Глава 1

Анна

Я смотрела в объектив свой айфон, и красная точка записи горела, как прицел. Я была на мушке больше тысячи зрителей. В телеграм-чате уже несся водопад из сердечек, огоньков и вопросов.

— Привет, мои дорогие подписчики, — начала я. Голос звучал ровно — я не дам ему удовольствия видеть мои слёзы даже через экран. — Меня зовут Анна Лебедева, и сегодня... сегодня будет тот самый разговор.

В крошечном экране фронтальной камеры я видела своё отражение: растрепанные каштановые волосы, размазанная тушь, бледность. Никакого фильтра красоты. Никакой маски «Идеальная кожа». Обычно в эфирах я выглядела как с обложки глянца, а сейчас — как после боя.

И знаете что? Мне плевать.

"Анечка, что случилось?", "Где Антон?", "Ты плакала?", "У тебя руки дрожат(((" — комментарии сыпались дождем, сбивая с мысли.

— Антон и я больше не вместе, — сказала я, и услышала, как в моём голосе звенит сталь. — И знаете, что он сказал мне на прощание? Что я живу ради контента. Что у меня внутри — пустота. Только алгоритмы, охваты и лайки вместо души.

Я встала и пошла по квартире. Камера поймала мою обычную творческую катастрофу, которую я всегда прятала за кадром: блокноты с яростными набросками иллюстраций, разбросанные по столу как после взрыва, три пустых стаканчика из-под кофе с засохшими коричневыми ободками, клубок зарядок, планшет с незаконченным единорогом для детской книжки. В углу сиротливо валялась футболка с надписью "Королева контента" — подарок от того же Антона.

Теперь эта надпись казалась издевательством.

— Представляете? — Я остановилась перед камерой, глядя прямо в объектив. — Он сказал, что я не способна любить по-настоящему! Что все мои эмоции — это спецэффекты для двухсот тысяч зрителей! Что я — фейк!

Чат взорвался. "Антон козел!", "Не расстраивайся!", "Забей на него!". Но среди потока поддержки мелькнуло ядовитое: "А может, он прав? Ты даже сейчас это стримишь".

Это сообщение ударило больнее пощечины.

Но вместо того, чтобы сжаться, я выпрямила плечи.

— И знаете что? — Я подняла подбородок. — Может, он и прав. Может, я действительно разучилась быть настоящей без этой чертовой камеры. Но я докажу обратное. Ему. Себе. Вам.

Счетчик зрителей прыгнул: 1247... 1839... 2156. Цифры росли, как температура при лихорадке.

— Девяносто дней. — Я подняла палец. — Девяносто дней с совершенно незнакомым мужчиной. Мы будем жить вместе, делить быт, узнавать друг друга с нуля. И я докажу, что способна построить отношения и полюбить человека не ради лайков, а по-настоящему.

"ЧТО?!", "АННА, ТЫ СОШЛА С УМА?!", "ЭТО ЖЕ ОПАСНО!", "БЕГИ К ПСИХОЛОГУ!" — чат превратился в хаос из капслока и восклицательных знаков.

— Я найду через агентство мужчину, который согласится на условия. Заключим жесткий контракт, арендуем нейтральную территорию. Никакого предварительного знакомства, чистый лист. И да, я буду снимать — не каждую минуту, но ключевые моменты. Иначе как вы узнаете правду?

"А если он маньяк?", "Где гарантии безопасности?", "Анна, не надо!" — страх аудитории был почти осязаемым.

— Будут проверки, всё официально, юристы, паспортные данные, — заверила я. — Если через девяносто дней я его полюблю — Антон был неправ. А если нет...

Я пожала плечами.

— Значит, он знал меня лучше, чем я себя. И я действительно просто красивая картинка в вашей ленте.

"НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!", "ЛУЧШИЙ КОНТЕНТ ГОДА!", "ГДЕ ВЗЯТЬ ТАКОГО МУЖИКА?" — реакции разделились пополам. Хейт и восторг смешались в один гул.

— Заявки принимаю в директ до завтра. Возраст 25-35 лет, адекватность, готовность к камерам. — Я сделала глубокий вдох. — Встретимся завтра, мои дорогие.

Я нажала "Завершить эфир" и рухнула на диван. Тишина квартиры оглушила меня после шума в голове. Телефон в руке раскалился, он вибрировал не переставая — личные сообщения, комментарии, репосты, звонки.

Среди цифрового безумия на экране высветилось сообщение от Софии:

"Анька, ты совсем офигела? Звони НЕМЕДЛЕННО! У меня телефон разрывается!"

Я уставилась в потолок, на знакомую трещину над люстрой, похожую на молнию.

Боже мой, что я наделала?

К десяти утра следующего дня мои личные сообщения превратились в цифровой апокалипсис. Восемьсот сорок семь заявок. 847! Я обновляла страницу, и число росло. От двадцатилетних студентов, мечтающих о легкой славе, до сорокалетних бизнесменов, ищущих острых ощущений.

— Аня, ты понимаешь, что девяносто процентов из них просто хотят хайпануть на твоей аудитории? — София сидела напротив меня в кофейне, брезгливо листая заявки на своем планшете.

В воздухе пахло свежей выпечкой и дорогим кофе, но меня мутило. София, как всегда, выглядела так, будто сошла со страниц делового журнала: безупречный блейзер цвета мокрого асфальта, волосы лежат волосок к волоску, взгляд стальной леди. А я сидела в том же свитшоте, в котором спала (или пыталась спать), и прятала синяки под глазами за темными очками.

— Понимаю, — ответила я, сжимая картонный стаканчик так, что крышка скрипнула. — Поэтому я обратилась в агентство "Премиум подбор". Они работают с эскортом... то есть, с персоналом высокого уровня. Проверяют всё: от криминального прошлого до кредитной истории и психологического профиля.

— И во сколько это обойдется твоему бюджету на развитие блога?

— Пятьдесят тысяч за подбор, плюс гонорар участнику... — Я сглотнула. — Пятьсот тысяч рублей за три месяца.

София поперхнулась своим идеальным латте на миндальном молоке.

— Полмиллиона? Анна, у тебя есть свободные полмиллиона?

— Есть, — соврала я, глядя в стол. На самом деле это были все мои накопления за год блогерства плюс гонорары за три неиллюстрированные книги. После эксперимента я останусь с нулём на счету. — Это инвестиция. В контент. В себя.

— Или в психотерапию, — пробормотала подруга, качая головой. — Ты рискуешь всем.

Мой телефон на столе завибрировал. Незнакомый городской номер.

— Анна Лебедева? — приятный, профессионально поставленный женский голос. — Это агентство "Премиум подбор". Мы проанализировали ваш запрос. Очень... нестандартная задача.

— Вы можете помочь?

— Можем. У нас есть база кандидатов, подходящих под ваши специфические критерии. Мы отсеяли всех актеров, моделей и людей с долгами. Осталось пятеро. Вы готовы подъехать сейчас?

— Сейчас? — В животе что-то екнуло. — Да. Еду.

Через час я сидела в офисе агентства на Новом Арбате. Здесь пахло кожей, кондиционером и большими деньгами. Менеджер Светлана Петровна разложила передо мной пять папок, как карты Таро.

— Кандидат номер один: Дмитрий, 29 лет, маркетолог. Увлекается йогой, веган.

Я открыла фото. Симпатичный, но улыбка слишком "продающая", как у парня из рекламы зубной пасты.

— Кандидат номер два: Сергей, 32 года, айти-сфера.

Типичный гик. Милый, но зажат.

— Кандидат номер три: Артем, 27 лет, фитнес-тренер...

— Нет, — перебила я. — Фитнес-контент у меня уже был.

— Кандидат номер четыре...

— А пятый? — Я указала на последнюю серую папку, лежащую чуть в стороне.

Светлана Петровна помедлила.

— Максим Ковалев, 29 лет, архитектор. — Она открыла папку. — Честно говоря, он — "темная лошадка".

— В смысле?

— Он не подходит под ваши требования об открытости. Он поставил жесткие встречные условия. Минимум съемок, никакой постановки, строгие границы приватности. И еще... он хочет весь гонорар получить авансом.

Я посмотрела на фотографию. На меня смотрел мужчина с холодными серыми глазами. Правильные черты лица, волевой подбородок, дорогая рубашка без галстука. Он не улыбался. Он смотрел в объектив с вызовом, словно говорил: "Ну давай, попробуй меня купить".

От этого взгляда по спине пробежал холодок.

— Зачем ему это? — спросила я. — Он выглядит как успешный человек.

— Сказал, что деньги нужны для благотворительного проекта. Строительство жилья для погорельцев. Срочно.

Что-то внутри отозвалось. Не жадность, не тщеславие. Цель.

— Я хочу его видеть.

— Он ждет внизу, в кафе. Но предупреждаю: он сложный клиент.

Максим сидел в углу кафе, отгородившись от мира ноутбуком. Перед ним стоял двойной эспрессо — черный, как нефть. Увидев меня, он медленно поднял глаза. Вживую его взгляд был еще тяжелее, чем на фото. Серый, сканирующий, скептичный.

— Анна, — представилась я, подходя к столику.

— Максим, — он встал. Высокий. Намного выше меня, даже с моими кроссовками на платформе. Он протянул руку, и я пожала её. Его ладонь была сухой и теплой, пальцы — длинными, сильными. Рукопожатие крепкое, уверенное. — Присаживайтесь.

Я плюхнулась на стул и тут же пожалела о выборе наряда. Он выглядел безупречно: качественный кашемир, часы, которые стоят как моя аренда за полгода, идеальная стрижка. А я — как студентка после рейва. Растрепанная, в худи, с телефоном, который я сжимала как спасательный круг.

И я вдруг почувствовала себя неловко — не потому что он высокий, а потому что от его взгляда захотелось одернуть худи и проверить, не размазалась ли тушь ещё сильнее.

Чёрт. Я никогда не парюсь о внешности.

Но его серые глаза смотрели на меня так, будто оценивали архитектурный проект: функционально? Соответствует заявленным параметрам?

И почему мне вдруг стало важно, какую оценку он поставит?

— Я изучил ваш блог, — сказал он без предисловий. Голос у него был низкий, спокойный, с легкой хрипотцой. — Интересная бизнес-модель. Торговля эмоциями.

Меня кольнуло.

— Это не торговля. Это... документирование жизни.

— Допустим. — Он слегка прищурился. — Но у меня есть условия.

Он подвинул ко мне листок с напечатанным текстом. Бумага была плотной, дорогой.

— Первое: не более двух часов съемок в день. Только по взаимному согласию. Второе: никаких камер в спальне и ванной. Это красная линия. Третье: я оставляю за собой право прекратить эксперимент в любой момент, если сочту, что вы переходите границы адекватности.

Я читала его список, и мой план идеального романтического реалити-шоу рассыпался в прах.

— А как же контент? — возмутилась я. — Аудитория должна видеть развитие отношений! Химию, искры!

— Отношений пока нет, — сухо отрезал он. — И неизвестно, будут ли. Вы покупаете мое время и присутствие, Анна Валерьевна. Но не мою душу и не мои чувства.

Формальное обращение прозвучало как ледяной душ. Как напоминание: я для него — клиент. Сделка.

— Но тогда в чем смысл?

Максим откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. От этого движения свитер натянулся на плечах, и я против воли заметила, что он не просто высокий — он широкоплечий, спортивный. Явно не из тех, кто просиживает в офисе с кофе и чертежами.

— А в чем смысл для вас? — спросил он. — Доказать бывшему, что вы не пустышка? Набрать миллион подписчиков? Или действительно разобраться в себе?

Вопрос попал в точку. Болезненно и точно.

— Не знаю, — призналась я, опуская глаза. — Наверное, всё вместе.

— Честный ответ. — Он кивнул, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на уважение. — Мне нравится честность. Её сейчас мало.

— А вам зачем эти деньги? Правда про благотворительность? Или прикрытие?

Его лицо закаменело. Челюсти сжались.

— У меня есть проект. Доступное жилье для людей, потерявших дома в пожарах. В "Сосновке". Слышали?

Я кивнула. Это было во всех новостях.

— Мне нужно пятнадцать миллионов на запуск. Ваши пятьсот тысяч — это капля в море, но это та капля, которая позволит оплатить геодезию прямо сейчас. Иначе сезон уйдет.

— Вы продаете свое время ради незнакомых людей?

— Я архитектор. Я строю дома. — Он посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде была такая убежденность, что перехватило дыхание. — Это моя работа — давать людям крышу над головой.

Я смотрела на него и понимала: это не просто герой для блога. Это... глыба. Он был слишком реальным, слишком серьезным для моего пластикового мира.

И это пугало до дрожи.

И притягивало.

— Ваши условия усложнят съемки, — сказала я.

— Тогда вам придется проявить креативность. — Краешек его губ дрогнул. Почти улыбка. Почти. — Разве вы не "Королева контента"?

Он заметил надпись на моей футболке в том видео.

— Хорошо, — выдохнула я. — Есть еще одно условие. Если через девяносто дней мы поймем, что эксперимент провалился — мы честно об этом скажем. Без фальшивого хеппи-энда.

— Договорились.

Я достала из сумки толстую папку с контрактом.

— Лофт на Красных Воротах уже арендован. Две спальни, огромная кухня-гостиная. Заселение завтра в девять утра.

— Завтра? — Он приподнял бровь.

— А чего тянуть?

Максим достал из кармана перьевую ручку. Открутил колпачок. Запах чернил смешался с его парфюмом — что-то с сандалом и холодными нотами, как морской ветер.

— Анна, — тихо сказал он, глядя мне прямо в глаза. От этого взгляда стало жарко. — Вы понимаете, что как только я поставлю подпись, назад дороги не будет? Вы пускаете чужого мужчину в свой дом. И в свою жизнь.

Я сглотнула.

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. — Он качал головой. — Но вы смелая. Или безрассудная.

Он расписался размашисто, уверенно: "Ковалев".

— Ну что же, — он закрыл папку и посмотрел на меня. Долго. Изучающе. — Эксперимент начинается. До завтра, Анна.

Он встал и ушел, не оглядываясь.

А я осталась сидеть с подписанным контрактом, чувствуя запах его парфюма на бумаге.

Когда я вышла из кафе, уже смеркалось. Москва зажигала огни, превращаясь в мерцающий муравейник. Я поймала себя на том, что проверяю отражение в витрине магазина. Поправляю волосы. Кусаю губы, чтобы они стали краснее.

Стоп.

Это же просто контракт. Деловые отношения. Никаких чувств.

Так почему у меня до сих пор мурашки от того, как он сказал моё имя? От того, как его рука сжала мою при рукопожатии — крепко, уверенно, но не грубо? От того, как он смотрел на меня в последний момент перед уходом — так, будто пытался разгадать головоломку?

Я подписала контракт.

Девяносто дней с этим мужчиной.

С его серыми глазами, жесткими условиями и запахом сандала.

И почему-то главный вопрос был уже не "Смогу ли я его полюбить?"

А "Смогу ли я не влюбиться?"

Глава 2

Максим

Девять утра. Я стоял перед входом в лофт на Красных Воротах с двумя чемоданами и четким планом действий, который начал трещать по швам еще до того, как я переступил порог.

Дверь открылась, и меня обдало запахом дорогого интерьерного парфюма — что-то среднее между сандалом и ванилью, слишком сладкое для утра понедельника. Но это было меньшее из зол.

Анна превратила пустое пространство в съемочную площадку, достойную федерального телеканала. Профессиональные камеры на штативах стояли в каждом углу, как черные молчаливые часовые, готовые фиксировать каждый вдох. Огромный кольцевой свет освещал кухонную зону так ярко, что хотелось надеть солнцезащитные очки — белый, стерильный спектр, убивающий любой уют. А в гостиной уже был развернут целый арсенал техники — от основной камеры с телеобъективом до каких-то мелких устройств, которые мигали красными светодиодными индикаторами, как глаза киборгов.

— Максим Андреевич! — Анна материализовалась рядом со мной в ярко-розовом брючном костюме, который спорил со всей цветовой гаммой лофта. В руках у неё было два телефона, и она умудрялась печатать на обоих одновременно. — Добро пожаловать в нашу студию! Уже семь тысяч человек смотрят сторис о вашем прибытии! Помашите ручкой истории!

Наша студия. Семь тысяч невидимых свидетелей моего шока. Я почувствовал, как мышцы спины каменеют. Я привык к приватности. Мой дом — это моя крепость, место, где я могу снять маску профессионала. А здесь мне предлагали жить в аквариуме.

— Впечатляет, — произнес я, ставя чемоданы строго параллельно стене. Машинально поправил левый — он стоял на два сантиметра ближе к порогу, нарушая симметрию. — А где, собственно, квартира? Где зона для жизни?

Она заливисто рассмеялась — звук был звонким, но с едва уловимой ноткой истерики. Видимо, "Королева контента" тоже нервничала, просто её броня была сделана из фильтров и смайликов.

— Квартира И ЕСТЬ студия! Всё очень продумано. — Она сделала широкий жест, как телеведущая, представляющая главный приз в игровом шоу. Браслеты на её тонком запястье мелодично звякнули. — Смотрите: вот эта камера снимает кухню — идеальный ракурс для утреннего кофе. Тот аппарат охватывает гостиную — зона отдыха и переговоров. А та красотка на штативе следит за прихожей. У нас будет полный охват всех активностей! Ни один момент не пропадет!

Кухню. Гостиную. Прихожую. Я переводил взгляд с её восторженного лица на технику.

— И сколько всего камер? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Ой, да какая разница! Главное — покрытие! — отмахнулась она.

— Анна, — мой голос стал ниже и жестче. — А где именно зоны без камер?

Она замерла с пультом от кольцевой лампы в руке. Я видел, как в её глазах происходит сложный вычислительный процесс.

— Зоны без камер? — переспросила она с такой интонацией, словно я спросил про места без кислорода. — Зачем?

— Мы обсуждали это вчера. Пункт о приватности. Пространства, где можно просто существовать, не создавая контент. Чесать нос, ходить в трусах, молчать.

— А-а-а-а! — Её лицо озарилось пониманием, но улыбка стала чуть натянутой. — Конечно! Санузлы полностью свободны от съемок. Это же основы этики! И... — она огляделась по сторонам, явно импровизируя на ходу, — и балкон! Балкон определенно приватная зона.

Я повернул голову к панорамным окнам. За стеклом виднелась крошечная лоджия. Три квадратных метра бетона с видом на вечно стоящее Садовое кольцо и вентиляционные трубы соседнего офисного здания.

Великолепно. Мой личный остров уединения размером с кладовку и с романтическим амбре выхлопных газов.

— Отлично, — сказал я, мысленно перекраивая карту боевых действий. Придется организовать рабочее место в спальне так, чтобы создать слепую зону.

Анна между тем начала что-то активно тыкать в планшете, и лофт ожил, как космический корабль при запуске двигателей. Умное освещение плавно сменило температуру с "больничного белого" на "естественный дневной", климат-контроль загудел, меняя потоки воздуха, шторы с тихим жужжанием поползли вверх, а из скрытых динамиков полилась фоновая музыка — какой-то безликий лаунж, под который обычно засыпают в спа-салонах.

— Круто, да? — Она повернулась ко мне с гордостью создателя искусственной вселенной. — Всё автоматизировано! Освещение, температура, даже музыка подстраивается под время суток и настроение. Идеально для съемок! Умный дом по полной программе! Я называю его "Джарвис".

Я кивнул, рассматривая датчики движения под потолком. Идеально для съемок, но катастрофически неудобно для жизни. Я архитектор. Я знаю, что комфорт — это возможность самому открыть окно, когда душно, а не ждать, пока алгоритм решит, что уровень углекислого газа превысил норму. Здесь же средой управлял искусственный интеллект, запрограммированный под задачи шоу, а не под нужды жильцов.

— А как это всё отключить? — спросил я, указывая на мигающий датчик движения над входной дверью.

— Отключить? — Анна посмотрела на меня с ужасом, словно я предложил снести несущую стену. — Зачем? Это же суперудобно! Он сам включает свет, когда ты заходишь, сам запускает плейлист...

— Сам следит за каждым моим движением, — закончил я. — И передает данные в облако.

— Ну... технически да. Но это для удобства! И для контента, конечно. Статистика перемещений — это тоже интересно! "Сколько шагов Максим проходит от дивана до холодильника" — отличная рубрика!

Рубрика. Я представил пост с графиком моих походов за водой ночью и почувствовал себя лабораторной крысой.

— Понятно, — процедил я и направился к той части лофта, которая по плану должна стать моей спальней. Мне нужно было увидеть масштаб бедствия там.

За матовым стеклом перегородки обнаружилось минималистичное пространство: широкая кровать, встроенный шкаф, рабочий стол у окна. Цвета сдержанные — серый, белый, графит. Мой стиль. Я почти выдохнул с облегчением, но тут мой взгляд уперся в угол под потолком.

Там, хищно поблескивая линзой, висела камера. И смотрела она прямо на кровать.

— Анна, — позвал я её, стараясь сохранять тон деловых переговоров, хотя внутри поднималась волна гнева.

Она появилась в дверном проеме с планшетом и наушником в ухе.

— Да? Ой, подождите секунду! — Она прижала палец к наушнику. — Сейчас не могу, у нас тут важные переговоры с соседом. Перезвоню через десять минут! — Она улыбнулась мне. — Сосед. Звучит мило, правда?

В любой другой ситуации я бы, возможно, оценил иронию. Но не сейчас.

— Вы говорили, что спальни — приватные зоны, — произнес я, кивая на камеру.

— Да, конечно! — ответила она с энтузиазмом. — Просто эта камера для... ну, для общих кадров. «утренний ритуал», знаете? Как мы просыпаемся, потягиваемся, красиво откидываем одеяло... Она не будет снимать ничего такого. Только эстетику!

Я смотрел на неё и пытался понять: она действительно не осознает абсурдности ситуации или притворяется ради контракта?

— Анна, я мужчина тридцати лет. Я сплю в боксерах. Иногда ворочаюсь. Иногда у меня с утра... не самое фотогеничное состояние. Вы правда хотите транслировать это на двести тысяч человек?

Она залилась краской. Румянец проступил сквозь тональный крем, и это было первое настоящее проявление эмоций за утро.

— Ну... не для этого же контента! — пробормотала она, отводя взгляд. — В пижаме или... в общем, прилично! Мы можем смонтировать...

— Искренность? — Я встал так резко, что она вздрогнула. Голос стал громче, чем я планировал. Жестче. — Анна, ты вчера говорила про искренность! Что люди хотят видеть настоящую жизнь! Так вот, искренность — это не когда ты снимаешь меня спящим! Искренность — это когда ты можешь посмотреть мне в глаза и сказать правду, не думая, как это будет смотреться в кадре!

Она моргнула, отшатнувшись. В её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.

Я выдохнул, прижав ладони к столу. Пальцы побелели. Чёрт. Я сорвался. Я никогда не срываюсь.

— Извини, — сказал я тише, потирая переносицу. — Просто... я не могу жить под прицелом. Мне нужны границы. Иначе я сойду с ума.

Она молчала секунду. Две. Потом кивнула.

— Хорошо, — выдохнула она. — Камеры в спальнях работают только когда мы оба согласны их включить. Для конкретных постановочных кадров. Договорились?

— И шнур я выдерну сейчас.

— Договорились.

Я подошел к стене и с наслаждением выдернул вилку из розетки. Красный огонек на камере погас. Первая победа в битве за личное пространство.

Через полчаса мы сидели за обеденным столом. Между нами лежали два планшета, блокнот, стакан черного кофе (мой) и чашка матча-латте с кокосовым молоком (её). От напитка пахло сладко и приторно.

Анна выставила камеру на штативе так, чтобы снимать нас сбоку — "профиль у вас героический, Максим, грех не использовать".

— Итак! — провозгласила она, нажав кнопку записи. Мгновенная трансформация: спина выпрямилась, улыбка стала шире, глаза засияли профессиональным блеском. — Мы составляем Конституцию нашего дома! Максим, как архитектор, наверняка любит всё структурировать, правда? Таблички, схемы, планы?

Структурировать. Я открыл заметки на телефоне. За ночь, пока она, вероятно, выбирала фильтры для фото, я составил подробный план организации быта. Восемнадцать пунктов. Четыре категории: личное пространство, общие зоны, бытовые обязанности, график съемок.

— Предлагаю начать с зонирования, — сказал я, стараясь не смотреть в объектив. — Каждому нужно личное пространство, неприкосновенное для другого... соседа.

— Ага, — Анна что-то быстро черкнула в красивом розовом блокноте, но её взгляд уже скользнул к экрану планшета, где всплывали уведомления. — А что насчет холодильника? У меня особая диета для съемок, плюс протеиновые коктейли, плюс добавки... Мне нужно много места для красивой раскладки продуктов.

— Разделим полки поровну, — отрезал я. — Две верхние тебе, две нижние мне. Отдельные контейнеры для скоропортящихся продуктов. И подписываем даты вскрытия упаковок. Я не хочу гадать, свежее молоко или уже биологическое оружие.

— А если я захочу приготовить что-то особенное для видео? — спросила она, не поднимая глаз от телефона. Пальцы летали по экрану с пугающей скоростью.

— Предупреждаешь заранее. Бронируешь кухню.

— Бронирую? — Она наконец посмотрела на меня. — Как в коворкинге?

— Именно. Утром с семи до девяти — общее время. С девяти до одиннадцати — твои кулинарные съемки. С одиннадцати до тринадцати — моё рабочее время, мне нужна тишина для расчетов. После обеда...

— Стоп-стоп-стоп! — Анна подняла руки, и её многочисленные браслеты звякнули. — Максим, ты сейчас серьезно? А если я захочу спонтанно приготовить панкейки в два часа дня? Потому что солнце красиво падает? Или в три ночи мне приспичит испечь кексы, потому что вдохновение пришло?

— Согласовываешь со мной.

— А если ты на встрече?

— Пишешь сообщение. Ждешь подтверждения.

— А если у тебя телефон выключен?

— Ждешь до вечера.

Анна медленно отложила ручку. На её лице было написано такое искреннее недоумение, словно я предложил ей общаться азбукой Морзе.

— Максим, — сказала она мягко, тоном психолога, работающего с тяжелым пациентом. — Ты понимаешь, что мы снимаем эксперимент о жизни? О живой, настоящей жизни, а не документалку о жизни роботов в условиях невесомости? Где спонтанность? Где дыхание момента?

Я сделал паузу. Технически она была права. Мой план превращал квартиру в казарму. Но как иначе выжить в одном пространстве с ураганом по имени Анна?

— Хорошо, — согласился я. — Тогда что ты предлагаешь? Как избежать хаоса?

— Давайте попробуем... просто жить! — воскликнула она и тут же схватила вибрирующий телефон. — Ой, секунду, это срочно! Рекламодатель по крему спрашивает про интеграцию!

И она пропала. Ушла в астрал. Глаза остекленели, пальцы застрочили ответ. Я сидел перед включенной камерой, чувствуя себя мебелью.

— Анна, — позвал я через минуту.

— Мм? — мычание, не отрываясь от экрана.

— Камера пишет.

— Да-да, сейчас! — Она подняла на меня глаза ровно на секунду. — Подписчики в восторге от твоего голоса, кстати! Пишут, что он "бархатный". Может, скажешь что-нибудь на камеру? Про твои ожидания?

Вот оно. Столкновение миров. Для неё жизнь — это поток контента. Прерваться на ответ подписчику важнее, чем договорить с живым человеком напротив. Это не неуважение, это... профдеформация. Она физически не может быть оффлайн.

— Думаю, стоит установить правило номер ноль, — сказал я тихо, но так, что она вздрогнула. — Когда мы обсуждаем важные вещи, телефоны лежат экраном вниз.

Анна посмотрела на свой айфон с тоской, с какой мать смотрит на ребенка, которого увозят в лагерь.

— Но... а если что-то срочное?

— Что может быть срочнее нашего разговора о том, как мы не поубиваем друг друга в ближайшие три месяца?

Она вздохнула. Это была настоящая внутренняя борьба. Я видел, как ей физически больно отрываться от потока информации.

— Ладно, — она перевернула телефон. Рука дрогнула. — Но только во время действительно важных разговоров!

— Договорились.

Я хотел вернуться к пункту о графике уборки, но Анна вдруг вскочила.

— Угол не тот! — заявила она.

— Что?

— Свет падает так, что у тебя тени под глазами. Ты выглядишь уставшим. Надо поправить камеру.

Она начала возиться со штативом, наклоняясь, вытягиваясь, поправляя волосы. Я невольно засмотрелся. В ней была какая-то удивительная пластика. Даже когда она просто крутила винт штатива, это выглядело как танец. Она привыкла быть объектом наблюдения. Камера для неё — не враг, а партнер. Естественная среда обитания.

А для меня эта среда была токсичной.

— Идеально! — она вернулась за стол, и её телефон тут же издал трель уведомления. — Извини! Это может быть мама!

Правило номер ноль прожило ровно три минуты.

— Знаешь что, — я закрыл заметки с громким щелчком. План провалился. С этой женщиной нельзя строить по чертежам. Придется импровизировать на стройплощадке. — Давай попробуем твой метод.

Анна подняла голову, удивленная.

— Мой?

— Да. Будем решать проблемы по мере поступления. Без графиков.

Она улыбнулась — впервые за день без наигранности. Улыбка получилась мягкой, даже теплой.

— Правда? Отлично! Значит, правило номер один: никаких лишних правил!

И тут же, рефлекторно, схватила телефон, чтобы снять сторис о нашем "эпохальном решении". В кадр попало моё лицо — выражение смеси скепсиса и смирения.

— Идеально, — прошептала она, отправляя видео в сеть. — Очень... жизненно.

Половина девятого вечера. За окнами темнело, город зажигал огни, превращаясь в мерцающее море.

Съемки закончились. Анна выключила софиты, и лофт погрузился в приятный полумрак. Осталась только подсветка кухонной зоны и мягкий свет торшера у дивана. Тишина. Наконец-то тишина.

Анна ушла в свою комнату час назад — "смыть грим и день", как она выразилась. Я стоял на кухне, нарезая куриное филе для ужина. Мерный стук ножа о доску успокаивал. Кубик к кубику, ровные грани. Порядок возвращался в мой мир.

Я за день узнал о ней пугающе много. Она пьет кофе литрами, но почти не ест нормальную еду (в мусорке три упаковки от протеиновых батончиков). Она разговаривает с вещами ("Ну давай, загружайся, малыш", — это ноутбуку). Она напевает под нос какую-то попсу, когда монтирует видео.

Хаос. Сплошной хаос.

— Вау, пахнет... настоящей едой, — раздался голос от входа.

Я обернулся и замер с ножом в руке.

Это была не Анна-блогер. Это была... просто девушка. Ядовито-розовый костюм сменился на огромную растянутую футболку и мягкие штаны. Волосы, влажные после душа, рассыпались по плечам темными волнами. А главное — лицо. Без слоя тонального крема, без хайлайтера и накладных ресниц она выглядела... моложе. Беззащитнее. У неё оказались веснушки на носу — россыпь золотистых точек, которые она тщательно замазывала. И темные круги под глазами, говорящие об усталости больше, чем любые слова.

Что-то сжалось в груди. Неожиданно. Неуместно.

Она выглядела... живой. Настоящей. Без фильтров и поз.

И, чёрт возьми, очень красивой именно так — уставшей, растрёпанной, с босыми ногами и растянутой футболкой.

Я вернулся к нарезке перца резче, чем нужно. Нож стукнул о доску слишком громко.

— Рагу из курицы с овощами, — сказал я, не поднимая глаз. — Хватит на двоих. Если ты ешь такое...

— Я ем всё, что не нужно готовить самой, — она забралась на высокий барный стул, поджав под себя босые ноги. — Обычно это доставка суши или салат из супермаркета.

— Понятно.

Мы молчали. Сковорода шкворчала, вытяжка тихо гудела. Анна не сидела в телефоне — он лежал на столе экраном вниз. Она просто смотрела, как я готовлю.

— Максим, — тихо позвала она.

— Да?

— Тебе не кажется это... сюрром?

— Чем?

— Ну... странным. — Она обвела рукой пространство. — Вот так сидеть. Без камер. Без зрителей. Просто два человека на кухне.

Я уменьшил огонь и посмотрел на неё.

— Странным — нет. Непривычным — да. А тебе?

Она грустно усмехнулась.

— Мне — страшно.

— Почему?

— Потому что я привыкла: если что-то не снято, этого как будто не было. А сейчас мы просто... существуем. И никто не ставит лайки. Как будто я трачу время впустую. Или как будто я исчезаю, когда на меня не смотрят.

Я отложил лопатку. Это было сильно. И честно. Куда честнее, чем все её сторис за день.

— Ты не исчезаешь, Анна, — сказал я серьезно. — Ты здесь. И ты... более настоящая, чем та девушка в розовом костюме.

Она посмотрела на меня с удивлением, словно я сказал комплимент на иностранном языке.

— А ты? — спросила она. — Кто ты, когда не играешь роль "душного архитектора"?

Я усмехнулся.

— Архитектор, который слишком много работает, ест домашнюю еду только по праздникам и читает СНиПы перед сном. Скучный тип.

— Не скучный, — возразила она, глядя на меня своими карими глазами без линз. — Надежный. У тебя есть фундамент. То, чего мне не хватает.

Я разложил еду по тарелкам. Поставил перед ней. Пар поднимался от горячего рагу, пахло специями и домом.

Мы ели в тишине, но это была не неловкая тишина чужаков. Это была тишина перемирия после долгой битвы.

— Спасибо, — сказала она, доев всё до последней крошки. — Это было... божественно.

— Это просто курица.

— Нет. Это забота. Я отвыкла от неё.

Она встала, собрала тарелки — небрежно, чуть не уронив вилку. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, когда она потянулась за моей чашкой.

Тёплые. Мягкие.

Она дёрнулась, словно от разряда тока, и быстро отдёрнула руку.

— Извини.

— Ничего, — сказал я, глядя, как она суетливо загружает посудомойку.

Но ладонь всё ещё хранила тепло её прикосновения.

— Спокойной ночи, Максим.

— Спокойной ночи, Анна.

Она ушла в свою комнату, а я остался на кухне. Машинально поправил стулья — поставил их ровно под линию стола. Протёр столешницу. Убрал лопатку в ящик строго на своё место.

Порядок. Контроль. Структура.

Но когда я проходил мимо её комнаты, услышал тихое напевание — она пела под душем какую-то попсу, фальшивя на высоких нотах.

И я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Стёр улыбку. Потёр переносицу.

Девяносто дней. Мне нужно продержаться девяносто дней.

И к тому, что от её присутствия этот стерильный лофт вдруг начинает казаться домом.

Я прошёл в свою спальню. Закрыл дверь. Посмотрел на выдернутую камеру.

Эксперимент начался.

И почему-то самым страшным было не то, что мне придётся жить под прицелом.

А то, что я уже начинаю забывать, каково это — быть одному.

Глава 3

Анна

День второй нашего эксперимента начался в половине седьмого утра с звука, который я никогда не слышала в своей квартире в такую рань: шум воды. Настойчивый, ровный гул работающего душа за стеной.

Я открыла один глаз, уставилась в потолок и попыталась понять, где я. Ах да. Лофт. Эксперимент. Идеальный мужчина за стеной, который решил помыться именно тогда, когда нормальные люди видят десятый сон.

Обычно мое утро — это священный ритуал лени. Я просыпаюсь в районе девяти, валяюсь в постели еще полчаса, скролля ленту и сочиняя "мудрые мысли" для сторис. Потом неспешно ползу в душ, где провожу сорок минут под кипятком, смывая остатки сна и репетируя речь на вручении Оскара. Это мое время. Никто не торопит, никто не дышит в затылок.

А сейчас кто-то уже двадцать минут оккупировал МОЮ ванную, и судя по звукам, устроил там филиал Ниагарского водопада.

Я схватила телефон и постучала по стене, разделяющей мою спальню и ванную. Кулак отозвался глухой болью.

— Максим! — крикнула я хриплым со сна голосом. — Ты там утонул? Или решил смыть с себя грехи всего архитектурного сообщества?

Шум воды стих.

— Десять минут! — донесся бодрый, возмутительно свежий голос. И... он что, напевал?

Напевал! В семь утра! После получасового душа!

Я откинулась на подушку, чувствуя, как закипает раздражение. Мне нужно было в туалет, мне нужно было умыться, мне нужно было начать день, но мой график разбился о железный режим жаворонка-педанта.

Десять минут растянулись в пятнадцать. Потом послышалось жужжание. Электробритва. Серьезно? Он еще и бреется там, пока я тут танцую джигу от нетерпения?

Я не выдержала. Выползла из спальни в своем любимом халате — огромном, пушистом, нежно-розовом, в котором я похожа на зефирного монстра. В нем удобно, тепло, но сексуальности — ноль целых ноль десятых. Подкралась к двери ванной и прислушалась. Жужжание прекратилось.

— Максим? — позвала я, стараясь звучать угрожающе, хотя больше напоминала капризного ребенка.

Дверь распахнулась так резко, что я отшатнулась.

И замерла.

На пороге стоял Максим. Босиком. С белым полотенцем на бедрах — и больше ничего. Капли воды стекали по шее, по ключицам, медленно скользили вниз по широкой груди. Мышцы живота напрягались при каждом вдохе, образуя чёткий рельеф. Волосы были влажными и темными, на лице ни следа щетины.

А вокруг него облаком висел запах... о боже. Свежесть, ментол, дорогой одеколон и горячая влажная кожа.

Этот запах ударил мне в ноздри, мгновенно сбив настрой на скандал.

Я забыла, зачем стучалась. Забыла, что хотела пожаловаться на оккупацию ванной. Я просто... смотрела. На то, как капля воды медленно ползёт по его груди, огибая соски, скатывается к животу и исчезает под краем полотенца.

Господи. Я пялюсь на его торс, как подросток на первую обнажёнку.

На фото он был красивым. Но одно дело — картинка в телефоне, и совсем другое — живой мужчина в капельках воды, от которого исходит жар и этот чёртов запах.

— Доброе утро, — сказал он с легкой полуулыбкой. Его голос утром звучал ниже, с хрипотцой, от которой по спине побежали мурашки. — Ванная свободна. Извините за задержку.

Он прекрасно видел, куда направлен мой взгляд. И эта чёртова полуулыбка говорила: "Да, я в курсе, что ты залипла".

Мы стояли в узком коридоре, почти касаясь друг друга. Я — лохматая, в розовом плюше, с заспанным лицом. Он — полуголый, влажный, пахнущий как грех.

— Я... — голос предательски сел. Я прокашлялась, стараясь не смотреть ниже его подбородка. — Ты там целую вечность провёл!

— Утренние процедуры — это фундамент дня, — он сказал это совершенно серьезно, но в глазах плясали чертики.

Фундамент. Даже полуголый он говорит как прораб.

— Ясно, — я попыталась протиснуться мимо него в ванную, но коридор был узким. Моё плечо задело его руку — голую, горячую, мокрую. Разряд прошёл от точки контакта вниз, к животу. — А я... ну, у меня пик активности вечером. Творческие биоритмы, знаете ли.

— Заметно, — хмыкнул он, скользнув взглядом по моему "зефирному" наряду. — Очень... пушистый образ.

Я юркнула в ванную и захлопнула дверь, прижимаясь к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле.

Чёрт возьми. Я видела его фото в деловой рубашке. Я знала, что он спортивный. Но одно дело — догадываться, и совсем другое — увидеть эти плечи, этот пресс, эти руки вживую.

И почему я выгляжу как городской сумасшедший рядом с ним?

Оглядевшись, я замерла во второй раз.

Обычно после моих утренних сборов ванная выглядит как поле битвы косметической индустрии: тюбики открыты, баночки разбросаны, на зеркале брызги лака. Творческий беспорядок — моя религия.

Сейчас же здесь царила стерильная чистота. Операционная. Полотенца висели ровно, край к краю. Раковина блестела так, что больно смотреть. Никаких волос, никаких капель воды, даже тюбик с пастой лежал параллельно краю полки. Он не просто помылся — он провел зачистку территории.

Это должно было меня обрадовать. Но почему-то вызвало глухое раздражение. Словно он стер мое присутствие. Сделал пространство своим, идеально правильным и безжизненным.

"Ну погоди, — подумала я, включая воду. — Я тебе устрою хаос."

К десяти утра я привела себя в порядок (рекордные сорок минут!), нацепила "домашний" макияж (который на самом деле занимал полчаса) и вышла на кухню, готовая к подвигам.

Максим сидел за островом с ноутбуком. На носу очки в тонкой оправе (о боже, очки!), рука с чашкой кофе замерла в воздухе. Он читал что-то на экране с таким сосредоточенным видом, будто решал судьбу вселенной.

Он оделся, слава богу. Серая футболка, джинсы. Но я всё равно помнила, что под этой футболкой. И как пахла его кожа.

Сосредоточься, Анна. У тебя съёмка.

— Максим, — громко объявила я, устанавливая штатив. — Внимание! Сейчас будет происходить магия кулинарного блоггинга. Я буду готовить, говорить с камерой и, возможно, петь. Можешь работать, но не пугайся.

— Я ко всему готов, — отозвался он, не поднимая головы. — После твоего халата меня уже ничем не удивить.

— Эй! Это дизайнерская вещь!

— Дизайнер явно ненавидит человечество.

Я включила кольцевую лампу, проверила картинку на телефоне. Свет падал идеально.

— Доброе утро, мои дорогие! — защебетала я в объектив, мгновенно включая режим "Аня-лапочка". — Сегодня у нас рубрика "Завтрак для двоих". Мы будем готовить самые пушистые, самые нежные американские панкейки! Рецепт настолько прост, что справится даже... архитектор!

Максим за спиной хмыкнул, но промолчал.

Я выставила ингредиенты: мука, яйца, молоко, разрыхлитель. Всё красиво, в стеклянных мисочках. Картинка — Пинтерест отдыхает.

— Начинаем с яиц. Берем два красивых яйца... — Я уверенно взяла яйцо, замахнулась над миской... и отвлеклась.

Боковым зрением я увидела, как Максим потянулся, и его футболка натянулась на спине, очерчивая мышцы. Те самые мышцы, которые я видела полчаса назад. Мокрые. Рельефные.

Рука дрогнула. Яйцо ударилось о край миски слишком сильно и взорвалось у меня в пальцах.

Желтая жижа потекла по рукам, скорлупа с веселым хрустом упала в муку.

— Упс! — я рассмеялась в камеру, чувствуя, как краснею. — Техническая неполадка! Яйцо оказалось с характером!

Пытаюсь выловить скорлупу пальцами, но она, скользкая, убегает вглубь муки. Я ковыряюсь в миске, превращая будущий завтрак в грязное месиво.

Стук клавиш за спиной прекратился.

— Анна, — спокойный голос Максима прозвучал совсем рядом. — Ты сейчас смешаешь скорлупу с тестом, и это будет хрустящий сюрприз, который никто не оценит.

Я обернулась. Он стоял у меня за плечом, сняв очки. Вблизи его глаза казались не серыми, а какими-то штормовыми.

— Я справлюсь! — фыркнула я, вытирая липкие руки салфеткой. — Это творческий процесс!

— Это не творчество, это нарушение технологии. — Он подошел к раковине, вымыл руки, вытер их насухо. — Позволь.

Он встал рядом со мной. Слишком рядом. Мое личное пространство сжалось до размеров атома. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и тот самый утренний запах свежести.

— Смотри, — он взял второе яйцо. Его пальцы — длинные, уверенные — обхватили хрупкую скорлупу. Одно четкое движение о плоскую поверхность стола, и яйцо раскрылось, идеально скользнув в миску. Ни капли мимо.

— Вау, — вырвалось у меня. И это было не для камеры. — Где ты этому научился? На курсах "Идеальный мужчина"?

— Жизнь научила. Жил один пять лет. Пришлось освоить базовые навыки выживания, чтобы не умереть от гастрита.

Он взял венчик.

— Мука, — скомандовал он.

Я, как завороженная, начала сыпать муку. Он мешал. Его движения были ритмичными, сильными. Вены на предплечьях вздувались при каждом повороте венчика. Мышцы перекатывались под кожей — плавно, гипнотически.

Я поймала себя на том, что смотрю не на тесто, а на его руки. На то, как уверенно он держит миску. Как пальцы сжимают ручку венчика. Как сосредоточенно он следит за консистенцией.

И какого чёрта меня так заводят руки мужчины, взбивающего блинное тесто?

Это какой-то новый фетиш. Я влюбляюсь в руки архитектора. Помогите.

— Хватит, — сказал он. — Теперь молоко. Медленно.

Я лила молоко, он взбивал. Мы работали в каком-то странном унисоне, словно танцевали, хотя стояли на месте. Я случайно задела его локтем, и меня прошибло током. Не статическим электричеством, а чем-то другим. Живым.

Он замер. Не посмотрел на меня — но я видела, как напряглась его челюсть. Как сбился ритм.

А потом он поднял глаза — и в этом взгляде было что-то, от чего перехватило дыхание. Серые глаза потемнели, стали штормовыми. Тяжелыми.

Мы стояли слишком близко. Я видела золотистые искорки в его радужке. Видела, как дрогнули его ноздри, когда он вдохнул.

— Кажется, готово, — его голос прозвучал чуть глуше.

— Да, — прошептала я, не в силах отвести взгляд. — Готово.

Мы посмотрели друг на друга. Камера продолжала писать, лампа светила в лицо, но я забыла про них. Было только это ощущение — мы вдвоем, запах ванили и муки, и странное напряжение в воздухе, которое можно было резать ножом.

— Жарь, — сказал он и отступил на шаг, разрывая дистанцию.

Я отвернулась к плите, пытаясь унять сердцебиение. Руки дрожали, когда я наливала тесто на сковородку.

Панкейки получились идеальными. Круглыми, золотистыми, пышными. Не чета моим обычным кривым оладьям.

— Та-дам! — я торжествующе показала тарелку в камеру. — Шедевр совместного творчества! Спасибо моему ассистенту Максиму!

Максим, уже вернувшийся за ноутбук, коротко кивнул, не поднимая глаз. Но я видела, что уголки его губ дрогнули в улыбке.

Мы завтракали за столом, как нормальная семья. Я выключила основную камеру, оставив только телефон для сторис. Панкейки с кленовым сиропом таяли во рту.

— Вкусно, — признал Максим, отправляя в рот кусочек. — Не ожидал.

— Эй, я вообще-то фуд-блогер! Иногда.

— Ты блогер всего, Анна. Это меня и пугает.

Я хотела огрызнуться, но тут телефон звякнул уведомлением. Я открыла пост с видео готовки (монтаж занял пять минут, спасибо опыту). Комментарии уже лились рекой.

Сначала были сердечки. "Какие вы милые!", "Как он смотрит на тебя!", "Огонь пара!".

Но потом полезла грязь.

"Фу, какой он деревянный. Стоит как истукан."

"Аня, где ты нашла этого зануду? У него лицо, как будто он лимон съел."

"Сразу видно — альфонс. Пристроился к успешной девочке, строит из себя мачо."

"Слишком идеальный, явно актер. Не верю. Постановка."

"Смотрите, как он брезгливо смотрит на её стряпню. Беги от него, Аня!"

Улыбка сползла с моего лица. Я привыкла к хейту, у меня толстая кожа. Но эти комментарии... они были про него. Про человека, который только что спас мой завтрак. Который, несмотря на свою "деревянность", был добрее и живее большинства этих комментаторов.

Максим заметил перемену в моем настроении.

— Что там? Очередная порция восхищения моим «вайб строгого папочки»? — усмехнулся он.

— Нет, — я попыталась перевернуть телефон, но он перехватил мою руку.

— Дай сюда.

— Не надо, Максим. Там... мусор. Интернет-тролли.

— Я хочу знать, что обо мне говорят в моем же доме.

Он забрал телефон. Я смотрела, как он читает. Лицо его не изменилось — ни один мускул не дрогнул. Только глаза стали холодными, как бетон.

— "Альфонс", — прочитал он вслух. — "Зануда". "Актер погорелого театра". Неплохо. Креативно.

— Максим, не слушай их. Это идиоты, которым нечем заняться...

— "Интересно, сколько она ему заплатила, чтобы он терпел её готовку?" — он поднял на меня взгляд. В нем была горечь. — Действительно, Анна. Сколько? Пятьсот тысяч? Это цена моего терпения?

Меня взорвало. Не знаю, что на меня нашло. Может, адреналин от утренней стычки в коридоре. Может, то электричество у плиты. Может, воспоминание о том, как он выглядел в одном полотенце.

Я выхватила у него телефон, включила запись видеосообщения и, глядя прямо в камеру, почти прокричала:

— Слушайте сюда, диванные критики! Вы видите три минуты видео и думаете, что знаете человека? Вы ни черта не знаете! Этот "зануда" сегодня утром спас мой завтрак, хотя мог бы просто посмеяться надо мной. Этот "актер" готовит лучше, чем все вы вместе взятые. И он настоящий! Он, блин, самый настоящий человек из всех, кого я встречала за последний год! Он не играет на камеру, он не пытается вам понравиться, он просто живет! И если вы этого не видите — это ваши проблемы, а не его!

Я нажала "стоп" и швырнула телефон на диван. Дыхание сбилось. Я стояла посреди кухни, злая, растрепанная, готовая убивать за этого "деревянного" архитектора.

Максим смотрел на меня. Впервые за три дня в его взгляде не было ни иронии, ни снисхождения. Он смотрел на меня так, словно увидел впервые.

— Ты... защищала меня? — тихо спросил он.

— Да! — рявкнула я. — Потому что они неправы! Ты не такой!

— А какой я?

Вопрос повис в воздухе. Я посмотрела на него — на его руки, которые только что взбивали тесто, на его серьезное лицо, на напряженные плечи.

— Ты... — я сглотнула. — Ты человек, который убирает ванную до блеска. Который делает идеальные панкейки. И который пахнет так, что у меня кружится голова.

Последние слова вырвались шепотом, против моей воли.

Тишина стала звенящей.

Максим медленно встал. Подошел ко мне. Остановился в шаге.

Я подняла голову, задрав подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. Мы стояли слишком близко. Я чувствовала тепло его тела. Видела, как вздымается его грудь при вдохе.

Его взгляд скользнул к моим губам. Задержался там на секунду — всего одну, но я её почувствовала всем телом. Жар разлился по щекам, опустился ниже.

Он протянул руку — я замерла, не дыша — и его пальцы на мгновение коснулись моего запястья. Лёгкое прикосновение, почти невесомое.

Но достаточное, чтобы по коже побежали мурашки.

А потом он взял тарелку с остатками панкейков, стоявшую на столе рядом со мной.

— Спасибо, — сказал он тихо. Голос был мягким, почти бархатным. — За то, что была настоящей.

Я заметила, как дрогнули его пальцы, когда он брал тарелку. Как напряглась челюсть. Как он отвернулся чуть резче, чем нужно.

Он чувствовал то же самое. И старался это скрыть.

— Я помою посуду, — сказал он, направляясь к раковине. — А тебе, наверное, нужно ответить подписчикам.

Он отвернулся, включил воду. Я стояла и смотрела на его спину, чувствуя, как внутри все дрожит. Я защищала его. Я орала на своих любимых подписчиков ради него.

Мы знакомы три дня.

Что со мной происходит?

Я забрала телефон и ушла в спальню, чувствуя спиной его взгляд. И впервые мне не хотелось выкладывать это в сторис. Хотелось сохранить этот момент — его взгляд на мои губы, прикосновение к запястью, его дрогнувшие пальцы — только для себя.

Потому что когда он смотрел на меня так, как будто хотел коснуться, но сдерживался... я чувствовала себя не контент-мейкером.

Я чувствовала себя живой.

Глава 4

Максим

Пятый день эксперимента начался с нарушения, которое мой внутренний график классифицировал как "критический сбой системы".

В половине седьмого утра, когда я, следуя привычному алгоритму, вышел на кухню, меня встретила тишина. Не та благословенная тишина, которую я ценил в своей холостяцкой квартире, а неправильная, тяжелая, ватная тишина.

Обычно к этому времени лофт уже подавал признаки жизни. Анна, даже если не вставала, создавала фоновый шум: приглушенная музыка из-за стены, вибрация телефона на тумбочке, шуршание постельного белья. Она была существом хаотичным, занимающим собой всё пространство, даже во сне.

Сегодня — ни звука.

Я заварил кофе. Громко поставил чашку на каменную столешницу. Никакой реакции.

Первая мысль была циничной: она проспала контент-план. Вторая — тревожной. Третья заставила меня подойти к матовой стеклянной перегородке её спальни и прислушаться.

— Анна? — позвал я, стараясь не звучать слишком обеспокоенно. — У нас по графику через час съемка утренней йоги. Или ты решила сменить формат на "Спящую красавицу"?

В ответ — тихий, задушенный стон. Звук был таким жалким, что мой сарказм мгновенно испарился.

— Анна? — Я постучал. — Я вхожу. Пункт 4.2 о чрезвычайных ситуациях.

Я толкнул дверь. В комнате было душно, пахло нагретым текстилем и чем-то сладковато-больным. Анна лежала поверх одеяла, свернувшись в тугой комок. Её любимая пижама с дурацкими единорогами сбилась, обнажив плечо, кожа казалась неестественно бледной в утреннем свете.

Я подошел к кровати. Она дрожала. Мелкая, противная дрожь сотрясала всё тело.

— Эй, — я опустился на край кровати, нарушая все мыслимые границы приватности. — Анна, что с тобой?

Она с трудом разлепила веки. Глаза были мутными, влажными, с полопавшимися капиллярами.

— Максим... — прохрипела она. Голос, обычно звонкий, звучал как скрежет наждачки по металлу. — Мне кажется, моя операционная система полетела. Синий экран смерти.

Она попыталась улыбнуться, но губы потрескались и дрожали.

— Где болит?

— Везде. Голова как будто в тисках. Горло... там битое стекло. И холодно. Почему так холодно? Мы не оплатили отопление?

Диагноз был очевиден даже человеку с дипломом архитектора, а не врача. ОРВИ. Грипп. Вирусная атака на главный элемент нашего эксперимента.

Я протянул руку и коснулся её лба.

Ошибка. Огромная ошибка.

Её кожа была сухой и обжигающе горячей — но это меня не остановило. Моя ладонь, прохладная после умывания, легла на её лоб, и Анна инстинктивно подалась навстречу этому прикосновению, выдохнув с облегчением. Тихий, почти стонущий выдох.

Что-то сжалось внизу живота. Неуместно. Неправильно. Она больна, у неё жар, а я...

Я провёл большим пальцем по её виску, убирая влажную прядь. Волосы были шелковистыми, даже спутанными от пота. Её щека оказалась под моей ладонью — горячая, нежная. Я почувствовал, как пульсирует жилка под кожей — быстро, тревожно.

Анна закрыла глаза и прижалась к моей руке всем лицом, как котёнок. Доверчиво. Беззащитно.

Моё сердце ухнуло вниз.

Я убрал руку резче, чем нужно.

— У тебя жар, — сказал я, и голос прозвучал жёстче, чем я хотел. — Высокая температура.

— Я умираю? — спросила она с драматизмом, который не смог убить даже вирус. — Если да, то удали мои последние сторис. Там я с патчами под глазами, это не тот некролог, который я хочу.

— Ты не умираешь. Ты заболела.

Я встал, чувствуя, как включается мой профессиональный режим "решение проблем". Нужно действовать. Нужно что-то делать руками, чтобы не думать о том, как она прижималась к моей ладони.

— Так. План действий. Первое: диагностика температуры. Второе: жаропонижающее. Третье: обильное питье. Четвертое: изоляция и покой.

— Ты говоришь как робот-медбрат, — пробормотала она, натягивая одеяло до самого носа. — У тебя есть функция "пожалеть"?

— У меня есть функция "не дать тебе сгореть от лихорадки". Я в аптеку. Тебе что-нибудь нужно? Кроме новых легких?

— Мороженое, — пискнула она из-под одеяла. — И мандарины.

— Я куплю лекарства. И, так и быть, мандарины.

Аптека встретила меня стерильным светом и очередью из двух чихающих пенсионерок. Пока я стоял, изучая витрину с разноцветными коробками, я поймал себя на мысли, что волнуюсь. Не раздражаюсь из-за срыва графика, не злюсь на форс-мажор, а именно волнуюсь.

Анна выглядела маленькой и хрупкой в этой огромной кровати. Без своего телефона, без макияжа, без брони из иронии она казалась... ребенком. И это вызывало странное желание завернуть её в одеяло и никуда не отпускать.

— Молодой человек, вам помочь? — Фармацевт, женщина с взглядом рентгена, вывела меня из транса.

— Да. Мне нужно всё от гриппа. Самое эффективное. Жаропонижающее, от горла, витамин С... — я запнулся. — И что-нибудь, чтобы... ну, чтобы стало легче.

— Для кого берете? — она хитро прищурилась. — Для жены? Или для девушки?

Я открыл рот, чтобы сказать "для соседки по контракту", но слова застряли в горле.

— Для девушки, — сказал я. — Она очень капризная пациентка.

Фармацевт понимающе улыбнулась и начала выкладывать на прилавок гору коробочек.

— Возьмите еще вот это, травяной сбор. И мед. Мужчины вечно забывают про мед, а он лучше любой химии душу греет.

Я вышел из аптеки с двумя пакетами. В одном была половина ассортимента фармацевтической промышленности, во втором — килограмм мандаринов и банка дорогого меда.

Вернувшись в лофт, я обнаружил Анну в той же позе. Она спала, дыхание было тяжелым, свистящим. Я тихо прошел на кухню.

Мои кулинарные навыки ограничивались стейками и пастой, но любой мужчина должен уметь сварить куриный бульон. Это базовый навык выживания, прошитый в ДНК. Я резал курицу, чистил морковь и ловил себя на том, что стараюсь не шуметь ножом по доске.

Когда бульон был готов, лофт наполнился запахом дома. Настоящего дома, а не декораций для съёмок. Запахом заботы, которую невозможно сымитировать никакими фильтрами.

Я налил его в большую кружку и пошел в спальню.

— Анна, — я мягко потряс её за плечо. — Подъем. Время процедур.

Она открыла глаза. Взгляд был расфокусированным.

— Максим? Ты еще здесь?

— А где мне быть? Я живу здесь. По контракту, помнишь?

Она попыталась сесть, но сил не хватило. Я подложил ей под спину вторую подушку, придерживая её за плечи. Сквозь тонкую ткань пижамы я чувствовал жар её тела.

— Выпей, — я протянул ей таблетки и стакан воды.

Она послушно проглотила.

— А теперь бульон.

— Я не хочу... — она отвернулась. — Меня тошнит.

— Надо. Хотя бы пару глотков. Это топливо. Без топлива система не перезагрузится.

Я сел на край кровати и поднес ложку к её губам.

Она посмотрела на меня — удивлённо, недоверчиво. Глаза блестели от жара.

— Ты меня кормишь? С ложки?

— Я оптимизирую процесс доставки питательных веществ. Открывай рот.

Она послушалась. Губы сомкнулись на ложке, и я почувствовал, как напряглись мышцы руки. Она втянула бульон, и капля осталась на нижней губе.

Я проследил взглядом за этой каплей. За тем, как она медленно скользит к уголку рта. Как Анна слизывает её кончиком языка.

Отвернулся. Набрал вторую ложку.

Это было слишком интимно. Слишком... домашне. Как будто мы не чужие люди, связанные контрактом, а... что? Пара? Семья?

Я кормил её медленно, стараясь не думать о том, как она доверчиво открывает рот, ожидая следующей ложки. Как смотрит на меня снизу вверх, благодарно и устало.

— Вкусно, — прошептала она после нескольких глотков. — Ты туда что-то добавил? Секретный ингредиент?

— Да. Соблюдение технологии приготовления.

Она слабо улыбнулась, и от этой улыбки — бледной, с потрескавшимися губами — у меня защемило в груди.

— Спасибо. Ты... ты хороший, Максим. Зря я называла тебя душным.

— Я всё еще душный. Просто сейчас я душный медбрат.

Следующие три часа прошли в странном тумане. Я менял ей холодные компрессы на лбу, заваривал чай с медом, чистил мандарины, тщательно убирая все белые прожилки (почему-то мне казалось важным, чтобы они были идеальными). Анна то проваливалась в сон, то просыпалась и начинала бредить про какие-то интеграции и охваты.

— Максим, — позвала она вдруг вполне осознанно. — Мне скучно. Развлеки меня.

— Я не аниматор, Анна.

— Ну пожалуйста. Расскажи что-нибудь. Не про СНиПы и не про бетон. Расскажи про себя.

Я сел в кресло у её кровати. За окном серый день сменился сумерками. В комнате было тихо, только гудел увлажнитель воздуха.

— Что ты хочешь знать?

— Зачем тебе этот проект? Ну, тот, для погорельцев. Ты же успешный архитектор, строишь виллы для олигархов. Зачем тебе возиться с социальным жильем?

Вопрос был неожиданным. Обычно люди спрашивали про бюджет, про сроки, про маржинальность. Никто не спрашивал "зачем".

Я посмотрел на свои руки.

— Ты знаешь, что такое дом, Анна?

— Место, где живешь?

— Нет. Дом — это не стены. Это чувство безопасности. Это место, куда ты возвращаешься, когда мир пытается тебя сломать.

Я встал и подошел к окну.

— Четыре года назад я был в Сосновке. Сразу после пожара. Я видел людей, которые потеряли всё. Не просто вещи — они потеряли свою историю. Фотографии, любимые кружки, запах родных стен. Они стояли на пепелище, и в их глазах была пустота.

Я обернулся к ней. Анна слушала внимательно, не перебивая. Её глаза в полумраке казались огромными.

— Государство предложило им вагончики. Временные бараки. Безликие коробки, в которых хочется повеситься, а не жить. Я понял, что могу сделать лучше. Я могу спроектировать дома, которые будут дешевыми, но... человечными. С большими окнами, чтобы было много света. С общими верандами, чтобы соседи могли говорить. Дома, которые помогут им снова почувствовать себя людьми, а не "пострадавшими".

Я замолчал, чувствуя, что сказал слишком много. Обычно я не делюсь этим. Это слишком личное. Моя профессиональная мечта, граничащая с одержимостью.

— Пятнадцать миллионов, — тихо сказала Анна.

— Что?

— Тебе нужно пятнадцать миллионов. Пятьсот тысяч мои — это начало. А остальное?

— Найду. Инвесторы, гранты. Я найду.

— Я помогу, — вдруг сказала она твердо.

Я усмехнулся.

— Анна, ты болеешь. У тебя жар. Спи.

— Нет, я серьезно. — Она попыталась приподняться на локтях. — У меня есть аудитория. Двести тысяч человек. Если каждый скинет по сто рублей... Или если мы найдем спонсоров. Я умею это делать, Максим. Я умею продавать идеи. Твоя идея — потрясающая. Она... настоящая.

Я подошел к ней и аккуратно уложил обратно на подушки.

— Ты сейчас бредишь.

— Не брежу. Ты думаешь, я поверхностная дурочка с телефоном? — В её голосе прозвучала обида. — Может быть. Но я умею видеть красоту. И то, что ты хочешь сделать — это красиво. Красивее, чем любой мой фильтр в блоге.

Я замер. Её рука, горячая и сухая, накрыла мою руку.

— Давай сделаем это, — прошептала она. — Когда я поправлюсь. Мы расскажем про твой проект. Не сухими цифрами, а... историей. Людям нужны истории.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Тектонический сдвиг. Я привык считать её блогерство пустым занятием. Яркой оберткой без конфеты. А сейчас она предлагала мне единственный ресурс, который у неё был — своё влияние, свою энергию — чтобы помочь моей мечте.

— Спасибо, — сказал я хрипло. — Поговорим об этом, когда температура спадет.

— Обещаешь?

— Обещаю. А теперь спи.

Она закрыла глаза и через минуту уже спала. Я сидел рядом, слушая её дыхание, и думал, что этот эксперимент идет совсем не по плану. Я должен был просто перетерпеть три месяца с "соседкой". А вместо этого я сижу у её постели, кормлю её с ложки и чувствую...

Что я чувствую?

Ответственность? Да. Благодарность? Да.

Или что-то еще, чему пока страшно давать название?

К вечеру следующего дня кризис миновал. Температура упала до 37,2, к Анне вернулся голос и способность язвить.

— Мне нужно на воздух, — заявила она, выплывая из спальни в одеяле, как римский патриций в тоге. — Я заплесневела в этой комнате.

— На улицу нельзя.

— На балкон. Я оденусь тепло. Пожалуйста, Максим. Я хочу увидеть небо, а не потолок.

Я вздохнул. Спорить с выздоравливающей женщиной — себе дороже.

Мы вышли на тот самый крошечный балкончик. Анна была закутана в пуховик поверх пижамы, на ногах — шерстяные носки. Я стоял в свитере.

Вечер был прохладным, но ясным. Москва шумела внизу рекой огней. Воздух пах осенью и выхлопными газами, но после спертого воздуха квартиры он казался альпийским.

— Красиво, — выдохнула Анна, опираясь на перила. — Знаешь, я никогда не любила этот город. Он слишком быстрый. Жестокий.

— А я люблю, — сказал я. — В этом ритме есть своя структура. Свой порядок.

— Порядок, — она усмехнулась. — У тебя всё про порядок. А жизнь — это хаос, Максим. Посмотри на нас. Мы стоим на балконе, я в пижаме с единорогами, ты меня лечишь... Этого не было в твоем плане на год?

— В моем плане на год был запуск проекта и покупка новой машины. Ты права. Пункт "лечить блогера от гриппа" отсутствовал.

— И как тебе? Сильно испортила график?

Я посмотрел на неё. Ветер трепал выбившиеся пряди волос. Нос у неё был красным, губы обветрены, но она выглядела... живой.

— График пострадал, — признал я. — Но... это был полезный опыт.

— Полезный? — она рассмеялась. — Ты неисправим.

Мы стояли плечом к плечу. Балкон был слишком тесным, чтобы держать дистанцию. Я чувствовал тепло её тела сквозь слои одежды.

— Максим, — она перестала смеяться. Голос стал серьезным. — Почему ты один? Ну, в смысле... такой мужчина. Заботливый, умный, с "фундаментом". Почему нет... никого?

Вопрос был личным. Слишком личным для контракта. Но на этом балконе, в темноте, границы казались размытыми.

— Потому что женщинам нужна стабильность, Анна. А я... я архитектор, который хочет строить социальное жилье, а не зарабатывать миллионы на коттеджах. Моя последняя девушка сказала, что я "неамбициозный идеалист". Ей нужен был партнер, который купит квартиру в Сити, а не тот, кто тратит выходные на поездки по сгоревшим деревням.

— Она дура, — сказала Анна просто.

Я удивленно посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что амбиции — это не про деньги. Это про масштаб личности. То, что ты хочешь сделать — это и есть настоящие амбиции. Менять мир, а не просто потреблять его.

Она повернулась ко мне. Её лицо было совсем близко. Я видел золотистые искорки в её карих глазах.

— А у тебя? — спросил я, чтобы перевести тему. — Почему ты одна? С твоей... популярностью.

— О, это просто. — Она горько улыбнулась. — Мужчины влюбляются в картинку. В Анну-Вандерс, яркую, веселую, успешную. А потом выясняется, что Анна-настоящая — это бардак, неуверенность, панические атаки и работа 24/7. Они хотят праздник, а получают живого человека с проблемами. И уходят.

— Антон так ушел?

— Антон... Антон сказал, что я пустая. Что во мне нет ничего, кроме контента.

Она опустила голову.

— Он не прав, — сказал я твердо.

Она подняла глаза.

— Почему ты так думаешь? Ты же сам говорил про "торговлю эмоциями".

— Я ошибался. — Я сделал шаг к ней, сокращая и без того мизерное расстояние. — Пустая женщина не стала бы так переживать из-за чужих комментариев. Пустая женщина не предложила бы помощь незнакомым людям. И пустая женщина не умела бы так... чувствовать.

Мы замерли. Ветер стих. Шум города отступил на второй план.

Я смотрел на её губы. Обветренные, без помады, с маленькой трещинкой в уголке. И поймал себя на безумной мысли: я хочу её поцеловать. Прямо сейчас. На этом холодном балконе. Забыв про контракт, про грипп, про все правила.

Анна замерла, не дыша. Она поняла. Я видел это в её расширившихся зрачках. В том, как она чуть приоткрыла рот.

Я сделал шаг. Один. Крошечный. Наши тела почти соприкасались. Я чувствовал жар, исходящий от неё даже сквозь слои одежды.

Моя рука поднялась сама собой — медленно, давая ей время отстраниться. Пальцы коснулись её щеки. Горячая. Нежная.

Она прикрыла глаза, подаваясь в моё прикосновение. Губы чуть раскрылись, выпуская облачко пара в холодный воздух.

— Максим... — прошептала она. Голос был хриплым от болезни, но в нём звучало что-то другое. Согласие. Просьба.

Это был момент "Ч". Точка невозврата.

Я наклонился — на сантиметр, на два...

И тут она закашлялась. Громко, лающе, сгибаясь пополам. Момент рассыпался.

Реальность вернулась. Она больна. Мы на холоде. Я — её временный сосед, а не герой-любовник.

— Всё, — сказал я резко, беря её за плечи. — Эксперимент "свежий воздух" закончен. Марш в постель.

Я практически втолкнул её в теплую квартиру.

— Ты замерзла, — я потер её руки. — Чай. Срочно.

— Да, — она отвела глаза, пряча смущение. — Чай.

Но когда она уходила в спальню, она остановилась в дверях.

— Максим?

— Что?

— Спасибо за балкон. И за... правду.

— Иди спать, Анна.

Я остался в гостиной. Сердце колотилось так, словно я пробежал марафон. Я подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

Что я творю? Я нарушаю главное правило любого эксперимента: наблюдатель не должен вмешиваться в процесс. А я не просто вмешался. Я стал его частью.

Я посмотрел на закрытую дверь её спальни. Теперь я знал, что там, за этой дверью, спит не просто "объект наблюдения". Там спит женщина, которая считает меня хорошим. Женщина, которая верит в мою мечту.

И мне это нравилось. Настолько, что все мои тщательно выверенные границы начали трещать по швам, как здание без фундамента.

Я открыл ноутбук, пытаясь вернуться к работе, но вместо чертежей видел её лицо на балконе. Её приоткрытые губы. Её шёпот: "Максим..."

В половине двенадцатого я сдался. Встал, подошёл к её двери.

Просто проверю, всё ли в порядок. Температура могла подняться.

Я тихо толкнул дверь. В спальне горел ночник — мягкий, тёплый свет. Анна спала на боку, подтянув колени к груди. Волосы рассыпались по подушке тёмной волной. Одеяло сползло, обнажив плечо.

Я подошёл, накрыл её одеялом. Рука сама потянулась к её лбу — проверить температуру. Прохладнее. Кризис прошёл.

Но я не убрал руку. Пальцы скользнули по её виску, убирая прядь волос. Задержались чуть дольше, чем нужно для "проверки температуры".

Анна во сне повернулась к моему прикосновению, выдохнув что-то неразборчивое.

— Максим...

Моё имя. Она шептала моё имя во сне.

Я медленно отстранился, чувствуя, как сердце колотится в рёбра.

Выйдя из её комнаты, я прикрыл дверь и прислонился к стене, закрыв глаза.

Девяносто дней.

Мне нужно продержаться девяносто дней.

И главное — не привыкнуть к тому, как она поджимает ноги на барном стуле. К веснушкам на её носу. К тому, как она говорит "божественно" про обычное рагу. К тому, как шепчет моё имя во сне.

И к тому, что рядом с ней даже этот стерильный лофт перестаёт быть просто площадкой для эксперимента.

Я не продержусь и месяца, если всё пойдет в таком темпе.

Глава 5

Анна

Я проснулась с ощущением, что мир изменился, пока я спала.

Не то чтобы внешне что-то поменялось — лофт выглядел точно так же. Те же высокие потолки, те же кирпичные стены, тот же серый утренний свет, пробивающийся сквозь шторы. Но воздух был другим. Он больше не пах болезнью и лекарствами. Он пах кофе.

Свежесваренным, крепким кофе с нотками корицы.

Я потянулась в кровати, чувствуя, как тело наполняется силой. Температура ушла, оставив после себя лишь легкую слабость, похожую на приятную лень. Я была жива. И, черт возьми, я была голодна.

Выбравшись из одеяльного кокона, я побрела на запах.

Максим стоял у кухонного острова, спиной ко мне. Он был в той же футболке, что и вчера, и что-то сосредоточенно печатал в телефоне, пока кофемашина урчала, наливая эспрессо.

Я замерла в дверном проеме, любуясь. Просто любуясь. Широкая спина, напряженные мышцы рук, легкая небрежность в позе. За последние двое суток этот человек видел меня в самом жалком состоянии: с соплями, температурой, в дурацкой пижаме. Он кормил меня с ложки и вытирал пот со лба. И теперь, глядя на него, я чувствовала что-то странное в груди.

Это была не просто благодарность. Это было что-то теплое, тягучее и пугающее.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. — Как самочувствие?

Я вздрогнула. У него что, глаза на затылке?

— Отлично, — ответила я, проходя на кухню. — Температуры нет, насморк прошел. Система перезагрузилась и готова к работе.

Максим обернулся. В его серых глазах мелькнуло облегчение, которое он тут же спрятал за привычной маской иронии.

— Рад слышать. Твой голос больше не напоминает скрип несмазанных петель. Прогресс.

Он пододвинул ко мне чашку кофе.

— С корицей? — удивилась я, вдохнув аромат.

— Ты говорила во сне, что хочешь булочку с корицей. Булочек нет, но корицу я нашел.

Я взяла чашку, стараясь не касаться его пальцев. Мои руки почему-то дрожали.

— Спасибо. За всё. За заботу, за бульон, за... мандарины.

— Это входило в пакет антикризисного управления, — отмахнулся он, но уголки его губ дрогнули. — Кстати, пока ты спала, я просмотрел статистику блога. Твоя болезнь подняла охваты на 15%. Людям нравится драма.

— Циник, — улыбнулась я.

— Реалист.

Мы стояли на кухне, пили кофе, и между нами висела та самая уютная тишина, которой я так боялась в начале. Тишина, которую не нужно заполнять словами. Я смотрела, как солнечный луч падает на его лицо, высвечивая золотистые крапинки в серых глазах, и думала: "Господи, Анна, не смей влюбляться. У тебя контракт. У тебя план. У тебя аудитория".

Но сердце плевать хотело на планы.

В этот момент идиллию разорвал резкий, настойчивый звук домофона.

Мы оба вздрогнули. В девять утра к нам никто не должен был приходить. Съемочная группа появлялась только после обеда, курьеры обычно оставляли посылки на ресепшене, а точный адрес, как мне казалось, знали только самые близкие. Район я, конечно, уже пару раз засвечивала в сторис — вид из окна, кофе у подъезда, привычная безалаберность человека, который привык жить публично, — но до номера дома это вроде бы не дотягивало.

— Кого принесло? — нахмурился Максим.

— Не знаю. Я никого не жду.

Он подошел к панели домофона, нажал кнопку видеосвязи. Я увидела, как его спина мгновенно напряглась. Он замер, словно гончая, почуявшая чужака.

— Кто там? — спросила я, чувствуя нехороший холодок в животе.

Максим медленно повернулся ко мне. Его лицо, только что расслабленное и теплое, превратилось в каменную маску.

— Твой бывший, — сухо сообщил он.

Чашка в моих руках звякнула о блюдце. Йогурт, который я собиралась достать из холодильника, так и остался на полке.

Антон.

— Что он здесь делает? — прошептала я.

— Наверное, пришел проверить качество контента, — в голосе Максима лязгнул металл. — Или убедиться, что ты все еще страдаешь по нему.

Звонок повторился. Длинный, требовательный, раздражающий.

— Анька, открывай! Я знаю, что ты дома! — Голос Антона Ларина, искаженный динамиком, прозвучал на всю квартиру. Громкий, самоуверенный, хозяйский.

Меня передернуло. Я не слышала этот голос три недели. Три недели тишины, которую я заполняла работой, чтобы не думать о том, как он меня унизил.

— Не открывай, — тихо сказал Максим.

Я посмотрела на него. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его позе было столько скрытой угрозы, что мне стало не по себе. Это был не "душный архитектор". Это был мужчина, на территорию которого вторглись.

— Он не уйдет, — вздохнула я, чувствуя, как возвращается старый, липкий страх перед скандалом. — Я знаю его. Он будет звонить, пока соседи не вызовут охрану. А потом напишет пост о том, как я "зазвездилась" и не пускаю старых друзей. Мне не нужна еще одна волна хейта.

— Пусть пишет.

— Максим, ты не понимаешь. У меня репутация. Я не могу устраивать цирк в элитном доме.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— А репутация важнее твоего спокойствия? — спросил он.

Я не знала, что ответить. В моем мире — да, иногда важнее.

Звонок прозвучал в третий раз.

— Анька! Мне нужно с тобой поговорить! Это важно! Касается твоего... проекта!

Меня кольнуло: он сказал это слишком уверенно. Не просто «я нашёл тебя», а «я знаю, куда бить». Потом я вспомню свои сторис с видом из окна, кофейню на углу и подпись «мой новый район» — Антон умел собирать такие крошки лучше любого частного детектива.

— Господи, — я поставила чашку на стол. Руки тряслись. — Я открою. Но ты... — я посмотрела на Максима с мольбой, — ты будешь рядом?

Что-то в его взгляде смягчилось. Лед треснул.

— Конечно, — сказал он, и это прозвучало как обещание защиты. — Я никуда не уйду.

Я глубоко вздохнула, поправила волосы (господи, я в домашнем костюме и без макияжа, Антон будет в восторге от моего "жалкого" вида) и нажала кнопку открытия двери.

Через минуту в наш лофт ворвался ураган под названием Антон Ларин.

Он выглядел... дорого. Как всегда. Бежевое пальто нараспашку, дизайнерский шарф, небрежно наброшенный на шею, волосы уложены в идеальный "творческий беспорядок". Он пах своим фирменным парфюмом — резким, мускусным, от которого у меня раньше кружилась голова, а теперь подступала тошнота.

Он вошел так, словно владел этим местом. Окинул лофт оценивающим взглядом, задержался на камерах, хмыкнул.

— Привет, детка, — бросил он мне, даже не глядя в глаза. — Неплохая берлога. Дороговато для эксперимента, но хайп того стоит, да?

Он прошел мимо меня, не разуваясь, прямо в гостиную. Его ботинки оставили грязные следы на идеальном паркете.

Максим стоял у окна, опираясь бедром о подоконник. Он не пошевелился, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край столешницы.

— Антон, что ты здесь делаешь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Но он предательски дрожал.

— Что я делаю? — Антон наконец соизволил посмотреть на меня. В его глазах была насмешка. — Спасаю тебя, глупая. Как всегда.

— От чего?

— От позора. — Он достал из кармана айфон последней модели в золотом корпусе. — Ты вообще видела, что пишут в сети? Или ты так увлеклась игрой в "дочки-матери" со своим... — он небрежно махнул рукой в сторону Максима, даже не удостоив его взглядом, — ...ассистентом, что забыла про реальность?

— Максим не ассистент, — отчеканила я. — Он мой партнер.

— Партнер! — Антон расхохотался. Смех был неприятным, лающим. — Анька, не смеши. Партнер у тебя может быть только по танцам. А это — наемный работник. Актер массовки. Сколько ты ему платишь? Полмиллиона?

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Откуда он знает сумму?

Антон перехватил мой взгляд и усмехнулся.

— Не смотри так. Твой «Премиум подбор» оказался болтливее, чем ты думаешь. Полмиллиона, запрет на отношения, красивые бумажки с юристами — всё это не такая уж тайна, если знать, кому написать.

— Это не твое дело. Уходи.

— Нет, мое. — Он шагнул ко мне, нарушая личное пространство. От него пахло не только парфюмом, но и чем-то еще — коньяком? С утра? — Потому что ты все еще ассоциируешься со мной. "Бывшая Антона Ларина сошла с ума". Такие заголовки мне не нужны. Они портят мой имидж.

— Твой имидж? — я задохнулась от возмущения. — Ты бросил меня в прямом эфире! Ты унизил меня на всю страну!

— Я сказал правду! — рявкнул он. — Ты живешь в телефоне! У тебя нет чувств, есть только контент-план! И сейчас ты это доказываешь. Посмотри на себя!

Он ткнул пальцем в сторону Максима.

— Ты наняла мужика, чтобы доказать мне, что способна любить? Серьезно? Это же жалко, Ань. Это дно.

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Каждое его слово било точно в цель, в мои самые больные комплексы. Может, он прав? Может, я действительно жалка со своим экспериментом?

— А знаешь, что самое смешное? — Антон понизил голос до интимного шепота, наклоняясь к моему лицу. — Ты ведь даже не играешь. Я видел последние видео. Ты смотришь на него щенячьими глазами. Ты влюбляешься, Анька. В парня, которому ты платишь. В парня, который с тобой только ради денег.

У меня перехватило дыхание.

— Это неправда...

— Правда! — он улыбнулся, и эта улыбка была похожа на оскал. — Ты опять повторяешь тот же сценарий. Влюбляешься в первого встречного, который уделил тебе внимание. Ты настолько голодна до любви, что готова покупать её.

Я пошатнулась. Это было слишком жестоко. Слишком больно.

— Достаточно, — раздался голос Максима.

Он не кричал. Он сказал это тихо, спокойно, но от этого тона температура в комнате упала на десять градусов.

Антон медленно повернулся к нему.

— О, голос подал. Прости, братан, я забыл, что ты тут. Мебель обычно молчит.

Максим отлепился от подоконника и сделал шаг вперед. Он двигался плавно, но в этой плавности была угроза хищника. Он был выше Антона всего на пару сантиметров, но казался скалой рядом с надувным шариком.

— Я сказал — достаточно, — повторил Максим. — Вы сказали всё, что хотели. А теперь — вон отсюда.

— Ты кто такой, чтобы мне указывать? — Антон вскинул подбородок, пытаясь сохранить доминирование. — Ты здесь никто. Приживалка. Временный пассажир.

— Я человек, который живет в этом доме, — Максим подошел вплотную к Антону. — И мне не нравится, когда здесь оскорбляют мою женщину.

Мою женщину.

Мир остановился. Я перестала дышать. Антон тоже замер, его глаза расширились.

— Твою... женщину? — переспросил он, и в его голосе проскользнула неуверенность. — Ты что, совсем заигрался в роль, парень? Контракт читал? Никаких отношений.

— Плевать я хотел на контракт, — процедил Максим, глядя Антону прямо в глаза. — Если ты сейчас же не уберешься отсюда, я вышвырну тебя сам. И поверь, это будет очень, очень плохой контент для твоего блога. Синяки под глазами тебе не пойдут.

Антон отступил на шаг. Он был блогером, а не бойцом. Он умел уничтожать словами, но перед физической силой пасовал.

— Ого, — он нервно хохотнул, поправляя шарф. — А вы, я смотрю, спелись. Ролевые игры зашли слишком далеко?

— Три секунды, — сказал Максим. — Раз.

— Ладно-ладно, ухожу. Не надо истерик.

Антон повернулся ко мне. Его лицо перекосило от злости.

— Знаешь, Анька, я даже рад. Вы стоите друг друга. Фальшивая блогерша и продажный архитектор. Идеальная пара уродов.

— Два, — произнес Максим, сжимая кулаки.

— Но запомни мои слова, — Антон уже пятился к двери. — Когда этот цирк закончится, когда он получит свои бабки и свалит в закат, не приползай ко мне ныть. Я предупреждал.

— Три.

Максим сделал резкое движение, и Антон буквально вылетел в коридор, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.

В лофте повисла оглушительная тишина.

Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и меня трясло. Не от холода — от адреналина, от стыда, от боли. И от тех слов, которые сказал Максим.

Моя женщина.

Он стоял ко мне спиной, плечи его тяжело вздымались. Он пытался успокоиться.

— Максим... — позвала я тихо.

Он медленно повернулся. В его глазах все еще бушевал шторм, но, глядя на меня, этот шторм начал утихать, сменяясь чем-то другим. Темным, глубоким, пугающим.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нет, — честно сказала я. Слезы, которые я сдерживала всё это время, наконец хлынули из глаз. — Он прав. Я жалкая. Я купила этот эксперимент, я втянула тебя в это...

— Замолчи, — он преодолел расстояние между нами в два шага.

Я думала, он хочет меня утешить. Обнять, погладить по голове. Но он схватил меня за плечи, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Никогда не смей так говорить. Ты слышишь? Никогда.

— Но он сказал...

— Плевать, что он сказал. Он идиот, который потерял лучшее, что было в его жизни, и теперь бесится от зависти.

— Чему завидовать? — всхлипнула я. — Фальшивым отношениям?

— А они фальшивые? — спросил Максим.

Он смотрел на меня так пронзительно, что у меня подогнулись колени. Его руки на моих плечах были горячими, жесткими.

— Максим... — прошептала я.

— Скажи мне, Анна. То, что происходит сейчас... То, как ты защищала меня вчера на кухне. То, как я сейчас хотел размазать этого ублюдка по стене за одно кривое слово в твой адрес... Это фальшь? Это часть контракта?

Я смотрела на его губы. Они были так близко.

— Нет, — выдохнула я. — Это не контракт.

— Тогда что это?

Он наклонился ко мне. Его дыхание коснулось моей щеки. Мир сузился до размеров его зрачков.

— Я не знаю, — прошептала я, закрывая глаза. — Но я хочу узнать.

Его рука скользнула с моего плеча на шею, пальцы запутались в волосах на затылке. Он притянул меня к себе.

— К черту камеры, — прорычал он. — К черту Антона. К черту всё.

Наши губы были в миллиметре друг от друга. Я чувствовала электричество, которое трещало в воздухе. Еще мгновение...

И тут мой телефон, лежащий на столе, разразился пронзительной трелью звонка.

Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Момент лопнул, как мыльный пузырь.

Я схватила телефон дрожащими руками. София.

— Да? — голос сорвался.

— Аня, срочно включи интернет! — заорала София в трубку так, что Максим услышал. — Вышла статья! "Блогер Анна Лебедева: любовь на продажу или афера года?". Там фото! С балкона! Где вы стоите почти в обнимку!

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Что?

— Они пишут, что весь ваш эксперимент — липа! Что Максим — нанятый актер, а ты просто разводишь подписчиков! Аня, это катастрофа!

Я медленно опустила телефон. Посмотрела на Максима. Он стоял, взъерошенный, с потемневшими глазами, и ждал.

— Что там? — спросил он.

— Нас раскрыли, — прошептала я. — Точнее... нас обвинили во лжи. Говорят, мы играем в любовь.

Максим горько усмехнулся.

— Ирония судьбы, — сказал он. — Именно тогда, когда мы перестали играть. Телефон в моей руке казался раскаленным кирпичом. София продолжала что-то кричать про антикризисный пиар и стратегию молчания, но её голос доносился словно из-под толщи воды.

Я смотрела на Максима. Он стоял напротив, все еще взъерошенный после стычки с Антоном, с темными от возбуждения глазами, и ждал.

— Дай мне телефон, — сказал он. Не попросил — приказал.

Я безвольно протянула ему гаджет. Он нажал на сброс, прервав истерику Софии, и открыл браузер. Я видела, как бегают его глаза по строчкам той самой статьи. Видела, как сжимаются его челюсти.

В этот момент мне хотелось только одного: исчезнуть. Превратиться в пиксель, в ошибку 404, раствориться в воздухе. Я втянула его в это. Я, со своим дурацким экспериментом, со своей жаждой доказать что-то бывшему, превратила жизнь серьезного архитектора в фарс.

— "Любовь на продажу", — прочитал он вслух. Голос был ровным, пугающе спокойным. — "Инсайдеры сообщают, что Максим Ковалев — нанятый актер из агентства эскорт-услуг, чья задача — изображать идеального мужчину для поднятия рейтингов блогера".

Он поднял бровь и посмотрел на меня поверх экрана.

— Эскорт-услуг? Серьезно? Я продешевил с контрактом.

Я издала нервный звук, похожий на всхлип.

— Максим, это не смешно. Это конец. Твоя репутация... Твой социальный проект... Инвесторы увидят это и решат, что ты клоун.

— Читай дальше, — он проигнорировал мою панику. — "На фото, сделанном папарацци, видно, как пара репетирует романтическую сцену на балконе. Источники утверждают, что после команды 'снято' они разошлись по разным комнатам".

Он развернул экран ко мне. На фото были мы. Вчерашний вечер. Балкон. Я в пуховике, он рядом. Момент, когда я почти призналась ему в чем-то важном. Момент, который был настоящим.

Зернистое, размытое фото, сделанное с длиннофокусным объективом из соседнего дома, превратило нашу интимность в грязную постановку.

— Они всё испортили, — прошептала я. — Они взяли единственный настоящий момент и... испачкали его.

Ноги перестали меня держать. Я опустилась на диван, закрыла лицо руками. Меня трясло.

— Анна.

Я почувствовала, как диван прогнулся под его весом. Он сел рядом.

— Уходи, — сказала я в ладони. — Разорви контракт. Забери деньги. Скажи всем, что я тебя обманула. Спасай свою репутацию, пока не поздно.

— Посмотри на меня.

— Нет.

— Анна, убери руки.

Он взял меня за запястья и мягко, но настойчиво отнял руки от лица. Я зажмурилась, боясь увидеть в его глазах презрение. Или, что еще хуже, жалость.

— Открой глаза.

Я послушалась.

Он сидел близко. Очень близко. В его глазах не было ни презрения, ни жалости. Там была какая-то шальная, веселая злость.

— Знаешь, что я думаю? — спросил он.

— Что я идиотка?

— Что у них дерьмовая оптика. На фото совсем не видно, как у тебя дрожали губы. И как я хотел тебя поцеловать.

Я моргнула, не веря своим ушам.

— Ты... что?

— Я говорю, что статья — вранье. Не потому, что там написано про эскорт. А потому, что они написали, будто мы "разошлись по разным комнатам". А я вчера еще час лежал и смотрел в потолок, думая о том, какая ты... невозможная.

— Максим, ты не понимаешь! — я попыталась вырвать руки, но он держал крепко. — Это клеймо! Все будут смеяться над нами. Нас называют фейком!

— А мы фейк?

Вопрос прозвучал как выстрел.

— Нет! — вырвалось у меня.

— Тогда какая разница, что пишут люди, которые нас не знают?

— Большая! Это моя работа! Моя жизнь! Я живу напоказ!

— Может быть, в этом и проблема? — Он отпустил мои руки и коснулся моей щеки. Его пальцы были теплыми и шершавыми. — Ты отдала им всё. Свои завтраки, свои мысли, свои страхи. А теперь они пришли за твоей душой. Может, хватит их кормить?

— Что ты предлагаешь? — спросила я растерянно. — Удалиться из соцсетей? Уйти в монастырь?

— Я предлагаю закрыть периметр. — Он встал, подошел к окну и дернул плотную штору. Комната погрузилась в полумрак. Потом подошел к входной двери и щелкнул замком на два оборота. — Объект переходит в режим автономного существования.

— Что это значит?

— Это значит, что на ближайшие двое суток мы отключаем телефоны. Мы не выходим в интернет. Мы не читаем новости. Мы не оправдываемся.

— Но София... Но рекламодатели...

— Анна, — он вернулся ко мне и присел на корточки, так, чтобы наши лица были на одном уровне. — У тебя сейчас истерика. У меня — желание убивать. Если мы сейчас выйдем в онлайн, мы наделаем ошибок. Нам нужна пауза. Тишина.

— Я боюсь тишины, — призналась я шепотом. — В тишине слышно, как рушится моя жизнь.

— В тишине слышно, как я говорю тебе правду, — парировал он.

— Какую правду?

— Что мне плевать на статью. Плевать на Антона. Плевать на твоих хейтеров.

Он помолчал, разглядывая мое лицо, словно чертеж сложной конструкции.

— Я остаюсь, Анна. Не ради контракта. И не ради денег — хотя, видит бог, они мне нужны. Я остаюсь, потому что этот чертов лофт — единственное место, где я чувствую себя живым. И потому что здесь ты.

Слезы снова подступили к горлу, но это были другие слезы. Не от боли, а от облегчения. Словно бетонная плита, давившая на грудь последний час, вдруг исчезла.

— Ты сумасшедший, — сказала я, шмыгнув носом. — Ты архитектор-мазохист.

— Возможно. — Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня внутри стало тепло. — А ты блогер-паникер. Мы идеальная пара.

Он протянул руку.

— Дай мне свой телефон.

Я колебалась секунду. Мой телефон был моим продолжением, моим окном в мир, моей защитой. Отдать его — значило остаться голой.

Но я посмотрела на Максима. На его уверенное лицо, на протянутую руку. И вложила гаджет в его ладонь.

Он взял свой телефон, положил их оба на полку высокого стеллажа, куда мне без стремянки не добраться, и выключил их.

Экраны погасли. Лофт погрузился в тишину.

— И что теперь? — спросила я, чувствуя странную фантомную боль в пальцах.

— Теперь мы будем делать то, что делают нормальные люди в субботу утром, когда к ним вламывается бывший, а пресса объявляет их мошенниками.

— Пьют? — предположила я.

— Едят, — поправил он. — Твой кофе остыл, а йогурт ты так и не достала. Я сварю новый. А ты умоешься. Ты выглядишь так, будто воевала с армией зомби. И победила, но дорогой ценой.

Я фыркнула и поплелась в ванную.

В зеркале на меня смотрело чучело. Красные глаза, пятна на щеках, волосы дыбом. "Королева контента", да уж. Но, странное дело, мне было все равно.

Впервые за много лет мне не нужно было быть красивой. Мне нужно было быть просто собой.

Когда я вернулась на кухню, там пахло яичницей с беконом. Запах был таким простым, таким земным, что он окончательно прибил панику к полу.

Максим стоял у плиты.

— Садись, — скомандовал он.

Мы ели молча. Я смотрела в свою тарелку, потом на него.

— Максим, — начала я.

— Мм?

— То, что было... до звонка.

Он перестал жевать. Поднял глаза.

— Да?

— Ты хотел меня поцеловать.

Он отложил вилку.

— Хотел.

— А сейчас?

Он посмотрел на выключенные камеры, на зашторенное окно, на мой "бестелефонный" вид.

— Анна, мы в зоне турбулентности. Тебя трясет. Меня трясет. Если я поцелую тебя сейчас, это будет... реакцией на стресс. Попыткой сбежать.

— И что в этом плохого? — спросила я тихо.

— То, что я не хочу, чтобы это было лекарством. Я хочу, чтобы это было... осознанным выбором. Когда пыль уляжется.

— А она уляжется?

— Обязательно. У любой конструкции есть предел прочности, но мы выдержим.

Он встал, обошел стол и поцеловал меня в макушку. Целомудренно, по-отцовски. Но от этого прикосновения у меня по спине пробежал разряд электричества, куда более мощный, чем от любой страсти.

— А теперь, — сказал он, убирая посуду, — у нас есть два дня без интернета. Чем займемся?

— Можем построить крепость из подушек? — предложила я неожиданно для самой себя. — Я всегда мечтала, но это "не вписывалось в контент-план".

Максим посмотрел на дизайнерский диван, на строгие линии интерьера.

— Крепость из подушек, — повторил он серьезно. — С инженерной точки зрения это сложная задача. Нужно рассчитать несущую способность одеял.

— Ты зануда, Ковалев.

— Я профессионал, Лебедева. Неси подушки.

...Через час наш элитный лофт превратился в цыганский табор. Мы стащили одеяла из обеих спален, перевернули стулья, использовали штативы от камер как опоры (какая ирония!).

Мы сидели внутри нашего шалаша, в полумраке, освещенном только гирляндой на батарейках, которую я нашла в кладовке. Мы ели мандарины, оставшиеся с моей болезни, и говорили.

Не о контракте. Не о блоге. Не о деньгах.

Мы говорили о книгах. О том, что он в детстве хотел быть космонавтом, а я — дрессировщицей тигров. О том, что он боится высоты (архитектор, боящийся высоты!), а я ненавижу свой голос в записи.

Внешний мир бушевал. Там, за стенами лофта, писались статьи, строчились комментарии, строились теории заговора. Антон, наверное, давал интервью. Моя мама пила валерьянку.

А мы сидели в крепости из одеял, в центре Москвы, и впервые за долгое время были в абсолютной безопасности.

— Знаешь, — сказала я, уже засыпая у него на плече (границы снова были нарушены, но никто не возражал). — Если это и есть "ядовитая любовь", про которую они пишут... то я готова отравиться.

Максим хмыкнул и натянул одеяло мне на плечи.

— Спи, Анна. Завтра будет новый день. И мы встретим его без камер.

— Это лучшее, что ты мне говорил, — пробормотала я.

Я заснула с ощущением, что мир рухнул, но я оказалась под обломками не одна. И это было самым важным открытием всего эксперимента.

Глава 6

Максим

Четырнадцатый день эксперимента. Первое воскресенье, которое по нашему новому "устному контракту" было объявлено зоной, свободной от цифрового шума.

Я проснулся в половине седьмого. Биологические часы архитектора плевать хотели на выходные и медиа-скандалы. Обычно в это время моя рука автоматически тянулась к тумбочке за телефоном, чтобы проверить почту, новости и курс валют. Сегодня рука нащупала пустоту.

Ах да. Телефоны на шкафу. Мы в бункере.

Я лежал, глядя в потолок, где утреннее солнце рисовало сложные геометрические узоры через жалюзи, и прислушивался к себе. Паники не было. Было странное, забытое ощущение легкости. Никто не требует моего внимания. Никто не ждет отчета. Мир, возможно, горит в огне комментариев, но здесь, внутри периметра, было тихо.

Анна спала в гостиной, в нашей вчерашней "крепости" из одеял. Я тихо встал, стараясь не скрипнуть паркетом, и подошел к ней.

Она лежала, раскинув руки, в позе морской звезды, выброшенной на берег. Одеяло сбилось, одна нога в полосатом носке торчала наружу. Волосы разметались по подушке каштановым взрывом. И она храпела. Совсем чуть-чуть, деликатно присвистывая на выдохе, как маленький чайник.

В соцсети Анна Лебедева просыпается с идеальной укладкой, томно потягиваясь в лучах рассвета. Настоящая Анна спит с открытым ртом и пускает слюни на подушку.

И, черт возьми, настоящая версия мне нравилась больше. В ней не было глянца. В ней была жизнь.

Я пошел на кухню варить кофе. Старался действовать в режиме "ниндзя": кофемолку не включал (использовал молотый), чашки ставил бесшумно. Но запах кофе — это самый мощный будильник в мире.

Через десять минут из кучи одеял показалась лохматая голова. Анна села, моргнула, пытаясь сфокусироваться, и ее рука рефлекторно дернулась к воображаемому телефону. Не найдя его, она замерла с выражением ужаса на лице, какое бывает у курильщика, обнаружившего пустую пачку.

— Доброе утро, — сказал я, ставя перед ней чашку.

— Который час? — прохрипела она.

— Почти восемь.

— Восемь утра. В воскресенье. Без телефона. — Она упала лицом обратно в подушку. — Максим, это не эксперимент. Это пыточная камера. У меня фантомные вибрации в ладони. Мне кажется, я слышу уведомления.

— Это галлюцинации на фоне детоксикации. Пей кофе.

Она снова села, взяла чашку обеими руками и сделала глоток. Её лицо начало медленно приобретать человеческое выражение.

— Ты знаешь, что ты садист? — спросила она беззлобно.

— Я кризис-менеджер. Как спалось в крепости?

— Удивительно хорошо. Никаких кошмаров про Антона. Только сны про... — она осеклась и уткнулась носом в чашку.

— Про что?

— Про еду, — быстро соврала она. — Про огромные бургеры.

Я усмехнулся. Врать она не умела, по крайней мере, мне.

Пока она приходила в себя, я достал из шкафа пакет, который принес еще вчера, до всего этого хаоса, но так и не успел открыть.

— Что это? — Анна с любопытством вытянула шею, как сурикат.

— Это... скажем так, инвестиция в оптимизацию совместного досуга в условиях изоляции.

— Ты опять говоришь на эльфийском архитектурном?

Я поставил коробку на стол перед ней.

— Открывай.

Анна с опаской заглянула внутрь. Потом её глаза расширились. Она запустила руки в пакет и начала доставать сокровища: набор профессиональной полимерной глины, акриловые краски, крошечные кисточки, миниатюрные инструменты, похожие на стоматологические, и деревянную заготовку для румбокса — миниатюрной комнаты.

Она замерла, прижимая к груди упаковку с глиной цвета "пыльная роза".

— Максим...

— Я помню, ты говорила в одном из первых видео, что мечтаешь заняться миниатюрой, но вечно нет времени. Ну, или это "неформат" для блога.

— Ты запомнил?

— У меня хорошая память на детали. Профессиональное.

— Но это же... это дорогой набор. Профессиональный.

— Я привык работать с качественными материалами. Если уж строить, то на века. Даже если это кукольный диван.

Анна посмотрела на меня. В её глазах стояли слезы. Опять.

— Эй, — я напрягся. — Никакой сырости. Это для развлечения, а не для рыданий.

— Ты просто... — она шмыгнула носом. — Ты купил мне игрушки, пока я истерила из-за статьи. Это самая милая "инвестиция в оптимизацию", которую я видела.

Она вскочила, чуть не опрокинув кофе, и повисла у меня на шее. Я обнял её в ответ, чувствуя запах сна и кофе. Она была теплой, мягкой и такой... благодарной, что мне стало неловко.

— Спасибо, — шепнула она мне в ухо. — Ты чудо. Хоть и зануда.

— Рад стараться. А теперь давай превратим этот стол в стройплощадку. Мне нужен мастер-класс.

— Ты будешь лепить со мной? — она отстранилась, глядя на меня с недоверием. — Серьезный дядя-архитектор будет лепить мини-круассаны?

— Я буду осуществлять технический надзор и, возможно, займусь проектированием мебели. Уверен, в масштабе 1:12 действуют те же законы физики.

— О боже, — она рассмеялась. — Это будет катастрофа. Но веселая.

Через час наш дизайнерский стол, который обычно видел только ноутбуки и идеальные завтраки, превратился в филиал художественной мастерской после взрыва. Повсюду валялись кусочки глины, тюбики с краской, обрезки проволоки и деревянные щепки.

Анна преобразилась. Исчезла нервозность, исчезла ломка по телефону. Она сидела, поджав ноги, с кончиком языка, высунутым от усердия, и творила.

— Смотри, — она показала мне крошечный, размером с ноготь, горшок с цветком. — Это пион. Ну, или капуста. Я пока не решила.

— Для капусты слишком розовый, — заметил я, рассматривая объект через лупу. — Для пиона — недостаточно лепестков. Но концептуально.

— Критик, — фыркнула она и мазнула меня кисточкой по носу. Зеленой краской.

— Это нарушение техники безопасности! — возмутился я, пытаясь стереть краску.

— Это боевая раскраска. Ты теперь в племени творцов. Бери глину, Ковалев. Сделай нам кресло.

Я взял кусок коричневой глины. В руках она была приятной — плотной, податливой.

— Какое кресло? — спросил я, разминая материал. — Честерфилд? Модерн? Барокко?

— Удобное! Чтобы кукла могла сесть и выпить кофе.

— "Удобное" — это не стиль, это функциональная характеристика. Ладно, сделаем лофт. Под стиль нашей... студии.

Следующие два часа прошли в спорах о сопромате для кукольной мебели.

— Максим, ты не можешь армировать ножки стула проволокой! Это глина! Она запечется и станет твердой! — смеялась Анна, глядя, как я создаю проволочный каркас для миллиметрового стула.

— Я не могу допустить, чтобы конструкция рухнула под весом воображаемого жильца. Это вопрос профессиональной этики. Надежность прежде всего.

— Это кукла! Она весит два грамма!

— Сегодня два грамма, завтра она приведет гостей, устроит вечеринку, и перекрытия не выдержат. Я строю на совесть.

Анна хохотала так, что у неё тряслись плечи.

— Ты невозможен! Ты применяешь СНиПы к игрушкам!

— А ты нарушаешь пропорции, — парировал я, указывая на её "камин". — У тебя дымоход уже, чем топка. Весь дым пойдет в комнату. Твои куклы угорят в первую же зиму.

— У них нет зимы! У них вечное лето и центральное отопление! Это декоративный камин!

— Декоративный камин — это пошлость. Функционал должен быть реальным.

Мы спорили, смеялись, пачкались в краске. Я смотрел на её руки — тонкие пальцы, перепачканные акрилом, уверенно формирующие мельчайшие детали. В этом было столько жизни, столько страсти. Она создавала свой маленький мир, где всё было под контролем, где всё было красиво и уютно. Мир, которого ей так не хватало в реальности.

— Знаешь, — сказала она вдруг, откладывая кисточку. — Я в детстве мечтала быть художником.

— Ты и есть художник. Ты рисуешь иллюстрации.

— Это другое. Иллюстрации — это работа. Заказы, правки, "сделайте зайчика повеселее". А это... — она обвела рукой стол. — Это свобода. Тут никто не скажет мне, что мой камин неправильный. Кроме тебя, конечно.

— Я не говорю, что он неправильный. Я говорю, что он пожароопасный.

Она улыбнулась — теплой, мягкой улыбкой, от которой у меня внутри что-то плавилось быстрее, чем глина в печи.

— Спасибо, что вытащил меня из телефона. Я уже три часа не думала о комментариях.

— Это называется "потоковое состояние".

— Это называется "счастье", Максим. Простое аналоговое счастье.

Я посмотрел на получившееся у меня кресло. Оно было кривоватым, но, черт возьми, армированным и надежным. Рядом стоял её "пион-капуста" и кривой камин.

— Мы отличная команда, — сказал я. — Я отвечаю за надежность, ты — за уют и безумие.

— Идеальный баланс, — согласилась она. — Как инь и ян. Или как бетон и плющ.

Она наклонилась, чтобы поправить что-то в моем кресле, и наши плечи соприкоснулись. Я почувствовал запах её волос — теперь к нему примешивался запах акрила и глины. Странный, химический, но почему-то невероятно притягательный.

— У тебя краска на щеке, — тихо сказал я.

— Где?

— Здесь.

Я протянул руку и большим пальцем стер зеленое пятнышко с её скулы. Кожа была горячей и бархатистой. Я не убрал руку сразу. Задержал ладонь на её лице.

Анна замерла. Её глаза потемнели, зрачки расширились. В тишине квартиры, где не жужжали уведомления и не мигали камеры, этот момент казался оглушительно громким.

— Максим... — выдохнула она.

— Мм?

— Мы договаривались. Без поцелуев "как лекарство".

— Я помню.

— Но сейчас мне не нужно лекарство. Я здорова.

Мое сердце пропустило удар. Это было приглашение? Или проверка?

Я медленно провел пальцем по линии её нижней губы. Она приоткрыла рот, и я почувствовал её дыхание на своей коже.

— Мы всё еще в зоне турбулентности, Анна, — сказал я с трудом, хотя каждая клетка тела кричала "да, черт возьми, целуй её!". — Давай... давай сначала запечем глину. Иначе всё испортим.

Она моргнула, словно просыпаясь. Потом усмехнулась — немного разочарованно, но с пониманием.

— Ты прав. Сначала фундамент, потом декор. Ты неисправимый зануда, Ковалев.

— Я хранитель несущих конструкций, Лебедева. Пойдем к духовке.

Мы понесли наши творения на кухню, но электричество между нами никуда не делось. Оно висело в воздухе, плотное, осязаемое, обещающее, что когда глина застынет, а турбулентность уляжется, мы обязательно вернемся к этому разговору.

И к этому поцелую. Когда наши миниатюрные шедевры отправились в духовку запекаться (строго по таймеру, я настоял), желудок недвусмысленно напомнил, что духовной пищей сыт не будешь.

— Обед! — объявила Анна, вытирая руки от краски влажной салфеткой. — Сегодня моя очередь. Ты обеспечил нас стройматериалами, я обеспечиваю калориями.

— Звучит как угроза, — заметил я, вспоминая её утренние панкейки с яичной скорлупой. — У нас есть огнетушитель?

— Очень смешно, Ковалев. Я вообще-то готовлю пасту. Это мое коронное блюдо. "Паста а-ля Импровизация".

— Импровизация в кулинарии — это путь к расстройству желудка. Где рецепт? Где технологическая карта?

— В голове! — она постучала пальцем по виску, оставив там зеленое пятнышко краски. — И в сердце.

— Сердце — плохой советчик в вопросах термообработки продуктов.

— Просто сядь и не мешай. Или будь су-шефом. Режь то, что я скажу, и не задавай вопросов про граммовки.

Я сел на высокий стул, чувствуя себя инспектором технадзора на стройке, где прораб — сумасшедший художник.

Анна готовила... хаотично. Это был не процесс, это был перформанс. Она доставала продукты из холодильника без всякой логики, напевала под нос, пританцовывала с ножом в руке (нарушение техники безопасности номер один!). Она резала овощи кусками разного размера — одни были крупными, другие мелкими, третьи вообще имели форму абстрактных фигур.

— Анна, — не выдержал я, глядя на то, как она кромсает перец. — У тебя неравномерная нарезка. Мелкие куски сгорят раньше, чем крупные приготовятся. Это физика.

— Это "рустик", Максим! Деревенский стиль! Так вкуснее!

— Это не стиль, это отсутствие стандарта.

— Замолчи и режь чеснок. Мелко. Как твоя критика.

Я послушно взялся за нож. Чеснок я нарезал идеальными кубиками 2 на 2 миллиметра. Анна посмотрела на мою кучку, хмыкнула и смахнула её в сковороду одним небрежным движением.

— Соус — это душа, — вещала она, добавляя в томаты сливки, потом передумав и кинув туда же базилик, а следом — щепотку сахара.

— Ты смешиваешь несмешиваемое.

— Я ищу баланс вкусов!

Когда она поставила передо мной тарелку, я был настроен скептически. Выглядело это... буйно. Красное, зеленое, белое, пар валит столбом.

Я накрутил пасту на вилку. Попробовал.

И замер.

Это было не идеально. Соус был чуть острее, чем требовалось, овощи действительно прожарились неравномерно — где-то хрустело, где-то таяло. Но в совокупности это было... потрясающе. Живо. Вкусно. В этом блюде был характер.

— Ну как? — она смотрела на меня с надеждой, покусывая губу.

— Знаешь, — сказал я медленно, — это нарушение всех кулинарных СНиПов.

Её лицо вытянулось.

— Но, — продолжил я, отправляя в рот вторую порцию, — я готов закрыть глаза на нарушения и выдать разрешение на эксплуатацию. Это очень вкусно, Анна.

Она просияла.

— Я знала! Видишь? Хаос иногда побеждает порядок.

— Не побеждает. Дополняет. Без моих идеально нарезанных кубиков чеснока этот соус был бы неполным.

Мы ели, сидя в нашей "крепости" на полу (потому что "в крепости еда вкуснее"), и говорили. Удивительно, как много тем находится, когда нет возможности уткнуться в экран.

— Максим?

— Мм?

— Расскажи мне что-нибудь из... архива. Из детства.

— Зачем?

— Хочу понять, откуда берутся такие педанты. Тебя в детстве линейкой измеряли?

Я усмехнулся, откладывая пустую тарелку.

— Почти. В семь лет я решил построить самый большой замок из конструктора. У меня не было инструкции, я сам начертил план. Три башни, подъемный мост, система внутренней вентиляции.

— В семь лет? Вентиляция?

— Я был серьезным ребенком. Я строил его три месяца. Каждый вечер после школы. Сортировал детали по цветам и размерам. Мама хотела сфотографировать процесс, но я запретил — "объект не сдан".

— И что потом? Ты его построил?

— Построил. Он занимал полкомнаты. Идеальная симметрия. Ни одной лишней детали.

— И ты, наверное, гордился им ужасно?

— Я посмотрел на него, нашел ошибку в расчетах фундамента одной башни... и разобрал.

Анна поперхнулась чаем.

— Что?! Разобрал? Зачем?

— Чтобы построить заново. Правильно. Без ошибки.

Она смотрела на меня с ужасом и восхищением одновременно.

— Ты маньяк, Ковалев. Нормальный ребенок посадил бы туда солдатиков и устроил войну.

— Война — это разрушение. А я хотел создать совершенство. Контролируемое совершенство.

— А сейчас? — спросила она тихо. — Ты все еще разбираешь замки, если находишь ошибку?

Вопрос попал в точку. Мой социальный проект. Мой разрыв с предыдущими отношениями. Мой уход в себя при любой проблеме.

— Пытаюсь, — признался я. — Но с живыми людьми это сложнее. Их нельзя разобрать и собрать заново по инструкции.

— Слава богу, — выдохнула она. — А я в детстве строила шалаши. Из всего подряд — веток, коробок, старых штор. Они были кривые, падали от ветра, но внутри я чувствовала себя... спрятанной. В безопасности. Мой мир, где я придумывала истории.

— Ты пряталась? От чего?

— От реальности. — Она обняла колени руками. — Родители ссорились. Громко. Делили бюджет, делили меня, делили вилки. А я сидела в шалаше и рисовала принцесс, у которых всё хорошо. Наверное, поэтому я стала блогером. Я до сих пор строю красивые шалаши из картинок, чтобы спрятаться от того, что мне не нравится.

В её голосе было столько грусти, что мне захотелось немедленно укрепить стены нашей крепости из одеял. Армировать их титаном.

— Анна, — я коснулся её руки. — Твой шалаш... он не упадет.

— Почему?

— Потому что теперь у него есть несущая конструкция. Я подержу.

Она подняла на меня глаза. В полумраке, освещенном только гирляндой, они казались бездонными.

— Ты подержишь, — повторила она, словно пробуя слова на вкус. — Звучит надежно.

— Гарантия качества от застройщика.

Мы замолчали. Момент был хрупким, как та самая глина до обжига. Я чувствовал, как между нами натягивается нить — невидимая, но прочная. Мы были двумя противоположностями: я, который строил, чтобы контролировать, и она, которая строила, чтобы прятаться.

И почему-то вместе нам было не страшно.

Вечер подкрался незаметно. За окнами (которые мы так и не расшторили) стемнело. В нашей крепости стало совсем уютно.

— Кино? — предложила Анна. — У меня на ноутбуке скачано несколько фильмов. На случай апокалипсиса без интернета.

— Что там в твоей "аптечке выживания"?

— "Дневник памяти", "Реальная любовь" и... "Звездные войны".

— Неожиданный финал списка.

— Это для баланса! Ну что, мелодрама или бластеры?

Я посмотрел на неё. Она ждала, что я выберу что-то серьезное или откажусь.

— Давай "Реальную любовь". Я слышал, там много нарушений логики, хочу проанализировать.

— Ты неисправим! — она рассмеялась и открыла ноутбук.

Мы лежали внутри крепости, плечом к плечу. Ноутбук стоял на перевернутом ящике. Экран светился, освещая наши лица.

Я честно пытался анализировать сюжетные дыры. Но мой "аналитический процессор" был занят другим. Я чувствовал тепло её плеча. Слышал её дыхание. Чувствовал запах её шампуня — теперь уже без примеси краски, просто цветы.

Когда Хью Грант танцевал на лестнице, Анна хихикнула и положила голову мне на плечо.

Я замер. Это было нарушение границ. Вторжение в личное пространство.

И это было лучшее, что случалось со мной за последние годы.

Я осторожно, стараясь не спугнуть момент, положил руку ей на талию. Она не отодвинулась. Наоборот, прижалась теснее, устроившись поудобнее.

— Макс, — прошептала она (впервые назвала меня Макс, без "им", без отчества). — А та сцена с карточками... она глупая?

— Она нерациональная, — ответил я шепотом. — Приходить к жене друга... высокий риск социального конфликта. Эффективность действия стремится к нулю.

— Но это романтично.

— Это больно. Но честно.

— А ты бы смог? Вот так... стоять с карточками?

Я посмотрел на её макушку.

— Я не пишу на карточках. Я предпочитаю действия. Построить дом. Сварить бульон. Выключить камеру.

Она подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх. В свете экрана её лицо было серьезным.

— Это круче карточек, — сказала она.

Фильм закончился. Титры бежали по черному экрану. Ноутбук тихо гудел.

Пора было вставать. Идти в свои "приватные зоны". Спать в разных комнатах, как прописано в контракте.

Но ни она, ни я не пошевелились.

— Не хочу выходить, — тихо сказала Анна. — Там... большой мир. Проблемы. Статья. А здесь хорошо.

— Здесь безопасный периметр.

— Максим... можно я останусь? Здесь. В крепости.

Это был вопрос с подвохом. Вопрос-минное поле.

— Здесь нет кровати, Анна. Только матрас от дивана и куча одеял. Ортопедические свойства поверхности оставляют желать лучшего.

— Плевать на ортопедию. Я про... про нас.

Я посмотрел на неё. Увидел страх в её глазах — страх, что я скажу "нет", что я снова включу режим "душнилы".

— Оставайся, — сказал я. — Места хватит. Согласно расчетам площади.

Она улыбнулась — облегченно, счастливо.

— Спасибо.

Мы улеглись. Я выключил гирлянду, и крепость погрузилась в темноту. Было слышно только наше дыхание.

Анна заворочалась, устраиваясь. Потом, словно решившись, придвинулась ко мне вплотную. Положила руку мне на грудь, прямо туда, где сердце отбивало ритм, не предусмотренный никакими нормативами. Носом уткнулась мне в шею.

— Спокойной ночи, сосед, — прошептала она.

— Спокойной ночи, соавтор.

Я лежал, глядя в темноту "потолка" из одеял, и чувствовал, как её дыхание выравнивается, становясь глубоким и мерным. Она заснула быстро, доверчиво прижавшись ко мне.

Моя рука сама собой обняла её, прижимая ближе. Защищая.

В этот момент я понял, что мой идеально выстроенный мир рухнул. Все планы, все схемы, все "как должно быть".

Но вместо паники я чувствовал... покой.

Потому что впервые за тридцать лет я держал в руках не чертеж будущего, а само будущее. Живое, теплое, пахнущее шампунем и доверием.

И я знал: завтра, когда мы включим телефоны и внешний мир ворвется обратно, всё будет сложно. Будет скандал, будет Антон, будут проблемы с проектом.

Но сегодня у нас была эта крепость. И мы были вместе.

Это был лучший выходной в моей жизни. Аналоговый, неидеальный и абсолютно счастливый.

Глава 7

Анна

Понедельник начался с того, что наш уютный, пахнущий сном и доверием мир рухнул под натиском профессиональных обязательств.

В 9:00 мы выползли из нашей крепости из одеял — помятые, сонные и непростительно счастливые.

В 9:15 мы включили телефоны, и на нас обрушилась лавина уведомлений. Мир никуда не делся, скандал с Антоном все еще тлел, но теперь он казался чем-то далеким, как новости из другой галактики.

А в 9:30 пришло сообщение от агентства, которое заставило меня поперхнуться кофе.

"Анна, напоминаем! Сегодня в 11:00 съемка коллаборации с Кристиной Вайс. Тема: 'Женская дружба, поддержка и гармония'. Кристина будет с реквизитом."

Я уставилась в экран. Кристина Вайс. Та самая Кристина Вайс. Два миллиона подписчиков. Лицо бренда эко-косметики. Девушка, которая питается солнечным светом и пыльцой фей, ведет курсы по раскрытию женственности и выглядит так, будто фотошоп встроен в её ДНК при рождении.

И она будет здесь. В моем лофте. Рядом с моим... Максимом.

Я посмотрела на Максима. Он стоял у окна, потягиваясь, и футболка задралась, открывая полоску кожи на животе.

— У нас проблема, — сказала я замогильным голосом.

— М? — он обернулся, все еще пребывая в расслабленном состоянии "после крепости". — Закончился кофе? Это критично, но поправимо.

— Хуже. Через час здесь будет Кристина Вайс. И она идеальная.

— Идеальных людей не бывает, Анна. Есть просто удачно спроектированные фасады.

— Ты не видел этот фасад, — мрачно ответила я. — У неё ноги растут от ушей, кожа светится изнутри, и она излучает столько позитивных вибраций, что рядом с ней вянут цветы от зависти. А я...

Я подбежала к зеркалу. Из зазеркалья на меня смотрел енот. Счастливый, но все-таки енот. Растрепанные волосы, след от подушки на щеке, растянутая футболка.

— А я выгляжу как "до" в рекламе средств от похмелья.

Максим подошел сзади, положил подбородок мне на макушку и посмотрел в зеркало.

— Ты выглядишь как женщина, которая провела отличные выходные. Живая. Теплая. Моя.

От этого "моя" у меня внутри все перевернулось. Но паника была сильнее романтики.

— Максим, ты не понимаешь! Это женская конкуренция! Мне нужно срочно превратиться в богиню. У тебя есть час, чтобы спрятаться или... или надеть что-то менее сексуальное.

— Что, например? Мешок из-под картошки?

— Было бы неплохо. Но сойдет и рубашка, застегнутая на все пуговицы.

Следующие сорок минут превратились в адский марафон под названием "Мне нечего надеть, хотя шкаф ломится".

Я стояла перед гардеробом в одних трусах, держа в руках пятый по счету комплект, и чувствовала, как уровень кортизола пробивает потолок.

Первый вариант — красное платье — был отброшен как "слишком агрессивный". Я буду выглядеть как пожарная машина рядом с белым лебедем.

Второй — джинсы и свитшот — "слишком домашний". Она решит, что я запустила себя.

Третий — мини-юбка и топ — "слишком отчаянный". Типа, посмотрите, у меня тоже есть ноги!

— Анна, — голос Максима из гостиной звучал спокойно, что бесило еще больше. — Кофе стынет. И ты разговариваешь с вешалками. Это тревожный симптом.

— Я не разговариваю, я провожу кастинг! — рявкнула я, натягивая четвертый вариант: шелковую блузку и строгие брюки.

Посмотрела в зеркало. Офис-менеджер в день корпоратива. Скучно. Сняла.

В итоге, когда домофон звякнул, возвещая о прибытии "Богини", я была в светло-розовом топе (подчеркивает загар, делает лицо свежее) и любимых джинсах (сидят идеально, но выглядят так, будто я не старалась). Волосы уложены в небрежные локоны ("я так проснулась", ага, конечно, полбанки лака).

— Открываю! — крикнул Максим.

— Нет! Стой! Я сама! — я вылетела в коридор, едва не подвернув ногу. — Ты... ты просто стой там. Красиво. Но не слишком приветливо!

Максим прислонился к косяку, скрестив руки на груди. В его глазах плясали бесячие смешинки.

— Принято. Режим "угрюмый дворецкий" активирован.

Я открыла дверь.

На пороге стояла Кристина. И да, она была именно такой, какой я её боялась увидеть.

Всё белое. Белые джинсы-клеш, белый кашемировый свитер, белые кеды, которые явно никогда не касались московского асфальта. Светлые волосы струились по плечам жидким золотом. Кожа сияла так, словно она умывалась росой с альпийских лугов. И запах... тонкий аромат лотоса и успеха.

Рядом с ней я в своем розовом топе почувствовала себя ярким, но дешевым леденцом.

— Анечка! — пропела она голосом диснеевской принцессы и обняла меня, даже не касаясь телом — бесконтактное приветствие высшего общества. — Как я рада тебя видеть! Ты такая... уютная!

— Привет, Кристина, — я растянула губы в улыбке, которая, надеюсь, не выглядела как оскал. — Проходи. Добро пожаловать в наш... эксперимент.

Она вплыла в квартиру, озаряя всё вокруг своим сиянием. И тут её взгляд упал на Максима.

Я увидела этот момент. Момент, когда хищник замечает добычу. Её зрачки расширились, улыбка стала на три миллиметра шире (и на градус хищнее), а поза изменилась — спина прогнулась, грудь подалась вперед.

— О-о-о, — протянула она. — А это, должно быть, тот самый таинственный сосед?

Максим вежливо кивнул.

— Максим Ковалев. Архитектор.

— Архитектор! — Кристина всплеснула руками так, будто он сказал "Я изобрел лекарство от рака". — Я обожаю архитекторов! Вы же творцы! Вы создаете миры! Это так... маскулинно. Строить, возводить, укреплять...

Я поперхнулась воздухом. "Укреплять"? Серьезно?

Максим, предатель, слегка улыбнулся.

— Скорее рассчитывать нагрузки и ругаться с подрядчиками. Ничего романтичного.

— Ой, не скромничайте! — Она подошла к нему ближе. Слишком близко. Нарушение социальной дистанции, красный код! — Я видела ваши руки на видео, где вы готовили. У вас такие... артистичные руки. Сразу видно человека, который умеет обращаться с... материалом.

Мне захотелось ударить её штативом. Или кинуть в неё чем-нибудь тяжелым. Например, Максимом.

— Спасибо, — ответил он. И, черт возьми, он не отодвинулся! Он стоял и слушал этот бред про "артистичные руки"!

— А я, знаете ли, архитектор... хаоса! — вклинилась я, чувствуя себя третьим лишним в собственной прихожей. Голос звучал визгливо.

Кристина повернула ко мне голову, словно только что вспомнила о моем существовании.

— Ой, Анечка, ты такая забавная! — Она снова повернулась к Максиму. — Максим, а вы занимаетесь йогой? У вас такая осанка! Прямо как у моего гуру на Бали.

— Я бегаю, — ответил он. — И плаваю.

— Бегаете? — Её глаза загорелись. — Я тоже! Обожаю утренние пробежки! Энергия земли, дыхание города... Мы обязательно должны как-нибудь побегать вместе! Я знаю потрясающий маршрут в парке, там такая энергетика!

Я почувствовала, как внутри меня закипает магма. Побегать вместе? Энергетика? Да я тебе сейчас устрою энергетику!

— Отличная идея! — влезла я, вставая между ними. — Но у нас график! Жесткий! Поминутный! Контракт, знаете ли. Штрафы за шаг влево, шаг вправо. Расстрел за побег в парк. Так что, Кристина, проходи в гостиную, чай, кофе, вода, мышьяк?

Кристина моргнула.

— Водички, если можно. Теплой, с лимоном. Для метаболизма.

— Конечно. Для метаболизма. Максим, — я повернулась к нему и посмотрела взглядом, обещающим медленную и мучительную смерть, — помоги гостье расположиться. А я... организую воду.

Я ушла на кухню, чувствуя спиной их взгляды. Руки тряслись. Это была не просто ревность. Это было собственничество 80-го уровня. Этот мужчина — мой. Мой педант, мой зануда, мой архитектор. Я только что нашла его, только что построила с ним крепость из одеял, и я не отдам его никакой "энергии земли" в белых джинсах!

Съемка началась через десять минут. Концепция была простой: мы сидим на диване, пьем чай и обсуждаем женскую дружбу и поддержку. Ха-ха. Поддержку.

Я выставила свет, настроила камеры. Максим, как и договаривались, сидел в своем "кабинете" (угол с ноутбуком) и работал. Но работал он как-то... подозрительно. Он не печатал. Он слушал. И периодически поглядывал на нас.

Кристина уселась на диван, изящно поджав ноги. Она выглядела как ангел. Я села рядом, стараясь не сутулиться и втянуть живот.

— Итак, — начала я, глядя в камеру с профессиональной улыбкой (надеюсь, глаз не дергался). — Сегодня мы говорим о том, как важно женщинам поддерживать друг друга. Никакой конкуренции, только сестринство! Правда, Кристина?

— О, абсолютно! — проворковала она. — Женщина женщине — свет! Мы должны быть источником вдохновения друг для друга! Зависть — это такие низкие вибрации, они разрушают чакры.

— Чакры, — повторила я. — Да. Очень важно беречь чакры.

— Кстати, о вдохновении, — Кристина вдруг повернулась не ко мне, а в сторону Максима. — Максим, а вы как считаете? Что важнее в женщине — её внешняя проявленность или внутренняя наполненность?

Максим поднял голову от ноутбука.

— Я думаю, важен баланс, — ответил он своим спокойным, глубоким голосом. — Каркас и фасад должны соответствовать друг другу. Иначе здание рухнет.

— Боже, как глубоко! — выдохнула Кристина. — "Каркас и фасад"! Аня, ты слышала? Он говорит метафорами! Это так сексуально... ой, то есть интеллектуально!

Я сжала кружку с чаем так, что побелели пальцы.

— Да, Максим у нас философ, — процедила я. — Но давай вернемся к нашей теме. Женская дружба.

— Конечно! — Кристина тряхнула волосами. — Знаешь, Аня, я вот смотрю на тебя и думаю: как здорово, что ты не боишься быть... такой.

— Какой — такой? — насторожилась я.

— Ну... простой. Земной. Не пытаешься прыгнуть выше головы. Это так мило. Многие девочки комплексуют из-за веснушек или неидеальной фигуры, а ты сделала это своей фишкой! Смелость!

Это был удар под дых. Завуалированное оскорбление, завернутое в комплимент. Классика "женской дружбы".

Я открыла рот, чтобы ответить что-то язвительное, но тут вмешался Максим.

— Извините, что вмешиваюсь, — сказал он, вставая и подходя к нам. — Но мне кажется, вы ошибаетесь, Кристина.

Кристина захлопала ресницами.

— В чем же, Максим?

— В том, что Анна "простая". — Он встал за спинкой дивана, прямо за мной. Я чувствовала его тепло. — Она самая сложная конструкция, которую я встречал. И веснушки — это не фишка. Это... декор, который делает фасад уникальным.

Я подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Он не смотрел на меня, он смотрел на Кристину. Спокойно, холодно, оценивающе.

Кристина слегка побледнела. Её идеальная улыбка дрогнула.

— Оу... Как мило вы защищаете свою... соседку. Это так благородно! Рыцарь в сияющих доспехах!

— Не соседку, — поправил он. — Партнера.

В воздухе повисло напряжение. Кристина поняла, что её чары отскакивают от него, как горох от стены, и сменила тактику.

— Ну хорошо, партнеры! — Она рассмеялась, но смех был колючим. — А скажите, Максим, раз уж вы тут... У меня есть проект. Я открываю ретрит-центр в Подмосковье. Эко-архитектура, единение с природой. Мне очень нужен консультант. Такой... с вашим видением. Может, посмотрите чертежи? Прямо сейчас? У меня с собой планшет.

Она полезла в свою белоснежную сумку.

Я поняла, что это война. Она пыталась увести его. Прямо из-под моего носа. Прямо во время съемки. Под предлогом работы.

— Ой! — воскликнула я, вскакивая с дивана. — Я совсем забыла! К нам же курьер едет! Важный! С оборудованием!

Максим посмотрел на меня с недоумением.

— Какой курьер? Мы ничего не заказывали.

— Заказывали! Я! Сюрприз! Новый объектив! Он звонил, я не слышала... Надо проверить домофон! Вдруг он там стоит и мерзнет?

Я начала метаться по комнате, создавая хаос.

— И воды! — продолжала я тараторить. — Кристина, у тебя вода кончилась! Теплая, с лимоном! Метаболизм не ждет! Сейчас принесу свежую!

— Анна, мне не нуж... — начала Кристина.

— Нужна! Обезвоживание — враг красоты! Кожа сохнет, морщины появляются! Тебе это надо? Нет!

Я умчалась на кухню, гремя всем, чем можно.

— Максим, помоги мне! — крикнула я оттуда. — Я не могу найти лимоны! Они исчезли! Может, их украли инопланетяне? Или я их съела во сне? Иди сюда, срочно!

Максим вздохнул, извинился перед Кристиной и пришел на кухню.

— Анна, — сказал он тихо, закрывая за собой дверь (у нас не было двери, но он встал так, чтобы закрыть обзор). — Лимоны лежат прямо перед тобой. На столе.

— Я знаю! — прошипела я, хватая лимон и сжимая его так, что брызнул сок. — Но мне нужно было вытащить тебя оттуда! Ты не видишь? Она тебя клеит! "Посмотрите чертежи", "энергия земли", "артистичные руки"! Она тебя хочет, Максим!

— И что? — он прислонился к холодильнику, скрестив руки. На губах играла та самая полуулыбка, от которой у меня слабели колени.

— Как "и что"? Ты... тебе нравится?

— Мне нравится твоя реакция, — честно признался он. — Ты похожа на рассерженную белку, которая защищает свой орех.

— Я не белка! И ты не орех! Ты... ты мой архитектор! По контракту!

— По контракту, — кивнул он. — Значит, ты защищаешь инвестиции?

— Я защищаю тебя от этой... этой... отбеливателя в юбке! Она же фальшивая насквозь! Чакры, вибрации... А сама смотрит на тебя как на стейк!

Максим рассмеялся. Тихо, бархатно.

— Анна, успокойся. Мне не нужны её ретрит-центры. И её чакры тоже.

— Точно?

— Абсолютно. Я предпочитаю более... хаотичные конструкции. С веснушками.

Я выдохнула. Гнев немного отступил, но адреналин все еще бурлил в крови.

— Ладно. Но я все равно принесу ей воды. Много воды. Разной воды. Чтобы она лопнула и улетела на своей тяге в космос.

— Анна...

— Не спорь! Это мой план! Операция "Наводнение".

Я начала доставать из холодильника бутылки. Минералка, обычная, с газом, без газа, кокосовая, какая-то зеленая жижа...

— Ты собираешься её утопить? — спросил Максим, глядя на батарею бутылок.

— Я собираюсь проявить гостеприимство. Максимальное. Агрессивное гостеприимство.

Я нагрузила поднос и, гордо подняв голову, поплыла обратно в гостиную.

— Кристина! — провозгласила я. — У нас есть всё! Вода альпийская, вода артезианская, вода кокосовая, вода святая (шутка!), вода с газом! Выбирай!

Кристина посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Эм... просто воды.

— Отлично! Вот эта, в зеленой бутылке. Самая полезная. Обогащенная магнием. Успокаивает нервы. Тебе пригодится.

Я поставила поднос на край столика.

Это была ловушка. И я знала, что она сработает. Потому что хаос — это моя стихия. А в хаосе всегда что-то падает.

— Угощайся, — сказала я с улыбкой, достойной акулы из «В поисках Немо». — Это эксклюзивная серия. Артезианская скважина, глубина триста метров, заряжена на успех.

Кристина с сомнением посмотрела на зеленую стеклянную бутылку, которую я подвинула к самому краю журнального столика.

— Ну, если заряжена... — Она протянула руку с идеальным французским маникюром.

Я затаила дыхание. Это была не просто вода. Это была "Новотерская целебная" (или что-то вроде того), которую Максим купил по ошибке неделю назад. Мы называли её "Шипучий Ад". Газа в ней было столько, что при открытии крышка вылетала, как пробка из шампанского, а пена заливала всё в радиусе метра. Это было оружие массового поражения в стекле.

Кристина взялась за крышку.

— Осторожно, — прошептала я, якобы предупреждая, но на самом деле предвкушая. — Она живая.

— Что? — переспросила она, поворачивая крышку.

Пш-ш-ш!

Звук был похож на взлет ракеты. Фонтан минеральной воды, сдерживаемый давлением в триста атмосфер (или сколько там бывает в аду), вырвался на свободу. Он ударил точно в цель — в белоснежный кашемировый свитер Кристины.

— А-а-а! — взвизгнула "богиня", отшатываясь.

Но это было только начало. От неожиданности она дернула рукой, бутылка опрокинулась, и остатки пенящегося потока залили белые джинсы, дизайнерский планшет и, кажется, немного забрызгали её ауру.

— О боже! — завопила я, вскакивая и роняя поднос с остальными бутылками. Грохот стоял такой, будто мы снимали сцену перестрелки. — Кристина! Прости! Я такая неуклюжая! Сейчас! Сейчас я тебя спасу!

Я схватила со стола салфетку — одну, маленькую, бумажную — и начала промокать мокрый свитер. Это было всё равно что пытаться остановить цунами ватным диском.

— Убери руки! — взвизгнула Кристина, отпихивая меня. Её голос изменился. Исчезли "высокие вибрации", прорезались визгливые нотки базарной торговки. — Ты что, идиотка?! Это кашемир! Его нельзя тереть! Он стоит пятьдесят тысяч!

— Я хотела как лучше! — оправдывалась я, чувствуя мстительное удовлетворение.

Максим сидел в своем углу. Я боялась посмотреть на него. Вдруг он зол? Вдруг он сейчас скажет: "Анна, ты перешла черту"?

Но когда я рискнула бросить взгляд в его сторону, я увидела, что он... трясется. Он закрыл лицо рукой, плечи его ходили ходуном. Он не плакал. Он ржал. Беззвучно, до слез, до коликов.

Это придало мне сил.

— Кристина, тебе нужно переодеться! — заявила я. — Ты промокнешь до нитки и заболеешь! А у тебя же чакры!

— Мне нужно уйти! — она вскочила. Мокрые джинсы прилипли к ногам, свитер обвис, тушь (не водостойкая, ха!) потекла черными ручьями по сияющей коже. Богиня превратилась в панду, попавшую под дождь. — Где моя сумка?!

— Вот, держи, — Максим наконец справился с собой и подошел к нам. Лицо у него было красным от сдерживаемого смеха, но голос звучал серьезно. — Кристина, мне очень жаль. Производственная травма. Анна у нас... стихийная.

— Она сумасшедшая! — выплюнула Кристина, выхватывая сумку. — Я больше ноги моей здесь не будет! И никакого ретрит-центра, Максим! С такими... партнерами вы далеко не уедете!

— Мы постараемся выжить, — вежливо ответил он, открывая ей дверь.

— Чао! — крикнула я ей вслед. — И пусть вибрации будут с тобой!

Дверь захлопнулась.

В лофте воцарилась тишина. Только капли минералки капали со стола на паркет: кап-кап-кап.

Я стояла посреди гостиной, окруженная лужами и пустыми бутылками, и адреналин начал отпускать. Пришло осознание того, что я натворила. Я облила гостью. Сорвала съемку. Испортила репутацию (ну, почти). И вела себя как ревнивая истеричка из дешевого сериала.

Я медленно подняла глаза на Максима.

Он стоял у двери и смотрел на меня.

— Ну, — сказала я, скрестив руки на груди (лучшая защита — нападение). — Можешь начинать. Скажи, что я позорище. Что я не умею себя вести. Что я испортила твои деловые перспективы.

Максим молча отошел от двери и направился ко мне.

— Я жду, — нервно сказала я. — Давай, ругай. "Анна, это было непрофессионально". "Анна, ты нарушила этикет".

Он подошел вплотную. Посмотрел на лужу на столе. На мокрый диван. На меня.

— Это было... — начал он.

— Ужасно?

— Эффектно, — закончил он. — Операция "Наводнение" прошла успешно. Противник деморализован и бежал.

Я моргнула.

— Ты не злишься?

— Злюсь? — Он усмехнулся. — Анна, я полчаса слушал про "дыхание матки" и "энергетические воронки". Если бы ты её не облила, я бы сам прыгнул в окно. Ты меня спасла.

Я выдохнула так шумно, что чуть не сдула остатки воды со стола.

— Фух. Я думала, ты решишь, что я психопатка.

— Ты и есть психопатка. — Он обошел лужу и встал совсем рядом. — Но ты моя психопатка. По контракту.

— Только по контракту? — вырвалось у меня.

Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было привычной иронии. Там было что-то темное, теплое, тягучее.

— Знаешь, — сказал он, игнорируя вопрос. — Нам нужно это убрать. Паркет вздуется.

— Ты такой романтик, Ковалев. Паркет ему важнее момента.

— Паркет — это основа. А момент... момент никуда не денется.

Мы пошли за тряпками.

Уборка — это несексуально. Так пишут в глянцевых журналах. Но эти журналы явно не пробовали ползать на коленях по мокрому полу в компании мужчины, от которого у тебя сносит крышу.

Мы вытирали воду. Я ползала с одной стороны стола, Максим — с другой. Мы сталкивались плечами, руками, бедрами. Джинсы промокли на коленях. Волосы лезли в глаза.

— "Шипучий Ад", — пробормотал Максим, выжимая тряпку в ведро. — Надо было догадаться.

— Это была самооборона! — заявила я, оттирая пятно от туши с ножки дивана. — Она на тебя покушалась.

— Она покушалась на мой мозг. А ты — на мою психику.

— И кто победил?

— Ничья.

Мы закончили с полом и сели прямо на ковер, прислонившись спинами к дивану. Усталые, растрепанные. В комнате пахло лимоном (я все-таки разлила ту воду с лимоном) и сыростью.

— Максим, — сказала я, глядя на свои руки. — Я правда ревновала.

— Я заметил. Сорок семь перерывов в съемке и гейзер из минералки — тонкий намек.

— Нет, я серьезно. — Я повернула голову к нему. — Я смотрела на неё — такую идеальную, белую, светящуюся... И на себя — в этих джинсах, с этим хаосом в голове. И думала: "Конечно, ему бы подошла такая, как она. Они бы бегали по утрам, пили смузи и строили экологически чистые дома. А я что? Я могу только пролить воду и устроить скандал".

Максим молчал. Он смотрел перед собой, на выключенный телевизор.

— Ты действительно так думаешь? — спросил он наконец.

— Иногда. Когда моя самооценка падает ниже плинтуса.

Он вздохнул, взял мою руку и начал перебирать пальцы. Один за другим. Медленно, вдумчиво, словно изучал конструкцию.

— Анна, посмотри на меня.

Я посмотрела.

— Кристина — это рендер, — сказал он.

— Что?

— В архитектуре есть такое понятие — рендер. Красивая компьютерная картинка будущего здания. Идеальный свет, идеальные люди вокруг, вечное лето. На рендере всё прекрасно. Но жить в рендере нельзя. Это плоская картинка.

Он сжал мою ладонь.

— А ты — это дом. Живой дом. В котором скрипят половицы, где-то отклеились обои, на кухне пахнет пригоревшим тостом, а в гостиной разбросаны подушки. Но в этом доме тепло. В нем хочется жить. Понимаешь?

У меня защипало в глазах.

— Ты сравнил меня со старым домом со скрипучими полами? — шмыгнула я носом. — Ковалев, ты мастер комплиментов.

— Я сравнил тебя с настоящим. Я устал от идеальных фасадов, Анна. Я строю их всю жизнь. Но домой я хочу приходить туда, где можно пролить воду и посмеяться над этим. А не туда, где мне будут читать лекции про вибрации.

— Значит... тебе не нужна бегающая богиня?

— Мне нужна бегающая катастрофа. С веснушками.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Ты идиот.

— Я знаю. Я подписался на жизнь с тобой.

Он потянул меня за руку, и я, повинуясь движению, скатилась к нему на плечо. Мы сидели на полу, в тишине лофта, и мне было так спокойно, как никогда.

— Максим?

— Да?

— А мы не будем бегать по утрам?

— Только если от зомби. Или за кофе.

— Идеально.

Он наклонился и поцеловал меня в висок.

— Но знаешь, что меня беспокоит? — спросил он шепотом.

— Что?

— Она забыла здесь свой планшет. Тот, который ты залила.

— Ой.

— Да. Думаю, нам придет счет. Тысяч на сто.

— Ну и пусть! — я махнула рукой. — Запишем это в графу "Расходы на устранение конкурентов". Или "Инвестиции в душевное спокойствие".

— Ты неисправима.

— А ты все еще здесь.

— И никуда не собираюсь.

Мы сидели на мокром ковре, и я думала, что, возможно, ревность — это плохое чувство. Разрушительное. Токсичное. Но если бы не она, я бы никогда не узнала, что Максим Ковалев предпочитает живой хаос идеальному рендеру.

И что он умеет так смеяться.

Ради этого стоило пожертвовать одной бутылкой "Шипучего Ада".

Вечером мы загрузили видео со съемки. Точнее, ту часть, где мы сидим и мило болтаем, до момента катастрофы. Я вырезала "мокрую часть", но оставила кадры, где Максим смотрит на меня, пока я бегаю с бутылками.

Подписчики сошли с ума.

"Девочки, вы видели, как он на неё смотрит?!", "Да он же еле сдерживает смех!", "Какая Кристина? Там между ними искры летят!", "Максим + Анна = Любовь".

Я читала комментарии вслух, лежа головой на коленях у Максима. Он перебирал мои волосы и делал вид, что смотрит телевизор.

— "Максим смотрит на неё как голодный волк на овечку", — прочитала я. — Ты волк, Ковалев?

— Я архитектор, который оценивает несущие конструкции, — буркнул он, но рука в моих волосах сжалась чуть крепче.

— Ага. Конечно.

Я отложила телефон.

Эксперимент продолжался. Но теперь я знала точно: мы больше не просто соседи. Мы — сообщники. Команда по устранению идеальных женщин и уничтожению минеральной воды.

И мне это чертовски нравилось.

Глава 8

Максим

Восемнадцатый день эксперимента начался не с кофе и не с уведомлений. Он начался со звонка в дверь, который прозвучал ровно в 8:00 утра.

Не в 8:05, не в 7:58. Ровно в 8:00.

Я стоял у кухонного острова, просматривая чертежи для социального проекта (которые, к слову, выглядели все более безнадежно с финансовой точки зрения), и замер. У нас не было запланированных визитов. Кто мог явиться в такую рань с точностью швейцарского хронометра?

— Кого принесло? — пробормотал я, откладывая стилус.

Анна еще спала. После недавней "водной битвы" с Кристиной мы несколько дней пытались восстановить нормальный ритм, и сейчас она, вероятно, видела десятый сон в своей крепости из одеял.

Я подошел к двери, глянул в монитор домофона.

Там стояла женщина. Элегантное пальто цвета кэмел, идеальная укладка, которая не шелохнулась бы даже при урагане, и взгляд, способный прожечь бронированную дверь.

Я не знал её лично, но я узнал этот взгляд. Я видел его каждый день в зеркале, когда оценивал конструкции на предмет дефектов.

Елена Вадимовна Лебедева. Мама Анны.

Я открыл дверь.

— Доброе утро, — произнесла она, переступая порог. В нос ударил запах дорогих, холодных духов. — Вы, должно быть, тот самый Максим Андреевич?

— Архитектор, — поправил я автоматически, пропуская её внутрь. — Доброе утро, Елена Вадимовна. Анна еще спит.

Она остановилась посреди прихожей и окинула меня взглядом, которым обычно проверяют несущие конструкции перед сносом здания.

— Спит. В восемь утра. — Не вопрос, а констатация нарушения. — Конечно.

Она прошла в гостиную, не разуваясь. Её каблуки цокали по паркету, как молоточки аукциониста.

— Интересное пространство, — заметила она, окидывая взглядом лофт и нашу крепость из одеял, занимавшую половину комнаты. — Открытая планировка. Модно, но непрактично. Сквозняки, плохая звукоизоляция.

Она говорила как риелтор, оценивающий объект для продажи. Без эмоций. Только факты и поиск дефектов.

— Нам нравится, — сказал я.

— "Нам"? — Она повернулась. — Быстро перешли на множественное число. Для человека, который здесь по контракту.

Удар был точным.

— Кофе будете? — предложил я.

— Американо. Без сахара.

Пока кофемашина работала, я чувствовал, как она сканирует пространство. Слышал, как она взяла со стола тюбик с краской Анны, повертела и положила обратно с тихим стуком осуждения.

— Скажите честно, Максим Андреевич, — её голос прозвучал совсем рядом. — Сколько Анна вам платит?

Я обернулся. Она стояла в шаге от меня, прямая, как стрела.

— Достаточно для реализации социального проекта.

— Благородно, — в её голосе звенел сарказм. — Архитектор, который не может найти инвесторов сам. Это выглядит как... слабость.

Меня кольнуло. Она знала, куда бить.

— Это эксперимент, — сказал я, протягивая чашку. — Взаимовыгодное сотрудничество.

— Сотрудничество. — Она взяла кофе. — Моя дочь называет это "поиском любви". А вы — "сотрудничеством". Вы хоть понимаете, во что её втягиваете?

— Во что?

Она сделала глоток, не поморщившись от горячего.

— Анна влюбляется быстро. Это семейное. Её отец был таким же — влюблялся в каждую официантку, которая улыбнулась. Через два года он ушёл к девочке на двадцать лет младше. Оставил меня с ребёнком и кредитом на однушку. — Её голос оставался ровным, но в нём проскользнуло что-то острое. — Знаете, что я говорила Анне, когда ей было восемь и она спрашивала, почему папа не приходит? "Потому что он влюбился. Это как болезнь. Проходит быстро, но разрушает много".

Я молчал, не зная, что ответить.

— Она повторяет его судьбу, — продолжила Елена Вадимовна. — Влюбилась в музыканта — он ушёл, когда закончились деньги. Влюбилась в художника — тот вообще жил за её счёт два года. А теперь... — она посмотрела на меня. — Теперь наняла мужчину играть в любовь. Вы понимаете, как это выглядит?

— Это не игра, — тихо сказал я.

— Нет? — Она поставила чашку. — Тогда скажите: что будет через семьдесят с лишним дней? Когда контракт закончится? Вы останетесь? Женитесь на девушке, которая живёт в телефоне и не может две недели без истерики?

В этот момент открылась дверь спальни.

Анна стояла на пороге. Сонная, в пижаме с единорогами, растрепанная. Она щурилась от света.

— Максим, ты с кем... — Она открыла глаза и увидела мать.

Перемена была мгновенной. Анна выпрямилась, одернула пижаму. Сон слетел с неё. На лице появилось выражение, которое я никогда не видел — смесь страха, вины и желания стать невидимой.

— Мама? — голос дрогнул. — Что ты здесь делаешь?

— Приехала посмотреть, как живёт моя дочь. — Елена Вадимовна указала на крепость. — И вижу, что она строит шалаши. Как в детстве. Помнишь, Аня? Ты пряталась в них от реальности, пока я разбиралась с долгами твоего отца.

— Мам, это для видео! Мы снимали...

— Челлендж. Я знаю. — Мать подошла ближе. — Тебе двадцать шесть, Анна. Твои одноклассницы уже партнёры в компаниях. Рожают детей. Покупают квартиры. А ты строишь домики с наёмным мужчиной и выкладываешь это в интернет за лайки.

Я видел, как Анна сжалась. Стала меньше.

— Я работаю, мама. У меня контракты...

— Контракты? Блог — это мыльный пузырь, Аня. Сегодня есть, завтра алгоритм изменили — и что? Ты останешься ни с чем. Как твой отец, когда его "творческая карьера" закончилась пьянством в подвале.

— Елена Вадимовна, — вмешался я. — Анна — талантливый иллюстратор и успешный медиа-менеджер.

Она перевела на меня взгляд.

— Вы защищаете работодателя. Мило. Отрабатываете контракт?

— Мама, перестань! Максим не...

— Не что? — Мать шагнула к дочери. — Не временный? Не уйдёт, когда получит деньги? Аня, открой глаза. Я видела твои видео. Ты смотришь на него так же, как смотрела на того музыканта. И знаешь, чем это кончилось.

— Это не то же самое!

— Да? — В голосе Елены Вадимовны не было злости. Только усталая, убийственная уверенность. — Тогда скажи мне: что будет через два месяца? Он уйдёт к своим чертежам, а ты останешься здесь. С разбитым сердцем. Опять. И опять придёшь ко мне плакать.

Она коснулась лица дочери. Почти нежно.

— Ты не умеешь любить вполсилы, солнце. Ты горишь дотла и сгораешь сама. Я не хочу собирать тебя по кускам в четвёртый раз. Прекрати это, пока не поздно. Отпусти его.

Повисла тишина. Анна молчала, глядя в пол.

И тогда я понял, что больше не могу молчать.

Я поставил чашку на стол. Громко. Звук заставил обеих вздрогнуть.

— Достаточно, — сказал я.

Елена Вадимовна повернулась с выражением лёгкого раздражения.

— Максим Андреевич, это семейный разговор.

— Нет. — Я обошёл остров и встал рядом с Анной. Не перед ней — рядом. Плечом к плечу. — Это разговор в моём доме. И он касается моего партнёра.

— Вашем доме? Это съёмная квартира.

— Это наш дом на ближайшие семьдесят с лишним дней. И здесь действуют мои правила.

— И каковы ваши правила? — усмехнулась она.

Я посмотрел на Анну. Она смотрела на меня с надеждой и ужасом. Ждала, что я подтвержу слова матери.

Я перевёл взгляд на Елену Вадимовну.

— Правило первое: здесь не оскорбляют жильцов. Правило второе: здесь не ставят диагнозы на основе чужих ошибок.

Я сделал паузу.

— Вы сравнили Анну с её отцом. Сказали, что она "сгорает дотла". Что она повторяет его путь.

— И я права.

— Вы ошибаетесь.

Глаза Анны расширились.

— Вы видите в ней слабость, — продолжил я. — Но я живу с ней почти три недели. И я вижу совсем другое.

Я повернулся к Анне.

— Да, она разбрасывает вещи. Да, забывает выключить свет. Да, её эмоциональность зашкаливает. Но знаете что? Она единственная, кто может превратить серый день в праздник. Она умеет слушать так, что веришь в себя. Она смелая. Честная. Живая.

Я снова посмотрел на мать.

— Я всю жизнь строил идеальные здания. И знаете, чего в них не хватало? Жизни. Анна — это жизнь в чистом виде. И если кто-то считает это слабостью, это проблема его восприятия, а не её сути.

Елена Вадимовна смотрела на меня, словно я говорил на незнакомом языке.

— Вы... влюбились в неё, — сказала она тихо. — По-настоящему.

— Да.

Слово вырвалось раньше, чем я успел подумать. Но оно было правдой.

Анна ахнула. Тихо, почти беззвучно.

— И насчёт "уйдёт через два месяца", — я взял Анну за руку. — Я никуда не собираюсь. Контракт закончится, а я останусь. Если она позволит.

Анна сжала мои пальцы. До боли.

Елена Вадимовна переводила взгляд с меня на дочь и обратно. Её броня дала трещину.

— Что ж, — наконец сказала она, поправляя лацкан пальто. — Это... неожиданно.

Она взяла сумку.

— Возможно, я ошиблась. В оценке... устойчивости конструкции.

Подошла к двери. Обернулась.

— Анна, позвони на этой неделе. Когда эмоции улягутся.

— Хорошо, мам.

— Максим Андреевич. — Она кивнула мне. — Надеюсь, вы понимаете, что взяли.

— Понимаю. Барокко с элементами панка.

Она моргнула, не поняв. Потом усмехнулась — в первый раз за весь визит.

— Удачи вам. Она вас съест.

— Я рассчитываю на это.

Дверь закрылась.

Мы стояли посреди лофта, рука об руку.

Анна смотрела на меня. По щекам текли слёзы.

— Ты сказал... что влюбился.

— Сказал.

— Это правда?

Я вытер слезу с её щеки.

— Я никогда не вру в технических заключениях.

— Ты сумасшедший. — Она всхлипнула. — Ты только что объявил войну моей матери. Поцеловал меня на словах перед ней.

— Я знаю.

— И ты... правда останешься? После контракта?

Я притянул её к себе. Обнял крепко.

— Куда я денусь от барокко с панком? Это памятник архитектуры. Подлежит охране.

Она рассмеялась сквозь слёзы. Уткнулась мне в грудь.

— Я тоже влюбилась, — прошептала она. — Давно. Просто боялась сказать.

Мир замер.

Я приподнял её подбородок. Посмотрел в глаза — мокрые, сияющие, бездонные.

— Анна...

— Да?

— Сейчас я тебя поцелую. И это не будет "как лекарство". И не "турбулентность".

— А что это будет?

— Правда.

Я наклонился. Наши губы соприкоснулись — осторожно, бережно, как первое касание карандаша к чистому листу. Она замерла на мгновение, а потом ответила, прижимаясь ближе.

Поцелуй был не страстным. Не голливудским. Он был... домашним. Тёплым. Как кофе в постель субботним утром.

Когда мы оторвались друг от друга, Анна улыбалась.

— Знаешь, Ковалёв, а ты неплохо целуешься. Для зануды.

— Это потому что я работаю с точными расчётами.

— Поцелуй — это не расчёт!

— Ещё как расчёт. Угол наклона головы, давление губ, синхронизация дыхания...

Она засмеялась и поцеловала меня снова. Чтобы заткнуть.

Это сработало.

Остаток дня прошёл в странном, сладком тумане. Мы говорили. Целовались. Сидели в крепости, обнявшись. Мир за окнами существовал где-то далеко.

Единственное, что возвращало к быту, — кондиционер в спальне. Он уже пару дней щёлкал так, будто в стене поселился маленький злой робот. Анна поморщилась, открыла сайт управляющей компании и оставила заявку на завтра: «Максим будет на объекте, я буду дома, пусть мастер посмотрит и не мешает нам жить».

— Только не оставляй его одного в комнате, — автоматически сказал я.

— Ковалёв, я взрослая женщина, — фыркнула она. — Справлюсь с одним кондиционерным мастером.

Вечером Анна лежала у меня на плече.

— Максим?

— Мм?

— А что будет с твоим проектом? С деньгами?

Я напрягся.

— Пока не знаю. Статья могла отпугнуть инвесторов.

— Мы исправим это. — В её голосе появилась деловая хватка. — Когда включим телефоны. Запишем опровержение. Покажем чертежи. Заставим их слушать. Мы команда, Ковалёв.

— Мне нравится, — сказал я.

— Что?

— Быть командой. С тобой.

Она улыбнулась и потянулась ко мне для поцелуя.

— Завтра включим телефоны, — сказал я. — Разберёмся со статьёй, проектом и всем остальным.

— Завтра, — согласилась она и снова устроилась у меня на плече.

Я поцеловал её в макушку. Впервые за восемнадцать дней мне не хотелось немедленно возвращаться в реальность и проверять, где трещит очередная конструкция.

Глава 9

Анна

Утро двадцать второго дня я встретила с четким, стратегически выверенным планом под кодовым названием "Откат к заводским настройкам".

Последние дни — визит мамы, защита Максима, наша крепость из одеял и почти случившееся признание на балконе — слиплись в один опасно теплый ком. Мы несколько дней делали вид, что всё под контролем, но это только сильнее пугало. Мы подошли к краю. Еще шаг — и контракт превратится в пепел, а наши жизни сплетутся в узел, который потом не распутать без хирургического вмешательства.

Поэтому я проснулась, приняла холодный душ (чтобы смыть остатки романтической чепухи) и надела свой "бронежилет": строгие джинсы, белую рубашку и лицо профессионального блогера, у которого всё под контролем.

— Доброе утро, подписчики! — я включила камеру с привычной (хоть и слегка натянутой) улыбкой. — Начинаем новую неделю! Сегодня у нас по плану монтаж, разбор почты и... обычный рабочий понедельник.

Я старательно избегала смотреть в сторону кухни, где Максим — в своей неизменной футболке, подчеркивающей плечи, — варил кофе. Но спиной я чувствовала его взгляд. Этот новый взгляд, который появился у него после маминого визита: внимательный, теплый и... хозяйский.

— Анна, — позвал он.

Я вздрогнула. Просто имя. Но в его устах оно звучало как прикосновение.

— Да, Максим Андреевич? — отозвалась я, делая акцент на отчестве. Дистанция. Мне нужна дистанция.

Он обернулся. В его серых глазах мелькнула ирония. Он прекрасно понимал, что я делаю. И, кажется, это его забавляло.

— Ваш кофе. С корицей. Как вы любите.

— Спасибо, — я подошла, взяла чашку, стараясь не коснуться его пальцев. Получилось плохо. Наши мизинцы соприкоснулись, и меня прошибло разрядом статического электричества.

Или не статического.

— Осторожнее, — прошептал он, не отходя ни на миллиметр. — Горячо.

Я не знала, говорит он про кофе или про воздух между нами, который можно было резать ножом.

— Я справлюсь, — буркнула я и ретировалась в "рабочую зону" (угол дивана), уткнувшись в ноутбук.

Комментарии под недавним постом (где мы просто сидим в крепости и смеемся) уже били рекорды.

"Ребята, вы видели, как он на неё смотрит?!"

"Какая к черту работа? Целуйтесь уже!"

"Анна, хватит строить из себя недотрогу, он же влюблен по уши!"

"Максим Андреевич, если вы её не завоюете, я перестану верить в мужиков".

Я захлопнула крышку ноутбука. Черт. Даже через экран видно то, что я пытаюсь спрятать.

К обеду напряжение в лофте достигло критической отметки. Я три раза переснимала простейшую рекламу патчей, потому что сбивалась, глядя на то, как Максим работает за столом. Он просто сидел, чертил что-то в своем планшете, хмурился, покусывал дужку очков (господи, зачем он это делает?!), а я забывала текст.

— Мне нужно в магазин, — объявила я внезапно, вставая. — В холодильнике пустота. Мышь повесилась и оставила записку.

— Я с тобой, — Максим тут же отложил стилус.

— Нет! — я выставила руку. — То есть... не обязательно. Я сама. Это же просто продукты. Бытовуха. Не контент.

Он встал, потянулся (футболка задралась, открыв полоску кожи, и я поспешно отвела взгляд) и подошел ко мне.

— Анна, ты собираешься тащить пакеты одна?

— Я сильная независимая женщина.

— Ты женщина, которая спотыкается на ровном месте. И я хочу прогуляться. Мне нужно проветрить голову от расчетов нагрузки на фундамент.

— Ладно, — сдалась я. — Но без камер. Просто... поход за едой.

— Согласен. Просто еда.

Мы вышли на улицу. Москва встретила нас душным, тяжелым воздухом. Небо было странного, сизо-желтого цвета, как синяк.

— Будет гроза, — заметил Максим, глядя вверх.

— Синоптики обещали переменную облачность, — возразила я, проверяя приложение погоды. — 10% вероятности осадков.

— Синоптики смотрят в компьютеры, а я смотрю на небо. Пахнет озоном и пылью.

Мы шли рядом, но не касаясь друг друга. Между нашими плечами было сантиметров десять — та самая "безопасная зона", которую я так старательно выстраивала. Но это не помогало. Я чувствовала его присутствие каждым нервом. То, как он подстраивает свой шаг под мой. То, как он слегка наклоняется, когда я что-то говорю, чтобы лучше слышать.

В супермаркете начался наш привычный танец противоположностей.

Я схватила тележку и покатила её к отделу сладостей. Максим тормозил у полок с овощами.

— Анна, — он перехватил мою руку, которая тянулась к упаковке ярких, химических маффинов. — Посмотри состав. Е102, Е124, пальмовое масло. Это не еда, это таблица Менделеева в глазури.

— Зато они красивые! — защищалась я. — И они радуют душу!

— Душу радует здоровье. Возьми лучше... — он огляделся и положил в тележку упаковку темного шоколада. — 85% какао. Полезно для мозга.

— И на вкус как земля, — сморщилась я.

— Как настоящий продукт.

Мы спорили у каждого стеллажа. Я хотела чипсы — он предлагал орехи. Я тянулась к газировке — он указывал на минеральную воду (к счастью, без газа).

Но это был не тот спор, что в начале нашего знакомства. Тогда мы раздражали друг друга. Сейчас это была игра. Прелюдия. Мы перебрасывались аргументами, как мячиком, и я видела, как в уголках его глаз собираются смешинки. Ему нравилось меня воспитывать. А мне... мне, к ужасу своему, нравилось, что ему не все равно, что я ем.

— Компромисс, — сказал он у кассы, глядя на мою надутую физиономию (я проиграла битву за чипсы). — Я приготовлю тебе стейк. Настоящий. И салат. А ты можешь купить то мороженое.

— С карамелью? — уточнила я.

— С любой химической дрянью, которую ты захочешь. Один раз можно нарушить протокол.

Я просияла и схватила самое большое ведерко соленой карамели.

Мы вышли из магазина, нагруженные двумя бумажными пакетами. И тут мир решил доказать правоту Максима и несостоятельность моего погодного приложения.

Небо раскололось.

Это был не дождь. Это был водопад. Стена воды рухнула на город мгновенно, без предупреждения, без первых робких капель. Асфальт зашипел, люди вокруг завизжали и бросились врассыпную.

— Черт! — вскрикнула я, прижимая к себе пакет с мороженым. — Мои волосы!

— Бежим! — Максим перехватил мой пакет одной рукой, второй схватил меня за запястье. — Туда, под навес!

Мы рванули через дорогу. Вода заливала глаза, одежда промокла мгновенно, прилипнув к телу. Мои кеды шлепали по лужам, поднимая фонтаны брызг. Это было безумно, мокро и... весело.

Мы влетели под полосатый козырек маленькой кофейни, тяжело дыша и смеясь.

— 10 процентов вероятности! — прокричал Максим, стряхивая воду с волос. — Твое приложение уволено!

— Зато свежо! — парировала я, пытаясь отжать подол рубашки.

Мы стояли на крыльце, пережидая потоп. Вокруг нас бурлила вода, отрезая от остального мира. Мы были на острове.

Я посмотрела на Максима. Его футболка промокла насквозь и облепила торс, показывая каждый мускул. Вода стекала с волос по вискам, по шее, пропадая за воротом. Он снял запотевшие очки, протер их краем мокрой футболки (бесполезное занятие), и посмотрел на меня.

Его взгляд изменился. Смех ушел. Осталось только темное, голодное внимание.

Я опустила глаза на себя. Моя белая рубашка стала прозрачной. Абсолютно. Сквозь мокрый шелк просвечивало кружевное белье. Я инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться, но было поздно.

Максим медленно перевел взгляд с моего лица ниже, потом снова в глаза. У него дернулся кадык.

— Тебе холодно, — сказал он хрипло. Это был не вопрос.

— Немного.

— Зайдем внутрь. Там тепло.

Мы зашли в кофейню. Колокольчик над дверью звякнул, возвещая о прибытии двух утопленников. Внутри пахло жареными зернами, ванилью и выпечкой.

Мы заняли самый дальний столик у окна. Я села, все еще обнимая себя руками, чувствуя, как дрожь — от холода и адреналина — колотит тело.

Максим исчез у стойки и вернулся через минуту с двумя большими кружками и пледом. Где он взял плед в кофейне? Наверное, очаровал баристу. Или украл. Мне было всё равно.

— Закутайся, — он набросил плед мне на плечи, и его руки задержались на секунду дольше, чем нужно. Тепло его ладоней прожгло мокрую ткань.

— Спасибо.

— Пей. Это латте с двойным сиропом. Ты же любишь сладкое.

Я сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, разливаясь теплом внутри.

— А ты? — спросила я.

— Двойной эспрессо. Мне нужно... — он посмотрел на меня поверх чашки, — ...сосредоточиться.

— На чем?

— На том, чтобы вести себя как джентльмен, а не как пещерный человек.

Я поперхнулась латте.

— Что?

Максим поставил чашку.

— Анна, ты сидишь передо мной в мокрой рубашке, с растрепанными волосами, с капелькой дождя на реснице... Ты хоть понимаешь, чего мне стоит сидеть здесь и пить кофе, а не...

Он не договорил. Но его взгляд досказал всё.

Мое сердце забилось где-то в горле. Вся моя "дистанция", все мои "настройки" полетели к черту.

— А не что? — спросила я шепотом. Я играла с огнем. Я знала это. И я подливала масла.

— Не провоцируй меня, — тихо предупредил он. — Мы в общественном месте. И у нас контракт.

— Контракт, — повторила я. Это слово теперь казалось глупым, искусственным барьером. — Пункт 4.5. "Партнеры обязуются поддерживать деловые отношения".

— Именно.

— А там есть пункт про форс-мажор?

— Гроза считается форс-мажором.

— А то, что происходит сейчас... это форс-мажор?

Максим протянул руку через стол. Накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были горячими.

— Это катастрофа, Анна. Архитектурная катастрофа. Мои несущие конструкции трещат по швам.

— Почему?

— Потому что я больше не хочу быть твоим "временным соседом". Я хочу быть тем, кто греет тебя после дождя. Всегда.

Мир вокруг кофейни перестал существовать. Не было дождя за окном, не было баристы, протирающего стаканы, не было посетителей. Были только мы. И его рука на моей руке.

— Максим, — сказала я, и мой голос дрожал. — Мне кажется, я провалила эксперимент.

— Почему?

— Потому что по условиям эксперимента я должна была научиться любить "рационально". А я... я теряю разум.

Он сжал мою руку.

— Знаешь, — сказал он, глядя мне прямо в душу. — К черту рациональность. Она переоценена.

Он встал.

— Дождь стихает. Пойдем домой.

— Домой? — переспросила я.

— Да. В наш лофт. Мне нужно сделать кое-что, что нельзя делать в кафе.

— Что именно?

— Нарушить контракт. Окончательно и бесповоротно.

Я встала. Ноги были ватными, но я шла за ним. Потому что знала: что бы ни случилось дальше, я этого хочу. Я хочу нарушить все правила.

Мы вышли на улицу. Дождь превратился в мелкую морось. Воздух был свежим, омытым, электрическим.

Максим не отпустил мою руку. Мы шли домой, переплетя пальцы, и молчали. Но это молчание кричало громче любых слов.

До лифта мы дошли, почти не дыша. В зеркале лифта я увидела нас: мокрые, взъерошенные, с безумными глазами.

Двери открылись на нашем этаже.

Максим открыл дверь квартиры, пропустил меня вперед. Пакеты с продуктами упали на пол в прихожей. Мороженое, наверное, растаяло. Стейк забыт.

Он закрыл дверь, щелкнул замком и повернулся ко мне.

В полумраке прихожей его глаза казались черными.

— Анна, — сказал он. — Скажи мне "нет". Прямо сейчас. Если ты хочешь, чтобы я остановился — скажи "нет".

Я смотрела на него. На капли воды, стекающие по его шее. На его губы.

— Я не могу, — прошептала я. — Я не хочу говорить "нет".

— Тогда скажи "да".

— Да.

Это было самое тихое и самое громкое слово в моей жизни.

И он шагнул ко мне.

Его шаг ко мне уничтожил остатки воздуха в прихожей.

Я не успела вдохнуть. Не успела подумать. Его руки — мокрые, горячие, требовательные — обхватили мое лицо, пальцы жестко зарылись в мокрые волосы, фиксируя голову. И он поцеловал меня.

Это не было похоже на поцелуи в кино. Никакой нежности, никакой красивой музыки на фоне. Это было столкновение. Взрыв. Голод, который сдерживали три недели, прорвал плотину.

Его губы были твердыми, настойчивыми, со вкусом дождя и горького кофе. Он целовал меня так, словно хотел выпить мое дыхание, присвоить его себе. Я охнула, открываясь ему навстречу, и мои руки сами собой вцепились в его мокрую футболку, комкая ткань, царапая кожу под ней.

Мы врезались спиной в дверь. Грохот удара отозвался вибрацией во всем теле, но я едва это заметила. Единственное, что имело значение — это его тяжесть, прижимающая меня к дереву, его бедро, вклинившееся между моих ног, его запах — озон, мускус и что-то звериное, от чего у меня темнело в глазах.

— Черт... — прорычал он мне в губы, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Его глаза были черными, зрачки расширены до предела. — Я хотел быть нежным. Я планировал быть осторожным.

— Не надо, — выдохнула я, притягивая его обратно. — Не надо осторожно. Я устала от осторожности.

Он застонал — низкий, вибрирующий звук, который я почувствовала животом, — и снова накрыл мои губы. На этот раз еще жестче. Его язык ворвался в мой рот, властно, глубоко, и у меня подогнулись колени. Если бы он не держал меня, я бы стекла по двери на пол.

Мокрая одежда стала невыносимой. Она липла к телу, холодила кожу, мешала. Я дернула край его футболки, пытаясь вытащить ее из джинсов. Максим понял меня мгновенно. Он перехватил мои руки, одним движением стянул футболку через голову и отшвырнул ее в сторону. Она шлепнулась куда-то в темноту коридора с мокрым звуком.

Его кожа была горячей. Обжигающей. Я прижалась ладонями к его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце — так же неистово, как и мое. Провела ногтями вниз, по мокрому торсу, к ремню джинсов.

Максим вздрогнул.

— Анна... — он схватил меня за талию, оторвал от двери и, не прерывая поцелуя, потащил вглубь квартиры. Мы двигались хаотично, спотыкаясь о разбросанные пакеты, сбивая углы.

В гостиной было темно, только свет фонарей с улицы прорезал полумрак полосами.

Он подхватил меня под бедра и усадил на край кухонного острова. Холодный камень столешницы обжег кожу сквозь мокрые джинсы, но тут же этот холод сменился жаром его тела, когда он встал между моих разведенных коленей.

Его руки были везде. На моей шее, на плечах, на груди. Он расстегивал пуговицы моей рубашки — не педантично, как делал все остальное, а рывками, нетерпеливо. Одна пуговица отлетела и цокнула о пол.

— Плевать, — прошептала я, помогая ему сбросить с меня мокрую ткань.

Когда рубашка упала на пол, он замер на секунду. Его взгляд скользнул по моему телу, задержался на кружеве белья, которое вздымалось от моего рваного дыхания.

— Ты... — он покачал головой, словно не мог подобрать слова. — Ты невероятная.

Он наклонился и прижался губами к ложбинке между ключицами. Я запрокинула голову, выгибаясь дугой. Его щетина царапала нежную кожу, и эта боль смешивалась с наслаждением в такой острый коктейль, что я закусила губу, чтобы не закричать.

— Максим... пожалуйста...

— Что? — он целовал мою шею, спускаясь ниже, к краю лифа.

— Всё. Я хочу всё. Сейчас.

Он поднял голову. В полумраке его лицо казалось скульптурой, высеченной из камня, но в глазах горел живой огонь.

— Назад дороги не будет, Анна. Никакого "просто соседи". Никакого "это ошибка". Если мы сделаем это... ты моя.

Это звучало не как вопрос. Это звучало как приговор. Или как обещание.

— Я твоя, — ответила я, глядя ему в глаза. — Я была твоей с того момента, как ты принес мне мандарины. Просто я была дурой и боялась признаться.

Он издал звук, похожий на рычание, и его руки скользнули к застежке моих джинсов.

Молния джинсов разошлась с резким звуком. Он стянул их вместе с бельем, его пальцы касались моей кожи, оставляя огненные следы. Я дрожала, но не от холода. От предвкушения. От страха. От восторга.

Он подхватил меня на руки — легко, словно я ничего не весила — и понес в спальню. В ту самую зону, которая была "табу". Где не было камер. Где была только широкая кровать и темнота.

Он опустил меня на прохладные простыни и тут же навис сверху, накрывая собой, как тяжелым одеялом. Вес его тела был самым успокаивающим ощущением в мире.

— Смотри на меня, — потребовал он, когда его рука скользнула вниз, между моих ног.

Я попыталась закрыть глаза от острого ощущения удовольствия, но он не позволил.

— Нет. Смотри на меня. Я хочу видеть, как ты чувствуешь.

Его пальцы нашли самую чувствительную точку, и я вскрикнула, вцепившись в его плечи. Он двигался уверенно, властно, зная, что делает, изучая меня, присваивая.

— Ты мокрая, — прошептал он с каким-то благоговейным удивлением. — Ты так меня хочешь?

— Я схожу с ума, Максим... Пожалуйста...

Он отстранился на секунду, чтобы избавиться от остатков одежды. Я слышала звон пряжки ремня, шорох джинсов. А потом снова почувствовала его кожу рядом со своей.

Когда он вошел в меня, мир сузился до одной точки. До точки, где мы стали единым целым. Это было больно и сладко одновременно. Я чувствовала, как он заполняет меня, как растягивает, как становится частью меня.

— Анна... — выдохнул он мне в шею, и его голос сорвался.

Мы двигались в едином ритме, который не нужно было планировать или рассчитывать. Это был древний, инстинктивный ритм. Удар сердца. Вдох. Толчок.

Я забыла, кто я. Забыла про блог, про контракт, про дождь за окном. Я была просто женщиной, которая нашла своего мужчину. Я чувствовала каждую мышцу его спины под своими пальцами, чувствовала вкус соли на его коже, чувствовала, как нарастает напряжение внутри, скручиваясь в тугую пружину.

— Макс! — крикнула я, когда пружина лопнула.

Меня накрыло волной такого чистого, ослепительного света, что я перестала существовать. Я рассыпалась на тысячи искр.

Я слышала, как он рычит мое имя, чувствовала, как его тело напрягается в последнем усилии, как он изливается в меня, отдавая себя без остатка.

Потом мы лежали в темноте, переплетенные руками и ногами, мокрые от пота, тяжело дыша. Тишина в комнате была плотной, осязаемой.

Я положила голову ему на плечо. Мое сердце постепенно замедляло бег, возвращаясь к нормальному ритму.

— Мы нарушили контракт, — прошептала я в тишину, улыбаясь.

Максим поцеловал меня в макушку. Его рука лениво поглаживала мою спину.

— Мы переписали контракт, Анна. Теперь условия другие.

— Какие?

— Эксклюзивные права на владение. Пожизненная гарантия. И никаких штрафных санкций за поцелуи.

Я рассмеялась тихо и счастливо.

— Мне нравятся новые условия.

— Мне тоже.

Он притянул меня ближе, укрывая одеялом.

— Спи. Завтра будет новый день. И нам придется решать, что с этим делать.

— Завтра, — согласилась я, закрывая глаза. — А сейчас просто держи меня.

И он держал. Крепко, надежно. Как самая прочная несущая конструкция в мире.

Глава 10

Максим

Утро после грозы началось не с будильника и не с привычного списка задач. Оно началось с её дыхания у меня на груди.

Анна спала, поджав колени, как ребёнок, который наконец-то перестал бояться темноты. Волосы рассыпались по моей руке, щекотали кожу, и каждый вдох отдавался во мне нелепым, почти подростковым счастьем.

Я не двигался. Архитектор во мне привык начинать день с плана: проверить почту, кофе, чертежи, звонки подрядчикам. Сегодня план был разрушен полностью. Вместо таблиц и сроков у меня на плече лежала женщина, ради которой вчера ночью я собственноручно перечеркнул главный пункт контракта.

И не жалел.

Это пугало сильнее, чем сама близость. Не то, что мы сорвались. Не то, что забыли про правила, камеры и пятьсот тысяч штрафных санкций. А то, что внутри не было паники. Было чувство правильности, будто я наконец поставил недостающую несущую балку туда, где она должна была быть с самого начала.

Анна шевельнулась, сонно нахмурилась и уткнулась носом мне в ключицу.

— Ты думаешь слишком громко, — пробормотала она.

— Профессиональная деформация.

— О чём думаешь?

Я посмотрел на потолок. Там не было трещин, но впервые за долгое время мне не хотелось искать дефекты.

— О том, что нам придётся решать, что делать дальше.

Она открыла глаза. Сонная, без макияжа, с распухшими от поцелуев губами и следом от подушки на щеке. Никакой картинки для подписчиков. Никакого фильтра. Просто Анна.

— Дальше? — переспросила она тихо.

Я провёл пальцами по её волосам, осторожно распутывая прядь.

— Мы не можем сегодня выйти к камерам и сделать вид, что вчера ничего не было.

Она отвела взгляд. На секунду я увидел, как привычная броня блогера пытается встать на место: улыбка, шутка, контент-план, спасительная суета.

— А если попробуем? — спросила она. — Просто... пока не говорить. Не им. Не маме. Не Софии. Никому.

Я сел, увлекая её за собой. Простыня соскользнула с плеч, и Анна поспешно натянула её выше, хотя в этой комнате не было ни одной камеры. Этот жест был почти трогательным: женщина, которая привыкла жить под объективами, вдруг стеснялась только меня.

— Скрывать — не то же самое, что защищать, — сказал я.

— Я знаю. Но если мы объявим сейчас, это станет не нами. Это станет голосованием, реакциями, заголовками. Они разберут нас на цитаты раньше, чем мы сами поймём, что у нас происходит.

В этом была логика. Неприятная, но точная. Публичность была её стихией, но она же могла размолоть любое чувство в порошок.

— Тогда правило, — сказал я.

Она прищурилась.

— Только одно? Максим Андреевич, вы теряете форму.

— Одно, но фундаментальное. Всё, что между нами, не снимается. Спальня, прикосновения, разговоры без камер — неприкосновенная зона. Не материал для сторис, не тизер, не «случайный кадр». Наше.

Анна смотрела на меня серьёзно. Без привычной иронии.

— Согласна.

— И второе.

— Ага, началось.

— Если кто-то из нас испугается, он говорит об этом словами. Не сбегает в работу, не прячется за телефоном, не устраивает «откат к заводским настройкам».

Она поморщилась.

— Это было заметно?

— Анна, ты назвала меня Максимом Андреевичем три раза за десять минут и пила кофе так, будто чашка виновата в развале цивилизации.

Она тихо засмеялась и закрыла лицо ладонями.

— Я идиотка.

— Ты испугалась. Это другое.

Я убрал её руки от лица. Она позволила. Слишком доверчиво для женщины, которая ещё месяц назад держала весь мир на расстоянии вытянутой руки с телефоном.

— Я тоже испугался, — признал я.

— Ты? — она подняла брови. — Человек с планом эвакуации из любой эмоциональной катастрофы?

— Особенно я. Я умею строить стены. А вчера понял, что сам же их и снес.

Анна коснулась пальцами моей груди, там, где под кожей билось сердце.

— И что теперь?

— Теперь не притворяться друг перед другом.

Она кивнула. Медленно, будто это решение стоило ей больше, чем любой публичный эфир.

Мы выбрались из спальни ближе к полудню. Лофт встретил нас последствиями вчерашнего урагана: бумажные пакеты в прихожей, расплывшаяся лужица под ведёрком мороженого, моя мокрая футболка у стены, одна пуговица от её рубашки под кухонным островом.

Анна посмотрела на этот хаос и покраснела так, что веснушки стали ярче.

— Это выглядит как место преступления.

— Технически преступление против контракта уже совершено.

— И что скажет следствие?

Я поднял с пола растаявшее мороженое и отправил его в мусор.

— Что подозреваемые действовали по взаимному согласию и в состоянии грозового форс-мажора.

Она рассмеялась. Этот смех снял последнее напряжение с утра.

Мы убирали кухню молча, но это молчание было другим. Не неловким и не защитным. Оно было наполнено новой реальностью: я знал, как она пахнет после сна; она знала, что я могу потерять контроль; и оба мы знали, что назад к формуле «временные соседи» уже не вернёмся.

Телефоны так и лежали на шкафу. Мы не включали их до вечера. Это было почти безответственно — у неё блог, у меня проект, у обоих внешний мир, который не умеет ждать. Но впервые за долгое время я выбрал не срочное, а важное.

Вечером, когда камеры снова загорелись красными точками, мы сидели на диване на приличном расстоянии друг от друга и отвечали на комментарии так, будто между нами всё ещё только эксперимент.

Анна улыбалась в объектив. Я говорил про границы, быт и уважение к личному пространству. Подписчики писали, что мы странно светимся.

Они были правы.

Под столом наши пальцы соприкоснулись. На секунду. Никто не увидел. Никто, кроме нас.

И именно поэтому это было настоящим.

Глава 11

Анна

Восемьдесят второй день эксперимента. Почти три месяца совместной жизни.

После той грозы прошло почти два месяца. Недели, в течение которых мы учились жить с новой правдой: на камеру мы всё ещё были соседями по эксперименту, а за закрытой дверью — людьми, которые больше не могли притворяться чужими.

Если бы вы спросили меня в начале эксперимента, как я проведу этот день, я бы ответила: "Вероятно, буду сидеть в углу, дергаясь от нервного тика, пока педантичный архитектор объясняет мне, почему я неправильно дышу в его присутствии".

Реальность оказалась куда интереснее.

Я сидела перед зеркалом, накладывая макияж для утреннего эфира, и пыталась стереть с лица идиотскую, абсолютно счастливую улыбку, которая приклеилась ко мне с самого пробуждения.

Проблема была в том, что у меня болели губы. Припухли и горели. И на шее, чуть ниже линии воротника, расцветал очень красноречивый след, который пришлось замазывать корректором в три слоя.

— Анна, — голос Максима раздался из-за двери ванной. — Ты скоро? Свет уходит.

— Иду! — крикнула я, проверяя свое отражение.

Я выглядела как женщина, у которой есть секрет. Большой, горячий, восхитительный секрет. Глаза блестели слишком ярко, движения были слишком плавными.

"Соберись, Лебедева, — приказала я себе. — Ты актриса. Ты получала Оскар в школьном театре за роль Снегурочки. Ты сможешь сыграть роль 'просто соседки'".

Я вышла в гостиную.

Максим стоял у окна, настраивая камеру. Он был в белой рубашке с закатанными рукавами (моя слабость номер один) и джинсах. Услышав мои шаги, он обернулся.

И тут моя "актриса" чуть не уволилась.

Потому что он посмотрел на меня ТАК. Не как на соседку. Не как на партнера по шоу. Он посмотрел на меня как мужчина, который знает, как я выгляжу без одежды, как я звучу, когда теряю контроль, и который планирует повторить это при первой же возможности.

Это длилось долю секунды. Потом он моргнул, и маска "сдержанного архитектора" вернулась на место.

— Доброе утро, Анна Валерьевна, — сказал он ровным тоном, но уголки его губ предательски дрогнули. — Готовы к эфиру?

— Всегда готова, Максим Андреевич, — ответила я, проходя мимо него к дивану.

В "слепой зоне" (между стеллажом и стеной, где камеры не видели) его рука скользнула по моей талии, задержалась на бедре и сжала его — коротко, собственнически. Меня прошибло током.

Я села на диван, стараясь не выдать сбившееся дыхание.

— Итак, — сказала я, глядя в объектив и чувствуя, как горят щеки. — Сегодня у нас рубрика "Вопрос-ответ". Подписчики спрашивают — мы отвечаем. Честно и откровенно.

Максим сел рядом. На "пионерском расстоянии". Но я чувствовала тепло его тела, как радиатор.

— Начинай, — кивнул он.

Я открыла планшет.

— Вопрос от @kristina_love: "Максим, скажите честно, вас не раздражает бытовой хаос Анны? Как вы терпите её разбросанные вещи?"

Максим посмотрел в камеру, потом на меня.

— Это вопрос дисциплины, — ответил он своим фирменным менторским тоном. — Конечно, хаос деструктивен. Но мы работаем над этим. Анна учится... структурировать пространство.

Под столом, вне видимости камеры, его нога нашла мою. Он медленно провел носком ботинка по моей лодыжке, поднимаясь выше, к икре.

Я поперхнулась воздухом.

— Структурировать, — пискнула я. — Да. Именно. Я очень стараюсь.

Его нога поднялась еще выше, касаясь колена.

— И как успехи? — спросил он с невинным видом, глядя мне в глаза.

— Переменные, — я сжала планшет так, что он скрипнул. — Иногда... иногда хаос побеждает. Но мы ищем компромиссы.

— Компромиссы важны, — согласился он, убирая ногу. — Следующий вопрос?

Я выдохнула. Это была пытка. Изощренная, сладкая пытка. Мы играли в игру "кто первый сорвется", и ставки были высоки — наша репутация и пятьсот тысяч рублей.

— Вопрос от @lenka_penka: "Аня, признайся, между вами есть искра? Вы так смотрите друг на друга..."

Я засмеялась. Смех получился немного нервным.

— Ребята, ну какая искра? — сказала я, глядя в камеру честными глазами. — Мы профессионалы. У нас контракт. Пункт 4.1: никаких романтических отношений. Мы соблюдаем договоренности.

Максим в этот момент потянулся за стаканом воды, стоящим на столике передо мной. Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось моей шеи. На камеру это выглядело как обычное движение. Для меня это было землетрясение.

— Строго соблюдаем, — подтвердил он, выпрямляясь. — Юридическая чистота эксперимента — приоритет.

Я посмотрела на него. "Лжец," — говорили мои глаза. "Самый любимый лжец на свете".

После эфира мы разбежались по разным углам. Мне нужно было монтировать, Максиму — работать над чертежами.

Мы сидели в одной комнате, но в разных концах. Тишина была наполнена электричеством. Я не могла сосредоточиться. Каждые пять минут я поднимала глаза и смотрела на его спину, на то, как он хмурится, глядя в монитор, как его пальцы бегают по клавиатуре.

Мне хотелось подойти. Обнять его сзади. Укусить за плечо.

Но камеры работали. Красные огоньки мигали, напоминая: "Большой Брат следит за тобой".

В 14:00 Максим встал и пошел на кухню.

— Кофе-брейк, — объявил он. — Анна, тебе сделать?

— Да, пожалуйста.

Я наблюдала, как он возится с кофемашиной. Каждое его движение было точным, выверенным. Он не просто нажимал кнопки — он управлял процессом.

Вдруг мой телефон звякнул. Сообщение. От Максима.

Я удивилась — он же стоит в пяти метрах от меня. Открыла мессенджер.

"Встретимся в Нарнии через 2 минуты. Код красный."

"Нарнией" мы называли гардеробную в прихожей — единственное место, кроме ванной, где не было камер, потому что там не было розеток и было слишком темно для съемки.

Я почувствовала, как сердце ухнуло вниз.

— Я... мне нужно найти зарядку, — громко сказала я для камер (и для воображаемых зрителей). — Кажется, она в куртке.

Я встала и максимально естественной походкой (как мне казалось) направилась в прихожую.

Максим уже был там. Он стоял в темноте, среди пальто и курток, прислонившись к стене. Дверь в гардеробную была приоткрыта ровно настолько, чтобы нас не было видно из гостиной.

Как только я вошла, он затащил меня внутрь и закрыл дверь. Темнота пахла кожей, шерстью и его парфюмом.

— Что случ... — начала я.

Он не дал мне договорить. Его губы накрыли мои жадно, нетерпеливо. Это был не утренний нежный поцелуй. Это был поцелуй человека, который голодал несколько часов.

Я ответила ему тем же, вцепившись в его рубашку. Мы целовались в темноте тесной гардеробной, прижимаясь друг к другу так, словно хотели слиться воедино.

— Я больше не мог, — прошептал он, отрываясь от моих губ и зарываясь лицом в мои волосы. — Сидеть там, смотреть на тебя и делать вид, что мне все равно... Это невыносимо.

— Я знаю, — я гладила его по спине, чувствуя, как напряжены его мышцы. — Я тоже схожу с ума. Твоя нога под столом... это было запрещенным приемом.

— Это была разведка боем.

— Ты хулиган, Ковалев.

— Я влюбленный идиот, Лебедева.

Он снова поцеловал меня — быстро, крепко, в нос.

— Возвращаемся. Пока нас не объявили в розыск.

— У меня помада не размазалась? — спросила я, пытаясь разглядеть себя в темноте.

— Немного. Скажи, что ела ягоды.

— Какие ягоды сейчас, Максим?

— Замороженные. Ты же блогер, у тебя странные вкусы.

Мы вышли из "Нарнии" с разницей в минуту. Я — с видом человека, который искал зарядку (и нашел её, к счастью, в кармане), он — с невозмутимым лицом архитектора, который просто проходил мимо.

Но когда наши взгляды встретились в гостиной, я увидела в его глазах тот самый огонь. Наша маленькая тайна делала воздух в лофте пьянящим.

Вечерняя съемка была пыткой. Мы должны были готовить ужин. Вместе. В замкнутом пространстве кухни. Под ярким светом софитов.

— Сегодня мы готовим пасту карбонара! — объявила я бодро. — Классический рецепт, никаких сливок, только желтки и пармезан. Максим Андреевич отвечает за нарезку бекона.

Максим взял нож. Я стояла рядом, натирая сыр.

— Анна, ты держишь терку неправильно, — заметил он.

— А как надо?

— Угол наклона должен быть сорок пять градусов. Так КПД выше.

Он подошел ко мне сзади.

— Позволь, я покажу.

Это было легальное касание. "Обучение". "Мастер-класс".

Он накрыл мою руку своей, направляя терку. Его грудь касалась моей спины. Я чувствовала, как бьется его сердце. Или это было мое?

— Вот так, — прошептал он мне на ухо. Микрофон-петличка, прицепленный к моей блузке, наверняка записал этот шепот. — Чувствуешь сопротивление материала?

— Ч-чувствую, — заикаясь, ответила я.

Его рука скользнула чуть ниже, якобы поправляя мое положение, и большой палец погладил мое запястье. Нежно. Интимно.

Я замерла. Сыр посыпался на стол.

В чате трансляции (мы решили выйти в прямой эфир) начался хаос.

"О БОЖЕ!"

"ВЫ ВИДЕЛИ ЭТО?!"

"Да он её сейчас съест!"

"Это не мастер-класс, это прелюдия!"

"Аня, дыши! Ты забыла дышать!"

Я увидела краем глаза комментарии на планшете.

— Максим, — сказала я громко, пытаясь перекричать шум крови в ушах. — Спасибо за урок! Я поняла принцип! Сорок пять градусов! Геометрия — царица полей!

Я отскочила от него к плите.

— Отлично, — невозмутимо кивнул он, возвращаясь к бекону. — Теперь переходим к термической обработке.

Остаток эфира я провела в состоянии легкой истерики. Я роняла вилки, путала соль с сахаром и смеялась слишком громко. Максим был воплощением спокойствия, но я видела, как он наблюдает за мной. Как хищник за добычей, которая пытается сбежать, но они оба знают — бежать некуда.

Когда мы наконец выключили камеру и завершили эфир, я рухнула на стул.

— Ты меня убиваешь, — простонала я.

— Я поднимаю тебе охваты, — парировал он, ставя передо мной тарелку с пастой. — Посмотри статистику. Рекордное количество просмотров.

— Они смотрят не на пасту. Они смотрят на то, как мы... вибрируем.

— Вибрируем? Интересный термин.

Он сел напротив, откупорил бутылку вина (вне эфира можно).

— За наш успешный... спектакль, — поднял он бокал.

— За нашу тайну, — поправила я, чокаясь с ним.

Мы пили вино и ели пасту, и я чувствовала себя героиней шпионского романа. Мы обманывали весь мир. Мы водили за нос сто тысяч человек. И это было невероятно возбуждающе.

Но я знала, что долго так продолжаться не может. Электричество накапливалось. И рано или поздно должен был случиться разряд, который сожжет все предохранители.

— Максим, — сказала я, когда мы доели.

— Да?

— А что, если они догадаются?

— Кто?

— Подписчики. Мама. София.

— Пусть догадываются. Догадки — это не доказательства. Пока мы не объявим официально — это всё слухи.

— А когда мы объявим?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Когда ты будешь готова. Я не тороплю тебя, Анна. Я наслаждаюсь процессом.

Он встал, подошел ко мне и протянул руку.

— Пойдем?

— Куда?

— В зону без камер.

— В Нарнию? — улыбнулась я.

— Лучше. В спальню. Там удобнее.

Я вложила свою ладонь в его.

День "шпионских игр" закончился. Наступала ночь. И в этой ночи нам не нужно было притворяться. Как только дверь спальни закрылась за нами с тихим, но отчетливым щелчком, я выдохнула. Казалось, я держала воздух в легких последние двенадцать часов.

Максим прислонился спиной к двери, глядя на меня. В полумраке, освещенном только уличными фонарями, его лицо казалось уставшим, но бесконечно родным.

— Снято, — тихо сказал он. — Конец смены.

Я подошла к нему и уткнулась лбом в его плечо. Ткань рубашки пахла им — тем самым запахом, который стал для меня синонимом безопасности.

— Мы сумасшедшие, — пробормотала я. — Мы ведем себя как подростки, которые прячутся от родителей.

— Мы ведем себя как люди, которые защищают свое личное пространство, — возразил он, обнимая меня. Его руки были теплыми и тяжелыми. — И, должен признать, у нас неплохо получается. Твоя актерская игра с теркой заслуживает "Золотого глобуса".

— А твой "мастер-класс" заслуживает цензуры 18+, — я подняла голову и улыбнулась. — Ты хоть понимаешь, что половина чата чуть не упала в обморок, когда ты начал меня гладить?

— Я проверял твою выдержку.

— Ты проверял мою нервную систему на прочность.

Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, лениво, без той лихорадочной спешки, что была в гардеробной. Это был поцелуй-приветствие, поцелуй-возвращение домой.

— Иди в душ, — сказал он, отстраняясь. — Тебе нужно смыть грим и этот день. А я пока... подготовлю плацдарм.

— Плацдарм?

— Кровать. И, возможно, найду что-нибудь сладкое. Твой уровень глюкозы явно упал после такого стресса.

Когда я вышла из ванной — распаренная, в его футболке (которая стала моей любимой пижамой), с пучком на голове, — в спальне горел ночник. Максим лежал поверх одеяла, с ноутбуком на животе. Рядом стояла тарелка с нарезанными фруктами и... о боже, шоколадкой.

— Ты ограбил запасы на "черный день"? — спросила я, забираясь на кровать.

— Я решил, что сегодняшний день достаточно черный, чтобы оправдать вскрытие резервов. Иди сюда.

Я устроилась у него под боком, положив голову ему на плечо.

— Что смотришь?

— Анализирую материалы объективного контроля. Наш эфир.

На экране ноутбука я увидела нас — версию двухчасовой давности. Я с неестественно прямой спиной и слишком яркой улыбкой. Максим с каменным лицом, но с глазами, которые следили за каждым моим движением.

— Посмотри на это, — он указал на момент, где он подает мне миску. — Видишь?

— Что?

— Моя рука. Я задержался на секунду дольше, чем нужно. И ты... ты подалась вперед. Микро-движение. Почти незаметное.

— Но заметное?

— Для архитектора — да. Для внимательного зрителя — тоже.

Я почитала комментарии, бегущие сбоку от видео.

"Между ними что-то есть!"

"Да они же светятся!"

"Максим так на нее смотрит, я сейчас растаю..."

— Они видят, — прошептала я. — Они все видят, Макс. Мы плохие шпионы.

— Мы отличные шпионы, — возразил он, закрывая ноутбук и убирая его на тумбочку. — Просто любовь — это такая штука... её трудно спрятать. Она фонит. Как радиация.

— Сравнение с радиацией — это очень романтично.

— Я старался.

Он притянул меня к себе, и я с наслаждением растянулась рядом, закинув на него ногу.

— Знаешь, — сказала я, откусывая кусочек шоколада. — Я боялась, что этот "тайный роман" будет сложным. Что мне придется врать, изворачиваться...

— А на самом деле?

— А на самом деле это весело. Как будто у нас есть свой собственный мир, в который никому нет входа. Наша Нарния.

Максим погладил меня по спине.

— Главное — не заиграться, Анна. Граница между игрой и реальностью тонкая. Я не хочу, чтобы мы привыкли врать.

— Мы не врем. Мы... недоговариваем.

— Юридически тонкая грань.

Мы лежали в тишине, наслаждаясь моментом. Никаких камер. Никаких ожиданий. Просто мы.

Вдруг телефон Максима, лежащий на тумбочке, коротко завибрировал. Он нахмурился, потянулся за ним.

— Кто это в одиннадцать вечера? — спросила я, чувствуя укол беспокойства.

Он посмотрел на экран, и его лицо изменилось. Расслабленность исчезла, между бровями залегла складка.

— Крамский, — коротко ответил он. — Инвестор.

— Что-то случилось?

— Написал: "Надо поговорить. Завтра утром. Есть новости по смете".

— Плохие новости?

Максим отложил телефон, но я видела, что мыслями он уже не здесь. Он был там, на стройплощадке, в сметах и чертежах.

— Не знаю. С Леонидом Игоревичем "новости" редко бывают хорошими в такое время. Скорее всего, опять проблемы с городской администрацией. Или цены на материалы скакнули.

Я приподнялась на локте и погладила его по щеке, пытаясь вернуть его в "наш" мир.

— Эй. Ты сам говорил: проблемы решаем по мере поступления. Сейчас ночь. Ты ничего не решишь до утра.

Он перевел взгляд на меня. В его глазах все еще стояла тревога, но она начала таять под моим прикосновением.

— Ты права. Просто... этот проект. Он слишком важен. Я не могу облажаться.

— Ты не облажаешься. Ты лучший архитектор, которого я знаю.

— Ты знаешь всего одного архитектора.

— Зато какого! С идеальными руками и навыком строить крепости из одеял.

Он слабо улыбнулся и перехватил мою руку, целуя ладонь.

— Спасибо, Анна.

— За что?

— За то, что ты здесь. За то, что ты — мой "заземлитель". Когда я начинаю улетать в свои страхи, ты возвращаешь меня обратно.

— Это входит в мои обязанности по новому контракту. Пункт 5.1: "Психологическая поддержка партнера в нерабочее время".

Он притянул меня к себе и поцеловал — глубоко, с благодарностью и страстью, которая вспыхнула мгновенно, отодвигая все тревоги на задний план.

— Тогда я требую выполнения обязанностей, — прошептал он мне в губы. — В полном объеме.

— Будет исполнено, — ответила я, выключая ночник.

Утро следующего дня началось с суеты. У нас был запланирован большой кулинарный стрим — мы собирались готовить сложный десерт, меренговый рулет. Я проснулась с боевым настроем, Максим — задумчивым.

Пока я настраивала свет на кухне, он ходил с телефоном из угла в угол, пытаясь дозвониться до инвестора.

— Не берет? — спросила я, поправляя фартук.

— Сбрасывает. Написал "перезвоню". Ненавижу этот режим ожидания.

— Может, он просто занят? Макс, расслабься. Всё будет хорошо.

— Надеюсь.

Он подошел ко мне, поправил лямку фартука.

— Ты готова? Меренга — капризная дама.

— Я справлюсь. С твоей помощью. Ты будешь взбивать, я — украшать. Идеальное разделение труда.

— Анна, — он посмотрел на меня серьезно. — Если он позвонит во время эфира...

— Я поставлю на паузу. Или ты выйдешь. Не переживай. Мы же не в прямом эфире на Первом канале.

— Ладно. Давай начинать. Чем быстрее закончим, тем быстрее я смогу заняться делами.

Перед стартом я поставила основную камеру на штатив, а второй телефон закрепила сбоку, на гибком держателе. Он шёл в прямой эфир как дубль для сторис: после прошлых технических сбоев я перестраховывалась и писала всё сразу с двух устройств.

Пока Максим проверял телефон, я ещё раз прокрутила в голове то, что он объяснял ночью. Пятнадцать миллионов были общей суммой запуска проекта, пятьсот тысяч закрыли геодезию, а сейчас всё упиралось в первый транш Крамского — пять миллионов на землю, лицензию и авансы подрядчикам. Без него стройка вставала до следующего сезона.

Я включила камеру.

— Всем привет! — мой голос звучал бодро, хотя внутри скребли кошки. Тревога Максима передалась мне. — Сегодня у нас сладкий день! Мы готовим десерт, который легче облака и слаще поцелуя!

Максим стоял рядом, улыбался на камеру, но я видела, как напряжены его плечи. Он проверял телефон, лежащий на столе (экраном вниз, по нашему правилу, но все же под рукой), каждые три минуты.

Мы начали готовить. Я болтала, шутила, рассказывала про сахар и белки. Максим механически выполнял инструкции: взбивал, смешивал, подавал.

— А теперь самое важное, — сказала я в камеру. — Температурный режим. Максим Андреевич, ваш выход.

Он открыл духовку.

И в этот момент его телефон, лежащий на столешнице прямо под объективом камеры, зазвонил. Громко, резкая стандартная мелодия айфона, которая в тишине эфира прозвучала как сирена.

Максим дернулся.

— Это он, — сказал он, забыв, что мы в эфире. — Крамский.

— Ответь, — я махнула рукой. — Ребята, у нас техническая пауза! Архитектура не ждет!

Максим схватил телефон, но не ушел из кадра. Он просто нажал "принять" и прижал трубку к уху, забыв про петличку микрофона, которая все еще была прицеплена к его футболке.

И я забыла.

— Да, Леонид Игоревич, я слушаю, — сказал он. Его голос, усиленный микрофоном, разнесся по трансляции кристально чисто.

Я улыбалась в камеру, собираясь пошутить про "важных дядей", но замерла, увидев, как меняется лицо Максима. Из сосредоточенного оно стало бледным, потом серым.

— Что значит "отказ"? — спросил он. И в этом вопросе было столько боли, что у меня внутри все оборвалось. — Леонид Игоревич, мы же договаривались. Пять миллионов — это...

Он замолчал, слушая ответ.

— Нет, у меня нет таких денег. Вы знаете, что нет. Это... это конец проекта?

В чате трансляции повисла тишина. Люди перестали слать смайлики. Они слушали. Слушали, как рушится мечта моего мужчины.

Я смотрела на него и понимала: катастрофа происходит прямо сейчас. И я ничего не могу сделать.

Максим медленно опустил руку с телефоном. Он стоял, глядя в пустоту, и, казалось, забыл, где находится. Забыл про меня, про камеру, про меренгу.

— Макс? — позвала я тихо.

Он повернулся ко мне. В его глазах была пустота.

— Всё, — сказал он. — Денег не будет. Проект закрыт.

И в этот момент я поняла, что наш "тайный роман" и "счастливая жизнь" столкнулись с айсбергом реальности.

Я потянулась к кнопке выключения трансляции, но рука дрогнула. Камера продолжала писать. Писать лицо человека, который только что потерял всё.

— Максим, мы что-нибудь придумаем, — начала я, делая шаг к нему. — Мы...

— Что мы придумаем, Анна? — его голос был тихим, но страшным. — Нарисуем деньги? Свяжем их из шерсти?

Глава 12

Максим

Телефон в моей руке казался бесполезным куском пластика и стекла. Экран погас, разговор с Крамским закончился, а вместе с ним закончилась и перспектива ближайших двух лет моей жизни.

Пять миллионов. Цифра пульсировала в висках, выбивая остатки здравого смысла. Для строительной корпорации это погрешность в смете. Для меня сейчас — непреодолимая пропасть.

Я стоял посреди кухни, окруженный запахом сахара и ванили (чертова меренга!), и чувствовал, как внутри разрастается холодная пустота. Я не слышал гудения холодильника, не замечал света софитов. Мой мир сузился до одной мысли: "Я не справился".

— Максим... — голос Анны донесся откуда-то издалека, словно сквозь вату.

Я моргнул, возвращаясь в реальность. Анна стояла в двух шагах от меня, бледная, с испачканными в муке руками. Её глаза были огромными от испуга.

И тут я вспомнил. Камера. Эфир.

Я резко повернул голову. Красный огонек на камере все еще горел. На мониторе планшета, стоящего рядом, чат замер. Тысячи людей только что слышали, как меня уволили из собственной мечты.

— Выключи, — хрипло сказал я.

Анна дернулась, подскочила к основной камере и ударила по кнопке выключения. Экран погас. Свет софитов, казалось, стал еще ярче и жестче.

— Ты как? — она подошла ко мне, потянулась, чтобы взять за руку, но я отступил.

Мне нужно было пространство. Не виноватого найти, не доказать свою правоту — просто вырваться из эфира, где чужие глаза только что увидели мою профессиональную катастрофу.

— Как человек, которого только что публично кастрировали, — ответил я, срывая с себя фартук. Петличка микрофона, прицепленная к футболке, дернулась, больно потянув ткань. Я забыл про неё. Черт, я забыл про микрофон!

Я сорвал передатчик с пояса, выдернул провод и швырнул его на диван.

— Максим, успокойся, — Анна говорила тем тоном, которым успокаивают буйных в приемном покое. — Это... это просто отказ. Один отказ.

— Это не "просто отказ", Анна! — я начал ходить по комнате, чувствуя, как адреналин требует выхода. — Крамский был якорным инвестором. Без его участия остальные разбегутся, как тараканы. Проект заморозят. Землю заберут. Всё, над чем я работал три года — в мусорку.

— Мы найдем других, — она встала у меня на пути, заставляя остановиться. — У тебя отличный проект. Социальный, важный.

— Кому он важен? Людям, у которых нет денег? Инвесторам нужна прибыль, а не "спасибо" от погорельцев.

Я подошел к окну и уперся лбом в стекло. Город внизу жил своей жизнью, равнодушный к моим проблемам.

— Пять миллионов, — пробормотал я. — Мне нужно найти пять миллионов за неделю, чтобы закрыть кассовый разрыв и начать стройку. Иначе лицензию отзовут.

За спиной послышался шорох. Анна что-то делала с ноутбуком.

— Максим, — её голос изменился. Он стал деловым, собранным. Таким, каким она разговаривала с рекламными агентами. — Иди сюда.

— Зачем?

— Посмотри на это.

Я неохотно повернулся. Она сидела за столом, быстро печатая что-то в электронной таблице.

— Я тут прикинула... — она развернула экран ко мне. — Смотри.

Я подошел. На экране были цифры. Доходы, расходы, графики. Это была финансовая модель. Её блога.

— Что это?

— Это решение, — она подняла на меня глаза. В них горела решимость. — Я могу взять кредит. Под залог будущих контрактов. У меня подписаны договоры с тремя крупными брендами на полгода вперед. Банк даст мне семь миллионов. Это покроет твой дефицит и оставит подушку безопасности.

Я смотрел на цифры, на её серьезное лицо, и не мог понять смысл сказанного. Мозг отказывался обрабатывать информацию.

— Ты... что?

— Я возьму кредит, — повторила она четко. — Оформлю на себя. Ты получишь деньги через три дня. Проект будет спасен.

Тишина в комнате стала звенящей.

— Нет, — сказал я.

— Почему нет? — она удивилась, словно я отказался от стакана воды в пустыне. — Это логично. У тебя кризис ликвидности, у меня есть возможность привлечь капитал. Мы партнеры. Мы...

— Мы не партнеры в этом, Анна, — перебил я её жестко. — Это мой проект. Мои риски. И мои долги.

— Но мы вместе! Ты сам говорил: "мы команда"!

— Команда в отношениях. А не в финансировании моих профессиональных провалов за счет твоих рекламных постов.

— Какая разница, откуда деньги? — она вскочила, и стул с грохотом отъехал назад. — Максим, включи логику! Ты теряешь дело всей жизни из-за какой-то бумажки. Я предлагаю тебе выход.

— Ты предлагаешь мне стать альфонсом, — отрезал я.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и уродливые. Анна побледнела.

— Что ты сказал?

— То, что слышала. Я мужик, Анна. Я тридцать лет строил свою жизнь так, чтобы ни от кого не зависеть. А теперь ты предлагаешь мне взять деньги у женщины, с которой я сплю неделю? Чтобы потом все говорили, что Максим Ковалев построил свои дома на деньги блогерши?

— Тебе важно, что скажут люди? — тихо спросила она. — Важнее, чем то, что люди останутся без жилья?

— Мне важно, что я сам о себе скажу. Я не возьму твои деньги. Точка.

— Это гордыня, Максим. Тупая, бессмысленная мужская гордыня.

— Называй как хочешь. Ответ — нет.

Я отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но Анна не собиралась сдаваться.

— Нет, ты послушай меня! — она схватила меня за локоть и развернула к себе. — Ты не имеешь права так поступать! Это эгоизм! Ты готов похоронить мечту, лишь бы не ущемить свое эго!

— Мое эго здесь ни при чем!

— При чем! Ты боишься! Боишься быть обязанным! Боишься, что я стану "главной"!

В этот момент мой взгляд упал на стол.

Там лежал мой телефон. Тот самый, по которому я разговаривал с Крамским. Экран был темным. Но рядом лежал телефон Анны. И на его экране...

Я похолодел.

На экране горел значок «Прямой эфир». Красный прямоугольник с бегущим таймером. 04:12.

Трансляция не закончилась.

— Анна, — прошептал я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Телефон.

Она проследила за моим взглядом. Увидела экран. Увидела бегущие комментарии, которые сливались в сплошной поток ужаса и восторга.

Мы не выключили эфир в соцсети. Мы выключили только камеру на штативе. А телефон, с которого она вела дубль-трансляцию для сторис, продолжал работать.

Вся страна — или по крайней мере те пятьдесят тысяч человек, что были в онлайне — слышали каждое слово. Про пять миллионов. Про кредит. Про "альфонса". Про "тупую гордыню".

Анна побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на капли грязи.

— О боже... — выдохнула она и бросилась к телефону.

Она прервала эфир дрожащими пальцами. Телефон выпал из её рук и глухо ударился о ковер.

Мы стояли в тишине, глядя друг на друга. Только что мы уничтожили нашу приватность. Мы вывернули наши внутренности наизнанку перед толпой.

— Ты знала? — спросил я. Мой голос звучал чужим. Холодным.

— Что? — она подняла на меня глаза, полные слез. — Максим, нет! Я забыла! Я клянусь, я забыла про второй телефон!

— Забыла? — Я горько усмехнулся. — Блогер с миллионной аудиторией "забыла", что у неё идет прямой эфир? В самый драматичный момент?

— Ты не веришь мне?

Я смотрел на неё и пытался найти в её глазах ложь. Но видел только панику. И все же... червяк сомнения уже начал грызть меня изнутри. Слишком кинематографично. Слишком "хайпово". Конфликт, драма, деньги, разрыв шаблона. Идеальный сценарий.

— Я не знаю, чему верить, Анна. — Я подошел к дивану и поднял свой микрофон-петличку. — Я знаю только одно: теперь каждый собака знает, что я банкрот, который отказывается от помощи своей девушки.

— Максим, прости меня... Мы удалим эфир! Мы напишем, что это была постановка!

— Поздно. Интернет помнит всё. Через десять минут нарезки будут во всех пабликах. "Архитектор-неудачник и его богатая содержательница". Или наоборот. Заголовки придумают за нас.

Я почувствовал дикую усталость. Такую, что хотелось лечь на пол и не двигаться.

— Я ухожу, — сказал я.

— Куда? — она схватила меня за руку. — Максим, не уходи! Мы решим это!

— Мне нужно проветриться. Мне нужно... — я высвободил руку. — Мне нужно побыть одному. Без камер. Без телефонов. Без тебя.

— Ты вернешься?

Я посмотрел на неё. На женщину, которую полюбил. На женщину, которая только что предложила мне все, что у неё есть, и которую я отверг.

— Не знаю, Анна. Честно, не знаю.

Я взял куртку и вышел из лофта, не оглядываясь.

Пока я ждал лифт, телефон в кармане начал вибрировать. Один раз. Второй. Третий. Сообщения, уведомления, звонки.

Ад начался.

Лифт спускался с восьмого этажа вечность. Я смотрел на свое отражение в зеркальной панели двери: бледный, с безумными глазами, в расстегнутой куртке.

Чужой человек.

Я не узнавал в этом отражении Максима Ковалева — архитектора, который всегда держит спину прямо, а эмоции — под контролем. На меня смотрел человек, чей каркас только что сложился под нагрузкой, на которую он не был рассчитан.

Цифры этажей сменялись: 5... 4... 3...

В кармане вибрировал телефон. Непрерывно. Длинными, короткими, рваными импульсами. Это было похоже на агонию умирающего механизма. Или на начало бомбардировки.

Когда двери открылись на первом этаже, я столкнулся с консьержем. Сергей Петрович, обычно приветливый мужик, посмотрел на меня как-то странно. Задержал взгляд дольше обычного.

"Он уже видел?" — пронеслась параноидальная мысль. — "У него есть интернет. Он мог смотреть эфир. Он знает, что я банкрот и идиот".

Я кивнул ему, не поднимая глаз, и вылетел на улицу.

Холодный осенний воздух ударил в лицо, но не остудил. Меня трясло. Адреналин, который поддерживал меня во время ссоры, теперь выходил, оставляя после себя тошноту и слабость.

Я дошел до машины, припаркованной во дворе. Снял с сигнализации, сел внутрь и заблокировал двери.

Только здесь, в замкнутом пространстве салона, пахнущем кожей и моим одеколоном, я позволил себе выдохнуть. И достать телефон.

Мне нужно было оценить масштаб разрушений. Как архитектор осматривает здание после землетрясения, чтобы понять: можно ли его восстановить или проще снести.

Экран был забит уведомлениями. Телеграм, мессенджеры.

Я открыл первый попавшийся паблик. Видео уже было там. Кто-то записал экран во время трансляции. Нарезка была сделана мастерски — самые острые моменты.

Мое лицо крупным планом: "Я не возьму твои деньги. Точка".

Лицо Анны, полное слез: "Это гордыня, Максим! Тупая мужская гордыня!"

Мой срыв: "Ты предлагаешь мне стать альфонсом!"

Под видео уже три тысячи комментариев. Я начал читать, чувствуя, как с каждой строчкой внутри меня умирает надежда на нормальную жизнь.

"Боже, какой он токсичный! Девушка хочет помочь, а он строит из себя оскорбленную невинность".

"Типичный мужик. Сам не может, и помощь не принимает. Собака на сене".

"А мне его жалко. Представьте, как это унизительно — просить у бабы деньги".

"Какой он архитектор? Неудачник, раз у него проекты закрывают".

"Беги от него, Аня! Он тебя утянет на дно!"

"#МаксимАльфонс — новый тренд?"

Я отшвырнул телефон на пассажирское сиденье. Он ударился о кожу с глухим стуком.

Меня препарировали. Разобрали на атомы и выставили на всеобщее обозрение. Моя карьера, моя репутация, мои принципы — всё это теперь было просто контентом. Пищей для скучающих людей в метро.

И самое страшное — я не мог отделаться от мысли, которая, как ржавчина, разъедала мозг.

Она забыла выключить телефон.

Серьезно? Анна Лебедева, которая живет с телефоном в руке? Которая проверяет ракурс, даже когда чистит зубы? Которая знает технические характеристики трансляций лучше, чем я знаю характеристики бетона?

Она забыла?

В самый драматичный момент. Именно тогда, когда я выглядел жалким, а она — благородной спасительницей.

"Нет, — сказал я себе. — Она не такая. Она плакала. Она была в ужасе".

"А может, это была лучшая актерская игра в её жизни?" — шепнул внутренний голос. — "Вспомни её охваты. Вспомни, как она говорила про драматургию блога. Конфликт продается лучше всего. А драма с деньгами — это джекпот".

Я ударил кулаком по рулю. Больно. Костяшки саднили.

Я не хотел так думать. Я любил её. Я все еще любил её, черт возьми, даже сидя здесь, в машине, раздавленный и униженный. Но я был инженером. Я привык анализировать факты. А факты складывались в слишком идеальную картинку.

Слишком кинематографичную.

Мне нужно было куда-то ехать. Я не мог вернуться в лофт. Не сейчас. Если я увижу её сейчас, я наговорю такого, что назад пути точно не будет.

Я завел двигатель. Куда?

Домой? В свою квартиру на окраине? Там холодно, пусто и одиноко. И там меня найдут журналисты, если адрес сольют (а его сольют, я не сомневался).

В офис? Исключено. Я не мог смотреть в глаза сотрудникам, зная, что завтра мне, возможно, придется их уволить.

Оставался один вариант.

Я набрал номер Дениса. Он ответил после второго гудка, на фоне слышался шум ресторанной кухни — звон посуды, крики поваров.

— Макс? Ты где? — Его голос был напряженным. Видимо, новости долетели и до него.

— Я в машине. Уехал из лофта.

— Ты видел интернет?

— Видел.

— Жесть, брат. Полная жесть. Ты как?

— Как фундамент, который залили в мороз без присадок. Рассыпаюсь.

— Приезжай ко мне. Не в ресторан, домой. Ключи у консьержки, ты знаешь. Я буду через два часа, как смену закрою.

— Дэн, я не хочу тебя впутывать...

— Заткнись и езжай. У меня есть виски, пельмени и диван, на котором не работают законы интернета.

— Спасибо.

Я сбросил вызов и включил передачу.

Выезжая со двора, я бросил последний взгляд на окна лофта. Восьмой этаж. Там горел свет. Я представил, как Анна сидит на полу, среди наших вещей, и плачет. Или монтирует видео? Или пишет пост с объяснениями?

Сердце болезненно сжалось. Я хотел подняться обратно. Обнять её. Сказать, что мы справимся. Что плевать на деньги, на проект, на хейтеров.

Но потом я вспомнил бегущую строку комментариев. "Токсичный". "Неудачник".

И вспомнил красный значок «Прямой эфир» на экране её телефона.

Гордость — это не просто чувство. Это то, на чем я годами держал себя. Анна сегодня, вольно или невольно, ударила именно туда.

Я нажал на газ, и машина рванула вперед, унося меня прочь от места, которое я почти начал называть домом.

Дорога до квартиры Дениса заняла сорок минут. Пробки, дождь, серые улицы. Москва казалась враждебной. Каждый человек в соседней машине, уткнувшийся в телефон, казался мне зрителем моего позора.

"Вот он, смотри, тот самый архитектор".

Когда я вошел в пустую квартиру друга, меня встретила тишина. Настоящая, не звенящая от напряжения тишина холостяцкой берлоги. Здесь пахло пылью и старым деревом. Никаких ароматических свечей, никаких ванильных диффузоров.

Я бросил куртку на кресло, прошел на кухню и достал из шкафчика бутылку виски. Стакан искать не стал — отпил прямо из горла. Жидкость обожгла горло, но тепла не принесла.

Телефон снова ожил. Звонил Крамский. Видимо, хотел добить. Или обсудить детали "развода".

Я выключил телефон. Полностью. Экран погас, превратившись в черное зеркало.

Всё. Связи нет. Абонент временно недоступен или умер для общественности.

Я сел на жесткий диван Дениса, поставил бутылку на пол и закрыл глаза.

Передо мной стояло лицо Анны. Испуганное, мокрое от слез.

"Ты не веришь мне?"

Я не знал ответа. Я хотел верить. Я отчаянно хотел верить, что это была ошибка, случайность, глупость. Но мой рациональный ум, мой опыт, мой цинизм кричали об обратном.

Блогеры живут ради контента. Для них нет ничего святого, кроме охватов. Я был для неё контентом. Самым лучшим, самым рейтинговым контентом в её карьере.

И, возможно, она просто решила повысить ставки перед финалом.

Эта мысль была горькой, как хина. Она отравляла все те воспоминания, которые у нас были. Наша крепость, наши завтраки, наши ночи... Неужели всё это было просто прогревом аудитории перед грандиозным финалом?

Я сделал еще глоток виски.

Если это так, то она гениальная актриса. И я аплодирую стоя.

А если нет? Если она правда забыла?

Тогда я только что бросил любимую женщину одну разгребать дерьмо, которое мы создали вместе. И это делает меня еще большим ублюдком, чем пишут в комментариях.

Я лег на диван, накрыл лицо рукой.

Эксперимент провалился. Проект разрушен. Я один.

Добро пожаловать в реальную жизнь, Максим Андреевич. Вы хотели выйти из зоны комфорта? Поздравляю. Вы вышли прямо в открытый космос без скафандра.

Глава 13

Анна

Я не помню, как заснула. Кажется, я просто отключилась, сидя на полу в прихожей, прислонившись спиной к двери, через которую ушел Максим.

Проснулась я от холода. И от тишины.

В лофте было темно, хотя часы на микроволновке светились ядовито-зелеными цифрами: 06:14. За окном занимался серый, промозглый рассвет.

Первые несколько секунд, пока мозг еще плавал в вязком тумане сна, мне казалось, что все в порядке. Что сейчас я встану, Максим будет на кухне варить кофе, ворчать на погоду и спрашивать, где его любимая кружка.

А потом память ударила под дых.

Прямой эфир. Пять миллионов. Крик. Хлопок двери.

Я резко села, и голова закружилась. Тело затекло от неудобной позы, во рту был привкус металла и пепла.

Я была одна. Абсолютно, оглушительно одна в квартире, которая еще вчера казалась самым уютным местом на земле, а теперь превратилась в съемочный павильон фильма ужасов.

Мой телефон лежал рядом на паркете. Экран был черным. Он разрядился и выключился еще ночью, и это было благословением. Но я знала: стоит мне подключить его к зарядке, как на меня обрушится цунами.

Я встала, пошатываясь, и побрела в ванную. В зеркале отразилось нечто: тушь размазана, глаза опухли так, что превратились в щелочки, на щеке отпечатался узор дверного косяка.

"Королева контента", — подумала я с отвращением. — "Королева руин".

Я умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя этот липкий ужас. Не помогло. Ужас был внутри.

Мне нужно было узнать, что происходит. Мне нужно было найти Максима.

Я вернулась в гостиную, нашла зарядку и дрожащими руками подключила телефон.

Секунда. Две. Яблоко на экране загорелось.

И тут же телефон начал вибрировать. Он не просто жужжал — он бился в конвульсиях на столе, словно одержимый. Уведомления сыпались с такой скоростью, что экран превратился в смазанное пятно.

Звонки. Сообщения. Отметки. Директ. Телеграм.

Я сделала глубокий вдох и разблокировала экран.

128 пропущенных от Софии.

45 от Мамы.

12 от Неизвестных номеров.

И тысячи, десятки тысяч упоминаний в соцсетях.

Я открыла Телеграм. Мой вчерашний эфир был сохранен автоматически (чертова функция, которую я забыла отключить!). Под ним — сто тысяч комментариев.

Я начала читать, и к горлу подступила тошнота.

"Так ему и надо, жмоту!"

"Аня, ты показала его истинное лицо! Браво!"

"Фу, какая мерзость. Унизить мужика на всю страну из-за денег".

"Это все постановка! Вы посмотрите, как она плачет — чисто актриса МХАТа".

"Максим — жертва абьюза. #СпаситеМаксима".

Хэштег. У нас появился хэштег. #СпаситеМаксима и #ТоксичнаяАнна.

Я зашла в новости. Первый же заголовок на популярном портале: "Скандал в прямом эфире: блогер Анна Лебедева довела партнера до нервного срыва ради охватов".

Второй заголовок: "Любовь за 5 миллионов: архитектор Максим Ковалев оказался банкротом?"

Третий: "Эксперты разбирают ссору Лебедевой и Ковалева: манипуляция или искренность?"

Меня затрясло. Я не просто разрушила наши отношения. Я уничтожила его репутацию. Я выставила его слабым, зависимым, несостоятельным. Для мужчины вроде Максима — гордого, закрытого, профессионального — это было хуже смерти.

Я набрала его номер.

"Абонент временно недоступен".

Еще раз.

"Абонент временно..."

Он выключил телефон. Или сменил номер. Или выкинул симку. Он отрезал меня, как гангрену.

В этот момент в дверь позвонили.

Я вздрогнула. Максим? Вернулся?

Я бросилась к двери, забыв посмотреть в глазок, распахнула её...

В лицо ударила вспышка.

— Анна! Анна Валерьевна! Пару слов для "СтарХит"!

— Правда ли, что Максим вас ударил?

— Вы планируете подавать в суд на возврат средств?

— Анна, посмотрите сюда!

На лестничной площадке стояло человек пять. Камеры, микрофоны, телефоны. Журналисты. Папарацци. Стервятники.

Они галдели, перебивая друг друга, суя объективы мне в лицо. Я стояла в домашней футболке, босая, без макияжа, ослепленная вспышками.

— Уходите! — крикнула я и попыталась захлопнуть дверь.

Но нога какого-то парня в кроссовке мешала закрыть её.

— Анна, всего один комментарий! Это был пиар-ход?

— Уберите ногу! — взвизгнула я, наваливаясь на дверь всем весом.

Парень убрал ногу, и дверь захлопнулась. Я трясущимися руками повернула все замки — верхний, нижний, цепочку.

Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут.

Я сползла по двери на пол.

Осада началась.

Они не могли появиться здесь случайно. Кто-то дал им точный адрес, не просто район. Геометки и виды из окна помогли бы сузить поиск, но до лестничной площадки их довела уже чья-то чужая рука.

Следующие три часа я провела в аду.

Журналисты не уходили. Я слышала их голоса за дверью, слышала, как они звонят в звонок (я отключила его, выдернув провода, но они продолжали давить на кнопку). Кто-то стучал. Кто-то пытался допросить соседей.

Телефон продолжал разрываться. Я поставила его на беззвучный, но экран постоянно загорался, напоминая о том, что внешний мир жаждет моей крови.

Я сидела на кухне, задернув шторы, в полумраке. Пила холодную воду, потому что кусок в горло не лез.

Максим не перезванивал.

Где он? Что с ним? У кого он?

В голове всплывали страшные картинки. Он напился. Он попал в аварию. Он уехал из страны.

Я снова взяла телефон. Мне нужно было поговорить с кем-то разумным. С кем-то, кто не ненавидит меня.

София.

Я набрала её. Она ответила мгновенно, словно держала телефон в руке.

— Аня! Жива?!

— Соня... — я разрыдалась. Просто не смогла сдержаться. Слезы хлынули потоком, смывая остатки самоконтроля. — Соня, я всё испортила. Я убила его.

— Так, стоп! Кого убила? Максима? Физически?

— Морально! Соня, там журналисты под дверью... Максим не берет трубку... Весь интернет пишет, что я тварь...

— Успокойся. Дыши. Вдох-выдох. Ты не тварь, ты просто дура, которая забыла про телефон. Это бывает.

— Это не "бывает", Соня! Я унизила его! Я предложила ему деньги на глазах у всей страны, а когда он отказался, я назвала это гордыней!

— Ну, технически, это и была гордыня...

— Неважно! Важно, что он ушел. И он думает, что я сделала это специально.

— Что?!

— Он думает, что я не выключила эфир намеренно. Ради хайпа.

В трубке повисла тишина.

— Вот это дерьмо, — резюмировала София. — Это реально плохо, Ань. Если он так думает... значит, доверия там ноль.

— Я знаю! Что мне делать? Как его найти? Как объяснить?

— Так, слушай меня. Первое: не выходи из квартиры. Журналисты голодные, им нужна картинка "плачущая блогерша". Не давай им этого. Второе: ничего не пости. Вообще. Никаких оправданий, никаких черных квадратов, ничего. Молчание сейчас — золото. Третье: я попробую пробить через своих, где он может быть. У него есть друзья?

— Денис... Волков. Шеф-повар. У него ресторан Seasons.

— Отлично. Я найду Дениса. А ты сиди тихо и пей валерьянку. И не читай комментарии! Слышишь? Не читай!

— Я уже прочитала...

— Забудь. Это боты и идиоты. Адекватные люди понимают, что это случайность.

— Адекватные люди сейчас на работе, а в комментариях сидят те, кто хочет казнить меня на площади.

— Аня, держись. Я приеду, как только смогу прорваться через оцепление. Может, притворюсь доставщиком пиццы.

Я положила трубку. Стало немного легче, но ненамного.

Я начала ходить по квартире. Из угла в угол. Как зверь в клетке.

Мой взгляд упал на стол, где еще вчера мы готовили меренговый рулет. Там стояла миска с засохшими белками. Венчик валялся на полу. Мука была рассыпана по столешнице.

Памятник нашей катастрофе.

Я начала убирать. Механически, как робот. Мыла посуду, терла стол, подметала пол. Мне нужно было занять руки, чтобы не сойти с ума.

В мусорном ведре я увидела скомканный лист бумаги. Я достала его, разгладила.

Это был чек из магазина. Тот самый, когда мы попали под дождь. "Шоколад темный 85%". "Мороженое соленая карамель".

Я прижала этот чек к груди и снова заплакала.

Тогда мы были счастливы. Мы были командой. Мы были "нами".

А теперь я была просто Анной Лебедевой, скандальным блогером. А он был Максимом Ковалевым, архитектором, чью карьеру я, возможно, разрушила.

Внезапно телефон снова пискнул. Уведомление.

Но это был не хейт. Это было упоминание в сторис.

От аккаунта @anton_travels.

У меня похолодело внутри. Антон.

Я открыла сторис.

Антон сидел в машине, в темных очках, и говорил на камеру своим "бархатным" голосом, который я когда-то любила, а теперь ненавидела.

— "Ребята, вы спрашиваете меня про ситуацию с Аней. Что я могу сказать? Мне жаль парня. Искренне жаль. Я предупреждал его. Я говорил, что жизнь с Анной — это жизнь на пороховой бочке. Для неё нет ничего святого, кроме статистики. Она продаст родную мать за лишнюю тысячу лайков. Видимо, этот архитектор стоил дороже. Делайте выводы".

И подпись: "Люди не меняются. #ТоксичнаяАнна".

Я швырнула телефон на диван. Он отскочил и упал на пол.

Он наслаждался. Он упивался моим падением. Он использовал мою боль, чтобы поднять свои охваты.

Я почувствовала, как внутри закипает ярость. Горячая, жгучая ярость.

Они все думают, что я монстр. Что я расчетливая стерва. Что я всё это спланировала.

Даже Максим так думает.

"Ну что ж, — подумала я, вытирая злые слезы. — Если вы хотите монстра, вы его получите. Но не того, которого ожидаете".

Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, все еще толпились журналисты.

Мне нужно было выбраться отсюда. Мне нужно было найти Максима и заставить его выслушать меня. Даже если для этого мне придется взять штурмом квартиру его друга или офис.

Но сначала мне нужно было пережить этот день.

День в одиночной камере, которую я построила собственными руками.

К семи вечера я была готова сдаться в плен. Журналисты под дверью сменили тактику: они перестали звонить и начали просто ждать. Тишина за дверью пугала больше, чем шум. Я слышала, как кто-то кашляет на лестничной клетке, как шуршат пакеты с едой (видимо, они заказали доставку). Они разбили лагерь.

Мой желудок скрутило спазмом. Я не ела сутки. В холодильнике было полно еды — тот самый бекон, яйца, овощи, которые покупал Максим, — но меня мутило от одного вида кухни.

Вдруг телефон, который я все-таки включила (мазохизм — наше всё), снова зазвонил. София.

— Я внизу, — сказала она деловым тоном генерала перед битвой. — У подъезда толпа. Человек десять с камерами. И еще какие-то блогеры-стервятники, снимают тиктоки на фоне твоего дома.

— Не поднимайся, — запаниковала я. — Тебя разорвут. Снимут, выложат, приплетут к скандалу.

— Плевать. Я иду. Открывай через две минуты. И, ради бога, надень штаны.

— Я в штанах!

— Хорошо. Тогда надень лицо. Хотя бы умойся.

Ровно через две минуты в дверь позвонили. Не требовательно, как журналисты, а своим условным кодом: три коротких, один длинный.

Я открыла замки.

София влетела в квартиру, как валькирия в деловом костюме. В одной руке она держала коробку с пиццей, в другой — пакет, в котором звякало стекло.

За её спиной я успела увидеть вспышки камер и услышать крики: "Это пиар-директор Лебедевой? Комментарий! Девушка!".

София захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула.

— Ну и зоопарк, — констатировала она, поправляя идеально уложенные волосы. — Один пытался сунуть микрофон мне в коробку с пиццей. Надеюсь, он обжегся пепперони.

Она посмотрела на меня. Взгляд её серых глаз (почти как у Максима, кольнуло сердце) смягчился.

— Господи, Аня. Ты похожа на призрак коммунизма. Бледная, тощая и всех пугаешь.

— Спасибо за комплимент.

— Это констатация факта. Ешь.

Она прошла в гостиную, сдвинула ногой мои разбросанные вещи и поставила пиццу на стол. Достала из пакета две бутылки вина.

— Мы будем пить? — спросила я слабо.

— Мы будем дезинфицировать душу. Садись.

Я села. Запах пиццы вызвал новый приступ тошноты, но я заставила себя взять кусок. София разлила вино по бокалам (она знала, где они стоят).

— Я нашла его, — сказала она, сделав глоток.

Я замерла с пиццей в руке.

— Где он?

— У Дениса. В ресторане его не было, я поехала к нему домой. Консьержка подтвердила: Максим приехал днем, выглядит как "побитая собака", цитата дословная.

— Ты видела его?

— Нет. Дверь не открыли. Но Денис вышел.

— И?

София помолчала, крутя ножку бокала.

— И всё плохо, Аня. Денис зол. Сказал, что Максим в состоянии "полный распад". Он уверен, что ты его подставила.

— Но я же не...

— Я знаю! — она стукнула ладонью по столу. — Денис тоже это понимает, он не дурак. Но Максим... понимаешь, ты ударила по самому больному. По его мужскому эго. По его принципам. Он считает, что ты использовала его как реквизит для своего шоу. И то, что ты предложила деньги в эфире... для него это выглядит как финальный аккорд унижения.

Я закрыла лицо руками.

— Я просто хотела помочь. У него проект горел.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, и ты сейчас стоишь на раскаленной сковородке в центре этого ада.

— Он вернется?

София вздохнула.

— Денис сказал: "Не трогайте его пару дней. Пусть перебесится. Если придете сейчас — он сожжет мосты".

— Пару дней... — я посмотрела на закрытые шторы. — Я не выдержу пару дней в этой осаде.

— Выдержишь. Ты Анна Лебедева. Ты построила карьеру на том, что показывала людям свою жизнь. Теперь покажи им, как ты умеешь держать удар.

Она достала свой телефон.

— А теперь давай думать. Нам нужна стратегия. Молчать нельзя — сожрут. Оправдываться нельзя — засмеют.

— И что делать?

— Признать ошибку. Искренне. Без "но" и "если".

— Я пыталась! В видео!

— В том видео ты плакала и жалела себя. А нужно пожалеть его. Публично.

— Соня, я не могу сейчас ничего снимать. Я выгляжу как...

— Текст. Просто черный экран и текст. Напиши, что ты виновата в технической ошибке. Что ты не хотела причинить боль. Что ты любишь его.

— Люблю? — я подняла на неё глаза. — Ты предлагаешь написать это на миллионную аудиторию?

— А ты его любишь?

— Больше жизни.

— Тогда пиши. Терять тебе уже нечего. Репутация стервы у тебя уже есть. Теперь заработай репутацию влюбленной дуры. Людям это нравится больше.

София ушла через час — у неё были свои дела, свой кризис на работе и свои сложные отношения. Я снова осталась одна.

Но теперь у меня был план. И бутылка вина.

Я взяла телефон. Открыла заметки. Пальцы зависли над клавиатурой.

Что написать человеку, который заблокировал тебя везде? Который считает тебя предателем?

Я писала и стирала. "Максим, прости..." — банально. "Это была ошибка..." — сухо. "Я не хотела..." — оправдание.

В итоге я оставила телефон и пошла в спальню. В ту самую зону без камер.

Кровать все еще хранила следы наших тел. Подушка Максима пахла его одеколоном — кедр и морская соль. Я легла на его сторону, уткнулась лицом в наволочку и вдохнула этот запах.

Воспоминания накрыли меня волной.

Вот он учит меня резать чеснок. Вот мы сидим в крепости. Вот он смеется над моей "Шипучим Адом". Вот он смотрит на меня утром, сонно и нежно.

"Конструкция идеальна. Устойчивость — сто процентов".

Неужели это всё было ложью? Неужели он мог так быстро поверить в худшее обо мне?

И тут меня осенило.

Он не поверил в худшее обо мне. Он поверил в худшее о себе. В то, что он недостаточно хорош, чтобы его любили просто так. Без денег, без камер, без шоу.

Я села на кровати.

Мне нужно было не просто написать пост. Мне нужно было сделать что-то, что докажет ему: мне плевать на шоу.

Я взяла телефон. Открыла Блог.

Никаких фильтров. Никакого света. Просто черный экран.

Я начала писать.

"Сегодня я потеряла самого важного человека в своей жизни. Не из-за хейтеров, не из-за денег, а из-за собственной глупости.

Я забыла выключить камеру. Это правда. Но правда и в том, что я забыла о главном: любовь любит тишину.

Максим, если ты это читаешь (а я знаю, что тебе покажут), знай одно: те 5 миллионов были не попыткой купить тебя. Это была попытка спасти твою мечту. Потому что твоя мечта стала моей.

Ты сказал, что я живу ради контента. Сегодня я деактивирую аккаунт. Я вернусь только тогда, когда (и если) ты вернешься домой.

Потому что без тебя этот 'дом' — просто декорации.

Я люблю тебя. И я буду ждать."

Я нажала "Опубликовать".

Потом открыла настройки аккаунта. «Деактивировать». «Вы уверены?» «Да».

Экран мигнул, и моя страница стала пустой для всех, кто ещё минуту назад считал меня своей собственностью.

В квартире стало еще тише.

Я прошла по комнатам. Выдернула шнуры всех камер из розеток. Одной за другой. Красные огоньки погасли.

Потом я подошла к "Джарвису" — системе умного дома.

— Отключить все сценарии, — сказала я в пустоту. — Ручное управление.

Свет мигнул и стал обычным, желтым. Кондиционер перестал гудеть. Шторы замерли.

Лофт перестал быть студией. Он стал просто пустой квартирой.

Я налила себе остатки вина, вышла на балкон и села на пол, прислонившись к холодному кирпичу. Внизу шумела Москва. Журналисты, кажется, начали расходиться — ловить было нечего.

Я посмотрела на небо. Звезд не было видно из-за городской засветки.

— Ну что, Ковалев, — прошептала я в темноту. — Я отключила камеры. Я деактивировала аккаунт. Я сижу на холодном полу и пью теплое вино. Это достаточно "настоящая жизнь" для тебя?

Ответа не было.

Но где-то там, на другом конце города, на жестком диване друга, человек с серыми глазами сейчас, возможно, смотрел в такой же потолок.

Я закрыла глаза и представила, что он рядом. Что он ворчит: "Анна, ты простудишься, надень носки".

— Надеюсь, ты вернешься, — сказала я ветру. — Потому что у меня закончились капсулы для кофе, и я понятия не имею, какие покупать.

Слеза скатилась по щеке, но я её не вытерла.

Эксперимент закончился. Началась жизнь. И она была чертовски больной.

Глава 14

Максим

В квартире Дениса пахло холостяцкой жизнью — смесью старого кофе, пыли и отсутствия женской руки. Я проснулся на коротком диване, чувствуя себя так, словно меня переехал асфальтоукладчик. Шея затекла, голова гудела от выпитого вчера виски, а в груди стоял ком, который не проглатывался и не растворялся.

Это было чувство потери. Глухое, ноющее, постоянное.

Я сел, потер лицо ладонями. Восемьдесят четвертый день. Почти весь эксперимент мне понадобился, чтобы привыкнуть к запаху ванили по утрам, к разбросанным повсюду зарядкам и к ощущению, что я не один. А теперь я снова был в своей привычной, стерильной реальности одиночки.

— О, живой, — Денис вошел в комнату, на ходу завязывая галстук. Он выглядел бодрым и раздражающе нормальным. — Кофе на кухне. Аспирин там же.

— Спасибо.

— Не за что. Слушай, Макс... — он остановился в дверях, перестал возиться с галстуком и посмотрел на меня серьезно. — Я не лезу в твои дела. Ты взрослый мужик, сам знаешь, как рушить свою жизнь. Но...

— Но что?

— Ты идиот.

Я усмехнулся. Губы потрескались.

— Это я уже слышал. Новые аргументы будут?

— Будут. — Денис достал телефон. — Я знаю, ты в режиме радиомолчания. Но это ты должен увидеть.

Он подошел и сунул экран мне под нос.

— Что там? Очередная статья про "архитектора-альфонса"?

— Нет. Это пост Анны. Ночной.

Я хотел отвернуться. Не хотел бередить рану. Но взгляд зацепился за черную картинку. Просто черный квадрат Малевича вместо привычных ярких фото.

Я начал читать.

"...те 5 миллионов были не попыткой купить тебя. Это была попытка спасти твою мечту..."

"...Я деактивирую аккаунт. Я вернусь только тогда, когда (и если) ты вернешься домой..."

Я перечитал эти строки дважды. Потом трижды. Буквы расплывались.

Анна Лебедева деактивировала аккаунт.

Для любого другого человека это значило бы "взять перерыв". Для неё это было равносильно тому, как если бы я сжег свой диплом архитектора и удалил все чертежи. Это было профессиональное самоубийство: для всех остальных она теперь выглядела как "пользователь не найден".

Она отказалась от того, что строила годами. Ради меня. Ради того, чтобы доказать мне — идиоту, параноику, гордецу, — что я для неё важнее лайков.

— Она это сделала? — спросил я хрипло. — Реально деактивировалась?

— Аккаунт деактивирован, — кивнул Денис. — Я проверял. "Пользователь не найден". Два миллиона подписчиков, контракты, реклама... Всё в трубу.

Он убрал телефон.

— Знаешь, Макс, женщины многое делают ради внимания. Истерят, бьют посуду, пишут гадости. Но когда женщина молча уничтожает свою карьеру, чтобы доказать тебе свою правоту... это не игра. Это, брат, любовь. Или отчаяние. Что, в принципе, одно и то же.

Я встал. Голова кружилась, но это уже не имело значения.

— Мне нужно ехать.

— Да неужели? — Денис хмыкнул. — Ключи от машины на тумбочке. И да, ты выглядишь как бомж. Умойся хотя бы. Не пугай девушку.

— Спасибо, Дэн.

— Потом сочтемся. Построй мне дачу. И вали уже.

Я не помню, как доехал до лофта. Кажется, я собрал все камеры на Садовом, подрезал пару таксистов и один раз проехал на желтый. В голове билась одна мысль: "Только бы она была там".

Только бы она не ушла. Только бы не решила, что с неё хватит.

Я припарковался как попало, перекрыв выезд мусоровозу (плевать), и побежал к подъезду. Консьерж Сергей Петрович проводил меня взглядом, полным осуждения, но мне было все равно.

Восьмой этаж. Дверь.

Я потянулся к ключам, но рука дрожала так, что я не мог попасть в замочную скважину.

"Спокойно, Ковалев. Дыши. Это просто дверь. За ней просто женщина".

Нет. За ней — моя жизнь.

Я наконец открыл замок. Толкнул дверь.

В лофте было темно. Шторы задернуты, свет выключен. Воздух был спертым, тяжелым. Пахло вином и... одиночеством.

— Анна? — позвал я. Голос сорвался.

Тишина.

Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Неужели опоздал?

Я прошел в гостиную. Камеры стояли на своих местах, но их "глаза" были темными. Шнуры выдернуты из розеток и валялись на полу, как мертвые змеи. Умный дом молчал — ни музыки, ни приветственного света.

— Анна!

Шорох со стороны балкона.

Я бросился туда.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодной кирпичной кладке, завернувшись в плед. Рядом стояла пустая бутылка вина и бокал.

Она подняла голову. В полумраке её лицо казалось белым пятном. Глаза — огромные, темные провалы.

— Ты вернулся, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Голос был тихим, безжизненным.

— Я вернулся.

Я опустился перед ней на колени. Мне было все равно, что брюки испачкаются, что колени болят. Я хотел быть на одном уровне с ней.

— Ты прочитал пост? — спросил она.

— Да.

— И пришел проверить, правда ли я исчезла?

— Я пришел, потому что я идиот.

Она слабо улыбнулась. Улыбка получилась кривой, болезненной.

— Это мы уже выяснили вчера.

— Анна, — я потянулся к ней, но не коснулся. Боялся, что она отшатнется. — Зачем ты это сделала? Зачем деактивировала блог?

— Потому что ты сказал, что я живу ради контента. — Она посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было упрека, только усталость. — Я хотела доказать, что могу жить ради тебя.

— Тебе не нужно было ничего доказывать.

— Нужно было. Ты ушел. Ты не поверил мне. Ты решил, что я продала нас за охваты.

— Прости меня.

— "Прости" — это очень маленькое слово, Максим. А дыра внутри — очень большая.

Она отвернулась к окну.

— Я сидела здесь всю ночь. Без телефона. Без камер. В тишине. И знаешь, что я поняла?

— Что?

— Что тишина — это страшно. Когда не с кем поделиться. Когда никто не пишет комментарии. Ты остаешься наедине со своими мыслями. И мои мысли были о том, что я... я не умею любить так, чтобы мне верили.

— Нет, — я схватил её за руки. Они были ледяными. — Ты умеешь. Это я не умею верить. Я привык искать подвох. Я привык проверять чертежи на ошибки. А с тобой... с тобой я испугался.

— Чего?

— Того, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что такая женщина, как ты — яркая, живая, невероятная — может полюбить такого сухаря, как я. И когда случился этот эфир... мой мозг просто подсунул мне привычное объяснение: "Это всё игра. Тебя используют". Потому что поверить в то, что меня используют, проще, чем поверить в то, что меня любят.

Она медленно повернула голову ко мне. В глазах блеснули слезы.

— Ты правда так думаешь? Что ты сухарь?

— Я архитектор, Анна. Я строю стены. А ты их ломаешь.

— Я не хотела ломать тебя. Я хотела... построить что-то вместе.

— Мы построим. — Я сжал её ладони, пытаясь согреть их своим теплом. — Я восстановлю всё. Проект, репутацию, деньги... плевать на деньги. Я найду их. Я заработаю. Но я не могу потерять тебя.

— А если... а если я больше не хочу играть в этот эксперимент?

— Эксперимента больше нет. Есть мы.

Я видел, как она колеблется. Как в ней борются обида и чувство. Она была измотана, напугана, ранена. Мною.

— Максим, — прошептала она. — Я деактивировала аккаунт. Я больше не блогер. Я просто Аня. Безработная, с плохой репутацией и разбитым сердцем. Тебе такая нужна?

Вместо ответа я притянул её к себе. Резко, сильно. Она уткнулась мне в плечо и заплакала. Горько, навзрыд, выпуская всю боль этой ночи.

Я гладил её по спине, по спутанным волосам, целовал висок и шептал какие-то глупости. "Тише", "я здесь", "я люблю тебя".

Стоп.

Я замер. Я сказал это?

Анна тоже замерла. Она отстранилась и посмотрела на меня мокрыми глазами.

— Что ты сказал?

Я набрал воздуха в грудь. Терять было нечего. Все стены рухнули.

— Я сказал, что люблю тебя. Не как сосед. Не как партнер. Я люблю тебя, Анна. Люблю твой хаос, твои веснушки, твою зависимость от телефона, которую ты победила ради меня. Люблю тебя.

Она смотрела на меня, не мигая. По щекам текли слезы.

— Скажи это еще раз.

— Я люблю тебя.

— И ты не уйдешь?

— Никогда. Даже если ты включишь все камеры мира.

Она всхлипнула и бросилась мне на шею. Мы повалились на пол, на ковер, запутавшись в пледе. Я целовал её лицо, соленое от слез, её губы, её шею. Я чувствовал, как она дрожит, как её руки сжимают мои плечи, словно она боится, что я исчезну.

— Я тоже тебя люблю, — шептала она мне в губы. — Господи, как же я тебя люблю, идиот ты этакий.

— Я знаю. Я исправлюсь.

— Не надо исправляться. Просто люби меня. Сейчас.

Её руки скользнули под мою футболку, царапая спину. В этом прикосновении было столько отчаяния и жажды, что у меня потемнело в глазах.

Это было не нежное утро после первой ночи. Это было примирение на грани истерики. Нам нужно было почувствовать друг друга, убедиться, что мы здесь, что мы живые, что мы вместе.

— Пойдем, — хрипло сказал я, поднимая её на руки.

— Куда?

— В спальню. В единственное место, где нет призраков прошлого.

Я нес её через темную квартиру, и мне казалось, что я несу самое драгоценное, что есть в мире. Мой хрупкий, безумный, любимый хаос.

В спальне было темно, только полоска света из коридора падала на пол, разрезая комнату пополам. Но мне не нужен был свет. Я знал каждую линию её тела, каждый изгиб, каждый вдох.

Я опустил Анну на кровать, и она потянула меня за собой, не разжимая рук, словно боялась, что если отпустит хоть на секунду — я растворюсь в воздухе.

— Не уходи, — выдохнула она мне в губы.

— Я здесь.

Мы избавлялись от одежды с лихорадочной поспешностью. Пуговицы, молнии, ткань — всё это казалось лишним, мешающим барьером. Когда моя рубашка полетела на пол, а следом за ней её домашнее платье, мы остались кожа к коже.

Ощущение её горячего, обнаженного тела, прижатого ко мне, выбило из легких остатки воздуха.

Это было не похоже на нашу первую ночь. Тогда была нежность, узнавание, осторожность. Сейчас это был голод. Первобытный, яростный голод людей, которые только что выжили в катастрофе и теперь должны доказать самим себе, что они живы.

Я целовал её шею, ключицы, спускаясь ниже, и чувствовал, как она выгибается навстречу, как её пальцы с силой впиваются в мои плечи, оставляя отметины. Её кожа была горячей, влажной от слез и желания.

— Максим... — её голос сорвался на стон, когда моя рука скользнула по её животу, очерчивая бедро, и нашла то место, где она хотела меня больше всего.

Она была готова. Настолько готова, что от одного прикосновения её бедра дрогнули, раздвигаясь шире, приглашая, умоляя.

Я навис над ней, опираясь на руки, глядя в её лицо. В темноте её глаза казались черными озерами.

— Ты моя, — прорычал я. — Скажи это.

— Твоя, — выдохнула она. — Всегда твоя.

Я вошел в неё одним движением — глубоко, до упора, желая заполнить собой всё её пространство, все её мысли. Анна вскрикнула, запрокинув голову, и обхватила меня ногами, прижимая к себе так тесно, что казалось, между нами не прошел бы и лист бумаги.

Мы двигались в едином, рваном ритме. Это был не танец — это была борьба, в которой не было проигравших. Я чувствовал, как её тело сжимает меня, как она пульсирует вокруг меня, и это ощущение сводило с ума, заставляя терять контроль, забывать обо всем, кроме этой комнаты, этого запаха, этого жара.

Скрип кровати, сбивчивое дыхание, влажный звук соприкосновения тел, тихие стоны, переходящие в крик — всё смешалось в одну симфонию близости.

— Смотри на меня, — потребовал я, переплетая свои пальцы с её и прижимая её руки к подушке над головой.

Она открыла глаза. В них было столько любви и страсти, что у меня защемило сердце. Я видел, как она кусает губы, сдерживая крик, как румянец заливает её щеки.

Я наклонился и поцеловал её — жестко, глубоко, передавая ей свой ритм. Я хотел, чтобы она чувствовала то же, что и я: эту безумную, всепоглощающую потребность быть вместе.

— Еще... Максим, пожалуйста... — шептала она между поцелуями.

Я ускорил темп, чувствуя, как она напрягается подо мной, как её дыхание становится коротким, прерывистым. Она была на грани. И я был рядом с ней.

Когда волна накрыла её, я почувствовал, как её тело содрогнулось в сладкой судороге, как она выгнулась дугой, выкрикивая мое имя. Этот звук стал моим спусковым крючком. Я сделал несколько последних, сильных толчков, отдавая ей всё, что у меня было, и рухнул в бездну вслед за ней, растворяясь в белой вспышке чистого, абсолютного счастья.

Мы лежали неподвижно, переплетенные, мокрые от пота, и слушали, как успокаивается наше дыхание. Сердце Анны билось у меня под ладонью — быстро, гулко, живым комочком.

Я поцеловал её во влажный висок.

— Ты как? — спросил я тихо.

— Живая, — прошептала она, не открывая глаз. — Впервые за два дня — живая.

Она пошевелилась, устраиваясь удобнее в кольце моих рук.

— Максим?

— Мм?

— Мы правда справимся? С деньгами, с проектом, с хейтерами?

Я прижал её к себе крепче.

— Справимся. У нас нет выбора. Мы теперь команда. Помнишь?

— Помню.

— А команде нужен отдых. Спи.

Она заснула почти мгновенно, измотанная стрессом и страстью. А я лежал, глядя в темноту, и думал о том, что еще вчера моя жизнь казалась разбитой на осколки. А сегодня я собрал их заново. И пусть швы еще свежие и болят, но то, что получилось, казалось мне прочнее прежней жизни.

Я нащупал её руку под одеялом и переплел наши пальцы.

Завтра мы будем решать проблемы. Завтра мы будем думать, как жить дальше без блога и без денег.

Но сейчас, в этой темной комнате, в тишине, нарушаемой только нашим дыханием, я был самым богатым человеком на свете.

И я знал, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах, я не отпущу её руку.

Даже если весь мир будет против нас.

Глава 15

Анна

Утро восемьдесят пятого дня эксперимента началось не с будильника и не с привычной суеты съемочного графика. Оно началось с запаха.

Тонкого, дразнящего аромата поджаренного хлеба, крепкого кофе и чего-то неуловимо мужского — смеси геля для душа и теплой кожи. Я потянулась в кровати, чувствуя, как каждая мышца тела приятно ноет после вчерашней... даже не ночи, а марафона. Простыни сбились в ком, подушки валялись на полу, а солнечный свет, заливавший комнату через незашторенные окна, казался не врагом, высвечивающим недостатки, а софитом, подсвечивающим наше счастье.

Я провела рукой по второй половине кровати. Пусто, но тепло. Максим встал совсем недавно.

— Доброе утро, соня, — его голос раздался от двери.

Я приподнялась на локте, щурясь от солнца. Максим стоял в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. На нем были только джинсы, надетые наспех, босиком, с влажными после душа волосами. В руках он держал поднос.

Настоящий, деревянный поднос, на котором дымились две чашки кофе и стояла тарелка с горой тостов.

— Ты принес завтрак в постель? — спросила я, и мой голос звучал хрипло и сонно. — Это нарушение пункта о "равноправии в быту".

— Я внес поправки в устав, — он подошел к кровати и поставил поднос на тумбочку, а сам сел рядом, придавив матрас своим весом. — Пункт 15.1: "В случае особо бурного примирения пострадавшая сторона имеет право на усиленное питание и кофе в постель".

— Пострадавшая сторона? — я рассмеялась, обвивая руками его шею. — Мне казалось, мы оба были в эпицентре взрыва.

— Возможно. Но я восстанавливаюсь быстрее. Архитектурная прочность.

Он поцеловал меня. Вкус кофе смешался со вкусом зубной пасты и его губ. Это был медленный, ленивый поцелуй людей, у которых впереди целая вечность. Никакой спешки, никакого страха, что сейчас позвонит инвестор или напишет хейтер.

— Знаешь, — сказала я, отстраняясь и беря чашку. — Я могла бы привыкнуть к такому. К жизни без Телеграма.

Я не лукавила. Пару дней назад я деактивировала аккаунт, и, к моему удивлению, мир не рухнул. Солнце все так же вставало, кофе был вкусным, а мужчина рядом — реальным. Фантомные боли в пальцах, привыкших скроллить ленту, почти прошли.

— Тебе не обязательно привыкать навсегда, — сказал Максим, намазывая тост маслом. — Ты можешь восстановить аккаунт.

— Не хочу. Пока не хочу. Там слишком много шума. А мне нравится тишина.

— Тишина, — повторил он задумчиво. — Да. В ней слышно главное.

Мы завтракали прямо в постели, кроша на простыни (за что Максим-педант даже не упрекнул меня), и строили планы. Не контент-планы, а планы на жизнь.

— Сегодня нужно съездить в офис, — сказал он, становясь серьезнее. — Поговорить с юристами. Попробовать найти лазейку в договоре с Крамским.

— Я могу поехать с тобой? — предложила я. — Буду сидеть в машине и посылать тебе лучи поддержки. Или могу принести кофе твоим юристам.

— Лучше оставайся дома. Отдохни. Тебе нужно прийти в себя после... всего.

— Я в порядке, Макс. Правда.

— Я знаю. Но мне будет спокойнее, если ты будешь здесь. В безопасности. В нашем периметре.

Наш периметр. Звучало как крепость.

— Хорошо, — согласилась я. — Я займусь уборкой. Попытаюсь оттереть пятно от вина с ковра. И, может быть, начну рисовать. Я сто лет не брала в руки кисти не для видео.

— Нарисуй меня, — попросил он вдруг.

— Тебя?

— Да. Хочу увидеть себя твоими глазами. Не через объектив камеры, а... так.

— Это будет самый субъективный портрет в мире.

— Я на это и рассчитываю.

Когда он ушел в душ собираться, я осталась в постели, допивая остывающий кофе. Я чувствовала себя абсолютно, непростительно счастливой. Казалось, что черная полоса закончилась. Мы пережили скандал, разрыв, унижение и нашли друг друга заново. Теперь все должно быть хорошо.

Я встала, накинула халат и вышла в гостиную.

Телефон Максима лежал на кухонном острове. Он забыл его, пока был в душе.

Вдруг экран загорелся. Одно уведомление. Второе. Третье.

Телефон начал вибрировать и ползти по гладкой поверхности стола. Ззз-ззз-ззз. Звук был настойчивым, тревожным.

Я подошла ближе, не собираясь читать, просто чтобы поправить его, чтобы не упал. Но взгляд сам зацепился за всплывающее сообщение.

От абонента "Денис Волков":

"Макс, не открывай интернет. Срочно перезвони мне. Это п*ц."

Сердце пропустило удар. Денис не тот человек, который паникует без повода.

Следом пришло сообщение от моего бывшего менеджера (которого я не удалила из контактов):

"Аня, скажи, что это фейк. Пожалуйста, скажи, что это дипфейк. У меня телефон разрывается."

И еще одно, от неизвестного номера:

"Ссылка. Смотри, пока не удалили. Твоя шлюха дает жару."

Холод сковал меня от макушки до пяток. Руки затряслись так, что я едва не выронила чашку, которую несла в раковину.

Что происходит?

Я посмотрела на свой телефон, который лежал на диване. Я не включала его со вчерашнего вечера.

Я медленно, словно во сне, подошла к дивану. Взяла свой айфон. Нажала кнопку включения.

Экран ожил и тут же взорвался.

Это было не цунами. Это был ядерный взрыв. Тысячи уведомлений. Сотни пропущенных звонков. Мессенджеры висели, не успевая прогружать сообщения.

Я открыла Телеграм. Первый же канал в топе новостей.

Заголовок, набранный капслоком:

"ЭКСКЛЮЗИВ: БЛОГЕР АННА ЛЕБЕДЕВА И АРХИТЕКТОР МАКСИМ КОВАЛЕВ. ДОМАШНЕЕ ВИДЕО БЕЗ ЦЕНЗУРЫ."

И превью.

Картинка была черно-белой, зернистой, но качество... качество было пугающе хорошим. Ракурс сверху. Спальня. Наша кровать.

Я узнала это мгновенно. Это было не вчера. Это было...

Я нажала «Воспроизвести», не веря своим глазам. Палец дрожал.

На видео были мы. Тот самый первый раз. Утро после дождя. Когда мы думали, что отключили все камеры. Когда мы заключили новый контракт — "никаких камер в спальне".

Но камера была.

Она висела где-то под потолком, в углу, захватывая всю кровать. И она видела всё.

Каждое движение. Каждое прикосновение. То, как Максим нависал надо мной. То, как я выгибалась ему навстречу. Мое лицо, искаженное страстью. Его руки на моем теле.

Звук.

О боже, звук был слишком четким. Мои стоны. Его рычание. Мой шепот: "Я твоя всегда» Я выронила телефон. Он упал на мягкий ковер, но звук удара показался мне грохотом обрушившегося здания.

Видео продолжало играть. Из динамика доносились наши сбивчивые дыхания, звук поцелуев, скрип кровати. Эти звуки, которые еще минуту назад были священными, принадлежали только нам, теперь стали общественным достоянием. Грязью. Порнографией для миллионов.

Я смотрела на цифры под видео.

2,3 миллиона просмотров.

За три часа.

Комментарии обновлялись с такой скоростью, что их невозможно было прочитать. Но отдельные фразы выхватывались глазом, как вспышки стробоскопа:

"Ну наконец-то! Хватит ломать комедию с целомудрием!"

"Качественная картинка. Свет выставлен профи. Постанова 100%."

"А я говорила, что её уход из Телеги — это прогрев! Вот и кульминация!"

"Сколько стоит продать своего мужика, Ань?"

"Бедный парень. Его использовали как реквизит."

"#СливАнны — новый тег? Ахаха."

Меня скрутило. Желчь подступила к горлу. Я зажала рот рукой, пытаясь сдержать рвотный позыв.

В этот момент дверь ванной открылась.

Вышел Максим.

Он вытирал волосы полотенцем, напевая что-то себе под нос. От него валил пар, кожа была розовой от горячей воды. Он выглядел расслабленным, довольным жизнью мужчиной, который собирается провести день с любимой женщиной.

Он увидел меня.

Полотенце замерло в его руках. Улыбка медленно сползла с лица, сменившись настороженностью.

— Анна? — он сделал шаг ко мне. — Что случилось? Ты белая, как...

Его взгляд упал на пол, где лежал мой телефон. Экран еще светился. Видео закончилось и началось заново, на автоповторе.

Звук. Этот проклятый звук. Мой стон, громкий, несдержанный, заполнил тишину лофта.

Максим застыл.

Я видела, как он пытается осознать услышанное. Как его мозг, привыкший к логике, отказывается верить в происходящее.

Он перевел взгляд на кухонный остров, где лежал его собственный телефон, который я оставила там вибрирующим. Он все еще светился уведомлениями.

Максим подошел к столу. Медленно, словно во сне. Взял свой телефон. Прочитал сообщение от Дениса. Открыл ссылку.

Я хотела крикнуть "Не смотри!", но голос пропал. Я могла только сидеть на диване, обхватив себя руками, и смотреть, как рушится мой мир.

Максим смотрел на экран. Секунду. Десять. Минуту.

Я видела его профиль. Видела, как с его лица сходит краска, оставляя его серым, безжизненным. Как напрягается челюсть, так что желваки начинают ходить ходуном. Как жилка на виске начинает биться в бешеном ритме.

Он опустил руку с телефоном. Медленно повернулся ко мне.

В его глазах не было больше ни любви, ни нежности, ни того тепла, в котором я купалась все утро. Там был лед. Абсолютный, мертвый ноль по Кельвину.

— Откуда? — спросил он. Голос был тихим, но от этого еще более страшным.

— Я... я не знаю... — просипела я. — Я только что увидела...

— Откуда там камера, Анна? — он повысил голос. — Мы проверили всё. Я лично отключил всё оборудование. Мы договорились. Пункт 1. Никаких камер в спальне.

— Я не знаю! Клянусь, я не знаю!

Он прошел мимо меня в спальню. Я слышала, как он двигает мебель, как что-то падает. Через минуту он вернулся.

— В датчике дыма, — сказал он. — Микрокамера. Профессиональная. С широким углом обзора и записью звука.

Он подошел ко мне вплотную. Я вжалась в спинку дивана.

— Кто имел доступ в квартиру, чтобы её установить? — спросил он.

— Я не знаю... Курьеры, уборщица...

— Чушь, — отрезал он. — Чтобы поставить такое оборудование и настроить передачу данных, нужно время. И доступ к сети.

Он посмотрел на мой телефон, лежащий на полу.

— "Я удаляю Телеграм", — процитировал он мой вчерашний пост с ядовитой усмешкой. — "Я хочу тишины". Красивый ход. Гениальный прогрев. А потом — бац! — и слив самого горячего эксклюзива. Охваты, наверное, сейчас пробили стратосферу?

Я замотала головой, слезы брызнули из глаз.

— Максим, ты что... Ты думаешь, это я?

— А кто?! — заорал он так, что я сжалась. — Кому это выгодно? Мне? Чтобы меня уволили отовсюду? Чтобы надо мной смеялся весь город? Или тебе? Блогеру, у которого падает статистика и которому нужен скандал, чтобы вернуться в топ?

— Я люблю тебя! — закричала я в ответ. — Как ты можешь такое думать?!

— Любишь? — Он рассмеялся, и этот смех был страшнее крика. — Ты любишь контент, Анна. Ты любишь внимание. Ты любишь быть жертвой или героиней. А я... я просто удачный персонаж в твоем сценарии. "Замкнутый архитектор и страстная блогерша". Отличный сюжет. Порно — вишенка на торте.

— Нет! Нет! Это неправда!

— Неправда? — он сунул мне под нос свой телефон. — Почитай комментарии. "Посмотрите на ракурс, это явно профи снимал". "Свет выставлен идеально". Ты даже трахаешься на камеру, выставляя свет, Анна.

Это был удар ниже пояса.

Я встала, шатаясь.

— Если ты... если ты действительно веришь, что я способна продать нас... продать это... — я задохнулась от боли. — То ты меня никогда не знал. И никогда не любил.

Он посмотрел на меня с таким отвращением, словно я была грязью на его ботинке.

— Я любил женщину, которую придумал. А перед собой вижу профессиональную лгунью.

Он развернулся и пошел в спальню.

— Я собираю вещи.

— Максим, подожди! — я бросилась за ним. — Давай разберемся! Вызовем полицию! Экспертов!

— Чтобы ты сняла об этом еще один влог? "Мой парень вызывает копов"? Нет уж. Хватит.

Он швырял вещи в сумку как попало. Рубашки, джинсы, ноутбук. Его руки дрожали от ярости.

— Контракт еще не закончен! — крикнула я в отчаянии, пытаясь уцепиться хоть за что-то.

Он остановился. Медленно повернулся ко мне.

— Контракт? — тихо переспросил он. — Ты смеешь говорить мне о контракте после того, как выложила в сеть видео, где я... где мы...

Он не смог договорить. Ему было физически больно это произносить.

— Я этого не делала!

— Докажи, — бросил он. — Ах да, ты не можешь. Потому что камера была в твоей квартире, подключена к твоему вай-фаю, и доступ к ней имели только твои люди.

Он застегнул молнию на сумке.

— Я ухожу. И если ты или твои журналисты приблизитесь ко мне хоть на метр — я подам в суд. И я уничтожу тебя, Анна. Я применю все свои связи, всех юристов, я камня на камне от твоей "карьеры" не оставлю.

Он прошел мимо меня, задев плечом. Я стояла, не в силах пошевелиться. Ноги приросли к полу.

В прихожей он обулся, накинул куртку.

Я смотрела на его спину. Еще пять минут назад эти плечи обнимали меня. Эти руки приносили мне кофе.

— Максим, — прошептала я. — Пожалуйста. Не уходи так.

Он замер на секунду у двери. Рука лежала на ручке.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал он, не оборачиваясь. — Я поверил. Я, взрослый мужик, поверил, что стал для тебя важнее лайков. Спасибо за урок. Он стоил мне всего, но зато я его усвоил.

Дверь хлопнула.

Звук закрывающегося замка прозвучал как выстрел в голову.

Я осталась одна. В пустой квартире, залитой солнечным светом, который теперь казался издевательством.

На тумбочке остывал кофе. Два тоста лежали на тарелке, нетронутые.

А на полу валялся телефон, на экране которого продолжало крутиться видео нашей любви, превращенной в грязь.

Я сползла по стене на пол и закрыла уши руками, чтобы не слышать этот звук. Но он звучал у меня в голове.

Вместе с его словами: "Я уничтожу тебя".

Эксперимент закончился. Началась война.

Тишина, наступившая после хлопка двери, была не пустой. Она была тяжелой, плотной, давящей на уши, как вода на глубине.

Я стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь, и ждала. Глупая, наивная часть меня все еще надеялась, что сейчас замок щелкнет, дверь откроется, и Максим вернется. Скажет, что погорячился. Что мы разберемся. Что он верит мне.

Но замок молчал. А шаги на лестнице стихли.

Я сползла по стене на пол, прямо на холодную плитку, где еще валялись мои кроссовки, которые я так и не убрала со вчерашнего дня. Обхватила колени руками и начала раскачиваться. Вперед-назад. Вперед-назад.

В голове крутилась одна и та же фраза: "Я уничтожу тебя".

Человек, который час назад приносил мне завтрак в постель и целовал мои пальцы, теперь хотел меня уничтожить. И самое страшное — у него были на это все причины. С его точки зрения, я была чудовищем.

Телефон в гостиной, который я так и не подняла с ковра, снова начал вибрировать. Звук жужжания по ворсу ковра напоминал скрежет насекомого.

Я заставила себя встать. Ноги были ватными, словно я разучилась ходить. Вернулась в гостиную.

На экране светилось имя: "Мама".

Я зажмурилась. Только не это. Я не готова. Мне нужно время, чтобы придумать ложь, чтобы собрать себя по кускам...

Но телефон не умолкал. Мама звонила пятый раз подряд. Если я не отвечу, она приедет. Или вызовет МЧС.

Я нажала "Принять".

— Анечка! — Голос Елены Вадимовны дрожал от ярости, которую она пыталась замаскировать под ледяное спокойствие. — Ты можешь мне объяснить, что происходит?

— Мам, я...

— Молчи! — оборвала она. — Я только что вышла из офиса нотариуса. И знаешь, что меня спросила секретарь? "Елена Вадимовна, а правда, что ваша дочь сменила профиль деятельности на... развлекательный жанр для взрослых?"

Меня затошнило.

— Мам, это утечка. Меня взломали. Или скрытая камера...

— Какая разница?! — Её голос сорвался на крик. — Ты понимаешь, что ты наделала? Ты опозорила нас! Не только себя — нас! Моя фамилия тоже Лебедева! Как мне теперь смотреть в глаза клиентам? Как мне продавать элитную недвижимость, когда все обсуждают, в какой позе моя дочь...

— Мама, пожалуйста... — я всхлипнула. — Мне больно. Максим ушел.

— И правильно сделал! — отрезала она безжалостно. — Я говорила тебе. Я предупреждала! Этот твой "эксперимент" добром не кончится. Но я думала, ты просто поиграешь в любовь и расстанешься. А ты устроила порнографическое шоу на всю страну!

— Я не устраивала! Я жертва!

— Жертва? — Она холодно рассмеялась. — Жертва — это тот мужчина, которого ты втянула в свою грязь. А ты — дура, Анна. Безответственная, эгоистичная дура, которая ради лайков готова лечь под камеру. Я не хочу тебя видеть. Не звони мне, пока не удалишь это... непотребство из интернета.

Гудки.

Она бросила трубку. Моя мать, которая должна была быть на моей стороне, только что подтвердила слова Максима.

Я швырнула телефон на диван. Он отскочил и упал экраном вниз.

"Все думают, что это я. Все."

Я прошла на кухню. Там, на тумбочке, все еще стоял поднос с остывшим кофе и засохшими тостами. Памятник нашему счастливому утру. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна истерики.

Я схватила поднос и швырнула его в раковину. Чашки разбились с грохотом, осколки разлетелись по всей кухне, кофе залил белоснежную столешницу грязной лужей.

— Ненавижу! — закричала я в пустоту. — Ненавижу вас всех!

Я осела на пол среди осколков и разрыдалась. Громко, некрасиво, воя от боли и обиды. Я плакала о Максиме, о маме, о своей репутации, о том, что я такая идиотка, которая не заметила камеру в собственной спальне.

Через час, когда слезы кончились, оставив после себя лишь опустошение и головную боль, в дверь позвонили.

Я вздрогнула.

Максим? Вернулся? Понял, что погорячился?

Я бросилась к двери, не глядя в глазок, распахнула её...

На пороге стояла София. Бледная, с огромной сумкой и бутылкой водки в руке.

— Я видела, — сказала она вместо приветствия. — Впусти. Там внизу уже дежурят журналисты из "ЛайфНьюс".

Я отступила, пропуская её. София захлопнула дверь, закрыла на все замки и посмотрела на меня.

— Ты выглядишь как труп, — констатировала она.

— Я и есть труп. Социальный, профессиональный и личный.

— Не драматизируй. Трупы не ревут так, что тушь стекает до подбородка. Где Максим?

— Ушел.

— Совсем?

— Собрал вещи. Сказал, что я профессиональная лгунья. Что я это подстроила ради охватов. Обещал уничтожить меня в суде.

София присвистнула и прошла в гостиную, ставя водку на стол рядом с моим телефоном, который снова начал светиться от уведомлений.

— Жестко. Но ожидаемо. С его точки зрения, это выглядит именно так: ты вернулась в Телеграм с триумфом.

— Я не возвращалась! Я деактивировала аккаунт!

— Видео залито не с твоего аккаунта, Аня. Оно залито с "левого" профиля, но репостнули его все. И все уверены, что источник — ты.

Она открыла бутылку, не спрашивая про стаканы, и налила немного прозрачной жидкости в кружку с надписью «Босс-леди».

— Пей. Тебе надо.

Я послушно сделала глоток. Водка обожгла горло, но немного прояснила мозги.

— Соня, скажи честно. Ты тоже думаешь, что это я?

Подруга посмотрела на меня своим рентгеновским взглядом пиарщика.

— Я знаю тебя десять лет, Аня. Ты способна на глупости. Ты способна на хаос. Но ты не способна на подлость. И ты никогда бы не стала торговать своим телом вот так... дешево.

— Спасибо, — я снова всхлипнула.

— Но, — она подняла палец, — с точки зрения пиара, это выглядит как идеально спланированная акция. Камера была профессиональной. Звук чистый. Ракурс выгодный — лиц почти не видно, но тебя узнать можно. Кто-то очень постарался.

— Кто?! — я вскочила и начала ходить по комнате. — Кто мог это сделать? Кому я перешла дорогу?

— Список твоих врагов? — София загибала пальцы. — Завистливые блогеры. Рекламодатели, которым ты отказала. Бывшие...

Я замерла.

— Антон.

София застыла с кружкой у рта.

— Ларин? Думаешь, он?

— Он угрожал мне. Когда приходил сюда. Сказал, что я пожалею. Что я "жалкая".

— Но как он мог установить камеру? У него нет ключей.

— Я не знаю... — Я подошла к окну, осторожно отодвинула штору. Внизу, у подъезда, стояли машины с логотипами телеканалов. — Но он единственный, кто ненавидит меня настолько сильно. И он единственный, кто выигрывает от моего падения.

Я вспомнила его самодовольное лицо. Его слова о том, что я "живу ради контента".

— Соня, — я повернулась к подруге. — Мне нужно знать правду.

— Правду? — София грустно усмехнулась. — Правда сейчас никому не интересна. Людям нужно шоу. И ты им его дала. Поневоле, но дала.

— Мне плевать на людей! Мне нужно, чтобы Максим узнал правду. Он думает, что я предала его. Я не могу с этим жить.

— Максим сейчас недоступен, Аня. Я звонила Денису пока ехала. Он сказал, что Максим в состоянии аффекта. Он никого не хочет слышать. Особенно тебя.

Я почувствовала, как отчаяние снова накрывает меня с головой.

— И что мне делать? Сидеть здесь и ждать, пока меня линчуют?

София встала, подошла ко мне и взяла за плечи.

— Нет. Ты будешь бороться. Но не сейчас. Сейчас ты пойдешь в душ, смоешь с себя этот ужас, выпьешь снотворное и поспишь. А завтра мы начнем думать, как спасти то, что осталось от твоей жизни.

— От моей жизни ничего не осталось.

— Осталась ты. И я. И твоя злость. — София заглянула мне в глаза. — Я вижу, что ты злишься, Аня. И это хорошо. Злость лучше, чем слезы. Используй её.

Она была права. Во мне, под слоем боли и страха, начинала шевелиться холодная, темная злость. На того, кто это сделал. На того, кто превратил мою любовь в порнографию. На того, кто заставил Максима уйти.

Я пошла в душ. Стояла под горячей водой, смывая с себя этот день, и думала о камере.

Камера в датчике дыма.

Кто-то должен был её туда поставить. Кто-то должен был войти в квартиру. Кто-то должен был знать, где мы спим.

Я вышла из ванной, завернутая в полотенце. София уже убрала осколки на кухне и сидела на диване с ноутбуком, подчищая комментарии (сизифов труд, но она старалась).

— Соня, — сказала я. — Ты останешься?

— Конечно. Я не оставлю тебя одну в осажденной крепости.

Мы легли в гостиной — я на диване, София в кресле. Я боялась заходить в спальню. Мне казалось, что там до сих пор кто-то смотрит на меня из угла.

Я лежала в темноте и смотрела на мигающий огонек датчика движения в прихожей.

"Джарвис", умный дом. Он знает всё. Он видел всех, кто входил и выходил.

Внезапно меня осенило.

Камеры в коридоре! Те, что снаружи, в подъезде! Управляющая компания!

Я села на диване.

— Соня? — прошептала я.

— Мм? — сонно отозвалась подруга.

— Завтра утром мы идем в управляющую компанию.

— Зачем?

— Мы будем искать крысу.

— Спи, Шерлок, — пробормотала София. — Утро вечера мудренее.

Я легла обратно, но сон не шел.

Я думала о Максиме. Где он сейчас? Думает ли обо мне? Или ненавидит каждой клеткой своего тела?

"Я уничтожу тебя".

Пусть уничтожает. Пусть ненавидит. Главное, чтобы он узнал правду. Я найду того ублюдка, который это сделал. Я вытащу его на свет. Я заставлю его признаться.

И тогда, может быть... может быть, Максим посмотрит на меня не как на врага.

Я сжала кулак под подушкой.

Слезы высохли. Осталась только цель.

Найди камеру. Найди видео. Найди человека.

Эксперимент закончился. Началось расследование.

Глава 16

Максим

Диван у Дениса оказался на двадцать сантиметров короче моего роста и по жесткости напоминал бетонную плиту, прикрытую тонким слоем поролона. Подушка пахла стиральным порошком с отдушкой "Альпийская свежесть" — резкий, химический запах, от которого свербило в носу.

Я лежал, уставившись в потолок, где по штукатурке змеилась длинная трещина. Мой профессиональный мозг автоматически отметил: усадка здания, нарушение технологии отделки, риск отслоения.

Обычно такие мысли помогали мне успокоиться. Структурировать хаос. Но сегодня этот механизм сломался.

Вместо трещины я видел лицо Анны.

Не то лицо, которое смотрело на меня с экранов миллионов смартфонов — искаженное страстью, запрокинутое, с приоткрытыми губами. Нет. Я видел её лицо в тот момент, когда я уходил. Бледное, с потекшей тушью, с глазами, полными такого отчаяния, которое невозможно сыграть.

"Ты меня никогда не знал. И никогда не любил".

Я закрыл глаза, пытаясь выжечь этот образ из памяти. Вместо этого перед внутренним взором всплыло видео. То самое.

Звук её голоса. Моё имя, которое она шептала.

Меня скрутило. Физически. Желудок подпрыгнул к горлу, и я с трудом сдержал рвотный позыв. Это была не просто измена. Это было публичное вскрытие. Нас выпотрошили, как рыб на рынке, и разложили внутренности на прилавке.

— Максим, — голос Дениса донесся из кухни, сопровождаемый звоном посуды. — Я знаю, что ты не спишь. Ты дышишь так, будто пытаешься втянуть в себя всю атмосферу Земли. Вставай. Кофе стынет, и он отвратительный. Как ты любишь.

Я сел. Голова отозвалась гулким колокольным звоном. Вчера мы выпили бутылку виски. Или две. Я не помнил момент отключки. Я помнил только, как пытался объяснить Денису, почему Анна — гениальная актриса, а я — самый большой лох в истории архитектуры.

Я натянул джинсы (вчерашние, мятые) и вышел на кухню.

Денис стоял у плиты, помешивая что-то на сковороде. На нем был фартук с надписью «Целуй повара», который смотрелся на его бородатой физиономии максимально нелепо.

— Яичница, — сообщил он, не оборачиваясь. — С беконом. Жиры и углеводы — лучшее средство от экзистенциального кризиса.

Я рухнул на стул. Кухня у Дениса была маленькой, заставленной профессиональной утварью. Здесь пахло жареным луком и специями. Нормальный, мужской запах. Никакой ванили. Никаких духов.

— Я не голоден.

— Плевать. Ешь. Тебе нужны силы, чтобы ненавидеть весь мир.

Он поставил передо мной тарелку. Яичница смотрела на меня двумя желтыми глазами.

— Ты видел новости? — спросил я хрипло.

— Видел. — Денис сел напротив с кружкой кофе. — Анна удалила Телеграм.

Я замер с вилкой в руке.

— Что?

— Удалила. Аккаунт деактивирован. "Пользователь не найден". Два миллиона подписчиков, рекламные контракты — псу под хвост.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось сомнение.

— Это ход, — сказал я, заставляя свой голос звучать твердо. — Пиар-стратегия. "Уход в тень", чтобы подогреть интерес. Через неделю вернется с эксклюзивным интервью.

— Макс, — Денис посмотрел на меня с жалостью, от которой захотелось ударить кулаком в стену. — Ты правда в это веришь? Или пытаешься себя убедить?

— Я знаю, как работает эта индустрия, Дэн. Анна живет ради лайков. Она сама мне это говорила. "Если этого нет в сторис, этого не было".

— Люди меняются.

— Люди врут. Особенно когда на кону большие деньги и слава.

Я отложил вилку. Кусок в горло не лез.

— Ты думаешь, она сама слила видео? — спросил Денис прямо.

— А кто еще? — Я начал загибать пальцы, чувствуя, как возвращается вчерашняя ярость. — Камера была в её квартире. В датчике дыма. Это не проходной двор, Дэн. Туда не может зайти кто угодно и ковыряться в потолке. Это "умный дом", там логи доступа, коды.

— Ну, допустим. А мотив?

— Хайп. Она теряла охваты. Эксперимент становился скучным. "Счастливая семейная жизнь" продается хуже, чем порно-скандал.

— И ради этого она уничтожила свою репутацию?

— Она её монетизировала. Черный пиар — тоже пиар. Теперь её имя знает каждая собака.

Денис покачал головой.

— Не сходится, Макс. Я видел её глаза, когда она приезжала. Она была... раздавлена. Актеры так не играют.

— Ты её не знаешь. Она профессионал.

В этот момент мой телефон, который я включил пять минут назад (мазохизм, чистой воды мазохизм), зазвонил.

На экране высветилось имя: Леонид Игоревич Крамский.

У меня похолодело внутри. Главный инвестор. Человек, от которого зависел мой социальный проект. Человек, который не терпел скандалов.

— Тихо, — бросил я Денису и принял вызов. — Доброе утро, Леонид Игоревич.

— Доброе? — Голос Крамского был сухим, как осенний лист. — Для кого как, Максим Андреевич. Для кого как.

— Я могу объяснить...

— Не нужно. Я всё видел. И я, и совет директоров, и, к сожалению, моя супруга. Интернет — страшная сила.

— Это... это недоразумение. Утечка данных. Я уже работаю с юристами.

— Максим, — перебил он меня. В его голосе не было злости, только усталость и деловая холодность. — Мы строительная компания. Мы строим дома, а не декорации для порнофильмов. Нам нужна репутация надежности, стабильности. А ваше имя сейчас ассоциируется с... грязью.

— Это моя личная жизнь!

— Когда вы становитесь лицом социального проекта, ваша личная жизнь становится общественной. Вы должны были быть символом помощи погорельцам. Благородным архитектором. А стали героем мемов.

Я сжал телефон так, что экран скрипнул.

— Вы отзываете финансирование?

— Мы замораживаем проект. Неопределенный срок. До тех пор, пока... шум не уляжется. И, боюсь, нам придется сменить главного архитектора. Мы не можем рисковать имиджем фонда.

— Вы меня увольняете? — спросил я прямо. — Из моего же проекта?

— Мы расторгаем контракт, Максим. Юристы пришлют бумаги. Мне жаль. Искренне жаль. Идея была хорошей. Но реализация... подвела.

Гудки.

Я медленно опустил руку с телефоном. Экран погас.

— Что? — спросил Денис. Он всё слышал по моему лицу.

— Всё, — сказал я. Голос был чужим, плоским. — Проекта нет. Меня уволили.

— Из-за видео?

— Из-за "репутационных рисков". Я теперь токсичный актив. Грязь.

Я встал и подошел к окну. Девятый этаж. Серый двор, заставленный машинами. Уныние.

— Вот и всё, Дэн. Три года работы. Бессонные ночи. Чертежи, сметы, согласования. Всё, ради чего я вообще ввязался в этот чертов эксперимент с Анной. Всё сгорело.

Я повернулся к другу.

— И ты хочешь сказать, что она не виновата? Это её камера. Её квартира. Её блогерские игры. Она уничтожила меня, Дэн. Полностью. Под фундамент.

Денис молчал слишком долго. Не потому что соглашался — я видел, как он уже собирает в голове факты, но мне тогда хотелось не фактов, а подтверждения моей злости.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна черной, удушающей ненависти. К ней. К себе. К этому городу.

— Налей мне еще, — сказал я, кивая на початую бутылку виски на столе.

— Макс, сейчас десять утра.

— Плевать. Я безработный порно-актер. Мне можно.

Денис вздохнул, достал два стакана и плеснул янтарную жидкость.

— За мечту, — сказал я, чокаясь с воздухом. — Не чокаясь. Как на поминках.

Я выпил залпом. Обжигающая волна прошла по пищеводу, но легче не стало. В голове продолжало крутиться видео. Кадры, где я целую её. Где я шепчу ей слова любви.

Теперь эти кадры смотрели Крамский, его жена, мои коллеги, мои бывшие однокурсники.

Меня передернуло.

— Я должен забрать вещи, — сказал я вдруг.

— Откуда? Из лофта?

— Да. Там остались мои чертежи. Ноутбук. Моя жизнь. Я сбежал вчера как трус, похватав только одежду.

— Ты не поедешь туда сейчас, — твердо сказал Денис.

— Почему?

— Потому что там осада. Журналисты. Они тебя разорвут. И потому что там Анна.

— Мне плевать на Анну.

— Врешь. — Денис встал, загораживая выход из кухни. Он был ниже меня, но шире в плечах — годы работы с тяжелыми котлами сказывались. — Ты сейчас в состоянии аффекта. Если ты увидишь её, ты либо убьешь её, либо...

— Либо что?

— Либо простишь. А потом будешь ненавидеть себя за это.

Я рассмеялся. Смех получился лающим, злым.

— Прощу? После того, как она лишила меня всего? Дэн, ты романтик. А я реалист. Я хочу забрать свои вещи и забыть её имя.

— Посиди здесь. — Денис положил руку мне на плечо. — Дай остыть. Хотя бы до вечера. Я съезжу сам, если надо будет. Но тебе там появляться нельзя. Ты сейчас не архитектор, Макс. Ты — ходячая бомба.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Он был прав. Я был бомбой. И взрыватель уже тикал.

Я вернулся на диван и рухнул на него лицом вниз.

В голове билась одна мысль: Зачем?

Зачем я поверил? Зачем открылся? Зачем позволил себе эту слабость — любить?

Я ведь знал. Знал с самого начала: хаос разрушителен. Анна — это хаос. Красивый, яркий, притягательный, но смертельный для таких структур, как я.

Я вспомнил её слова на балконе: "Я думаю о тебе не только как блогер думает о хорошем контенте".

Ложь. Красивая, сладкая ложь.

Она получила свой контент. Самый громкий, самый скандальный, самый вирусный. Она победила.

А я остался на обломках.

Телефон снова пискнул. Уведомление из новостного канала.

"Анна Лебедева деактивировала аккаунт и исчезла из соцсетей. Эксперты называют это гениальным ходом для подогрева интереса перед запуском нового курса по отношениям".

Я швырнул телефон в стену. Он ударился с глухим стуком и упал на ковер. Экран, кажется, треснул.

Отлично. Так ему и надо.

Я закрыл глаза и попытался уснуть. Или умереть. Мне было все равно.

Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо.

За окном была темнота. В квартире горел только тусклый свет вытяжки на кухне. Голова раскалывалась так, будто в черепной коробке устроили демонтаж несущих конструкций отбойным молотком.

— Вставай, — голос Дениса звучал устало. — Хватит изображать коврик.

Я сел, морщась от боли. Во рту был вкус пустыни и дешевого спирта. Разбитый телефон так и валялся на ковре, черным экраном вверх, как надгробие моей социальной жизни.

— Который час? — прохрипел я.

— Почти полночь. Я принес еду. И новости.

Слово "новости" подействовало как удар током. Я мгновенно протрезвел.

— Что там? Еще один инвестор отказался? Или мое лицо теперь печатают на туалетной бумаге?

— Хуже. Или лучше. Зависит от того, насколько ты готов включить мозг.

Денис прошел на кухню. Я поплелся за ним, чувствуя себя стариком. Каждое движение давалось с трудом. Тело болело, словно меня били. Хотя, по сути, так оно и было — моральное избиение оставляет следы похлеще физического.

На столе стояла коробка с пиццей и бутылка минералки. Я жадно припал к воде, выпив полбутылки залпом.

— Садись, — Денис кивнул на стул. — И слушай.

Он достал свой планшет.

— Я весь день мониторил ситуацию. Не как друг, а как сторонний наблюдатель. И знаешь, что я вижу?

— Что меня смешали с грязью?

— Это понятно. Но я вижу еще кое-что. Нестыковки, Макс. Архитектурные нестыковки.

Он открыл фото — скриншот профиля Анны. Точнее, того, что от него осталось. Пустая страница. "Пользователь не найден".

— Ты говорил, это пиар-ход, — сказал Денис. — "Уход в тень". Но я позвонил знакомому маркетологу. Знаешь, что он сказал?

— Что?

— Что деактивировать аккаунт-миллионник на пике хайпа — это самоубийство. Это как сжечь банкноты, когда ты выиграл в лотерею. Если бы она хотела хайпа, она бы закрыла профиль, ограничила комментарии, но оставила бы страницу. Чтобы реклама крутилась. Чтобы статистика росла. А она исчезла полностью: контракты, связи, история за пять лет.

Я смотрел на серую аватарку. Логика Дениса была железной. Я сам знал, как Анна дорожила своим блогом. Это был её ребенок. Её хлеб.

— Может, она просто испугалась? — предположил я, но голос звучал неуверенно. — Давления?

— Допустим. Идем дальше. Видео.

Денис открыл тот самый ролик. Я отвернулся.

— Не буду смотреть.

— Смотри! — рявкнул он. — Ты архитектор или истеричка? Смотри на детали!

Я заставил себя взглянуть на экран. На нас. На переплетенные тела.

— Ракурс, — сказал Денис, тыча пальцем в экран. — Камера сверху. Строго вертикально. Ты сказал, она была в датчике дыма?

Он говорил уже не как друг, который пытается меня утешить, а как человек, разбирающий улику: без эмоций, только геометрия, доступ и техническая возможность.

— Да.

— А теперь вспомни планировку лофта. Где там датчик?

Я закрыл глаза, восстанавливая в памяти чертеж потолка. Я помнил каждую линию.

— В центре комнаты. Над люстрой.

— А кровать?

— Кровать сдвинута к стене. В "слепую зону", как мы договаривались.

— Именно. — Денис победно посмотрел на меня. — Если бы камера была в штатном датчике дыма, она бы снимала край кровати и пол. Чтобы получить такой ракурс — строго над изголовьем, — камеру нужно было перевесить. Или поставить новую.

Меня прошиб холодный пот.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что кто-то зашел в квартиру, просверлил потолок или приклеил датчик в новом месте, настроил угол, проверил картинку. Это работа не на пять минут. Это монтаж.

Я вспомнил тот день. Мы были в лофте почти круглосуточно. Анна выходила только в магазин...

Стоп.

За неделю до этого. Когда она болела. Я выходил в аптеку. Я спал в гостиной.

Или когда меня не было?

— Кто имел доступ? — спросил Денис. — Кроме тебя и Анны.

— Никто. Умный дом. Коды доступа только у нас.

— А уборка?

— Приходили при нас.

— А ремонтники?

В памяти всплыл эпизод трехнедельной давности. Анна жаловалась на кондиционер. Сказала, что он шумит. Вызвала мастера. Меня не было дома — я был на объекте.

— Мастер по кондиционерам, — медленно произнес я. — Приходил три недели назад. Анна была дома одна.

— И что он делал?

— Чинил блок. В спальне.

Пазл начал складываться. Криво, косо, но детали подходили друг к другу.

— Если это был мастер... — начал я.

— ...то он мог поставить камеру. Спокойно, пока хозяйка варила кофе или сидела в телефоне.

— Но зачем? Зачем какому-то левому мастеру снимать нас? Чтобы продать видео?

— Возможно. А возможно, его наняли. Кто знал про ваш эксперимент? Кто ненавидел вас обоих?

Имя всплыло в мозгу мгновенно, как неоновая вывеска.

Антон.

Бывший парень. Блогер. Человек, который приходил к нам, угрожал, оскорблял. Который знал адрес. Который знал, что такое хайп.

И который сегодня написал тот пост: "Я предупреждал".

Я схватил свой разбитый телефон. Он не включался.

— Дай свой, — потребовал я у Дениса.

— Зачем?

— Мне нужно посмотреть сторис Антона.

Денис протянул гаджет. Я нашел профиль @anton_travels.

Последняя история, выложенная два часа назад. Антон сидит в баре, пьет коктейль. Улыбается.

"Справедливость — это блюдо, которое подают холодным. И снятым в 4К".

Подпись мелким шрифтом.

Меня накрыло.

Я вспомнил глаза Анны. "Ты не веришь мне?"

Я вспомнил, как она плакала. Как она пыталась меня остановить.

А я назвал её профессиональной лгуньей. Я сказал, что она продала нас. Я бросил её одну разгребать этот ад, пока сам жалел себя и пил виски.

Если Денис прав... Если это Антон... То я совершил ошибку, которую нельзя исправить извинениями. Я предал единственного человека, который был на моей стороне.

— Я должен ехать, — сказал я, вставая. Ноги подкосились, но я удержался за стол.

— Куда? К Антону? Морду бить?

— К ней. В лофт.

— Макс, — Денис покачал головой. — Там все еще журналисты. Ты пьян, ты выглядишь как зомби. И самое главное — она тебя не пустит.

— Пустит.

— Ты разбил ей сердце, чувак. Ты публично от неё отрекся. Если ты придешь сейчас, ты сделаешь только хуже. Ей нужно время. И тебе нужно время. Чтобы найти доказательства.

— Какие доказательства?

— Видео с камер наблюдения в подъезде. Логи умного дома. Что угодно, что подтвердит твою теорию про мастера или Антона. Ты же архитектор, черт возьми. Ты инженер. Перестань истерить и включи логику. Найди факты. Приди к ней не с пустыми руками и "прости", а с головой врага на блюде.

Я посмотрел на друга. Он был прав. Чертовски прав.

Просто прийти и сказать "я ошибся" — мало. После того, что я ей наговорил, слова ничего не стоят. Мне нужно действие. Мне нужно искупить вину.

Я сел обратно на стул.

— Ты прав. Мне нужны записи с камер управляющей компании.

— Вот это уже разговор.

— Но как я их достану? Это закрытая информация.

— Ты жил там почти три месяца. Ты знаешь консьержа. Сергея Петровича, да?

— Да.

— У тебя есть бутылка хорошего коньяка?

— Нет.

— У меня есть. — Денис полез в шкаф. — Бери. Езжай завтра утром. Трезвый. Выбритый. В нормальной одежде. Поговори с ним. Узнай, кто приходил. Посмотри журналы.

Я кивнул. План действий начал вырисовываться в голове. Четкий, структурированный план.

Привести себя в порядок.

Найти доказательства невиновности Анны.

Найти того, кто это сделал.

Уничтожить его. (Юридически, конечно. Или физически — как пойдет).

Вернуть Анну.

Пятый пункт казался самым сложным. Почти невыполнимым. Но без него остальные не имели смысла.

— Спасибо, Дэн, — сказал я.

— Сочтемся. А теперь иди спать. Тебе нужно выглядеть как человек, а не как ошибка генетики.

Я пошел в душ. Стоял под ледяной водой и думал об Анне. О том, как она сейчас там, одна, в темноте.

"Я уничтожу тебя", — сказал я ей.

Господи, какой же я идиот. Я уничтожил не её. Я уничтожил себя.

Но я отстрою всё заново. Кирпичик за кирпичиком. Даже если на это уйдет вся жизнь.

Я вышел из ванной, нашел в шкафу у Дениса чистую футболку. Лег на жесткий диван.

Сна не было. Была только холодная, злая решимость.

Я найду правду. И я принесу её Анне.

Даже если она никогда меня не простит.

Глава 17

Анна

Я не спала третью ночь подряд.

Сначала не спала от счастья. Потом от горя. Теперь — от злости.

Эта злость была новой. Она не была горячей и истеричной, как в первые часы после ухода Максима. Она была холодной, расчетливой и острой, как скальпель. Она выжигала слезы и проясняла мысли.

Я сидела на полу в гостиной, обхватив колени руками, и смотрела на восход. Солнце поднималось над Москвой — равнодушное, яркое, — освещая руины моей жизни. Разбросанные вещи, пустые бутылки, выключенные камеры.

В голове, как заезженная пластинка, крутились слова Максима.

"Докажи. Ах да, ты не можешь. Потому что камера была в твоей квартире..."

Он был прав. Бремя доказательства лежало на мне. Презумпция невиновности не работает, когда против тебя — видео в 4К и общественное мнение.

Я встала. Тело затекло, мышцы ныли, но голова работала ясно, как никогда.

Если камера была, значит, она все еще там. Максим сказал "в датчике дыма". Он не снял её. Он просто увидел, убедился и ушел.

Значит, улика на месте.

Я пошла в спальню.

Заходить туда было страшно. Это место, которое еще недавно было храмом нашей любви, теперь казалось оскверненным. Я чувствовала себя так, словно вхожу в комнату, где произошло убийство. Убийство моего счастья.

Я подняла голову.

На потолке, прямо над кроватью, висел белый пластиковый диск датчика дыма. Стандартный, незаметный. Часть системы "умный дом", которую так ненавидел Максим.

Я притащила с кухни высокий барный стул. Забралась на него. Мои руки дрожали, но я заставила их слушаться.

Датчик выглядел обычно. Но когда я включила фонарик на телефоне и посветила сбоку, я увидела это.

Крошечное, меньше спичечной головки, отверстие в пластиковом корпусе. Оно не было заводским. Края были чуть неровными, словно пластик проплавили или просверлили тончайшим сверлом. А внутри, если приглядеться, поблескивал стеклянный глаз линзы.

Черная дыра, которая засосала мою жизнь.

Я сфотографировала датчик. Потом еще раз, макросъемкой. Потом аккуратно, стараясь не оставить отпечатков (господи, я действительно думаю про отпечатки?), повернула корпус против часовой стрелки.

Датчик снялся легко.

Внутри, среди стандартных микросхем, был припаян чужеродный элемент. Маленький черный блок с батарейкой и картой памяти.

Карта памяти была крошечной. На ней не мог храниться бесконечный архив — такие штуки пишут по движению и перезаписывают старое. Если там и остался файл, Антон выбрал самый ударный, самый разрушительный.

Я спустилась со стула, держа датчик в руках как ядовитую змею.

Вот оно. Доказательство. Это не я. Я бы никогда не смогла спаять такую конструкцию. Я гуманитарий, я не отличаю вольтметр от амперметра. Это работа кого-то, кто знал, что делает.

Но кто?

Максим сказал: "Кто имел доступ?".

Я положила датчик на стол и достала свой старый блокнот. Розовый, с единорогами. Сейчас он казался насмешкой над моей наивностью.

Я начала писать список.

Я (нет).

Максим (нет).

Уборка. Клининговая служба "Белоснежка". Три девочки. Приходили по вторникам. Всегда под присмотром. Они моют полы, а не сверлят потолки. Вычеркиваем.

Курьеры. Доставка до двери. Дальше порога не заходят. Вычеркиваем.

Гости. София. Денис (заходил один раз). Кристина (была в гостиной, в спальню не заходила). Вычеркиваем.

Технический персонал.

Я замерла. Ручка зависла над бумагой.

Три недели назад. Я жаловалась Максиму, что кондиционер в спальне шумит. Он сказал вызвать мастера. Я вызвала. Из управляющей компании.

Пришел парень. Молодой, в кепке, с ящиком инструментов. Максим был на объекте. Я была дома одна.

Я монтировала видео на кухне. Парень работал в спальне. Дверь была прикрыта ("чтобы не пылить", сказал он). Он возился там около часа.

Я вспомнила, как он вышел. Кепка была натянута низко на глаза. Он буркнул что-то про "замену фильтра", взял деньги (наличными, терминал "сломался") и быстро ушел.

Я даже не посмотрела на него толком. Я была занята контентом.

"Ты живешь в телефоне", — сказал мне тогда Антон.

Антон.

Меня словно током ударило.

Я вспомнила тот день. Утро. Я выложила сторис: "Максим уехал, я одна дома, жду мастера, работа кипит". Я отметила геолокацию. Я всегда отмечаю геолокацию.

Я открыла ноутбук. Зашла в архив сторис. Нашла тот день.

Да. Вот оно. "Жду мастера". "Мастер пришел". Фото его ящика с инструментами в коридоре.

Я приблизила фото. Обычный синий ящик. Но на ручке... на ручке был наклеен стикер. Половина стикера.

Желтый смайлик с перечеркнутыми глазами. Nirvana? Нет, просто смайлик.

Я где-то видела этот стикер.

Память услужливо подкинула картинку. Полгода назад. Мы с Антоном гуляем по "Флакону". Он покупает набор стикеров для своего чемодана. "Клевые, да? Буду клеить на все свое барахло".

У меня перехватило дыхание.

Не может быть. Это паранойя. Антон — блогер, а не взломщик. Он не мог прийти ко мне под видом мастера. Я бы узнала его голос, его фигуру...

Или нет?

Если он был в маске (тогда многие ходили в медицинских масках из-за сезонного гриппа). В кепке. В мешковатой робе. И он почти не говорил.

Мне нужны были доказательства. Железные.

Я посмотрела на часы. Семь тридцать утра. Управляющая компания открывается в девять. Но охрана работает круглосуточно.

Я быстро оделась. Джинсы, худи с капюшоном, черные очки. Я не хотела, чтобы меня узнали соседи. Я была "той самой из порно-ролика".

Я взяла с собой датчик дыма, сунула его в сумку.

Спускаясь в лифте, я молилась только об одном: чтобы записи с камер наблюдения хранились дольше двух недель.

На ресепшене сидела не Катя, с которой я иногда болтала, а начальник смены охраны — Сергей Петрович. Тот самый, который смотрел на меня не просто с неодобрением, а с брезгливостью. Как смотрят на кучу мусора, которую кто-то забыл убрать из элитного холла.

Я подошла к стойке.

— Доброе утро, Сергей Петрович.

Он медленно поднял глаза от монитора. Взгляд тяжелый, колючий.

— Доброе, Анна Валерьевна. Если вы по поводу журналистов, то мы их гоняем. Но они за территорией стоят, там наши полномочия всё.

— Я не по поводу журналистов. Мне нужен доступ к архиву видеонаблюдения.

Он хмыкнул и откинулся на спинку кресла.

— Архив только по запросу полиции. Или суда. Вы же знаете правила.

— Я знаю правила. А еще я знаю, что три недели назад в моем лофте был посторонний. Под видом сотрудника управляющей компании.

Сергей Петрович нахмурился. Его профессиональная гордость была задета.

— У нас посторонних не бывает. Все заявки фиксируются. Все мастера штатные.

— Да? — Я достала из сумки датчик дыма с впаянной камерой и положила его на стойку перед ним. — Тогда объясните мне, откуда в штатном оборудовании, которое обслуживаете вы, появилось шпионское устройство?

Он взял датчик. Повертел в руках. Его лицо изменилось. Брезгливость сменилась озабоченностью. Это был серьезный "косяк" службы безопасности.

— Это что?

— Это то, из-за чего моя жизнь полетела к чертям, Сергей Петрович. И это было установлено три недели назад. Когда ко мне приходил мастер по кондиционерам. Я хочу видеть, кто это был.

Он колебался. Правила против реальности.

— Если это увидит полиция, — тихо сказала я, наклоняясь ближе, — то у вашей компании будут большие проблемы. Проникновение, незаконная слежка... Я пока не вызывала полицию. Я пришла к вам.

Это был блеф. Мне нужна была полиция, но позже. Сейчас мне нужна была информация, которую менты будут добывать неделю по официальным запросам.

Сергей Петрович посмотрел на меня, потом на датчик.

— Ладно, — буркнул он. — Три недели назад? Какое число?

— Двадцать седьмое. Время с 14:00 до 16:00.

Мы прошли в комнату охраны. Сергей Петрович сел за пульт, пальцы забегали по клавиатуре.

— Этаж восьмой... Камера у лифта... Камера в коридоре...

На экране замелькали кадры. Уборщица. Сосед с собакой. Курьер с пиццей.

— Стоп! — крикнула я. — Вот. 14:15.

На экране появился человек. Кепка надвинута на глаза, объемная рабочая куртка, в руках синий ящик для инструментов.

— Увеличьте, пожалуйста.

Изображение стало зернистым, но я увидела то, что искала.

На ручке ящика, который он держал, был наклеен стикер. Желтый смайлик с перечеркнутыми глазами. Половина стикера была содрана, но улыбка осталась.

Я знала этот ящик. Антон таскал в нем реквизит для съемок, когда мы еще жили вместе. "Мой тревожный чемоданчик", — называл он его.

Человек на видео поднял голову, проверяя номер квартиры. На долю секунды камера поймала его профиль под козырьком кепки.

Этот нос. Этот подбородок.

Сердце пропустило удар.

Это был не мастер. Это был Антон.

— Вы его знаете? — спросил Сергей Петрович, заметив мою реакцию.

— Знаю, — выдохнула я. — Сергей Петрович, мне нужна копия этого фрагмента. Прямо сейчас.

— Не положено...

— Пожалуйста. — Я посмотрела на него, и, наверное, в моем взгляде было столько боли и ярости, что даже старый охранник дрогнул. — Этот человек уничтожил меня. Дайте мне возможность защититься.

Он молча вставил флешку в разъем.

— Только я вам ничего не давал. Вы сами... как-то достали.

— Спасибо. Я не забуду.

Я вышла из управляющей компании, сжимая флешку в кармане так, что пластик врезался в ладонь.

Пазл сложился.

Антон. Мой бывший. Человек, с которым я прожила два года. Человек, который обвинял меня в фальши.

Он переоделся рабочим. Он проник в мою квартиру. Он установил камеру над моей кроватью. Он смотрел. И он ждал.

Меня затрясло от омерзения. Мне казалось, что я грязная. Что мне нужно в душ, под кипяток, содрать с себя кожу.

Но вместо душа мне нужно было другое.

Мне нужно было его признание.

Я достала телефон. Разблокировала экран. Нашла контакт, который, как я думала, больше никогда не использую.

Антон Ларин.

Палец завис над кнопкой вызова.

Если я позвоню и начну орать, он бросит трубку и заляжет на дно. Нет. Мне нужно действовать хитрее. Мне нужно выманить его. Сыграть на его эго. На том самом, которое заставило его всё это сделать.

Я открыла мессенджер и начала печатать.

"Антон, привет. Ты был прав. Насчет всего. Мне очень плохо. Я одна, все отвернулись. Максим оказался мудаком. Мне нужно поговорить с кем-то, кто меня понимает. Пожалуйста, давай встретимся. Ты единственный, кто знает этот мир изнутри."

Отправила.

Это была самая мерзкая ложь в моей жизни. Но ради правды я была готова врать сколько угодно.

Ответ пришел через минуту. Три прыгающие точки...

"Привет, малыш. Я же говорил. Ладно, не реви. Подъезжай в 'Кофеманию' на Патриках через час. Утешу."

"Утешу".

Я почувствовала, как губы растягиваются в злой, хищной улыбке.

— Утешишь, — прошептала я. — Обязательно утешишь.

Я вызвала такси.

До встречи с моим палачом оставался час. У меня было время подготовиться. Я скачала приложение-диктофон, проверила зарядку и поправила волосы.

Я больше не была жертвой. Я была охотником. И капкан был готов. "Кофемания" на Патриарших гудела, как растревоженный улей. Звон ложек о фарфор, гул голосов, запах дорогого кофе и сплетен. Идеальное место для публичной казни.

Я выбрала столик в углу, подальше от входа, но так, чтобы нас было видно. Я не хотела приватности. Я хотела свидетелей, пусть даже они не будут слышать наш разговор.

Я положила телефон на стол экраном вниз. Приложение "Скрытая запись" работало в фоновом режиме. Чувствительность микрофона выкручена на максимум.

Руки дрожали, и я спрятала их под стол, сцепив в замок так сильно, что побелели костяшки.

— Привет, — раздался над головой знакомый голос. Слишком знакомый. Слишком довольный.

Я подняла глаза.

Антон выглядел так, словно только что выиграл в лотерею. Безупречная укладка, свежий цвет лица, модный бомбер. Он светился. Чужое горе — лучшее топливо для его эго.

— Привет, — мой голос прозвучал тихо и надломленно. Мне даже не пришлось играть — усталость и страх сделали своё дело.

Он сел напротив, вальяжно откинувшись на спинку кресла.

— Выглядишь паршиво, — констатировал он с деланным сочувствием. — Мешки под глазами, бледная... Тяжелая ночка?

— Худшая в моей жизни.

— Официант! — он щелкнул пальцами. — Двойной капучино и... Ань, тебе что? Воды? Или сразу коньяка?

— Воды. Без газа.

Когда официант отошел, Антон наклонился ко мне через стол. Его глаза, обычно холодные, сейчас блестели лихорадочным блеском азарта.

— Ну рассказывай. Как там твой... "идеальный мужчина"? Сбежал?

Я опустила голову, разглядывая скатерть.

— Сбежал. Собрал вещи и ушел. Сказал, что я шлюха. Что я сама это подстроила.

Антон хмыкнул. Довольно, сыто.

— Ну, я же говорил. Он слабак. Не выдержал давления. Ему нужна была картинка, а не ты.

— Он сказал, что я разрушила его жизнь, — я всхлипнула (это было легко, слезы стояли близко). — Что его проект закрыли. Что он меня уничтожит. Антон, мне страшно. Я не знаю, что делать. Весь мир против меня.

Антон потянулся через стол и накрыл мою руку своей. Его ладонь была теплой и влажной. Меня передернуло от отвращения, но я не отстранилась.

— Ну-ну, тихо. Ты не одна. Я же здесь. Я тебя предупреждал, помнишь? Я говорил, что этот эксперимент — ошибка. Что ты заигралась.

— Я знаю... Ты был прав. Во всем прав.

Эти слова подействовали на него как наркотик. Его эго раздулось, заполнив собой всё пространство кафе.

— Конечно, прав. Я знаю тебя как облупленную. Ты всегда лезешь куда не надо, а потом плачешь. Но ничего. Пройдет время, все забудут. Может, даже вернешься в топ. Черный пиар — тоже пиар.

— Какой пиар, Антон? — я подняла на него заплаканные глаза. — Это позор. Кто-то снял нас в постели. Кто-то залез ко мне в дом. Я боюсь там ночевать. Мне кажется, они всё еще там.

— Никого там нет, успокойся.

— Откуда ты знаешь? — я затаила дыхание. — Это сделал профессионал. Камера в датчике дыма... Это гениально и чудовищно.

Антон самодовольно улыбнулся. Улыбка змеи, которая видит кролика.

— Ну, насчет чудовищно не знаю. А насчет гениально — согласен. Ракурс был отличный. Всё... видно.

— Максим думает, что это я поставила камеру.

— И правильно думает. Логично же.

— Но это не я! — я повысила голос, привлекая внимание соседей. — Я не знаю, кто это! Я бы отдала всё, чтобы узнать имя этого урода!

Антон сжал мою руку сильнее.

— Тише, не истери. Какая разница, кто? Главное — результат. Ты получила урок. Ты поняла, что нельзя менять настоящих людей — таких, как я — на наемных актеров.

— Ты... ты считаешь, что это урок?

— Я считаю, что это справедливость, Аня. Карма. Ты унизила меня своим "счастьем" напоказ. Ты выставила меня дураком. Теперь мы квиты.

Я почувствовала, как внутри меня холодная ярость сменяет страх. Он был так близко. Еще чуть-чуть.

— Квиты? — переспросила я шепотом. — То есть ты думаешь, что тот, кто это сделал... он отомстил за тебя?

Антон наклонился еще ближе. Его лицо было в сантиметрах от моего. Он потерял бдительность. Он чувствовал себя победителем, который добивает поверженного врага.

— Аня, ты всегда была наивной. Ты думала, что можно просто вычеркнуть меня из жизни? Заменить другим? Я знаю твой адрес. Я знаю твои привычки. Я знаю, когда тебя нет дома.

— Ты... о чем?

— О том, что иногда нужно взять ситуацию в свои руки. Чтобы показать зарвавшейся девочке её место.

Сердце колотилось в горле. Он почти сказал это.

— Антон, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Скажи мне. Это ты? Это ты был тем мастером по кондиционерам?

Он замер на секунду. В его глазах мелькнуло сомнение, но тщеславие победило. Он не мог удержаться, чтобы не похвастаться своим "триумфом".

— А если я? — он усмехнулся. — Что ты мне сделаешь? У тебя нет доказательств. Никто тебе не поверит. Ты — опозоренная блогерша, а я — жертва твоих интриг.

— Значит, это ты, — утвердительно сказала я. — Ты приклеил камеру. Ты украл видео. Ты слил его в сеть.

— Я просто восстановил баланс, — прошептал он злобно. — Ты хотела шоу? Ты его получила. Наслаждайся просмотрами, дорогая. Это мой прощальный подарок.

Всё.

У меня было всё, что нужно.

Я медленно вытянула руку из-под его ладони. Выпрямила спину. Вытерла слезы.

Мое лицо изменилось. Маска жертвы сползла, обнажив ледяное спокойствие.

— Спасибо за подарок, Антон, — сказала я своим обычным, твердым голосом. — Он мне очень пригодится.

Антон нахмурился. Он заметил перемену.

— В смысле?

Я взяла телефон со стола. Перевернула его экраном вверх. Нажала "Стоп" в приложении диктофона.

— В смысле, что запись получилась отличной. Чистый звук. Признание в проникновении, незаконной слежке и распространении порнографии. Статьи 137 и 242 УК РФ. До пяти лет, кажется?

Лицо Антона посерело. Улыбка сползла, как приклеенная.

— Ты... ты писала?

— Каждое слово.

Он дернулся, пытаясь выхватить телефон, но я была готова. Я резко отдернула руку.

— Не советую, — сказала я громко. — Здесь камеры. Свидетели. И запись уже в облаке.

Антон застыл. Он смотрел на меня с ужасом, который сменялся животной яростью.

— Ты сука, — прошипел он.

— Нет, Антон. Я — блогер. И я умею работать с контентом. А ты — вор и сталкер. И кстати... — я наклонилась к нему, — ...тот стикер со смайликом на ящике с инструментами? Ты забыл его отклеить. Он отлично виден на записи с камер охраны.

Его глаза расширились. Он понял, что это конец.

— Ты не посмеешь, — прохрипел он. — Я тебя засужу. Я скажу, что это монтаж.

— Попробуй. Но сначала посмотри мое новое видео. Оно выйдет через час. И, поверь, охваты будут бешеные.

Я встала. Взяла сумку.

— Чао, Антон. Надеюсь, в тюрьме есть вай-фай. Хотя вряд ли.

Я развернулась и пошла к выходу. Ноги дрожали, но я шла прямо, с высоко поднятой головой. Я чувствовала его взгляд, полный ненависти, спиной. Но мне было все равно.

Я победила.

Дома меня ждала София. Она сидела за моим компьютером, готовая к монтажу.

— Ну как? — спросила она, когда я вошла.

— Есть, — я кинула телефон на диван. — Он признался. И мы его похороним.

Следующие два часа мы работали как проклятые. София монтировала, я писала текст.

Мы собрали всё:

Фото датчика дыма с впаянной камерой.

Запись с камер наблюдения: Антон в рабочей форме входит в квартиру. Зум на стикер. Сравнение со старым фото его чемодана.

И, наконец, аудиозапись из кафе. Его голос: "Я просто восстановил баланс. Ты хотела шоу? Ты его получила".

София параллельно отправила архив юристу, Сергей Петрович писал заявление в управляющую компанию, а копия записи уходила в полицию. Публичный ролик был не заменой делу — он был защитой от молчания, пока официальная машина только начинала поворачиваться.

Видео получилось коротким. Пять минут сухих фактов. Никаких слез. Никаких эмоций. Только холодная, убийственная правда.

В конце я села перед камерой. Без макияжа, в простой белой футболке.

— "Я не хотела этого делать, — сказала я в объектив. — Я хотела исчезнуть. Но я поняла, что молчание — это согласие. А я не согласна быть жертвой. Этот человек разрушил мою жизнь, жизнь моего любимого мужчины и мою веру в людей. Но он не разрушит меня. Антон, это твой 'баланс'. Лови".

Мы нажали "Опубликовать".

На всех платформах сразу. Ютуб, восстановленный аккаунт в Телеграме (я вернула его только ради этого поста).

— Всё, — сказала София, откидываясь на спинку стула. — Бомба сброшена.

Мы сидели и смотрели на экран.

Первые просмотры пошли через секунду. 100... 500... 1000...

Комментарии взорвались.

"ОХРЕНЕТЬ!"

"Это Антон?! Тот самый 'позитивный тревел-блогер'?!"

"Урод! Сажать таких надо!"

"Аня, прости нас! Мы не верили..."

"Где полиция??"

"Максим был прав... Это не она..."

Через полчаса видео было везде. Паблики, которые вчера травили меня, теперь переобувались в прыжке, публикуя разоблачение "сталкера-маньяка".

Антон закрыл комментарии через десять минут. Через двадцать — удалил аккаунт. Но интернет помнит всё.

Я смотрела на поток поддержки и извинений, но чувствовала только пустоту.

— Ты молодец, — София обняла меня за плечи. — Ты очистила свое имя.

— Да, — тихо сказала я. — Имя очистила. А жизнь?

Я взяла телефон. Открыла контакт Максима. Он все еще был недоступен.

Увидит ли он это? Поверит ли? Или его гордость и обида сильнее правды?

— Соня, — спросила я. — Как думаешь, он вернется?

София посмотрела на меня грустно.

— Если он любит тебя — вернется. А если нет... то зачем он тебе такой нужен?

Я подошла к окну. Вечер опускался на Москву. Где-то там, в этом огромном городе, был Максим.

— Он любит, — сказала я, скорее себе, чем ей. — Я знаю, что любит. Просто он... сломался.

— Тогда дай ему время. Ты сделала всё, что могла. Теперь его ход.

Я прижалась лбом к стеклу.

Ход за тобой, Ковалев. Я доказала, что я не предатель. Докажи теперь ты, что ты не трус.

Глава 18

Максим

Я проснулся от звука, похожего на падение метеорита в соседней комнате.

Следом раздался грохот, звон посуды и отборный мат Дениса.

Я разлепил глаза. Потолок все еще был чужим, с той же трещиной, которую я изучал вчера. Голова гудела меньше, чем накануне, но чувство тотальной катастрофы никуда не делось. Оно сидело в груди тяжелым бетонным блоком.

Я сел на диване, спустил ноги на холодный пол. Вчера я заснул с мыслью, что сегодня поеду в лофт, заберу вещи и, возможно, поговорю с консьержем. План был холодным и рациональным. Никаких эмоций. Только факты.

Дверь в комнату распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял Денис. В трусах, в футболке с пятном от кофе и с планшетом в руках. Его глаза горели безумным огнем.

— Вставай! — заорал он. — Вставай, идиот! Ты должен это видеть! Прямо сейчас!

— Что случилось? — прохрипел я. — Крамский подал в суд? Мое фото на обложке "Форбс" с подписью "Лузер года"?

— Заткнись и смотри!

Денис подлетел ко мне и сунул планшет прямо в лицо.

— Смотри! — повторил он, тыча пальцем в экран. — И молись, чтобы она тебя не убила при встрече.

Я сфокусировал взгляд.

Это было видео. На заставке — Анна.

Она сидела перед камерой на фоне белой стены. Без макияжа. В простой белой футболке. Волосы собраны в тугой пучок. Она выглядела усталой, осунувшейся, но в её взгляде... в её взгляде была сталь.

Я никогда не видел её такой. Это была не "милая Анечка", не "королева контента". Это была женщина-воин после тяжелой битвы.

Денис нажал «Воспроизвести».

— "Я не хотела этого делать," — сказала Анна с экрана. Голос был ровным, лишенным интонаций. — "Я хотела исчезнуть. Но я поняла, что молчание — это согласие. А я не согласна быть жертвой..."

Я слушал, и с каждым словом бетонный блок в моей груди становился тяжелее, раздавливая ребра.

На экране сменилась картинка. Фотография датчика дыма. Макросъемка. Крошечное отверстие.

"Это камера," — комментировала Анна за кадром. — "Она была установлена в моем доме. Над моей кроватью".

Меня бросило в жар. Я вспомнил, как сам нашел эту камеру (точнее, понял, где она, по ракурсу). И как орал на неё: "Кто имел доступ? Только ты!".

Следующий кадр. Запись с камеры наблюдения в коридоре. Зернистая, черно-белая. Человек в рабочей одежде и кепке.

"Это мастер по кондиционерам, который приходил три недели назад. А теперь посмотрите сюда".

Зум на руку человека. Синий ящик для инструментов. Стикер. Желтый смайлик.

И тут же — другое фото. Яркое, цветное, из Телеграма. Антон Ларин в аэропорту, сидит на чемодане. Рядом стоит тот же самый синий ящик с тем же самым стикером.

Меня словно ударили под дых.

Антон.

Не "профессиональный взломщик". Не "мои люди". Антон. Тот самый ублюдок, которого я вышвырнул из квартиры. Тот, кто угрожал ей.

"А теперь послушайте," — сказала Анна.

Экран стал черным. Пошла звуковая дорожка. Шум кафе, звон посуды. И голос. Голос, который я узнал бы из тысячи. Голос Антона. Самодовольный, вальяжный.

— "Я просто восстановил баланс. Ты хотела шоу? Ты его получила. Наслаждайся просмотрами, дорогая. Это мой прощальный подарок".

Запись оборвалась.

Снова появилась Анна.

— "Этот человек разрушил мою жизнь, жизнь моего любимого мужчины и мою веру в людей. Но он не разрушит меня. Антон, это твой 'баланс'. Лови".

Видео закончилось.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тяжело дышит Денис.

Я сидел, глядя в черный экран планшета, и чувствовал, как рушится мой мир. На этот раз окончательно.

Вчера я думал, что потерял всё из-за предательства Анны. Я строил из себя жертву. Я упивался своей правотой и своей болью.

А на самом деле...

На самом деле я был палачом.

Я бросил её. Я обвинил её в самом грязном поступке, который только можно вообразить. Я сказал ей: "Я уничтожу тебя". Я ушел, оставив её одну в квартире, нашпигованной камерами, под прицелом журналистов, с разбитым сердцем и уничтоженной репутацией.

А она...

Она не сдалась. Она не спряталась. Она провела расследование. Она нашла доказательства. Она пошла на встречу с этим ублюдком Антоном, рискуя собой, чтобы записать его признание.

Она боролась. За себя. И за меня. "Жизнь моего любимого мужчины", — сказала она.

Даже после того, как я вытер об неё ноги, она назвала меня любимым мужчиной.

— Скажи что-нибудь, — потребовал Денис.

Я поднял на него глаза.

— Я... я...

Слов не было. Язык присох к гортани.

Я встал и пошел в ванную. Меня шатало.

Включил холодную воду. Умылся. Еще раз. И еще. Пытаясь смыть с себя ощущение грязи. Но грязь была не снаружи. Она была внутри. Грязь моего недоверия, моей гордыни, моего страха.

Я посмотрел в зеркало. Оттуда на меня смотрел не архитектор. Не мужчина. Оттуда смотрел трус.

Человек, который при первой же опасности сбежал, бросив "соавтора" под танками.

— Какой же я... — прошептал я своему отражению. — Какой же я кретин.

Я вышел из ванной. Денис сидел на кухне, листая комментарии под видео.

— Полтора миллиона просмотров за ночь, — сообщил он, не поднимая головы. — Интернет взорвался. Антона уже нашли. Пишут, что его аккаунты заблокированы, рекламодатели разрывают контракты. Кто-то даже заявление в полицию накатал от имени "общественности".

Он поднял на меня взгляд.

— А про тебя пишут разное.

— Что пишут? — спросил я безжизненно.

— Кто-то пишет: "Вернись к ней, дурак!". Кто-то: "Он её не заслуживает". Знаешь, я согласен со вторыми.

— Я тоже, — сказал я.

— И что ты будешь делать?

— Поеду к ней.

— Зачем? Чтобы получить пощечину? Я бы на её месте тебя на порог не пустил.

— Пусть бьет. Пусть кричит. Пусть выгоняет. Мне все равно. Я должен её увидеть. Я должен... я должен упасть перед ней на колени и молить о прощении, пока она не поверит.

Денис хмыкнул.

— Ну, хотя бы план у тебя появился. Это прогресс.

Я пошел в комнату, начал искать свои вещи. Рубашка была мятой, джинсы грязными.

— Стой, — Денис кинул мне пакет. — Возьми. Моя парадная рубашка. Тебе великовата будет, но лучше, чем эта тряпка. И побрейся. Ты похож на алкоголика в запое. Анна заслуживает того, чтобы с ней разговаривал мужчина, а не бомж.

Я взял рубашку.

— Спасибо, Дэн.

— Не за что. И еще... Макс?

— Что?

— Не облажайся. Второго шанса не будет. Это я тебе как эксперт по разводам говорю. Если ты сейчас её упустишь — будешь жалеть всю жизнь. Она... она кремень, эта твоя Анна. Мягкая снаружи, стальная внутри.

— Я знаю.

Я брился, и руки у меня дрожали так, что я порезался дважды. Кровь выступила на подбородке. Символично.

Через двадцать минут я был готов. Чистая рубашка, умытое лицо, и полное, абсолютное понимание того, что я иду на самую важную встречу в своей жизни.

— Удачи, — сказал Денис у двери. — И купи цветы. Много цветов. Весь цветочный магазин скупи.

— Цветы тут не помогут, — ответил я. — Тут нужно что-то посерьезнее.

— Что?

— Сердце. Мое сердце на блюде.

Я вышел из подъезда. Дождь кончился, но асфальт был мокрым и черным.

Я сел в машину. Завел двигатель.

Телефон, который Денис ночью поставил на зарядку, пискнул. Экран оставался в паутине трещин, но аппарат ожил — разбитый, упрямый и всё ещё способный принимать сообщения. На экране высветилось имя Крамского.

"Видел видео. Ситуация меняется. Позвони, когда разберешься с личным."

Я отшвырнул телефон на соседнее сиденье.

Плевать на Крамского. Плевать на проект. Плевать на все здания мира.

Если Анна не простит меня, мне не для кого будет строить.

Я нажал на газ.

Дорога до лофта заняла полчаса. Я ехал и репетировал речь.

"Анна, прости меня". Слишком просто.

"Я был дураком". Очевидно.

"Я люблю тебя". После того, что я сделал, это звучит как издевательство.

Все слова казались фальшивыми, плоскими, недостаточными. Как можно объяснить словами тот ужас, который я испытал, поняв, что предал её? Как объяснить, что моя логика — мой главный инструмент — дала сбой и привела к катастрофе?

Я подъехал к дому. Журналистов стало меньше, но пара машин с логотипами все еще стояла. Я проехал на подземную парковку, чтобы не встречаться с ними.

Лифт поднимался на восьмой этаж. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать.

Я вышел в коридор. Подошел к знакомой двери.

Она была такой же, как всегда. Матовой, неприступной.

Я поднял руку, чтобы нажать на звонок, и замер.

А что, если она не откроет? Что, если она сменила замки? Что, если там София, которая просто спустит меня с лестницы?

Из-за двери доносилась музыка. Тихая, меланхоличная. Adele. "Someone Like You".

Классика разбитого сердца.

Я прижался лбом к холодному металлу двери.

"Соберись, Ковалев. Ты строил небоскребы. Ты решал проблемы с миллионными бюджетами. Ты сможешь позвонить в одну чертову дверь".

Я нажал на кнопку звонка.

Музыка за дверью стихла. Послышались шаги. Легкие, шлепающие. Она была босиком.

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показался один глаз. Карий, с красными прожилками, без макияжа.

Анна.

Она смотрела на меня несколько секунд. В её взгляде не было радости. Не было злости. Была усталость и настороженность. Как у зверька, которого уже ударили и который ждет нового удара.

— Максим? — её голос был хриплым. — Ты зачем пришел? За вещами? Я сложила их в коробку у двери.

Эти слова резанули по живому. Она уже собрала меня. Упаковала и выставила.

— Анна, — сказал я. — Открой, пожалуйста.

— Зачем? — в её голосе появились слезы. — Чтобы снова сказать мне, что я лгунья? Что я продала нас? Я доказала, Максим. Я всем доказала. Видео в сети. Посмотри, если не веришь.

— Я видел, — быстро сказал я. — Я видел видео. Я знаю про Антона. Я знаю, что ты невиновна.

Она молчала. Просто смотрела на меня через узкую щель.

— И что? — спросила она наконец. — Теперь, когда у тебя есть "доказательства", ты решил вернуться? Потому что теперь я "чиста" перед твоим судом?

— Нет. Я решил вернуться, потому что я не могу без тебя дышать.

Она дернулась, словно от удара.

— Красивые слова. Ты, наверное, репетировал их в лифте.

— Анна, пожалуйста. Дай мне войти. Я не уйду. Я буду стоять здесь, под дверью, пока меня не заберет полиция или пока я не умру от голода.

— Шантаж? — она горько усмехнулась. — В твоем стиле.

— Мольба.

Повисла долгая пауза. Я слышал, как она дышит. Слышал, как бьется мое сердце.

Наконец, она вздохнула. Глубоко, тяжело.

— Заходи, — сказала она и сняла цепочку.

Дверь открылась.

Я шагнул внутрь.

В лофте пахло так же, как в то утро, когда я ушел — остывшим кофе и бедой. Но теперь к этому запаху примешивался запах валерьянки.

Анна стояла передо мной. В моей футболке, которая висела на ней мешком (она похудела? за два дня?). С волосами, собранными в небрежный пучок. Бледная, с тенями под глазами.

Но для меня она была самой красивой женщиной в мире.

Я смотрел на неё и понимал: вот он, мой дом. Разрушенный, пострадавший от урагана, но единственный, в котором я хочу жить.

И теперь мне предстояло восстановить его из руин. Без чертежей. Без гарантий. Только на честном слове и любви.

Я прошел вглубь комнаты, стараясь не наступать на тени, словно это были мины. У двери действительно стояла картонная коробка. Сверху лежал мой планшет, свернутые чертежи и пара футболок.

Она упаковала меня. Аккуратно, методично, без истерик. Как упаковывают вещи умершего человека.

— Я думала, ты пришлешь курьера, — сказала Анна, проследив за моим взглядом. Она стояла у кухонного острова, обхватив себя руками, словно ей было холодно. — Или Дениса.

— Я пришел сам.

— Смело. Учитывая, что в последний раз ты обещал меня уничтожить.

Её слова били наотмашь. Я заслужил каждый удар.

— Анна, — я остановился в паре метров от неё. Ближе подходить было страшно. Я боялся, что она отшатнется, и этот жест убьет меня окончательно. — Я был не в себе. Я был напуган, зол и...

— И ты мне не поверил, — закончила она тихо. — Это самое главное, Максим. Ты мне не поверил. Ты жил со мной, спал со мной, ел мою еду, но в критический момент ты решил, что я дешевка, способная торговать нашим интимом.

— Я идиот, — сказал я. — Я параноик. Я человек, который привык искать подвох во всем, что кажется слишком хорошим.

— Слишком хорошим?

— Да. Ты. Мы. — Я провел рукой по волосам. — Послушай меня. Всю жизнь я строил свою реальность на контроле. Я знал: если я всё рассчитаю, всё проверю, то здание устоит. А с тобой... С тобой я потерял контроль. Я влюбился так, что у меня поехала крыша. И когда случилось это видео... мой мозг просто взорвался. Мне было проще поверить, что ты меня предала, чем признать, что мы оба стали жертвами чего-то, что я не могу контролировать.

Она слушала молча. Её лицо было непроницаемым, но в глазах плескалась боль.

— Я хотел защититься, — продолжил я, делая шаг вперед. — Я хотел закрыться, спрятаться в свою раковину цинизма. "Она блогер, ей нужен хайп, я для неё никто". Это была удобная ложь. Она спасала меня от боли.

— А обо мне ты подумал? — спросил она. — О том, как мне было больно? Когда я осталась одна, а весь мир называл меня шлюхой?

— Подумал. Но слишком поздно.

Я подошел к ней вплотную. Она не отступила, но напряглась, как струна.

— Анна, я знаю, что слова ничего не значат. Я знаю, что "прости" не склеит разбитое. Но я прошу тебя... дай мне шанс. Не потому что я его заслуживаю — я не заслуживаю. А потому что я не могу без тебя. Я пробовал эти два дня. Это не жизнь. Это существование в пустоте.

Я опустился перед ней на колени. Прямо на холодный пол кухни. Взял её руки в свои. Они были безвольными, прохладными.

— Я клянусь тебе, — сказал я, глядя ей в глаза снизу вверх. — Я больше никогда в тебе не усомнюсь. Я буду на твоей стороне, даже если весь мир будет против. Я буду носить штативы, держать свет, банить хейтеров. Я буду делать всё, что ты скажешь. Только не выгоняй меня.

Повисла тишина. Я слышал, как гудит холодильник. Как стучит кровь в висках.

Анна смотрела на меня сверху вниз. Её губы дрогнули.

— Встань, — прошептала она. — Не надо на коленях.

— Надо. Это мое место сейчас.

— Встань, Максим! — в её голосе прорезались слезы. — Ты... ты идиот. Ты высокий, красивый, умный идиот.

Она выдернула руки из моих ладоней, схватила меня за плечи и потянула вверх. Я поднялся.

— Ты правда думаешь, что я могу тебя выгнать? — спросила она, и по её щекам потекли слезы. — После того, как я два дня воевала с половиной интернета, чтобы доказать, что ты не "альфонс"? После того, как я взломала систему охраны и записала признание сталкера? Я делала это не для себя, Максим. Я делала это для нас.

— Я знаю. Я видел видео. Ты... ты невероятная.

— Это не стирает того, что ты сделал, — сказала она тихо. — Я не забыла, Максим. И не знаю, как быстро смогу простить. Когда мне было больнее всего, ты исчез. Ты не спросил, ты решил за меня.

Она сглотнула, сжимая края моей рубашки так, будто держалась не за ткань, а за последнюю возможность не развалиться.

— Но я хочу попробовать, — продолжила она. — Если ты больше не исчезнешь. Если в следующий раз останешься рядом раньше, чем появятся доказательства.

— Останусь, — сказал я. — Даже если весь мир будет против. Особенно тогда.

— Я просто люблю тебя, — она уткнулась мне в грудь, и её плечи затряслись от рыданий. — Я так сильно тебя люблю, что мне самой страшно.

Я обнял её. Сжал так крепко, что, наверное, ей стало больно, но она не жаловалась. Она вцепилась в мою рубашку, комкая ткань на спине.

— Прости меня, — шептал я ей в макушку. — Прости, прости, прости...

— Замолчи, — она подняла голову и закрыла мне рот ладонью. — Хватит извиняться. Просто... просто будь здесь.

Я убрал её ладонь и поцеловал её.

В этом поцелуе был вкус слез, валерьянки и отчаяния. Мы целовались так, словно пытались передать друг другу воздух, чтобы не задохнуться. Это было не нежно. Это было необходимо.

Я подхватил её под бедра и посадил на кухонный остров, вклиниваясь между её ног. Мне нужно было чувствовать её везде. Кожей, руками, всем телом. Убедиться, что она здесь, что она моя, что она простила.

— Максим... — она откинула голову назад, когда я начал целовать её шею, жадно, беспорядочно. — Дверь... мы не закрыли дверь...

— Плевать на дверь. Плевать на всех.

Мои руки скользнули под её безразмерную футболку. Кожа была горячей. Родной. Я помнил каждый изгиб, каждую родинку.

Она сорвала с меня рубашку (пуговицы брызнули на пол, и это был лучший звук в мире). Её руки гладили мои плечи, спину, зарывались в волосы.

— Я скучала, — шептала она. — Боже, как я скучала...

Мы переместились в спальню, не прерывая поцелуев, спотыкаясь, сбивая углы. В спальне было сумрачно — шторы задернуты наглухо.

Это было место преступления. Место, где нас предали. Где нас сняли и выложили на всеобщее обозрение.

Я замер у кровати.

— Анна, — сказал я хрипло. — Здесь... ты сможешь? Здесь?

Она посмотрела на датчик дыма, который теперь висел криво, с вырванными внутренностями.

— Теперь это снова наше место, — сказала она твердо. — Мы очистили его. Мы победили.

Она толкнула меня на кровать и забралась сверху.

В этот раз не было никакой игры, никакого "технического задания". Была только чистая, концентрированная эмоция. Мы любили друг друга так, словно это был последний день на земле. Яростно, нежно, до боли, до крика. Мы выжигали из себя страх и обиду, заменяя их страстью и доверием.

Когда мы затихли, лежа в спутанных простынях, за окном начал накрапывать дождь. Тот самый московский дождь, который когда-то загнал нас в кофейню и все изменил.

Я гладил её по спине, чувствуя, как под пальцами бьется её сердце.

— Ты похудела, — заметил я.

— Стресс-диета, — она слабо улыбнулась. — Не рекомендую. Потеря веса, нервных клеток и репутации гарантирована.

— Мы восстановим. И вес, и нервы.

— А репутацию?

— А репутацию мы создадим новую.

Я потянулся к тумбочке, где лежал мой телефон (экран был в паутине трещин, но работал).

— Крамский писал, — сказал я.

Анна напряглась.

— Что?

— "Ситуация меняется. Позвони".

— Это значит... проект жив?

— Это значит, что они увидели твое видео. И поняли, что мы не мошенники, а жертвы преступления. А жертв нынче принято поддерживать. Это хороший пиар для фонда.

— Циники, — фыркнула она.

— Бизнес, — пожал плечами я. — Но мне все равно. Если они дадут деньги — я построю дома. Если нет — я найду другие деньги. Или построю сам, кирпич за кирпичом.

— Я помогу таскать кирпичи, — она положила голову мне на грудь. — У меня теперь много свободного времени. Блога-то нет.

Я помолчал.

— Анна, ты правда удалила всё? Безвозвратно?

— У меня есть тридцать дней на восстановление, — призналась она. — Но я не заходила туда. И не хочу.

— Почему?

— Потому что мне страшно. Я боюсь увидеть, что там. Боюсь снова подсесть на эту иглу одобрения.

— А если... мы зайдем вместе?

Она подняла голову.

— Зачем?

— Затем, что прятаться — это удел слабых. А мы с тобой, как выяснилось, команда спецназа. Мы зачистили территорию, обезвредили врага. Теперь пора поднять флаг.

Я протянул ей свой разбитый телефон.

— Заходи.

Она колебалась минуту. Потом взяла телефон. Её пальцы дрожали, когда она вводила пароль.

Экран мигнул. "Добро пожаловать обратно".

— О боже... — выдохнула она.

— Что там? Хейт? Проклятия?

— Нет. — Она повернула экран ко мне.

Директ был завален. Сотни, тысячи сообщений.

"Аня, вернись!"

"Мы с тобой!"

"Ты герой!"

"Прости нас за недоверие!"

"#АннаВернись"

Количество подписчиков не упало. Оно выросло. 2,5 миллиона.

Люди любят драму. Но еще больше люди любят справедливость. И истории со счастливым концом.

— Они ждут тебя, — сказал я.

— Они ждут шоу, — грустно ответила она.

— Так дай им шоу. Но на своих условиях.

— Каких?

— Скажи им правду. Что мы вместе. Что эксперимент закончился, потому что началась жизнь. И что теперь в этом блоге будет меньше идеальных картинок и больше... нас.

— Нас? — она улыбнулась. — С твоим ворчанием и моими носками?

— Именно. Это и есть настоящий контент.

Она посмотрела на телефон, потом на меня.

— Я сделаю это. Но не сейчас.

— А когда?

— Через три дня.

— Почему через три?

— Потому что через три дня — девяностый день эксперимента. Финал по контракту.

— И что будет в финале?

Она хитро прищурилась.

— Сюрприз. Я же блогер, я должна держать интригу.

Я притянул её к себе и поцеловал.

— Хорошо. Интрига так интрига. Но до финала ты из этой кровати не вылезешь.

— Это угроза?

— Это план мероприятий по восстановлению нервной системы.

— Утверждаю, — прошептала она.

Мы лежали в темноте, и я чувствовал, как мир вокруг нас снова становится цельным. Трещины затянулись. Фундамент устоял.

Мы выжили.

И впереди было еще три дня до финала. И целая жизнь после.

Глава 19

Анна

День восемьдесят седьмой.

Я проснулась от того, что солнечный зайчик, отраженный от зеркала шкафа-купе, щекотал мне нос. Я чихнула, открыла глаза и тут же зажмурилась обратно.

В голове включился внутренний таймер. Обратный отсчет.

Осталось три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут до момента, когда карета превратится в тыкву, а контракт — в стопку макулатуры.

Максима рядом не было. Постель с его стороны уже остыла, но на подушке осталась вмятина от его головы. Я провела по ней рукой, разглаживая складки.

Раньше, в "прошлой жизни" (той, что была до скандала, до Антона, до нашего разрыва и воссоединения), я бы уже тянулась к телефону. Проверять директ, считать лайки под утренним постом, планировать сторис: "Доброе утро, котики! Угадайте, что у нас на завтрак?".

Сейчас телефон лежал на тумбочке, экраном вниз. И мне не хотелось его трогать.

Я встала, накинула халат (тот самый, синий, в котором я встречала его в первый день — он чудесным образом пережил все чистки гардероба) и пошлепала на кухню.

Максим был там. Он стоял у окна, спиной ко мне, и разговаривал по телефону. Тихо, низко, почти шепотом.

— ...да, именно этот размер. Гравировка? Нет, не нужно. Лишние украшательства портят конструкцию. Чистота линий. Да, доставка сегодня. В офис. Нет, курьеру в руки, лично мне.

Я замерла в дверном проеме.

Размер? Гравировка? Чистота линий?

Мой внутренний Шерлок Холмс, который недавно успешно раскрыл дело о шпионаже, мгновенно сделал стойку. Он заказывает что-то маленькое. Что-то, где может быть гравировка.

Кольцо?

Сердце ухнуло в пятки, потом подпрыгнуло к горлу и забилось там, как пойманная птица.

Неужели?

Нет, Анна, стоп. Не накручивай себя. Может, он заказывает... ручку? Или часы? Или какую-нибудь супер-деталь для макета? Он же архитектор, они помешаны на деталях.

Максим почувствовал мое присутствие (или услышал, как скрипнула половица — "живой дом", как он говорил). Он резко обернулся и сбросил вызов.

— Доброе утро, — сказал он. Улыбка была естественной, но в глазах мелькнула тень вины. Или секретности.

— Доброе, — я подошла к нему и обняла, уткнувшись носом в его футболку. — С кем ты шептался? С любовницей?

— С подрядчиком, — гладко ответил он, целуя меня в макушку. — Обсуждали... фурнитуру.

— Фурнитуру с гравировкой? — я подняла голову и хитро прищурилась.

Он не смутился. Железный человек.

— Особый заказ. Для... элитного объекта. Кофе будешь?

— Буду.

Он отстранился и занялся кофемашиной. Я наблюдала за его движениями. Четкие, уверенные, экономные. За три месяца я выучила их наизусть. Я знала, как он держит холдер, как отмеряет воду, как смотрит на струю кофе, словно контролирует процесс ядерного распада.

Я любила его. Господи, как же я его любила. И мысль о том, что через три дня формальная причина нашего совместного проживания исчезнет, вызывала у меня панику.

Конечно, мы говорили об этом. Он сказал: "Я не уйду". Я сказала: "Я не выгоню". Но контракт есть контракт. Юридически мы станем чужими людьми. Свободными от обязательств.

— О чем думаешь? — он поставил передо мной чашку.

— О том, что у меня осталось три дня, чтобы снять идеальный финал, — соврала я. Точнее, сказала полуправду.

— Опять контент? — он улыбнулся, но в голосе не было упрека.

— Это профессиональное, Макс. Я не могу просто так закончить историю, за которой следило три миллиона человек. Нужна точка. Красивая, жирная точка. Или многоточие.

— И что ты планируешь? Салют? Оркестр? Прыжок с парашютом с балкона?

— Я планирую прямой эфир. — Я сделала глоток. — В день девяностый. Вечером. Мы сядем перед камерой и скажем им правду.

— Всю правду?

— Всю, которая касается эксперимента. Что он закончился. Что мы выжили. Что мы не убили друг друга.

— А про нас?

Я посмотрела на него.

— А про нас... пусть догадываются. Интрига повышает охваты.

Он рассмеялся.

— Ты неисправима. Только что вернулась в соцсети и уже думаешь об охватах.

— Это моя работа, Максим. Но знаешь что?

— Что?

— Впервые в жизни мне плевать, сколько будет лайков. Мне важно, чтобы это было... достойно. Чтобы мы вышли из этой истории красиво.

Он взял мою руку и поцеловал костяшки пальцев.

— Мы выйдем красиво. Я обещаю.

Следующие два дня прошли в странном режиме. Мы жили как обычно — готовили, смотрели фильмы, гуляли (теперь уже не прячась от камер, но и не позируя специально), — но в воздухе висело напряжение. Предвкушение. Как перед Новым годом в детстве, когда ты точно знаешь, что под елкой лежит подарок, но не знаешь какой, и боишься, вдруг там просто новые колготки.

Максим вел себя загадочно. Он исчезал "по делам" на пару часов, возвращался довольный, но молчаливый. Прятал телефон, когда я входила.

Мой "блогерский мозг" работал на износ.

"Так, если это предложение... — думала я, нарезая салат и чуть не отрезав себе палец. — То как это снять? Скрытая камера? Нет, он заметит. Попросить Софию? Слишком палевно. А если поставить штатив якобы для 'таймлапса заката'?"

И тут же одергивала себя: "Анна! Остановись! Это не контент! Это твоя жизнь! Ты хочешь запомнить этот момент через экран телефона или своими глазами?"

Своими глазами. Точно.

Но руки чесались.

Вечером восемьдесят девятого дня мы сидели на диване. Я монтировала нарезку "лучших моментов" за три месяца (смешные, трогательные, нелепые кадры), а Максим читал книгу. Бумажную.

— Макс, — позвала я.

— Мм?

— А ты помнишь наш первый день? Когда я встретила тебя с камерами и ты чуть не сбежал?

Он отложил книгу.

— Помню. Я подумал: "Боже, куда я попал? Эта женщина сумасшедшая. У неё вместо мозга — вай-фай роутер".

— Эй! — я кинула в него подушкой.

Он поймал подушку и улыбнулся.

— А еще я подумал, что ты очень красивая. Даже в том жутком розовом костюме.

— Он не жуткий! Он трендовый! Был. Три месяца назад.

— Для меня ты красивая в любом костюме. И без него.

Я перебралась к нему под бок.

— Завтра всё закончится, — тихо сказала я.

— Завтра всё начнется, — поправил он.

— Ты уверен?

— Анна, я никогда не был так уверен ни в одном своем проекте. Даже в том торговом центре, который получил премию.

— Мы лучше торгового центра?

— Мы — небоскреб. С видом на вечность.

Я уткнулась ему в плечо, чтобы он не видел моих глаз. Я стала слишком сентиментальной. Это всё влияние его "надежности".

— Кстати, — сказал он, гладя меня по спине. — Завтра эфир в 20:00?

— Да. Прайм-тайм.

— Хорошо. У меня будет просьба.

— Какая?

— Надень то платье. Синее. В котором мы подписывали контракт в кафе.

Я удивилась.

— Почему именно его? Оно старое. И не очень нарядное.

— Оно знаковое. С него всё началось. Я хочу закольцевать композицию. Архитектурный прием.

— Ладно, — согласилась я. — Синее так синее. А ты что наденешь? Смокинг?

— Я надену чистую рубашку. Для меня это уже подвиг.

День девяностый. Финал.

Я проснулась с ощущением, что у меня внутри работает вибромоторчик. Руки дрожали, сердце колотилось.

Максим ушел рано утром — оставил записку: "Уехал на объект. Буду к вечеру. Готовься. Люблю".

Я осталась одна в лофте.

Это был странный день. Я ходила по квартире, касаясь вещей. Вот диван, где мы построили крепость. Вот стол, где мы ели "пасту а-ля хаос". Вот угол, где висела та проклятая камера. Теперь там было просто белое пятно свежей шпаклевки — Максим заделал дыру лично.

Этот лофт видел всё. Наше знакомство, нашу войну, нашу любовь, нашу катастрофу и наше воскрешение.

Я начала готовиться к эфиру за три часа.

Приняла ванну с пеной (без телефона!). Сделала маску. Уложила волосы — не в "блогерские локоны", а просто, мягкими волнами, как любит Максим.

Нашла синее платье. Оно висело в глубине шкафа. Я надела его, посмотрела в зеркало.

Оно сидело идеально. Подчеркивало талию, цвет глаз. Я выглядела... взрослой. Не девочкой-припевочкой из ТикТока, а женщиной, которая знает, чего хочет.

В 19:00 приехала София.

— Ну что, подруга? — она оглядела меня с порога. — Готова к дембелю?

— Готова.

— Выглядишь потрясающе. Это платье... оно счастливое?

— Надеюсь.

— Максим звонил?

— Нет. Он в режиме радиомолчания. Готовит сюрприз.

София хитро улыбнулась.

— Ох, чует мое сердце, сюрприз будет грандиозным. Я буду смотреть эфир из первого ряда. С попкорном.

— Ты что-то знаешь? — я схватила её за руку. — Соня, колись! Он тебе сказал?

— Я ничего не знаю! — она сделала честные глаза. — Я просто знаю Максима. Он не делает ничего наполовину. Если уж он решил устроить финал, то это будет финал уровня финала Чемпионата мира.

Она помогла мне выставить свет.

— Помни, Аня, — сказала она перед уходом. — Не важно, сколько будет зрителей. Важно, что будет между вами.

— Я знаю. Я выучила этот урок.

София ушла. Я осталась ждать.

19:30. Максима нет.

19:40. Тишина.

19:45. Я начинаю нервничать. А вдруг пробки? Вдруг что-то случилось?

19:50. Звонок в дверь.

Я бегу открывать.

На пороге стоит курьер. Огромный букет белых пионов. Мои любимые. В Москве. Не в сезон!

— Анна Валерьевна? Вам доставка.

Я беру цветы. В них карточка.

"Начинай эфир без меня. Я подключусь в процессе. Постскриптум: ты прекрасна".

Что? Начинать без него? Но мы же договаривались!

Паника начинает поднимать голову. Но я давлю её. "Доверяй ему, — говорю я себе. — Он знает, что делает. Это его план".

Я ставлю цветы в вазу, на видное место, в кадр.

19:55.

Я сажусь на диван. Включаю кольцевую лампу. Проверяю микрофон.

На экране телефона — мое отражение. Взволнованная, с горящими глазами, в синем платье.

Три миллиона подписчиков (да, они вернулись и привели друзей) ждали.

20:00.

Я делаю глубокий вдох.

— Ну что ж, поехали.

Нажимаю кнопку "Начать прямой эфир".

— Привет, мои дорогие! — говорю я, и мой голос почти не дрожит. — Сегодня день девяностый. И это... это конец нашей истории. Или начало новой.

Чат взрывается. Цифры зрителей летят вверх: 10 тысяч, 50 тысяч, 100 тысяч...

— Максим немного задерживается, — продолжаю я, улыбаясь. — Но он обещал быть. А вы знаете Максима — если он пообещал, он сделает. Даже если для этого придется раздвинуть пробки руками.

Я начинаю рассказывать. Про то, как мы начинали. Про то, как я ненавидела его педантизм. Про то, как он учил меня готовить.

Я говорю, а сама смотрю на дверь. Жду.

И вот, на десятой минуте эфира, когда я рассказываю про нашу "крепость", замок входной двери щелкает.

В чате начинается истерика: "ОН ПРИШЕЛ!", "МАКСИМ!", "УРА!".

Я поворачиваю голову.

Максим входит в комнату.

И я забываю, как дышать.

Он не в "чистой рубашке", как обещал. Он в костюме. В том самом темно-синем костюме, в котором он ходил на встречи с инвесторами, но без галстука. Рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу. В руках у него ничего нет.

Он выглядит... торжественно. И очень, очень решительно.

Он подходит ко мне, не глядя в камеру. Только на меня.

— Извини, что опоздал, — говорит он. — Искал парковку для... будущего.

— Для будущего? — переспрашиваю я, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

Он садится рядом. Берет меня за руку. Его ладонь теплая и сухая.

— Привет всем, — говорит он в камеру. — Я Максим. Тот самый "душный сосед".

Чат летит с такой скоростью, что прочитать ничего невозможно.

— Мы договаривались подвести итоги, — продолжает он. — Мой итог такой: девяносто дней назад я был уверен, что счастье можно спроектировать. Рассчитать. Построить по чертежу.

Он поворачивается ко мне.

— Я ошибался. Счастье — это не проект. Это стихия. Это когда ты приходишь домой, а там... хаос. Твой любимый хаос.

Он встает.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Анна, — говорит он. — Контракт закончен. Юридически мы свободны.

В комнате повисает тишина. Даже чат, кажется, замер.

— Но я хочу заключить новый контракт. Бессрочный. Без права расторжения.

Он опускает руку в карман.

Боже.

Он достает маленькую коробочку. Бархатную. Темно-синюю.

Мой блогерский мозг кричит: "Проверь фокус! Свет! Ракурс!".

Мое сердце кричит: "ДА!!!".

Максим опускается на одно колено. Прямо здесь, на ковер, который мы вместе чистили от вина. Перед камерой, которая транслирует это на весь мир.

Но он не смотрит в камеру. Он смотрит только на меня.

— Анна Валерьевна Лебедева, — говорит он, и голос у него немного срывается. — Ты выйдешь за меня замуж? Не для контента. Не для хайпа. А по-настоящему. На всю жизнь.

Я закрываю рот рукой. Слезы катятся по щекам, и мне плевать, как это выглядит.

— Да, — шепчу я. — Да!

Он открывает коробочку. Кольцо. Простое, элегантное, с чистым бриллиантом. "Чистота линий", как он говорил утром.

Он надевает его мне на палец. Руки у нас обоих дрожат.

Я бросаюсь ему на шею, забыв про камеру, про свет, про зрителей. Мы целуемся, и я чувствую вкус его губ, его запах, его любовь.

Где-то на фоне телефон разрывается от уведомлений. Чат, наверное, сломался от перегрузки.

Но мне все равно.

Эксперимент закончен.

Мы победили.

Экран погас. Красный индикатор «Прямой эфир» исчез, оставив после себя черную пустоту монитора.

В лофте воцарилась тишина. Оглушительная, звенящая тишина, в которой было слышно только наше дыхание и бешеный стук моего сердца.

Я сидела на ковре, поджав ноги, и смотрела на свою левую руку. Кольцо сверкало в свете кольцевой лампы, которую мы забыли выключить. Бриллиант ловил лучи и рассыпал их искрами по комнате.

Максим все еще стоял на одном колене. Он смотрел на меня так, словно ждал, что я сейчас рассмеюсь и скажу: "Снято! Отличный дубль, всем спасибо".

— Ты не передумала? — спросил он тихо. — Камера выключена. Обратной дороги нет. Зрители ушли.

Я протянула руку и коснулась его щеки. Он был теплым. Настоящим. Моим.

— Я бы сказала "да", даже если бы мы были на необитаемом острове без связи, — ответила я. — Вставай, Ковалев. У тебя колени заболят. Ты же у нас старый, больной архитектор.

Он рассмеялся — с облегчением, с выдохом — и поднялся, тут же увлекая меня за собой.

— Я люблю тебя, — сказал он, прижимаясь лбом к моему лбу. — Я так боялся, что ты скажешь "давай подождем" или "это слишком быстро".

— Это слишком быстро, — согласилась я. — Но это единственно возможное решение.

Мы стояли обнявшись, посреди нашей "студии", которая теперь снова становилась просто домом. Телефон на столе продолжал вибрировать, мигать, сходить с ума от уведомлений, но он казался нам чем-то инородным. Чужим.

— Шампанское? — предложил Максим.

— Есть что-то покрепче? — я нервно хихикнула. — У меня руки трясутся. Я невеста, Макс. Я, черт возьми, невеста!

— Ты жена архитектора. Привыкай к статусу.

Он ушел на кухню и вернулся с двумя бокалами и бутылкой того самого вина, которое мы пили в "ночь шпионов".

— Кстати, — сказал он, передавая мне бокал. — Это был не весь сюрприз.

— Что? Еще что-то? Максим, мое сердце не выдержит. Ты привел сюда слона?

— Нет. Слоны не вписываются в габариты дверных проемов.

Он достал из внутреннего кармана пиджака плотный конверт.

— Это для нас. Не для эфира.

Я взяла конверт. Руки все еще дрожали, поэтому бумага ходила ходуном.

Внутри лежали билеты. И буклет.

— Алтай? — я подняла на него глаза. — Эко-отель?

— Никакого интернета, — сказал он, глядя на меня с вызовом. — Никакой связи. Только горы, лес, деревянный домик и мы. На две недели.

— Ты... ты серьезно?

— Абсолютно. Мы сбегаем, Анна. Послезавтра. Сразу после того, как подадим заявление в ЗАГС.

— А как же работа? Твой проект?

— Проект, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что я поняла — всё хорошо. — Крамский вернулся. Вчера. После того, как увидел твое видео с разоблачением Антона. Его юристы проверили материалы, репутационный риск сняли, а публичная поддержка «Сосновки» выросла так резко, что фонд решил не отступать, а заходить громко.

— Он вернул финансирование?

— Он удвоил его. Сказал, что хочет, чтобы «Сосновка» стала показательным проектом: не скандалом вокруг архитектора, а историей о том, как проект выдержал атаку и стал сильнее. Так что... у меня есть команда, которая справится без меня две недели. А мне нужно заняться самым важным проектом в моей жизни.

— Каким?

— Тобой. Нами. Фундамент мы залили, теперь нужно дать ему устояться. Без внешних нагрузок.

Я бросила конверт на диван и повисла у него на шее.

— Я люблю тебя! Люблю, люблю, люблю!

— Я знаю, — он подхватил меня, отрывая от пола. — А теперь... я хочу снять с тебя это платье.

— Почему? Оно тебе не нравится? — я кокетливо изогнула бровь. — Это же "знаковое" платье!

— Оно прекрасное. Но ты без него мне нравишься больше.

Он понес меня в спальню. В ту самую зону, которая теперь была священной.

Мы не включили свет. Хватило уличных фонарей и луны, которая, как по заказу, светила в окно.

Максим поставил меня на пол у кровати. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. С благоговением. С голодом.

— Повернись, — попросил он хрипло.

Я повернулась спиной. Его пальцы коснулись молнии на платье. Медленно, дюйм за дюймом, он расстегивал её, и каждый сантиметр открытой кожи покрывался мурашками от его дыхания.

Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам синим шелковым облаком.

Я осталась в белье.

Максим прижался ко мне сзади. Я чувствовала его жар сквозь ткань его брюк. Его руки легли мне на талию, большие пальцы поглаживали ребра.

— Моя, — прошептал он мне в шею, целуя то место, где билась жилка. — Теперь официально.

— Всегда была твоей, — выдохнула я, откидывая голову ему на плечо.

Он развернул меня к себе. В его глазах, ставших почти черными в темноте, я видела отражение своей собственной жажды. Он не просто хотел меня. Он хотел убедиться, что я реальна, что я здесь и что я теперь принадлежу ему по всем законам — земным и небесным.

Его рубашка полетела на пол, пуговицы стукнули о паркет, как рассыпанные монеты. Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как гулко и тяжело бьется его сердце.

— Ты дрожишь, — заметил он, накрывая мои руки своими.

— От счастья. И от того, что ты смотришь на меня так, будто собираешься съесть.

— Собираюсь, — прорычал он и подхватил меня под бедра, заваливая на кровать.

Это было не похоже на наши предыдущие ночи. Исчезла осторожность. Исчез страх сделать что-то не так. Осталась только чистая, дистиллированная страсть двух людей, которые прошли через ад, чтобы оказаться здесь, в этой постели.

Он целовал меня так, словно хотел выпить мою душу. Его руки скользили по моему телу — властно, собственнически, изучая каждый изгиб, каждую впадинку, словно он заново чертил карту своих владений.

Я чувствовала холодный металл кольца на своем пальце, когда сжимала его плечи. Это ощущение — холод золота и жар его кожи — сводило с ума. Это было физическое подтверждение того, что всё изменилось.

— Жена, — выдохнул он мне в губы, и это слово прозвучало как самый грязный и самый святой комплимент одновременно.

— Муж, — отозвалась я, выгибаясь навстречу его прикосновениям.

Когда мы соединились, мир перестал существовать. Не было лофта, не было Москвы, не было миллионов подписчиков. Были только мы двое в центре вселенной.

Мы двигались в ритме, который не нужно было контролировать. Это был хаос и порядок одновременно. Я тонула в его глазах, в его запахе, в его силе. Он был моим якорем, моим фундаментом, моей крышей над головой.

Каждый толчок был обещанием. Каждый вздох — признанием.

Я чувствовала, как он теряет контроль — тот самый хваленый контроль архитектора, которым он так гордился. Сейчас он был просто мужчиной, который любил свою женщину до потери пульса.

— Анна... — его голос сорвался на хрип, когда мы подошли к краю.

Меня накрыло волной такой силы, что я вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Я рассыпалась на атомы, на пиксели, на чистый свет. И через секунду почувствовала, как он следует за мной, содрогаясь всем телом, отдавая мне всё, что у него было.

Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, мокрые, уставшие, но абсолютно счастливые. Луна освещала наши переплетенные ноги.

Максим поцеловал мою руку — ту самую, с кольцом.

— Знаешь, — прошептал он, когда дыхание выровнялось. — Это был лучший финал сезона.

— Это не финал, — я улыбнулась в темноту. — Это пилотная серия нашего спин-оффа.

— "Жизнь Ковалевых"?

— Звучит неплохо. Рейтинги будут бешеные.

— Плевать на рейтинги, — он притянул меня ближе, укрывая одеялом. — Главное, чтобы актеры были довольны.

— Актеры в восторге.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает меня мягкой волной. Завтра будет новый день. Будет ЗАГС, будет Алтай, будет жизнь без интернета.

Но это будет завтра.

А сегодня у меня был лучший мужчина на свете, кольцо на пальце и полное, абсолютное понимание того, что эксперимент удался.

Мы нашли то, что искали. Не алгоритм любви, а саму любовь.

И она оказалась прекраснее любого контента.

Глава 20

На следующий день. Максим.

Коробка с надписью «Хрупкое / Хаос Анны» стояла у двери. Я лично заклеил её скотчем, трижды проверив дно. Внутри были её краски, кисти, какие-то безумные статуэтки и тот самый розовый блокнот с единорогами, в котором она когда-то планировала нашу «контрактную жизнь».

Я оглядел лофт. Он снова выглядел почти так же, как в день моего заезда три месяца назад — стильный, пустой, «телеграмный». Исчезли разбросанные подушки, высохли пятна от воды на паркете, в ванной больше не пахло её сладким скрабом.

Но теперь эта пустота не казалась мне порядком. Она казалась мертвой.

— Ты уверен, что мы ничего не забыли? — Анна вышла из спальни. На ней были джинсы и моя толстовка, рукава которой скрывали кисти рук. На безымянном пальце сверкало кольцо.

— Я проверил по чек-листу, — ответил я, притягивая её к себе. — Дважды.

— Зануда, — она улыбнулась и уткнулась носом мне в шею. — Я буду скучать по этому месту. Здесь мы... воевали.

— И здесь мы победили.

Вчера был девяностый день — тот самый, когда по условиям контракта мы должны были разъехаться, пожать руки и забыть друг друга как страшный сон (или как удачный кейс). Вместо этого сегодня мы съезжали вместе. В новую квартиру. Не в лофт, не в студию, а в нормальную «сталинку» с высокими потолками и, что самое важное, с настоящей кухней, где можно готовить, не боясь залить аппаратуру.

— Ты готова? — спросил я.

— К переезду? Да. К жизни с архитектором, который будет маркировать мои полки в ванной? Не уверена, но я рискну.

Я поцеловал её.

— Я обещаю не маркировать полки. Только контейнеры с едой. Это вопрос безопасности.

— Идем, — она взяла свою сумку. — Нас ждет такси. И новая жизнь.

Мы вышли в коридор. Я закрыл дверь лофта на два оборота. Щелк-щелк.

Звук, который три месяца назад означал начало моего заточения, теперь звучал как старт марафона.

Мы спустились вниз. Консьерж Сергей Петрович, который стал свидетелем и нашего позора, и нашего триумфа, вышел из-за стойки.

— Уезжаете, Максим Андреевич? Анна Валерьевна?

— Переезжаем, Сергей Петрович, — Анна сияла. — В семейное гнездо.

Старик хмыкнул в усы.

— Ну, совет да любовь. И это... — он замялся, потом подмигнул. — Камеры в новом доме проверьте. На всякий случай.

Мы рассмеялись. Громко, свободно. Страх ушел. Мы победили даже паранойю.

Я взял Анну за руку, переплетая пальцы. Мы вышли на улицу, в шумную московскую осень. Впереди была стройка "Сосновки" (Крамский сдержал слово), свадьба (которую Анна уже распланировала в Пинтерест) и миллион бытовых споров о том, куда вешать картины.

Но у меня был план. Самый надежный план в мире: просто любить её.

Эпилог

Анна

Три года спустя

— Папа! Макалона!

Я проснулась от того, что мне в лицо прилетела вареная макаронина. Холодная и липкая.

Открыв один глаз, я увидела сына. Артём Максимович Ковалев, двух лет от роду, стоял у нашей кровати с пластиковой тарелкой и выражением крайней озабоченности на лице, перемазанном томатным соусом.

— Тёма, — простонала я, снимая макаронину с носа. — Шесть утра. Суббота. Почему макароны?

— Стлоим! — заявил сын, показывая на дверь.

Я с трудом села. Мой семимесячный живот (мы ждали девочку, Софию, в честь крестной) делал подъем с кровати похожим на маневры неповоротливого корабля в порту.

Из гостиной доносился подозрительный шум.

Накинув халат (тот самый, синий, который Максим запретил выбрасывать, называя его "реликвией"), я пошлепала на разведку.

Картина, открывшаяся мне, достойна была полотна эпохи Возрождения. Или обложки журнала "Безумный Архитектор".

Посреди нашей просторной гостиной, на полу, сидел мой муж. Вокруг него были разбросаны кубики "Лего", кастрюли, книги и... пачки спагетти.

— Максим? — позвала я.

Он обернулся. В очках, небритый, с горящими глазами.

— Доброе утро, любовь моя. Мы с сыном изучаем основы сопромата на примере макаронных изделий.

— В шесть утра?

— Вдохновение не знает расписания! Смотри, — он указал на кривую башню из спагетти и пластилина. — Артём интуитивно чувствует баланс. Он гений. Но ему не хватает дисциплины.

— Ему не хватает сна! И тебе тоже!

Я подошла и поцеловала мужа в макушку. От него пахло кофе и детским шампунем. Самый лучший запах на свете.

— Ты сумасшедший, Ковалев.

— Я отец. Это диагноз.

Артём подбежал к башне и одним ударом разрушил конструкцию.

— Бабах! — радостно завопил он.

— Деконструкция, — философски заметил Максим. — Тоже этап.

Я опустилась в кресло, положив руку на живот. Сонечка внутри толкнулась, приветствуя этот дурдом.

Мой телефон, лежащий на столе, звякнул. Я взяла его.

Уведомление из Телеграма.

"Сегодня ровно три года с момента окончания вашего эксперимента. Посмотрите воспоминания".

Я открыла архив. Фото нас с Максимом в лофте. Молодые, испуганные, влюбленные. Подпись: "Эксперимент окончен. Жизнь начинается".

Я посмотрела на экран, потом на своих мужчин, которые уже строили новую башню, на этот раз из книг по искусству.

У меня три миллиона подписчиков. Я веду блог о "неидеальном материнстве". Я больше не использую фильтры, не выставляю свет по полчаса и честно пишу, что иногда хочу сбежать от своей семьи на необитаемый остров.

И знаете что? Людям это нравится.

Но самое главное — это нравится Максиму.

— О чем задумалась? — он подошел ко мне, вытирая руки влажной салфеткой. Встал на колени перед креслом, положил ладонь на мой живот. — Как там принцесса?

— Пинается. Говорит, что хочет блинов.

— Блины — это по части Дениса. Но я могу попробовать сделать оладьи. Строго по чертежу.

— С яичной скорлупой? — хихикнула я.

— Это был секретный ингредиент для кальция! Ты ничего не понимаешь в здоровом питании.

Он наклонился и поцеловал меня. Нежно, глубоко, так, что у меня, как и три года назад, закружилась голова.

— Я люблю тебя, — прошептала я ему в губы.

— Я люблю вас, — поправил он, накрывая ладонью и мой живот, и руку Артёма, который прибежал обниматься.

За окном шумела Москва. Где-то там строились дома по проектам Максима — светлые, удобные, для людей, которые потеряли надежду, а обрели дом. Где-то там София ругалась со своим новым бойфрендом (на этот раз удачно). Где-то там Денис готовил новое меню для своей свадьбы.

А здесь, в нашей квартире, где на полу валялись макароны, а на полках стояли идеальные ряды книг, было счастье.

Не запланированное. Не отрепетированное. Не для камеры.

Настоящее.

— Мама, фото! — скомандовал Артём, таща мой телефон. Он уже знал, что мама иногда "работает телефоном".

— Нет, Тёма, — я отложила гаджет экраном вниз. — Сегодня без фото.

— Почему?

Я посмотрела на Максима. Он улыбался мне той самой улыбкой, от которой когда-то рухнули все мои защиты.

— Потому что некоторые моменты, — сказала я, — слишком хороши, чтобы делить их с кем-то еще.

Максим подхватил сына на руки, другой рукой обнял меня.

— Это называется "приватная зона", сынок. Самое важное место на земле.

Мы стояли в центре нашей гостиной, в центре нашего хаоса, в центре нашей любви. И я знала: этот эксперимент длиною в жизнь будет самым удачным проектом в истории.

КОНЕЦ