами. Они оставляют их помирать в одиночестве и заменяют их на более здоровую плодовитую версию.

Я многое хотела сказать сестре, в том числе и то, что она врет себе, ведь прекрасно же понимает, что Лев не относится к ее Кристиночке как к особенной женщине, а просто считает ее “версией”, которой можно попользоваться, а потом выбросить. В итоге, когда и моя племянница придет в негодность, ее тоже заменят. Но решила не тратить силы на человека, у которого нет морали, а еще семейные ценности улетели в трубу.

Единственное, о чем думает сейчас Света — как угодить своей дорогой дочурке, которой всю жизнь в попу дует. А родная сестра… ну она пусть “помирает в одиночестве”.

Все эти мысли я крутила в голове, лежа на больничной койке в красной пижаме в клеточку, подтянув колени к груди и глядя в окно, за которым разбушевалась настоящая буря.

Погода будто вторила тому, что творилось у меня внутри, но даже несмотря на то, что на улице лило как из ведра, мои щеки остались сухими. Меня ничего не трогало, в том числе осознание, что моя жизнь превратилась в руины всего за какие-то считанные часы. И если честно, мое состояние немного пугало. Но я ничего не могла с ним поделать. Просто лежала и смотрела на то, как капли стекают по стеклу, словно это и есть мои слезы.

В конце концов я просто закрыла глаза.

Перед взором тут же всплыло другое другое время. Другая жизнь. Та, в которой я была счастлива и ничего не знала о предательстве.

Мы познакомились со Львом в маленьком книжном на окраине города. Я тогда только закончила университет и решила подработать продавцом — перебирала корешки романов и расставляла томики стихов, пока ждала чего-то большего.

Лев зашел промокший до нитки, стряхивая с плеч капли. Он искал книгу по архитектуре — редкое издание, которое никто не возил в наши края.

Помню, как у меня задрожали руки, когда я смотрела на него. Высокий, широкоплечий, с темными, почти черными волосами, которые мокрыми прядями падали на лоб, с легкой щетиной, делающей его похожим на пирата или изгнанного короля. Глаза у него были серыми, с такими глубокими тенями под ними, будто мужчина не спал несколько ночей.

Я тогда подумала: “Такой мужчина никогда не посмотрит на меня — простую девчонку в смешном фартуке, без грамма косметики, с вечно сбившимися волосами”.

Но Лев посмотрел. И не просто посмотрел, а еще и улыбнулся. У него была редкая улыбка, которая сначала трогает уголки губ, а только потом уже глаза.

А когда его глаза “засветились”, я поняла, что пропала.

— Вы не подскажете, где у вас раздел с редкими книгами? — спросил он, опираясь плечом о стену рядом со стойкой, запах дождя и чего-то еще — свежего, мужского, окутал меня, отчего у меня закружилась голова.

— Там… — я махнула рукой куда-то в сторону и тут же испугалась, что выгляжу полной дурой. — То есть… я провожу.

— Проводите, — кивнул он, а в его голосе прозвучало что-то теплое, почти домашнее.

Я вела мужчину между стеллажами, спиной чувствуя его взгляд на своих плечах, на шее, на руках. Не сомневаюсь, он подметил, как дрожат мои пальцы.

Мы нашли нужную ему книгу — последний экземпляр, запылившийся на верхней полке. Я встала на табуретку, потянулась и… Лев вдруг оказался за моей спиной, почти вплотную.

— Дайте я, — сказал он прямо мне на ухо, а в следующий момент, когда я уже почти достала книгу, его рука накрыла мою.

Я замерла. Сердце начало колотиться где-то в горле. Я чувствовала тепло мужской груди через свою тонкую рубашку. А мужчина не спешил убирать руку.

— Как вас зовут? — спросил он прямо в мои волосы.

— Аня, — выдохнула я.

— Аня, — повторил он, пробуя имя на вкус. — А я Лев. И мне почему-то кажется, что я искал сегодня не книгу.

Нашу встречу можно назвать банальной и даже неправдоподобной. Но все случилось, как случилось.

После началась… сказка.

Лев приходил в книжный каждый день, делал вид, что ищет что-то, а на самом деле просто стоял у стойки и рассказывал мне о своей работе, о путешествиях, о том, как однажды чуть не утонул в горной реке.

Я смеялась.

Я тонула в его голосе.

Я влюблялась…

Через месяц он пригласил меня на настоящее свидание — в маленький итальянский ресторанчик, где играл живой пианист и подавали самое вкусное тирамису в городе. Я надела платье, которое купила специально для этого вечера — синее, в горошек, с открытыми плечами. Лев, когда увидел меня, замер на секунду, а потом прошептал:

— Ты самая красивая женщина в этом мире. Я никогда не видел никого красивее.

И я знала — он не врал. Потому что в его глазах стояло настоящее, огромное, всепоглощающее восхищение.

Мы поженились через полгода. Свадьба была скромной — на регистрации присутствовали только самые близкие родственники. После чего мы просто вдвоем уехали на море, гуляли по ночному пляжу, а он написал мое имя на песке. Конечно же, волна смыла буквы. Я немного расстроилась, но Лев сказал:

— Не важно, что на песке. Главное, что здесь, — и коснулся моей груди, там, где билось мое сердце. — И здесь, — дотронулся до своей.

Жизнь с ним была легкой. Даже когда случались трудности, мы с ними справлялись играюче. Казалось, нам море было по колено, потому что мы любили друг друга, так любили, что дух захватывало.

Поначалу мы снимали маленькую квартиру, потом купили свою — светлую, с большими окнами и видом на парк. Я ушла из книжного, выучилась на дизайнера интерьеров. Лев же проектировал дома — настоящие, из камня и дерева, в которых потом селились другие семьи.

Все свободное время мы посвящали друг другу, и казалось, жизнь уже может быть более идеальной.

Хотя…

Единственное, что у нас не получалось — дети. Год, два, три, пять. Мы ходили по врачам, я пила горькие пилюли, лежала в больницах, но все усилия шли прахом. Лев же с каждым тестом с одной полоской не уставал повторять: “Ничего страшного, главное, что ты есть у меня, а я у тебя”.

И я верила в правдивость его слов. Ни на секунду не сомневалась.

Ведь мы были друг у друга. Остальное всегда оставалось второстепенным.

Мы со Львом летали в горы, гуляли по ночному городу, засыпали в обнимку под шум дождя. Без детей было грустно, но не пусто. Потому что нас двоих хватало.

А потом Лев заболел.

Я помню тот день, когда он упал прямо на кухне с чашкой кофе в руке. Скорая, реанимация, врачи с тяжелыми лицами.

Отказали обе почки, нужна срочная пересадка.

Глава 2

Глава 2

Я не думала ни секунды. В первую очередь проверили меня и бац… идеальная совместимость. Редчайший случай, врачи руками разводили — такая удача бывает раз на миллион.

— Ты уверена? — спросил Лев с больничной койки, бледный, подключенный к аппарату, исхудавший, но все еще мой, все еще любимый.

— Уверена, — без колебаний ответила я. — Это моя почка, и она твоя.

Муж когда-то был для меня всем. Я любила его сильно, очень сильно… с первого взгляда влюбилась. Он был рядом со мной все эти годы, поэтому я даже не думала, когда речь зашла о том, чтобы спасти его жизнь.

Операция прошла успешно.

Муж восстанавливался медленно, но верно. Я была рядом — каждый день, каждую ночь. Спала на соседней койке в уже нашей общей палате, держала его за руку, когда ему было плохо, кормила с ложки, когда у него не было сил. И, в итоге, Лев пошел на поправку. Почти полностью восстановился — все-таки после пересадки у него появились кое-какие ограничения. Но муж остался жив, с остальным вполне можно было справиться.

Лев вернулся к работе, к своим стройкам, к своим домам — к нормальной жизни.

Не сразу, но я заметила, что он стал отдаляться. Сначала я обратила внимание на пропущенный звонок и на один. Потом — на задержки на работе. А апогеем всего стали долгие разговоры по телефону, которые прекращались, когда я входила в комнату.

— Период такой, — говорила я себе. — Десять лет вместе, это нормально. Страсть уходит, приходит привычка.

Я ждала, что Лев “вернется”... что однажды вечером принесет цветы и скажет: “Прости, дурак, не должен был отдаляться. Я люблю тебя”, — но вместо этого он все чаще смотрел куда-то мимо меня, сквозь меня.

И только сегодня, когда Света пришла просить за Кристину, до меня дошло, что было не так все это время. Ведь если сестра так переживает за свою дочурку, значит, их связь с моим мужем — не минутная слабость. Значит, она длится гораздо дольше. Может, с того самого времени, как Лев встал на ноги. Может, даже началась раньше.

И это выбило меня окончательно.

Не моя больная почка, оставшаяся одна на весь организм. Не предательство сестры. А то, что человек, которому я отдала часть себя, которому верила как себе, променял меня на другую, когда я думала только о нем.

Третья беда пришла ко мне с появлением мужа в палате после ужина и всех процедур. Я даже на дверь не посмотрела, но точно почувствовала тот момент, когда Лев появился на пороге. У меня кожа тут же покрылась мурашками, каждая мышца в теле натянулась до предела. Я всегда так реагировала на появление мужа — с самой нашей первой встречи. Вот только после того, что я узнала, кое-чего все-таки не почувствовала… не почувствовала тепла, которое разливалось в груди каждый раз, когда Лев оказывался поблизости. Теперь на его месте зияет черная дыра, которая засасывает все мои эмоции.

Лев подошел ближе. Я ощутила аромат его одеколона — того самого, который дарила ему на годовщину, с нотками табака и мускуса. Боль пронзила каждую клеточку моего тела.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил муж, сев на стул у моей кровати.

Я даже не посмотрела на него. Продолжала лежать, отвернувшись к окну, за которым уже стемнело, а дождь до сих пор барабанил по подоконнику. Вот только несмотря на то, что я не видела Льва, его образ все равно стоял перед глазами. Я “смотрела” мужа будто наяву: темные волосы стали чуть длиннее, чем раньше, легкая щетина на скулах, делающая мужчину старше и суровее, слишком сильно отросла и начала переходить в бороду, румянец, который вернулся к нему, скрыл все последствия болезни, и уже нельзя было сказать, что еще год назад этот человек чуть не умер. Глаза серые, глубокие, в которых я когда-то тонула, смотрят на меня пронзительно, так словно в душу пытаются проникнуть. Ах да, а еще на муже идеально сидящий деловой костюм. Лев носит только их — они подчеркивают его “статус”.

Я часто задавалась вопросом: почему этот мужчина выбрал именно меня? Выбрал из всех женщин, которые красивее, моложе, здоровее. Почему я? Хотя… может, я себя недооцениваю?

Я тоже обычно выгляжу неплохо — стройная, с черными волосами, подстриженными под каре, с глазами цвета шоколада, которые становятся почти черными, когда я злюсь или плачу. Но в последнее время… в последнее время я словно поблекла. На мне давно не было ни грамма макияжа, лицо стало бледным, под глазами залегли круги, а вместо здорового блеска в них тлеет тусклая усталость.

Но если честно, после того как я попала в больницу, меня мало волновал мой внешний вид. В конце концов, я боролась за свою жизнь. Мне поставили диагноз — хроническая почечная недостаточность единственной оставшейся почки. Врачи говорили, что это можно вылечить лекарствами, можно купировать, соблюдать диету, режим. Но если запустить болезнь, то может понадобится новая пересадка. А донора мне могут не найти. “Идеальный донор” уже и так с одной почкой… моей почкой.

— Аня, — позвал меня Лев настойчивее, когда я не ответила на его первый вопрос. — Ты слышишь меня?

— Слышу, — я ответила сухо и почувствовала, как горло сжалось от подступивших слез. Нет, я не буду плакать при нем. Не сейчас. Не после всего.

— Как твои анализы? — он заерзал на стуле, наверное, скрестил руки на груди — его привычная поза, когда он волнуется. — Становится лучше?

— Все идет по плану, — сказала я ровно. — Лекарства помогают. Пока.

— А что значит “пока”?

— То и значит, — я наконец повернула голову и посмотрела на него. В упор. Заглянула в серые глаза, в которых раньше так любила тонуть. — Значит, что если не поможет, мне потребуется новая почка. А взять ее уже неоткуда.

Лев нахмурился. Его лицо стало жестче, и я увидела, как дернулся желвак на скуле.

— Не говори так, — тихо произнес он. — Все будет хорошо.

— Ты прав, — усмехнулась я горько. — Все будет хорошо. Особенно для тебя.

Лев не нашелся, что ответить. Просто продолжил смотреть на меня, на подключенную ко мне капельницу, на мои руки, которые я сжимала в кулаки, чтобы он не заметил, как они дрожат. Потом перевел взгляд на окно, за которым все еще шел дождь и произнес:

— Я принес тебе фрукты, — указал подбородком на тумбочку, на которой я краем глаза пакет. — Яблоки, виноград. Ты же любишь.

— Любила, — поправила я.

Лев замер. Его глаза сузились.

— Что значит твое “любила”?

— То и значит, — я отвернулась обратно к окну. — Многое из того, что я любила, теперь не имеет значения.

Муж снова промолчал. Молчал долго. Так долго, что я снова сконцентрировалась на стуке капель по стеклу, на биение собственного сердца, которое казалось слишком громким, слишком предательски частым.

В итоге, я поняла, что у Льва закончились темы для разговоров. Его фразы, раньше такие важные для меня: “как ты?”, “поправляйся”, “я волнуюсь”, — начали ощущаться как просто слова. Пустые, бессмысленные, чужие слова. И видимо, муж сам это понял, поэтому перешел к главному.

— Аня, — заявил Лев, при этом его голос стал другим деловым, холодным, каким я никогда раньше не слышала. — Я подал заявление на развод. Ты же сможешь через месяц в суде появиться? Или перенесем заседание?

Именно эта фраза мужа поставила точку в наших с ним отношениях.

Если честно, до последней минуты у меня оставались сомнения. Может, Света просто решила меня разыграть? Может, у Льва нет никакой связи с Кристиной? Может, я все придумала от боли, от страха, от бессилия?

Но сейчас — сейчас все встает на свои места.

Последняя щепка надежды рушится. Остается только пепел.

Закрываю глаза и молчу. Не знаю, что сказать. Правда вежливая, воспитанная девочка, которую вырастила мама, требует что-то ответить. Сказать “да” или “нет”. Согласиться или отказаться.

Но я молчу.

И видимо, молчу слишком долго, потому что Лев поднимается со стула, подходит ближе к кровати, останавливается так, что я вижу его силуэт, даже через закрытые веки. Кожей чувствую, что муж смотрит на меня. Прекрасно ощущаю его тяжелый, изучающий взгляд.

— Ты заснула, что ли? — спрашивает Лев с требовательными нотками в голосе.

Я не хочу его видеть. Не хочу с ним разговаривать. Не хочу даже быть рядом с этим человеком. Вот только даже несмотря на все мое нежелание хоть как-то взаимодействовать со Львом, мои веки сами по себе распахиваются, а взгляд приковывается к лицу мужа — к потрясающему, родному лицу, в которое я когда-то влюбилась без памяти.

И отвести глаз никак не получается.

Боль, которая весь день существовала где-то на фоне, вспыхивает новой яркой вспышкой. Она резко прожигает грудь, горло, глаза. Заставляет задохнуться.

Прохожусь ногтями по ладоням, сжимаю их так сильно, чтобы не разреветься прямо здесь сейчас. Не хочу показывать слабость. Не хочу быть жалкой. Мне нужно остаться сильной… просто сильной, такой, какой я была раньше.

Но это так трудно, когда перед тобой одновременно родной и чужой человек. Так трудно, когда перед тобой предатель, которого ты когда-то настолько сильно любила, что спасла ему жизнь ценой своей.

Тяжело вздыхаю. Легкие наполняются воздухом до самого основания. Даю себе мгновение на то, чтобы собраться с силами, а потом медленно сажусь на кровати. Подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками. Смотрю на Льва — прямо, не отводя взгляда.

— Нет, — говорю тихо. — Не заснула.

Муж хмурится. Трет шею — он делает так, когда нервничает или не понимает, что происходит.

— Тогда чего молчишь? — наклоняет голову, пытаясь заглянуть мне в глаза прежде, чем снова посмотреть на меня сверху вниз.

В груди там, где была пустота, появляется открывается рана. Кровоточащая. Болезненная. Заставляющая меня испытывать самую настоящую агонию.

Судорожно вздыхаю, чтобы хоть как-то потушить огонь внутри. Не получается. Ну и ладно.

— Потому что не знаю, что тебе сказать, — произношу глухо, надломлено. — Возможно, я не доживу до нашего развода.

Лев резко поднимает голову. В его серых глазах что-то мелькает. Испуг? Вина? Или просто отражение лампы над моей кроватью?

— Не говори ерунды, — роняет он жестко.

— Но для тебя такой расклад событий будет идеальным, правда? — в моем голосе нет злости. Только усталость. Такая глубокая, что, кажется, она старше меня самой. — Лучший из возможных. Не пришлось бы возиться с судом и разделом имущества. Не пришлось бы сталкиваться со всеобщим осуждением из-за того, что бросил больную жену. Не пришлось бы оправдываться, почему ты живешь с почкой этой самой жены, когда она находится на присмерти. Раз — и все проблемы решины. Ты же об этом мечтаешь?

Глава 3

Глава 3

Лев недовольно поджимает губы. Его рот превращается в тонкую бледную полосу, желваки напрягаются на скулах и начинают играть на щеках. Муж смотрит на меня сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своего здоровья, с высоты своего предательства. Долго смотрит, кажется, проходит целая вечность, прежде чем он жестко выпаливает:

— Да что ты такое говоришь?! Я никогда тебе зла не желал. Никогда!

Смотрю прямо в глаза “обидчику”, который искренне верит в собственную правоту, и вижу, как в них мелькает досада. Не сомневаюсь, Лев считает, что я сошла с ума, раз говорю нечто подобное. Уверена, ему кажется, что я веду себя некрасиво, неблагодарно, неправильно. Как будто это я должна перед ним извиняться за то, что посмела заболеть и стать для него обузой.

Но если честно, мне плевать на чувства мужа.

Я пытаюсь понять: как мне будет лучше? Как стоит прямо сейчас поступить?

Хочется рассмеяться в лицо мужу — громко, истерично, чтобы этот смех разнесся по всей больнице.

Хочется плакать, уткнувшись в подушку, а для этого нужно, чтобы муж ушел и никогда не возвращался.

Хочется смириться и просто кивнуть: “Хорошо, Лев, как скажешь. Я подпишу все, что нужно и на суд приду, если, конечно, до него доживу”.

Но вместо того, чтобы поддаться любому из низменных, демонстрирующих мою слабость, желаний, смотрю мужу прямо в глаза, в упор, и задаю единственный вопрос, который имеет сейчас значение:

— Да ладно, ты не желал мне зла? — мой голос звучит тихо, но в тишине больничной палаты каждое слово бьет наотмашь. — А как назвать то, что сейчас происходит? Зачем ты ко мне пришел и все это на меня вываливаешь, если зла мне не желаешь? — сарказм так и сочиться из моих слов. То, как ты со мной поступаешь… ты же бросаешь меня….

Лев открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю ему. Просто поднимаю руку вверх, останавливая изречения мужа.

— Боже, Лев, ты действительно бросаешь меня после того, как я тебе жизнь спасла? — смотрю на мужа… на человека, который пришел сообщить мне “новость” о разводе и поверить не могу, что передо мной человек, которого я так сильно любила, что отдала ему часть себя… буквально. — Ты бросаешь меня в тот момент, когда я больше всего на свете в тебе нуждаюсь?

Кажется, у моего дорогого мужа все-таки немного совести осталось. Именно поэтому он отводит взгляд, но… всего на мгновение, на одну жалкую, ничтожную секунду. Я вижу, как дергается его кадык, как Лев сглатывает, будто пытается проглотить ком, застрявший в горле. А в следующее мгновение он снова смотрит на меня с полной уверенностью в своей правоте. Я вижу эту уверенность в каждом его движении, в том, как он расправляет плечи, как вскидывает подбородок, и мне становится… тошно.

Я могу лишь смотреть на Льва и пытаться понять: как я могла выбрать этого человека? Как я могла посвятить ему десять лучших лет своей жизни? Как я могла отдать ему часть себя, даже не думая о последствиях?

А последствия теперь висят надо мной, примерно как тяжелый штатив для капельницы, который стоит у моей кровати. Моя жизнь теперь — на волоске. У меня осталась одна почка. Одна-единственная, которая может не справиться с двойной нагрузкой. Врачи сказали прямо сегодня утром, перед тем как муж вошел в палату: “Анна, все зависит от вашего организма и правильно подобранного лечения. Сейчас мы назначаем вам сильные иммуносупрессоры и препараты, поддерживающие функцию почки. Если не поможет — придется делать новую пересадку. А с вашей группой крови и совместимостью…”. Они не договорили, но я и так все поняла. Донора могут не найти. Или мой организм отторгнет чужую почку. Или я просто не дождусь.

Я могу умереть. Не завтра, не через месяц, но если моя единственная почка откажет — я просто уйду. Тихо. В этой же больнице. Без криков, без драм, без права на второй шанс. Все, что у меня останется — это больничная палата, красная пижама в клеточку и воспоминания о том, как я отдала все человеку, который сейчас стоит у моей кровати и не может смотреть мне в глаза.

А Лев… Лев свой второй шанс получил. От меня. И теперь, когда я лежу здесь, когда моя жизнь висит на волоске, пришел, чтобы добить меня. Не ножом, а словом. Не ударом, а предательством.

— Ну прости, — муж равнодушно, небрежно, почти скучающе пожимает плечами. — Мне выдался второй шанс, и я хочу им воспользоваться по полной, — в глазах Льва нет ни капли раскаяния. Ни одной. В его омутах зияет пустота. Муж отходит к окну, скрещивает руки на груди, смотрит на дождь, который все не кончается и, даже не оборачиваясь, продолжает говорить:

— Чахнуть, сидя у кровати больной жены, я не собираюсь. Лучше я буду жить полной жизнью!

Я же все также сижу на кровати, обхватив колени, и чувствую, как мир снова идет трещинами. Как земля уходит из-под ног. Как воздух становится густым и вязким, и никак не получается вдохнуть полной грудью.

А ведь я “чахла”. Спала на соседней койке, мучаясь от боли. Не выходила на улицу, потому что боялась оставить его одного хотя бы на минуту. Держала Льва за руку, когда ему было плохо. Кормила его с ложки, когда у него не было на это сил. Я отдала мужу свою почку, когда его обе отказали. Не думала о себе ни секунды.

“Это же Лев”, — раз за разом повторяла мысленно. — “Мой муж. Моя жизнь. Мое все”.

А он… он отплатил мне изменой. С девчонкой, которую я действительно считала дочерью. С Кристиной. Моей племянницей. Дочкой Светы.

Закрываю глаза, и передо мной встают старые воспоминания.

Кристина маленькая, с бантами, бежит ко мне, приехав на мой день рождения.

“Тетя Аля, смотри, что я нарисовала!”

Я тогда повесила ее рисунок на холодильник и гордилась так, будто это моя собственная дочь нарисовала шедевр.

Я знала, что Кристина немного избалована. Еще бы, мать дула ей в мягкое место всю жизнь, исполняла каждый каприз, бегала перед дочуркой на цыпочках, лишь бы “Кристиночка была счастлива”. Я видела, что Света перегибает, но старалась не осуждать, все-таки это не моя дочь, хоть и одна кровь.

Но даже несмотря на все это, когда сестра просила помочь — деньгами, вещами, связями — я помогала. Когда Кристина поступала в университет, я оплатила половину обучения. Когда племянница впервые влюбилась, а потом ей также впервые разбили сердце, я слушала ее слезные рассказы и гладила по голове. Когда Кристине нужна была работа, я устроила ее в свою фирму, на хорошую должность, с хорошей зарплатой. Я водила ее по кафе, покупала подарки на праздники, радовалась ее успехам, как своим.

Кристина часто звонила мне, называла меня “тетя Аля” и целовала в щеку, а я таяла.

У меня не было своих детей, наверное, поэтому я видела в Кристине ту самую дочку, которую очень хотела.

И в итоге — моя “малышка”, с которой мы были очень близки, сотворила нечто столь ужасное, что у меня не хватает слов. Она легла в постель с моим мужем. Пока я лежала в больнице. Пока я боролась за свою жизнь. Пока я думала, что Лев задерживается на работе. Пока я скучала по собственному мужу, он целовал ее. Пока я молилась, чтобы наши отношения наладились, Лев нашел мне замену.

Открываю глаза. Смотрю на Льва, который все так же стоит у окна, спиной ко мне, и не оборачивается. В моей груди поднимается что-то темное, тяжелое, удушающее. Я не хочу этого чувствовать, но не могу остановить.

— Лучше ты будешь жить полной жизнью… с моей племянницей? — спрашиваю удивительно ровным тоном, хотя у меня внутри все кипит, все горит, все рушится окончательно и бесповоротно. — Кристина в постели лучше, чем я? Или ты ее за интеллектуальные способности выбрал?

Девочки, я к себев группу в ВК выложилатрейлер к книге, кому интересно,заглядывайте!

Глава 4

Глава 4

В этот момент нужно было видеть лицо Льва. То, как оно исказилось, как вытянулось, как глаза мужа широко распахнулись сказало мне обо всем. Лев явно не ожидал того, что я могу знать о его предательстве. Не говоря уже о том, что даже не догадывался о том, что я знаю, с кем у него случился адюльтер. То, что Света придет ко мне умолять уступить свое место ее дорогой дочурке, явно не входило в его планы.

И если честно, я сейчас испытала хоть немного, но удовольствия, видя живые эмоции на лице человека, который практически разрушил меня изнутри. Разрушил все, что я когда-то создавала и во что верила.

Я смотрю на Льва и не могу не думать о том, что Кристина — просто маленькая девочка. Впечатлительная, слишком сильно в одно место зацелованная, просто невоспитанная. Ее поведение можно пока еще списать на глупость, на молодость, на отсутствие мозгов. Но мой муж — взрослый мужик. Он должен прекрасно понимать, что делает, и нести ответственность за свои поступки. Лев должен понимать, что предательство, особенно такое, не прощается.

Вот только, похоже, ему на все плевать. Просто плевать. Потому что после секундного смущения, после того, как его лицо на мгновение становится растерянным и почти испуганным, в глазах мужа снова появляется твердое намерение. Он берет себя в руки быстро — слишком быстро для человека, которого только что уличили в столь серьезном “проступке”.

— Ты знаешь? — муж еще мгновение удивляется, а потом взмахивает рукой, будто отгоняет назойливую муху. — Неважно.

Лев, видимо, не хочет знать, откуда я обо всем узнала. Не хочет разбираться в происходящем, выяснять подробности, оправдываться или объясняться. Такое чувство, что у него даже груз с плеч спадает, ведь они опускаются. Сам же Лев дышит гораздо свободнее, будто испытал только что самое огромное в жизни облегчение.

А потом он признается… спокойно, почти равнодушно смотрит на меня своими серыми глазами и говорит:

— Все куда прозаичнее. Я просто-напросто влюбился в Кристину. И уверен, мы с ней можем построить что-то стоящее.

Я же не могу поверить в то, что слышу. В то, как легко этот человек, который когда-то был для меня самым родным, самым близким, самым любимым, отказывается от нас. От десяти лет. От всего, что было. От меня.

Не удерживаюсь — слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их обдумать:

— А как же я? — мой голос дрожит, хотя я честно старалась держать его ровным. — Как же то, что я сейчас лежу в больнице и возможно… возможно, потеряю единственную почку, которая у меня осталась, после того как я тебе отдала другую?

Не успеваю закончить. Лев резко оборачивается ко мне, его лицо становится жестким, почти злым.

— Ага, — перебивает он. — Я так и знал, что ты мне это припомнишь. Я вообще-то тебя не просил мне ничего отдавать. Ты сама приняла решение стать донором. Тебя предупреждали о последствиях — что если со второй твоей почкой что-то случится, может быть плохо. Но ты решила спасти жизнь любимого человека, за что я тебе, конечно, благодарен. Но прости, всю жизнь расплачиваться за твою… твою!... доброту уж точно не собираюсь, — муж делает шаг ко мне, а я чувствую, как воздух в палате становится плотным, тяжелым, почти невыносимым. — Поэтому давай прекращай нести всякий бред. В любом случае, вернуть тебе почку я все равно не смогу — она теперь не твоя, а моя. И да, Алла, жить с нелюбимой женщиной, тем более, больной женщиной, только из-за того, что она однажды проявила доброту, я точно не собираюсь. У меня одна жизнь! Понимаешь? Одна! И тратить ее зря было бы кощунством. Не говоря уже о том, что ты сделала хорошо не только мне, но и себе. Если бы ты не спасла жизнь любимого человека, все равно не простила себя. Поэтому не надо тут строить из себя обиженку. Давай просто разойдемся подобру-поздорову и не будем друг другу жизнь портить. И чувство вины мне навязывать тоже не надо, я собираюсь прожить свою лучшую жизнь. Тем более, у меня появился второй шанс, — Лев выдает эту тираду на одном дыхании, так, словно много раз репетировал ее перед зеркалом.

Я же могу лишь смотреть на него… на человека, которого так сильно любила, и не узнавать.

Муж вылил на меня только что столько грязи, столько жестокости, столько равнодушия, а единственное, что я могу я, — это сидеть и смотреть на него. Никак не получается поверить, что человек, стоящий передо мной, действительно был мне настолько дорог, чтобы я отдала ему свой орган. А теперь он берет и просто бросает меня. Бросает, когда я больше всего в нем нуждаюсь. Бросает ради малолетки, которая каким-то образом привлекла его внимание.

Нет, я, конечно, понимаю — каким. Кристина красивая девушка. Эффектная. С третьим размером груди и тонкой талией. С глазами, которые смотрят на тебя широко, невинно, снизу вверх, с обожанием, при этом еще и длинные ресницы хлопают. Моя племянница умеет нравиться, умеет очаровывать, умеет делать так, чтобы мужчины теряли от нее голову.

Я по сравнению с ней… хоть и худощавая, но все-таки тощая. А теперь еще уставшая, больная, с синяками под глазами и без грамма косметики на лице.

Вот только одного я все равно не могу понять: каким образом Лев клюнул на Кристину? Что он в ней нашел? И когда? Когда у них все началось? До того, как Лев попал в больницу или после? Но если честно, мне кажется, я знать не хочу. Потому что, боюсь, что правда принесет мне еще больше боль. Мой мир и так превратился в бездну. Черную, холодную, бесконечную. Не нужно нырять еще глубже.

Единственное, что мне хочется знать — то, о чем я спрашиваю, глядя мужу прямо в глаза:

— А мне что прикажешь делать? Что ты прикажешь делать мне, пока ты живешь свою лучшую жизнь?

Лев моргает, его брови взлетают.

— Тебе нужно о своем здоровье подумать, — говорит так, будто объясняет прописные истины глупому ребенку. — Понять, как тебе встать на ноги, выздороветь, а только потом уже строить свою лучшую жизнь. Ты не переживай, когда выйдешь из больницы, тебя будет ждать квартира. Мы с Кристиной переедем в загородный дом. Обустроим там наше семейное гнездышко, заведем детей… — он сам обрывает себя, наверное, видит гнев, который вспыхнул в моих глазах. Замолкает на секунду, смотрит на меня несколько секунд, при этом в его глазах не появляется ни капли сожаления. Ни капли. — В общем, со всем этим потом разберемся. Сейчас план такой: мы с тобой разводимся, я женился на Кристине, а ты… — он отводит взгляд, пожимает плечами и добавляет небрежно, будто говорит о погоде на завтра: — а ты… ну… не болей.

Глава 5

Глава 5

Смотрю на мужа и не могу поверить своим ушам.

Он собирается переезжать с моей племянницей в наш загородный дом?

В тот самый дом, который мы когда-то с ним строили?

В тот самый дом, который мне был так дорог?

Перед глазами встают картинки прошлого. Яркие, живые, болезненные. Я помню каждый день, каждую минуту, каждый гвоздь, который мы вбивали в эти стены. Мы купили участок, когда Лев только начал вставать на ноги в бизнесе — еще до того, как мы начали работать вместе, задолго до того, как проявилась болезнь и я отдала ему свою почку. Тогда все было по-другому. Тогда прошло только пару лет с нашей свадьбы. Тогда муж еще любил меня. Тогда мы еще верили в будущее.

Мы выбирали проект дома вместе. Сидели по вечерам над каталогами, пили чай с печеньем и спорили: где будет спальня, где кухня, а где детская. Лев хотел, чтобы детская была на втором этаже, с большими окнами и выходом на балкон. “Чтобы дети могли дышать свежим воздухом”, — говорил он, обнимая меня за плечи. А я хотела, чтобы комната для будущих малышей была рядом с нашей спальней. “Чтобы я слышала, если они проснутся ночью”, — ответила ему тогда, а Лев рассмеялся, поцеловал меня в макушку и согласился.

Потом началось строительство. Я приезжала на участок каждый день, даже когда шел дождь. Стояла среди голых стен и бетонных перекрытий и “видела”, как по ступенькам будут бегать наши дети — босиком, с мокрыми после душа волосами, с громким смехом, от которого звенит в ушах, — представляла, как повешу на стены в коридоре их рисунки — кривые, нелепые, но такие родные, — визуализировала, как поставлю в гостиной большой диван, на котором мы будем валяться всей семьей по воскресеньям и смотреть дурацкие фильмы.

Я сама выбирала обои. Ездила по магазинам, перебирала образцы, прикладывала к стенам, сомневалась, возвращалась и меняла решения. В спальню я выбрала нежные, персиковые — чтобы утром просыпаться в тепле. В гостиной — светлые, с мелкими цветочками, как в бабушкином доме, где мне было так хорошо в детстве. А в детской… в детской я хотела сделать стены с рисунком. Заказала художника, который расписал их вручную — лесными зверями, птицами и маленькими домиками. Я тогда плакала, когда увидела готовую работу. Потому что это был уже не просто дом. Это была мечта.

Я выбирала мебель. Кровати, столы, стулья — все, каждую мелочь. Ездила на фабрики, торговалась с продавцами, заказывала доставку и сама встречала грузчиков. Лев тогда много работал, и все хозяйство лежало на мне. Но я не жаловалась. Мне нравилось. Я чувствовала, что создаю что-то важное. Не просто дом, а место, где мы будем жить долго и счастливо. Где наши дети будут делать первые шаги по этому самому полу, который я выбирала три месяца. Где мы будем встречать старость вместе, сидя на веранде, глядя на закат.

Помню, как мы въезжали. Как Лев взял меня на руки и перенес через порог. Как я смеялась и кричала: “Осторожнее, ты меня уронишь!” А он отвечал: “Никогда”. Как мы открыли шампанское на кухне и пили прямо из горла, потому что не нашли бокалы. Как потом танцевали под музыку из телефона в пустой гостиной, и я думала: вот оно, счастье. Я нашла его. Оно здесь, в этом доме, в этом мужчине, в этой минуте.

Я “видела”, как наши будущие дети бегают по лужайке перед домом. Я знала, где посажу качели — под старым дубом, который мы специально сохранили, когда расчищали участок. Я знала, где будет песочница — в тени, чтобы малышам не напекло головы. Я знала, как повешу гирлянды на веранде к лету, и мы будем сидеть там вечерами, пить чай с мятой и смотреть на звезды.

Этот дом был не просто зданием. Это была моя жизнь. Моя вера. Моя любовь, построенная из кирпичей, досок и тысяч маленьких деталей, которые я собирала по крупицам.

А теперь Лев хочет жить там с Кристиной. Хочет водить ее по комнатам. Спать в нашей спальне. Сидеть на моем диване. Смотреть на мои обои. Растить ее детей в детской, которую я создавала для своих.

Не говоря уже о том, что последняя фраза мужа — “ну… не болей” — звучит для меня издевательством. Небрежным, равнодушным, пошлым. Ощущается, как плевок в душу… как удар ножом в спину, когда ты уже лежишь на земле.

Это становится последней каплей.

Во мне что-то перегорает. Предохранитель, который держал меня все это время в более или менее адекватном состоянии… держал, когда сестра просила уступить мужа, когда муж признавался в любви к племяннице, когда объяснял, что не обязан мне своей жизнью, — сгорает. Начисто. Бесповоротно.

Не помню, как вскакиваю с кровати. Мое тело движется само, будто здоровое, будто нет ни больной почки, ни капельницы, ни проклятой слабости. Адреналин заливает все внутри, и я даже не чувствую, как дергается игла в руке.

Размахиваюсь — широко, сильно, от души — и бью мужа по лицу. Ладонью, не кулаком, но так, что голова у Льва дергается в сторону. Пощечина выходит звонкой, влажной, настоящей.

— Ты… — голос срывается на крик. — Ты!

Лев замирает. Трогает щеку, смотрит на меня с удивленно, как на сумасшедшую. Но я уже не контролирую себя. Срываюсь. Наконец-то. Наконец-то перестаю быть удобной, тихой, благодарной женой, которая все понимает, всех прощает и только плачет в подушку по ночам.

— Как ты смеешь?! — ору, слезы начинают течь по лицу, но я их не вытираю. — Как ты смеешь говорить мне “не болей” после всего?! После того, как я отдала тебе почку?! После того, как я десять лет строила с тобой жизнь?! После того, как я поверила тебе, как любила тебя, как… как…

Задыхаюсь. Слова путаются, налезают друг на друга, но я не могу остановиться. Все, что копилось годами — обида, боль, страх, разочарование — вырывается наружу потоком грязи и огня.

— Ты собираешься жить со своей любовницей в моем доме! — кричу, размахивая руками. — В доме, который я строила! Который я придумывала! Где каждый угол — это я! Каждая тряпка, каждая ложка, каждый гвоздь в стене — это я! А ты приведешь туда свою малолетнюю потаскуху и будешь… будешь…

Не могу договорить. Из горла вырывается всхлип, похожий на звериный вой.

— А я? — кое-как выдавлю из себя, бью мужа в грудь кулаками. Слабо, беспомощно, но бью. — Что мне прикажешь делать, пока вы там будете жить свою лучшую жизнь?! Помирать здесь, в этой палате?! Одной?! После того, как я спасла тебя от смерти?!

Лев не отвечает. Стоит, как каменное изваяние. Не пытается успокоить меня, не пытается что-то объяснить. Вообще никак не реагирует на мои чувства. На мою боль. На мою истерику. Его лицо остается холодным, в глазах нет ничего — ни жалости, ни раскаяния, ни даже злости. Только усталость. И презрение.

Презрение к женщине, которая осмелилась устроить сцену, которая посмела быть слабой, которая посмела требовать.

Муж берет меня за плечи — жестко, почти грубо — и отодвигает в сторону. Не толкает, нет. Просто отстраняет, как надоевшую кошку, которая лезет на стол.

— Успокойся, — говорит ледяным тоном. — Ты только хуже себе делаешь. Я больше не твой, смирить уже с этим. Ты мне больше не нужна, Алла. И нет, умирать тебе не нужно. Живи… просто без меня!

Не знаю, что именно на меня действует, но в именно в этот момент меня словно отключает. Перестаю чувствовать вовсе. Земля уходит из-под ног. Голова начинает кружиться. Картинка перед глазами плывет, распадается на цветные пятна, теряет резкость.

Сначала я вижу лицо Льва — надменное, чужое, страшное. Потом мир вокруг меркнет, и меня накрывают воспоминания.

Перед глазами снова всплываем мы — молодых, счастливые, безумные. Наше первое свидание в книжном. Наш первый танец на кухне в пустом доме. Наша свадьба на море, где он написал мое имя на песке. Наша первую ссора, когда я разбила тарелку, а он собрал осколки и сказал: “Не важно, посуда — дело наживное. А ты — нет”.

Я вижу его улыбку. Настоящую — ту, которая зажигала все вокруг. Чувствую тепло его рук. Слышу его голос, который шептал мне на ухо: “Я люблю тебя. Ты — моя жизнь”.

А потом эти картинки сменяются другими. Его холодный взгляд сегодня. Его слова: “Я не просил тебе ничего отдавать”. Его презрение, которое он даже не пытается скрыть.

Ноги подкашиваются. Тело становится ватным, непослушным. В ушах начинает звенеть — сначала тихо, потом все громче, пока звон не заглушает все остальное.

Чувствую прикосновение. Чьи-то руки хватают меня за локоть, пытаются удержать. Слышу голос — будто издалека, словно из-под воды. Неразборчивый, глухой.

— Аня? Аня, ты меня слышишь?

Это Лев. Он говорит что-то еще, но я не понимаю слов. Я лишь едва разбираю его лицо — оно меняется, становится испуганным. Впервые за сегодня. Впервые за долгое время.

Миг — и я проваливаюсь в темноту, и последнее, что доносится до меня, — это его голос, кричащий куда-то в коридор:

— Помогите! Сюда! Помогите кто-нибудь!

Крик звучит приглушенно, будто я слышу его сквозь толщу воды. Или сквозь толщу собственной боли.

А в следующий момент перестаю слышать что-либо вовсе.

Глава 6

Глава 6

Три года спустя

— Алла Сергеевна, мне кажется, что в гостиной стоило бы использовать более теплые тона. Этот серый, который вы предлагаете, выглядит слишком холодным. Я бы хотел что-то уютнее, знаете, чтобы приходить вечером и чувствовать… тепло. А то мне так холодно… хочется, чтобы хоть кто-то… эм… согрел… или что-то, — добавляет без особого энтузиазма.

Мужчина напротив меня улыбается.

Слишком широко.

Слишком сладко.

Слишком многозначительно.

Отчего меня передергивает.

Чувствую себя максимально неуютно, даже несмотря на то, что сижу в своей переговорной, за своим столом, в своем кресле, своей фирме, которую построила почти с нуля после того, как моя жизнь полетела под откос.

Передо мной на круглом деревянном столе лежат образцы обоев, тканей, напольных покрытий. На ноутбуке открыта трехмерная модель загородного дома клиента. Работа интересная. Денежная. Престижная. И я могла бы получить удовольствие от этого проекта, если бы не одно “но”...

… клиент жутко бесит.

— Дмитрий, — говорю ровно, профессионально, стараясь не показывать раздражения. — Вы наняли меня как дизайнера интерьеров, потому что вам понравилось мое портфолио. Серый в данном случае — это не холод, это база. На него лягут акценты — текстиль, свет, декор. Если мы сделаем стены теплыми, комната потеряет глубину.

— Глубину, — он растягивает слово, будто пробует его на вкус, трет подбородок со щетиной, в которой явно проглядывает седина, смотрит на меня исподлобья с легким прищуром, а я… я чувствую, как закипаю изнутри. — Алла Сергеевна, вы такая умная. Именно это мне в вас очень нравится, — произносит с явной хрипотцой в голосе, от которой меня начинает мутить.

Дмитрий смотрит на меня поверх дорогих очков в тонкой оправе, при этом в его глазах светится откровенный интерес. Не к проекту. Ко мне. Этот “интерес” чувствуется в каждой фразе, в каждом взгляде, в каждом дурацком “Алла Сергеевна”, которое он произносит с придыханием, будто мы на свидании, а не на деловой встрече.

Клиент со мной флиртует. Откровенно. Нагло. Не стесняясь.

Именно это бесит до скрежета зубовного, до боли в сжатых кулаках, до желания встать и вылить ему на голову воду из графина.

— Дмитрий, — складываю руки на столе. Смотрю на мужчину в упор, прежде чем чеканю каждое слово: — Давайте вернемся к проекту. Ваши пожелания по спальне я записала. По кухне — тоже. По гостиной у нас возникли разногласия. Я подготовлю два варианта — с теплым подтоном, как вы хотите, и с холодным, как предлагаю я. Вы посмотрите, сравните, и мы обсудим дальше. Договорились?

Мужчина наклоняет голову набок. В его глазах мелькает что-то вроде уважения. Или разочарования. Или того и другого вместе. Дмитрий, явно, не привык к том, чтобы ему отказывали, особенно женщины. Но я — не та женщина, которая будет улыбаться в ответ на откровенный флирт, когда речь идет о работе… не говоря уже о том, что на безымянном пальце мужчина красуется кольцо.

— Хорошо, — кивает он после долгой паузы. — Вы очень принципиальная, Алла Сергеевна. Мне это тоже в вас нравится.

— Я не стремлюсь нравиться, — отвечаю сухо, даже жестко. — Я делаю свою работу. И хочу, чтобы мы с вами сосредоточились именно на ней, а не на чем-то другом.

Дмитрий усмехается, поправляет галстук. откидывается на спинку стула. Взглядом скользит по моему лицу, по шее, по рукам, из-за чего я чувствую себя вещью на витрине, словно меня рассматривают потенциальный покупатель.

Отвратительно.

Но вместо того, чтобы послать очередного кобеля подольше, молчу. Потому что нахожусь на работе. Потому что я профессионал. Потому что моя репутация для меня важна.

Вот только вестись на провокации Дмитрия, я тоже не собираюсь, как и делись с ним постель, на что он откровенно намекал, когда описывал, каким видит дизайн спальни.

Меня аж передергивает от его:

“Алла Сергеевна, как вы смотрите на то, чтобы в спальне использовать бордовые оттенки? Это так… заводит”.

Фу!

Если по цветам, которые будут использоваться в интерьере гостиной, я решила поспорить — все-таки это “лицо” проекта, то спальню оставила на усмотрение мужчины. Записала все его дурацкие предложения, хотя меня от них конкретно так подташнивало.

Вот только на этом мужчина не остановился, продолжал осыпать меня пошлыми намеками, хотя я всеми силами делала вид, что не понимаю их.

Боже, почему некоторые мужчины не понимают слова “нет”? Вот почему?!

Я вообще не хочу никаких отношений, а женатики так тем более табу.

После того, как мой дорогой муженек использовал меня, выбросил, как ненужную вещь, и ушел к моей племяннице, мне хватило “любви” на всю жизнь.

Я до сих пор помню его ложь, предательство, причиненную мне боль. И конечно же, помню больничную палату, где я чуть не умерла, пока мой “любимый” мужчина строил планы на новую жизнь с Кристиной.

Всего этого мне хватило с лихвой, на десять жизней вперед.

Поэтому неудивительно, что мне никто не нужен. Ни этот Дмитрий с его грязными намеками. Ни кто-либо еще. Я построила свою жизнь заново — из пепла, из осколков того, что осталось после развода. И не позволю ни одному мужчине разрушить ее снова. У меня нет ни желания, ни сил, ни времени на всю эту любовную возню.

Я знаю, что выгляжу неплохо. Даже сейчас, когда стараюсь не привлекать к себе особого внимания — ношу строгие костюмы, собираю волосы в пучок, почти не пользуюсь косметикой, — многие считают меня действительно привлекательной, из-за чего решают попробовать захомутать. Подавляющее большинство мужиков думают, что я слабая, одинокая женщина, которая просто ждет сильного плеча. Думают, что я уступлю, если надавить, что соглашусь на скидку в обмен на комплимент, что поведусь на ужин, на цветы, на сладкие речи. В конце концов, думают, что я же обычная баба, которой нужен мужик.

Ошибаются. Ошибаются все, от первого до последнего.

Я уже не та Алла, которая верила каждому мужскому слову. Не та, которая отдавала себя без остатка, не думая о последствиях. Не та, которая думала, что любовь — это все… что ради любви можно простить все на свете… что ради любви можно отдать даже часть себя.

Теперь я знаю: любовь — это ловушка. Красивая. Сладкая. Убийственная. И больше никогда в нее не попадусь, даже если весь мир будет кричать, что я должна дать себе еще один шанс.

Мне не нужны шансы. Мне нужна только моя работа, моя фирма, моя независимость. И всем, кто приходит ко мне с проектом, это уже должно быть известно. Моя репутация говорит сама за себя: Алла Сергеевна — профессионал высочайшего уровня, но с ней нельзя ни флиртовать, ни торговаться, ни пытаться наладить “личные отношения”. Она жесткая, холодная и неприступная.

Именно такой меня сделала жизнь и пережитое предательство. И я не собираюсь меняться.

— Дмитрий, — мой голос становится жестче, почти ледяным, потому что я вижу — мужчина снова собирается перевести разговор в другое русло. — Я ценю ваше время и свое. Давайте закончим с формальностями и перейдем к делу.

Он поднимает брови, притворяясь удивленным:

— Какими формальностями?

— Вы пришли ко мне с проектом. Я предложила решения. Вы сомневаетесь. Я предлагаю два варианта на выбор. Все остальное — не по адресу. Если вы хотите обсудить цветовую гамму или материалы — пожалуйста. Если вы хотите обсудить что-то еще, касающееся меня лично — я не намерена тратить на это ни секунды своего времени.

Мужчина молчит. Смотрит на меня нечитаемым взглядом, но в итоге глазах что-то меняется. Флирт уступает место расчету.

Дмитрий наконец понимает, что я не ведусь на его провокации, что я не из тех, кого можно купить комплиментом или ужином в дорогом ресторане.

— Алла Сергеевна, — мужчина наклоняется вперед, опирается локтями на стол, а меня окутывает запах его дорогого одеколона — приторный, липкий, с нотками мускуса и табака. — Я просто хочу найти с вами общий язык. Не только в работе. Вы же понимаете, о чем я.

Вот оно. Сказано прямо. Без намеков и полутонов.

Выдерживаю паузу. Смотрю на Дмитрие. На его холеное лицо. На дорогой костюм. На часы, которые блестят на запястье. После чего спокойно, четко, не повышая голоса, но так, что каждое слово бьет наотмашь, говорю:

— Дмитрий, я скажу вам прямо, чтобы не осталось никаких недопониманий. Если вы захотите со мной работать, то советую придержать коней. Вы же не просто так пришли ко мне. Вы пришли по чьей-то рекомендации. Значит, понимаете, что я — лучшая в своем деле. Поэтому давайте не будем переходить на личности. Работать с мужчиной, который считает, что я что-то ему должна, который не ценит меня как профессионала, я не собираюсь. Мне не нужны ваши комплименты. Мне не нужны ваши намеки. Мне не нужны ужины и цветы. Мне нужно четкое техническое задание, своевременная оплата и уважение к моему труду. Все.

Дмитрий выпрямляется. На лице появляется удивление и досада, а еще восхищение и… предвкушение? Вот только последнее быстро исчезает, сменяясь маской равнодушия и холодной улыбкой.

— Хорошо, — говорит мужчина после долгой паузы, а в его голосе проскальзывает что-то похожее на смирение. — Понял. Работаем по-вашему. Готовьте два варианта. Я посмотрю оба, а потом решу.

Сдается. Я вижу это по его плечам, которые опускаются. По взгляду, который становится деловым, а не игривым. Дмитрий все-таки понял, что со мной его коронный номер под названием “Как охмурить любую бабу?” не пройдет, что я не собираюсь идти ему на уступки ни в работе, ни в чем-то еще.

Но меня это не радует.

Потому что бесит другое.

Бесит то, что мужчина женат и умеет флиртовать со мной.

Снова смотрю на кольцо на безымянном пальце мужчины. Дорогое. Золотое. С каким-то замысловатым узором. Кольцо, которое он постоянно крутит, будто оно ему мешает. Кольцо, на которое он не обращает никакого внимания. Будто ему плевать на женщину, которая ждет его дома. Будто клятвы, которые он ей давал, ничего не значат. Будто его жена — пустое место, а не живой человек, который верит ему, надеется на него, любит его.

Такое отношение Дмитрия к своей жене бесит до желания встать и вышвырнуть его из моего офиса.

Потому что я знаю, каково это — быть на месте той, невидимой жены. Ждать. Верить. Надеяться. А потом узнать, что твой мужчина врет тебе каждый день, каждую ночь, каждую минуту.

Знаю. Прошла через это. И это сломало меня тогда. Но теперь — теперь я стала сильнее.

Именно поэтому с некоторых пор записываю все разговоры с клиентами-мужчинами на телефон. Все. Каждый. С самого начала своей карьеры, с того момента, как открыла свою фирму. Включаю диктофон, когда приходит новый клиент. Выключаю, когда уходит. На всякий случай. На случай, если придется доказывать, что я не давала повода, не обещала лишнего, не переступала границ. На случай, если кто-то из них решит, что может позволить себе лишнее.

И если Дмитрий перейдет черту еще раз — если позволит себе что-то более откровенное, чем эти дурацкие намеки, — я отправлю запись его жене. Не из мести. Не из злобы. Не потому, что хочу разрушить чужую семью. А потому что она имеет право знать, с кем живет. Потому что кто-то должен был сделать это для меня тогда. Предупредить. Сказать: “Осторожно, твой муж — не тот, за кого себя выдает. Он предаст тебя при первой же возможности”.

Но никто не предупредил. Я узнала все сама, когда было уже поздно, и я уже отдала ему свою почку, свою жизнь, свою любовь.

— Тогда до встречи через неделю, — встаю из-за стола, показывая, что встреча окончена. — Пришлю вам на почту два варианта визуализации. Выберете — подпишем договор.

— Договорились, — Дмитрий тоже встает. Протягивает руку. Не хочу к нему прикасаться, но пересиливаю себя. Пожимаю его ладонь сухо, быстро, без малейшего намека на что-либо, кроме делового этикета. — Алла Сергеевна, вы удивительная женщина.

Черт! Интерес в глазах мужчины не погас. Наоборот, кажется, вспыхнул с новой силой, даже если на мгновение.

— Я профессионал, — поправляю, неотрывно глядя на Дмитрия, стараясь не показывать ему свою сладость. — Всего хорошего, Дмитрий. Жду вашего решения.

В конец концом мужчина прощается и уходит. Дверь за ним закрывается, и только после этого позволяю себе выдохнуть..

Господи, когда это закончится? Когда мужчины перестанут думать, что могут использовать женщин в своих интересах? Когда поймут, что мы — не игрушки, не украшения, не придаток к их деньгам и положению? Когда научатся уважать чужой труд, чужое время, чужие границы?

Наверное, никогда.

Но я хотя бы могу не участвовать в этой игре. Могу оставаться собой — сильной, независимой, свободной.

Выхожу из переговорной. Иду по коридору и наконец-то чувствую себя как дома,

Я люблю свой офис. Светлый. Просторный. С большими окнами, выходящими на оживленную улицу. С живыми растениями в горшках, которые я поливаю сама каждое утро. Все сделано по моему вкусу: стены цвета слоновой кости, удобные диваны для клиентов, стойка ресепшн из натурального дерева, которую заказывала у знакомого столяра. Никакой вычурности. Никакой пошлости. Никакой безвкусицы. Только функциональность, красота и уют.

Фирма называется просто — “Алла”.

В этом названии сошлось все: мое имя, моя репутация, мое детище, которое я вырастила из ничего.

Я прошла долгий путь, чтобы оказаться здесь. Долгий, тяжелый, полный слез и отчаяния путь.

После того, как моя жизнь висела на волоске, а Лев бросил меня умирать и ушел к Кристине, я все-таки выкарабкалась — чудом, на лекарствах и вере в то, что все будет хорошо.

Именно пока я лежала в больнице, решила для себя, что больше никогда не буду зависеть от мужчины и ничего не отдам мужу… ни одной лишней копейки!

Развод был грязным. Очень грязным!

Лев, видимо, надеялся, что я сломаюсь либо же у меня не хватит сил бороться. Уверена, бывший рассчитывал на то, что я подпишу все, что он мне подсунет, лишь бы от меня отстали. Сначала пытался договориться со мной — в кавычках, конечно. Приходил в больницу, когда меня перевели из реанимации, в которую попала после нашей судьбоносной встречи, в обычную палату и уговаривал: “Алла, ну зачем тебе эта дом? Тебе одной его будет много. Давай я выкуплю твою долю, а ты себе построишь другой… поменьше. Зачем тебе эти проблемы?” Я смотрела на Льва и не верила, что этот человек когда-то был для меня всем.

Потом, когда муж понял, что уговоры не работают, нанял какого-то юриста-шарлатана, который попытался подделать документы. Хотел доказать, что я подписала брачный договор, хотя его не было. Вдобавок, попробовал забрать у меня не только дом, но и мою долю в фирме мужа.

Но мой адвокат оказался куда более пробивным — все-таки им оказалась моя подруга. Ира — профессионал высочайшего уровня. Она разнесла все аргументы второй стороны в пух и прах. Предоставила суду доказательства: выписки, свидетельские показания, экспертизы, настоящие договора. Доказала, что я имею право на половину всего совместно нажитого имущества, потому что я не просто сидела дома, а работала, зарабатывала, вкладывала.

В итоге Лев не получил ничего сверх того, что полагалось ему по закону. А по закону мы делили все пополам. И ему это очень не понравилось. Он муж злился, угрожал, даже приходил ко мне в больницу скандалить. Но я не отступила.

Квартиру — светлую, с большими окнами и видом на парк, где мы когда-то были счастливы, — я оставила себе. Долю мужа выкупил посредник, чтобы мой бывший не догадывался, кому она достанется. Я не смогла ее отдать. Не потому, что она была дорогой. Просто в каждом ее углу жили воспоминания. Хорошие. Воспоминания о том, что я когда-то умела любить и верить.

Загородный дом, который так сильно хотел получить мой муж, чтобы построить там свою “счастливую” семью, пришлось продать. На него я не претендовала. Он бы напоминал мне о будущем, которому так и не суждено было стать реальностью. Радовало только то, что Лев его тоже так и не получил. Теперь там живут другая семья. Действительно счастливая. Я узнавала.

Нашу общую фирму мы тоже разделили. Лев забрал себе строительный бизнес. Я забрала свою часть — дизайнерскую. Клиентов перетянула не всех, но многих, все-таки даже работая под началом мужа мне удалось заработать свою репутацию.

Моя фирма стала моей крепостью, где действуют мои правила, которые никому нельзя нарушать даже зарвавшимся клиентам.

И именно сейчас эта “крепость” придает мне сил после тяжелых переговоров.

Подхожу к стойке ресепшн, за который сидит моя помощница. Лена — девушка двадцати пяти лет, с русыми волосами, собранными в аккуратный пучок, в строгом офисном костюме и с вечной доброжелательной улыбкой на лице, — работает у меня уже два года. Я благодарна ей за то, что она никогда не задает лишних вопросов, не лезет в душу и делает свою работу безупречно. На нее всегда можно положиться.

— Лена, что у меня по расписанию? — спрашиваю, поправляя блузку и проводя рукой по волосам, которые выбились из пучка. — Есть еще встречи?

Лена смотрит на монитор. Быстро пробегает глазами по строчкам. Потом поднимает глаза на меня.

— По расписанию нет, — заглядывает за мое плечо, где у нас находится зона ожидания, огороженная “живым” уголком и колоннами. — Но тут к вам…

Только и успевает произнести Лена, как ее прерывает громкий, звонкий, полный фальшивой радости и какой-то неестественной, театральной приторности крик, раздающейся за моей спиной:

— Тетя Алла! Давно не виделись!

Девочки, а вы видели, чтоу меня вышла НОВИНКА?

БЫВШИЙ МУЖ. НЕ ПРОСИ ПРОСТИТЬ

— Я ухожу от тебя и забираю сына с собой! — рявкает муж, глядя на меня сверху вниз. — Надеюсь, ты не будешь чинить препятствия в разводе.

— Если хочешь уйти, уходи, но сына я тебе не отдам... — у меня больше нет ни на что сил, даже на то, чтобы бороться со Стасом. Особенно после того как я узнала о его измене.

— Как будто ты сможешь мне помешать, — саркастически хмыкает муж.

Срываюсь и толкаю его в грудь:

— Егор болен! Болен! Ему мама нужна, а не какая-то приходящая тетка, которая только и мечтает о том, чтобы греть твою постель.

— Во-первых, Раиса — не какая-то тетка, а моя любимая женщина. А во-вторых... ты все равно не можешь предоставить нашему сыну должный уход. У тебя на это нет средств. А я предоставлю ему не только лучшие клиники и лучших врачей, но и создам все условия для того, чтобы Егор жил свою лучшую жизнь. Только тебе в этой жизни нет места, — смотрит на меня, так, будто никогда не любил. — Считай, что перед тобой сейчас на чаше весов находится жизнь и здоровье нашего сына и твоя гордость. Что ты выберешь?

Я “выбрала” первое. А через шесть лет узнала, что единственное обещание, которое муж мне дал, — он не сдержал!

— Это ты... ты во всем виноват! Ты! Я тебя никогда не прощу!

— Как будто мне нужно твое прощение, — выплевывает Стас. — Да и вообще чего ты так распереживалась, а? Твой хахаль не может постараться и еще одного ребеночка тебе заделать? Столько лет все-таки прошло. Ну ладно, уговорила, давай я сделаю тебе одолжение и оплодотворю тебя... снова! Только смотри, чтобы на этот раз мой наследник оказался не бракованным!

ЗАГЛЯДЫВАЙТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Глава 7

Глава 7

Стоит мне услышать знакомый фальшиво-радостный крик, как у меня внутри все сковывает.

Я не хотела… никогда больше в своей жизни не хотела слышать этот голос. Заперла воспоминания о своей племяннице, к которой относилась как к дочери, где-то глубоко внутри себя, в том месте, к которому не будет доступа даже у меня.

Вот только стена, которой я их ограждала, в этот самый момент рушится прямо на глазах и меня… накрывает с головой.

Перед глазами проносится прошлое… все сразу… одним сплошным комом.

Вот Кристина маленькая, с бантами, бежит ко мне с криком: “Тетя Аля, смотри, что я нарисовала!”. Я тогда повесила ее рисунок на холодильник и гордилась так, будто это моя собственная дочь нарисовала шедевр.

Вот мы с ней в кафе. Ей лет пятнадцать, она рассказывает мне о своей первой любви, о мальчике из параллельного класса, который пишет ей стихи. Я слушаю, даю советы, улыбаюсь. Мы смеемся над чем-то глупым, и я чувствую тепло в груди. Моя девочка. Не дочь, но почти.

Вот Кристина поступает в университет. Я оплачиваю половину обучения, потому что у Светы нет таких денег. И, конечно же, горжусь своей племянницей, когда она получает диплом. Обнимаю ее, целую в щеку, говорю: “Ты умница, я в тебя верила”.

Вот она приходит ко мне на работу. Я устраиваю ее на хорошую должность. Учу, показываю, объясняю. Она смотрит на меня с благодарностью, называет “тетя Аля”, и я таю.

Да, меня нет своих детей, поэтому я видела в Кристине дочку, которую всегда хотела.

Мы были с ней когда-то душа в душу. Я думала, она меня любит. Думала, я для нее — не просто родственница, а близкий человек. Думала, эта девочка не способна на предательство.

Как же я ошибалась.

Ведь когда лежала в больнице с одной почкой и надеждой, которая покидала меня с каждой секундой, боролась за свою жизнь, Кристина… она во всю развлекалась с моим мужем.

Я о многом не знала, пока лежала в больнице и пыталась прийти в себя. Узнала обо всем позже, когда уже начала понемногу вставать на ноги, когда врачи сказали, что я выкарабкалась — чудом, на одной почке, на одних таблетках, на одной вере, но я выкарабкалась, когда наконец-то могла смотреть в телефон, не чувствуя, что меня выворачивает наизнанку от слабости и головокружения.

Именно тогда я открыла соцсети и все увидела.

Сначала наткнулась на фотографии их свадьбы. Кристина в белом платье. Длинном, кружевном, с открытыми плечами. Точь-в-точь таком, о котором она мне когда-то рассказывала. Помню, как мы сидели у меня на кухне, пили чай, и она мечтала вслух: “Тетя Аля, я хочу надеть на свою свадьбу такое же платье, какое было у тебя на твоей церемонии. Такое же красивое, кружевное, с открытыми плечами”.

Я тогда улыбалась, гладила ее по голове, а, в итоге, увидела, как Кристина стояла у дверей ЗАГСа в почти таком же платье как у меня… почти же?... и рядом с ней находился мой муж.

Я смотрела на эти фотографии и не верила своим глазам. Как это произошло? Когда они успели пожениться? Почему? Почему именно Кристина выбрала моего мужа? Почему не кого-то другого? Сколько тысяч мужчин вокруг — неужели нельзя было выбрать одно из них? Зачем было лезть в мою семью? Зачем было разрушать мою жизнь?

Через какое-то время я наткнулась на еще кое-какие фотографии… фотографии, на которых моя племянница, застыла с огромным животом. Кристина стояла на фоне загородного дома, благо, не моего, гладила свой круглый живот и улыбалась. Подпись под фото гласила: “Мы ждем тебя, наш малыш. Спасибо за счастье, любовь моя”. И тег — Лев.

Я смотрела на живот Кристина и не могла дышать.

Она собралась родить ребенка от моего бывшего мужа. Ребенка, которого у нас так и не получилось привести в этот мир. Ребенка, которого возможно теперь у меня не получится выносить из-за того, что моя почка слишком плохо функционирует.

Эти двое не просто предали меня. Они стерли меня из моей же жизни.

Я чувствовала себя опустошенной, глядя на их совместные фотографии. Меня не покидало ощущение, будто кто-то вынул из меня все — и душу, и сердце, и память, и надежду. Осталась только пустая скорлупа, которая способно только на то, чтобы наблюдать за чужим счастьем.

Пока я боролась за свою жизнь, эти двое жили, строили планы, женились, рожали детей. Пили шампанское. А я… я просто выживала. Выживала и смотрела на их фотографии. Потому что не могла оторваться. Потому что хотела сделать себе еще больнее. Потому что была той еще мазохисткой.

Прямо сейчас как никогда понимаю, что нужно было просто заблокировать их всех, сразу как только увидела первые фотографии. Удалить, запретить появляться в моей ленте, вычеркнуть предателей из своей жизни. Не мучить себя. Не смотреть на это чужое счастье, построенное на моем горе. Не ворошить прошлое, которое уже не вернуть.

Но я не сделала этого.

Я продолжала заходить на страницу Кристины. Продолжала смотреть. Каждый день. Каждую ночь. Листала ленту, рассматривала фотографии, читала подписи. Причиняла себе боль. Зачем-то. Наверное, хотела убедиться, что все это правда. Наверное, надеялась, что однажды увижу, как их счастье рушится. Наверное, просто не могла остановиться — как человек, который ковыряет старую рану, не давая ей зажить.

Я смотрела, как Кристина обустраивает новый дом.

Смотрела на то, как она любит моего мужа, как они целуются на камеру, как он дарит ей цветы, как говорит ей те же слова, которые когда-то говорил мне: “Ты — моя жизнь”, “Я никогда тебя не брошу”, “мы будем вместе всегда”, как Лев смотрит на нее с той же нежностью, с которой когда-то смотрел на меня.

Смотрела и умирала внутри. Каждый раз. Заново.

Но не могла остановиться.

Пока наконец-то не отболело, пока я не закрыла эту главу своей жизни. Навсегда.

И только после этого я заблокировала всех и вся.

Кристину — в первую очередь. Льва — сразу следом. Свету — тоже. Все общие знакомые, которые могли бы передавать мне новости о них, тоже пошли под одну гребенку. Я вычеркнула их всех из своей жизни. Раз и навсегда. Потому что больше не могла. Потому что каждый раз, когда видела их имена, меня тошнило. Потому что каждый раз, когда думала о них, внутри открывалась старая рана.

Мне не нужно было знать, как у них дела. Не нужно было видеть их счастливые лица. Не нужно было слышать о том, какая у них была красивая свадьба или какой у них родился замечательный ребенок. Мне не нужно было знать, счастливы ли они. Или несчастливы. Или живут душа в душу. Или уже ненавидят друг друга.

Мне нужно было одно — забыть.

И я забыла. Почти.

Три года строила новую жизнь. Три года не вспоминала знакомые имена. Три года была свободна — от боли, от обиды, от чувства вины, от жалости к себе.

Я работала, создавала фирму, обустраивалась, жила — по-настоящему жила.

А теперь прошлое, которое я вычеркнула из своей жизни, вернулось и… стоит за моей спиной.

Глава 8

Глава 8

Стоит мне снова подумать о Кристине, как я тут же вспоминаю про Свету… про сестру, с которой мы были с детства удивительно близки.

Света… сестра… она пыталась “наладить” со мной отношения… как умела, как могла.

Сначала звонила. Много раз. Десять, двадцать, тридцать раз за день. Я не брала трубку. Тогда она начала писать. Длинные сообщения, полные извинений и оправданий. Полные слезных смайликов и просьб о прощении.

“Аллочка, прости меня, я была не права. Я просто хотела, чтобы моя дочь была счастлива. Я не думала, что будет так больно тебе. Ты же понимаешь, материнское сердце — оно не может желать ребенку зла. Кристиночка просто влюбилась. А Лев… ну что Лев? Он мужчина, он сам все решил. Аллочка, ну пожалуйста, не молчи. Ты же моя сестра”.

Я читала сообщения когда-то самого близкого моего человека и чувствовала только пустоту. Потому что в них не было ни капли настоящего раскаяния. Только оправдания. Только попытки переложить вину на других. Только “Кристиночка влюбилась”, “Лев сам решил”, “материнское сердце”.

А где было твое сестринское сердце, Света? Где оно было, когда ты пришла ко мне в больницу просить уступить мужа? Где оно было, когда ты встала на колени и умоляла меня отойти в сторону, чтобы твоя дочурка была счастлива? Где оно было, когда ты смотрела на меня свысока и говорила, что Лев все равно меня бросит?

Все эти вопросы я хотела задать сестре, но по факту они улетали в пустоту.

Когда я выписалась из больницы, Света совсем оборзела и пришла ко мне домой. Стояла под дверью, звонила в звонок. Сначала раз в пять минут, потом непрерывно. Я не открывала. Тогда она начала кричать через дверь:

— Алла, открой, давай поговорим по-человечески! Ты же моя сестра! Неужели ты не можешь простить меня?! Ну сколько можно дуться? Столько времени уже прошло! Дай мне шанс все исправить!

Я сидела на кухне, пила чай и слушала ее голос.

Как сейчас помню, что чай был горьким — я совсем забыла про сахар, когда готовила его под завывания дверного звонка, а в груди оказалось пусто. Потому что не было в крике Светы настоящей боли, было только раздражение. Считывалось лишь: “Ну сколько можно?”, “Ты моя сестра, ты не имеешь права дуться”, “Ты мне обязана как земля колхозу”.

Не открыла.

Не простила.

Не забыла.

Но Света не сдалась. Понятия не имею, как она прознала, что я открыла новую фирму, когда отсудила приличный кусок у бывшего муженька, но в итоге сестрица начала приходить к моему новому офису. Поджидала на улице у входа. Пыталась перехватить, когда я направлялась домой после тяжелого рабочего дня. Я проходила мимо, не глядя на нее, не замедляя шага. Она хватала меня за руку, тянула назад, умоляла:

— Алла, ну пожалуйста, выслушай! Лев сам во всем виноват, я тут ни при чем! Кристина просто влюбилась, разве за любовью уследишь? Ну что ты такая злая? Ну не будь ты такой каменной!

Я выдергивала руку. Смотрела на нее. Молча. С минуту. А потом уходила. Быстро. Не оглядываясь. Слезы душили меня, но я не плакала. Потому что если бы заплакала — это значило бы, что она меня все еще может достать. А я не хотела давать сестре подобную власть над собой.

В конце концов она прислала мне письмо. Настоящее, бумажное. В конверте с маркой, с ее обратным адресом. Я долго держала его в руках, не решаясь открыть. Потом все-таки вскрыла. В нем было много слов. О том, как она сожалеет. О том, как скучает. О том, что семья — это самое важное. О том, что мы должны держаться вместе, потому что мы — сестры. О том, что время лечит. И что она будет ждать меня столько, сколько нужно.

Я прочитала письмо. Перечитала дважды. Подумала несколько минут. Вспомнила слова сестры, которые она сказала в больнице: “Твой Лев все равно тебя бросит”. Вспомнила ее глаза, когда она смотрела на меня свысока. Вспомнила, как Света встала на колени, а потом отряхнула джинсы и пошла дальше — жить своей жизнью, в которой для меня не осталось места. А я ведь тогда была больна… на грани между жизнью и смертью. После чего взяла письмо дрожащими руками и порвала его на мелкие кусочки. Медленно. Аккуратно. Полоска за полоской. Бумага хрустела под пальцами. Это был конец. Точка.

С тех пор Света не появлялась. Не звонила. Не писала. Не приходила.

Видимо, поняла наконец, что мое сердце для нее закрыто. Навсегда.

У Кристины, к счастью, тогда не хватило наглости связаться со мной. Ни тогда, ни все эти три года не хватало.

Наверное, она была слишком счастлива с моим мужем. Наверное, ей было не до меня. Наверное, она боялась. Или стеснялась. Или просто не хотела портить себе настроение. В любом случае — она молчала. И это было прекрасно. Потому что если бы она попыталась — я не знаю, чтобы сделала. Наверное, просто послала бы ее. Или закрылась бы в себе еще глубже. Или разбила бы что-нибудь.

Но она не появлялась, чему я была очень рада.

Ключевое слово “была”.

Потому что сейчас…

Сейчас наглости у Кристины как раз-таки хватило. Через край. С лихвой.

Ведь она здесь. В моем офисе. За моей спиной. Стоит и улыбается. Я кожей чувствую ее улыбку — широкую, голливудскую, ту самую, которой она очаровала моего мужа.

Вот только я — не Лев. Я — та, кому она перерезала горло и залепила рану пластырем с сердечками.

Все еще стою как вкопанная. Подпираю ногами пол. Руки висят плетьми вдоль тела. Спина напоминает струна. Шея — не гнется.

Я не оборачиваюсь. Потому что знаю: если увижу лицо Кристины либо ударю, либо разревусь. А ни того, ни другого нельзя допустить. Не здесь. Не сейчас. Не при Лене, не при других сотрудниках.

Я не оборачиваюсь, но это Кристину не останавливает.

Слышу цокот ее каблуков. Острый, настойчивый, наглый.

Ближе. Ближе. Еще ближе.

А потом Кристина подлетает ко мне. Хватает за руку холодными ладонями, с длинными ухоженными ногтями, которые я когда-то давно оплачивала в салоне. Сжимает мое запястье. Крепко.

Дергает меня на себя, разворачивает, и… бросается мне на шею.

Обнимает. Крепко-крепко. Прижимается ко и шепчет:

— Я так рада вас видеть! Вы не представляете, как я по вам скучала!

Глава 9

Глава 9

На секунду впадаю в ступор.

Руки повисают вдоль тела. Голова опустевает. Мысли разбежались, попрятались, оставили меня наедине с этой девчонкой, которая висит у меня на шее и пахнет чужим счастьем.

А уже в следующее мгновенье приходит злость.

Горячая. Слепая. Долгожданная.

Отталкиваю Кристину от себя. Резко. Сильно. Не глядя.

Девица отлетает назад, не удерживает равновесие, подворачивает ногу на каблуке, взвизгивает — по-детски, по-кукольному — и падает задницей на пол. Прямо посередине моего офиса. Прямо перед стойкой ресепшн. Прямо перед Леной, которая смотрит на все происходящее перед ней круглыми глазами.

Моя помощника делает шаг в сторону. Наверное, хочет выйти из-за стойки и подойти к Кристине, помочь подняться, проявить человеческое участие, но…

— Стоять, — моя рука сама по себе взлетает, ладонь оказывается раскрыта в жесте, не терпящим возражений. — Не смей к ней подходить.

Лена замирает на месте. Даже дышать, кажется, перестает. Но не смотрю на нее, все мое внимание направлено на Кристину.

Девчонка сидит на полу, поджав под себя ногу, держится за щиколотку, морщится — больно, наверное. Слезы текут по ее щекам. Красиво так текут, картинно. Ни одна капля мимо не падает, все по сценарию.

Не знаю, что именно на меня действует, но я чувствую эту девчонку насквозь. Вижу каждую ее уловку, слышу каждую фальшивую ноту в ее голосе, замечаю каждый просчитанный жест.

Раньше я смотрела на Кристину и видела милую девочку, которая нуждается в моей помощи, поддержке, любви. Но теперь понимаю, насколько была слепа и глупа. Вела себя как последняя дура, позволяя самой манипулировать.

Сейчас — все иначе.

Сейчас я вижу Кристину настоящую.

Она выглядит… не так, как я ожидала. Даже не так, как на тех свадебных фотографиях, которые я рассматривала по ночам, причиняя себе боль.

Кристина побледнела. Сильно. Бледность проступает даже сквозь макияж, а макияж — яркий. Слишком яркий для рабочего дня. Такой, словно девушка хочет что-то скрыть.

Темные круги под глазами Кристина замаскировала толстым слоем консилера, но я все равно их вижу. Щеки тронуты искусственным румянцем, а губы, накрашенные красной помодой, ввсе вшалушинках.

Одета племянница в дорогое пальто бежевого цвета, под ним скрывается облегающее платье, которое подчеркивает фигуру. Но фигура уже не та, что была раньше. Кристина похудела. Сильно.

Даже ее лицо заострилось, ключицы торчат, руки, судя по запястьям, тонкие, почти прозрачные.

Что с Кристиной случилось? Заболела? Не ела много дней? Или жизнь с моим бывшим оказалась не такая сладкая, как она считала изначально?

Мне все равно.

Честное слово — мне все равно.

Смотрю на девочку сверху вниз. Снисходительно. Холодно. Как на чужую. Как на пустое место.

Она все еще сидит на полу. Держится за лодыжку. Пытается понять — что делать дальше. Плакать? Умолять? Притворяться, что ей больно? Угрожать?

Слезы у нее на глазах не высохли. Текут. Красиво так. Щеки мокрые, тушь потекла — забавно, я думала, она пользуется водостойкой. Видимо, не рассчитала. Или специально выбрала обычную, чтобы эффектнее размазывать.

Но это неважно, главное только то, что сквозь слезы я вижу взгляд Кристины. Оценивающий. Холодный. Расчетливый.

И не собираюсь поддаваться на манипуляции.

— Убирайся отсюда, — произношу ровно, тихо, спокойно. — Пока я не вызвала охрану.

Кристина не двигается. Только хлопает мокрыми ресницами. Давит на жалость.

Я же еще несколько секунд смотрю на нее, а потом просто разворачиваюсь. Иду к своему кабинету.

Мышцы мои оказывается жутко напряжены. Спина напоминает струну. Плечи ни согнуть, ни расслабить. Шея затекла. Живот скрутило так, будто кто-то сжал внутренности в кулак. Руки дрожат — я сжимаю их в кулаки, ногти впиваются в ладони, боль приходит, но она не спасает. Ничего не спасает.

Вот что-что, а контролировать себя я умею. По крайней мере, умела до того момента, как не сорвалась в больнице и чуть из-за этого не пострадала.

В тот день, когда Лев сказал мне про развод, когда вылил на меня тонну грязи, когда сказал “ну… не болей”, — я сорвалась. Не выдержала. Вскочила с кровати, размахнулась, влепила ему пощечину. А потом… потом мир поплыл перед глазами.

Меня ждала темнота, шум в ушах.

Земля ушла из-под ног.

Я тогда упала. Прямо на холодный больничный пол. Лев кричал, звал медсестер, врачей.

Они прибежали. Их голоса звучали приглушенно, будто из-под воды. А у меня перед глазами мелькали воспоминания. Наше первое свидание. Его улыбка. Теплые руки, которые держали меня за талию. Его голос: “Ты самая красивая женщина в этом мире”.

Но их быстро сметал жесткий голос: “Я подал заявление на развод”.

И так по кругу.

Я очнулась в реанимации.

Вокруг были аппараты, трубочки, пиканье, запахи лекарств и смерти. Врачи склонилясь надо мной, делали что-то, кололи, капали. Моя единственная почка — та, что осталась после того, как я отдала Льву свою — едва справилась со стрессом. Она просто отказалась работать. Нагрузка, давление, крик, истерика, падение — все это ударило по ней.

Меня подключили к аппарату диализа. Мою кровь прогоняли через специальную машину, потому что собственные почка не справлялась. Это больно. Это унизительно. Это страшно. Ты лежишь, смотришь в потолок и понимаешь — еще немного, и все. Можно доиграться.

Организм не железный. Одна почка — это не шутки. Ей нужен покой, режим, лекарства, отсутствие стресса. Врачи говорили мне об этом сотни раз: “Алла Сергеевна, берегите себя. Никаких волнений. Никаких перегрузок. Никаких эмоциональных встрясок. Ваш организм работает на пределе”.

А я тогда что сделала? Я позволила эмоциям взять верх. Сорвалась. Ударила предателя. Упала. И едва не поплатилась за это жизнью.

Чудом выкарабкалась. Врач заметил изменения на пару минут раньше, чем они стали критическими. Меня успели стабилизировать. Успели. Но… еще чуть-чуть, и я бы отдала коньки.

Не знаю, каким образом я тогда удержалась на этом свете. Наверное, каким-то звериным инстинктом, вцепилась в жизнь. Или просто повезло. Но больше я не позволяла себе пережить подобный стресс. Больше в моей жизни не было никаких истерик. Никаких пощечин. Никаких падений.

Я поклялась себе в тот день: больше никто и никогда меня не заденет за живое.

Поэтому и сейчас иду ровно. Спокойно. Медленно. Контролирую каждое движение. Каждый вдох. Каждый выдох. Моя рука тянется к металлической ручке двери, которая ведет в мой кабинет. Мое убежище. Моя крепость. Место, где я могу закрыться, сесть в кресло, выдохнуть и подумать.

Обхватываю ручку.

Холодный металл обжигает ладонь и возвращает в реальность.

Нажимаю, но не успеваю толкнуть дверь. Потому что сзади раздается крик:

— Я никуда не уйду! Даже если ты хотишь избавиться от меня, у тебя ничего не получится! Я никуда не уйду! Слышите?!

Стою спиной к ней. Сжимаю ручку так, что костяшки белеют. Нужно сделать следующий шаг — позвать охрану, приказать Лене вывести истеричку из офиса, развернуться и сказать что-то жесткое, уничтожающее. Но я молчу.

Вместо того чтобы хоть как-то среагировать — повернуться, ответить, вызвать охрану, — застываю на месте.

Зато Кристина кричит:

— Если ты меня прогонишь, я умру. Понимаешь? Умру!

Лена охает где-то за спиной. Или вздыхает. Или просто воздуха набирает в легкие, потому что не знает, что делать.

А я стою и слушаю.

— Я умру! — кричит Кристина. И вот теперь рыдания, которые наполняют ее голос, кажутся настоящими. — И это будет на твоей совести!

Глава 10

Глава 10

Одна секунда. Один удар сердца. Один вдох.

Колеблюсь всего секунду, а в следующую — произношу, даже не оборачиваясь:

— Меня это не касается. Если отдашь Богу душу — это твои проблемы.

Захожу в кабинет и плотно закрываю за собой дверь.

Здесь все как обычно: стены цвета слоновой кости, большой письменный стол из темного дерева — массивный, тяжелый, с медными ручками на ящиках, на столе — ноутбук, стопка документов, два органайзера с ручками, чашка с остывшим чаем. Бардака не, но и стерильности тоже не наблюдается. Живой рабочий процесс.

Кресло из черной кожи, стеллаж с образцами тканей, обоев, напольных покрытий, на подоконнике — фикус, который я поливаю сама каждое утро, и он вырос почти до потолка, а напротив серый, мягкий диван для клиентов, создают атмосферу элегантности, строгости и вкуса.

Раньше это пространство меня успокаивало. Я заходила в своей кабинет — и мир вставал вставал обратно с головы на ноги. Проблемы исчезали. Тревога отступала. Оставалась только работа. Только цифры, только эскизы, только клиенты. Ничего личного.

Сейчас ничего подобного не чувствую. У меня внутри все словно замерло, остановилось.

Мне становится холодно, хотя в кабинете тепло, батареи работают отлично… так холодно, что я начинаю дрожать.

Каждая клеточка моего тела содрогается, зубы стучат, руки трясутся. Сжимаю их в кулаки, ногти впиваются в ладони, больно, но даже не самые приятные ощущения не помогают прийти в себя. Ноги подкашиваются, я кое-как добираюсь до кресла, падаю в него, сжимаю подлокотники.

Слезы… слезы, которых я давно не лила, возвращаются.

Подступают к глазам. Жгут. Щиплют.

Нет. Нет. Нет.. Я не буду плакать из-за нее. Не буду.

Но слезы все равно душат.

Чтобы бы как-то отвлечься, открываю ноутбук. На приглушенные крики за дверью не обращаю внимания, Лена сама разберется. Захожу в почту. Отвечаю на несколько писем — механически, не вникая в смысл. Крики стихают, похоже, у моей помощницы получилось выставить мою взбесившуюся племянницу. Нужно будет Лене за работу во вредных условиях премию выписать.

Открываю эскизы для Дмитрия. Смотрю на серые стены, на расстановку мебели, на цветовые решения. Ничего не вижу. Перед глазами стоит лицо Кристины.

Пытаюсь позвонить поставщику материалов. Набираю номер, слушаю гудки, даже не понимаю, кому звоню. Бросаю трубку, не дождавшись ответа.

Пытаюсь работать. Изо всех сил заставляю себя хоть чем-то заниматься. Отвлекаюсь на цифры, на сметы, на договоры.

Но все равно все время возвращаюсь к фразе, которая словно на повторе звучит у меня в голове:

“Я умру. Это будет на твоей совести”.

Слова Кристины зудят в голове, как долбанная заноза.

Встаю и начинаю расхаживать по кабинету. От окна к двери, от двери к окну. Десять шагов туда, десять обратно.

Думаю.

Черт бы побрал Кристину.

Что с ней не так? Почему она выглядит хуже, чем три года назад? Почему плачет по-настоящему? Почему говорит про смерть?

Неужели карма ее настигла? Неужели Лев оказался не таким прекрасным принцем, как она думала? Неужели их семейная жизнь — не сахар?

Или с моей племянницей что-то другое? Она заболела? Или у нее проблемы с деньгами? Или… может, что-то с их со Львом ребенком не так?

Да неважно!

Помогать я этой семейке все равно не собираюсь. Никаким образом.

Ни деньгами. Ни советом. Ни временем. Ни присутствием. Ни прощением.

Пусть сами разбираются со своей жизнью или… смертью!

Я не спасатель и не ангел-хранитель. И уже давно не тетя Аля, которая все простит и поможет.

Мои “родственнички” выбрали свою дорогу. Я — свою. И больше наги пути никогда не пересекутся.

Стоит мне принять окончательное решение, становится чуть легче. Холод внутри не уходит, но дрожь прекращается. Слезы отступают. Руки перестают трястись.

И я хотя бы могу работать, чем собственно и занимаюсь.

День пролетает незаметно.

Звонки, письма, встречи. Договариваюсь с одним поставщиком, спорю с другим, успокаиваю третьего. Смотрю эскизы, правлю сметы, подписываю договора.

К пяти часам у меня голова идет кругом, но это приятное головокружение.

В шесть вечера в дверь тихо стучатся.

— Войдите, — говорю, не поднимая головы от бумаг.

Лена тут же открывает дверь и переступает порог. На ней больше нет пиджака, одна блузка, а еще через плечо надета сумка. Моментально соображаю, что она собирается домой.

— Алла Сергеевна, — робко произносит девушка. — Хочу напомнить, что на вечер у вас запланирована… очень важная встреча.

Поднимаю голову. Непонимающе смотрю на нее.

Лена мнется, теребит ремешок сумки.

— В смысле? — кажется, я так глубоко погрузилась в работу, что перестаю воспринимать реальность.

— Вы хотели посетить благотворительный вечер в больнице и сами внесли запись в календарь.

Точно.

Благотворительный вечер.

Совсем забыла.

— Спасибо, что напомнила, — улыбаюсь помощницк, вставая из-за стола. — Иди домой, Лена. Уже поздно. Скорее всего, муж и дочка тебя уже заждались.

— Вы уверены? Может, я с вами?

— Уверена. Справлюсь.

Лена кивает, желает хорошего вечера и выходит. Я же остаюсь одна, но ненадолго. Уже через несколько секунд вызываю такси, чтобы успеть заехать домой и переодеться.

По дороге думаю о работе — о Дмитрие, о его проекте, о том, какие варианты ему отправить; о другом клиенте, который тянет с оплатой; о третьем, который хочет внести срочные изменения в проект.

Хорошо, что есть работа. Хорошо, что есть мысли, которые отвлекают от всего, что произошло сегодня и едва не выбило меня из колеи. Хорошо, что я могу загрузить себя так, что ни на что другое не остается ни времени, ни сил.

Дома переодеваюсь в темно-синее, длинное, с открытой спиной платье. Оно сидит идеально. Подчеркивает талию, скрывает то, что нужно скрыть, открывает то, что можно открыть.

Макияж делаю не слишком яркий, но и не бледный. Волосы оставляю распушенными, они едва касаются плеч и блестят в свете лампы.

Смотрю на себя в зеркало.

Выгляжу…неплохо. Даже хорошо.

Три года назад я лежала в больнице и думала, что умираю. Два года назад открывала фирму и боялась, что прогорю. Год назад впервые пошла на благотворительный вечер как гость.

Сегодня же я стала той, кем всегда хотела быть.

Меня знают. Меня уважают. Меня благодарят.

Я довольна собой.

Да, довольна.

И никто не сможет мою устоявшуюся жизнь — даже нерадивые родственнички.

Выхожу из дома. Такси уже ждет.

Еду в больницу, в которой была пациентом три года назад — клинический центр нефрологии и трансплантологии. Каждый год здесь проводят благотворительный вечер. Собирают деньги на исследования, на оборудование, на помощь тем, у кого такие же проблемы, как у меня: тем, у кого отказали органы, тем, кто ждет пересадки, тем, кто борется за жизнь.

Я прихожу сюда каждый год. Жертвую деньги. Общаюсь с врачами. Улыбаюсь. Делаю вид, что меня здесь ничего не триггерит.

Конечно же, вру всем вокруг и самой себе в том числе.

Такси подвозит меня к главному входу. Расплачиваюсь, выхожу, поднимаюсь по широким ступеням. Внутри меня встречает просторный холл, в котором светло, чисто, пахнет лекарствами и почему-то кофе, а еще волонтеры. Они-то и провожают меня до лифта.

Поднимаюсь на четвертый этаж, где находится большой конференц-зал. Обычно здесь проходят врачебные консилиумы, лекции, семинары. Сегодня зал переоборудовали для благотворительного вечера.

Обычные белые стены украсили живыми цветами — розами, орхидеями, гортензиями. Кое-где установили композиции из свечей и зелени. Столы переставили к стенам, накрыли белыми скатертями и наполнили едой — все для того, чтобы гости могли насладиться фуршетом.

Людей оказывается довольно много.

Замечаю врачей в дорогих костюмах, а не в белых халатах, представителей фармацевтических компаний, бизнесменов, местных знаменитостей. Все сильные мира сего собрались здесь сегодня, чтобы поддержать тех, кто слаб.

Улыбаюсь и иду вперед.

— Алла Сергеевна! — меня замечают сразу.

Кто-то машет рукой, кто-то подходит знакомиться, кто-то просто улыбается издалека.

Обмениваюсь приветствиями. Жму руки. Говорю дежурные фразы: “Спасибо, что пришли”, “Замечательный вечер”, “Я тоже рада вас видеть”.

Кружу по залу. Останавливаюсь чуть ли не у каждой компании людей, со всеми здороваюсь, обмениваюсь парой слов.

В итоге нахожу того, кого искала — главного врача.

Андрей Викторович — доктор, который вытащил меня с того света три года назад. Именно он то и дело повторял: “Вы сильная, Алла Сергеевна. Вы справитесь”. Я поверила ему, наверное поэтому до сих пор здесь. Поэтому безмерно благодарна этому мужчине.

Подхожу к нему.

Он улыбается — тепло, по-человечески. Протягивает руку. Я пожимаю его большую, надежную, горячую ладонь.

Мужчине давно за сорок, но выглядит он действительно потрясающе. Темноволосый, подтянутый, широкоплечий, а как его красит костюм — не передать словами.

— Алла Сергеевна, — произносит Андрей Викторович с легкой хрипотцой в голосе. — Рад вас видеть. Вы прекрасно выглядите.

— Спасибо, Андрей Викторович. Вы тоже.

Между нами что-то мелькает. Что-то теплое, живое, настоящее, что-то, что могло бы перерасти в нечто большее, если бы я позволила. Но я не позволяю.

Отвожу взгляд первой. Отступаю на шаг. Перевожу разговор в деловое русло — спрашиваю: как прошел год, сколько удалось собрать за прошлый вечер, на что потратили деньги, какие планы на следующий отчетный период.

Андрей Викторович отвечает спокойно, профессионально, при этом улыбается и смотрит на меня. Я чувствую его взгляд на себе — внимательный, заботливый, — но не позволяю себе на этом концентрировать.

Вечер идет своим чередом.

Выступления, тосты, музыка. Собирают деньги. Объявляют суммы. Все аплодируют, улыбаются, радуются.

Я участвую во всем этом механически. Улыбаюсь, жму руки, говорю правильные слова. Но мысли находятся где-то далеко. За стеной больницы. В моем офисе. На том самом месте, где сегодня днем сидела на полу Кристина и кричала, что умрет.

Андрей Викторович поднимается на сцену. Берет микрофон и говорит несколько слов о важности благотворительности, о том, сколько жизней удалось спасти благодаря таким вечерам, а потом… речь заходит обо мне.

— Я хочу представить вам человека, который последние три года является главным спонсором нашего центра, — произносит мужчина глядя мне в глаза, — человека, который не понаслышке знает, что такое борьба за жизнь, человека, который прошел через отказ органов, через страх смерти и вышел победителем. Алла Сергеевна, пожалуйста.

Улыбаюсь всем и иду на сцену.

В микрофон произношу короткую речь о том, как важно помогать тем, кто болен, что каждый может спасти чью-то жизнь и что я делаю все, что делаю, не ради славы, а потому что знаю каково это, когда твоя жизнь висит на волоске.

Получаю аплодисменты и спускаюсь со сцены. Андрей Викторович снова пожимает мне руку. Держит ее слишком долго, передавая мне свое тепло, после чего тихо добавляет:

— Вы замечательная, Алла Сергеевна. Я восхищаюсь вами.

Отвожу взгляд.

— Спасибо, — отвечаю сухо.

Хочу куда-нибудь уйти, исчезнуть, оказаться как можно дальше от мужчины, но не успеваю даже с места сдвинуться, как сзади раздается слишком хорошо знакомый голос… тот самый голос, который я слышала сегодня у себя в офисе:

— Всем-то наша Алла Сергеевна подряд помогает, а свою семью она готова на плаху отправить. Поэтому не нужно из моей тетушки делать ангела, ведь она еще та… стерва.

Глава 11

Глава 11

Напрягаюсь всем телом.

Мышцы начинают ныть, дыхание сбивается. Воздух становится плотным, тяжелым, будто его заменили на что-то вязкое, что никак не проходить в легкие.

Поворачиваюсь медленно. Очень медленно, будто каждое движение напоминает пытку. И вижу ее… Кристину.

Она стоит в трех метрах от меня. Смотрит волком — исподлобья, зло, с вызовом. ЕЕ глаза блестят, но не от слез, а от какой-то внутренней злобы, от желания укусить, задеть, уничтожить.

Племянница специально нарядилась для благотворительного вечера. Надела вечернее платье — черное, короткое, с блестками, такое, что скорее подошло бы для ночного клуба, а не для больницы, где собирают деньги на лечение. Волосы Кристина уложиоа в сложную прическу — наверное, часа два в салоне провела, пока стилист укладывал каждую прядь. Макияж сделала яркий, броский, боевой — словно она собралась не на благотворительный ужин, а на светскую дуэль.

Понятия не имею, каким образом эта девчонка вообще сюда попала. Пригласительные билеты отправляли только у “избранным”. И уж точно Кристина не входила в список тех, кто может помочь собрать деньги на спасение чужих жизней.

И главное, я не знаю, одна она или с Львом. Мой бывший муженек тоже пришел туда, куда его не звали? Или племяшка решила действовать в одиночку, без поддержки того, ради кого когда-то переступила меня?

Впрочем, это неважно. Уже неважно. Перестало быть важным три года назад, когда я поняла, что два самых родных меня предали. И Лев, и Кристина поступили со мной осознанно жестоко.

Важно другое.

Эта девчонка стоит здесь не просто так. Она пришла не для того, чтобы поддержать благотворительный проект, не для того, чтобы помочь больным, не для того, чтобы сделать доброе дело. Кристина снова появилась в моей жизни, чтобы меня опозорить. Устроить сцену. Выставить меня перед собравшимися людьми: врачами, спонсорами, теми, кто меня уважает, кто знает меня как успешную женщину, как профессионала, как человека, который прошел через ад и не сломался, — последней дрянью, эгоисткой, женщиной, которая бросила семью в беде, отказалась от родных, когда они в ней нуждались.

Я далеко не дура. И вот что-что, а намерение своей обнаглевшей родственницы я вижу отчетливо. Каждым нервом, каждой клеточкой своего тела, каждым ударом сердца, которое колотится где-то в горле, ощущаю, что Кристина появилась для того, чтобы отомстить, для того, чтобы разрушить мою спокойную, размеренную жизнь, а вместе с ней и мою репутацию.

Жаль только, что я не могу просто развернуться и уйти. Не могу перешагнуть через Кристину, как через лужу, и сделать вид, что ничего не случилось. Не могу проигнорировать претензию, которую она бросила мне в спину, — потому что если я сейчас промолчу, если я сейчас отвернусь и уйду, она скажет что-нибудь такое, что повиснет на мне грязным пятном. А моя репутация — это все, что у меня есть.

Моя фирма, мои клиенты, моя жизнь, которую я строила из руин три долгих года, — я не могу ничего из этого лишиться.

— Я считаю, что имею право проявлять эгоизм к женщине, которая, когда я лежала в больнице, спала с моим мужем, — говорю тихо, чтобы слышали все вокруг. — Если тебе было плевать на родственные связи и на мое самочувствие, почему я должна задумываться о твоем?

Кристина краснеет прямо на глазах, открывает рот, но тут же закрывает его, не находя, что сказать. Губы девушки дрожат — то ли от обиды, то ли от злости, то ли от того, что ее план пошел не по сценарию. Она явно рассчитывала на то, что потопчется по мне, а я прошло. Наверное, ждала, что я испугаюсь. Или растеряюсь. Или начну оправдываться. Или расплачусь.

Не дождется.

— После того, как семья меня предала — мне все равно, что в ней происходит. На твою жизнь конкретно мне тоже плевать, — продолжаю, не давая племяннице вставить ни слова. — Живи как хочешь. Умирай как хочешь. Выбирай мужей, рожай детей, разводись, плачь, радуйся, но делай все без моего присутствия. Ты для меня — пустое место. Ты перестала существовать для меня в тот день, когда переспала с моим мужем. Точка. Всего тебе доброго.

Разворачиваюсь. Делаю шаг. Второй.

Собираюсь уйти.

Не хочу смотреть на Кристину. Не хочу видеть ее лицо, ее слезы, ее фальшивые эмоции. Не хочу слышать ее голос — этот противный, плаксивый, требовательный голос, который в свое время я считала милым. Не хочу чувствовать запах ее духов — приторный, навязчивый, от которого меня до сих пор мутит, если я случайно улавливаю подобные ноты в парфюмерии.

Иду.

Но…

Кристина не отстает.

Слышу ее быстрые шаги за спиной. Цокот каблуков по мраморному полу. Он становится все ближе, все громче, все настойчивее.

А потом она хватает меня за руку. Холодные длинные пальцы, с острыми ногтями, впиваются в мое запястье мертвой хваткой. Кристина резко, грубо, совсем не думая о том, что я могу упасть, дергает меня назад.

— Постой! — кричит, когда я каким-то чудом вырываю руку из ее хватки. Но она проявляет удивительное проворство, и мое запястье снова оказывается в оковах из ее пальцев. — Подожди! Ты не понимаешь! Ничего не понимаешь!

Снова выдергиваю руку. Резко. Грубо. Так, что Кристина чуть не падает, хватается за воздух, теряет равновесие.

— Я не буду тебя выслушивать, — говорю жестко, даже не оборачиваясь. — И не хочу ничего понимать. Мне все равно, что с тобой происходит. Все равно, как ты живешь, чем дышишь, умрешь или нет — мне все равно. Ты слышишь? Все равно.

— Но я ведь действительно умру! — кричит Кристина на весь зал. Люди начинают оборачиваться. Кто-то замирает с бокалом в руке, так и не донеся его до рта. Кто-то перешептывается, прикрывая рот ладонью. Кто-то смотрит на меня с осуждением или любопытством… не понимаю. — Без твоей помощи я умру! Ты вообще понимаешь, что это значит? Я умру? Умру!

Тяжело вздыхаю и наконец-то оборачиваюсь, собираясь принять вызов. Смотрю на Кристину сверху вниз. Снисходительно. Холодно. Как на пустое место. Как на человека, который не имеет ко мне никакого отношения. Как на чужую.

— Умирай, — произношу спокойно, равнодушно. — Ты когда-то выбрала вместо семьи моего мужа. Выбрала свое счастье. Ну что ж... Можешь и дальше жить как тебе пожелается. Можешь умирать — твое право. Что будет с тобой и как ты будешь решать свои проблемы — меня не волнует. И не будет волновать никогда. Запомни это, Кристина. Никогда.

— Неужели ты такая жестокая? — племянница смотрит на меня полными слез глазами. Ее губы дрожат, подбородок трясется, голос срывается на фальцет. Прямо сейчас Кристина напоминает мне маленькую девочку, которая не получила желаемую куклу, коей оказываюсь я.

Молчу. Не отвечаю. Не собираюсь оправдываться. Не перед ней. Да и объяснять племяннице что-то нет никакого смысла. Ведь она все равно ничего не поймет, ведь даже после того, что я ей сказала, стоит на своем.

— Ты всегда мне завидовала, — выплевывает она. В глазах племянницы загорается и явно прослеживается злость, ненависть, а еще вселенская обида. — Мама была права, когда говорила, что ты всегда завидовала. Завидовала тому, что я молодая, красивая, могу получить все, что захочу по щелчку пальца. А еще завидовала ей, что у нее есть дочка, а ты оказалась бесцветным самоцветом. Ты всегда завидовали мне, да, тетя Аля? Поэтому не хочешь спасти мне жизнь? Жаждешь избавиться от конкурентки?

Глава 12

Глава 12

— Завидовала? — переспрашиваю. — Тебе? Чему мне завидовать? Очень интересно.

Кристина вдруг усмехается. Нервно, зло, по-детски — такой усмешкой усмехаются подростки, когда думают, что весь мир против них, а они — единственные, кому известна правда.

— Чему? — повторяет она и разводит руками. — Например, тому, что у нас с мамой была семья. Настоящая. Живая. А у тебя — нет. У меня есть ребенок. А у тебя не получилось своего завести. Сколько лет ты пыталась забеременеть? Пять? Десять? И все без толку. Ты так и не смогла своих ребятишек заиметь. Вот и завидуешь. Моему женскому счастью. Моему предназначению. Моему ребенку.

Смотрю на нее и не чувствую ничего. Внутри тишина, пустота, дзен.

А вот Кристина никак не унимается:

— Ты завидовала мне, потому что у меня получилось создать то, что не получилось у тебя, — голос девушки становится громче, увереннее, наглее. — Я родила. Я стала матерью. А ты — нет. И ты даже хотела бы у меня Льва забрать. Да-да, не делай такое лицо! Ты хотела бы вернуть его себе! Но ничего у тебя не получится, потому что он выбрал меня! Меня, а не тебя, старую, больную, никчемную! — она дышит тяжело, часто, грудь ходит ходуном под блестящим платьем. — Ты даже разорвала все связи с родными, вместо того, чтобы просто порадоваться за меня. Но ты ведь не можешь быть счастлива за други… не можешь, потому что пустая. Внутри пустая. И завистливая. Ты никогда не умела радоваться за других.

Смотрю на нее и понимаю, что ничего не понимаю.

Как можно быть такой оторванной от мира? Как можно жить в своей голове, в своей параллельной реальности, где все вокруг тебе завидуют, все хотят у тебя что-то отнять, все плетут интриги против тебя? Как можно не видеть очевидного — что не я ей завидовала, а она мне? Что не я хотела ее жизни, а она хотела моей? Что не я у нее забирала, а она у меня?

Я не завидовала Кристине. Никогда.

Жалела ее? Возможно. Особенно, в детстве, когда она плакала из-за отца, который ушел и забыл о ее существовании, когда малышка боялась, что мама не справится одна. когда нуждалась во мне — в тете Але, которая всегда придет на помощь, которая и денег даст, и советом поможет, и на работу устроит, и в больнице навестит.

Завидовала? Нет. Ни капли. Ни грамма. Ни на миллиметр.

Но сейчас… сейчас я ничего из этого не говорю, не пытаюсь объяснить девушке передо мной столь простую истину.

Не вижу смысла. Потому что человек, который живет в своей иллюзии, не услышит правду. Он услышит только то, что хочет услышать. Увидит только то, что хочет увидеть. Он перевернет любые мои слова так, как ему выгодно.

Поэтому я просто стою. Смотрю на нее. Молча. Долго. Несколько секунд — а кажется, что вечность.

А потом все-таки говорю:

— Ну и отлично. Пусть будет так. Пусть я продолжу тебе завидовать. Прямо сейчас — вот стою и завидую. Надеюсь, ты будешь счастлива. Очень надеюсь. Искренне. — Кристина замирает. Она явно не ожидала такого поворота. — Но только без меня, — продолжаю. — Решай свои проблемы без меня. Я не собираюсь участвовать ни в твоей жизни, ни в твоей смерти. Не хочу. Не буду. Решай свои проблемы без меня.

Разворачиваюсь. Делаю шаг в сторону. Твердый, уверенный. Удивительно, но ноги не дрожат.

Вот только отпускать меня явно никто не собирается. Ведь Кристина “не договорила”.

— Не получится! — кричит она мне в спину. Голос девушки срывается на смесь из визга, плача, отчаяния. — Без тебя у меня ничего не получится! Слышишь?!

Не оборачиваюсь. Иду дальше.

Мне нужно покинуть этот вечер с гордо поднятой головой. Моя репутация и так пострадала из-за развернувшегося скандала — пока иду, чувствую на себе чужие взгляды. Они чуть ли не под кожу пробираются, и, чувствую, ничего хорошего мне не принесут, скоро пойдут слухи о том, какая я плохая тетушка. Вот только мне уже на это плевать. Единственное, о чем я думаю — нужно уйти как можно дальше от этой девчонки и просто попытаться выдохнуть. У меня в груди такой ком образовался, что даже полноценный вдох сделать не получается. Не говоря уже о том, чтобы нормально дышать.

Отдаляюсь как можно дальше от Кристины, но та никак не унимается.

— Без тебя я умру! Умру! — уже не просто кричит, орет. Люди вокруг, конечно же, не скрывают своего любопытства. Кто-то смотрит на меня с сочувствием, кто-то с любопытством, кто-то с осуждением. Кто-то качает головой. Кто-то шепчет соседу на ухо. — Ты не сможешь с этим жить! Не сможете! Я знаю тебя! Знаю, какая ты на самом деле! Ты не сможете жить с мыслью, что отказала родной племяннице! Что дала ей умереть! Это сломает тебя! Так же, как тебя сломало то, что Лев ушел! — наносит удар в самое мое сердце, но даже он не заставляет меня замедлится. — Разве можешь оставить моего ребенка сиротой? Если не жалеешь меня, то пожалей хотя бы моего малыша. Он ни в чем не виноват!

Иду дальше. Не останавливаюсь. Не оглядываюсь.

— Ты слабая! — кричит Кристина во все горло и кажется идет за мной, потому что ее голос тише не становится. — Ты всегда была слабой! Ты просто притворяетесь сильной! Но на самом деле ты никто! Ты просто боишься! Боитесь, что если я остансь жива, то никогда не можешь добраться до Льва! Боишься, что не сможешь вернуть прежнюю жизнь, которой лишилась! Боишься, что навсегда останешься одинокой и никому не нужной. Лучше сразу избавиться от конкурентки, да?

Делаю еще шаг. Второй. Третий.

Торможу.

Убраться подальше, как того хотелось, не получается, потому что сзади раздается знакомый, твердый, властный, слишком спокойный голос:

— Кристина, прекрати! Что ты здесь за цирк устроила?

Глава 13

Глава 13

Напрягаюсь.

Каждая клеточка моего тела, каждая мышца, каждый нерв, каждый миллиметр кожи сжимаются в тугой, болезненный ком. Волоски на затылке встают дыбом, будто кто-то провел по ним ледяной рукой. Кожа покрывается мурашками — крупными, частыми, почти болезненными.

Я узнаю этот голос.

Этот голос я слышала тысячи раз. В темноте, когда мы лежали в обнимку и он шептал мне на ухо: “Я люблю тебя”. В больнице, когда он спросил: “Ты уверена?” перед моей операцией. В палате, когда он сказал: “Я подал заявление на развод”.

Лев.

Мой бывший муж.

Стоит где-то за моей спиной. Я еще не вижу его — только слышу. Но этого достаточно, чтобы все внутри меня перевернулось, перекрутилось, перегорело.

А в следующий момент мне почему-то кажется, что у меня начались галлюцинации.

Что это не настоящий голос. Что мне просто показалось. Что мой разум, измотанный сегодняшним днем — визитом Кристины в офис, ее криком “я умру”, появлением девушки на благотворительном вечере — просто сыграл со мной злую шутку.

Но я быстро понимаю — это не так.

Потому что следом раздается радостный, умоляющий, отчаянный голос Кристины.

— Левушка! — кричит она. — Левушка, ты пришел! Слава богу, ты пришел!

Мне не нужно поворачивается, чтобы знать, что Кристина бросается на шею моему бывшему. Обнимает. Плачет. Прижимается всем телом.

Зажмуриваюсь.

Пытаюсь хоть как-то совладать со своими эмоциями.

Не получается.

Совсем. Ни на грамм.

Внутри — ураган, вихрь, шторм. Все эмоции перемешались — злость, боль, обида, страх, ненависть, горечь, пустота. Я не могу их разделить, не могу понять, что из этого сильнее, что из этого главное.

Но я все равно пытаюсь.

Пытаюсь. Потому что если сейчас сорвусь — будет хуже. Для меня. Для моей репутации. Для всего, что я строила три года.

Нужно успокоится.

Дышу. Ровно. Медленно. Размеренно.

Вдох — через нос. Выдох — через рот.

Вдох — через нос. Выдох — через рот.

Считаю про себя. До десяти. До двадцати. До тридцати.

Не помогает. Сердце колотится где-то в горле. Ладони потеют. Ноги дрожат — хорошо, что я стою, а не иду, иначе обязательно упала бы.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Не помогает.

— Прости, — слышу голос Кристины. Она уже не кричит, а шепчет. Быстро, сбивчиво, умоляюще. — Прости, ты же меня предупреждал, говорил, что не надо было идти к ней. Но я не могла оставить все так, понимаешь? Не могла! Только она может меня спасти! Я другого донора не дождусь! А тетя мне обязана! Мы же семья! Мы же родственники!

Медленно разворачиваюсь.

Открываю глаза и смотрю Кристину.

Смотрю и не могу поверить в ее… наглость.

Я должна стать ее донором? Я?! Неважно донором чего…

“Мы же семья”, — говорит она.

“Мы же родственники”, — заявляет девчонка, которая спала с моим мужем. Та самая девчонка, которая разрушила мою семью. Та самая девчонка, которая делала вид, что меня не существует, три года подряд.

А теперь — “мы же семья”.

Пусть катится к черту.

Ничего не говорю. Просто смотрю. Потому что слова застревают в горле — комом, который не проглотить и не выплюнуть.

Да и если бы захотела все равно ответить ничего не успеваю.

Потому что Лев переводит взгляд на меня, а потом на Кристину, потом снова на меня.

И произносит фразу, от которой я выпадаю в осадок:

— Вот именно я предепреждал, что помогать тебе Алла не будет. Зачем было ее… эм… беспокоить?

Смотрю на него и не верю своим ушам.

Неужели бывший решил за меня заступиться?

Неужели у него проснулась совесть?

Неужели он, наконец, понял, что натворил, и теперь пытается как-то это исправить?

Мысли крутятся, сталкиваются друг с другом, разбегаются в разные стороны. Не успеваю их поймать.

В следующую секунду понимаю: не так… что-то здесь не так! Не верю я, что все та-а-ак просто. Вот не верю и все.

— Ну и что, что пошла? — Кристина вырывается из его объятий, смотрит на мужа зло, обиженно, по-детски надув губы. — Я сходила. Я думала, что у тетушки хотя бы немного совести осталась. Думала, может, она одумается и вернется в семью. Может, поймет, что я — ее кровь. Что мы — семья.

“Ее кровь”, — проносится у меня в голове саркастическое. — “Моя кровь, оторая предала меня, которая спала с моим мужем и даже вышла за него замуж, которая делала вид, что я умерла для нее”.

— Ничего она не поняла, — Кристина продолжает выливать весь свой яд. глядя на меня зло, ненавистно, требовательно. — Стоит и молчит. Как будто не слышит. Как будто я не умираю. Как будто ей все равно, что она лишится единственного ребенка, который был в ее жизни. Ребенка, которого она вырастила вообще-то.

Я действительно стою и молчу. При этом смотрю на “своего ребенка”. Холодно. Спокойно. Ничего не говорю.

— Если не ее костный мозг, — выпаливает Кристина, при этом ее голос срывается на крик, — если она им со мной не поделится — я умру! И наш с тобой сын останется без матери! А ты станешь вдовцом! Ты этого хочешь?! Ты этого хочешь для нашего ребенка?!

Я едва не роняю челюсть на пол.

Костный мозг?

Кристина пришла ко мне за костным мозгом?

Она не просто так ворвалась в мой офис. Не просто так устроила истерику. Не просто так кричала “я умру” и бросалась мне на шею.

Ей нужен мой костный мозг.

Эта семейка что ли решила меня по частям разобрать?

Глава 14

Глава 14

Похоже, все так, как я думаю, судя по тому, что моя племяшка выдает следом:

— Ты не можешь быть моим донором, — Кристина смотрит на моего бывшего и своего нынешнего мужа с отчаянием, злостью, безнадежностью. — У тебя пересаженная почка, здоровье слабое. Тебе нельзя. Тете же ничего не будет. Она же выздоровела. Она же сильная, справилась. И ничего страшного с ней не станет, если моя дорогая родственница поделится частью себя во имя общего счастья.

Кристина резко разворачивается в мою сторону, делает шаг ко мне. Второй. Быстро сокращается разделяющее нас расстояние. Становится почти вплотную.

— Ты меня растила, — говорит она. — Ты была для меня как мать. Я была для тебя как дочь. Ты мне должна, тетя Аля. Ты мне должна, как земля колхозу. Понимаешь? Должна! Потому что без тебя я умру!

Смотрю на нее, на Льва, который стоит в стороне, скрестив руки на груди, и взирает на свою жену… как на идиотку… как на больную… как на чужую?

Не пойму. Да и не хочу понимать.

— А ты, — Кристина оглядывается на Льва. — Ты почему молчишь? Скажи ей! Скажи, что она обязана! Скажи, что без нее я умру! Скажи, что наш сын останется без матери!

Лев как-то обреченно качает головой и молчит. Потом переводит взгляд на меня. И в его глазах появляется что-то… что-то, чего я раньше не видела. То ли стыд. То ли усталость. То ли просто безразличие.

— Кристина, прекрати, — говорит он тихо. — Не здесь. Не сейчас.

— А где?! — племянница кричит, топает ногой, размахивает руками, совсем как девочка, которая не получила желаемую куклу. — А когда?! Когда я умру?! Тогда ты разрешишь мне поговорить с ней?!

Лев опускает глаза, смотрит в пол. А Кристина мигом теряет свой пыл, но все равно продолжает выговаривать своему мужу прилюдно.

— Ты всегда такой, — она плачет, вытирает слезы тыльной стороной ладони, размазывает тушь по щекам. — Всегда молчишь! Всегда уходишь в сторону! Всегда делаешь вид, что ничего не происходит! А я умираю! Слышишь?! Я умираю, а тебе все равно! Тебе всегда было все равно! И на меня, и на сына, и на тетю Аллу, когда она лежала в больнице — тебе тоже было все равно! Тебе плевать на всех, кроме своей шкуры.

Лев поднимает голову, при этом в его глазах появляется что-то, напоминающее… сожаление? Или согласие с обвинением жены?

— Ты была права, — шепчет Кристина, снова глядя на меня. — Ты была права во всем. Он не умеет любить. Он умеет только брать. Сначала у тебя — почку. Потом у меня — молодость. А потом… потом ему станет скучно. И он пойдет искать новую пассию.

Кристина резко замолкает. Всхлипывает. Вытирает нос — некрасиво, по-детски, не так, как раньше.

— Но это неважно, — говорит она. — Неважно, какой Левушка. Важно то, что я люблю его. И что не хочу умирать. И что без тебя, тетя Аля, я умру. Ты можешь спасти меня. Ты должна спасти меня. Потому что ты — моя семья. Потому что ты — моя тетя. Потому что ты — моя мать, пусть и не родная, но самая родная на свете.

Открываю рот.

Закрываю.

Не знаю, что сказать.

Да и хорошо, что не успеваю ничего придумать, потому что сзади раздается другой голос — спокойный, твердый, профессиональный:

— Даже если бы Алла Сергеевна хотела стать вашим донором, девушка, — говорит Андрей Викторович, подходя ко мне, — она бы все равно не смогла.

Все замирают.

Перевожу взгляд на главного врача, который вышел чуть вперед и все свое внимание направил лишь на Кристину.

— Пациенты, у которых одна почка, — продолжает он, — неважно, здоровые они или нет, донорами не становятся. Это медицинское противопоказание. Строгое. Независимо от того, какой орган нуждается в пересадке. Костный мозг, почка, печень — неважно. Одна почка — автоматически исключает человека из списка доноров. Это закон. И никакие родственные связи, никакие слезы, никакие мольбы его не отменят.

Глава 15

Глава 15

Андрей Викторович извиняется перед гостями. Коротко, сухо, по-врачебному. Говорит: “Простите, нам нужно поговорить наедине. Неотложный вопрос”. Хватает меня за локоть и ведет к выходу из зала.

Я не сопротивляюсь. Иду за ним как во сне — на ватных ногах, с пустой головой, с комом в горле, который никак не проглатывается.

Лев дергается следом. Протягивает руку. Хочет меня остановить, но Кристина вцепляется в него словно клещами… вцепляется и не отпускает. Обхватывает руку своего… своего!... мужа, прижимается ко Льву всем телом, шепчет что-то на ухо. Она боится, что он уйдет за мной. Боится, что останется одна. Боится, что я перетяну его на свою сторону. И одновременно с этим мечет в меня полные ненависти, злобы, отчаяния взгляды.

Я вижу их, чувствую кожей. Но не подаю вида, что они меня хоть как-то задевают.

Не хочу давать Кристине такого удовольствия — знать, что у нее есть хоть небольшая власть надо мной, все-таки она была права, когда кричала во всеуслышание, что я вырастила эту девочку.

— Вы в порядке? — тихо спрашивает Андрей Викторович, когда мы выходим в коридор.

— Нет, — отвечаю честно. — Но выживу.

Мужчина коротко хмыкает, но не говорит ничего. Просто берет меня под руку и ведет дальше — к лифту, к выходу, к свежему воздуху, который мне сейчас нужен больше всего.

На улице тихо.

Осень ночью полностью вошла в свои права, холодный ветер обдувает лицо, волосы, плечи. Я в вечернем платье, без пальто, без шали выскочила следом за Андреем Викторовичем, даже не подумав, что по хорошему нужно утеплиться. Благо, мужчина замечает, что я почти мгновенно замерзаю. Снимает с себя пиджак — темный, дорогой, пахнущий табаком и чем-то еще, чем пахнут мужчины, которые заботятся о других. Накидывает мне на плечи.

— Спасибо, — говорю, кутаясь в него. Пиджак огромный, почти походит мне до колен.

— Не за что, — отвечает главный врач. И помолчав пару секунд, спрашивает: — Дышите?

Только сейчас замечаю, что не дышу. Забыла. Сделала несколько шагов и забыла, что легким нужен воздух, что кислород нужен каждой клетке моего тела, что если не дышать, то можно упасть в обморок прямо здесь — посреди больничной парковки.

— Дышу, — вру.

Мужчина не верит. Смотрит на меня внимательно, спокойно, по-врачебному своими серыми глазами и…. начинает считать:

— Вдох — раз, два, три. Задержка — раз, два. Выдох — раз, два, три, четыре.

Я слушаюсь. Делаю, что он говорю. потому что чувствую, что если ослушаюсь упаду. Или заплачу. Или закричу. Или все сразу.

— Не переживайте, — говорит он, когда мое дыхание выравнивается. — Даже если бы вы захотели стать донором — ни один врач не взялся за такую пересадку. Вы в любом случае в безопасности. Не знаю, о чем они думали и на что рассчитывали, когда пришли к вам. Но их план не имел шансов с самого начала.

— Вы знаете, что с ней? — спрашиваю тихо, не знаю, зачем мне эта информация.

Но сейчас она мне кажется жизненно необходимой.

— С вашей племянницей?

Киваю.

Мужчина молчит. Смотрит на меня изучающе, будто решает, стоит ли говорить.

— Могу узнать, — говорит наконец. — Хотите?

Колеблюсь всего секунду.

— Да.

Андрей Викторович ведет меня обратно в больницу. Вот только руку с моей поясницы не убирает. Я тоже не пытаюсь освободиться, ладонь мужчины, его тело придают мне сил. Боюсь, что если их не станут, я окончательно скачусь в бездну, наполненную отчаянием, а мне и без того все еще холодно.

Сначала мы проходит через холл, мимо охраны, под любопытными взглядами дежурной медсестры. Потом оказываемся в лифте. Мужчина нажимает кнопку третьего этажа. Двери закрываются — и мы остаемся вдвоем в маленькой металлической кабине.

По идее, у меня все внутри должно трепетать, потому что мужчина, с которым я наедине, в тишине, в закрытом пространстве он держит меня за талию, а я ощущаю его дыхание рядом… совсем близко.

Но я… ничего не чувствую.

Ничего, кроме пустоты. И усталости. И желания лечь и заснуть. Чтобы не видеть ничьих лиц, не слышать ничьих голосов, не думать ни о чем.

Лифт останавливается.

Двери открываются.

Мы выходим в коридор, в котором светлые стены, плиточный пол, запах лекарств и дезинфекции. Знакомый запах. До боли знакомый. Я провела в нем три месяца. Три месяца находилась на третьем этаже, в палате с видом на парк. Три месяца лежала под капельницами, под аппаратами, под наблюдением врачей. Три месяца, пока моя жизнь висела на волоске.

— Я часто здесь бывала, — говорю тихо, не знаю зачем.

— Знаю, — отвечает Андрей Викторович. — Я вас прекрасно помню еще с тех времен, когда вы были моей пациенткой, если вы не заметили.

Кабинет Андрея Викторовича находится в конце коридора, напротив ординаторской. В скором времени нас встречает темная дверь из натурального дерева, табличка с фамилией и должностью. Я заходила сюда много раз, когда ждала результатов анализов, когда плакала, не в силах сдержаться, когда смотрела в одну точку и думала — как жить дальше, если жить хочется, а сил нет.

Мужчина открывает дверь ключом.

Мы заходим внутрь, и я понимаю, что в его кабинете ничего не поменялось.

Большой письменный стол из светлого дерева все еще стоит у дальней стены, на столе — компьютер, стопка папок, несколько медицинских журналов, кружка с остывшим чаем. Стул у Андрея Викторовича удобный, кожаный, на колесиках. Стеллажи с книгами вдоль стен заполнены медицинскими справочниками, монографиями, толстыми томами в твердых обложках. На окне даже стоит цветок в горшке. За окном — ночь, фонари, пустая улица.

А еще в кабинете есть диван. В углу. Обитый темно-зеленой тканью.

Я сидела на нем много раз. Сжимала пальцы, смотрела в пол, слушала, что говорит врач, а потом выходила в коридор и плакала — в туалете, чтобы никто не видел. Или не плакала — смотря какой был день.

— Садитесь, — говорит Андрей Викторович, указывая на диван.

Слушаюсь и сажусь. Ноги дрожат. На моем состоянии сказывается долгий день, каблуки, напряжение, которое я даже не замечала, пока не села. Руки трясутся — прячу их в складках платья, сжимаю в кулаки, делаю вид, что все нормально.

Андрей Викторович садится за компьютер. Включает его. Ждет, пока загрузится система.

— Давайте данные, — говорит. — Фамилия, имя, отчество. Дата рождения.

Называю на автомате — четко, по слогам, как диктуют в регистратуре:

— Ларина Кристина Дмитриевна. Двадцать пятое марта… — называю год рождения.

Мужчина кивает. Вбивает в компьютер.

— Замужем? — уточняет. — Фамилию не меняла?

Вспоминаю. Кристина вышла замуж за Льва. Скорее всего взяла его фамилию. Мою фамилию — которую я носила десять лет. Мою. А теперь моя племянница — Кристина Ветрова.

— Ветрова, — говорю. — Кристина Дмитриевна Ветрова. Та же дата рождения.

Вбивает.

Компьютер думает несколько секунд. Андрей Викторович смотрит на экран. Читает. Открывает какие-то вкладки. Потом у него взлетают брови.

Мужчина молчит. Долго.

— Что там? — не выдерживаю.

— Я все расскажу вам, конечно, — говорит Андрей Викторович после долгой паузы. Отворачивается от экрана, садится так, чтобы видеть меня целиком. — Медицинскую тайну я могу нарушить только с согласия пациента или его родственников. Но в данном случае…

— В данном случае она сама пришла ко мне, — заканчиваю за него. — Сама рассказала, что умирает. Так что тайны никакой нет.

— Тогда я отвечу на любые ваши вопросы, — кивает он. — И помогу, чем смогу. Но вы мне будете должны.

Ощетиниваюсь.

Внутри все сжимается в тугой, болезненный ком. Злость поднимается откуда-то из глубины, из тех мест, где прячутся страх и усталость.

— Как это “должны”? — спрашиваю резко. — Что я буду “должна”? — последнее слово буквально выплевываю.

Мужчина не отводит взгляда. Его серных достаточно серьезных глазах, мелькает что-то теплое… что-то, от чего моя злость начинает таять.

— Свидание, — говорит тихо. — Одно свидание. Вы мне будете должны свидание.

Замираю.

— Вы же все время отказывались, — добавляет он с легкой улыбкой. — А теперь не откажете. Потому что я вам нужен.

Глава 16

Глава 16

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают где-то в горле.

Смотрю на Андрея Викторовича, на его спокойное лицо, в серые глаза мужчины, в которых нет ни тени сомнения или насмешки, и не могу поверить в то, что он только что сказал. Мужчина, который когда-то был моим врачом, который держал меня за руку, когда я боялась заснуть и не проснуться, который говорил мне “вы справитесь” в самые темные ночи… этот мужчина зовет меня на свидание? Да как нет…

Нет, бывало, конечно, что я фантазировала о Андрее Викторовича, пока в одиночестве пыталась справиться с болезнью: думала, что между нами действительно может проскочить какая-то искра, какое-то напряжение и к чему все это может привести, но быстро отметала эти идеи, а потом и вовсе заперла свое сердце за семью замками. Сейчас же, когда мужчина действительно приглашает меня на свидание, я чувствую себя… странно. Нехорошо. Будто земля уходит из-под ног, будто все, что я считала правильным и устойчивым, вдруг начинает шататься.

— Вы же… вы же мой врач, — выдыхаю я, при этом мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы. — Лечащий врач. Точнее, были им. Но все равно…

— Я уже давно не ваш врач, — перебивает он мягко, но твердо. — Если у нас все получится, а у вас что-то случится со здоровьем, я переведу вас к кому-то из своих коллег. Замечательный доктор есть на втором этаже, женщина, очень опытная. Или в соседнем корпусе принимает профессор, который специализируется именно на вашем случае. Я не держусь за пациентов, Алла Сергеевна. Тем более — за тех, кто уже давно здоров, — в голосе мужчины нет обиды или раздражения, только спокойная констатация факта. Он говорит обо мне и о моей судьбе так, будто речь идет о чем-то обыденном: перевести документы, передать карту, подписать бумаги. Никакой драмы. Никакого нажима.

И это почему-то заставляет меня сдаться.

— Ладно, — говорю, сама не веря своим ушам. — В любом случае неважно. Одно свидание ничего не изменит. Ну, сходим куда-нибудь. Кофе попьем. Ничего страшного не случится.

Черт! Я это вслух сказала?! Судя по тому, как мужчина легко, почти незаметно улыбается, да, вслух. Кровь приливает к моим щекам, отвожу взгляд, но все равно краем глаза вижу улыбку Андрея Викторовича — краешки его губ приподнимаются, в глазах появляется что-то живое, теплое.

— Ну да, — кивает он. — Ну да. Конечно.

Почему-то мне кажется, что он знает что-то, чего не знаю я. Но я не хочу забивать голову этими мыслями — у меня и так сегодня был слишком долгий день, слишком много эмоций я испытала, слишком много откровений выслушала. Поэтому глубоко вдыхаю, беру себя в руки и снова поднимаю глаза на Андрея Викторовича. Вижу, что мужчина до сих пор улыбается, смотрят на меня так мягко, словно я статуэтка, которая может в любой момент разбиться, но решаю на этом не концентрироваться, выдыхаю.

— Рассказывайте уже, — говорю, откидываясь на спинку дивана и чувствуя, как спина наконец-то расслабляется. — Что с ней? Что с Кристиной? Почему ей нужна пересадка костного мозга?

Андрей Викторович какое-то время еще смотрит на меня, после чего просто коротко кивает и снова поворачивается к компьютеру. Пробегается глазами по экрану, открывает какие-то вкладки, листает. Потом вздыхает и начинает говорить — спокойно, профессионально, как будто читает лекцию студентам-медикам:

— Обширное поражение костного мозга, — произносит он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Апластическая анемия. Тяжелая форма. Есть запись из другой клиники, что диагноз был поставлен три месяца назад. Затем ваша племянница перевелась к нам. Сейчас она на поддерживающей терапии.

— И что это значит? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь об ответе.

— Это значит, что ее костный мозг перестал вырабатывать клетки крови в нужном количестве. Красные, белые, тромбоциты — все падает. Без лечения… без пересадки костного мозга… она не проживет больше полугода. В лучшем случае.

Закрываю глаза.

Полгода.

У Кристины есть полгода, а она ведет себя как законченная эгоистка. Приходит ко мне в офис, кричит, требует, бросается на шею, пытается давить на жалость, на родственные чувства, на воспоминания о том, как я растила ее, как считала своей дочерью. И ни разу… ни разу!… не сказала: “Прости меня, тетя Аля. Я была неправа. Я виновата перед тобой. Но я умираю, и ты — моя последняя надежда”.

Ничего этого не было. Ни извинений, ни раскаяния, ни даже попытки понять, что она сделала со мной три года назад. Только “я умру” и “ты мне должна”.

— Она пришла ко мне, потому что я — ее единственный шанс, — шепчу, не открывая глаз. — Потому что мой костный мозг — самый близкий по совместимости и у нас обоих редкая группа крови, — Кристина вроде бы упомянула, что Лев есть подходит в доноры, значит… значит, я тоже. — Потому что я — ее последняя надежда. Так?

— Так, — кивает Андрей Викторович. — Родственная пересадка костного мозга — самые высокие шансы на успех. Особенно, если есть какая-то совместимость. Родители, братья, сестры, тети, дяди — чем ближе родство, тем больше вероятность совместимости. Вы — ее родная тетя по материнской линии. Шанс высокий. И вы правильно сказали, что у вас обоих редкая группа крови.

— Но донором мне не стать, — открываю глаза и смотрю на него. — Вы уже говорили.

— Нет, — подтверждает он. — С одной почкой — нет. Ни один врач не возьмется за такую операцию. Даже если вы подпишете все бумаги, даже если будете кричать, что согласны. Вас не допустят до забора костного мозга. Это исключено.

— Есть другие варианты? Кроме меня?

— Есть международные банки доноров. Поиск по другим родственным линиям. Может найтись кто-то с той же группой крови и нужным набором антигенов.

— Может найтись, — перебиваю, чувствуя, как внутри поднимается горькая усмешка. — А может не найтись. И тогда она умрет.

Андрей Викторович не отвечает. Да и не нужно. Я и так знаю ответ.

Глава 17

Глава 17

Мы сидим в тишине.

Мужчина — за компьютером, смотрит на меня.

Я — на диване, смотрю в пол.

За окном ночь, фонари, пустая улица, а на четвертом этаже благотворительный вечер продолжается без меня. Гости пьют шампанское, улыбаются, жмут друг другу руки, обсуждают, сколько денег удалось собрать. И никто не знает, что в кабинете главного врача решается чья-то судьба.

По идее, я должна расстроиться. Должна почувствовать хоть что-то — жалость, сострадание, страх за жизнь человека, которого когда-то считала родным. В конце концов, Кристина — моя племянница, кровь от крови, плоть от плоти. Я нянчилась с ней, кормила с ложки, водила по врачам, платила за обучение, устраивала на работу.

Но… я ничего не чувствую.

Внутри пустота, тишина, никакой боли, никакого сожаления.

Может, это карма? Может, Вселенная решила наказать Кристину за то, что она сделала со мной? За предательство, за ложь, за то, что она спала с моим мужем, пока я лежала в больнице и боролась за жизнь? За то, что строила свое счастье на моих руинах, ни разу не оглянувшись, не спросив, как я, не сказав “прости”?

Хотя… да какая разница?

Кристина — взрослый человек. Она сделала свой выбор три года назад. Она выбрала Льва — мужчину, который бросил больную жену, который не умеет любить, который умеет только брать. Она выбрала его — и все последствия этого выбора теперь лежат на ней. На мне их нет. Никакой ответственности за чужой выбор я нести не обязана.

— Вы расстроены? — спрашивает Андрей Викторович, прерывая мои мысли.

— Нет, — отвечаю честно. — Не расстроена. И даже не удивлена. Кристина всегда жила по принципу “хочу все и сразу”. Ей никто никогда не должен был мешать и все вокруг обязаны помогать. Мы столько времени не общались, а она ни на йоту не изменилась. Пришла, потребовала, надавила. Думала, я испугаюсь, что она умрет, и побегу сдавать анализы.

— А вы?

— А я — нет. Пусть ищет других доноров.

Андрей Викторович смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Оценивает меня, пытается понять, действительно ли я такая холодная или просто притворяюсь. Но я не собираюсь ничего объяснять и доказывать… ни ему, ни себе.

— В любом случае, — говорит мужчина наконец, — вас болезнь вашей племянницы никаким образом не касается. Даже с учетом того, что вы родственники. Даже с учетом того, что у нее такая же редкая группа крови, как и у вас, как и у вашего бывшего мужа. Как я уже сказал, с одной почкой донором не становятся. Это не обсуждается. — Помолчав секунду-другую, он продолжает: — Врачи уже назначили Кристине препараты для поддерживающей терапии. Иммуносупрессоры, чтобы замедлить разрушение костного мозга. Гормональные средства, чтобы стимулировать выработку клеток крови. Трансфузии — переливания эритроцитарной и тромбоцитарной массы. Это поможет… на время замедлит прогрессирование болезни, но не решит проблему. Пересадка нужна в любом случае — либо от родственного донора, либо от неродственного, из международного банка. Но неродственного донора найти сложно — по статистике, шанс совместимости с неродственным донором составляет от одного до десяти процентов. У родственного, конечно, выше, но… — Андрей Викторович пожимает плечами, не договаривая, но я и так все понимаю.

Думаю о том, как все сложно и запутано. Кристине же четыре месяца назад врачи поставили диагноз. Она могла начать искать донора еще тогда, могла обратиться в международные банки, могла попросить помощи у других родственников. Но девушка почему-то не сделала этого… или сделала, но не нашла. И теперь пришла ко мне — как к последней надежде. Потому что я — тетя. Потому что я — та, кто никогда не отказывал. Потому что я — та, кто вырастила ее как дочь.

Но я отказываю.

И вот это не карма. Это — справедливость.

— Пусть ищут другого донора, — повторяю решительно, чувствуя, как внутри крепнет стальной стержень, который помогает мне не сломаться. — А пока пусть поживет на ваших препаратах. На иммуносупрессорах, на гормонах, на переливаниях. Мне не жалко, если честно. Ни капли.

Андрей Викторович кивает, не комментируя. Он профессионал, и все понимает: его дело — лечить, а не судить. Если пациентка не хочет помогать своей племянниц, он даже осуждать не будет. Тем более, это не его война.

Мы сидим в тишине еще несколько минут. Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях, на платье, которая помялась от долгого вечера, на туфли — черные лодочки на шпильке, удобные, но ноги уже устали в них ходить. Андрей Викторович тоже молчит — не торопит, не задает лишних вопросов, просто ждет, когда я буду готова двигаться дальше.

— Пойдемте, — говорит он наконец, поднимаясь из-за стола.

— Куда? — спрашиваю, поднимая голову.

— На свидание. Прямо сейчас.

Смотрю на мужчину и вижу в его глазах уверенность, спокойствие, и еще что-то, чего я не могу разобрать. Андрей Викторович не шутит. Он действительно предлагает пойти на свидание. Сейчас. Ночью. После всего, что случилось.

— Вы шутите? — уточняю, хотя знаю, что нет.

— Нисколько. Я просто уверен, что завтра вы передумаете. Найдете тысячу причин отказаться. Придумаете дела, встречи, проекты. Скажете, что устали, что не до этого, что вообще не нужны вам никакие свидания. Я знаю вас, Алла Сергеевна. Вы — мастер убегать. Поэтому я хочу воспользоваться ситуацией, пока вы здесь, сказали “да” и не передумали.

Открываю рот, чтобы возразить, но слова снова застревают в горле.

Мужчина прав… абсолютно прав.

Завтра я действительно найду тысячу причин отказаться. Скажу, что у меня важная встреча с клиентом, что нужно доработать проект, что я устала и хочу побыть одна. А на самом деле — просто испугаюсь. Испугаюсь сблизиться с кем-то после Льва. Испугаюсь поверить мужчине снова. Испугаюсь, что у меня не получится, что я ошибусь, что меня снова предадут.

— Хорошо, — говорю, удивляясь сама себе. — Прямо сейчас, так прямо сейчас. Но недолго. Мне завтра работать.

Андрей Викторович широко, открыто, по-настоящему улыбается и протягивает мне руку:

— Идемте.

Глава 18

Глава 18

Андрей Викторович не отпускает мою руку даже тогда, когда мы выходим из его кабинета и оказываемся в ночном больничном коридоре. Свет ламп отражается в плитке, где-то далеко слышатся приглушенные голоса дежурных медсестер, пахнет лекарствами, кофе и специфическим ароматом больницы, от которой у меня до сих пор иногда сжимается грудь, но сейчас почему-то этот запах не выбивает меня из равновесия окончательно. Наверное, потому что рядом идет спокойный, уверенный, собранный мужчина, который будто одним своим присутствием удерживает меня от того, чтобы снова рассыпаться на мелкие, острые осколки.

— Вы слишком напряжены, — говорит Андрей Викторович, когда мы заходим в лифт. — У вас плечи каменные.

— У меня был тяжелый день, — отвечаю сухо, хотя замечание мужчины звучит даже смешно. Тяжелый день? Да у меня сегодня не день, а очередная попытка жизни проверить, сколько еще я выдержу, прежде чем окончательно сломаюсь.

— Представляю, — кивает Андрей Викторович, не обесценивая событие, которое произошло сегодня и, если честно, выбили меня из колеи окончательно. — Поэтому я и отведу вас в нужно место, где вы сможете расслабиться. .

Настороженно смотрю на него, но мужчина только улыбается краешком губ. Я поражаюсь тому, как он потрясающе выглядит в темном костюме, без больничного официоза, без микрофона, без чужих взглядов, без роли главного врача, которую он не просто примерил себя, а кажется вжился в нее. Рубашка мужчины расстегнута на одну пуговицу, галстука нет, волосы чуть растрепались после ветра, а в серых глазах появилось что-то живое, почти мальчишеское, отчего мне становится не по себе.

— Надеюсь, это не ресторан, где нужно будет делать вид, что я в состоянии поддерживать светскую беседу.

— Нет, — спокойно отвечает он. — Это боулинг.

Замираю.

Сначала думаю, что ослышалась. Потом на ум приходит мысль, что мужчина шутит. В итоге я смотрю на лицо Андрея Викторовича и понимаю: не шутит. Совсем.

— Боулинг? — переспрашиваю, когда мы выходим на улицу и холодный воздух тут же касается лица, волос, открытых плеч. — Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Андрей Викторович, мне не пятнадцать лет.

— Я заметил, — отвечает он так невозмутимо, что я даже не сразу понимаю, как именно на это реагировать. — Но взрослым людям тоже иногда полезно сбрасывать напряжение. Особенно тем, кто привык держать лицо так, будто от этого зависит судьба государства.

Хочется возмутиться. Сказать, что я не держу лицо, а просто умею контролировать себя, потому что иначе жизнь давно бы меня раздавила. Хочется напомнить, что я не какая-то нервная девочка, которой нужно покидать шары, чтобы забыть о проблемах. Но вместо этого вдруг замолкаю. Потому что в глубине души понимаю — Андрей Викторович прав. Именно это раздражает сильнее всего.

До боулинга мы доезжаем быстро. Я всю дорогу смотрю в окно, на размытые огни города, на редких прохожих, а сама ловлю себя на том, что впервые за весь день думаю не о Кристине. Не о Льве. Не о костном мозге, не о болезни, не о том, как моя жизнь снова попыталась перевернуться вверх дном. Думаю о том, что еду на свидание. Настоящее. С мужчиной. И от этой мысли внутри становится одновременно смешно, страшно и как-то совершенно неправильно.

— Приехали, — говорит Андрей Викторович, останавливая машину возле яркой вывески.

Смотрю на здание, где за стеклянными дверями мигает свет, слышится музыка и мелькают люди, потом перевожу взгляд на свои туфли на тонкой шпильке, на длинное темно-синее платье, которое я выбирала для благотворительного вечера, а не для того, чтобы катать шары по дорожке, и невольно усмехаюсь.

— Я одета неподходяще.

— Вы одеты прекрасно.

Сердце почему-то сбивается.

Глупо. Очень глупо.

Я взрослая женщина, мне тридцать пять лет, за плечами развод, предательство, болезнь, реанимация и собственная фирма, но от обычного мужского комплимента вдруг становится жарко в щеках, словно я снова та самая девчонка в книжном, которая когда-то поверила мужчине только потому, что он красиво на нее посмотрел.

Нет.

Нельзя.

— Комплименты на меня не действуют, — говорю сухо, выходя из машины.

— Запомню, — отвечает Андрей Викторович, обходя автомобиль и открывая передо мной дверь в помещение. — Но это не значит, что перестану говорить правду.

Внутри оказывается шумно, тепло и неожиданно живо. Музыка играет негромко, по дорожкам с грохотом катятся шары, где-то смеются подростки, у соседнего столика компания взрослых мужчин спорит, кто следующий бросает, пахнет пиццей, кофе и сладким сиропом. Все это настолько не похоже ни на больницу, ни на мой офис, ни на благотворительный вечер, что я на несколько секунд теряюсь.

Стою посреди этого яркого, немного нелепого пространства и чувствую себя человеком, которого внезапно выдернули из привычной клетки.

Андрей Викторович тем временем спокойно подходит к стойке, что-то говорит администратору, оформляет дорожку и возвращается ко мне с парой смешных бело-синих ботинок.

— Сбросьте туфли.

— Что?

— Туфли, Алла Сергеевна. На дорожку в них нельзя. Да и вам будет удобнее. Вам принесут специальные тапочки.

Опускаю взгляд на свои туфли. Черные, красивые, дорогие, с тонкими ремешками вокруг щиколотки. В них я чувствовала себя собранной, строгой, защищенной. В них можно стоять на сцене, произносить речь, принимать благодарности, держать дистанцию и не позволять никому подойти слишком близко. А в этих смешных ботинках… в них я буду выглядеть обычной.

Не Аллой Сергеевной.

Не спонсором.

Не руководителем фирмы.

Просто женщиной, которая пришла в боулинг с мужчиной.

Почему-то именно это пугает сильнее всего.

— Вы слишком серьезно смотрите на обувь, — замечает Андрей Викторович.

— Я вообще ко многому отношусь серьезно.

— Заметил. Поэтому сегодня будем лечить.

— Вы же больше не мой врач.

— Сегодня — нет. Сегодня я мужчина, который пригласил вас на свидание.

Воздух будто густеет. Резко отвожу взгляд, присаживаюсь на диванчик у дорожки и начинаю расстегивать ремешок на туфле. Пальцы вдруг становятся непослушными, ремешок не поддается, а Андрей Викторович, как назло, стоит рядом и молчит. Не помогает, не торопит, не отпускает шуточек. Просто ждет, пока я сама справлюсь.

И это почему-то действует сильнее, чем если бы он наклонился и начал расстегивать мои туфли сам.

Снимаю одну. Потом вторую. Ступни тут же почти болезненно расслабляются, щиколотки ноют от облегчения, и я понимаю, насколько устала за этот бесконечный день. Надеваю принесенные им ботинки, завязываю шнурки и поднимаюсь. Платье мягко скользит по ногам, открытая спина чувствует прохладный воздух, волосы касаются плеч, а Андрей Викторович смотрит на меня так, будто я не в нелепой обуви стою посреди боулинга, а сошла с обложки какого-то журнала.

— Не смотрите так, — произношу резче, чем хотела.

— Как?

— Будто…

Замолкаю.

“Будто я вам нравлюсь”, — проносится у меня в голове.

Вот только сказать это вслух не могу.

Мужчина чуть прищуривается, но не заставляет меня продолжать.

— Пойдемте, — говорит вместо этого. — Буду учить вас играть.

Глава 19

Глава 19

Первые десять минут я уверена, что это свидание — ошибка… огромная, нелепая ошибка, которую нужно было остановить еще на больничной парковке. Шар оказывается тяжелым, пальцы неудобно проваливаются в отверстия, дорожка тянется куда-то слишком далеко, а кегли, кажется, специально стоят так насмешливо ровно, будто заранее знают: я их не собью.

Первый бросок уходит в желоб почти сразу.

Второй — тоже.

Третий катится медленно, унизительно медленно, задевает одну-единственную кеглю, и та лениво падает, будто делает мне одолжение.

— Великолепно, — говорит Андрей Викторович.

— Не издевайтесь.

— Я абсолютно серьезен. Одна кегля — это уже начало.

— Начало позора.

Мужчина смеется.

Не громко, не обидно, а тепло, низко, с той самой хрипотцой, от которой у меня почему-то замирает дыхание.

— Вы не умеете проигрывать, — произносит Андрей Викторович как факт.

— Я не люблю делать что-то плохо, — признаюсь в своей слабости.

— А если попробовать не делать идеально? — мужчина выгибает бровь.

Смотрю на него так, будто он предложил мне выйти на улицу босиком.

— Зачем?

— Чтобы отдохнуть.

Отдохнуть.

Слово простое, обычное, но для меня почему-то почти чужое. Я давно не отдыхала по-настоящему. Даже когда сидела дома одна, даже когда смотрела фильм, даже когда пила кофе утром у окна, внутри все равно продолжала работать какая-то часть меня — считала, проверяла, контролировала, держала оборону. Потому что стоило расслабиться, как прошлое тут же находило щель и просачивалось внутрь.

А сегодня…

Сегодня прошлое пришло само. Вломилось в офис, потом на благотворительный вечер, потом в кабинет Андрея Викторовича. Кричало, обвиняло, требовало, тянуло из меня очередную часть жизни, словно я действительно создана для того, чтобы меня разбирать по кускам.

— Алла Сергеевна, — голос Андрея Викторовича возвращает меня обратно.

Вздрагиваю и понимаю, что стою с шаром в руках и смотрю в одну точку.

— Что?

— Вы опять ушли куда-то далеко, — усмехается мужчина.

— Неважно, — отмахиваюсь.

— Важно. Но сейчас не будем туда ходить, хорошо?

Андрей Викторович подходит ближе. Берет другой шар, темно-зеленый, тяжелый, с глянцевым блеском, и вкладывает его мне в руки.

— Сейчас ваша задача — просто расслабиться, — не произносит, требует. Странно, что у меня внутри не поднимается волна протеста, когда слышу подобное обращение. Мне хочется… подчиниться? Вот же черт! — Забыть обо всем: о племяннице, бывшем, болезни, работе, обещаниях, которые вы давали самой себе. Обо всем.

Резко поднимаю глаза на Андрея Викторовича.

— Вы слишком много себе позволяете, — стискиваю челюсти.

— Знаю, — спокойно отвечает он. — Но иначе вы снова сбежите в голову.

Хочу сказать, что не сбегаю… что у меня просто есть мозг, которым я привыкла пользоваться… что этот мужчина не имеет права так точно видеть меня насквозь. Но слова не идут, потому что внутри что-то болезненно дергается от его фразы.

Сбежите в голову.

Да, я именно так и делаю — сбегаю в голову. Снова и снова. Думаю, анализирую, вспоминаю, сравниваю, выстраиваю стены. В голове безопаснее, можно спрятаться от тела, которое помнит прикосновения, от сердца, которое однажды уже поверило не тому человеку, от желания, которое сейчас, против моей воли, медленно просыпается рядом с этим мужчиной.

— Держите шар вот так, — Андрей Викторович показывает, но я все равно делаю неправильно.

Очередной бросок снова выходит ужасным. Шар уходит в сторону, в желоб, и я раздраженно выдыхаю:

— Да что ж такое…

— Вы слишком зажимаете кисть, — констатирует мужчина.

— Может, просто у меня нет таланта? — тяжело и немного обреченно вздыхаю.

— Талант тут ни при чем, — хмыкает Андрей Викторович.

— Очень утешительно, — закатываю глаза.

Хочется обидеться на мужчину, но почему-то не могу. Где-то глубоко внутри себя понимаю, что сейчас напоминаю маленькую девочку, которой нужно все и сразу, иначе она разрыдается.

— Вам нужно почувствовать движение, а не пытаться командовать шаром, — объясняет доктор.

— Я не командую шаром! — Ага-ага, еще бы и ножкой топнула.

Как Андрей Викторович терпит меня и мое сегодняшнее поведение? Похоже, у него действительно ангельское терпение, раз он совершенно спокойно произносит:

— Командуете. И, кажется, он сопротивляется.

Невольно смеюсь. Коротко, неожиданно для самой себя. Смех вырывается как-то сам, ломает напряжение, и я вдруг понимаю, что уже несколько минут не думала о Кристине. Не слышала в голове ее “я умру”. Не видела лицо Льва. Не представляла больничную палату, аппарат диализа, свои руки с синяками от игл.

Я просто стою в боулинге, в смешных ботинках, в вечернем платье, рядом с мужчиной, который почему-то решил, что лучший способ вытащить меня из ада — заставить катать шары.

И это работает.

Черт побери, это работает.

— Еще раз, — говорит Андрей Викторович.

— Вы издеваетесь? — вздыхаю.

— Нет, учу, — мужчина улыбается уголками губ.

— Слишком настойчиво.

— Я врач, — он пожимает плечами. — Это профессиональное.

Андрей Викторович подает мне шар, и я снова пытаюсь. Сначала пальцы ложатся неправильно, потом я слишком резко замахиваюсь, потом спотыкаюсь почти на ровном месте, потому что подол платья мешает сделать шаг. Андрей Викторович мгновенно оказывается рядом, придерживает меня за локоть, и я чувствую его ладонь — теплую, сильную, уверенную.

— Осторожно, — журит он.

— Я в порядке, — выдыхаю слишком быстро.

— Вижу, — смотрит на меня с нежностью.

— Не надо меня держать, — жар распространяется по всему телу от простого мужского прикосновения.

— Тогда не падайте, — произносит он с хрипотцой в голосе.

Желудок делает кульбит. Но я быстро беру себя в руки и делаю шаг в сторону, создавая между нами хоть немного расстояния и лишая себя поддержки Андрея Викторовича в виде его руки,

Мужчина же опять улыбается, и злиться, хотя я пытаюсь, почему-то становится невозможно.

Следующий бросок тоже проваливается. Шар снова уходит в желоб, и я уже не выдерживаю — отворачиваюсь, закрываю лицо ладонью и тихо стону.

— Это унизительно, — огорченно стону.

— Это игра, — спокойствию мужчины можно позавидовать.

— Для вас — игра. Для меня — доказательство того, что некоторые вещи лучше не начинать.

— Нет, — говорит он уже серьезнее. — Для вас это доказательство того, что можно ошибаться и ничего страшного не случится.

Замираю.

Фраза вроде бы простая, но бьет куда-то глубоко. Туда, где живет та самая Алла, которая однажды ошиблась в мужчине и заплатила за это почкой, браком, семьей, верой в себя и почти жизнью. Туда, где до сих пор лежит страх: если ошибешься снова — не выживешь.

Андрей Викторович будто понимает, что попал в больное место. Подходит ближе, но не трогает.

— Алла, — впервые за вечер произносит без отчества.

И от этого у меня внутри все сжимается.

— Не надо, — шепчу я.

— Что не надо?

— Так меня называть.

— Почему?

Потому что так слишком близко. Потому что “Алла Сергеевна” — безопасно, это броня, табличка на двери кабинета, подпись в договоре, имя женщины, которую уважают и боятся. А “Алла” — это я. Настоящая. Та, которая когда-то плакала в больничном туалете. Та, которая ночью смотрела фотографии бывшего мужа с племянницей. Та, которая сейчас стоит посреди боулинга и боится не шара, не игры, а собственных чувств.

— Просто не надо, — повторяю тише.

Мужчина несколько секунд смотрит на меня, потом кивает.

— Хорошо. Тогда еще один бросок, Алла Сергеевна.

Смешок вырывается помимо воли.

И это спасает.

Напряжение немного отступает, я снова беру шар, снова становлюсь у дорожки, снова пытаюсь выстроить движение, но ничего не выходит. Андрей Викторович наблюдает пару секунд, потом медленно подходит ко мне сзади.

Я чувствую это раньше, чем вижу — по коже пробегает дрожь.

— Что вы делаете? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Исправляю технику, — произносит он чуть ли не шепотом.

— Я могу сама, — пищу. Черт, я действительно пищу.

— Можете, — в голосе мужчины не слышится ни доли сомнения. — Но пока не получается.

— Очень тактично, — качаю головой.

— Зато честно, — выдыхает он мне в макушку, а я подскакиваю.

Андрей Викторович становится совсем близко. Настолько близко, что его грудь касается моей спины, и я мгновенно перестаю дышать.

Глава 20

Глава 20

Все вокруг будто отдаляется — музыка, смех, грохот шаров, голоса людей. Остаются только ощущения от мужского прикосновение. Тепло тела Андрея Викторовича, которое проникает через тонкую ткань моего платья. Его дыхание у моего виска. Мужская рука, которая осторожно ложится поверх моей, направляя пальцы в отверстия шара.

Сердце начинает колотиться так сильно, что мне кажется — Андрей Викторович услышит.

Обязательно услышит.

— Дышите, — тихо говорит он.

— Я дышу.

— Нет.

Хочется спорить, но я слишком быстро понимаю, что мужчина прав.

Воздух действительно застрял в легких. Ком подступил к горлу, руки стали ватными, а тело — слишком живым, слишком чувствительным, слишком моим, хотя я столько лет старалась забыть, что оно вообще умеет хотеть чего-то, кроме покоя и безопасности.

— Просто расслабьтесь, — говорит Андрей Викторович у самого уха. — На секунду. Не думайте о том, что было. Не думайте о том, что будет. Не думайте обо мне, если это мешает. Думайте только о движении.

Не думайте обо мне.

Как будто это возможно, когда мужчина стоит за спиной, прижимаясь ко мне грудью, когда его ладонь лежит на моей талии, когда пальцы второй руки накрывают мои, когда от него пахнет холодным воздухом, дорогим одеколоном и чем-то теплым, человеческим, настоящим.

Закрываю глаза.

Всего на мгновение.

И вдруг понимаю, что действительно забываю.

Сначала исчезает Кристина. Ее голос, ее слезы, ее обвинения, ее “ты должна” растворяются где-то на краю сознания, словно их заглушает шум боулинга. Потом уходит Лев — его серые глаза, его холодное “ну… не болей”, его рука, когда-то такая родная, а потом ставшая чужой. После этого отступает болезнь, страх за почку, больничные стены, таблетки, ограничения, бесконечная необходимость беречь себя так, будто я хрустальная.

Остается только тепло за моей спиной.

Только мужская рука на моей талии.

Только мое сердце, которое почему-то бьется уже не от страха.

— Вот так, — шепчет Андрей Викторович. — Теперь шаг. Не спешите. Я рядом.

Слова мужчины почему-то бьют сильнее любого признания.

Я рядом.

Лев тоже когда-то был рядом. Говорил, что никогда не бросит… что я его жизнь… что мы справимся со всем. А потом ушел, когда я стала слабой, больной, неудобной. Именно поэтому нельзя верить словам. Нельзя. Нельзя снова позволить мужчине стать опорой, потому что если он отойдет, ты рухнешь.

Но Андрей Викторович сейчас не обещает вечность.

Он просто держит меня за талию и направляет мою руку.

И этого оказывается достаточно, чтобы я сделала шаг.

Потом еще один.

Мужское тело движется вместе с моим. Плавно. Уверенно. Так, будто мы делали это сотню раз, будто он знает мой ритм, мое дыхание, мою дрожь. Шар становится не таким тяжелым. Пальцы перестают цепляться. Кисть мягко идет вперед, ведомая его рукой.

— Отпускайте, — говорит он.

Я отпускаю.

Шар катится по дорожке.

Медленно.

Ровно.

Прямо.

Задерживаю дыхание, хотя Андрей Викторович только что просил дышать, и смотрю, как темный шар приближается к кеглям. Секунда растягивается до невозможности. Сердце ударяет раз, второй, третий.

А потом раздается грохот.

Кегли разлетаются в стороны.

Все.

До одной.

Несколько секунд стою неподвижно, не веря глазам.

А в следующий момент на экране загорается результат, соседняя компания что-то одобрительно выкрикивает, Андрей Викторович тихо смеется за моей спиной, и во мне вдруг что-то взрывается. Не боль. Не злость. Не страх.

Радость.

Настоящая.

Чистая.

Почти забытая.

— Получилось! — вырывается из меня, и я даже не узнаю собственный голос. Он звонкий, живой, счастливый. — У меня получилось!

Разворачиваюсь к Андрею Викторовичу и смеюсь. Смеюсь так, как не смеялась много лет. Не сдержанно, не вежливо, не из-за чужой шутки, а потому что внутри становится светло, невыносимо светло, будто кто-то распахнул окно в комнате, где я слишком долго сидела без воздуха.

И в этот момент я забываю обо всем.

О племяннице.

О бывшем.

О болезни.

О своих обещаниях.

О том, что мужчинам нельзя доверять.

О том, что я больше никогда не позволю себе быть слабой.

Просто бросаюсь Андрею Викторовичу на шею.

Обнимаю крепко, резко, всем телом, так, будто он не просто помог мне сбить кегли, а вытащил меня из какой-то глубокой, вязкой темноты, в которой я жила последние годы. Мои руки сами смыкаются у него за шеей, пальцы касаются коротких волос на затылке, грудь прижимается к его груди, и только потом, уже слишком поздно, я понимаю, что сделала.

Но мужчина не отстраняется.

Наоборот.

Кладет руки мне на талию, подхватывает, и в следующее мгновение я оказываюсь в воздухе.

— Андрей Викторович! — вскрикиваю, но вместо возмущения снова смеюсь.

Мужчина кружит меня легко, уверенно, будто я ничего не вешу, будто я не женщина с тяжелым прошлым, не пациентка с одной почкой, не человек, который три года собирал себя по кускам, а просто Алла. Живая. Смеющаяся. Настоящая.

Мир вокруг превращается в круговорот огней, музыки, его смеха и моего собственного дыхания. Волосы разлетаются, платье обвивает ноги, сердце бьется так часто, что почти больно, но эта боль другая. Не разрушительная. Эта боль состоит из облегчения.

В итоге, он ставит меня на пол.

Медленно.

Осторожно.

Но рук с талии сразу не убирает.

И вот тут все возвращается.

Сначала — тишина внутри.

Потом — осознание.

Потом — страх.

Я стою слишком близко. Мои ладони все еще лежат на мужских плечах. пальцы Андрей Викторовича находятся на моей талии. Его лицо совсем рядом, серые глаза смотрят прямо в мои, и в них нет ни насмешки, ни победы, ни той мужской самодовольной уверенности, от которой меня обычно выворачивает. В них светится только тепло. И желание. Сдержанное, глубокое, очень взрослое.

От этого становится только страшнее.

Потому что с грубым мужчиной я знаю, что делать. С наглым — тоже. С тем, кто лезет без спроса, флиртует пошло, считает, что женщина ему что-то должна, — тем более. Я умею ставить на место, умею говорить “нет”, умею быть холодной.

Но что делать с мужчиной, который держит бережно… который видит мою радость и не смеется над ней… который не требует, а ждет, понятия не имею.

— Прости, — выдыхаю резко, будто меня окатили ледяной водой. — Я не хотела…

Пытаюсь отступить.

Сделать шаг назад.

Вернуться на безопасное расстояние, туда, где можно снова стать Аллой Сергеевной, строгой, сдержанной, неприступной женщиной, которой никто не нужен.

Но Андрей Викторович не отпускает.

Мужчина уже намного увереннее кладет ладонь мне на талию, притягивает обратно, не грубо, но так, что спорить становится невозможно. Я упираюсь руками ему в грудь и чувствую под пальцами тепло, твердость, ровное дыхание.

Сердце снова сбивается.

— Не надо, — говорит Андрей Викторович тихо, но в голосе вдруг появляется жесткость. Не грубость. Именно уверенность мужчины, который точно знает, что хочет сказать. — Не извиняйся. Мне понравилось… обещай, что еще сделаешь так еще раз.

Глава 21

Глава 21

— Я не буду с ним работать, Алла, — дверь моего кабинета распахивается так резко, что ударяется о стену, а я поднимаю голову от монитора и несколько секунд просто смотрю на Марию, не сразу понимая, что именно произошло.

Светловолосая архитектор, которая работает в моей компании с момента ее основания, стоит на пороге — взъерошенная, злая, с планшетом под мышкой и свернутыми в трубку чертежами в руке. Обычно она держится спокойно, даже когда клиенты требуют невозможного, но сейчас у девушки на щеках горят красные пятна, ее губы поджаты, а пальцы так сильно сжимают бумагу, что та хрустит. Уверена, Дмитрий снова отличился. Но почему-то эта мысль не вызывает у меня привычного раздражения, хотя еще вчера я бы уже начала придумывать, как пожестче объяснить клиенту, что дизайн-проект — не пластилиновая игрушка, которую можно каждый день мять заново.

— Что он опять сделал? — спрашиваю, откидываясь на спинку кресла.

— Что сделал? — Мария проходит внутрь и бросает чертежи на мой стол. — Он опять все меняет. Опять, Алла! Теперь ему не нравится планировка. Теперь он хочет снести стены между гостиной и кабинетом, а еще перенести лестницу, потому что “так будет эффектнее”. Ты понимаешь? Лестницу! В готовом доме!

Тяжело вздыхаю и смотрю на чертежи, но линии на бумаге почему-то расплываются перед глазами. Не от усталости даже. Просто мысли не здесь. Они где-то во вчерашнем вечере, в шумном боулинге, в тепле мужских рук на моей талии, в спокойном голосе у самого уха: “Не думайте обо мне, если это мешает”. И ведь мешало. Очень мешало. Настолько, что до сих пор, стоит вспомнить, как Андрей Викторович стоял за моей спиной, как его грудь касалась меня через тонкую ткань платья, внутри все замирает, а потом начинает двигаться слишком быстро, слишком живо, будто тело решило проснуться без моего разрешения.

— Алла? — Мария щелкает пальцами перед моим лицом. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — возвращаюсь в кабинет, в утро, в рабочий день, в собственную фирму, где по идее должна быть собранной, строгой и неприступной. — Я все решу.

— Правда? — архитектор смотрит на меня с недоверием. — Потому что я уже на грани. Еще одна его “гениальная” идея, и я начну кидаться образцами плитки.

— Не надо кидаться плиткой, она дорогая, — зачем-то отвечаю.

Мария вдруг прищуривается:

— Так. С тобой точно что-то не то.

— Почему?

— Потому что обычно ты бы уже ледяным голосом попросила меня не драматизировать, потом сама позвонила бы клиенту и разнесла его на молекулы. А сейчас сидишь и улыбаешься.

Я улыбаюсь?

Пальцы сами касаются губ, и мне становится неловко, почти смешно. Господи, я действительно улыбаюсь. Не широко, не радостно, но уголки губ предательски тянутся вверх, будто вчерашний вечер оставил на мне какой-то след, который невозможно стереть ни работой, ни Дмитрием, ни всеми его идиотскими правками.

— Просто утро нормальное, — говорю сухо, пытаясь вернуть лицу привычное выражение.

Мария смотрит так, будто не верит ни единому слову, но, к счастью, не лезет в душу. Она вообще умная девочка. Вовремя чувствует, где можно давить, а где лучше отступить.

— Ладно, — бурчит архитектор, забирая планшет со стола. — Я пока займусь другими проектами. Но если он продолжит трепать мне нервы, я сразу буду переправлять его на тебя. Согласна?

— Согласна. Иди. Я правда все решу. И позвоню Дмитрию, не переживай.

Мария кивает, бросает последний подозрительный взгляд на мое лицо и выходит. Дверь за ней закрывается, а я еще несколько секунд смотрю на гладкое дерево, не двигаясь. В кабинете тихо. За стеклянной перегородкой слышатся голоса сотрудников, в коридоре кто-то проходит мимо, у меня на столе остывает кофе, а в вазе стоят белые пионы, которые я сама купила утром. Сама. Хотя обычно не покупаю себе цветы без повода. Сегодня почему-то захотелось.

Наверное, потому что вчера Андрей Викторович довез меня до дома и не стал сразу уезжать. Проводил до подъезда, стоял рядом под желтым светом фонаря — высокий, спокойный, в темном пальто, с чуть растрепанными волосами и этим своим невозможным взглядом, от которого все мои разумные мысли разбегались, как испуганные птицы. Я тогда еще пыталась держаться. Делала вид, что все нормально, что никакого боулинга, никакого смеха, никаких его рук на моей талии не было. Но он, кажется, видел меня насквозь.

— Завтра я заеду за вами, — сказал мужчина, когда я уже потянулась к двери подъезда.

— Андрей Викторович…

— Андрей, — поправил он спокойно. — Кажется, после того, как вы бросались мне на шею, мы можем перейти на “ты”.

Щеки вспыхнули так резко, что даже ночной холод не спас.

— Это было случайно.

— Конечно, — в его голосе прозвучала улыбка. — Именно поэтому мне понравилось.

Я тогда, кажется, даже воздухом подавилась. Хотела сказать что-то острое, привычное, чтобы поставить между нами стену, но вместо этого только опустила взгляд на его руку. Большую, теплую, сильную. Ту самую руку, которая удерживала меня за талию, когда я пыталась отступить и снова спрятаться в свою безопасную холодность.

— Завтра, — повторил он уже тише. — В шесть. И, Алла, не прячься за работой.

Вот тогда сердце ударило совсем неразумно.

Алла.

Не Алла Сергеевна.

Просто Алла.

И почему-то я не попросила больше так меня не называть.

Воспоминание накрывает так сильно, что приходится прикрыть глаза. В груди становится тепло, в животе — тревожно, на губах опять появляется глупая улыбка. Страшно. Очень страшно. Потому что все происходящее между мной и… эм… Андреем слишком похоже на начало чего-то, а я обещала себе больше никогда не начинать. Не смотреть на мужчин так, будто они могут принести не только боль. Не позволять им становиться ближе, чем нужно. Не ждать звонков, не думать о встречах, не выбирать платье утром так долго, будто от него зависит что-то важное.

А сегодня я выбирала.

Стояла перед шкафом почти сорок минут, злилась на себя, на платья, на собственное отражение, а потом все равно выбрала темно-зеленое платье по фигуре, строгое, но не холодное, с тонким ремнем на талии и мягким вырезом, который не открывает лишнего, но почему-то делает шею длиннее, а ключицы — заметнее. Волосы оставила распущенными. Макияж сделала чуть теплее обычного. Даже духи выбрала не офисные, а те, которые не доставала уже несколько лет.

Для работы, конечно.

Ага.

Еще бы себе поверить.

Телефон на столе вибрирует, и имя на экране моментально возвращает в реальность.

Дмитрий.

Смотрю на вызов и чувствую, как внутри поднимается неприятная усталость. Не страх. Не растерянность. Именно усталость от мужчин, которые не понимают слова “нет”, от их самоуверенных голосов, липких взглядов и привычки считать, что любая женщина рано или поздно должна уступить, если достаточно настойчиво давить. Но сегодня почему-то не хочется терпеть. Не хочется сглаживать углы. Не хочется быть профессиональной за счет собственного отвращения.

Медленно беру второй телефон, включаю диктофон и кладу его рядом экраном вниз.

Потом принимаю вызов, нажимаю кнопку громкой связи.

— Алла Сергеевна, — голос Дмитрия звучит слишком довольно, будто мы с ним не проект обсуждаем, а давно играем в какую-то понятную только ему игру. — Доброе утро. Надеюсь, вы уже соскучились.

Меня передергивает.

— Дмитрий, архитектор передала мне ваши новые… пожелания, — последнее слово буквально выплевываю.

— О, вот как быстро, — он усмехается. — Прекрасно. Значит, у нас есть повод встретиться. Предлагаю сегодня поужинать и спокойно все обсудить. Без этих ваших нервных сотрудников.

Вдох.

Выдох.

Спокойно, Алла. Спокойно.

— Нет, — произношу ровно. — У нас нет повода для ужина.

На том конце повисает короткая пауза, и почему-то я почти вижу, как мужчина улыбается. Холеный, самодовольный, с кольцом на пальце, которое его совершенно ни к чему не обязывает.

— Вы все еще сопротивляетесь? — тянет Дмитрий. — Зря. Мне нравятся своенравные женщины, но всему есть предел.

— Что ж… я вас предупреждала, — говорю, чувствуя, как пальцы крепче сжимают корпус телефона. — Мы отказываемся от вашего проекта.

Пауза на той стороне вызова становится другой.

Густой.

Злой.

— Что вы сказали? — рычит мужчина.

— Мы отказываемся от вашего проекта, — повторяю также четко. — Я просила вас не перегибать и соблюдать рабочие границы. Вы меня не услышали. Найдите, пожалуйста, другого дизайнера.

Несколько секунд он молчит. Настолько долго, что где-то на заднем плане слышно, как тикают часы. А потом Дмитрия прорывает.

— Ты вообще соображаешь, с кем разговариваешь? — голос мужчины мгновенно становится резким, визгливым, мерзким. Вся сладость слетает, как плохо приклеенная маска. — Я вашу шарашкину контору уничтожу. Ты у меня потом по судам бегать будешь и умолять, чтобы я снова отдал тебе проект!

Сердце дергается, но не проваливается.

Раньше, возможно, стало бы страшно. Раньше я начала бы считать риски, думать о репутации, о деньгах, о том, сколько людей у меня в штате и как одна истерика богатого клиента может отразиться на всех. Но сейчас во мне клубится странная ясность. Холодная. Твердая. Как стекло.

— Это ваше право, — отвечаю спокойно.

— Мое право? — Дмитрий неприятно смеется. — Да я тебя все равно к себе в койку затащу. Поимею во всех позах так жестко, что ты молить о пощаде будешь. Нашлась недотрога. Я таких, как ты, на обед ем, поняла? Вы все сначала строите из себя королев, а потом сами прибегаете, когда понимаете, кто перед вами.

Отвращение поднимается к горлу.

Почти физическое.

Липкое, тяжелое, тошнотворное.

Слушаю и думаю о жене мужчины. Думаю о женщине, которая, возможно, гладит ему рубашки, ждет дома, верит в командировки и поздние совещания. Думаю о себе три года назад, о том, как тоже верила, как не замечала звонков, задержек, чужого запаха, усталости во взгляде, как убедила себя, что мужчины не предают, если их любишь достаточно сильно.

Предают.

Еще как.

— Закончили? — спрашиваю, когда Дмитрий на секунду замолкает, видимо, ожидая моей истерики.

— Ты пожалеешь, — шипит он. — Клянусь, пожалеешь.

— Ваше право — попробовать сделать все, что вы хотите. Мое право — с вами не работать. До свидания, — сбрасываю вызов.

Несколько секунд просто сижу, глядя на погасший экран, и чувствую, как будто из груди вытащили тяжелый камень. Не огромный — нет. Но тот самый, который лежал там с первой встречи с Дмитрием, с первого его липкого взгляда, с первого “Алла Сергеевна”, произнесенного так, что хотелось помыть руки. Я терпела, потому что проект крупный… потому что бизнес… потому что не хотелось превращать каждый рабочий конфликт в войну.

Но иногда войну нужно начинать первой.

Открываю запись, проверяю, сохранилась ли. Сохранилась. Конечно, сохранилась. Потом открываю папку, куда уже несколько месяцев складывала все, что касалось Дмитрия: скриншоты сообщений, голосовые, записи разговоров, странные правки с пошлыми комментариями, фотографии его кольца на руке, когда он “случайно” касался моих пальцев во время встречи. Я давно нашла почту его жены. Не специально даже. Просто после Льва у меня появилась дурная привычка проверять мужчин, которые слишком уверены в своей безнаказанности.

Несколько минут смотрю на пустое письмо.

Потом начинаю печатать.

“Добрый день. Простите, что пишу вам. Считаю, вы имеете право знать, как ведет себя ваш муж в рабочих отношениях с женщинами”.

Прикрепляю файлы.

Запись сегодняшнего разговора — тоже.

Палец зависает над кнопкой отправки, и на секунду внутри все-таки что-то колеблется. Не жалость к Дмитрию. Нет. Скорее память о том, как больно узнавать правду. Как мир сначала будто замирает, а потом трескается от одного-единственного письма, фотографии, фразы, случайного звонка.

Но разве ложь лучше?

Разве женщина не имеет права знать, с кем живет?

Нажимаю “отправить” и только после этого выдыхаю.

Девочки, у меняНОВИНКА !

БЫВШИЙ МУЖ. НЕ ЖДИ ПРОЩЕНИЯ

— Я встретил женщину своей мечты... — объясняет свою измену муж.

Я же чувствую себя так, словно меня чем-то тяжелым по голове ударили.

— Твоя бывшая — женщина мечты? Та, с которой вы расстались прямо перед вашей свадьбой?

— Да, — как ни в чем не бывало заявляет муж. — Некрасиво получилось. Но ничего, теперь и у меня, и у Инны есть опыт серьезных отношений. Уверен, в этот раз у нас все получится. Из тебя вышел хороший... тренажер.

Открываю рот, но из меня не выходит ни слова. Тренажер? Я была для мужа тренажером?

— Кстати, — Виталий приподнимает пальцами мой подбородок. — Ты же хорошая девочка, да? И палки в колеса нам с Инной ставить не будешь… Ты не волнуйся, я всем тебя обеспечу, без содержания не оставлю. От тебя требуется только дать согласие на развод. Не хочу ждать, пока нашему ребенку год исполнится, чтобы сделать свою любовь честной женщиной.

Согласие я, конечно, дала — продолжать быть тренажером не собиралась. Заново выстроила свою жизнь и пять лет не знала бед, пока мне не пришло уведомление о том, что бывший подал в суд, чтобы изменить место жительство нашего сына.

— Какого хрена, Каминский?!

— Не вижу никакой проблемы. Ты пять лет растила Матвея, наслаждалась материнством. Под твоим присмотром он вырос послушным мальчиком, хвалю. А у нас с Инной никак с детьми не получается, вот мы и решили, что будет хорошим вариантом... получить готового ребенка.

ЗАГЛЯДЫВАЙТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Глава 22

Глава 22

Рабочий день продолжается, как ни в чем не бывало, несмотря на то, что, возможно, я сейчас разрушила чью-то размеренную, устоявшуюся жизнь. Подписываю договоры, обсуждаю с Марией другие проекты, правлю смету, отвечаю на письма поставщиков. Дмитрий несколько раз пытается дозвониться, потом начинает писать, но я молча блокирую номер и передаю всю информацию о мужчине юристу. Внутри становится тихо. Не спокойно… до спокойствия еще далеко. Но я по крайнем мере чувствую себя так, словно сама себя освободила от оков.

Вот только стоит мне открыть очередную визуализацию спальни для другого клиента, как мысли снова ускользают во вчерашний вечер.

В боулинг.

К Андрею.

К тому, как после игры он отвез меня домой, а в машине мы почти всю дорогу молчали. Не потому, что было неловко. Скорее наоборот — тишина между нами оказалась какой-то удивительно мягкой. Никакой обязанности говорить не было. Как и не было никакой необходимости объяснять, почему у меня иногда сбивается дыхание, почему пальцы дрожат, почему я смотрю в окно, а сама вижу не огни города, а его руки.

— Ты устала, — сказал он тогда, уже у моего дома.

— Немного, — машинально ответила.

— Не ври. — Такое чувство, будто этот мужчина видел меня насквозь. — Ты сильно устала.

Я хотела возразить, но Андрей только посмотрел на меня, и все слова закончились.

Господи, как он смотрел.

Не раздевал взглядом, как Дмитрий. Не оценивал, как Лев в последние месяцы брака, когда будто сравнивал меня с кем-то невидимым и я все время проигрывала. Андрей смотрел иначе. Так, словно видел не только платье, лицо, волосы, талию, а еще все трещины под кожей. И не отворачивался.

Наверное, поэтому я сегодня и принарядилась.

Потому что этот мужчина ждет меня вечером.

Потому что сказал: “Завтра будет настоящее свидание. С сюрпризом”.

И теперь я, взрослая женщина, которая клялась больше никогда не вляпываться в чувства, весь день думаю: куда он меня повезет?

К шести часам понимаю, что больше не могу делать вид, будто работаю. Буквы в письмах путаются, цифры в таблицах прыгают, а сердце ведет себя совершенно неприлично — то замирает, то начинает биться быстрее, будто я не из офиса собираюсь выйти, а на экзамен. Или на первое свидание.

Хотя, наверное, так и есть.

Первое настоящее за много лет.

Выключаю ноутбук, складываю документы в папку, поправляю платье и подхожу к зеркалу возле шкафа. Женщина в отражении выглядит слишком собранной для той, у которой в животе носятся бабочки. Волны темных волос едва достигаю плеч, глаза кажутся еще темнее из-за тонкой стрелки, губы тронуты помадой спокойного оттенка. Выгляжу строго, дорого, красиво.

И непривычно.

— Алла Сергеевна? — Лена поднимает голову от стойки ресепшн, когда я выхожу из кабинета с сумкой в руках. — Вы уже уходите?

В ее голосе столько звучит изумления, что я почти смеюсь.

— Да, — улыбаюсь.

— Но сейчас только шесть, — девушка шокировано хлопает глазами.

Тяжело вздыхаю и качаю головой:

— Я умею смотреть на часы, Лена.

Помощница тут же смущается, но любопытство оказывается сильнее страха перед начальницей.

— Просто вы обычно уходите последней, — оправдывается и одновременно интересуется Лена.

— Сегодня не обычный день, — пожимаю плечами.

Где-то за столами сотрудники переглядываются. Кто-то делает вид, что не слушает, кто-то слишком резко утыкается в монитор, а Мария, проходя мимо с папкой, останавливается и широко улыбается.

— Хорошего вечера, Алла Сергеевна, — в ее голосе звучит столько понимания, что хочется пригрозить лишением премии.

Но вместо этого почему-то улыбаюсь.

— И вам всем хорошего вечера.

Выхожу из офиса раньше, чем успеваю передумать.

На улице уже темнеет. Город мокрый после недавнего дождя, асфальт блестит, в витринах отражаются фары машин, прохожие идут быстрее, кутаясь в куртки и шарфы. Воздух холодный, свежий, пахнет сыростью, кофе из ближайшей кофейни и поздней осенью. Я спускаюсь по ступеням, крепче сжимая ручку сумки, и сразу вижу его.

Андрей стоит у машины.

Не в больничном халате, не в строгом костюме с благотворительного вечера, а в темном пальто поверх черной рубашки. Высокий, широкоплечий, собранный. Ветер чуть треплет темные волосы, на лице отражается спокойствие человека, который не торопится, потому что точно знает: нужное от него никуда не денется. Серые глаза находят меня сразу, и от пронзительного взгляда мужчины у меня внутри все опять глупо, неразумно переворачивается.

Андрей идет навстречу.

В руках — букет.

Белые пионы.

Примерно такие же, которые я утром купила себе, только эти куда красивее. Плотные, живые, с нежными лепестками, от которых пахнет чем-то чистым, почти летним, хотя вокруг холодный вечер и мокрый город.

— Привет, — Андрей останавливается напротив и протягивает цветы.

— Привет, — отвечаю, чувствуя, как щеки начинают предательски теплеть. — Это мне?

— Нет, соседнему охраннику, — уголки губ мужчины едва заметно дергаются. — Конечно тебе.

Хочу ответить что-нибудь колкое, но почему-то не получается. Принимаю букет, вдыхаю запах и вдруг чувствую себя совершенно нелепо. Как школьница. Как девочка, которой впервые подарили цветы, и она не знает, куда деть руки, взгляд и сердце, которое почему-то бьется слишком громко.

— Спасибо, — говорю тише, чем хотела.

Андрей смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. Взгляд мужчины скользит по волосам, лицу, платью, останавливается на талии, на моих пальцах, сжимающих стебли, а я невольно отвечаю, что в нем нет ничего пошлого. Только спокойное, очень мужское восхищение, от которого хочется то ли отвернуться, то ли сделать шаг ближе.

— Ты очень красивая, Алла, — произносит мужчина слишком хриплым тоном… слишком хриплым.

Ком в горле появляется мгновенно.

Не потому, что мне давно не говорили комплименты. Говорили. И Дмитрий говорил, и другие клиенты, и мужчины на вечерах, и случайные знакомые. Но от тех слов хотелось закрыться, отмахнуться, отодвинуться.

А от этих хочется поверить.

Вот что страшно.

— Ты решил меня сегодня совсем засмущать? — пытаюсь звучать ровно, но голос все равно чуть дрожит.

— Пока еще не начинал, — хмыкает мужчина. — Но сделаю все возможное, чтобы увидеть твое смущение.

— Пугающая честность, — не могу не улыбнуться.

— Я вообще-то очень честный, — произносит мужчина проникновенно, уголки его губ дергаются. — Привыкай.

Смотрю на Андрея и понимаю, что хочу привыкнуть. Хочу, хотя не должна… хотя еще утром убеждала себя, что это просто ужин, просто встреча, просто один вечер, после которого можно будет снова вернуться в нормальную жизнь. Вот только нормальная жизнь почему-то остается за дверями офиса, а передо мной стоит мужчина, рядом с которым все мои правила начинают казаться слишком тесными.

— Куда мы едем? — спрашиваю, чтобы хоть как-то вернуть себе контроль.

Андрей забирает у меня сумку, открывает пассажирскую дверь и только после этого отвечает:

— Сначала поужинаем.

— Я не голодна, — выпаливаю до того, как даже подумать успеваю.

Мужчина не удивляется.

Просто смотрит на меня своим внимательным врачебно-мужским взглядом, от которого хочется сразу признаться во всех грехах.

— Ты опять забыла поесть? — щурится.

Открываю рот.

Закрываю.

Потом вздыхаю.

— Забыла, — опускаю глаза в пол.

— Я так и знал, — в голосе Андрея нет упрека, только спокойная уверенность, будто мужчина заранее просчитал мой день лучше, чем я сама. И это должно бы раздражать. Должно бы вызвать желание спорить, доказывать, что я взрослая, самостоятельная, прекрасно умею заботиться о себе и вообще не нуждаюсь в контроле.

Но почему-то ничего такого не чувствую.

Наверное, потому что впервые за долгое время кто-то замечает не только то, как я выгляжу, но и то, что я снова забыла поесть.

— А потом? — спрашиваю, садясь в машину и осторожно укладывая букет на колени. — Ты сказал, будет сюрприз.

— Потом увидишь, — Андрей мне подмигивает.

Желудок тут же сжимается нервным узлом.

Ненавижу сюрпризы. Ненавижу неизвестность. Ненавижу, когда все идет не по плану и приходится доверять другому человеку направление, маршрут, вечер, себя. Но сейчас, к собственному ужасу, спорить не хочется. Мне интересно. Страшно, тревожно, почти до дрожи, но интересно так сильно, что приходится отвернуться к окну, чтобы Андрей не увидел любопытство на моем лице.

Мужчина садится за руль, закрывает дверь, салон тут же наполняется его запахом — холодный воздух, дорогой одеколон, слабая горечь табака и что-то теплое, знакомое со вчерашнего вечера. Андрей пристегивается, заводит машину, но не успевает тронуться, как мой телефон начинает звонить.

Звук режет тишину слишком резко, почти грубо.

Машинально достаю мобильный из сумки, смотрю на экран — и все внутри падает вниз.

Мне звонит Лев.

Девочки, а вы видели, что у меня сегодня стоитскидочка на книгу“В разводе. Мама знает лучше” . Кто не читал,обязательно заглядывайте!

Глава 23

Глава 23

Несколько секунд смотрю на экран телефона и не могу пошевелиться.

Не могу поверить, что мне звонит Лев.

Бывший муж.

Человек, который когда-то был моей жизнью, потом стал моей самой большой ошибкой, а теперь снова пытается влезть туда, куда его никто не звал. Ну конечно. Стоило мне сесть в машину к другому мужчине, стоило впервые за много лет почувствовать странное, почти забытое предвкушение вечера, как прошлое тут же решило напомнить о себе. Как будто у него встроенный датчик на мое счастье.

— Что-то не так? — Андрей не трогается с места, только поворачивает голову и смотрит на меня внимательным, спокойным взглядом.

В серых глазах мужчины нет давления. Андрей не требует объяснений. Просто замечает — мое застывшее лицо, пальцы, вцепившиеся в телефон, слишком резкий вдох, который царапает горло. И от этого становится почему-то еще хуже, потому что рядом с таким мужчиной сложно притворяться, будто все нормально.

— Нет, — выдавливаю, наконец нажимая красную кнопку. — Все так.

Вызов обрывается.

На экране тут же остается темная заставка, но мне не становится легче. Наоборот, будто включается противный, яркий, больничный свет, под которым видно все: и старые швы, и свежие синяки, и собственную глупость. Вот же гад. Сколько времени молчал? Сколько времени ему было плевать на то, жива я, здорова ли, как сплю, как дышу, как живу после того, как он вынул из меня все, до чего дотянулся? А теперь звонит. Сейчас. Именно сейчас.

Телефон начинает вибрировать снова.

Смотрю на имя, чувствуя, как под ребрами неприятно тянет. Не больно даже. Противно. Так бывает, когда случайно находишь старую вещь, пропахшую прошлым, и понимаешь, что вроде бы давно выкинула человека из жизни, но запах еще остался. В тканях. В памяти. В коже.

— Алла, — негромко зовет Андрей, не отводя от меня взгляда.

— Все нормально, — повторяю упрямо и снова отклоняю вызов.

Звонок обрывается, но тишина в салоне уже испорчена. Она становится другой — напряженной, натянутой, как тонкая нить, которую кто-то дернул грязными пальцами. Андрей не задает лишних вопросов, за что хочется одновременно поблагодарить его и разозлиться. Потому что если бы спросил резко, можно было бы огрызнуться. А так приходится сталкиваться с собой.

Телефон звонит в третий раз.

— Да чтоб тебя, — вырываются из меня тихие слова, почти беззвучные.

Отклоняю вызов и сразу выключаю звук, а потом, подумав секунду, отключаю телефон совсем. Экран гаснет окончательно, и я кладу мобильный обратно в сумку так, будто прячу не аппарат, а кусок собственной слабости.

— Теперь все так? — Андрей смотрит чуть мягче, но в его голосе появляется суховатая хрипотца, от которой внутри почему-то становится теплее.

— Теперь да, — киваю, стараясь выровнять дыхание. — Поехали?

Мужчина несколько секунд внимательно смотрит на меня, а потом просто заводит двигатель.

Машина трогается с места.

Город за окнами расплывается огнями. Люди торопясь бегут по тротуарам, кутаясь в шарфы и куртки. В салоне тепло, пахнет кожей, одеколоном мужчины и пионами, лежащими на моих коленях. Цветы кажутся совершенно неуместными рядом с темной тревогой, которая еще не успела уйти из груди, но именно поэтому держусь за стебли крепче, как за доказательство, что вечер все еще мой. Не Льва. Не Кристины. Не прошлого.

— Ты не спросишь, кто звонил? — не выдерживаю через несколько минут.

Андрей не сразу отвечает. Смотрит на дорогу, пальцы спокойно лежат на руле, темное пальто распахнуто, черная рубашка подчеркивает широкие плечи. В профиль он кажется еще строже, чем обычно. Сильный нос, четкая линия подбородка, короткая щетина, в которой серебрится несколько едва заметных нитей. Возраст ему идет. Очень идет. И это бесит, потому что замечать подобное сейчас вообще не время.

— Если захочешь — расскажешь, — наконец произносит мужчина. — Если не захочешь, я не буду вытаскивать из тебя слова клещами.

— Очень благородно, — невесело усмехаюсь.

— Практично. Упрямых людей силой разговорить невозможно.

— Это ты сейчас на кого намекаешь?

Андрей бросает на меня короткий взгляд и спокойно хмыкает:

— Даже не намекаю. Говорю прямо.

Вот же… врач. Спокойный, невозможный, самоуверенный врач, который каким-то непостижимым образом умеет раздражать и успокаивать одновременно. Смотрю в окно, чтобы не начать улыбаться, но уголки губ все равно растягиваются, предательские зараза.

Через минут пятнадцать Андрей сворачивает с широкой улицы в тихий переулок, где старые липы нависают над тротуаром, а вывески маленьких заведений светятся мягко, без кричащей яркости. Машина останавливается возле небольшого кафе с теплыми окнами и деревянной дверью. На стекле написано “Домашняя кухня”, а рядом в горшках стоят хвойные ветки, перевязанные тонкими лентами.

— Это и есть сюрприз? — уточняю, разглядывая вывеску.

— Первая часть.

— Первая?

— Ты же не думала, что я ограничусь ужином?

Желудок тут же сжимается. Вот что за человек? Нормальные мужчины приглашают в ресторан, заранее говорят адрес, меню, время, чтобы женщина могла психологически подготовиться. А этот — боулинг, сюрпризы, первая часть. Черт. И почему мне не хочется убежать?

Андрей выходит первым, обходит машину, открывает дверь и протягивает руку. Несколько секунд смотрю на его ладонь. Большую. Теплую. Сильную. Вчера эта ладонь лежала у меня на талии, направляла движение, удерживала, когда смех неожиданно вырвался из груди. Сейчас мужчина всего лишь помогает выйти из машины, но тело, конечно, помнит все, что между нами было вчера. Тело вообще предатель. Запоминает все, что разум потом пытается объяснить, отменить или вычеркнуть.

Вкладываю пальцы в его руку.

Тепло разливается по коже почти мгновенно.

— Осторожно, ступенька, — тихо предупреждает Андрей.

— Я вижу.

— Знаю. Просто хочу подержать тебя за руку чуть дольше.

Резко поворачиваю голову в сторону Андрея.

Мужчина даже не улыбается. Лишь смотрит спокойно, слишком честно, будто сказал самую обычную вещь. А у меня от этой обычности почему-то перехватывает дыхание. Потому что Дмитрий хватал взглядом, Лев когда-то брал обещаниями, а Андрей просто держит руку и не делает вид, что это случайность.

— Ты опасный человек, — выдыхаю, забирая ладонь, хотя не так уж и хочется.

— Потому что кормлю?

— Потому что слишком прямо говоришь.

— Могу молчать.

— Не надо, — вырывается из меня слишком быстро.

Вот и договорились, Алла. Молодец. Еще немного, и начнешь краснеть по команде.

Внутри кафе тепло и пахнет едой так вкусно, что желудок моментально посылает далеко и надолго все мои попытки изображать неголодную женщину. Запах запеченных овощей, свежего хлеба, трав, легкого куриного бульона и чего-то яблочного обволакивает с порога, заставляя вспомнить, что последний раз я ела утром. Кажется. Или вчера? Нет, кофе не считается. Хотя я бы поспорила, если бы рядом не стоял врач, который наверняка сейчас прочитает лекцию о вреде такого питания.

— Даже не начинай, — предупреждаю, снимая пальто.

Андрей помогает мне, задерживая ладони на плечах ровно на секунду дольше, чем нужно:

— Я еще ничего не сказал.

— У тебя лицо человека, который собирается сказать “я так и знал”.

— Я так и знал, — невозмутимо произносит он.

Закатываю глаза, но улыбка все равно проскальзывает.

К нам почти сразу выходит женщина лет шестидесяти, невысокая, полная, с мягкими седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и теплыми карими глазами. На ней темно-синее платье и белый фартук, но выглядит она не как официантка, а как хозяйка места, которая точно знает, где у нее какая чашка, какой гость любит сидеть у окна и сколько соли нужно класть в суп, чтобы человек почувствовал себя дома.

— Андрюша, — женщина улыбается без приторности, с настоящей радостью. — Наконец-то. Я уже думала, ты передумаешь и не приедешь.

Андрюша?

Медленно поворачиваю голову к мужчине. Он искренне улыбается, когда произносит:

— Мама, ты же знаешь, если я что-то обещал, то стараюсь всегда держать свои обещания.

Мама?

Глава 24

Глава 24

Андрей выглядит почти невозмутимым, но в уголках его губ появляется виноватая ухмылка. Вот же гад. Привез меня к маме. На втором свидании. Или на первом нормальном? Хотя первое уже было в боулинге. Нет, неважно. Это все равно катастрофически рано.

— Мам, — Андрей кладет ладонь мне на поясницу. Не собственнически, нет. Скорее поддерживающе, будто заранее знает, что сейчас захочу сделать шаг назад. И ведь он прав. Я очень хочу сбежать. Очень хочу. — Это Алла. Алла Сергеевна Ветрова. Алла, это моя мама, Нина Павловна.

— Очень приятно, — произношу, чувствуя, как щеки начинают гореть.

Нина Павловна смотрит на меня внимательно, но без той женской оценивающей цепкости, от которой сразу хочется вытянуться, поправить платье и проверить, не размазалась ли помада. В ее взгляде нет проверки на “подходит моему сыну или нет”. Только тепло. И любопытство. Нормальное, человеческое.

— А мне-то как приятно, — женщина подходит ближе и берет мои руки в свои. Ладони у нее теплые, чуть шершавые, пахнущие тестом и мылом. — Андрей про вас много рассказывал.

— Мам, — в голосе мужчины появляется предупреждение.

— Что “мам”? — Нина Павловна даже не оборачивается. — Ничего лишнего я не сказала. Пока.

Пока.

Отлично. Просто отлично. Меня привезли не ужинать, а на смотрины.

— Это не слишком рано? — тихо спрашиваю у Андрея, когда его мама отходит к стойке, чтобы кому-то что-то сказать.

— Нет, — мужчина отвечает сразу, без паузы.

— Очень убедительно, — едва не закатываю глаза.

— Мама адекватная. И это не смотрины, Алла. — Мужчина что ли мои мысли читает? Очень на то похоже. — Просто здесь я могу быть уверен, что тебя накормят нормально. Без соли, которая тебе не нужна. Без лишних соусов, без тяжелого, без всего, что твоей почке потом не понравится.

Замираю.

Вот тут уже нечем крыть.

В горле появляется ком. Не болезненный даже, а какой-то странный. Теплый. Непривычный. Потому что за последние годы о моем здоровье чаще всего вспоминали либо врачи, либо Кристина, когда ей понадобился мой костный мозг, либо я сама — в моменты, когда боялась лишний раз нарушить режим. А тут мужчина просто продумал ужин так, чтобы мне было можно просто наслаждаться им. Не громко, не демонстративно, без красивых слов.

Просто позаботился.

И от этого под ребрами тянет куда сильнее, чем от любого комплимента.

— Ты попросил маму приготовить для меня отдельно? — голос выходит тише обычного.

— Да.

— Зачем?

Андрей смотрит так, будто вопрос странный:

— Потому что пригласил тебя на ужин.

Ну конечно.

Все просто.

А у меня внутри опять начинает дрожать какая-то опасная, давно замороженная часть. Та самая, которая когда-то верила, что забота — это не преддверие боли, а нормальная человеческая нежность.

Нина Павловна проводит нас к столику у окна. На столе уже стоит графин с водой, маленькая вазочка с веткой эвкалипта и белая свеча в стеклянном подсвечнике. Никакой роскоши. Никакого пафоса. Только чистая скатерть, теплый свет, приглушенные голоса посетителей и запах домашней еды, от которого в груди становится чуть свободнее.

— Я приготовила овощной крем-суп без сливок, курицу с травами и гречку с грибами, — Нина Павловна ставит передо мной тарелку и смотрит строго, почти по-матерински. — Андрей сказал, что вам нельзя много соли и тяжелого. Надеюсь, угодила.

Смущение накрывает так резко, что хочется спрятаться за букетом.

— Спасибо. Правда. Не нужно было так стараться.

— Нужно, — спокойно возражает женщина. — Когда человек приходит к нам в дом, даже если дом у нас в виде кафе, он должен уйти сытым. И живым, желательно.

Не выдерживаю и смеюсь.

Коротко.

Тихо.

Но искренне.

Андрей смотрит на меня с едва заметной улыбкой, и в его взгляде появляется такое теплое удовлетворение, будто этот мой смех — отдельное достижение вечера.

— Видишь? — Нина Павловна довольно кивает сыну. — Я же говорила, сначала женщину надо накормить, а потом уже пугать своими серьезными разговорами.

— Я ее не пугаю.

— Андрюша, ты молча пугать умеешь. Весь в отца.

Мужчина закрывает глаза на секунду, будто собирает терпение, а мне становится неожиданно легко. Так странно легко, что даже имя Льва, выключенный телефон и его настойчивые звонки отступают куда-то на задний план. Здесь пахнет едой, яблочным пирогом и чем-то домашним. Здесь мама взрослого сильного мужчины называет его Андрюшей, и он терпит, хотя руководит целой больницей и выглядит так, будто может взглядом заставить ординаторов выучить все протоколы наизусть.

Нина Павловна уходит к другим гостям, а мы остаемся вдвоем.

Первые несколько минут едим почти молча. Суп оказывается таким вкусным, что приходится признать поражение. Горячий, мягкий, с легким вкусом печеной моркови и трав. Никакой больничной пресности, хотя по составу почти диетический. Вот что значит человек умеет готовить. Не то что я, которая в последние годы питается по принципу “лишь бы не умереть у рабочего стола”.

— Вкусно? — Андрей наблюдает слишком внимательно.

— Очень, — признаюсь неохотно. — Но если ты сейчас скажешь, что надо есть регулярно, я уйду.

— Не скажу.

— Правда?

— Скажу позже.

— Невыносимый человек.

— Зато честный.

Опять улыбаюсь. Что за вечер такой? Смеюсь, ем, сижу напротив мужчины, который привез меня к своей маме, и не чувствую желания немедленно сбежать. Где-то в голове, конечно, пищит тревожная сирена. Рано. Опасно. Нельзя. Ты уже один раз поверила красивому мужчине, и чем закончилось? Правильно, диализом, разводом и родственниками, которые решили, что тебя можно разобрать на запчасти.

Но другая часть меня молчит.

Слушает Андрея.

Смотрит, как он снимает часы и кладет рядом с тарелкой, как берет стакан воды, как чуть хмурится, когда отвечает на сообщение из больницы, и сразу кладет телефон экраном вниз, возвращаясь ко мне полностью. Не наполовину. Не между делом. Полностью.

— Почему ты стал врачом? — спрашиваю вдруг.

Андрей поднимает глаза:

— Неожиданный вопрос.

— Ты привез меня к маме на ужин. После этого у нас, кажется, уже нет зоны безопасных вопросов.

Мужчина усмехается уголком губ:

— Логично.

Он молчит несколько секунд, и по этой паузе понимаю, что ответ будет не из тех, которые обычно выдают на светских вечерах. Не “с детства мечтал помогать людям” и не “династия врачей”. Что-то личное. То, куда не каждого пускают.

— Мама сильно болела, когда мне было семнадцать, — наконец начинает говорить Андрей, глядя не на меня, а в окно, где отражаются теплые лампы кафе. — Сердце. Врачи долго не могли поставить нормальный диагноз. Одни говорили — усталость, другие — нервы, третьи отправляли домой пить травы. А ей становилось хуже. Помню, как она однажды упала прямо на кухне. Уронила чашку. Отец тогда был в командировке, я вызвал скорую.

Внутри неприятно сжимается.

Слишком знакомая картинка — падение на кухне, скорая, врачи, страх. Только в моей памяти падает Лев. С чашкой кофе в руке. И дальше начинается та самая цепочка, которая привела нас обоих к операционной, а потом меня — к пустой больничной палате и фразе “ну… не болей”.

— Ее же спасли? — задаю удивительно глупый вопрос, учитывая, что я только что видела мать мужчины.

Но Андрей надо мной не смеется. Совершенно спокойно отвечает:

— Да. Один врач. Молодой тогда кардиохирург. Он заметил то, что другие пропускали. Настоял на обследовании, поднял шум, перевел ее в другой центр. Если бы не он, мама бы умерла. А я впервые тогда понял, что один человек, который вовремя делает свое дело хорошо, может изменить всю жизнь. Не красиво звучит, да?

— Звучит честно.

Андрей переводит на меня внимательный взгляд. В нем нет жалости, но есть понимание. Наверное, он тоже помнит, что в моей жизни врач однажды стал тем самым человеком, который вовремя сделал свое дело хорошо. Им был он.

— После этого решил поступать в мед, — продолжает мужчина. — Учеба была адом. Дежурства, экзамены, бессонные ночи, морг, первые смерти. Пару раз хотел бросить. Отец говорил: “Не выдержишь — уходи, никто тебя не заставляет”. Мама молчала. Просто каждый раз оставляла на столе еду, когда я приходил ночью. Горячую. Не знаю, как она угадывала время.

— Мамы умеют, — фраза сама слетает с губ, и сердце неприятно дергается.

Мамы умеют.

Моя мама тоже умела. Пока была жива, наш дом держался на ее руках, ее голосе, ее способности примирить меня со Светой даже после самых дурацких ссор. Мы с сестрой могли ругаться до крика из-за какой-нибудь ерунды — кофты, косметики, того, кто должен мыть посуду. А мама ставила перед нами тарелку с оладьями и говорила: “Ешьте, пока не помиритесь”. И мы ели. И мирились. Потому что тогда семья казалась чем-то нерушимым.

Господи, как же смешно.

Нерушимым.

А потом Света пришла ко мне в больницу просить уступить мужа ее дочери.

— Ты сейчас ушла куда-то, — тихо замечает Андрей.

— В прошлое, — честно отвечаю, проводя пальцем по краю стакана. — Извини.

— Не извиняйся. Расскажешь?

Сначала хочется отказаться. Сказать “не о чем рассказывать”. Отмахнуться, перевести разговор на еду, на погоду, на его маму, на что угодно. Но в теплом кафе, где за стойкой Нина Павловна тихо разговаривает с поваром, а за окном мокрый город становится темнее, почему-то не получается соврать.

— Мы со Светой раньше были очень близки, — начинаю медленно. — Она старше почти на десять лет. Когда мама умерла, Света для меня стала и сестрой, и почти мамой. Заплетала мне волосы, водила в садик, потом ругалась, когда я красила губы ее помадой. Мы, конечно, ссорились. Еще как. Я могла орать, что ненавижу ее за то, что она контролирует каждый мой шаг, а через час уже бежать к ней плакать из-за какой-нибудь ерунды.

Андрей слушает молча. Не перебивает, не подгоняет. Просто смотрит, и от этого слова идут легче, чем ожидала:

— Когда ее бросил муж с маленькой Кристиной на руках, я помогала как могла. Деньгами, временем, нервами. Иногда казалось, что у меня не сестра, а вечная зона ответственности. Света плачет — Алла решает. Кристина болеет — Алла везет по врачам. Нужны деньги на учебу — Алла платит. Нужна работа — Алла устраивает. Я не жаловалась. Правда. Мне казалось, семья для того и нужна, — чтобы держать друг друга, когда кто-то падает, — голос начинает дрожать, и приходится сделать глоток воды. Холодная жидкость не помогает. Ком в горле все равно остается. — А потом, когда я лежала в больнице, Света пришла и попросила отойти в сторону. Ради счастья Кристиночки. Представляешь? Я только что узнала, что моя единственная почка может отказать, а сестра сидит рядом и объясняет, что ее дочке нужен мой муж. Мой, черт возьми, муж. И я должна быть хорошей. Не эгоисткой.

— Алла, — тихо произносит Андрей.

В голосе мужчины появляется такая мягкая злость, что в груди становится больно. Не за себя даже. За ту прошлую меня, которую, кажется, сейчас кто-то наконец увидел.

— Ничего, — качаю головой. — Уже прошло.

— Не похоже.

— Потому что не все проходит красиво, как в умных книжках, — пожимаю плечами. — Иногда просто зарастает криво, болит на погоду и напоминает о себе в самые неподходящие моменты. Например, когда бывший муж звонит во время свидания.

Андрей не удивляется. Значит, догадался.

Ну конечно догадался.

— Это был Лев? — спрашивает совершенно спокойно.

— Да, — киваю.

— Ты хочешь ему перезвонить? — на лице мужчины не дергается ни один мускул.

Смотрю на мужчину так, будто он предложил мне съесть тарелку гвоздей:

— Нет.

— Хорошо.

— Просто “хорошо”?

— А что я должен сказать? Что запрещаю?

— Было бы глупо.

— Вот именно, — произносит он спокойно, но в голосе появляется жесткая нота. Не ревность. Не давление. Скорее граница. Мужчина словно дает понять: решение мое, но он все видит. И почему-то это не раздражает.

— А ты? — спрашиваю, пока Нина Павловна приносит нам курицу с гречкой и, подмигнув сыну, снова оставляет нас одних. — Почему не женат? Или это тоже зона опасных вопросов?

Андрей берет вилку, но есть не начинает. Смотрит на тарелку с таким видом, будто там не курица, а его личная история болезни, а потом выдает:

— Я был женат.

Глава 25

Глава 25

Внутри почему-то неприятно щелкает.

Конечно.

Мужчина за сорок, умный, красивый, состоявшийся, заботливый, с мамой, которая готовит божественный суп. Было бы странно, если бы вокруг него никто никогда не крутился. Совсем странно. Но почему-то знание того, что Андрей был с кем-то связан узами брака, все равно царапает изнутри.

И это бесит.

Ревновать к прошлому мужчины, с которым у меня было одно свидание в боулинге и один ужин с его мамой, — новый уровень идиотизма, Алла. Поздравляю.

— Давно? — стараюсь спросить ровно.

— Давно. Еще в молодости. Быстрый брак, быстрый развод. Мы оба думали, что взрослые, а по факту были двумя упрямыми людьми, которые хотели доказать всем вокруг, что знают жизнь лучше остальных. Не знали. Детей не было, общего имущества почти тоже, поэтому разошлись без войны.

— Просто так разошлись? — выгибаю бровь и невольно вспоминаю свою историю со Львом, которую сложно назвать простой.

Андрей поднимает на меня усталый, чуть насмешливый взгляд:

— Просто так редко бывает. Но без грязи. Без предательства. Без попыток уничтожить друг друга. Скорее поняли, что поженились не потому, что готовы к семье, а потому что так красивее выглядело на фоне юношеских чувств.

— Очень романтично, — не могу удержаться от сарказма.

— Зато честно, — хмыкает мужчина. — После развода пообещал себе: следующий раз женюсь только осознанно. Не потому, что страсть, молодость, упрямство или “надо” ударили в голову. А потому что рядом будет человек, с которым я хочу жить. Не месяц. Не год. А всю жизнь.

Пальцы замирают на вилке.

Слова звучат слишком серьезно для обычного ужина. Слишком взрослые, тяжелые, настоящие. Не признание, нет. Но что-то опасно близкое к нему. И я не знаю, что с этим делать.

— Ты всем женщинам рассказываешь про осознанную женитьбу на втором свидании? — пытаюсь спрятаться за язвительностью.

Андрей усмехается:

— Нет. Только тем, кого привожу к маме.

— Очень смешно.

— Мне тоже нравится.

Смеюсь, хотя вообще-то собиралась возмутиться. Вот так и происходит катастрофа. Сначала мужчина учит тебя играть в боулинг, потом кормит диетической курицей у своей мамы, потом спокойно рассказывает, что жениться будет только осознанно, а ты сидишь и думаешь не “беги”, а “интересно, какой у него был отец”.

Нина Павловна появляется ближе к концу ужина с яблочным десертом без сахара. Ставит тарелку передо мной с таким видом, будто проверяет, не похудела ли я за последние полчаса.

— Это тоже можно? — уточняю, глядя на запеченное яблоко с корицей и творогом.

— Можно, — Андрей отвечает раньше матери.

— Сын мне список прислал, — Нина Павловна качает головой, но в глазах светится гордость. — Что нельзя, что можно, что лучше не надо. Я сначала подумала, что у Андрея наконец совесть проснулась и он решил заняться своим здоровьем, а потом поняла — женщина появилась.

— Мам, — тяжело вздыхает мужчина.

— Молчу, молчу, — она поднимает руки, но улыбка выдает, что молчать Нина Павловна не собирается никогда. — Алла, приходите еще. Без Андрея тоже приходите. У нас тут кормят, а не мучают.

— Спасибо, — говорю искренне. — Правда спасибо.

И вдруг понимаю, что мне хорошо.

Не оглушительно счастливо. Не настолько, чтобы забыть обо всем навсегда. Нет. Боль никуда не делась, прошлое не растворилось, выключенный телефон лежит в сумке тяжелым камнем, и Лев наверняка уже написал кучу сообщений, которые потом придется увидеть. Но сейчас, за этим столом, в теплом маленьком кафе, рядом с мужчиной, который не пытается меня чинить, а просто делает так, чтобы мне было можно, тепло и спокойно, становится легче.

А вот это уже опасно.

Когда выходим на улицу, город окончательно погружается в поздний вечер. Воздух холодный, влажный, от реки тянет сыростью, фонари расплываются золотыми кругами в лужах. Андрей помогает мне надеть пальто, забирает из рук букет, чтобы я могла застегнуться, и почему-то из-за его простой заботы снова хочется отвернуться. Не потому что неприятно. Наоборот. Слишком приятно.

— Спасибо за ужин, — говорю, когда мы подходим к машине. — И за маму. Хотя предупреждать о знакомстве с матерью вообще-то принято заранее.

— Тогда ты бы не поехала.

— Возможно.

— Поэтому не предупредил.

— Манипулятор.

— Стратег.

Смотрю на него и качаю головой:

— Врач, стратег, сын хозяйки кафе. Что еще скрываешь?

Андрей открывает пассажирскую дверь, но не дает мне сразу сесть. Стоит рядом, высокий, спокойный, в темном пальто, с пионами в одной руке и таким внимательным взглядом, от которого сердце снова начинает вести себя подозрительно.

— Следующую часть свидания, — хрипловато отвечает он.

В животе тут же поднимается тревожное, почти девчоночье волнение.

— Еще одну? — не знаю, почему удивляюсь, мужчина же предупреждал, что сегодня на простом ужине не остановится.

— Я же обещал сюрприз, — пожимает плечами.

— Андрей… — не знаю, что хочу сказать: то ли возразить, то ли отказаться, то ли поблагодарить за заботу.

— Никаких больниц, родственников, бывших мужей и боулинга, — мужчина чуть наклоняется ко мне, и голос становится ниже. — Просто вечер. Река. Теплый плед. Полчаса тишины на маленьком теплоходе, который ждет нас у причала.

Сердце пропускает удар.

Река.

Теплоход.

Поздний вечер.

Тишина.

Звучит слишком красиво, чтобы быть безопасным. Слишком продуманно, чтобы отмахнуться. Слишком не похоже на мою жизнь последних лет, где любые вечера заканчивались работой, усталостью и чашкой остывшего чая на столе.

— Ты серьезно? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

Андрей улыбается уголком губ, почти невесело, будто видит, как внутри меня снова сталкиваются желание и страх:

— Абсолютно. Поедем дальше.

Девочки, хочу пригласить вас вМОЮ НОВИНКУ —она про врачей)

ПОСЛЕ РАЗВОДА. МЫ ВСТРЕТИМСЯ ВНОВЬ

— Я устал от твоего запаха после душа, после постели со мной. Ты перестала быть для меня загадкой, я знаю тебя, как облупленную. А хочу скучать по своей женщине, — ни с того, ни с сего заявляет муж.

— И что это значит?

— Это значит, что я нашел тебе замену. Не врача, как мы, — стюардессу. Женщину, которая заставляет меня чувствовать себя живым, — хмыкает.

— Прости, что не смогла остаться для тебя загадочной после десяти лет брака, — сарказм так и рвется из меня.

Но муж не обращает на него никакого внимания, продолжает меня добивать:

— Как бы банально ни звучало, в браке с тобой, мне не хватает жизни. Я и так каждый день работаю рядом со смертью. Поэтому я как честный человек решил тебя отпустить. Ты должна мне быть за это благодарна.

Никакой благодарности, конечно, я не испытывала, но развод без проблем дала. Не хотела и дня жить рядом с этим предателем. Единственное, где мы пересекались — в больнице, и то старались обходить друг друга стороной. Вот только у судьбы плохое чувство юмора, ведь она заперла меня на борту самолета не только с мужем, но и его любовницей-стюадессой.

— Скажи, ты меня преследуешь? Решила вернуть наш брак? Если так, то тебе нужно стараться лучше, пока ты проигрываешь Виолетте по всем франтам.

— Да больно ты мне сдался. Тем более, у меня тоже появился мужчина.

Лицо бывшего мужа вытягивается:

— Кто он? Я требую знакомства! Ты должна получить мое благословение!

— Пилот!

ЗАГЛЯДЫВАЙТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Глава 26

Глава 26

Андрей открывает передо мной дверь машины и смотрит так спокойно, будто не предлагает мне поздним вечером сесть на теплоход, а просто пройтись до соседнего подъезда.

Смотрю на мужчину и пытаюсь понять, в какой момент моя жизнь окончательно свернула не туда. Хотя нет… не “не туда”. Скорее туда, куда я сама себе запретила смотреть. В ту сторону, где есть не только работа, больничные анализы, клиенты, бывший муж и родственники, решившие разобрать меня на запчасти, а еще вечерний город, река, мужчина с серыми глазами и букет белых пионов, который он держит так бережно, будто это не цветы, а что-то важное, доверенное ему на сохранение.

— Ты заранее все продумал? — спрашиваю, устраиваясь на сиденье и поправляя плед на коленях, чтобы не молчать слишком долго.

— Да, — Андрей закрывает за мной дверь, обходит капот и садится за руль.

— И не подумал, что я могу отказаться? — поворачиваюсь к нему, стараясь придать голосу строгость, хотя внутри уже поднимается тревожное любопытство.

Мужчина пристегивается, заводит двигатель, но не сразу трогается с места. Смотрит на меня пристально, внимательно, с той самой спокойной уверенностью, от которой у меня внутри все сначала напрягается, а потом почему-то начинает таять.

— Подумал, — признается он, кладя ладонь на руль. — Поэтому и не сказал заранее.

— Манипулятор, — напоминаю, хотя голос выходит совсем не злой.

— Стратег, — как и в прошлый раз поправляет Андрей, при этом на губах мужчины появляется короткая, почти мальчишеская усмешка.

Внутри что-то предательски вздрагивает.

Вот же гад.

Едет он спокойно, не торопясь, а я смотрю в окно на мокрый город и пытаюсь не думать. Получается, конечно, отвратительно. Мысли все равно лезут в голову, толкаются локтями, устраивают там какой-то базар. Что я делаю? Куда еду? Почему не попросила отвезти меня домой сразу после ужина? Почему рядом с этим мужчиной мне одновременно страшно и хорошо? И что хуже — страх или то, что хорошо?

— Прекрати думать, — Андрей вдруг чуть поворачивает голову, бросая на меня короткий внимательный взгляд.

Резко поворачиваюсь к нему:

— Ты умеешь читать мысли?

— Нет, — мужчина снова смотрит на дорогу, спокойно ведя машину по мокрой улице. — У тебя просто лицо становится очень строгим, когда ты начинаешь внутри себя проводить совещание.

— Очень смешно, — поджимаю губы, хотя уголки все равно предательски дергаются.

— Я не шучу, — Андрей бросает на меня быстрый взгляд, а уже через мгновние возвращает его к дороге. — Ты сейчас ищешь причины, почему все неправильно.

Воздух застревает в груди.

— Может, потому что все действительно неправильно? — спрашиваю тише, проводя пальцами по лепесткам пионов. Они такие нежные. — Ты появился слишком быстро. Все происходит слишком быстро. Вчера был боулинг. Сегодня твоя мама, ужин, теплоход… Я не хочу бросаться в омут с головой. Не после всего.

Андрей молчит несколько секунд, будто дает себе возможность обдумать сказанное мною.

— Ты не обязана бросаться в омут с головой, — наконец отвечает мужчина, чуть мягче сжимая руль. — Просто будь здесь. Сейчас. С остальным как-нибудь разберемся.

— Легко сказать, — отворачиваюсь к окну, потому что смотреть на мужчину сейчас слишком опасно.

— Легко. Сделать сложнее. Но мы справимся, — Андрей говорит ровно, без нажима, будто не сомневается ни на секунду в том, что у нас все получится… у меня получится.

Горло неприятно сжимается.

Мужчина не говорит “я справлюсь за тебя”. Не обещает спасти, не лезет с героизмом, не превращает мою жизнь в поле для мужского подвига. Просто находится рядом. Точнее, сидит рядом за рулем. Не отступает. Не давит. Не требует.

И это пугает сильнее любого напора.

Причал оказывается почти пустым. Поздний вечер, прохладный ветер с реки, редкие фонари, дрожащие отражения в темной воде — все это придает какую-то особую атмосферу. У деревянного настила покачивается небольшой теплоход — белый, аккуратный, с теплым светом в иллюминаторах и открытой палубой, на которой уже виднеются пледы, закрепленные на спинках кресел. Никакой толпы, никакой громкой музыки, никакой показной роскоши. Только вода, городские огни и тихий гул двигателя.

— Ты арендовал теплоход? — останавливаюсь у края настила и смотрю на Андрея так, будто он окончательно сошел с ума.

— Не совсем, — мужчина забирает у меня букет, свободной рукой протягивая ладонь. — У нас будет недолгая прогулка всего на полчаса, почти без людей. Тебе нужен был тихий вечер.

— Ты решил за меня, что мне нужно? — осторожно вкладываю пальцы в его руку и тут же чувствую знакомое тепло.

— Угадал, — Андрей помогает мне ступить на настил и придерживает за локоть, когда доски чуть пружинят под ногами.

Хочу возмутиться, но не получается.

Потому что угадал.

Черт побери, действительно угадал.

Мы поднимаемся на борт. Капитан — невысокий мужчина в темной куртке — кивает Андрею как знакомому, забирает у нас верхнюю одежду и сразу исчезает где-то внутри, оставляя нас на палубе. Ветер обдувает лицо, забирается под волосы, трогает шею холодными пальцами. Платье чуть липнет к ногам, и я невольно обнимаю себя руками.

Андрей тут же снимает плед со спинки кресла и накидывает мне на плечи.

— Спасибо, — говорю, не глядя на него, пальцами цепляясь за мягкую ткань.

— Не мерзни, — коротко просит он и поправляет край пледа у моего плеча.

Две простые фразы, а внутри опять неприятно-тепло. Или приятно-страшно. Уже не понимаю.

Теплоход отходит от причала мягко, почти незаметно. Вода расходится темными складками, город начинает медленно уплывать назад, и вместе с ним будто отступает все лишнее. Офис. Дмитрий. Звонки Льва. Кристина с ее “ты должна”. Больница. Коридоры. Запах лекарств. Все остается там, на берегу, а здесь только ночь, река и мужчина, который стоит рядом так близко, что его плечо иногда касается моего.

Держусь за поручень, смотрю на черную воду и вдруг понимаю, что давно не чувствовала себя настолько живой. Не спокойной, нет. Спокойствие вообще, кажется, не про меня. Но живой — да. С сердцем, которое бьется не только от страха. С кожей, которая чувствует ветер. С руками, которые дрожат не от слабости, а потому что рядом Андрей.

— Красиво, — выдыхаю, не сразу понимая, что сказала вслух.

— Поэтому и привез, — Андрей становится чуть ближе, задерживая взгляд на моем лице.

Город с воды выглядит совсем иначе. Мягче. Дальше. Будто все острые углы спрятались в темноте, а остались только огни, окна, мосты, желтые дорожки отражений на воде. На мгновение мне кажется, что жизнь тоже можно увидеть по-другому, если отплыть от берега хотя бы на полчаса. Не отменить прошлое, не стереть боль, не вырвать из памяти Льва и все, что было после него, а просто посмотреть иначе.

— О чем думаешь? — тихо спрашивает Андрей, опираясь рядом локтем о поручень.

— О том, что с воды все кажется красивее, — признаюсь, не отрывая взгляда от темной поверхности.

— Не все, — мужчина смотрит не на город, а на меня. — Ты и на берегу красивая.

Щеки вспыхивают мгновенно.

— Ты сегодня решил меня добить комплиментами? — нервно усмехаюсь и прячу лицо от ветра.

— Нет, — Андрей чуть наклоняет голову, ловя мой взгляд. — Сегодня я решил говорить правду.

— Опасная привычка, — пальцы сильнее сжимают край пледа.

— Полезная. Особенно с женщиной, которая слишком долго жила рядом с ложью, — голос у мужчины становится тише, серьезнее.

Пальцы сильнее сжимают поручень.

Одной фразой мужчина попадает прямо в самое больное место. Но почему-то не хочется защищаться. Может, потому что у Андрея в голосе не проскальзывает даже доли жалости или назидания.

— Ты слишком хорошо меня понимаешь, — говорю, не оборачиваясь.

— На самом деле, это не так, — Андрей отвечает спокойно, не делая попытки подойти ближе. — Я понимаю тебя ровно настолько, насколько ты позволяешь.

— Я тебе ничего не позволяю, — упрямо качаю головой.

Андрей тихо усмехается и становится за моей спиной.

Не вплотную сначала. Просто рядом. Но тело все равно реагирует мгновенно — спина напрягается, дыхание сбивается, кожа под пледом становится слишком чувствительной. Ветер приносит запах мужчины: холодный воздух, дорогой одеколон, немного кофе и та самая мужская теплота, от которой вчера в боулинге мир распался на грохот кеглей и его ладони.

— Позволяешь, — произносит он негромко. — Просто сама не замечаешь.

Теплоход выходит на более открытый участок реки. Ветер становится сильнее, вода шумит громче, огни города начинают дрожать где-то сбоку, а впереди остается только темная гладь. Андрей кладет ладони на поручень по обе стороны от меня, не касаясь моего тела, но оказываясь так близко, что воздух между нами становится плотным.

— Это что, сцена из “Титаника”? — пытаюсь пошутить, потому что иначе просто задохнусь.

Мужчина склоняется чуть ниже, и его голос звучит у самого виска:

— Если хочешь, могу попросить капитана включить музыку.

— Не смей, — быстро предупреждаю, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке.

— Значит, без музыки, — Андрей хмыкает почти довольно, и его дыхание касается моей щеки.

Смеюсь. Тихо, нервно, почти беспомощно. В моем смехе звучит слишком много смущения, слишком много жизни, слишком много меня настоящей — той, которую я прятала даже от себя.

— Дай руки, — просит Андрей и чуть отступает, чтобы не напугать.

— Зачем? — оборачиваюсь через плечо.

— Просто дай, — мужчина протягивает ладони, оставляя выбор за мной.

Я должна отказаться. Должна сказать, что не люблю подобные игры, что мне холодно, что пора обратно, что вообще романтика — вещь сомнительная, особенно на реке, особенно с мужчиной, который слишком хорошо умеет смотреть. Но вместо этого медленно отпускаю поручень.

Андрей берет мои ладони и мягко кладет их на холодный металл поверх своих. Получается, что я стою у края палубы, он — за моей спиной, его руки — под моими, плед укрывает плечи, а впереди темная вода и огни, которые расплываются, потому что глаза почему-то начинает жечь.

Господи.

Ну конечно.

Вот мне только плакать не хватало.

— Алла, — тихо зовет мужчина, чуть сжимая мои пальцы.

— Не надо, — шепчу, не понимая, что именно прошу остановить.

— Что не надо? — Андрей не двигается, только голос становится мягче.

— Быть таким, — закрываю глаза. Ветер трогает лицо, холодит ресницы, а тепло мужчины удерживает сзади — не клеткой, не ловушкой, а чем-то гораздо опаснее. Опорой.

— Каким? — спрашивает мужчина почти беззвучно, будто боится спугнуть ответ.

— Хорошим, — выдыхаю почти неслышно. — Не надо быть таким хорошим. Я не знаю, что с этим делать.

Андрей долго молчит.

Потом его пальцы чуть крепче обхватывают мои.

— Ничего не делай, — говорит он наконец. — Просто стой. Дыши. Смотри на воду. Я рядом.

И снова эти слова.

Я рядом.

Сердце болезненно колет. Не от боли даже, скорее, из-за воспоминаний… из-за того, что когда-то рядом уже был мужчина, которому верила я без оглядки, которому отдала часть себя, который потом сказал, что не просил. И теперь одно простое “я рядом” звучит не как обещание, а как испытание.

— Я боюсь, — признаюсь, прежде чем успеваю остановить себя.

— Знаю, — Андрей не пытается развернуть меня к себе, только остается рядом.

— Нет, не знаешь, — качаю головой, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я не просто боюсь. Я иногда думаю, что во мне что-то сломалось окончательно. Что я могу работать, улыбаться, разговаривать, даже смеяться, но как только кто-то подходит близко, внутри сразу звенит сирена. Беги. Прячься. Не верь. Не давай себя трогать. Не давай обещать. Не давай стать важным. Потому что если станет важным, потом снова будет больно.

Андрей не перебивает.

Не обесценивает.

Не говорит “я не такой”.

И именно поэтому пальцы начинают дрожать сильнее.

— Ты сможешь, — произносит он тихо.

— Что? — переспрашиваю, не сразу понимая, к чему он.

— Ты сможешь не убежать, — Андрей осторожно поглаживает большим пальцем мою ладонь. — Не сразу. Не сегодня. Но сможешь.

— Ты слишком уверен, — пытаюсь усмехнуться, но голос выходит хриплым.

— Да, — мужчина отвечает без малейшего сомнения.

— А если ошибаешься? — наконец оборачиваюсь, встречаясь с его тяжелым, внимательным взглядом.

Мужчина осторожно разворачивает меня к себе. Плед сползает с одного плеча, холодный воздух касается кожи, но Андрей тут же поправляет ткань и задерживает ладонь у моей шеи. Его лицо близко. Слишком близко. Серые глаза темнеют в ночном свете, взгляд становится тяжелым, сосредоточенным, почти болезненно нежным.

— Тогда будем плыть медленнее, — отвечает он.

В груди все обрывается.

Не красиво. Не литературно. Просто обрывается, и все.

Смотрю на мужчину и понимаю, что сейчас он поцелует меня. Или я его. Или мы оба сделаем шаг, который уже невозможно будет списать на случайность, усталость, ночной воздух и слишком романтичную реку. Хочется отступить, но сзади поручень. Хочется отвернуться, но взгляд Андрея держит крепче любых рук. Хочется сказать “нет”, но внутри почему-то звучит совсем другое.

Да.

Только страшно.

Андрей не торопится. Наклоняется медленно, давая мне время остановить, оттолкнуть, отвернуться, спрятаться за привычное “не надо”. Чувствую его дыхание на губах, тепло ладони у шеи, собственное сердце где-то в горле.

— Можно? — спрашивает он хрипло.

Вот зачем спрашивать? Зачем быть таким правильным именно сейчас, когда мне и без того трудно держаться?

— Да, — выдыхаю.

Девочки, я к вам с НОВОСТЬЮ!

У меня вышлаНОВИНКА!

Она завершена ина нее сегодня действует скидка !

ПОСЛЕ РАЗВОДА. БЫВШИЙ ИЛИ НАСТОЯЩИЙ?

— Разведенки — нелеквид среди нормальных мужиков. Тем более с прицепом. Ты в курсе?

Пытается побольнее уколоть меня муж, пока я собираю вещи, чтобы уйти от него:

— Ты же не думал, что я буду жить с изменщиком?

— Столько лет жила и все хорошо было. Что изменилось?

На этот раз слова Антона достигаю цели. Останавливаюсь, поворачиваюсь, смотрю на него и выплевываю:

— Я обо всем узнала! Вот что изменилось! Узнала о твоих похождениях!

Он лишь хмыкает:

— И решила сразу перейти к радикальным мерам? Зачем рушить то, что давно устоялось? Давай ты сначала все обдумаешь, мы поговорим. Нам же хорошо вместе, комфортно…

— Было… — перебиваю мужа. — Было хорошо. И я уверена, мне будет куда лучше без тебя!

Два года… два года после развода я жила спокойно, пока не случилось то, что потребовало вмешательство бывшего мужа в нашу жизнь:

— Ты даже моего сына воспитать не могла нормально! Это же надо, Яковлев-младший в отделение полиции загремел! А я говорил, что ему нужен мужской пример… Давай, прекращай выкобениваться, возвращайся ко мне! Так и быть, сделаю тебе одолжение, приму тебя обратно. Тем более, мы с Людой расстались…

До того, как я успеваю что-то ответить, за спиной раздается мужской голос:

— Спасибо, обойдемся без твоих одолжений! И мужской пример у твоего сына есть. Дело не в примере, а в твоих генах!

Бывший поднимает глаза, и его лицо вытягивается:

— Ты?..

ЗАГЛЯДЫВАЙТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Глава 27

Глава 27

Поцелуй получается не таким, каким я его себе представляла. Андрей не набрасывается, не берет, не доказывает. Касается осторожно, тепло, почти невесомо, будто боится спугнуть. Сначала мужчина дотрагивается губами до моих губ. Потом целует чуть увереннее, глубже, и у меня внутри медленно, страшно, невероятно болезненно распускается что-то забытое.

Не страсть даже.

Доверие.

И вот оно пугает сильнее всего.

Отвечаю на поцелуй. Сама. Пальцы цепляются за лацканы мужского пальто, дыхание сбивается, колени становятся ватными, а мир исчезает. Есть только его губы, его руки, его тепло, ночь, вода, глухой шум двигателя и мое собственное тело, которое вдруг вспоминает, что быть желанной — не всегда значит быть использованной.

А потом меня накрывает.

Резко.

Слишком резко.

Миг — и я отстраняюсь, упираюсь ладонями Андрею в грудь, отворачиваюсь, пытаясь вдохнуть, но воздух не идет. В голове вспыхивают обрывки прошлого: Лев в книжном, Лев у больничной койки, Лев с чужим равнодушным взглядом, его “не болей”, его рука, отстраняющая меня как надоевшую кошку. Все смешивается, накатывает, душит.

— Прости, — выдыхаю, чувствуя, как дрожат губы. — Я не могу. Не могу. Я…

— Тише, — Андрей мгновенно отпускает меня, но не отходит слишком далеко. Просто убирает руки, оставляя пространство. — Дыши.

— Я все испортила, да? — слова звучат нервно, глупо, почти зло, а пальцы впиваются в край пледа. — Ну конечно, кто бы сомневался. Нормальные женщины спокойно целуется, а я устраиваю приступ паники посреди реки.

— Алла, посмотри на меня, — голос мужчины становится тверже, при этом Андрей чуть наклоняется, пытаясь поймать мой взгляд.

Мотаю головой.

— Посмотри, — повторяет он спокойнее, уверенно, из-за чего ослушаться становится почти невозможно.

Заставляю себя поднять глаза.

Андрей стоит рядом — спокойный, собранный, с чуть сбившимся дыханием и темным взглядом, в котором нет раздражения. Ни капли. Ни уязвленной мужской гордости, ни обиды, ни мерзкого “ну вот, началось”, которое я почему-то ожидала.

— Ты ничего не испортила, — четко произносит мужчина.

— Я испугалась, — с трудом выдавливаю и сжимаю ладони, чтобы унять дрожь.

— Имеешь право, — Андрей кивает так, будто речь о самой очевидной вещи в мире.

— Я оттолкнула тебя, — сама слышу, как в голосе проступает вина.

— Потому что испугалась, — мужчина не спорит, не обижается, только смотрит спокойно и внимательно.

— Я не могу…

— Сможешь, — перебивает он мягко, но уверенно. — Не сейчас. Не через силу. Не потому, что я так хочу. А когда сама будешь готова.

Горло сжимает.

— А если не буду? — спрашиваю почти шепотом.

Андрей смотрит на меня долго. Потом берет плед, который почти сполз, и снова укрывает мои плечи, медленно, осторожно, не касаясь больше, чем нужно.

— Тогда будем просто смотреть на воду, — мужчина чуть поправляет край ткани у моей шеи. — И ужинать у моей мамы. И спорить. И кататься на теплоходе. И ругаться из-за того, что ты забываешь есть. Я не тороплюсь, Алла.

Именно это меня и добивает.

Не поцелуй. Не романтика. Не ночь и не вода.

А слова "я не тороплюсь".

Потому что Лев всегда торопил меня в конце. Скорее подпиши. Скорее отпусти. Скорее не мешай мне жить. Скорее исчезни из моей новой счастливой жизни. А Андрей… Андрей стоит рядом и не торопится.

Прикрываю глаза, пытаясь удержать слезы.

— Не думай, — тихо просит он, осторожно касаясь пальцами моего запястья. — Все идет как надо.

— Я не могу перестать думать, — выдыхаю и смотрю на темную воду, лишь бы не сорваться окончательно.

— Постарайся, — произносит Андрей максимально умитворенно. — Дай нам развиваться спокойно. Не выноси приговор тому, что еще даже не началось. Пусть все идет, как сегодня этот корабль по воде. Без рывков. Без попыток удержать волну руками. Просто плывет — и плывет.

Смотрю на реку.

На темную воду.

На огни.

На мужскую руку рядом с моей, но уже не касающуюся. Оставляющую выбор за мной.

И впервые за долгое время мне хочется не убежать от выбора, а сделать маленький шаг навстречу.

Совсем маленький.

Кладу ладонь поверх его пальцев.

Андрей не сжимает сразу. Ждет секунду, будто проверяет, не передумаю ли, и только потом осторожно накрывает мою руку своей.

Так мы и стоим до самого причала.

Молча.

Рядом.

Без поцелуев, без обещаний, без лишних слов, которые могли бы все испортить.

Обратно к машине Андрей ведет меня под руку. Теплоход остается позади, вода шуршит у настила, ветер путается в волосах, а я чувствую себя странно опустошенной и наполненной одновременно. Будто из груди вынули старый ржавый гвоздь, но рана еще не поняла, как теперь заживать.

До дома едем почти молча.

Только уже другая тишина клубится между нами. Не неловкая, не тяжелая. Бережная. Андрей иногда смотрит на меня, но не задает вопросов. Не просит объяснить, почему я отступила. Не требует подтверждений. Просто везет домой, и это почему-то кажется такой редкой роскошью — когда мужчина не превращает твою слабость в повод доказать свою силу.

У подъезда он снова выходит первым, открывает мне дверь, забирает букет и сумку, провожает до самой входной двери. Фонарь над подъездом светит желтым, немного больным светом, асфальт под ногами влажный, где-то вдалеке проезжает машина, а я стою перед Андреем и не знаю, куда девать руки.

Взрослая женщина.

Хозяйка фирмы.

Человек, переживший развод, суды, больницу, диализ и племянницу с костным мозгом.

И при этом чувствую себя девочкой, которую довели до дома после первого свидания.

— Спасибо за вечер, — говорю тихо, перебирая пальцами ремешок сумки.

— Пожалуйста, — Андрей держит букет в одной руке и смотрит на меня так внимательно, будто видит все, что я сейчас не могу сказать.

Пауза получается длинной.

Слишком длинной.

Понимаю, что сейчас по всем законам жанра нужно пригласить его в гости. На чай. На кофе. На разговор. На что угодно. Но язык не поворачивается. Внутри снова поднимается тревога — не острая, не паническая, но отчетливая. Рано. Слишком рано. Я до сих пор пугаюсь от одного поцелуя на палубе, господи, о каком “в гости” вообще речь?

— Я… — начинаю, теребя ключи в сумке, и тут же замолкаю.

Андрей вдруг едва заметно улыбается:

— Я бы все равно не вошел.

Моргаю.

— Что? — поднимаю на него растерянный взгляд.

— Рано еще, — мужчина спокойно забирает у меня букет, чтобы я достала ключи, и его голос становится чуть ниже, теплее. — Ты вон от одного прикосновения пугаешься.

Щеки вспыхивают.

— Очень тактично, — бурчу, наконец нащупывая ключи.

— Зато честно, — Андрей смотрит на мои пальцы, потом снова поднимает глаза на меня.

— Ты всегда такой невыносимо честный? — спрашиваю, чтобы скрыть смущение.

— Привыкай, — снова повторяет он, и от его фразы внутри становится почти больно.

Потому что хочется.

Хочется привыкнуть.

К его голосу. К взгляду. К спокойствию. К тому, что он не входит туда, куда его не зовут. К тому, что целует, только спросив. К тому, что отпускает, когда мне страшно.

Делаю шаг ближе. Совсем маленький. Почти незаметный. Андрей не двигается, только смотрит, и в его глазах появляется то самое тепло, от которого я снова забываю, как правильно дышать.

— Спокойной ночи, — шепчу.

— Спокойной ночи, Алла, — Андрей чуть наклоняется ко мне.

Мужчина целует меня в висок.

Не в губы.

В висок.

Легко, бережно, почти невесомо. А у меня почему-то от столь легкого касания подкашиваются ноги сильнее, чем от поцелуя на теплоходе.

Уже тянусь к ключам, уже почти нахожу нужный в сумке, когда за спиной раздается знакомый голос — холодный, резкий, пропитанный такой собственнической злостью, что по коже тут же проходит ледяная дрожь:

— Смотрю, ты быстро нашла мне замену.

Глава 28

Глава 28

Голос Льва ударяет в спину так резко, что на секунду у меня действительно подкашиваются ноги. Не красиво, не драматично, не как в кино, где героиня медленно оборачивается с гордо поднятым подбородком. Нет. Внутри просто все ухает вниз, будто кто-то резко выдернул пол из-под ног, а пальцы, которые только что шарили в сумке в поисках ключей, замирают на холодном металле брелока.

Андрей остается рядом. Не делает резких движений, не бросается вперед, не начинает выяснять отношения вместо меня. Только теплой и крепкой ладонью, почти незаметно касается моего локтя, будто молча напоминает: "я здесь". И, черт возьми, почему-то именно его короткое прикосновение удерживает меня от паники лучше любой стены.

— Смотрю, ты быстро нашла мне замену, — повторяет Лев, подходя ближе. В его голосе звенит такая мерзкая, собственническая злость, что у меня внутри поднимается почти усталое раздражение.

Медленно оборачиваюсь.

Бывший стоит в нескольких шагах от нас, возле темной машины, припаркованной у обочины. На нем дорогое серое пальто, идеально выглаженные брюки, шарф, который когда-то выбирала ему я, потому что он “подходит к глазам”. Ну конечно. Даже сейчас мой мозг зачем-то цепляется за эту дурацкую деталь. Стоит передо мной мужчина, который когда-то разрушил мою жизнь, а я вспоминаю, как подбирала ему шарф.

Прелесть.

— Лев, — произношу ровно, хотя голос чуть царапает горло. — Что ты здесь делаешь?

Бывший коротко, неприятно усмехается и переводит взгляд на Андрея. Осматривает его быстро, жестко, по-мужски оценивающе: темное пальто, широкие плечи, спокойное лицо, букет в руке. Потом снова смотрит на меня, и губы бывшего мужа кривятся так, будто он увидел что-то грязное.

— Я? — Лев делает шаг ближе, и Андрей едва заметно смещается рядом со мной, не перекрывая меня собой, но становясь так, чтобы в случае чего успеть. — Я пытаюсь понять, что ты вообще наделала.

— Начинается, — тихо выдыхаю и чувствую, как под ребрами неприятно тянет. — Если ты пришел обсуждать мою личную жизнь, то опоздал года на три.

— С кем встречаться — можешь сама решать, — бывший резко дергает подбородком в сторону Андрея, будто тот предмет мебели у моего подъезда. — Хоть с врачом, хоть с дворником, хоть с первым встречным. А вот по работе у тебя мозгов, смотрю, не прибавилось.

Внутри все холодеет.

Не из-за его оскорбления, я и так знаю, что Лев всегда умел ударить так, чтобы выглядело почти заботой, почти разумным замечанием, почти мужской логикой. Скорее, из-за слово “работа”, которое цепляет сильнее, потому что за ним тянется другое имя.

Дмитрий.

— О чем ты? — спрашиваю медленно, уже зная, что ничего хорошего сейчас не услышу.

Лев смотрит на меня так, будто я специально строю из себя дурочку. Его серые глаза, когда-то самые родные на свете, становятся жесткими, колючими, раздраженными.

Раньше от такого взгляда Льва хотелось плакать, оправдываться, доказывать, что я хорошая. А сейчас хочется только закрыть перед его носом дверь подъезда.

— О Дмитрии, — выдыхает бывший, с трудом сдерживая злость. — Или ты уже успела забыть, кому сегодня решила сломать жизнь?

Андрей чуть поворачивает голову ко мне. Смотрит не вопросительно даже, просто внимательно. А я чувствую, как пальцы сами сжимаются в кулак вокруг ключей.

— Не забыла, — отвечаю спокойно. — И что?

— И что? — Лев резко усмехается, проводит ладонью по лицу и смотрит куда-то в сторону, будто пытается не сорваться. — Ты вообще понимаешь, что происходит? Этот человек сейчас рвет и мечет. Он уже по всем общим знакомым прошелся, рассказывает, что ты недобросовестная, что твоя контора шарашкина, что ты сорвала проект и шантажировала его записями.

— Забавно, — произношу сухо. — Записями я его не шантажировала. Я их просто отправила его жене.

Лев смотрит на меня так, будто перед ним не бывшая жена, а человек, который только что признался в поджоге города.

— Вот именно! — он делает еще шаг, но Андрей мгновенно выпрямляется, и Лев все-таки останавливается. Замечает. Конечно, замечает. На лице бывшего появляется короткая вспышка раздражения. — Мало того что ты отказалась от проекта, так еще умудрилась отправить все его жене. Он теперь разводится, Алла. Разводится! Ты влезла в чужую семью, разрушила чужой брак, а теперь сидишь такая гордая?

Где-то внутри, в самом низу груди, что-то неприятно сжимается. Не вина. Нет. Скорее усталость. Из-за вечной мужской логики, по которой изменяет мужчина, домогается мужчина, угрожает мужчина а виновата почему-то женщина, которая не промолчала.

— Я ничего не разрушала, — отвечаю тихо, но четко. — Дмитрий сам все сделал. Я только показала его жене правду.

— Ты правда не понимаешь, с кем связалась? — Лев резко наклоняется вперед, и в его голосе появляется та самая жесткая нотка, от которой когда-то у меня холодели руки. — У него деньги. Связи. Юристы. Он может уничтожить твою фирму одним движением. Проверки, иски, грязные слухи, статьи, клиенты начнут уходить. Ты хоть представляешь, что на себя навлекла?

Все внутри ухает вниз.

Вот теперь мне становится страшно, потому что моя фирма — это не просто работа. Это моя крепость. Мое имя на двери. Мой способ доказать себе, что после больницы, развода и всего этого ада я не умерла. Если Дмитрий действительно начнет войну, если поднимет связи, если ударит по репутации…

Пальцы на ключах дрожат.

Андрей видит.

Конечно видит.

Мужчина молча берет меня за руку. Просто накрывает мои пальцы своими, аккуратно разжимает кулак, чтобы металл не впивался в ладонь. Делает это так спокойно, так естественно, будто имеет полное право заботиться обо мне перед моим бывшим мужем.

Лев замечает сразу, как ко мне относится Андрей. Его взгляд падает на наши сцепленные руки, и лицо темнеет.

— Серьезно? — бывший усмехается уже злее. — Вот так теперь? При новом ухажере будешь изображать самостоятельную и смелую?

— Я ничего не изображаю, — поднимаю подбородок, хотя сердце все еще колотится. — И если ты пришел меня пугать, то зря потратил время.

— Я пришел предупредить, — Лев сжимает челюсть так, что на скуле дергается желвак. — Потому что, как ни странно, мне не хочется смотреть, как тебя размажут.

— Какая трогательная забота, — не удерживаюсь от сарказма. — Особенно от человека, который когда-то бросил меня в больнице.

Он дергается, будто я ударила. Хорошо. Значит, попала.

Андрей не вмешивается. Просто стоит рядом, держит мою руку, и в его молчании нет слабости. Наоборот. Мужчина будто специально дает мне говорить самой, не забирает мой голос, не превращает меня в бедную женщину, которую нужно срочно спасать от бывшего. И именно поэтому хочется держаться крепче.

— Ты можешь язвить сколько угодно, — Лев наклоняет голову и смотрит на меня тяжелым, злым взглядом. — Но факт остается фактом. Ты сама засунула себя в болото. Дмитрий не простит тебе такого. Его жена подала на развод, его адвокаты уже готовят претензии, и это только начало.

— Прекрасно, — выдыхаю, хотя внутри становится все холоднее. — Значит, пусть присылает претензии моему юристу.

— Ты не справишься одна.

— Не тебе решать.

Лев резко переводит взгляд на Андрея, потом обратно на меня. Губы кривятся в неприятной усмешке, но за ней уже проступает не только злость. Ревность? Собственничество? Уязвленное мужское эго? Да что мне, в конце концов, за дело.

— Хотя, видимо, ты теперь не одна, — бросает бывший муж.

— Видимо, — отвечаю, сама удивляясь, как спокойно звучит голос.

Внутри при этом все совсем не спокойно. Там и страх, и злость, и усталость, и эта глупая, упрямая мысль: только не фирма. Только не то, что я строила своими руками. Только не снова потерять жизнь из-за очередного мужчины, которому кто-то сказал “нет”.

Лев смотрит на меня еще несколько секунд, потом резко выдыхает и отворачивается, будто сдерживает более грубые слова.

— Нам с тобой надо придумать план, — говорит он глухо, снова поворачиваясь ко мне, — как вытащить тебя из того болота, в которое ты сама себя засунула.

Глава 29

Глава 29

— Что это значит? — спрашиваю после короткой паузы и слышу, как собственный голос становится ниже, суше, опаснее.

Лев поднимает на меня взгляд, и в его серых глазах мелькает раздражение, смешанное с усталостью. Будто это он весь вечер стоял у чужого подъезда с цветами в руках, целовался на теплоходе, пытался дышать после приступа паники, а потом получил бывшего мужа в качестве бонуса. Ну конечно. Бедный Лев. Вечно ему приходится разгребать последствия чужих решений. Особенно моих.

— Ты в курсе, кто такой Дмитрий Соколов? — бывший делает шаг ближе, но Андрей сжимает мою руку чуть заметнее, и Лев снова останавливается.

Фамилия бьет неприятно.

Соколов.

Да, конечно, я знала фамилию клиента. Видела в договоре, в реквизитах, в письмах. Знала, что он богатый, влиятельный, хамоватый кобель с золотым кольцом на пальце и взглядом, от которого хотелось вымыть руки. Но, видимо, не знала главного. Как всегда. Женщины часто узнают главное последними. Нужно попросить помощницу узнать побольше информации об несостоявшемся клиенте.

— Конечно, — отвечаю, стараясь не показать, как внутри все ухнуло вниз. — Зачем ты пришел? — спрашиваю, выпрямляясь и мысленно посылая его подальше всеми возможными фибрами души.

— Твою шкуру дурную спасти собираюсь, — Лев рычит и кивает куда-то в сторону дороги, будто там уже стоит целая армия проблем.

Смотрю на него настолько скептически, насколько вообще способна после длинного дня, романтического свидания, поцелуя на палубе и ночной сцены у подъезда.

— Спасибо, — говорю сухо. — Я в твоих услугах не нуждаюсь.

— Алла…

— У тебя есть кого спасать, — перебиваю, чувствуя, как в груди поднимается усталость. Такая тяжелая, мутная, почти физическая, будто мне на плечи положили мокрое одеяло. — У тебя есть жена. Вот ей и займись. А меня оставь в покое. Я сама как-нибудь разберусь со своими проблемами.

— Не разберешься, — Лев делает еще шаг, и голос становится жестче. — Ты совсем дура? Ты не справишься с тем, что сама на себя навлекла. Не справишься одна.

А вот это уже задевает.

Не потому что он прав. Хотя, возможно, частично прав, и именно это бесит сильнее всего. А потому что Лев снова говорит со мной так, будто я та самая больная женщина на койке, которую можно отодвинуть, успокоить, поставить на место и решить все за нее. Словно за эти три года не было ни фирмы, ни судов, ни ночей, когда я сама вытаскивала себя из паники, ни утра, когда впервые смогла посмотреть в зеркало и не увидеть там жертву.

Смотрю на бывшего в упор.

А потом, прежде чем успеваю передумать, сама крепче сжимаю руку Андрея.

Мужчина не дергается. Не удивляется. Только его пальцы надежно обхватывают мои, отвечая на этот почти безумный жест так естественно, будто мы давно имеем право держаться друг за друга перед прошлым.

— Ты еще не понял? — спрашиваю, глядя Льву прямо в глаза. — Я уже давно не одна.

Лев каменеет.

Вижу, как у него дергается скула. Как взгляд падает на наши сцепленные руки. Как в нем что-то вспыхивает — злое, ревниво. Поздно. Слишком поздно. Когда-то я мечтала увидеть в его глазах хотя бы тень страха потерять меня. Теперь вижу. И ничего не чувствую, кроме усталости.

— Я в твоих услугах защитника не нуждаюсь, — добавляю тише, но тверже. — Возвращайся к своей жене, к своему ребенку и защищай их. Нас с тобой больше ничего не связывает.

Бывший, явно, собирается что-то сказать. Открывает рот, делает вдох, но я уже не хочу слушать. Хватит. На сегодня с меня достаточно чужих мужских страхов, угроз и спасательных операций, которые почему-то всегда начинаются с унижения меня.

Поворачиваюсь к Андрею.

Сердце колотится в горле, пальцы дрожат, в голове шумит. Радует только то, что взгляд мужчины остается спокойным, тяжелым, внимательным. Он ничего не спрашивает, ничего не требует. Просто ждет моего решения.

И, наверное, именно поэтому я принимаю его так быстро.

— Как насчет того, чтобы выпить у меня чаю?

Глава 30

Глава 30

Лев уезжает не сразу.

Несколько секунд он еще стоит возле подъезда и смотрит на меня так, будто до последнего ждет, что я передумаю. Что скажу Андрею: “Прости, это ошибка”, — и повернусь к бывшему мужу, как к единственному человеку, который имеет право спасать меня, ругать, контролировать и решать, сколько самостоятельности мне можно оставить. Но я молчу. Просто стою рядом с Андреем, чувствуя его руку возле своей ладони, и впервые за долгое время не отступаю, хотя внутри все дрожит.

— Делай что хочешь, — наконец бросает Лев, резко отворачиваясь.

Дверца его машины хлопает слишком громко. Черный внедорожник срывается с места, колеса шуршат по асфальту, фары режут темноту двора, а я все еще не могу заставить себя вдохнуть нормально. Кажется, воздух застрял где-то под ребрами и не хочет двигаться дальше. Вот же черт. Надо было просто зайти домой, закрыть дверь и сделать вид, что этого вечера не было. Но нет. Я, конечно же, решила доказать бывшему мужу, что больше не одна.

И пригласила Андрея на чай.

— Передумала? — спокойно спрашивает мужчина, не торопя и не делая ни шага к двери.

Поворачиваюсь к Андрею. Под желтым светом фонаря его лицо кажется чуть резче, чем обычно: темные волосы растрепал ветер, на скулах лежат тени, серые глаза смотрят внимательно, но без давления. В одной руке он держит мой букет, другой — мою руку.

— Нет, — выдыхаю, нащупывая ключи. — Просто… непривычно.

— Я могу уйти.

— Не надо, — отвечаю слишком быстро и тут же злюсь на себя. Ну конечно. Отлично. Дай мужчине понять, что он тебе нужен, Алла. Просто великолепный план.

Андрей ничего не комментирует. Только едва заметно кивает и идет следом, когда открываю дверь подъезда. Лифт поднимается медленно, с тихим гулом, и все это время я чувствую мужчину рядом — не касанием, нет, Андрей стоит на расстоянии, но от него все равно будто расходится тепло. В тесной кабине пахнет пыльной одеждой, его парфюмом и пионами. Смотрю на свои пальцы, сжимающие ключи, и понимаю, что в моем приглашении прозвучало кое-что большее, чем “выпить чай”. Возможно, Лев тоже это понял.

И да, мне понравилось его задевать.

Вот только сейчас, выходя из лифта и отпирая квартиру, я уже не уверена, что готова к последствиям.

— Проходи, — говорю, распахивая дверь и отступая в сторону.

Андрей входит в прихожую спокойно, без мужского самодовольства, без любопытного осмотра моего жилья, будто не вторгается на чужую территорию, а принимает приглашение очень осторожно. Снимает пальто, аккуратно вешает его на крючок, кладет цветы на тумбу. Его широкие плечи, темная рубашка, спокойные движения вдруг делают мою квартиру теснее. Живее. Опаснее.

Господи, я пустила мужчину в свой дом.

Впервые за много лет.

— Кухня там, — киваю куда-то вперед и сама первая почти сбегаю, потому что стоять рядом в прихожей становится невыносимо.

Кухня встречает меня привычным теплым светом. Светлые фасады, темная столешница, чашки на открытой полке, маленькие горшки с зеленью на подоконнике, стеклянная банка с печеньем, которое я покупаю скорее для вида, чем для себя — все это по идее должно меня успокоить. Здесь всегда было мое тихое место. Моя территория, где можно было встать босиком на холодный пол, сварить чай, прислониться бедром к столешнице и хотя бы на десять минут перестать держать лицо. Но сейчас даже на собственной кухне чувствую себя скованно, будто пришла в гости к самой себе.

— Какой чай будешь? — спрашиваю, открывая шкафчик и стараясь звучать спокойно.

— А какой есть? — Андрей останавливается у дверного проема, не заходя сразу слишком глубоко в кухню, и я почему-то благодарна ему за эту осторожность.

— Черный, зеленый, с малиной.

— Ты любительница чая? — в его голосе появляется мягкая усмешка.

Пальцы замирают на коробке с пакетиками.

— Раньше была, — отвечаю, опуская взгляд. — Сейчас редко стараюсь его пить. Из-за почки. Ну и не только… Такое чувство, будто вся моя жизнь в какой-то момент перевернулась с ног на голову, и даже чай теперь надо пить по инструкции.

Андрей подходит ближе, но не вплотную. Садится за стол, смотрит на меня поверх сцепленных пальцев, а в его внимательном молчании я не чувствую ни жалости, ни праздного интереса. Только ожидание. Нормальное, взрослое, спокойное. С ним почему-то невозможно долго прятаться за сарказмом, хотя я честно пытаюсь.

— С малиной, — выбирает он. — Раз уж ты предложила.

— С малиной так с малиной, — ставлю чайник, достаю две кружки и чувствую, как постепенно возвращается дыхание.

Мы какое-то время пьем чай почти нормально. Андрей спрашивает про кухню, про растения на подоконнике, про смешную чашку с трещиной на ручке, которую я почему-то не выбрасываю. Отвечаю коротко, потом длиннее, потом сама не замечаю, как начинаю рассказывать, что забрала себе эту квартиру после развода, выкупила долю через посредника, потому что Льву не хотела отдавать даже стены, где когда-то была счастлива. И вот тут голос все-таки дрожит.

— Что произошло с Дмитрием? — тихо спрашивает Андрей, ставя кружку на стол. — Расскажи подробно.

Напрягаюсь мгновенно.

— Зачем тебе?

— Чтобы понимать, чем помочь.

— Я не просила помощи.

— Я помню.

Сжимаю кружку обеими руками. Горячий фарфор обжигает пальцы, но это помогает держаться. Рассказываю. Про проект, про намеки, про звонок, про отказ от договора, про запись, про письмо жене. Про то, как Дмитрий орал в трубку, обещал уничтожить фирму и затащить меня в постель. С каждым словом внутри меня опять поднимается липкое отвращение, но рядом с Андреем оно почему-то не расползается по всему телу. Он слушает спокойно. Не перебивает. Не морщится. Не делает лицо “бедная ты бедная”.

— После Льва я не смогла промолчать, — признаюсь тише. — Просто не смогла оставить еще одну женщину в таком же положении. Если бы тогда кто-то открыл мне глаза раньше… может, я бы не отдала все человеку, который не стоил даже моего доверия.

Андрей долго молчит.

— Ничего не скажешь? — не выдерживаю, поднимая на него взгляд.

— Скажу, — мужчина отодвигает кружку и смотрит на меня серьезно. — Ты поступила так, как поступила бы нормальная женщина. Я бы даже сказал — благородно.

От этих слов в груди становится странно. Сначала тепло. Потом страшно.

— Благородно? — хмыкаю. — Судя по тому, что теперь происходит, благородство у меня слабо дружит с инстинктом самосохранения.

— Дай мне контакты Дмитрия, — отчеканивает мужчина

Тепло резко превращается в холод.

Вот оно.

Вот та самая граница, за которой мужская забота превращается в контроль. Лев тоже когда-то говорил, что знает, как лучше, что решит, что разберется, что мне надо просто довериться. А потом оказалось, что довериться — это значит отдать власть над собой. Частями. Сначала маленькими, почти незаметными. Потом всю.

— Нет, — резко отвечаю.

— Алла…

— Я сама справлюсь, — перебиваю, отодвигаясь от стола. — Я не ищу себе защитника, Андрей. И если ты думаешь, что сейчас красиво войдешь в мою жизнь и начнешь решать мои проблемы, то ничего у тебя не получится.

Мужчина поднимается. Медленно, без угрозы, но кухня сразу становится еще меньше. Андрей подходит ко мне, останавливается у подоконника, и получается, что я оказываюсь между ним и столешницей. Он не касается. Даже руки не поднимает. Просто смотрит тяжелым, спокойным взглядом.

— Какой бы сильной женщина ни была, — произносит он тихо, — ей все равно нужна защита. Потому что мужчины иногда ведут себя как законченные кони. И с такими лучше разговаривать на их языке.

— На их языке? — в груди вспыхивает злость. — То есть силой?

— Иногда — да.

— Прекрасно, — смеюсь коротко, зло, чувствуя, как начинает дрожать голос. — Просто прекрасно. Один мужчина разрушил мою жизнь, второй — угрожает уничтожить мой бизнес, а третий — сейчас стоит на моей кухне и объясняет мне, что без мужской защиты я не справлюсь.

— Я не это сказал.

— А звучит именно так!

Внутри все кипит. Не из-за Андрея даже. Из-за Льва. Из-за Дмитрия. Из-за собственной глупости, которая уже успела потянуться к этому мужчине, поверить в его “я рядом”, в его бережность, в его терпение. Мне нельзя влюбляться. Нельзя. Это последнее, что сейчас нужно, когда моя жизнь и без того трещит по швам.

— Мои проблемы — не твои проблемы, — выдыхаю, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Пока нет, — Андрей смотрит пристально. — Но я все равно все узнаю сам.

— Что?

— Найду Дмитрия. Найду его связи. Посмотрю, чем он может ударить. Ты пока реши, хочешь ли принимать помощь или будешь гордо стоять одна посреди пожара.

— Убирайся, — слова срываются раньше, чем успеваю их остановить.

Андрей замирает.

Сердце падает куда-то вниз.

Я тут же понимаю, что перегнула, что снова оттолкнула человека, который, возможно, действительно хотел помочь, но назад уже ничего не вернуть. Слова повисли между нами, тяжелые и острые.

Мужчина несколько секунд смотрит на меня. Потом спокойно кивает, забирает пальто из прихожей и возвращается к двери.

— Как будешь готова принимать решения, а не отбиваться от всех подряд, — тихо говорит он, задерживая на мне внимательный взгляд, — позвони. Вижу, ты пока не готова ни к помощи, ни к отношениям. Но я подожду. Я терпеливый тип.

Дверь закрывается мягко.

Без хлопка.

Без злости.

А мне почему-то становится так плохо, будто меня бросили.

Стою посреди кухни, смотрю на две недопитые кружки и чувствую, как внутри все проваливается в синюю, холодную пустоту. Дура. Господи, какая же дура. Сама пригласила. Сама испугалась. Сама вытолкнула. Сама все испортила.

Но потом заставляю себя выпрямиться.

Есть с чем справляться и без мужчины.

Бизнес. Дмитрий. Репутация. Люди, которые на меня работают. Моя жизнь, которую никто больше не имеет права забирать.

Я справлюсь.

Правда же справлюсь?

Глава 31

Глава 31

Я не справлюсь.

С этой фразы начинается мое утро через несколько дней, хотя по идее взрослая женщина, руководитель фирмы и человек, который уже однажды вылез из такой ямы, где нормальные люди оставляют половину себя, не должна начинать день с подобной мерзкой мысли. Но она первой приходит на ум.

Думаю лишь о том, что не справлюсь и, если честно, в тот момент у меня буквально опускаются руки.

Сижу за столом в кабинете, смотрю на монитор и чувствую, как жизнь за какие-то несколько дней превратилась в бездну. Дмитрий пошел в атаку не сразу, но методично, грамотно, с холодной мужской обидой, из-за которой хочется спросить: тебя что, в детстве не обнимали, раз ты теперь уничтожаешь женщин за отказ? Сначала сорвался один контракт. Клиент вдруг “пересмотрел планы”. Потом второй попросил паузу. Третий начал требовать невозможные изменения в уже согласованной смете. Поставщик, с которым мы работали годами, внезапно поднял цены и заговорил со мной так сухо, будто между нами не было десятков удачных проектов.

А утром следующего дня Мария принесла новости еще хуже.

— Давят на заказчиков, — сказала она, опуская папку мне на стол. — Не знаю кто, но давят. Слишком много совпадений.

Я тогда кивнула. Спокойно. Даже губы поджала так, будто все контролирую. Вот только под ребрами уже тянуло, а пальцы начинали холодеть.

Единственное, что удерживает меня от полного провала в панику, — письмо от жены Дмитрия. Она написала ночью. Сначала коротко попросила номер телефона. Потом позвонила и долго молчала в трубку, прежде чем сказать: “Спасибо”. Всего одно слово. Но в нем было столько боли, что у меня самой сжалось горло.

Женщина благодарила меня. Плакала. Говорила, что давно подозревала, что с мужем что-то не так, но все убеждала себя, что накручивает, что он просто устает, что это все работа, а она должна быть мудрее, терпеливее, спокойнее.

Господи, как знакомо.

Я тоже была бы благодарна, если бы кто-то тогда открыл мне глаза на Льва. Если бы кто-то сказал: “Алла, не отдавай ему последнее. Он уже не с тобой. Он уже предал”. Может, не поверила бы. Может, разозлилась бы. Но хотя бы знала.

Вот только стоило ли это того?

Справедливость — штука красивая, пока за нее не начинают выставлять счет. Пока я спасала чужую жизнь от лжи и удовлетворяла собственное желание поставить одного зарвавшегося кобеля на место, все, что создавала годами, начало рушиться. Контракты, репутация, уверенность сотрудников, мое имя. Мое имя, черт возьми, которое я собирала по кускам после развода, теперь кто-то пачкает звонками, слухами и угрозами.

И самое мерзкое — помощи просить не у кого.

Юрист говорит: “Держимся, готовим документы”. Ира злится, матерится, обещает разнести Дмитрия в суде, но суд — это потом. А сейчас у меня каждый день отменяются встречи, сотрудники смотрят тревожно, Лена ходит тише обычного, а Мария делает вид, что не переживает, хотя у нее под глазами уже залегли тени.

И где-то на краю всего этого безумия постоянно маячит Андрей.

Он обещал помочь.

Он ведь сказал, что все узнает сам. Что разберется. Что подождет. И, возможно, если бы я просто написала ему одно сообщение, мужчина появился бы рядом уже через полчаса. Спокойный, уверенный, в темном пальто, с этим своим тяжелым взглядом, от которого внутри сначала хочется спрятаться, а потом, наоборот, выйти из укрытия.

Но я не могу… не могу обратиться к нему за помощью… не могу переступить через себя.

Да что ж такое, Алла? Взрослая женщина, а ведешь себя как испуганная девочка, которой подарили конфету, а она уже ищет, где в ней яд.

Но я боюсь. До чертиков боюсь, что все повторится. Что помощь окажется не просто помощью. Что за ней будут условия. Требования. Контроль. Сегодня он решит проблему с Дмитрием, завтра решит, с кем мне разговаривать, послезавтра — как жить. Лев тоже когда-то говорил, что заботится, что ему виднее, что я слишком устала, слишком эмоциональна, слишком не понимаю, как устроен мир.

И я верила.

Вот в чем беда.

Я умею верить мужчинам, когда очень хочу.

А Андрею поверить хочется так сильно, что становится страшно.

За несколько дней он стал для меня кем-то невероятно важным. Смешно. Глупо. Почти стыдно. Ну что там было? Больница, боулинг, ужин у его мамы, теплоход, поцелуй, чай на моей кухне и ссора. Несколько дней. Всего несколько дней. Но я скучаю по его голосу. По тому, как он смотрит. По тому, как не торопит. По тому, как в его “дыши” почему-то улавливается больше заботы, чем во всех красивых словах Льва за последние годы.

И это пугает сильнее Дмитрия.

Потому что с Дмитрием понятно, как бороться. Документы. Записи. Юристы. Доказательства. А что делать с мужчиной, который становится важным слишком быстро, я не знаю.

После очередного затяжного совещания понимаю, что в кабинете задохнусь. Сотрудники расходятся по местам, Мария еще что-то говорит про перенос сроков, Лена пытается сунуть мне распечатку звонков, но я только качаю головой.

— Потом, — говорю, беря пальто. — Мне нужно пройтись.

На улице холодно. Парк рядом с офисом выглядит серым и уставшим, как будто тоже пережил несколько неприятных деловых звонков и теперь не понимает, как жить дальше. Деревья стоят почти голые, мокрые ветки чертят по небу темные линии, дорожки блестят после дождя, на лавках собираются капли. Воздух пахнет сырой листвой, землей и кофе из ларька у входа.

Иду медленно, крепче запахивая пальто. Каблуки стучат по плитке, сумка бьет по бедру, в голове мечутся мысли.

Что если самой связаться с Дмитрием?

Нет. Это последнее дело.

Что если публично выложить записи?

Опасно. Ударит по фирме еще сильнее.

Что если собрать клиентов и предупредить их?

Будет выглядеть как паника.

Что если закрыть часть проектов, переждать, сократить расходы?

Тогда пострадают люди. Мои люди. Лена с ипотекой. Мария, которая одна тянет мать. Ребята из визуализации, у которых семьи, кредиты, дети, больные родители. Если со мной что-то случится, если фирма рухнет, это будет не только моя беда. Многие потеряют работу. Им придется искать новое место, объяснять, почему ушли, начинать заново. А я обещала себе, что моя фирма будет крепостью не только для меня.

Вот только крепость трещит.

Сажусь на лавку под мокрым кленом и закрываю глаза. Ветер трогает волосы, холод пробирается под воротник, пальцы мерзнут даже в перчатках. Раньше парк помогал сосредоточиться. Здесь можно было пройтись, выдохнуть, разложить проблему по полочкам. Но сейчас полочки рушатся вместе со стенами.

Я не справляюсь.

Ни с чем.

И как бы ни хотелось доказать обратное Льву, Дмитрию, Андрею, себе самой — правда сидит в груди тяжелым камнем.

Слышу шаги за спиной не сразу. Сначала кажется, что это обычный прохожий идет по мокрой дорожке. Потом шаги замедляются. Останавливаются совсем рядом.

Тело напрягается раньше, чем разум успевает что-то понять.

А потом за спиной раздается знакомый голос:

— Я так и знал, что найду тебя здесь.

Глава 32

Глава 32

Внутри все напрягается еще до того, как разум успевает нормально обработать услышанное.

Этот голос я узнаю сразу… слишком быстро… слишком безошибочно. Будто за последние три года он не стерся из памяти, не выветрился, не покрылся пылью, а просто стоял где-то за дверью и ждал момента, когда снова сможет ворваться в мою жизнь без стука.

Лев.

Конечно же, Лев.

Кто еще мог появиться именно сейчас, поздним вечером, в мокром парке, когда мне и без того хочется просто сесть на землю и признать поражение? Кто еще мог решить, что имеет право нарушать мое уединение, которого у меня в последнее время почти не осталось? Мужчина, который когда-то забрал у меня слишком многое, похоже, до сих пор уверен, что может приходить, когда захочет.

Не оборачиваюсь. Сижу на лавке, смотрю на темную воду пруда, на рябь от ветра, на отражения фонарей, которые дрожат на поверхности, словно кто-то специально ломает их на мелкие золотые осколки.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю, сильнее запахивая пальто на груди.

Снаружи, возможно, я выгляжу вполне спокойно, но внутри все уже натянулось до предела: плечи стали каменными, пальцы впились в ремешок сумки, дыхание застряло где-то в груди. Вот только показывать Льву, в каком состоянии нахожусь, не собираюсь. Спасибо, уже напоказывалась однажды в больничной палате.

Шаги становятся ближе. Бывший муж подходит и садится рядом, даже не спрашивая разрешения. Конечно. Зачем? Лев всегда умел занимать пространство так, будто оно принадлежит ему по праву рождения: кабинет, дом, чужая жизнь, чужая боль. Теперь вот лавка в парке.

— Я тебя слишком хорошо знаю, дорогая жена, — хмыкает он, опираясь локтями на колени и скользя взглядом по темной воде.

Под ребрами неприятно тянет.

— Бывшая, — поправляю холодно, не глядя на него. — Бывшая жена.

— Бывшая, — соглашается Лев после короткой паузы, проводя ладонью по щетине. — И все равно знаю. Когда тебе сложно, ты уходишь туда, где можно подумать. Раньше это была лоджия. Потом кухня ночью. А когда совсем прижимало — парк. Ты всегда уходила в себя.

Ненавижу, что он прав.

Ненавижу, что помнит.

Ненавижу, что во мне на секунду дергается не злость, а старая, больная, совершенно идиотская память о том, что этот мужчина действительно когда-то знал меня лучше всех. Знал, какой чай я пью, когда болею. Знал, что мне нужно молчание после ссор. Знал, как обнять, чтобы я перестала дрожать.

А потом использовал все это, чтобы ударить точнее.

— Что тебе нужно, Лев? — поворачиваю голову и смотрю на него.

Бывший муж выглядит уставшим. Не разбитым, нет. До такого он себя не доведет. На нем дорогое темное пальто, идеально повязанный шарф, волосы чуть растрепаны ветром, на скулах проступила щетина, а серые глаза, те самые, в которых я когда-то тонула, теперь смотрят на меня слишком внимательно. Почти цепко. Будто он снова пытается просчитать, где я тресну.

— Вот так сразу к делу? — Лев усмехается уголком губ, медленно поворачивая ко мне голову.

— Ерничай с кем-нибудь другим, — стискиваю зубы и сильнее сжимаю сумку. — Что тебе от меня надо?

Бывший муж молчит несколько секунд, смотрит на воду, потом переводит взгляд на мое лицо. Чувствую его взгляд кожей. На щеке, на виске, на губах. Он словно обжигает. И это бесит. Жутко бесит. Потому что мое тело все еще помнит его присутствие рядом, хотя разум давно должен был выжечь любые следы.

— Хотел узнать, как ты, — Лев чуть пожимает плечом. — И еще раз предложить помощь.

Невольно хмыкаю:

— Как великодушно.

— Вообще-то я довольно великодушный человек, если ты забыла, — бывший муж поворачивается ко мне всем корпусом, и в его голосе появляется раздражение. — И зла на других, в отличие от тебя, не держу.

Вот же гад.

Лев правда пытается задеть меня? Сейчас? После всего? После Кристины, после больницы, после того, как его нынешняя жена вцепилась в меня с требованием костного мозга, после того, как Дмитрий начал разносить мою фирму по кускам?

— Спасибо за предложение, — произношу ровно, убирая за ухо выбившуюся прядь. — Справлюсь как-нибудь без тебя.

Лев снова хмыкает, проводя ладонью по подбородку:

— Примерно так, как сейчас справляешься?

Сволочь, попал в самую мою больную точку.

Дыхание перехватывает, но лицо удерживаю спокойным. Я давно отвыкла показывать слабость кому бы то ни было. Тем более человеку, который когда-то разучил меня это делать. Рядом со Львом нельзя было быть слабой, потому что он сначала жалел, потом раздражался, потом уходил. А потом вообще сообщил, что не собирается чахнуть у кровати больной жены.

— Я разберусь, — повторяю, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Спасибо.

— Не разберешься, — спокойно бросает Лев, сунув руки в карманы пальто.

Внутри резко холодеет:

— Что ты имеешь в виду?

Бывший муж смотрит на меня так, будто ждал этого вопроса. Будто именно к нему и вел.

— Еще немного, и твоей фирме конец, Алла, — отчеканивает.

Воздух застревает в легких.

Нельзя вестись. Нельзя реагировать. Нельзя давать Льву понять, что внутри уже все ухнуло вниз, что в голове мелькнули лица сотрудников, договоры, счета, письма от клиентов, отмены, переносы, угрозы Дмитрия. Лев всегда умел нащупать больное место. И вот теперь сидит рядом, красивый, холодный, уверенный, и давит точно туда, где у меня и без него синяк на синяке.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю тише, чем хотелось бы.

— Дмитрий рвет и мечет, — Лев чуть склоняет голову набок. — И пытается найти во мне соратника.

Брови сами собой взлетают.

— В тебе?

— Удивительно, правда? — губы бывшего трогает короткая, неприятная усмешка. — Видимо, решил, что раз мы с тобой когда-то были женаты, а потом развелись, я с радостью помогу добить тебя. Он уже ведет переговоры с несколькими твоими клиентами, давит через знакомых, предлагает подрядчиков, обещает скидки, угрозами выбивает отказы. Хочет обанкротить твою фирму, а часть контрактов перетянуть через мою строительную компанию.

Смотрю на Льва и чувствую, как внутри медленно поднимается страх.

Не паника. Пока нет.

Но страх уже пробирается под кожу холодными пальцами. Потому что все сходится. Все эти внезапные звонки, переносы, письма с “мы передумали”, странные правки в договорах, клиенты, которые вчера улыбались, а сегодня говорят сухо и чуждо. Я думала, Дмитрий просто истерит. А он работает. Методично. Грамотно. Через связи. Через деньги. Через мужское “я тебе покажу”.

— И ты просто так мне все это рассказываешь? — уточняю, стараясь не выдать, как сильно меня задело услышанное.

— Не просто так, — Лев слегка прищуривается.

Ну конечно.

— А в обмен на что? — выгибаю бровь.

Лев чуть наклоняет голову, будто доволен, что разговор наконец идет в нужную сторону.

— Во-первых, мне не нужны партнеры вроде Дмитрия. Слишком грязно работает. Во-вторых, ты мне вообще-то когда-то жизнь спасла, — его взгляд становится серьезнее. — Долг платежом красен.

Сердце неприятно колет.

Вот только не надо. Не надо сейчас доставать из грязной коробки эту историю. Я спасла ему жизнь не для того, чтобы он когда-нибудь на лавке в парке напомнил мне о своем долге. Я спасала мужа. Любимого. Родного. Человека, ради которого тогда готова была на все.

И получила взамен такое, что до сих пор иногда нечем дышать.

— Ты пришел меня предупредить? — спрашиваю, выгибая бровь.

— Не только, — Лев медленно проводит ладонью по колену.

— Продолжай.

Бывший усмехается:

— Слишком хорошо ты меня знаешь.

— К сожалению.

Он пропускает укол мимо ушей.

— Я спросил у Дмитрия, что может заставить его остановиться. Прекратить давить на тебя. Прекратить трепать твою фирму и твою репутацию.

— И?

Лев несколько секунд молчит, смотрит мне прямо в глаза, будто проверяет, выдержу ли, а потом заявляет:

— Он хочет свидание.

Сначала даже не понимаю, что бывший муж имеет в виду.

Слова долетают до меня и кажутся какими-то чужими, неправильными, будто Лев заговорил на другом языке. Свидание? С Дмитрием? С тем самым Дмитрием, который орал в трубку, что затащит меня к себе в койку? С тем самым женатым кобелем, которому я разрушила жизнь, отправив записи наших разговоров жене?

— Нет, — говорю сразу, резко качнув головой.

— Одно свидание, Алла, — быстро добавляет Лев, поднимая ладонь, будто пытается меня остановить. — Ничего большего.

— Нет, спасибо, — ощетиниваюсь.

— Дмитрий хочет всего лишь одно свидание, — повторяет бывший муж уже жестче, впиваясь в меня тяжелым взглядом. — И публичное извинение.

Глава 33

Глава 33

Смотрю на Льва так, будто он только что сообщил, что земля плоская, а я должна извиниться перед ней за недоверие.

Несколько секунд просто молчу. Не потому, что нечего сказать. Наоборот, слов слишком много, и все они такие, что приличная женщина в парке вслух произносить не должна. Хотя после всего, что я слышала от Дмитрия, приличия можно было бы уже сложить в пакет и выбросить в ближайшую урну.

— И ты поверил? — наконец спрашиваю, медленно, очень отчетливо, глядя ему прямо в глаза. — Серьезно? Допустим, что даже если бы я пошла с ним на свидание, ты думаешь, я настолько идиотка, чтобы поверить, что Дмитрий будет вести себя на нашей встрече, как белый и пушистый зайка?

Лев поджимает губы, отводя взгляд в сторону дорожки:

— Я не говорил, что он станет белым и пушистым.

— А что тогда ты говоришь? — развожу руками, чувствуя, как злость начинает подниматься выше страха. И хорошо. Со злостью справляться проще. Злость не дает развалиться. — Лев, ты мне сейчас предлагаешь красиво одеться, прийти к человеку, который угрожал уничтожить мою фирму, сесть напротив него, улыбаться, есть салат и делать вид, что он не обещал меня поиметь! Так, что ли?

Лев резко смотрит на меня:

— Что он обещал?

Смеюсь. Коротко. Горько.

— О, ты не в курсе? Какая досада.

— Алла, — бывший муж хмурится и вперивает в меня жесткий взгляд.

— Дмитрий сказал, что все равно затащит меня к себе в койку, несмотря на мой отказ, — чеканю каждое слово, не отводя взгляда от бывшего мужа. — Сказал, что поимеет так жестко, что я буду молить о пощаде. Сказал, что таких, как я, на обед ест. Продолжать? Или тебе уже достаточно, чтобы понять, почему я ни в кое случае не пойду с ним ни на какое свидание! Не хочу быть "съеденной"!

Лицо Льва меняется. Не сильно. Чуть дергается желвак на скуле, взгляд становится тяжелее, темнее. Но в целом бывший держится слишком спокойно. Слушает — и будто не слышит. Или слышит, но складывает мои слова не туда, куда нормальный человек должен был бы их сложить.

— Этот момент я тоже продумал, — произносит он после паузы, медленно выдыхая.

На секунду мне кажется, что я ослышалась.

— Какой? — хмурюсь.

— Я буду рядом, — Лев смотрит прямо на меня, не моргая.

— Где рядом? — спрашиваю медленно, хотя уже чувствую, что ответ мне не понравится.

Лев поворачивается ко мне всем корпусом. В его взгляде появляется та самая деловая собранность, которую я ненавидела в последние месяцы нашего брака. Тогда он смотрел так на документы, на подрядчиков, на людей, которых собирался обойти или продавить. Теперь смотрит так на меня.

— На вашем свидании, — говорит он, сунув руки в карманы пальто. — Не за столом, конечно. Неподалеку. В том же ресторане. Ты придешь, вы поговорите, ты извинишься при людях, скажешь, что погорячилась, что неправильно поняла его поведение, что письмо жене было ошибкой. Он получит сатисфакцию, сохранит лицо, и у него не будет смысла продолжать войну.

Мне хочется встать и уйти.

Правда.

Просто подняться, взять сумку, расправить плечи и оставить бывшего мужа сидеть на мокрой лавке среди фонарей и голых деревьев. Пусть сам разговаривает с водой, раз уж так любит умные планы.

Но ноги не двигаются.

Потому что на кону стоит фирма.

Лена. Мария. Ребята из визуализации. Клиенты. Все, что я строила три года. Все, что было моей крепостью, моей защитой, моим доказательством, что Лев не уничтожил меня окончательно.

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — спрашиваю тихо, обнимая себя руками.

— Понимаю, — Лев коротко кивает.

— Нет. Не понимаешь, — качаю головой, чувствуя, как в груди все сжимается. — Ты предлагаешь мне сесть за стол с мужчиной, который открыто угрожал меня изнасиловать. Ты предлагаешь мне извиниться перед ним публично, чтобы ему стало легче жить с уязвленным самолюбием. Ты предлагаешь мне проглотить все это ради бизнеса.

— Я предлагаю тебе выбрать меньшее из зол, — Лев устало трет переносицу.

— А кто решил, что ты имеешь право предлагать мне хоть что-то? — выплевываю.

Бывший несколько секунд молчит, потом медленно выдыхает:

— Потому что ты сама не справляешься, Алла. Ты можешь сколько угодно делать вид, что сильная и независимая, но факты есть факты. Дмитрий ударил по твоему бизнесу, ты потеряла часть контрактов, сотрудники паникуют, а ты сидишь в парке и думаешь, как бы все не рухнуло. Я не враг тебе.

— Правда? — подаюсь вперед. — А кто тогда?

Лев не отвечает сразу. Смотрит на меня долго, внимательно, почти мрачно:

— Человек, который не хочет, чтобы ты снова оказалась в больнице из-за собственной гордости, — тихо произносит Лев.

Сердце колет.

Снова больница.

Снова моя слабость.

Снова эта мерзкая, унизительная правда: мое тело не железное, одна почка не прощает стресс, а я за последние дни получила столько ударов, что организм вполне может однажды сказать: “Все, дорогая, доигралась”.

— Не прикрывайся заботой, — произношу глухо. — Тебе она не идет.

— Может, и не идет, — Лев резко выдыхает и поднимается с лавки. — Но если бы мне было плевать, я бы не пришел.

— Ты уже однажды пришел, — тоже встаю, сжимая сумку. — В больничную палату. Помнишь, чем закончилось?

Лев замирает.

На его лице что-то дергается. Вина? Раздражение? Усталость? Не знаю. И, если честно, не хочу знать. Потому что любое живое чувство на его лице опасно. Оно может заставить вспомнить, что когда-то этот мужчина был моим всем.

— Помню, — отвечает он после паузы, глядя куда-то мимо меня.

— Тогда не надо повторять.

— Я не повторяю, Алла, — Лев качает головой. — Я пытаюсь исправить хоть что-то.

— Поздно, — отчеканиваю.

Ветер треплет волосы, холод забирается под пальто, где-то на дорожке проезжает велосипедист, огонек его фонаря скользит по мокрому асфальту и исчезает за поворотом. Мир вокруг живет обычной жизнью, а у меня внутри снова возрождается старое поле боя. Только теперь вместо Кристины — Дмитрий. Вместо больницы — фирма. Вместо развода — угроза банкротства.

И рядом опять Лев.

Как назло.

— Я не пойду к нему, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Пойдешь, если поймешь, что другого выхода нет, — Лев смотрит на меня исподлобья.

— Выход есть всегда.

— Не всегда, — бывший муж качает головой. — Иногда есть только вариант, который меньше тебя добьет.

Мне хочется ударить его.

Не ладонью, как тогда в больнице. Словом. Чем-нибудь точным, жестоким, чтобы он тоже почувствовал, каково это — когда тебе вскрывают грудную клетку и лезут руками в самое больное.

— Знаешь, что самое смешное? — усмехаюсь, чувствуя, как губы дрожат. — Ты опять стоишь передо мной и объясняешь, что мне делать. Снова решаешь, где мне быть, с кем говорить, как спасаться, как жить. Только раньше ты хотя бы делал вид, что любишь.

Лев резко сжимает челюсть:

— Не передергивай.

— Что именно я передергиваю? — делаю шаг ближе. — Ты ушел. Ты выбрал другую. Ты вычеркнул меня из своей жизни. Но стоило мне хоть как-то начать жить без тебя, как ты снова появляешься и говоришь: “Алла, надо так. Алла, ты не справишься. Алла, я знаю лучше”. Нет, Лев. Больше я тебя в свою жизнь не впущу и позволять тебе решать мои проблемы не позволю.

— Твоя гордость тебя погубит.

— Возможно, — киваю. — Зато она останется при мне.

Лев смотрит на меня тяжелым, почти злым взглядом, но почему-то не спорит. Может, понимает, что давить сейчас бесполезно. Может, просто устал. А может, впервые за долгое время увидел перед собой не ту Аллу, которая когда-то лежала на больничной койке и просила объяснить, за что с ней так, а женщину, которая хоть и дрожит внутри, но больше не собирается падать к его ногам.

— Подумай, — говорит Лев наконец, проводя ладонью по затылку. — Не отвечай сейчас. Просто подумай. Дмитрий опаснее, чем кажется. И если он предложил условие, которое можно выполнить без потерь…

— Без потерь? — перебиваю. — Ты правда считаешь, что публично извиниться перед мужчиной, который угрожал мне, — это без потерь?

Лев молчит.

Вот и отлично.

— Я подумаю, — выдавливаю, потому что совсем не думать не получится, потому что на кону действительно стоит фирма, потому что от меня зависят люди, потому что страх уже поселился под ребрами и будет грызть меня всю ночь и последующие дни. — Но не обещаю, что приму твой план.

— Я и не жду, что ты сразу согласишься, — Лев коротко кивает.

— Как благородно, — горько усмехаюсь.

Бывший смотрит на меня еще несколько секунд. Потом кивает куда-то в сторону выхода из парка:

— Пошли, я подвезу тебя.

— Нет.

— Алла, уже поздно, — бывший муж хмурится.

— Я сказала нет.

— Ты упрямая до идиотизма.

— А ты слишком часто забываешь, что больше не имеешь права обо мне заботиться.

Лев усмехается, но усмешка получается усталой:

— Право, может, и не имею. Но привычка осталась.

В груди что-то неприятно дергается. Нет. Только не это. Только не старые интонации, не полутеплые фразы, не попытки притвориться человеком, который когда-то держал меня за руку и говорил, что никогда не бросит.

— Избавляйся, — говорю холодно.

Разворачиваюсь и иду к выходу из парка. Спина напряжена, плечи сведены, руки дрожат так сильно, что приходится спрятать их в карманы пальто. Лев идет рядом, но не слишком близко. Молчит.

Тишина вокруг нас странно давит. Словно между нами лежит не мокрая дорожка, не темнота, не годы предательства, а что-то недосказанное, тяжелое, опасное.

У ворот парка останавливаюсь:

— Дальше я сама.

— Алла… — Лев делает едва заметный шаг вперед.

— Нет, — поворачиваюсь к нему. — Я сказала — сама.

Бывший смотрит на меня долго. Потом достает из кармана визитку, протягивает:

— Здесь номер моего юриста. Он уже в курсе ситуации. Если решишь не идти на встречу, все равно позвони ему. Пусть хотя бы оценит риски.

Не хочу брать никакую визитку.

Но беру.

Потому что гордость гордостью, а Дмитрий действительно опасен. И если у меня есть хоть один шанс защитить фирму, надо быть не дурой, а взрослой женщиной, которая умеет пользоваться инструментами. Даже если инструмент протягивает бывший муж.

— И еще, — Лев задерживает пальцы на краю визитки, не отпуская сразу. — Если все-таки решишься на встречу, я буду рядом.

Смотрю бывшему мужу прямо в глаза и отчеканиваю:

— Мне не нужна твоя защита.

— Знаю, — тихо отвечает он, не отводя взгляда. — Но, если вдруг ты надумаешь принять верное решение, я буду рядом на вашем свидании. Сделаю все от меня зависящее, чтобы ты чувствовала себя в безопасности и с тобой ничего не случилось.

Глава 34

Телефон звонит именно в тот момент, когда мне кажется, что хуже уже быть не может.

Смешно, правда? Стоило только подумать, что дно достигнуто, как снизу тут же деликатно постучали.

Смотрю на экран, вижу фамилию очередного заказчика и почему-то сразу понимаю: хороших новостей не будет. Внутри неприятно стягивает, пальцы на секунду зависают над кнопкой ответа, но потом все-таки принимаю вызов, потому что прятаться от реальности — роскошь, которую я давно себе не позволяю.

— Алла Сергеевна, добрый день, — произносит мужчина на том конце слишком вежливо, слишком сухо, а у меня от его тона под ребрами сразу холодеет. — Мы с супругой подумали и решили приостановить сотрудничество. Пока не будем продолжать проект.

Приостановить.

Ну конечно.

Слово какое удобное. Не отказались. Не испугались. Не прогнулись. Просто “приостановили”. Красиво завернули собственную трусость в деловую бумагу и сверху бантик повязали.

— Аркадий Павлович, — откидываюсь на спинку кресла и смотрю на серую стену напротив, где висит один из моих первых эскизов, еще с тех времен, когда фирма только вставала на ноги. — Мы с вами вчера согласовали смету. Вы внесли предоплату. Сегодня утром ваш помощник прислал финальные размеры помещения. Что изменилось за несколько часов?

На том конце молчат. Слышу только чужое дыхание и какие-то приглушенные звуки — то ли автомобиль, то ли офис, то ли жизнь человека, который в этот самый момент рушит остатки моей веры в людей.

— Обстоятельства, — наконец выдавливает заказчик.

— Какие именно? — мой голос становится жестче. — Вам перестал нравиться проект? Моя работа? Команда? Или вы просто испугались Дмитрия?

Мужчина шумно втягивает воздух, и я почти вижу, как он морщится, как оглядывается по сторонам, будто Дмитрий может материализоваться прямо из телефонной трубки и ударить его дорогими часами по темечку.

— Алла Сергеевна, не надо так, — устало просит он. — Вы умная женщина. Не заставляйте меня говорить лишнее.

— А вы не заставляйте меня делать вид, что я идиотка, — пальцы сами сжимаются на подлокотнике кресла. — Неужели вы настолько его боитесь? Неужели Дмитрий действительно может так много?

Пауза снова затягивается.

Потом мужчина тихо, почти с сожалением, произносит:

— Я не знаю, как вы этому человеку дорогу перешли, но вам нужно с ним помириться. Срочно. Иначе ничего хорошего не будет. Поверьте, я говорю это не со зла.

— Как благородно, — усмехаюсь, чувствуя, как внутри начинает подниматься злость. Горячая, едкая, спасительная. — Отказаться от договора, подставить мою команду и дать совет, как мне жить.

— Алла Сергеевна…

— Всего доброго, Аркадий Павлович.

Он бросает трубку раньше меня.

Несколько секунд смотрю на погасший экран и не двигаюсь. Просто сижу в своем кабинете, строгом черном платье, которое утром выбирала так долго, как последняя дурочка, и думаю о том, что мужчины — удивительные существа. Одни давят, другие пугаются, третьи советуют помириться с тем, кто тебя уничтожает, потому что так всем будет удобнее.

Всем, кроме меня.

Телефон снова вибрирует.

На этот раз пишет Андрей:

“Нужно встретиться. Сегодня. Это важно”.

Смотрю на сообщение, и вместо тепла, которое еще несколько дней назад разливалось внутри от одного его имени, чувствую только раздражение. Острый, нервный укол куда-то под кожу. Еще один мужчина. Еще одно “нужно”. Еще один человек, который решил, что имеет право врываться в мой день и говорить, что мне делать.

Да что же это такое.

Надоело.

Правда надоело.

Почему женщины в этом мире настолько незащищены? Почему стоит какому-нибудь козлу с деньгами, связями и причиндалами между ног решить, что он обижен, как вокруг него тут же выстраивается целая система поддержки? Все бегут, суетятся, отказываются от договоров, советуют “помириться”, “не нарываться”, “быть мудрее”. А женщине что остается? Улыбаться? Извиняться? Подставлять шею, чтобы по ней удобнее было пройтись?

Сжимаю телефон так сильно, что пальцы начинают болеть.

Не могу заставить себя ответить Андрею. Не сейчас. Потому что если напишу, сорвусь. А срываться на нем несправедливо. Наверное. Хотя кто его знает. Может, он тоже хочет контролировать. Может, тоже считает, что лучше меня понимает, как спасать мою жизнь, мой бизнес, мою чертову репутацию.

Кладу телефон экраном вниз и заставляю себя вернуться к работе.

День превращается в сплошной ком нервов.

Один поставщик внезапно меняет условия по уже подписанному договору. Второй сообщает, что поставка задержится на неопределенный срок, хотя еще вчера “все было на складе”. Третий клиент просит паузу, потому что “сейчас не лучшее время начинать ремонт”. Четвертый просто не берет трубку.

И каждый раз, когда я выхожу из кабинета, ловлю на себе взгляды сотрудников.

Лена смотрит с жалостью и надеждой одновременно. Мария — зло, по-боевому, будто готова прямо сейчас взять линейку, планшет и пойти бить Дмитрия по голове. Молодой визуализатор Костя делает вид, что очень увлечен монитором, но я прекрасно вижу, как он быстро сворачивает открытую вкладку с вакансиями.

Последнее бьет по мне сильнее всего.

Переживаю не из-за отмененных договоров, не из-за сорванных поставок, не из-за мерзкого Дмитрия, который, похоже, решил доказать, что может раздавить меня одной рукой, а из-за взглядов людей, которые на меня работают, а которым я плачу зарплату, которые аренду оплачивают, детей кормят, кредиты закрывают. Мои сотрудники смотрят на меня и ждут, что я что-нибудь сделаю.

А я не знаю, что делать.

Внутри становится пусто и холодно.

К вечеру в голове крутятся уже не мысли, а появляется какой-то мелкий стеклянный песок. Он скребет изнутри, мешает дышать, резь оседает за глазами. Сижу в кабинете, глядя на таблицу расходов, и понимаю, что если еще два крупных клиента уйдут, придется резать премии. Потом — сокращать людей. Потом — закрывать часть проектов.

Нет.

Нет, черт побери.

Я не позволю.

Телефон снова вибрирует.

На экране появляется имя бывшего мужа.

Читаю его сообщение:

“Время почти вышло. Дмитрий ждет ответ. Ты решила?”

Смотрю на сообщение долго. Так долго, что экран гаснет. Потом загорается снова, потому что я касаюсь его пальцем.

В груди все стягивает.

Перед глазами всплывает лицо бывшего в парке. Его тяжелый взгляд. Его слова про мою фирму. Про то, что на кону все, что осталось после нашего развода. Все, что я построила после того, как моя жизнь развалилась, как гнилой дом без фундамента.

Гордость шипит внутри, требует послать их обоих. Дмитрия. Льва. Всех клиентов, которые испугались. Всех мужчин, которые решили, что имеют право играть моей жизнью.

Вот только рядом с гордостью стоит другая правда.

Если я сейчас упрямо откажусь, последствия разгребать буду не только я. Пострадает Лена. Мария. Костя. Поставщики. Подрядчики. Люди, которые верили мне и моей фирме.

И что, моя гордость стоит их жизни?

Нет.

Горло сжимает так сильно, что приходится сделать несколько коротких вдохов. Пальцы дрожат, когда открываю чат с бывшим мужем.

Печатаю.

Стираю.

Снова печатаю.

“Да. Я согласна извиниться.”

Смотрю на эти слова и чувствую, будто сама себе в лицо плюнула.

Но отправляю.

Потому что моя гордость не стоит того, чтобы сломать множество жизней. И не стоит того, чтобы потерять все, что я когда-либо строила.

Глава 35

Глава 35

На свидание с Дмитрием я собираюсь так, будто иду не в дорогой ресторан, а на собственную казнь.

И, если честно, разница не такая уж большая.

Перед шкафом стою минут двадцать, перебирая платья, костюмы, блузки и каждый раз раздраженно отбрасывая вещь обратно. Красивое — нет. Слишком женственное — тем более нет. Я не собираюсь выглядеть так, будто старалась для этого кобеля. Не собираюсь давать Дмитрию ни одного лишнего повода думать, что он хоть на миллиметр меня прогнул.

В итоге выбираю серые брюки прямого кроя, черную водолазку под горло и длинный пиджак, который делает фигуру почти строгой, почти закрытой, почти невзрачной. Волосы собираю в низкий пучок. Макияж минимальный — тон, тушь, бальзам для губ. Никаких украшений, кроме тонких часов на запястье.

Смотрю на себя в зеркало и киваю.

Выгляжу идеально.

Не красивая. Не доступная. Не сломленная. Просто женщина, которая пришла забрать обратно свою жизнь, пусть даже для этого придется один вечер сидеть напротив человека, от которого выворачивает.

Такси везет меня через вечерний город, а я все время смотрю в окно, пытаясь дышать ровно. Фары размазываются по мокрому стеклу, улицы текут мимо темными полосами, люди спешат по своим делам, и почему-то хочется им позавидовать. У них, наверное, обычный вечер. У кого-то ужин, у кого-то кино, у кого-то ребенок не хочет делать уроки. А у меня — свидание с мерзавцем, перед которым я должна публично извиниться за то, что не позволила ему себя унизить.

Какая прелесть.

Ресторан оказывается именно таким, каким я его представляла.

Дорогой. Тихий. Слишком уединенный.

Темный фасад, мягкий свет у входа, тяжелые двери, услужливый администратор в черном костюме. Внутри пахнет дорогим вином, воском, мясом на гриле и чужими деньгами. Зал почти пустой. Нет, не почти. Пустой полностью. Накрыт только один столик в глубине, у панорамного окна, за которым мерцает ночной город.

И я сразу понимаю: ресторан закрыли под эту встречу.

Ну конечно.

Дмитрий хочет спектакль, но без случайных свидетелей.

Лев встречает меня у гардероба.

В темном костюме, с идеально завязанным галстуком, с лицом человека, который последние сутки спал плохо, но упорно делает вид, что все контролирует. Смотрит на меня оценивающе, цепко, задерживается на пучке, на водолазке, на закрытом пиджаке и едва заметно хмурится.

— Ты специально так оделась? — тихо спрашивает бывший, подходя ближе.

— А ты ожидал вечернее платье и красную помаду? — поправляю рукав пиджака, не давая ему забрать у меня пальто. — Прости, не сегодня.

Лев сжимает челюсти, но спорить не начинает. Только наклоняется чуть ближе и говорит ниже, жестче:

— Веди себя прилично.

Я медленно поворачиваю к нему голову.

— Смешно слышать это от тебя.

— Алла.

— Что? — смотрю на бывшего в упор. — Почему ты вдруг решил, что это сработает? С чего ты взял, что Дмитрий после моего “простите” перестанет давить? У него что, резко вырастит совесть между закуской и десертом?

Лев тяжело вздыхает и проводит ладонью по лицу.

— Потому что ему нужно тебя унизить, — произносит бывший тихо, глядя не на меня, а куда-то в сторону зала. — Он знает, что ты бы ни за что сама к нему не пришла. Знает, что не согласилась бы на встречу. Ему нужно увидеть, как ты садишься напротив, извиняешься, признаешь, что была неправа. Возможно, он захочет это записать. Возможно, нет. Но смысл не в извинениях, Алла. Смысл в том, чтобы показать: он выше. Он может заставить людей играть по своим правилам.

— Какая прелесть, — губы сами кривятся. — Спасибо, что так вдохновляюще объяснил.

— Не надо сарказма, — Лев делает шаг ближе, и я чувствую его прежний запах — дорогой одеколон, табак, что-то древесное. Когда-то от этого запаха у меня кружилась голова. Теперь в груди просто что-то неприятно тянет. — Ты сохранишь фирму. Сохранишь людей. Сохранишь все, что построила после нашего развода. Поэтому сейчас мы пойдем туда. Чинно. Мирно. Без твоих колких выпадов.

— Моих? — тихо переспрашиваю. — Конечно. Главная проблема всегда была в моем языке.

Лев смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать. Может, извиниться. Может, заткнуть. Может, напомнить, что я сама согласилась. Но в итоге просто отводит взгляд и идет вперед.

Я следую за ним.

Каждый шаг дается тяжело.

Внутри все натянуто до предела, как струна, которую вот-вот порвут. Каблуки стучат по темному паркету, официант бесшумно отступает в сторону, где-то тихо играет фортепиано. Слишком красиво. Слишком дорого. Слишком мерзко для того, что здесь должно произойти.

Дмитрий сидит за столиком у окна.

В дорогом костюме цвета мокрого асфальта, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки, с бокалом красного вина в руке. На пальце уже нет кольца. Конечно. Зачем носить символ брака, когда жена, скорее всего, собрала чемодан, плача в ванной, слушая запись того, как ее муж угрожает другой женщине?

При виде меня Дмитрий широко улыбается.

Не просто улыбается — скалится.

— А вот и наша гордая Алла Сергеевна, — тянет он, даже не пытаясь подняться. — Все-таки явилась. Не запылилась, не рассыпалась, даже себя вести почти научилась. Садись давай.

Меня передергивает.

Лев бросает на меня предупреждающий взгляд и отходит к соседнему столику. Не далеко. Достаточно близко, чтобы все видеть и слышать. Достаточно далеко, чтобы Дмитрий чувствовал себя хозяином положения.

Сажусь напротив.

Спина прямая. Пальцы на коленях сцеплены так крепко, что ногти впиваются в кожу через ткань брюк. Улыбаться не собираюсь. Смотреть вниз — тоже.

Официант тут же подходит с бутылкой вина, и Дмитрий лениво кивает на мой бокал:

— Налейте даме.

— Я не пью, — ровно произношу, не глядя на официанта.

— Сегодня пьешь, — Дмитрий откидывается на спинку кресла и смотрит на меня со знакомым, липким, мерзким удовольствием.

— Нет, — перевожу взгляд на него. — Я не пью. Мне нельзя.

— Ах да, — он щелкает пальцами, будто вспомнил смешную деталь из анекдота. — Ты же у нас калека. С одной почкой. Точно. Все равно наливайте. Пей, кому сказал.

Официант замирает.

Мне хочется встать.

Хочется взять бокал и выплеснуть ему в лицо.

Хочется сказать, что он жалкий, мелкий, грязный человек, который даже в дорогом ресторане пахнет не деньгами, а гнилью.

Но я напоминаю себе: один вечер.

Всего один.

Смотрю на официанта и спокойно киваю:

— Налейте.

Вино льется в бокал темной, густой струей. Беру его за тонкую ножку, подношу к губам, но не пью. Просто держу. Главное, чтобы Дмитрий видел, что я взяла, чтобы подумал, что у него получилось меня прогнуть.

— Ну что, — он наклоняется вперед, опираясь локтем о стол, — стоило оно того?

— Что именно? — ставлю бокал на стол, так и не сделав глоток — глотаю лишь слюну.

— Разрушить мою жизнь, — голос мужчины становится тише, злее. — Отправить записи моей жене. Устроить мне проблемы. Ты хоть представляешь, что натворила?

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что язык снова живет отдельно от инстинкта самосохранения.

— Вашу жизнь разрушили вы, Дмитрий. Как и все мужчины, которые изменяют своим женам, а потом удивляются последствиям.

Глаза мужчины темнеют.

Лев у соседнего столика едва заметно напрягается. Вижу боковым зрением, как он ставит стакан на стол, как поворачивает голову в нашу сторону, как его пальцы замирают на салфетке.

Поздно.

Меня уже несет.

— Чего вам не хватало? — спрашиваю тихо, чувствуя, как внутри все закипает. — У вас была жена. Семья. Дом. Репутация. Что вам, черт возьми, было нужно еще? Почему вам, мужчинам, всегда мало? Почему обязательно нужно лезть туда, где вас не ждут?

Дмитрий смотрит на меня несколько секунд.

Потом усмехается.

Медленно. Гадко. Так, что хочется отмыться.

— Разнообразия, Алла Сергеевна, — произносит он и поднимает бокал, будто произносит тост. — Мне не хватало разнообразия. Знаешь ли, всю жизнь есть одну и ту же картошку скучно, когда вокруг шведский стол.

Глава 36

Глава 36

Меня буквально передергивает от слов мужчины

Даже не от их смысла. От интонации. От того, как легко Дмитрий произносит это свое “шведский стол”, будто говорит не о живых женщинах, не о жене, не о чьей-то боли, а о закусках на корпоративе. Господи, какой мерзкий человечек. Нет, даже не человек. Слишком много чести. Это… существо состоит из дорогого костюма, липкой улыбки, бокала вина и пустоты внутри, прикрытой деньгами, связями и уверенностью, что мир обязан подстраиваться под его похоть.

— Вы сейчас серьезно сравнили женщин с едой? — спрашиваю тихо, чувствуя, как пальцы холодеют на ножке бокала.

— А что такого? — Дмитрий лениво пожимает плечом и откидывается на спинку кресла, будто наслаждается каждым моим словом. — Все вы одинаковые. Сначала строите из себя недоступных, гордых, особенных. Потом все равно приходите, когда прижимает. Вот и ты пришла.

Внутри медленно поднимается тошнота.

Не от страха даже.

От брезгливости.

Смотрю на Дмитрия и вдруг думаю, что в мире действительно есть мужчины, рядом с которыми воздух становится грязнее. Они могут быть ухоженными, богатыми, гладко выбритыми, с дорогими часами и правильной речью, но все равно от них несет чем-то гнилым.

— Я пришла не к вам, — напоминаю, ставя бокал на стол. — Я пришла сохранить жизни людей, которые ни в чем не виноваты.

— Какая благородная, — Дмитрий криво улыбается и берет со стола щипцы для краба. — Почти трогательно. Моя женушка тоже строила из себя благородную. Думала, что может просто взять и избавиться от меня. Уйти из насиженного гнездышка, хлопнуть дверью и стать свободной женщиной. Ничего. Вернется. Не справится она сама.

Мужчина с хрустом ломает клешню.

Звук получается неприятным, влажным, почти хищным. Мужчина разделывает краба руками, медленно, с каким-то демонстративным удовольствием, и меня снова мутит. Белое мясо, блестящие пальцы, салфетка на коленях, дорогая тарелка. Все вокруг выстроено так красиво, так безупречно, а в центре сидит он и пачкает происходящее одним своим существованием.

— Почему не справится? — не выдерживаю, хотя понимаю, что лучше бы молчать. — Потому что вы ей поможете не справиться? — в горле пересыхает, тянусь за стаканом, который стоит рядом с бокалом вина, и делаю глоток воды.

— Потому что она привыкла жить хорошо, — Дмитрий поднимает на меня насмешливый взгляд. — И знаешь, это нормально. Женщины любят комфорт. Любят, когда за них решают, платят, защищают. Просто некоторые дуры начинают верить, что это их заслуга.

Сердце бьется все чаще.

Лев сидит за соседним столиком. Вижу его боковым зрением. Бывший наблюдает. Конечно, наблюдает. Как и обещал. Только от этого легче не становится. Наоборот, внутри все сжимается еще сильнее, потому что меня снова заставили пройти через унижение, а бывший муж просто сидит рядом и контролирует, чтобы унижение не стало слишком опасным.

Какая забота.

— Раз мы уже общаемся начистоту, — медленно произношу, переводя взгляд обратно на Дмитрия, — объясните мне одну вещь. Чего вам не хватает? Зачем вообще жениться, если вы заранее считаете жену надоевшей картошкой?

Дмитрий смеется.

Негромко.

Так, что по коже проходит дрожь.

— Во-первых, нормы общества, Алла Сергеевна. Если ты ведешь бизнес, то тебе будут больше доверять, когда у тебя есть семья, — он вытирает пальцы белой салфеткой и снова берется за краба. — Во-вторых, иногда приятно приходить домой на все готовое. Там уют, ужин, чистая постель, женщина, которая смотрит на тебя влюбленными глазами. А на стороне можно получать секс без чувств, без обязательств и без этой вашей вечной драмы.

Смотрю на него и не могу поверить, что такие люди, как Дмитрий, действительно существуют не в карикатурах, а в реальной жизни.

— Любовь, значит, отдельно, секс отдельно? — уточняю, чувствуя, как голос начинает дрожать от злости.

— Любовь? — он морщится, будто я произнесла что-то неприличное. — Женщины любят выдумывать красивые слова. Мужчины устроены иначе. В мужской природе полигамия, дорогая. Просто одни это признают, а другие врут своим женам убедительнее.

— Удобная философия для кобеля, — не выдерживаю, выплевываю.

Дмитрий поднимает на меня глаза, продолжая жевать.

На секунду в его лице мелькает злость, но потом он снова улыбается. Хищно, самодовольно.

Его улыбка пугает. Потому что мужчина не выходит из себя. Он играет. Наслаждается. Давит туда, куда больнее.

— А ты тоже верила, да? — спрашивает он мягко. — Что твой мужчина особенный. Что ради тебя изменится. Что любовь все победит. Даже почку ему отдала, насколько я слышал. Или не почку? Печень? Неважно. Отдала часть себя, а он все равно ушел к твоей сестре.

Внутри все обрывается.

Дмитрий знает, куда бить. Значит, Лев рассказал? Или кто-то еще? Или этот мерзавец настолько хорошо подготовился к встрече, что раскопал все, чем можно размазать меня по полу?

Дыхание застревает в груди. Горло сжимается так сильно, что несколько секунд не могу вдохнуть. Перед глазами вспыхивает больничная палата, белый потолок, Лев у моей кровати, его усталый взгляд. Потом Кристина. Ее голос. Ее живот. Ее рука на его руке.

Нет.

Только не сейчас.

— Это еще одно доказательство, что я прав, — Дмитрий наклоняется вперед, понижая голос. — Бабы действительно верят в сказки, а потом удивляются, когда мужчины оказываются не принцами.

Хочется ответить.

Хочется вонзить в него все слова, которые скопились под ребрами.

Но язык будто тяжелеет.

Странно.

Снова медленно тянусь к стакану с водой и делаю глоток. Вода прохладная, почти ледяная, но во рту почему-то остается металлический привкус. Будто я не воду пью, а страх. Или кровь. Моргаю, пытаясь сфокусироваться на лице Дмитрия, но контуры его фигуры на секунду плывут.

Наверное, нервы.

Слишком много нервов.

— Не нравится вино? — мужчина замечает мой жест и прищуривается. — Я же сказал пить.

— А я сказала, что мне нельзя, — ставлю стакан обратно, стараясь не показать, что пальцы дрожат.

— Упрямая, — Дмитрий качает головой и снова вытирает руки салфеткой. — Но это даже забавно. Пока.

От его “пока” внутри становится холодно.

Снова отмечаю, что ресторан пуст. Ни одного случайного гостя. Ни одного лишнего голоса. Только официант где-то у стены, Лев за соседним столиком, Дмитрий напротив и этот странный, вязкий шум в ушах, который с каждой минутой становится громче.

Мне нехорошо.

Не просто тревожно. Не просто неприятно.

Именно физически нехорошо.

Сначала появляется тяжесть в затылке. Потом слабость в руках. Потом странная ватность в ногах, будто тело постепенно перестает слушаться. Смотрю на стол, на приборы, на темную поверхность вина в бокале, и все чуть смещается, расплывается по краям.

Черт.

Нет.

Только не это.

Дмитрий тем временем достает телефон и ставит его на стол камерой ко мне.

— Так, — он аккуратно поправляет телефон, наводя объектив на мое лицо. — Сейчас ты скажешь правильные слова.

Пульс ударяет в виски.

— Какие еще слова?

— Те, которые должна сказать женщина, осознавшая свою ошибку, — Дмитрий лениво достает из внутреннего кармана сложенный лист и разворачивает его передо мной. — Прочитаешь. Спокойно. Без истерик. Скажешь, что перегнула, что неправильно поняла мое внимание, что разрушила мою семью из личной обиды. Что мужчины иногда бывают резкими, но в целом правы, а ты повела себя недостойно. Еще добавишь, что мы с тобой остаемся друзьями.

Меня мутит сильнее.

— Вы больной, — кое-как выдавливаю из себя.

— Осторожнее, — он чуть наклоняет голову, и в его глазах появляется жесткий блеск. — Ты ведь не хочешь все испортить на финише.

Перевожу взгляд на Льва.

Бывший смотрит на нас. Напряженно. Мрачно. Но не вмешивается.

Не вмешивается.

Конечно.

А я понимаю, что спасения ждать неоткуда. Его не стоит ждать н от бывшего мужа, который сам привел меня сюда, ни от официанта, который делает вид, что его нет, ни от Андрея, которому я не ответила, потому что решила справиться сама.

Сама.

Если сама себя не спасу, не спасет никто.

Но как спасать себя, когда пальцы уже почти не слушаются, а язык становится чужим?

Беру лист. Буквы расплываются. Сначала слегка, потом сильнее. Вдыхаю, пытаюсь собрать строчки в слова, но они утекают, разъезжаются, прыгают перед глазами. Горло пересыхает. Под ребрами поднимается тяжелая, липкая паника.

— Читай, — Дмитрий упирается локтем в стол и улыбается. — Начинай с “Я, Алла Сергеевна…”

— Что вы сделали? — спрашиваю, собственный голос звучит странно. Глухо. Смазано. Будто через слой ваты.

Дмитрий медленно убирает лист из моих пальцев.

— Ты же не думала, что отделаешься простыми извинениями? — лицо мужчины приближается, расплываясь в темном пятне. — Нет, моя дорогая. Тебя ждет куда более унизительная расплата.

Пытаюсь встать, но тело не слушается.

Стол дергается перед глазами. Бокал опасно звенит. Где-то сбоку резко двигается Лев, кажется, поднимается, но скрип его стула доносится будто издалека. Очень далеко.

Дмитрий выключает видео и убирает телефон.

— Такая, после которой ты поймешь, каково это — переходить дорогу сильным мужчинам.

Хочу закричать.

Позвать на помощь.

Оттолкнуть мужчины.

Но губы почти не двигаются, воздух исчезает, а ресторан проваливается вниз вместе со мной.

И меня уносит в темноту.

Глава 37

Глава 37

Сначала ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не чувствую.

Вокруг только темнота — вязкая, густая, будто меня бросили в черную воду, и я не тону, не всплываю, а просто медленно болтаюсь где-то между. Мысли липнут друг к другу, распадаются, снова собираются в обрывки, и ни один обрывок не получается удержать.

Где я?

Что произошло?

Дмитрий.

Ресторан.

Телефон.

Вода.

Лев.

Внутри что-то дергается, но тело не отзывается. Руки чужие. Ноги чужие. Голова тяжелая, словно набитая мокрой ватой. Пытаюсь открыть глаза, и сначала кажется, что ничего не выходит, но потом сквозь темноту прорезается белый свет.

Лампы.

Длинные, холодные, флюоресцентные.

Они плывут надо мной одна за другой.

Значит, меня куда-то везут.

Каталка? Коридор? Больница?

Сердце пытается ускориться, но его стук оказывается слабым, глухим, будто в груди не мой жизненно важный орган. Рядом слышатся голоса. Мужские. Один незнакомый, низкий, деловой. Второй…

Нет.

Не может быть.

— Сначала анализы, — произносит незнакомый мужчина. — Потом все остальное. Вы же понимаете, без подтверждения мы не можем…

— Вы серьезно думаете, что я позволю вам не сделать операцию? — голос Льва режет слух слишком четко. Холодный. Раздраженный. Опасно спокойный.

Внутри все медленно леденеет.

Лев?

Он здесь?

— Вы своей жене хотите навредить? — осторожно спрашивает другой мужчина.

Бывший муж хмыкает:

— Какой из?

Слова падают в меня тяжелыми камнями.

Какой из?

Что это значит?

Пытаюсь повернуть голову, открыть рот, спросить, но темнота снова поднимается снизу, вязкая и страшная. Она затягивает меня обратно, не давая ни закричать, ни понять, что происходит.

В следующий раз просыпаюсь уже резче.

Не полностью, но достаточно, чтобы понять: я в больнице.

Или в частной клинике. Слишком тихой, слишком дорогой, слишком чужой. Белые стены. Монитор рядом. Капельница. Сухость во рту такая, будто вместо языка лежит наждачная бумага. За окном темно. На стекле отражается часть палаты, и в этом отражении вижу мужскую фигуру у окна.

Лев.

Он стоит ко мне спиной и говорит по телефону.

— Да, все будет сделано, — тихо произносит бывший муж, глядя в темное окно. — Я же обещал. Вы хотели, чтобы она была максимально унижена? Это произойдет, когда она поймет, что даже собственная семья относится к ней не как к человеку, а как к машине, которая годится только для того, чтобы разобрать ее на запчасти.

Запчасти.

Слово не сразу доходит до сознания.

А когда доходит, внутри будто разрывается что-то последнее.

Костный мозг.

Кристина.

Племянница.

Нет.

Нет, нет, нет.

Горло сжимается, но из груди все-таки вырывается хрип:

— Ты все-таки решил… за мой счет спасти свою жену?

Лев оборачивается.

В его лице не появляется ни грамма удивления, а только короткая, быстрая оценка: проснулась, слышит, понимает.

Бывший муж не прекращает разговор, не делает вид, что ему неловко.

— Да, Дмитрий, она очнулась, — спокойно говорит он, глядя прямо на меня. — Конечно. Алла все узнает. Она уже все поняла. Я ей обязательно расскажу, что это именно ты поставил ее на место, — Лев сбрасывает вызов и убирает телефон в карман.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Я лежу под тонким больничным одеялом, с иглой в вене, с ватной головой и пересохшим горлом. Бывший муж стоит рядом в своем безупречном костюме, спокойный, собранный, чужой настолько, что прежний Лев кажется выдумкой. Наверное, так и было. Я просто слишком долго верила в человека, которого не существовало.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, подходя ближе к кровати.

Рассмеяться бы, вот только сил ни на что не хватает.

— Что происходит? — хриплю, пытаясь приподняться, но тело тут же отзывается слабостью и тупой болью в мышцах.

— Лежи, — Лев кладет ладонь мне на плечо и легко, почти не напрягаясь, прижимает обратно к подушке. — Тебе лучше не дергаться, — от его прикосновения по коже проходит ледяная дрожь.

Когда-то эти руки успокаивали. Сейчас от них хочется содрать с себя кожу.

— Что ты делаешь? — шепчу, глядя на него снизу вверх.

— Спасаю тебя, — бывший муж поправляет край одеяла, будто мы обсуждаем что-то бытовое. — Твою компанию. Ну и заодно свою жену, которую люблю.

В груди все болезненно сжимается:

— Что?

— Ты сегодня отдашь Кристине костный мозг, — Лев говорит тихо, отчетливо, склонившись ко мне чуть ближе. — Хочешь ты того или нет.

Сначала не понимаю.

Нет, понимаю.

Но разум отказывается принимать.

Такого не бывает. Так не делают. Людей не похищают из ресторана, не привозят в частную клинику, не заставляют становиться донором против воли. Не родной бывший муж. Не человек, которому ты когда-то спасла жизнь.

— Ты не можешь, — выдыхаю, чувствуя, как глаза начинает жечь. — Это незаконно. Врачи не имеют права.

Лев усмехается краем губ:

— Не строй из себя дурочку. Дмитрий заплатил этой клиники достаточно щедро, чтобы лишних вопросов никто не задавал.

— Нет…

— Да, Алла, — он выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз тяжелым, нечитаемым взглядом. — Все продумано.

Тело наливается холодным ужасом.

Не паникой даже.

Чем-то хуже.

Пониманием.

— Я говорил Кристине не лезть к тебе, — продолжает Лев, медленно проходя вдоль кровати. — Предупреждал, что обязательно придумаю, как спасти ей жизнь, придумаю, как не оставить тебе выбора. Но она решила положиться на твою совесть, которой, как выяснилось, у тебя нет. Спокойно попросила помочь ребенку, родной крови, а ты отказала.

— Я имела право, — голос срывается. — Это мое тело.

— У моего сына должна быть мать, — парирует бывший муж, совсем не слыша меня.

На секунду перестаю дышать.

Сына. Его сына. Так вот в чем дело.

Все, ради новой семьи, ради женщины, которая пришла ко мне с требованием отдать ей косный мозг, ради ребенка, которого я даже ненавидеть не могу, потому что он ни в чем не виноват, меня сейчас собираются разрезать, использовать, вынуть нужное и оставить дальше жить с этим.

Если это вообще можно будет назвать жизнью.

— Я долго думал о том, как уговорить тебя сделать правильный выбор, но все получилось, куда лучше, — Лев останавливается у изножья кровати. — Дмитрий хотел, чтобы ты поняла свое место. Хотел унизить. Наказать. А я подсказал, как сделать это лучше всего.

Горло сжимается так сильно, что становится больно глотать.

— Как ты можешь? — шепчу. — После всего… Я же тебе жизнь спасла.

— Я тебе за это уже отплатил, — спокойно отвечает он. — Мало того что ты получила после развода достаточно, чтобы построить свою фирму, так еще я договорился с Дмитрием, чтобы он не добивал компанию окончательно. Ты ведь за нее так держалась. Так гордилась ею. Дмитрий действительно оставит тебя в покое… после процедуры, конечно.

Внутри все обрывается окончательно.

Бывший муж говорит об том, что собирается разобрать меня по частям, не как о предательстве, а как о сделке, как о смете, как о рабочем вопросе, где нужно просто правильно распределить ресурсы.

А ресурс — я.

— Врачи не сделают этого, — цепляюсь за последнюю слабую надежду. — Они не имеют права.

— Алла, — Лев устало вздыхает и наклоняется ближе. — Не заставляй меня повторять. Дмитрий уже оплатил частную клинику. Хирург лучший. Лишнего говорить никто не будет. Тебя подготовят, возьмут материал, и все закончится.

— Для меня нет.

— С тобой ничего не случится.

— Откуда ты знаешь?! — хриплю, и голос наконец срывается сильнее. — У меня одна почка! Ты вообще помнишь, почему?!

Лев на секунду замирает.

В глазах бывшего мужа мелькает что-то темное, но тут же исчезает:

— Именно поэтому все сделают аккуратно.

Смеюсь.

Тихо.

Беззвучно почти.

Потому что слез уже нет. Или они есть, но организм слишком слабый, чтобы выпустить их наружу.

— Зачем? — спрашиваю еле слышно. — Почему?

— Потому что если приходится выбирать между твоей гордостью и жизнью матери моего сына, — Лев смотрит на меня спокойно, почти безжалостно, — я выберу последнее.

Девочки, а вы видели еще одну мою новуюВЕСЕЛУЮ ИСТОРИЮ?

ИЗМЕНА — НЕПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР

(на нее сегодня действует скидка)

— Мы же с тобой всем всегда делились, — сестра, которую я застала со своим мужем, довольно улыбается.

— Но не мужчинами!

— Он не будь ханжой, — Света закатывает глаза.

Перевожу взгляд на мужа, который как ни в чем не бывало ест бутерброд:

— Чего тебе не хватало?

— Твоя сестра предложила "сделать подарок" на мой день рождения, и я не нашел повода отказаться, — Олег не чувствует себя виноватым.

— То есть то, что ты женат, — не повод? — в груди холодеет. — Мы с тобой женаты три года, Олег. Три года. Уже это ничего не стоит?

— Любовь живет три года, слышала поговорку? — хмыкает муж. — У всего есть свой срок давности,

— Срок давности... У брака?

— Соня, ты должна понимать, что люди меняются. Тем более, я поторопился с женитьбой. Ты была такой правильной, такой недотрогой, вот мне и хотелось тебя заполучить. Прямо свербило. А когда заполучил… — пожимает плечами. — Даже самая желанная вещь, которая уже твоя, рано или поздно становится обычной.

От автора: Мужу "приелся" наш брак. Родная сестра меня предала.

Что делать дальше? Плакать? Можно. Разводиться? Конечно!

Но для начала я решила отметить начало своей свободной жизни так, что этим двоим мало не показалось!

ЗАГЛЯДЫВАЙТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Глава 38

Глава 38

— Как же вовремя ты признался в своем преступлении, — раздается у двери спокойный, до боли знакомый голос.

Вздрагиваю всем телом.

Не потому, что не узнала. Как раз наоборот — узнала сразу. Этот голос успел стать для меня чем-то вроде нитки, за которую можно ухватиться, когда под ногами нет пола, когда воздух в легких превращается в стекло, когда мир окончательно доказывает, что нормальных мужчин, возможно, все-таки не существует. Ну или существуют, но почему-то появляются в самый последний момент, когда ты уже почти успела смириться с тем, что сейчас тебя снова разберут на части. Буквально.

В палату входит Андрей.

В белой рубашке, темных брюках, с напряженным лицом и таким взглядом, от которого у меня внутри все сначала болезненно сжимается, а потом вдруг начинает дрожать. За ним появляется еще один мужчина. Очень похожий на Андрея — те же широкие плечи, тот же упрямый подбородок, такой же тяжелый, внимательный взгляд, только жестче, холоднее, без той мягкости, которая иногда проскальзывает у Андрея, когда он смотрит на меня. Вдобавок второй мужчина старше, на лет пять точно, и глаза у него голубые. Следом за ними заходят двое полицейских.

Вот тут Лев наконец-то бледнеет.

Не просто меняется в лице, не просто напрягается, а именно бледнеет так резко, будто кто-то выдернул из него всю уверенность, весь яд, всю его мерзкую, самодовольную правоту. Он переводит взгляд с Андрея на второго мужчину, потом на полицейских, потом снова на мужчину, похожего на Андрея, и его губы дергаются.

— Что происходит? — Лев делает шаг назад, но тут же будто вспоминает, что должен выглядеть сильным и расправляет плечи. — Объяснитесь, что здесь творится! — отчеканивает бывший муж.

— Происходит задержание, — спокойно отвечает второй мужчина и поправляет манжету белого халата. Голос у него ниже, суше, чем у Андрея. В нем нет ни капли жалости. — А творится ровно то, что вы сами себе устроили.

— Вы! — Лев вдруг кидается к нему, но один из полицейских тут же выставляет руку, останавливая бывшего на полпути. — Вам же заплатили! Вам заплатили, чтобы вы провели операцию, а теперь вы решили соскочить? Да вы понимаете, с кем связались?!

Я смотрю на Льва и почему-то не могу поверить, что когда-то любила этого человека. Вот этот мужчина, дергающийся, злой, испуганный, с перекошенным лицом и глазами, в которых вместо любви, вместо вины, вместо хоть какого-то человеческого чувства плещется только паника, когда-то был для меня всем. Я отдала ему почку. Спасла жизнь. Верила, что он — мой дом.

Господи, какая же я была дура.

— Я не идиот, чтобы участвовать в уголовном деле, — холодно произносит мужчина, похожий на Андрея, и складывает руки на груди. — И уж точно не настолько идиот, чтобы оперировать девушку своего брата по липовым документам и после похищения человека. Вам еще очень повезло, что та дрянь, которой вы накачали Аллу Сергеевну, не навредила ее почке. Мы ждали, когда вы признаетесь сами. Дождались.

Воздух застревает в груди.

Накачали.

Значит, я не ошиблась. Значит, мутная слабость, проваливающаяся темнота, ватный язык, ужасное ощущение, будто тело перестало мне принадлежать, — все это не нервы, не усталость, не моя больная фантазия. Меня действительно опоили. Усыпили. Привезли сюда, чтобы забрать костный мозг для Кристины, будто я не человек, а расходный материал, который можно разрезать, использовать, а потом выбросить.

Андрей оказывается рядом со мной так быстро, что я даже не успеваю моргнуть. Он садится на край кровати, бережно берет мое лицо в ладони и заглядывает в глаза. Его пальцы теплые. Настоящие. Живые.

— Алла, — тихо зовет он. — Как ты себя чувствуешь?

Именно в этот момент ломаюсь окончательно.

Мне больше не страшно, не больно, но то, с какой тревогой смотрит на меня мужчина, которого я игнорировала, задевает за живое. Андрей смотрит на меня не как на проблему, не как на пациентку, не как на женщину, которую нужно срочно спасать ради красивой роли героя, а как на меня. Просто на меня. На Аллу, которая до последнего пыталась держаться, а теперь больше не может.

Слезы сами срываются с моих глаз.

Сначала одна. Потом вторая. Потом их становится слишком много, и я уже не пытаюсь их останавливать. Просто вцепляюсь пальцами в рукав Андрея, будто если отпущу, меня снова утянет в темноту, туда, где Лев, Дмитрий, чужие руки, холодные лампы и страшное слово “донор”.

— Тише, — Андрей притягивает меня к себе, осторожно, чтобы не задеть капельницу. — Все, все хорошо. Ты в безопасности. Слышишь? Ты будешь в порядке. Я рядом.

— Ты… — хриплю, но голос срывается, горло будто наждаком стерли. — Ты пришел…

— Конечно пришел, — он целует меня в висок так коротко, так осторожно, что у меня внутри что-то болезненно сжимается. — Я же обещал.

Лев за спиной вдруг начинает орать.

— Вы должны были ее спасти! — он дергается к мужчине, похожему на Андрея, но полицейские уже берут его под руки. — Вы обещали! Если моя жена умрет, я вас всех уничтожу! Я вам такое устрою!

— Ничего вы больше никому не устроите, — как я понимаю, брат Андрея даже не повышает голос, но Лев почему-то замолкает на секунду. — Вы уже устроили себе сладкую жизнь за решеткой. Очень сладкую. И есть большая вероятность, что остаток этой жизни вы проведете именно там.

— А как же Кристина?! — Лев дергается сильнее, лицо у него перекашивается. — Кристина! Мой ребенок! Вы не понимаете! Она же умрет!

— Кристине нашли донора, — сухо отвечает мужчина. — Настоящего. Законного. Не похищенную бывшую жену, которую вы с сообщником решили превратить в материал для операции. Сейчас ее готовят. А ваш ребенок, скорее всего, вырастет без отца. Возможно, и без матери, если следствие докажет участие вашей жены в противозаконной схеме. Хотя, насколько я понимаю, бабушка у него есть. Справится.

— Вы не можете! — Лев срывается окончательно. — Вы знаете, кто я такой?! Вы хоть понимаете, что делаете?!

Полицейские, явно, не собираются ждать, когда мой бывший выроет себе яму, разворачивают Льва к выходу. Один из них коротко, буднично зачитывает что-то про задержание, про подозрение, про право на адвоката. Слова плывут мимо меня, будто я слышу их через воду. Лев еще что-то кричит, дергается, обещает, угрожает, но дверь закрывается, и его голос становится глухим, далеким.

А потом наступает тишина.

Такая плотная, что в ней слышно, как работает капельница, как пищит какой-то аппарат, как я всхлипываю в плечо Андрея, совершенно не умея остановиться.

— Как? — наконец выдавливаю, не отрываясь от него. — Как ты узнал? Что вообще происходит?

Андрей проводит ладонью по моим волосам. Медленно. Успокаивающе. Но по напряжению его руки понимаю — сам он далеко не спокоен. Просто держится. Ради меня.

— Когда ты рассказала мне о шантаже и о Дмитрии, я связался с братом, — тихо объясняет он. — Мы как раз обсуждали, насколько все может быть серьезно, когда с ним вышел на связь Дмитрий.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на второго мужчину:

— Братом?

Тот чуть склоняет голову.

— Максим Сергеевич. Управляющий этой частной клиникой. И да, я брат Андрея. Сводный. У нас одна мать, разные отцы, разные фамилии, поэтому вы и не знали.

— Дмитрий был одним из учредителей клиники, — продолжает Андрей. — Не главным, но достаточно влиятельным, чтобы считать, что может купить всех вокруг. Он решил, что Максим согласится провести операцию без лишних вопросов. Сначала пытался давить деньгами, потом связями, потом угрозами. Но Макс сразу позвонил мне.

— И мы подключили полицию, — Максим Сергеевич смотрит на меня уже не так холодно, почти мягче. — Нужно было доказать умысел, собрать записи, поймать их не на разговорах в стиле “а давайте пофантазируем”, а на конкретных действиях. С Дмитрием проще — у него в телефоне нашли видео, где признается в содеянном. Видимо, хотел оставить себе сувенир. Идиот.

Меня начинает мутить.

Андрей замечает это мгновенно, берет стакан с тумбочки, придерживает меня за затылок и помогает сделать несколько маленьких глотков. Вода кажется горькой. Или это просто вкус страха во рту никак не проходит.

— Единственное, чего мы не учли, — голос Андрея становится тяжелее, — что они успеют тебя накачать. Мы думали, что Дмитрий попытается давить до последнего, а Лев — угрожать. Но они перешли к действиям быстрее, чем ожидали. Прости.

— Ты за что извиняешься? — шепчу, глядя на него сквозь слезы.

— За то, что не успел раньше, — Андрей отводит взгляд.

Господи.

У меня снова начинает жечь глаза.

Этот мужчина извиняется за то, что спас меня не на пять минут раньше, а ровно тогда, когда успел. А Лев три года назад даже не извинился за то, что бросил меня умирать. Вот такая простая арифметика. Вот такой мерзкий жизненный контраст, от которого хочется смеяться и плакать одновременно.

— Они повредили мне почку? — спрашиваю тихо, потому что страх все-таки добирается до самого главного.

— Предварительно — нет, — Андрей сразу становится врачом. Собранным, точным, внимательным. — Анализы пока неплохие, но тебе придется остаться под наблюдением. Минимум несколько дней. Нужно убедиться, что препарат полностью вышел, что нет отсроченной реакции, что давление, фильтрация и все показатели стабильны.

Киваю. Сил спорить нет.

— А Кристина? — не знаю, зачем спрашиваю. Наверное, потому что где-то внутри все еще живет та самая тетя Аля, которую я пыталась убить, закопать, вычеркнуть. Не получилось. Вот же гадство.

— Донор действительно нашелся, — отвечает Андрей. — Молодой мужчина после аварии. Мотоциклист. Родные дали согласие. Совместимость подходит. Сейчас Максим пойдет на операцию.

Максим Сергеевич коротко кивает:

— Прооперирую вашу племянницу сразу после того, как следователь закончит первичные вопросы. Кристина получит свой шанс. Законный.

Мне почему-то становится легче.

Не потому, что я простила. Не потому, что внезапно начала желать Кристине счастья. Нет. Просто если она выживет, то никто больше не сможет сказать, что я ее убила. Никто не сможет повесить на меня чужую смерть. Ни Света, ни Лев, ни сама Кристина, ни моя проклятая совесть, которая иногда просыпается в самый неподходящий момент.

— Почему твоя мать развелась с первым мужем? — вдруг спрашиваю Андрея, сама удивляясь своему вопросу. — Я думала, у тебя была счастливая семья. Ты такой… нормальный.

Андрей смотрит на меня несколько секунд. Потом уголок его губ дергается:

— Нормальный? Это комплимент?

— После сегодняшнего — огромный.

Мужчина тихо усмехается, но в глазах появляется тень:

— Первый муж мамы был тем еще козлом. Прости, — последнее бросает брату, тот лишь коротко пожимает плечами. — Предавал ее, унижал, завел семью на стороне, а потом пытался сделать так, будто виновата она. Макс тогда уже был подростком. Я появился позже, от второго брака. Мы с братом не особенно близки, но иногда советуемся. Особенно когда дело касается людей, которые думают, что им можно все.

Максим Сергеевич хмыкает:

— Сказал человек, который позвонил мне среди ночи и почти приказал спасать свою женщину.

— Не почти, — спокойно поправляет Андрей. — Приказал.

Я смотрю на него.

В груди болезненно тянет. Тепло, страшно, почти невыносимо. Потому что он действительно пришел. Действительно помог. Действительно не отступил, хотя я отталкивала его, спорила, не доверяла, пряталась за злостью, за прошлым, за своим вечным “я сама”.

— Прости, — шепчу. — Я тебе не верила. Я думала… я думала, что ты тоже захочешь меня контролировать, что тоже потребуешь что-то взамен, что если подпущу тебя ближе, потом снова останусь ни с чем.

Андрей смотрит на меня серьезно. Так серьезно, что дыхание сбивается.

— Не надо извиняться. Теперь я особенно хорошо понимаю, почему ты не доверяешь мужчинам, — он переводит взгляд на дверь, за которой увели Льва. — Но недоверие к ним не значит, что я не достоин твоего доверия. Я не Лев. Не Дмитрий. И не кто-то из тех, кто привык брать, ломать и называть это любовью.

Ком подступает к горлу.

— Я не смогу начать быстро доверять.

— Я заметил.

— И могу испугаться.

— Тоже заметил.

— И могу снова начать отталкивать.

— Тогда буду напоминать тебе, что я рядом, — Андрей наклоняется ближе и берет мою ладонь в свою. — Алла, он едва не забрал твою жизнь. Я хочу помочь тебе ее вернуть. Не просто вытащить из этой палаты, не просто проследить за анализами, не просто отвезти домой. Вернуть. Понимаешь?

Смотрю на наши руки.

Мужские пальцы обхватывают мои надежно, но не больно. Не держат силой. Не сжимают до белых костяшек. Просто дают опору, от которой почему-то хочется перестать бороться.

— Согласна попробовать начать новую жизнь со мной? — тихо спрашивает Андрей.

Сердце делает какой-то невозможный рывок.

Я смотрю на Андрея, на усталое лицо, на темные круги под глазами, на напряженную линию рта, на мужчину, который появился в самый страшный момент и не потребовал ничего, кроме моего доверия. И вдруг понимаю, что больше не хочу жить только прошлым. Не хочу измерять каждого мужчину поступками Льва. Не хочу считать любовь ловушкой только потому, что однажды попала в капкан.

Страшно.

До чертиков страшно.

Но жить все время в страхе еще страшнее.

— Да, — выдыхаю, чувствуя, как слезы снова катятся по щекам. — Согласна.

Эпилог

Эпилог

Два года спустя

Музыка в маленьком семейном кафе играет негромко, почти по-домашнему, и почему-то именно это окончательно выбивает меня из равновесия. Не белое платье, которое мягко шуршит по коленям. Не кольцо на пальце, к которому я никак не могу привыкнуть, хотя сама же сегодня сказала “да” так уверенно, будто всю жизнь только этого и ждала. Не теплые ладони Андрея на моей талии, пока он ведет меня в медленном танце между столами, заставленными тарелками, свечами, цветами и смешными салфетками с золотой окантовкой.

Выбивает именно музыка.

Тихая, нежная, живая.

Под нее невозможно держать оборону. Под нее хочется закрыть глаза, уткнуться лбом в плечо мужа — уже мужа, господи, моего мужа, — и наконец-то признать, что я счастлива.

У нас все не идеально. Иногда мне становится страшно. Иногда я просыпаюсь среди ночи и прислушиваюсь к собственному телу, проверяя, не болит ли поясница, не дрожат ли руки, не кажется ли мне, что где-то снова пищит больничный аппарат. Но я счастлива. По-настоящему. Так, как, казалось, уже никогда не получится.

— Ты опять думаешь слишком громко, — Андрей наклоняется к моему уху, и его тихий голос касается кожи теплее любого поцелуя.

— Неправда.

— Правда, — мужчина улыбается уголком губ, и я чувствую эту улыбку, даже не глядя на него. — У тебя на лице сейчас написано: “Сейчас я все испорчу мыслями”.

— Очень смешно.

— Я не смеюсь. Я диагностирую.

Поднимаю голову и смотрю на мужа. На нем темный костюм, белая рубашка, чуть расслабленный узел галстука. Заглядываю в серые глаза Андрея, в которых за два года слишком часто… очень часто видела собственное отражения… так часто, что иногда становилось страшно. Андрей стал для меня привычкой. Хорошей. Теплой. Невероятной. Той самой, от которой не хочется лечиться.

А ведь как сложно было в самом начале.

После той ночи в частной клинике меня действительно оставили в больнице почти на неделю. Проверяли анализы, контролировали давление, следили за единственной почкой, которая, к счастью, выдержала и препарат, и стресс, и всю ту мерзость, которую мне устроили Лев с Дмитрием. Андрей приходил каждый день. Иногда как врач — серьезный, собранный, с папкой анализов в руках. Иногда как мужчина — с кофе без кофеина, с нелепыми диетическими печеньями, которые сам же называл картоном, и с терпением, которого у нормального человека быть не может.

Он не торопил.

Не давил.

Не требовал доверия авансом.

Просто был рядом.

Когда я дергалась от его прикосновений — отступал. Когда злилась и говорила, что сама справлюсь, — кивал, а потом делал так, чтобы справляться было легче. Когда срывалась и обвиняла его в попытке контролировать, он спокойно отвечал: “Я не контролирую, Алла. Я страхую”. И, черт возьми, именно эта разница однажды стала для меня важнее всех красивых слов.

Дмитрий в итоге отделался не так серьезно, как мне хотелось бы. За препарат, за угрозы, за попытку принуждения, за подкуп и участие в схеме ему дали срок, но с учетом его адвокатов, связей и того, что операция так и не состоялась, наказание оказалось мягче, чем заслуживал человек, который хотел снять унизительное видео, разрушить мою жизнь и поучаствовать в незаконной пересадке. Честно? Я до сих пор считаю, что за такие вещи нужно давать не годы, а отдельный котел в аду. Но после суда Дмитрий исчез из нашей жизни полностью.

Говорили, что свою роль сыграли братья. Андрей и Максим не угрожали — нет, конечно. Они просто очень доходчиво объяснили нескольким людям, где заканчиваются деньги, связи и самоуверенность, когда на другой стороне стоят полиция, врачи, документы, записи и две очень злые семьи. А может, Дмитрий просто наконец понял, что не каждая женщина будет молчать и терпеть. Не знаю. Да и если честно, не хочу знать.

Льва посадили.

Когда услышала приговор, ничего не почувствовала. Ни радости, ни удовлетворения, ни злорадства. Только усталость. Огромную, тяжелую, будто мне наконец-то разрешили опустить мешок, который я таскала на себе несколько лет. Кристина получила условный срок. У нее был маленький ребенок, болезнь, операция, куча смягчающих обстоятельств и очень выразительные слезы в суде. Она выжила. Пересадка прошла тяжело, но успешно. И, кажется, именно это окончательно добило Свету.

Сестра несколько раз приходила ко мне.

Нет, не мириться. Проклинать.

— Это ты во всем виновата! — кричала она у ворот клиники, куда я приезжала на плановый осмотр. — Если бы ты сразу пошла навстречу, ничего бы не случилось! Мы твоя семья! Ты должна была помочь! Ты должна была спасти Кристиночку!

Я тогда стояла рядом с Андреем, сжимала в руке результаты анализов и вдруг поняла, что мне все равно. Совсем. Не больно. Не обидно. Не хочется оправдываться. Света могла кричать сколько угодно, обвинять меня во всех грехах, вспоминать детство, маму, семейные связи, родную кровь. Но ее слова больше не проходили под кожу. Они ударялись о что-то новое внутри меня — не лед даже, а спокойствие.

У меня появилась другая семья.

Не та, в которой тебя вспоминают, когда нужен орган, деньги или удобное прощение. Другая. Настоящая.

Нина Павловна, мама Андрея, сегодня с утра чуть ли не плакала над моим платьем, поправляя фату, хотя я умоляла не устраивать трагедию из нескольких складок. Она вообще взяла меня в оборот почти сразу, как Андрей привел меня к ней впервые. Невысокая, мягкая, с умными глазами и руками, которые пахнут выпечкой, кремом для рук и домом. Именно она готовила мне отдельные блюда на всех семейных ужинах, потому что “у Аллочки диета, и нечего тут спорить”. Именно она звонила после каждого моего обследования и спрашивала: “Доченька, что сказал врач?”.

Доченька.

Первый раз я после этого слова рыдала в ванной минут двадцать.

Сегодня Нина Павловна сама приготовила мне отдельное меню на свадебный банкет: запеченную рыбу без лишней соли, овощи, легкий салат, какой-то невозможный десерт без сахара, который, к моему удивлению, оказался вкусным. Она бегала между столами, командовала официантами в своем кафе, обнимала гостей, целовала Андрея в макушку, а потом прижимала меня к себе так крепко, будто боялась, что кто-то снова попытается меня забрать.

Отец Андрея, Виктор Николаевич, оказался куда более сдержанным, но сегодня даже он расчувствовался. Сидит сейчас за столом, что-то обсуждает с Максимом, иногда поглядывает на нас с Андреем и улыбается так, будто очень старается не показать, насколько доволен. Максим пришел с женой и взрослой дочкой, которая уже успела уронить салфетницу, перепачкаться кремом и очаровать всех вокруг.

Лена тоже здесь. Моя Лена, которая за последние два года стала не просто помощницей, а почти подругой, верной соратницей и человеком, который однажды принес мне в офис две чашки чая и сказал: “Алла Сергеевна, хватит делать вид, что вы не ждете звонка Андрея Викторовича”.

Вот за это я ей тогда чуть премию не урезала.

А потом все равно выписала двойную.

— Ты улыбаешься, — Андрей проводит ладонью по моей спине, возвращая в танец, в музыку, в сегодняшний вечер.

— Мне можно. Я невеста.

— Уже жена.

Сердце глупо дергается.

— Уже жена, — повторяю тише.

Мужчина… муж наклоняется и целует меня в висок. Осторожно, почти невесомо, но у меня все равно перехватывает дыхание. Даже спустя два года. Даже после сотен его поцелуев, после ночей, когда я засыпала в его руках, после утр, когда он варил мне кашу и ворчал, что даже кофе без кофеина на голодный желудок — преступление против медицины.

— Что тебя тревожит? — спрашивает Андрей.

Вот же врач. Вот же невозможный мужчина. Всегда заметит. Всегда подденет именно там, где нужно.

— А если не получится? — слова вырываются раньше, чем я успеваю спрятать их за улыбкой.

— Что именно? — сглатываю, ведь в горле появляется ком. — Ребенок. Если не получится забеременеть. Если из-за почки, из-за всего пережитого, из-за лекарств… если снова будут проблемы? Я знаю, ты говорил, что мы все проверим, что есть варианты, что нельзя заранее хоронить надежду, но я… — голос дрожит, и я злюсь на себя за эту дрожь. — Я боюсь снова захотеть чего-то так сильно, что потом не переживу, если не получу.

Андрей останавливается прямо посреди танца.

Не резко. Просто перестает двигаться, оставляя ладони на моей талии. Смотрит внимательно, серьезно, без тени улыбки. И от этого взгляда у меня внутри становится почти спокойно.

— Я все решу, — говорит он.

— Андрей…

— Я врач, ты не забыла? — в его голосе появляется мягкая усмешка, но глаза остаются серьезными. — Мы будем делать все правильно. Без риска для тебя. Без геройства. Без жертвенности. Если получится — будем счастливы. Если не получится так, как мы представляем, найдем другой путь. Ребенок не должен стоить тебе здоровья или жизни. Ты для меня не средство стать отцом, Алла. Ты — моя жена.

Глаза снова начинает жечь.

Ну конечно.

Сейчас расплачусь. На собственной свадьбе. Посреди кафе. В белом платье. При живой музыке. Самое время разреветься, как ненормальная.

— Ты невыносимый, — шепчу, утыкаясь лбом ему в грудь.

— Зато нормальный.

Смеюсь сквозь слезы.

Музыка заканчивается, гости аплодируют, кто-то свистит, Нина Павловна вытирает глаза салфеткой, Лена снимает нас на телефон, а я стою в объятиях мужа и думаю, что жизнь все-таки странная штука. Она может забрать почти все. Может протащить через предательство, больницу, суды, страх, одиночество. Может заставить тебя поверить, что любовь — ловушка.

А потом привести к мужчине, который тихо скажет: “Я рядом” — и останется.

Чуть позже, когда тосты, объятия и поздравления начинают сливаться в один теплый, шумный поток, Андрей ведет меня на улицу подышать. Кафе Нины Павловны стоит в старом районе, на тихой улочке с фонарями и липами, которые летом наверняка пахнут так, что можно потерять голову. Вечер в день нашей свадьбы оказывается прохладным, на асфальте блестят следы недавнего дождя, воздух свежий, влажный, и мне сразу становится легче.

— Устала? — Андрей накидывает мне на плечи свой пиджак.

— Немного.

— Врешь?

— Уже меньше, чем раньше.

Муж улыбается и переплетает наши пальцы.

Мы делаем несколько шагов вдоль фасада, и я уже хочу сказать, что сегодня был лучший день в моей жизни, когда за углом раздается тихий женский голос:

— Мы с тобой разводимся. Можешь сделать своей женой. Свою любовницу. Разрешаю.

Мы с Андреем останавливаемся.

У фонаря, чуть в стороне от входа, в небольшом проулке стоит жена Максима. Бледная, злая, с мокрыми глазами. А перед ней находится сам Максим, даже в полутьме получается разглядеть его недовольное выражение лица.

Вот же… похоже, в нашей семье разворачивается очередная драма. Спокойной жизни нам не видать.

Девочки, вот и закончилась эта история!

Ура!

А я хочу пригласить вас книгу про Максима (брата Андрея) и его жену Марину:

В РАЗВОДЕ. НАША СЕМЬЯ В ТВОИХ РУКАХ

— Ты такой же, как твой отец! — выплевываю в лицо мужу, с которым прожила почти пятнадцать лет. — Кобель, каких еще поискать надо!

— Ты меня сейчас оскорбить пытаешься или комплимент сделать? — усмехается гад.

— Я пытаюсь до твоей совести достучаться! Хотя у тебя, похоже, у тебя ее нет! Да и не было никогда, раз ты на свадьбе своего брата заявляешь мне, что завел семью на стороне.

— Я просто пытаюсь быть с тобой честным, или ты хотела бы оставаться в неведении и чтобы я за твоей спиной наведывался к своему ребенку?

— И к своей второй жене... — добавляю я.

— Настя никогда не станет моей женой... если ты, конечно, утихомиришь свою задетую гордость. Если что мужчины семьи Лебедевых, вполне могут прожить жизнь с одной женщиной. Просто мы делаем все, чтобы максимально распространить свои гены… чтобы как можно больше детей имели шанс стать гениальными врачами.

Я не утихомирила свою гордость, и любовница мужа стала его женой. А она, видимо, посчитала, что я слабая, раз не боролась за Максима, и заявилась ко мне на прием в больницу:

— У меня уже был один выкидыш. Второй раз такую трагедию мы с любимым не переживем... наш брак не выстоит. Ты же лучший гинеколог в городе, помоги мне родить здорового наследника твоему бывшему мужу.

ЗАГЛЯДЫВАЙТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО