Playlist

Where is my mind – Emily Browning (feat. Yoav)

Come fly with me – Ruelle

You can run – Adam Jones

Killer inside me – Willyecho

Monster – Beth Crowley

Kill for you – Skylar Grey

Love and war – Fleurie

Mr Sandman – SYML

Can’t help falling in love – Tommee Profitt (feat. Brooke)

I scare myself – Beth Crowley

In your arms – Ashley Serena (feat. Ryan Louder)

Careful what you wish for – We fell to earth

Beautiful Crime – Tamer

Mad world – Tommee Profitt (feat. 2Wei et Fleurie)

Worship – Amber Run

Heart heart head – Meg Myers

Hurts like Hell – Fleurie

I really want you to hate me – Meg Myers

Lover’s death – Ursine Vulpine (feat. Annaca)

Предупреждение

Дорогой читатель,

было бы жестоко с моей стороны не предупредить тебя заранее о физическом, сексуальном и моральном насилии, которое может поджидать тебя за страницами этой книги.

Ступив в мир Вилы Эмилии, ты окажешься лицом к лицу с мрачной вселенной. Столь же мрачной, как два изломанных сознания, участвовавших в её написании.

Но не бойся, дорогой читатель — зрелище, которое тебя ожидает, стоит того, чтобы немного очернить твою душу.

Ты всё ещё здесь? Godt1 , я вижу, что безумие тебя тоже пощадило мало.

Тш-ш, прислушайся!

Двери поместья Соулридж наконец открываются перед тобой.

Шагни вперёд, не бойся… по крайней мере, пока.

Усаживайся в это кресло, отхлебни глоток чая Эмилии, если твоей жизни не хватает яда, и подожди немного. Лорд Дориан Джейкобсон не заставит себя долго ждать.

Впрочем, последнее предупреждение, прежде чем оставить тебя наедине с его смертоносными заботами: всегда не забывай вглядываться в тени вокруг себя, когда дочитаешь эту книгу.

Потому что закрыть её — ещё не значит уберечься от зверя.

Леди Элоди Федерб.

P.S. Поскольку Вила Эмилия — это дьявольский пазл, не удивляйся, если в конце этого тома у тебя не хватит нескольких деталей.

И как любит напоминать Дориан, терпение — это добродетель; и к худшему, и к лучшему, но оно скоро станет твоей. Так что будь внимателен и, главное:

Наслаждайся путешествием!

Оскару Уайльду

И всем тем, чей взгляд всегда устремлён к звёздам.

Данное произведение является вымыслом. Любые ссылки на исторические события, реальные лица или реально существующие места не имеют иного существования, кроме вымышленного.

Все остальные имена, персонажи, места и события — плод воображения дьявольского мозга автора и её супруга.

Любое совпадение с лицами, событиями или местами, существующими или существовавшими ранее, может быть лишь случайным.

Дабы смешать вымысел с реальностью, в некоторых диалогах этого произведения будут встречаться цитаты Оскара Уайльда.

Они относятся к репликам самого́ автора либо к репликам одного из его литературных персонажей, с которым наш змей делит имя.

Я предоставляю вам возможность обнаружить их самостоятельно.

Кто знает — возможно, сосредоточившись на их поиске, вы сумеете избежать собственной погони…

Пролог

Колыбельная

Дориан

Зимний сад, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

1879 год

С полузакрытыми веками я позволяю своим пальцам бежать по клавиатуре чёрного пианино — такого же тёмного, как моя падшая душа. Сквозь стеклянную крышу зимнего сада звёзды танцуют вальс с полной луной, в то время как мелодия Клода Дебюсси рассыпается под подушечками моих проворных пальцев. Чужая кровь, засохшая на моих кутикулах, преображает это великолепное произведение, придавая ереси оттенок возвышенности.

Убийца, единственное отличие которого от других — то, что он похоронен в моём саду. С ловкостью, давно ставшей моей, я с особым садизмом аккуратно срезал кожу с его лица, подражая его собственномуmodus operandi2 . Любопытствуя испытать тот же экстаз, что и моя жертва, я затем приложил эту маску из плоти к своему лицу, жаждая насытиться новыми ощущениями.

Но никакого фантасмагорического откровения не снизошло на меня, кроме голоса, приказавшего мне прекратить выставлять себя на посмешище.

—Никакая кожа в мире не сможет очистить твою, min dreng3. Как бы ни была она осквернена.

—Да, min farbror4, вы совершенно правы. Никакая ласкаемая кожа не успокоит мою. Никакое тело не заставит меня забыть о своём.

Разъярённая разочарованием, тварь в моих внутренностях излилась в внутренностях и криках. Кстати, мне нужно будет найти способ заглушить агонию моих жертв. Хотя моё логово страданий находится под землёй, было бы досадно, если бы чьи-то особенно пронзительные голосовые связки встревожили мою такую красивую бабочку.

Вот уже девять дней её хрупкие крылья покоятся на моей жестокой ладони. Девять дней я наслаждаюсь её дневными взглядами, полными ненависти, её зрачками, отмеченными ночным отчаянием. Мы едва знакомы, однако наши родственные души уже согласны на одну и ту же зловещую партитуру. Ночь принадлежит нам, и кошмары — наши. Долго я блуждал, одинокий, по этим коридорам, населённым призраками, с сердцем, испуганным проклятыми снами. Но теперь, когда я разделяю эту напасть с ней, странная лёгкость поселилась в моей пустой груди.

С высоты своих десяти вёсен эта маленькая девочка стала светом в моей тёмной зиме. Однако тьма живуча, а моя жажда ненасытна. Моё безумие однажды поглотит её. Неумолимая машина нашей судьбы запущена. Это лишь вопрос времени, прежде чем мы вместе отправимся в нашу вечность.

Собираясь завершить своё выступление, ужасающий вопль внезапно разрывает пелену ночи. Я останавливаюсь, мои губы, как и каждый вечер, расплываются в злобной улыбке удовлетворения. Однако, если я хочу однажды пожирать её терзания своим тираническим языком, этой ночью я должен положить им конец.

Каким бы странно болезненным это ни было.

Я глубоко вдыхаю, постепенно извлекая лезвие сожалений, вонзённое в мою грудную клетку.

Я родился один, умру один.

А она будет жить.

Разве я не проявляю величайшую снисходительность?

Вновь став рабом своего безумия, я устремляю взгляд к этой двери, которая не может оставаться закрытой дольше. Шаги, скрипучий паркет, взволнованный шёпот, затем поспешно повёрнутая ручка, открывающая два хрупких силуэта, один из которых пленяет все мои чувства.

Иди, моя маленькая бабочка, лети в эти объятия, созданные, чтобы уничтожить тебя.

Если только однажды не получится наоборот. Какая же сладкая бойня ожидает нашу судьбу? Только твои великолепные лазурные радужки знают ответ.

— Простите, милорд. Мадемуазель снова приснился кошмар, и я…

— Ничего, Сара, пусть она подойдёт ко мне. Останься на пороге, мне нужно будет поговорить с тобой позже.

— Хорошо, милорд.

Когда мой приказ произнесён, я протягиваю руку к своей сломленной кукле. Мои острые когти вовсе не намерены чинить осколки её фарфора, повреждённого горем. Они здесь лишь для того, чтобы склеить их в ожидании возможности расколоть их снова.Каким ужасным парадоксом она оказалась на моём пути в ад?

Я хочу уничтожить её, но я желаю её рядом с собой. Мысль о том, чтобы стереть её в пыль, доставляет мне удовольствие, равное тому, чтобы защищать её.

Что же она со мной делает?

Моё падение колеблется — её пальцы вцепились в пальцы её горничной. Властным кивком я заставляю последнюю отпустить нашу подопечную. Девочка стонет, восхитительные слёзы текут по её щекам, измождённым детством. Затем её взгляд сливается с моим — ясный, прозрачный. Ни следа страха не пятнает их чернотой.С этим тоже придётся что-то делать.

Она должна бояться меня. Она должна страшиться меня и почитать меня. Лелеять меня и ненавидеть.

Такова цена моей смерти.

—Подойди ко мне, min sommerfugl5. Не бойся, я не собираюсь тебя кусать.

Пока нет. Я дождусь, когда твоя плоть станет женской. Тогда мои голодные клыки смогут вонзиться в твой рассудок и разорвать его в клочья, чтобы преподнести мне его на кровавом блюде. Ты разделишь моё безумие — и ничего больше. Ибо мне нечего тебе предложить, кроме этой погибели, к которой ты была обречена с самого рождения.

Её курносый нос морщится, внимательно изучая мои хищнические черты. Бесполезно храброй рукой она вытирает капли своего химерического страха, наконец присоединяясь к его реальности. Её тонкие пальцы переплетаются с моими в поисках утешения, которое только я могу ей даровать.

Мои руки поднимают её и нежно прижимают к себе — хрупкое маленькое создание, окружённое коварной чешуёй. Её сбивчивые удары вибрируют сквозь мою рубашку — остатки ужаса, который я ей причинил. Моя рука теряется в её золотых волосах, время от времени касаясь шёлка её кожи.

Да, никакая ласкаемая кожа не успокоит мою.Так что же это за безмятежность, которую я ощущаю?

На мгновение окаменев, я затем оставляю целомудренный поцелуй на её лбу и начинаю напевать колыбельную, созданную, чтобы отогнать её демонов. Без малейшего пагубного эффекта на их создателя.

Мой загробный голос углубляется по мере того, как я напеваю ей свою покорность.

Ту, что, в отличие от этой оболочки из плоти, будет бессмертной.

Как и наш погребальный дуэт.

Спи, моя красивая бабочка,

Слушай эту песню.

Опустись на вершину грёз,

Пока сон тебя не изгрыз.

Спи, моя красивая бабочка,

Напевай эту песню.

Вытри слёзы, иди в мои объятья,

Отныне навеки под защитой кобры.

Спи, моя красивая бабочка,

Убаюканная этой песней.

Не бойся закрывать глаза,

Ведь змей всегда расчистит твои небеса.

Спи, моя красивая бабочка,

Запомни эту песню.

Когда ночь покажется тебе длинной,

Не забывай, что ты — мой мир.

Спи, моя красивая бабочка,

Забудь эту песню.

Расправь крылья, улетай

И позволь утру вернуть тебя ко мне.

Успокоенное моим пением, моё очаровательное насекомое засыпает у меня на руках. Вздох облегчения выдыхает своё тепло в мою шею, заледеневшую от неопределённости. Медленно, чтобы не разбудить её, я встаю и направляюсь к лестнице, за мной на почтительном расстоянии следует молодая женщина, избранная, чтобы за ней присматривать.

Добравшись до комнаты Эмилии, я осторожно укладываю её в простыни, измятые её ночными страхами. Её тщедушный кулачок сжимается над головой.

Я опускаю его ей на грудь, затем убираю прядь волос, упавшую на её очаровательное лицо.

—Спокойной ночи, min sommerfugl6 , — шепчу я ей на ухо. —Пусть твои сны каждую ночь приводят тебя немного ближе ко мне.

Последняя улыбка, умилённая её невинностью, и хищник уже отходит от себе подобной, чтобы поговорить с той, кто когда-то могла стать его добычей.

Когда за сном моей воспитанницы закрывается дверь, я поворачиваюсь к Саре и протягиваю ей флакон. Её дрожащие пальцы смыкаются вокруг него, стараясь не заразиться моим ядом.

Да, никакое тело не должно страдать от моего.

— Что это, милорд?

— Лекарство от её кошмаров. Будешь давать ей по три капли каждый вечер в чай. Начиная с завтрашнего дня.

Она кусает губы, которые вскоре станут предательскими из-за моего врождённого эгоизма. Её встревоженные глаза устремляются на дерево, за которым покоится её госпожа, прежде чем она заикается о своей просьбе:

— До… Доколе я должна это делать, милорд?

Я, в свою очередь, становлюсь объектом её внимания — этого ребёнка, пришедшего воскресить трупы нашего прошлого. Сквозь прожилки красного дерева я почти слышу дыхание женщины, которая придёт, чтобы уничтожить моё жалкое существование.

Я жду её, жаждущий встречи. Нетерпеливый сразиться с ней. Испуганный тем, что смогу ей сопротивляться.

Возникнет ли у меня вообще такое желание?

Я поворачиваюсь к горничной и пророчествую наше общее будущее:

— Решить это способна только сама Эмилия.

Глава 1

Ничего

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

12 июля 1888 года

Чернота. Снова и снова чернота. Я сливаюсь с этим цветом, становясь всего лишь одной из теней. Я ничего не вижу, но слышу всё. Крики, рыдания и тот звук, что стал для меня таким привычным за последние два года.

Звук плоти, оскверняемой сталью.

Отчаянно вытянув руки перед собой, я веду эту юную девушку, ослеплённую её мрачными муками. Я иду вперед, одна дрожащая нога за другой, полная решимости найти выход из этого проклятого лабиринта, когда наконец тьма уступает место полумраку.

Сердце готово разорваться, я вглядываюсь в этот бесконечный горизонт, который, кажется, хочет втянуть мою душу в хаос. Там ничего нет. Ни начала, ни конца. Ничего, кроме этих глубин, подобных океану, что пришли постепенно поглотить тот рассудок, который я считала непотопляемым.

Внезапно стоны прекращаются, уступая место какофоническим ударам моего страха, засевшего в груди. Я пытаюсь заставить их сыграть мелодию, но гнилостный воздух наполняет мои лёгкие ужасом. Паника жжёт мои внутренности, одиночество кружит мои кости в ледяных объятиях.

Я кричу имя единственного демона, способного изгнать этот ад, но его имя беззвучно застывает на моих губах.

Покинутая, я падаю на колени на эту небесную землю, беспомощно наблюдая за исходом своих слёз. Я жду, надеюсь, молюсь с пылом проклятой святой, но ни одна библейская или сатанинская рептилия не соизволяет подползти ко мне.

Он не придёт. Зачем ему? Я для него ничто. Инструмент, тело, лезвие.

Ничто. Ничто. Ничто. Ничто. Ничто.

Он никогда не придёт. Не сюда. Не в мой мир, из которого он сам себя изгнал.

Подобно мрачной процессии, освещённой моим отчаянием, стая чёрных бабочек яростно летит ко мне, снова терзая мой слух своими нечеловеческими криками. Кричащие насекомые задевают меня, жадные до того, чтобы вернуться в свой кокон страданий. Распростёртая на земле, я зажимаю свои сведённые судорогами ужаса ладони на ушах, истекающих кровью от ужаса их зловещей песни. Я оплакиваю его молчание, я шепчу своё признание.

Он не придёт.

Опустошённая, я поднимаю голову, открываю рот и позволяю небытию захлестнуть себя. Бабочки устремляются в мой рот, разрывая мою трахею своими яростными крыльями. Я тону, я задыхаюсь, я умираю, я воскресаю. Адский цикл, которому нет конца, продлевающий мою агонию.

Неважно, ведь он не придёт.

После вечности страданий киноварные капли покидают мою пытку и устремляются в мои бездны. Дождь становится потоком, стекая в пустоту с оглушительным грохотом. Кровавые слёзы. Пролитые ради мужчины, вырванные зверем. Мало-помалу алые жемчужины слипаются, пожирают друг друга, чтобы создать грязное рубиновое ожерелье. Затем камни-людоеды деформируются, вытягиваются, образуя следы.

Окаменев, я поднимаю глаза на появившийся макабрический путь, простирающийся в эту кошмарную бесконечность. Бабочки терзают мой желудок, я с трудом поднимаюсь на дрожащих ногах. Не в силах дышать, я умоляю насекомых отпустить меня хотя бы на один шаг, но в ответ слышу лишь их ненавидящие оскалы. Я собираюсь превозмочь боль и их насмешки, когда вокруг меня раздаётся ужасный смех.

Тотчас ужас обрушивает свои неумолимые волны на мой позвоночник. Мои зубы стучат, мышцы разрываются, кровь испаряется.

Этот смех.

Заставьте его уйти. Заставьте его уйти, умоляю вас!

Вкрадчивый голос коварно проникает под мою обнажённую кожу.

— Нет, Эмилия. Слушай его. Слушай погребальный звон своих воспоминаний.

— Нет, я не хочу!

— Однако теперь ты будешь слышать только его.

— Дориан! Придите же, умоляю.

— Он не придёт. Ты — ничто. Он же — напротив — здесь. Ты — его всё. И он ждёт тебя. Беги к нему, мой маленький агнец.

— Нет!

— Эмили-и-и-и-и-я-я-я-я.

— НЕТ!



—НЕТ!

Мой крик, разлагающийся от страха, заражает цветущие стены моей комнаты. Сидя на кровати, прижав руку к безумному сердцу, я нервно поправляю прядь причёски, поверженной этим дурным сном.

Сном.

Если бы это было только так.

С того рокового января мои ночи не перестают терзать меня своими мрачными реминисценциями. Тот же сценарий, та же мучительная развязка.

Снова и снова.

Ключ к моему прошлому ждёт меня в конце этой кровавой вылазки, я в этом убеждена. Но нужно ещё, чтобы я смогла на него ступить.

Моё прерывистое дыхание успокаивается по мере того, как я выполняю медитацию, внушённую Дорианом. Перед лицом моих многочисленных бессонных ночей чернота моего опекуна в последнее время оказалась столь же полезной, сколь и утешительной. В конце концов, кто лучше дьявола может отогнать монстра?

Временно успокоенная, я настораживаю слух, чтобы уловить инструментальные вибрации, которые приведут меня к нему. Когда его сигнал, подстерегаемый моей досадной потребностью в утешении, подаётся, я отбрасываю простыни и направляюсь к двери, уже горя на костре собственной вины.

Мои пальцы замирают на ручке. Я поднимаю глаза на картину слева от меня, подаренную на моё восемнадцатилетие. Написанная безумцем, заказанная безумцем.

Ричард Дэдд изобразил нас с Дорианом: мы танцуем вальс перед чучельником, превратившимся в кобру. Его рубашка в крови, его полупрозрачные сапфиры пожирают меня, мой взгляд загипнотизирован его чарующим шармом. Эта картина раскрывает слишком много деталей о наших отношениях, которых я предпочла бы не видеть.

Несмотря ни на что, я не могу не созерцать её, мурашки от этого нереального воспоминания преследуют каждый участок моей кожи, согретой призраком его объятий.

«Тебе. Этому танцу. И всем грядущим».

Дориан

Слова, оставленные рядом с моим подарком, не оставили сомнений в намерениях моего опекуна. Он хочет запереть меня с собой в этой клетке безумия, проржавевшей от его прошлого, открытой нашим будущим. В отличие от моей, его клетка — единственная, чей ключ находится в моём распоряжении. И я намерена больше никогда не позволить этой двери запереться снова. Если только я сама не окажусь внутри, рядом с ним.

Я, однако, не передумала. Дориан умрёт от моей руки за то, что он со мной сделал, за то, что он причинил моей семье. Эта кровь, которую он продолжает неустанно проливать, должна иссякнуть навеки. Мне нужно перерезать этот источник, прежде чем меня унесёт вместе с ним. Хотя в глубине души я знаю, что уже слишком поздно.

Остриё моего танто пронзит не одно лишь сердце, оно ранит и моё.

Раненое до смерти.

Ибо, сколько бы мы ни разделяли теперь один и тот же ад, в этом огне снов, пожирающем мой рассудок, он стал моим потерянным paем. Тем, который я не перестаю хотеть найти каждую ночь. Даже если однажды это станет моим падением.

Нет, он не придёт в мои сны. Но он здесь, в нашей реальности.

И он ждёт меня.

Глава 2

Пазл

Эмилия

Зимний сад, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

12 июля 1888 года

Застыв перед зимним садом, я позволяю мечтательности Клода Дебюсси развеять пепел моих сомнений. Одетая в простую ночную рубашку, я не утруждаю себя призывами к приличиям. Мы с Дорианом давно уже перерезали её лицемерное горло.

В последний раз вдохновившись мужеством, я переступаю порог и крадучись направляюсь к своему маяку из плоти. К тому, кто каждую ночь отгоняет хищные тени, засевшие в моём мозгу. С закрытыми веками, озорной улыбкой на пухлых губах, это фантасмагорическое видение почти заставляет меня поверить, что это мираж, придуманный моим разумом. Но он реален. Так же реален, как моё отвратительное желание коснуться его, чтобы убедиться.

Его изящные пальцы танцуют на клавиатуре, безупречно исполняя каждую ноту этой хореографии, которую он сам мог бы сочинить своим дьявольским мозгом гения. При каждом движении его безупречная рубашка следует за изгибами его тонких, хищнически очерченных мышц. На краткий и преступный миг я представляю себя той, кто сможет снять с него эту рубашку и позволить ей скользнуть по его перламутровой коже.

Чувствуя, как предвестники этого неуместного желания вторгаются в мои чувства, я с трудом сглатываю и делаю решительный шаг вперёд.

Немедленно змей замолкает, открывает глаза и окидывает меня взглядом, столь же обжигающим, как и тот вечный огонь, что ждёт нас обоих в ином мире.

— Очередной кошмар, min sommerfugl?

— Да. Всё тот же.

— Кровавая тропа?

Я киваю, продолжая приближаться к нему. Странный блеск таится в глубине его расчётливых зрачков, затем он пересаживается, освобождая мне место.

Я сажусь на почтительном расстоянии, моё обнажённое плечо терзается его присутствием, слишком далёким для его вкуса.

Словно он услышал мою плотскую мольбу, его указательный палец касается моей неверной кожи, вызывая конвульсии экстаза от моего позвоночника до кончиков этих пальцев, мечтающих как благоговеть перед этим телом, так и осквернять его своим лезвием.

Он набрасывает бесстыдную улыбку, сознавая власть своих томных ласк над моей персоной. Его проклятое прикосновение волнует меня так же сильно, как и успокаивает. Неуместная жажда сушит мои ненасытные губы.

Его большой палец на моём рту.

Один сорванный поцелуй.

Вот и всё, что ему понадобилось, чтобы поработить меня своими объятиями.

Мой взгляд скользит по его неуместному пальцу, теперь занятому ласками основания моей шеи. Я ненавижу его, но охотно позвала бы его выше, если бы это позволило мне снова вкусить это ощущение.

Эта гнусная мысль внезапно вызывает у меня неловкость, я слегка отодвигаюсь вправо, ускользая от его жестокой ласки. Его рука, зависшая между нами, сжимается в кулак от нашего разочарования. Спазм скуки пробегает по его изящно выточенной челюсти.

Тем не менее, зверь приходит в себя быстрее, чем человек.

— Я всего лишь хотел напомнить тебе, что реально, а что нет, min sommerfugl, — произносит он хриплым голосом.

— Если бы это было так, вы бы не прикасались ко мне подобным образом.

Удивление проступает на его прекрасном лице.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что наши отношения столь же иллюзорны, как и мои сны, милорд. Они существуют лишь на один удар вашего сердца. Тот, который я ещё соизволю вам дарить.

Он разражается дьявольским смехом. Этим звуком, чью каждую порочную ноту я научилась смаковать.

— Твоя щедрость тебя погубит.

— Уже погубила, — пожимаю я обожжённым его прикосновениями плечом. — И вы это знаете.

— Это зависит от того… — мурлычет он, его радужки пропитаны похотью. — …не начинается ли твоя благотворительность с моей постели?

Я наклоняюсь, его рот в одном дыхании от моего, и шепчу ему свой приговор:

— Она заканчивается на вашем гробу, Дориан.

— Твоя снисходительность не перестаёт меня разочаровывать, Эмилия, — усмехается он. — Или мне сказать «нас»?

— Я же сказала вам, милорд. Я никогда не лягу с вами в постель.

— Какое ужасное слово, произнесённое такими красивыми лживыми губами.

Его нахальный палец задерживается на них, извлекая прах моего вожделения. Как бы глубоко оно ни покоилось, это существо всегда умудрится откопать его своими искусными когтями.

Я невольно издаю чувственный стон, когда его палец слегка приоткрывает их, чтобы вдохнуть свой сладострастный яд.

— Моя правда против твоей лжи.

— Я не желаю слушать ни то, ни другое, милорд, — вонзаю я свой взгляд в его океан вожделения.

Он напрягается и отодвигается на скамье, не пытаясь скрыть разочарования. Свирепая гримаса опустошает его нежные черты.

— В таком случае, зачем же моя бабочка каждую ночь отчаянно летит ко мне? — усмехается он.

— Потому что ей больше не к кому обратиться, — признаюсь я на выдохе. — Разве не этого вы желали, милорд? Навеки сковать наши души друг с другом?

С присущей ему внезапной переменой его лицо становится сдержанно-мягким, обнажая жестокую очевидность.

— Мне не пришлось этого делать, судьба позаботилась об этом за меня.

Он молчит мгновение, прежде чем спросить насмешливым голосом:

— Неужели ты так хочешь вернуть себе свободу?

Я опускаю глаза и смотрю на свои запястья. На них нет следов оков, но я чувствую, как они сжимают моё сердце.

Самая грозная привязанность всегда наименее заметна для глаз.

— В этом-то вся и проблема, милорд, — наконец признаюсь я. — У меня нет ощущения, что я когда-либо её теряла.

Его рот обнажает довольные клыки.

— Значит, нас двое.

Потерянные в этих недомолвках, мы погружаемся в удушающее молчание. Молчание, от удушья в котором, похоже, только он может меня спасти. Полная решимости жить самостоятельно, я заставляю себя отказаться от его кислорода, задавая вопрос, который запинается из-за моего прерванного дыхания.

— Почему сейчас? Эти сны… Почему сейчас?

Он поднимает загадочную бровь.

— Человеческий разум — это сложный пазл, Эмилия. Иногда достаточно одного недостающего кусочка, чтобы собрать его.

— Он ещё не полон, — замечаю я.

— Это придёт.

— Не этого я опасаюсь, Дориан. Я боюсь…

Я нервно провожу рукой по золотому ожерелью и замолкаю. Последние несколько месяцев доверяться своему опекуну стало для меня так же естественно, как дышать. Он слушает меня, внимательный к малейшему моему страданию, но никогда не проявляя жалости. В ответ я оставляю свою жалость на пороге нашей роковой исповедальни, когда он рассказывает мне о своих галлюцинациях.

Никакого осуждения, никаких обещаний.

Только откровенность и взаимное доверие, которые каждую ночь возрастают всё больше. То самое доверие, которое однажды я должна буду вонзить ему в грудь.

Незаметным кивком мой проклятый священник приглашает меня разделить грех моей слабости. Я глубоко вдыхаю и освобождаю его между его раздвоенными копытами.

— Я боюсь, что, восстанавливаясь, он сотрёт каждый кусочек. Каждую частицу того, кто я есть, оставив лишь отражение незнакомки в моей психике.

С пугающей нежностью он поднимает мой подбородок и погружает свой смутный взгляд в мой.

— Каждый человек наделён несколькими личностями, Эмилия. Ты не должна бояться их обрести, поскольку они уже часть тебя.

— А если… а если она вернётся, чтобы уничтожить меня?

Его уверенная улыбка, которая не достигает его коварных глаз.

— Я буду здесь, чтобы ей помешать.

Затем он отстраняется от меня и возвращается к чертам зверя. Безумие овладевает его оболочкой, превращая её в марионетку из плоти, подчинённую его кровавым капризам.

— Я предложил бы тебе прочесть своё будущее во внутренностях жертвы. Однако ты, кажется, ещё не готова. Но не бойся, это тоже придёт.

— Это помогает вам преодолевать кошмары, милорд? Становиться чьим-то чужим кошмаром?

Он проводит своим раздвоенным языком по губам, голодным до металла и эфира.

— О да, min sommerfugl. Нет ничего более освобождающего.

Я вздрагиваю от этих полных смысла слов, которые я уже позволяла себе обдумывать. Возможно… да, возможно, это единственный способ их прогнать. Умиротворение, которое я вижу на его лице после каждого убийства, могло бы стать моим, если бы я захотела.

Оно было бы лишь временным, Эмилия. Эта потребность — не свобода, это лишь страдание. Это лишь ересь.

Я осторожно изучаю холодную маску своего опекуна. Буду ли я когда-нибудь готова испить чашу его безумия, чтобы вкусить его религии? Он выглядит таким умиротворённым, таким… удовлетворённым.

Порыв ненависти к тому, кем он является, заставляет меня тотчас отвести взгляд от искушения. Нет, я не Ева, и этот змей никогда не заставит меня надкусить его смертоносное яблоко.

Так почему же его вкус уже лежит на твоих губах, Эмилия?

Сознавая ожесточённую борьбу, бушующую во мне, Дориан гладит свою щёку, забавляясь этим моральным наказанием, которым ему нравится потчевать меня каждый вечер.

В конце концов он вздыхает с досадой, но не сдаётся.

Он знает.

Рептилия знает, что я намерена принять его убийственные верования. И его жадный взгляд даёт мне понять, что это лишь вопрос времени, прежде чем я потеряю крылья и поползу рядом с ним в его ад.

— Однако, — соглашается он насмешливым тоном, — музыка — достойное средство. Хотя моё чуткое ухо ценит куда больше нежную погребальную песнь смерти.

Он берёт мои пальцы своей рукой, полной решимости прикончить меня, и кладёт их на клавиатуру.

— Закрой глаза, Эмилия, — шепчет он. — Закрой и расскажи мне этот сон. В ожидании, когда мы наконец сможем разделить наш собственный.

Глава 3

Принадлежишь ли ты мне?

Эмилия

Женская медицинская школа,

Хантер-стрит, Лондон

23 июля 1888 года

Сидя в актовом зале, я не перестаю бросать взгляды на дверь, закрывшуюся за моей надеждой увидеть, как он придёт вовремя. Гнев вонзает свои раскалённые клыки в мою плоть.

Разгорячённая его отсутствием приличий, я переношу свою ярость на чёрное кружево в три яруса моего турнюра из глициниевого муарового шёлка.

Я думала, что с гордостью ношу цвета моего учителя, но эта дань внезапно кажется мне выгравированной, как эпитафия, на моём теле, которое терзают убийственные порывы.

Слева от меня тяжёлые каштановые локоны Леноры выбиваются из причёски по мере того, как я бросаю на неё свой злопамятный взгляд.

Её пухлая рука ложится на мою, утешая.

— Он придёт, — шепчет она тихо.

— Нет, — лаконично возражаю я. — Он не придёт.

Потому что я ничто.

Мои воспламенённые радужки скользят по нашей деканше, мисс Элизабет Блэквелл, чей властный голос вызывает на сцену выпускников.

Окончание второго курса знаменует поворот в нашей медицинской учёбе. Поскольку женская школа несколько лет назад заключила контракт с Королевской больницей, мы теперь можем проходить там клиническую практику.

По крайней мере, те из нас, кто этого хочет.

— Тебя не огорчает, что ты не пойдёшь до конца в учёбе? — снова спрашиваю я её.

Её кукольное лицо расцветает любовными красками.

— О, нет. Доктор Томас Нил Крим — это всё, о чём я не осмеливалась и мечтать. Мне не терпится стать его женой.

Порыв радости за другого заставляет меня разделить её эйфорию. Я сильнее прижимаю её ладонь к своей. Огромный бриллиант её обручального кольца впивается в мою плоть.

— Тогда мне не терпится с ним познакомиться.

— Ты сможешь, — ликует она. — Он будет сегодня вечером на вечере, который устраивает семья леди Шаптер. Их поместье великолепно, тебе стоит приехать. О, скажи «да», пожалуйста!

Несколько возмущённых взглядов оборачиваются, чтобы пресечь пылкость моей подруги. Однако потребовалось бы нечто большее, чем приличия, чтобы сбить её с пути.

— Я… Это было бы с удовольствием, Ленора. Но Дориан тоже позаботился запланировать ужин.

— Ты меня не пригласила, однако, — упрекает она меня очаровательной гримасой.

— Нас будет только двое.

Трое, если быть точным. По крайней мере, пока его сердце не перестанет биться. Чтобы отпраздновать мой диплом, мой опекун снизошёл до того, чтобы организовать для меня охоту на человека. Первую, где я должна буду по своей воле лишить жизни другого.

Если я и опасаюсь летать на собственных крыльях, то ещё больше страшусь этого пути без возврата, вымощенного нездоровыми намерениями. После этого меня уже ничто не будет отделять от Дориана. После этого мы станем едины в этой кровавой разнузданности внутренностей.

Смогу ли я тогда уничтожить того, кто стал мне подобен?

— О, понимаю, — жеманничает Ленора.

Вырванная из моих мрачных мыслей этим двусмысленным намёком, мои бледные щёки заливаются румянцем.

— Ничего подобного нет, — опровергаю я.

Её улыбка становится нежной.

— Ты имеешь право на счастье, Эмилия. Особенно после такого бесчестья, которое ты пережила с этим бароном.

Тейлор.

Его образ постепенно исчезает в этой крепости отрицания, которой стал мой разум. Его вывихнутая шея, повешенная моим мрачным удовлетворением.

С его смерти я возрождаюсь, успокоенная своей манипуляцией, удовлетворённая своей женской эмансипацией. Ни один мужчина больше не поработит меня своим господством.

А если кто-то из них и рискнёт, я накину верёвку на его хрупкие шейные позвонки, чтобы насладиться их хрустом.

Словно киноварная волна, эта невыразимая мысль внезапно отступает, оставляя лишь ужасающий вывод: этот кровавый союз уже состоялся. Эта охота — не празднование, это лишь возобновление обета, данного два года назад.

Ты хотела разделить его безумие, Эмилия. Так встань перед зеркалом и открой глаза.

Ледяной саван покрывает мою кожу, содрогающуюся от отвращения к той, кем я стала.

Нет, я не такая.

Пока нет.

— Мадемуазель Теодора Питтон.

Бесконечный шёпот отвечает на это отсутствие. Моя однокурсница не появлялась на занятиях уже больше недели. Не то чтобы я была о ней высокого мнения. Тем не менее, её внезапное исчезновение довольно тревожно.

Моя соседка наклоняется к моему уху.

— Её семья ничего о ней не слышала, — доверительно сообщает она мне.

— Ты не знаешь, где она может быть? — спрашиваю я без особого интереса.

— Она говорила мне о своём… затруднительном положении.

Я хмурюсь, недоумевая.

— Затруднительном положении?

Ленора указывает дрожащим пальцем на свой живот. Ах, вот оно что. Я всегда задавалась вопросом, почему женщины не называют это состояние вслух, словно это самая гнусная болезнь.

Хотя незамужняя беременная женщина в высшем лондонском обществе была бы подобна жертве чумы.

Поэтому я не могу не чувствовать стыд за неё.

— Она нашла способ избавиться от этого затруднительного положения?

Моя подруга заикается в ответ.

— Да. Она должна была пойти к подпольной акушерке и сбежать со своим… любовником. Но, говорят, он сам ничего о ней не слышал.

— Акушерка?

— Скотленд-Ярд допрашивал её. Тем не менее, у неё ничего подозрительного не нашли. Может быть, она сбежала одна… Да хранит её Бог! Улицы Лондона сейчас далеко не безопасны для женщины. Кругом столько убийц и воров на свободе! Да, да хранит её Бог.

Я печально улыбаюсь её католическому пылу. Что касается меня, мне не нужна гипотетическая божественная защита, когда я брожу по улицам нашего города. Какой в ней толк, если Дьявол обитает в моей тени?

— Мадемуазель Ленора Брамер.

Громогласный оклик нашей учительницы заставляет нас обеих вздрогнуть. Я разбавляю свою черноту, чтобы подарить ей свои самые искренние поздравления.

Под нашими робкими аплодисментами моя подруга встаёт и неловкой походкой направляется к нашей преподавательнице. Её улыбка сияет, когда она получает от мисс Блэквелл свой диплом, на краткий миг озаряя мою вселенную, омрачённую его отсутствием.

Сойдя со сцены, она устремляет свои серые глаза на родителей, пришедших поздравить её преувеличенными объятиями, пренебрегая приличиями.

Стальные тиски сжимают моё сердце, израненное этим излиянием добрых чувств. Чего бы я только не отдала, чтобы тоже ощутить тепло объятий, лишённых ненависти? Однако, хотя источник моей горечи и является причиной этого сожаления, я не могу помешать этим душевным движениям открыть брешь в моей лихорадке, пожираемой моим желанием.

Желанием снова оказаться в его объятиях.

Когда подруга возвращается ко мне, я поздравляю её как подобает, не сводя беспокойного взгляда с задней части зала.

Поскольку все мои однокурсницы уже прошли на сцену, приступ тревоги сражает мои приличия. Я кашляю, ёрзаю на стуле, пытаясь привлечь внимание декана к этому упущению.

Неужели я не получила диплом? Нет, это невозможно! Обучение Дориана не потерпело бы такого оскорбления! Если я его не получила, я даже не осмеливаюсь представить наказание моего ужасного опекуна, чьё вчерашнее предупреждение всё ещё звучит в моей охваченной паникой голове.

«Поражения не существует, Джейкобсон. Добейся успеха, иначе я, чего доброго, сдеру свой позор с твоей кожи».

Конечно, он не убьёт меня. Тем не менее, в вопросах пыток Дориан может быть столь же беспощаден, как и та привязанность, что, кажется, хочет сжечь нас на своих отвратительных углях.

Чтобы успокоить нервы, я мысленно перебираю свой ежемесячный список ядов, когда высокий голос мисс Блэквелл кладёт конец этому макабрическому инвентарю.

— И наконец, со средним баллом девятнадцать с половиной и лучшая ученица выпуска 1888 года — мадемуазель Эмилия Джейкобсон.

— Это ты! Это моя подруга! — громко хвастается Ленора.

Я смеюсь с облегчением и встаю, чтобы получить диплом, совмещённый с моим «пропуском» в чистилище. Мои щёки пылают, пока я иду к этой сцене, на которой разыгрывается мой триумф. Моя учительница шепчет мне поздравления, столь же строгие, как и она сама, затем протягивает долгожданный лист бумаги.

Вокруг меня не смолкают аплодисменты, но мне до них нет дела. Важны лишь одни — те, чьи руки в чёрных перчатках не перестают провозглашать меня своей равной.

Его лазурные зрачки скользят ко мне, переполненные горделивой гордостью. Эта победа принадлежит прежде всего ему. Раздираемая между удовольствием и гневом, я направляюсь к нему, в то время как зал покидает места, чтобы поздравлять друг друга с криками и взрывами радости. Мне тоже до них нет дела.

Важно лишь его наслаждение.

Теперь, оказавшись рядом с ним, я скрещиваю руки на груди в качестве будущего возмездия, мой диплом дрожит от ярости в моих пальцах.

— Вы опоздали, милорд, — шиплю я.

Его поразительная живость ликует от этой враждебности. Можно подумать, он ценит мой яд больше, чем бальзам, который мои губы изливают на его раны.

— Но я здесь, min sommerfugl.

— Опоздали. Это всё, что я запомню из вашего оскорбления.

Я разглядываю его безупречный в своей эксцентричности наряд, если не считать его мятого воротника-крылышки, запачканного едва заметным амарантовым отпечатком.

Помада, — догадываюсь я.

Внезапно моё сердце погребается под завалами ледяной ненависти.

— Где вы были, Дориан? — невольно киплю я.

Он хмурится и наклоняет свою высокую фигуру ко мне; определённая ирония таится в глубине его сверкающего взгляда.

— Мои сексуальные аппетиты тебя не касаются, Эмилия.

Я вздрагиваю, потрясённая жестокостью этих слов. Я стараюсь не подавать ему никаких признаков своего страдания, тем не менее, извращённость, сочащаяся из его самодовольной улыбки, уже наслаждается этим.

Я выпрямляюсь во весь рост и выплёвываю свою горечь.

— Меня это касается, когда вы предпочитаете пойти в бордель, а не присутствовать на моём вручении диплома. Неужели вы не могли подождать ночи, чтобы поработить своим ужасным присутствием чьё-то тело?

Моё оскорбление достигло цели — он внезапно сокращает расстояние между нами, животный рык вибрирует в его горле. Его полупрозрачные глаза останавливаются на моей шее, раздираемые между его глубинным желанием задушить её и поработить своим непристойным языком. Головокружение похоти быстро овладевает мной, когда я вижу, как он облизывает свои пухлые губы.

Так же, как и приступ тошноты, вызванный навязчивым, пьянящим запахом, что пятнает его алебастровую кожу.

Запах, который сохраняется на нём уже несколько месяцев, лишь усиливая моё смятение.

— Я тебе не принадлежу, Эмилия, — сухо отрезает он.

— Как и я вам, Дориан, — парирую я тем же тоном.

Проблеск недовольства сверкает в его зрачках, расширенных нашим болезненным интересом.

— Позволь мне усомниться в этом, min sommerfugl.

— Позвольте мне назвать вас лжецом.

Он проводит кончиками пальцев по своему собственному скорбному триумфу на моих горьких губах.

— Я никогда не лгу, — шепчет он мне на ухо. — Не тебе.

— И себе?

Нечитаемое выражение пятнает его рептильные радужки, когда он отступает при приближении Леноры.

Я пользуюсь тем, что она ещё на безопасном расстоянии, чтобы нанести ему свой отвратительный удар.

— Мистер Грэм, однако, похоже, убеждён, что вы принадлежите ему, милорд.

Палач расплывается в широкой улыбке, затем замечает уныние своего подсудимого. Подняв скучающую бровь, он собирается открыть рот, когда моя подруга наконец появляется рядом со мной.

— Милорд, — смиренно приветствует она.

— Леди Брамер.

— Вы, должно быть, так гордитесь своей кузиной! Эмилия станет отличным врачом, не так ли?

Всякий намёт на злословие исчезает с его черт, ставших исполненными уважения ко мне. Но зло, которое он посеял, уже течёт по моим венам, заледеневшим от ревности.

Ревную, да, ревную.

Последние месяцы позволили мне назвать одну из тех эмоций, которые его отвратительное присутствие неустанно во мне пробуждает.

Когда однажды вечером я осознала это, он только что выбрался из простыней сержанта Грэма. В ярости я не сказала ему ни слова за весь ужин.

Вместо этого я поднялась к себе в комнату, опрокидывая каждый предмет мебели, швыряя каждый попавшийся под руку предмет в сторону этой отвратительной привязанности, от которой мне никогда не освободиться. Затем слёзы потекли от отвращения к нему и к себе.

Как я могла вообще испытывать что-то к этому человеку? Неужели я стала такой же безумной, как он? Почему я завидовала каждой руке, каждому пальцу, касающемуся его гладкой кожи, когда его собственная принесла лишь проклятие моей семье?

Мне.

Нет, такое чувство не может существовать. Но я его испытываю, я его терплю и каждый день презираю себя за это.

— Превосходным, — заявляет мой опекун. — Но в этом я никогда и не сомневался.

Я поднимаю голову к его обезоруживающей искренности, пытаясь уничтожить эту неуместную боль, что скручивает мне живот. Он прав, его сердце не принадлежит мне. Оно принадлежит моему лезвию.

Я обращаюсь к подруге, чтобы вонзить его в него ещё сильнее.

— Кстати, дорогая, не говорила ли ты мне о вечере в честь наших дипломов?

— О да, но я думала…

— Дориан не будет возражать, не так ли?

Я поворачиваюсь к заинтересованному лицу, чья дьявольская гримаса вторгается в мой мозг.

— В таком случае,min sommerfugl , ты не увидишь никаких возражений против того, что я приглашу твою «дорогую» подругу в наше чистилище.

Ветер паники проносится над моим бунтом. Тем не менее, я сопротивляюсь.

— Зачем вам это делать?

Его игривая ямочка углубляется на безбородой щеке.

— В честь твоего диплома. Нужно же применять твои навыки на практике. И её плоть кажется мне достаточно нежной для нас двоих.

— Вы не посмеете, милорд.

— Принадлежишь ли ты мне?

— Собственничество не должно быть односторонним, милорд.

— Тогда изгони его из своего тела. Принадлежишь ли ты мне?

— Нет.

— В таком случае…

— Леди Брамер, не окажете ли вы нам честь отужинать сегодня вечером? — игриво спрашивает он. — Мы с Эмилией будем рады провести для вас экскурсию по особняку. И кто знает, возможно, вы найдёте себе уголок рая в нашем саду.

Я вздрагиваю от этого молчаливого предупреждения. Не «посмеет» — не то слово, которое мне следовало использовать. В конце концов, моя подруга — всего лишь ещё одно тело, которое можно использовать.

Как и моё.

И это несмотря на то, что бесстыдный взгляд, который он на меня бросает, ставит меня немного выше в его пищевой цепочке.

Моя однокурсница краснеет, поддавшись фантастической красоте моего опекуна.

— С удовольствием, милорд…

— В другой раз, возможно, — поспешно перебиваю я её. — Подумай о своём женихе, Ленора. Он будет сокрушён, не увидев тебя сегодня вечером. У нас будет достаточно времени, чтобы поужинать вместе позже.

Она вздыхает с облегчением, что я избавила её от его гипнотического очарования.

— О, а как же ты? Окажешь ли ты нам честь своим присутствием?

Дориан набрасывает насмешливую улыбку. Испорченные его злом семена укореняются в почве моих страхов. Этот союз уже свершился, и ничей голос здесь не может ему воспрепятствовать.

В том числе и мой.

Его вопрос трепещет в моём смятении, приглашая меня возобновить моё обязательство.

— Принадлежишь ли ты мне?

Я поворачиваюсь к своей свидетельнице и нехотя провозглашаю свою вечную клятву.

— В другой раз, Ленора.

Глава 4

Бетховен

Эмилия

Убежище Дугласа Фоя

Лондон

23 июля 1888 года

Взволнованной рукой я поправляю причёску, растрёпанную этой досадной погоней.

Три месяца назад Дориан поручил мне задание, в общем-то, весьма приятное. Так, после того как я была недобровольной добычей на охоте на бабочку, настала моя очередь стать хищником.

Каждый день мой опекун назначал мне слугу, которого я должна была обезвредить. Если мои первые попытки были самым плачевным провалом, то дальнейшее моё обучение постепенно стало настоящим успехом. По крайней мере, если не считать Уинстона, кучера и человека на все руки Дориана, чья чрезмерная любезность стоила ему преждевременной сдачи.

Усмешка срывается с моего горла при воспоминании о зловещем силуэте графа, склонившемся над массивной фигурой милого великана, распростёртого на полу. Несмотря на мои протесты, его благородный поступок стоил ему четырёх ночей, проведённых в чистилище, вместо одной запланированной недели. Этот срок был сокращён лишь благодаря убийственному аппетиту моего опекуна, который не мог вынести такого лишения своей любимой игровой площадки.

Мои чувства, отточенные этим упражнением, я считала их готовыми к моей первой погоне, но этот человек, теперь распростёртый обнажённым на стальном столе, лишь забороздил сомнения в моей груди. И это задолго до того, как я смогла вырыть его могилу.

Досадно, что и говорить.

— Не вини себя, min sommerfugl. Так бывает в первый раз.

Я поднимаю глаза на своего учителя, сидящего на другой стороне нашего пациента. Его злоба сияет вокруг него наподобие нимба, потускневшего от греха. Подлец меня вовсе не утешает! Напротив, он веселится от моего отчаяния, о чём свидетельствует эта маленькая насмешливая улыбка, которой я хотела бы лишить его с помощью своего танто. Или своих губ.

— Должна ли я заключить, что это случалось с вами всегда на заре ваших легендарных начинаний? — злобно иронизирую я.

Он наклоняет голову с вызывающим видом, не скрывая своего веселья от моего хлёсткого ответа.

— «Всегда» — это не то наречие, которое мне подходит. Ты должна бы это знать.

— И всё же у меня «всегда» есть глубинное желание уничтожить ваше тело своим лезвием.

— Как у тебя «всегда» есть желание изучать его своими пальцами. Видишь, этот термин подходит тебе гораздо больше, чем моей выдающейся персоне.

Я сжимаю губы и надуваюсь от досады.

— Я была близка, — ворчу я.

— Словно слышу нашего дорогого Бенджамина Бейкера. Что ж, признаю. Ты была близка. Но он оказался быстрее тебя, знаешь почему?

— Нет, — устало вздыхаю я. — Тем не менее, бьюсь об заклад, что ваш едкий пыл не преминет пронзить мою уверенность.

— Если это так, min sommerfugl, значит, твоя броня ещё недостаточно крепка, чтобы мне противостоять.

Он скользит жадным взглядом по моим формам, подчёркнутым брюками.

— Не то чтобы я сокрушался по этому поводу, надо сказать.

Я неодобрительно щёлкаю языком.

— Продолжайте, милорд.

— О, я продолжаю, — вкрадчиво шепчет он.

— Вы делаете это не на том теле.

Его радужки пылают похотью.

— Ты так думаешь?

Моя застенчивость, внушённая приличиями, разливается по щекам. Обрадованный, он разражается дьявольским смехом и переносит внимание на нашу жертву.

— Жизнь, Эмилия, — лаконично заявляет он. — Он бежал, спасая свою жизнь, тогда как ты бежала за его смертью. Знай, что первый крик всегда стремительнее последнего вздоха.

— Я полагала, что смерть эффективнее.

— Она эффективна, когда умеет быть хитрее.

Мои плечи опускаются от разочарования.

— Значит, я провалилась, — выдыхаю я. — Если бы вы не перехватили его, он бы сбежал, и мы бы кончили на виселице.

— О, нет, я бы никогда не допустил этого.

Он обходит вокруг стола кошачьей походкой и встаёт рядом со мной, на расстоянии столь же неприличном, сколь и мучительном для моих взбудораженных чувств. Его рука грациозно вьётся в воздухе и ложится на мою шею, сжимая её крепкой и безболезненной хваткой.

Затем он наклоняется и тиранически шепчет мне на ухо.

— Моя шея слишком драгоценна для эшафота.

— В отличие от моей, полагаю?

Его губы сладострастно касаются моей пылающей от лихорадки щеки.

— Я думал, что выразился ясно на этот счёт.

— Как и я на счёт ответа, — с трудом сглатываю я. — Я вам не принадлежу, Дориан.

Пальцы на мгновение сжимаются на моём горле, прежде чем он разочарованно отступает на шаг.

— Очень жаль, — отрезает он. — Что ж, я выживу.

— Пока что, — ворчу я.

Он поднимает шутливую бровь и театрально указывает мне на статиста, задремавшего на жертвенном алтаре.

— Чтобы продолжить эту восхитительную тему, что скажешь насчёт того, чтобы открыть бал, моя дорогая и беспощадная партнёрша?

— Как отказаться от такого предложения, исходящего от столь подлого джентльмена?

— Убив его.

Я порицаю его надменность своей злопамятностью.

— Это придёт.

— Не сомневаюсь.

Последний скабрёзный взгляд, затем он наклоняется к жертве и без нежности похлопывает по щеке, усыплённой ядом.

— Ну же, просыпайтесь, мой храбрец! Такой виртуоз, как вы, никогда не должен опаздывать на свой последний концерт.

— Он глухой, милорд.

Его андрогинное лицо окрашивается в роскошную жестокость.

— Я знаю, min sommerfugl. Однако знай, что язык страха универсален.

Я издаю усталый вздох, вызывая его веселье. Пока он хлопочет над оживлением нашего будущего трупа, я с ужасом созерцаю логово этого демона, недавно внесённого в мой бестиарий ненависти.

Обветшалая мастерская, где сочащиеся грязью стены призывают почитать низость. В глубине довольно просторной комнаты капли дождя просачиваются сквозь крышу с черепицей, разрушенной нищетой. Неописуемый беспорядок царит на полках, где соседствуют разнообразные инструменты индийского происхождения, вырезанные из плоти его народа. Мысленно я перечитываю их названия, выученные благодаря путешествиям и пристрастию моего опекуна к экзотике. Мридангам, табла, вина — все эти музыкальные инструменты имеют обычный вид. Однако, если присмотреться к ним поближе, можно легко разглядеть шрамы или морщины на коже, покрывающей барабаны.

Дориан пустился в погоню, когда я сообщила ему об исчезновении индийского слуги Лукреции. По её словам, несколько аристократических семей лишились слуг, которые в своих родных странах принадлежали к касте неприкасаемых. Жалкий конец для тех, кто мечтал о свободе, и радостная развязка для моего опекуна — защитника колониальных народов.

Приглушённый стон возвращает меня к нему. Некий Дуглас Фой наконец открывает свои голубые глаза, обесцвеченные его растущей паникой. Отвратительное удовлетворение иррадиирует в моих внутренностях, жаждущих излить его собственные. Я не буду оплакивать его потерю. Напротив, я уже ликую.

Как и он.

— Ах, Бетховен вернулся к нам! — восклицает восхищённый Дориан.

Быстрыми жестами он изображает его смерть, с люциферианской тщательностью артикулируя каждое слово, сокращённое его потребностью вызвать ужас напротив.

— Она, резать твоя рука. Ты, не двигаться. А я…

Он проводит указательным пальцем по своей изящной шее.

— …прикончить тебя. Ты понимать?

Ослабленное седацией беспокойство и столь же глухой стон подтверждают это. Сияющий дьявол поворачивается ко мне, на седьмом небе.

— Кажется, я только что открыл в себе ещё один из моих многочисленных бесконечных талантов, min sommerfugl.

— Язык жестов?

— Способность передавать безмолвный ужас.

Я позволяю иронии вырваться наружу.

— Вам следовало бы передать этот дар школе на Олд-Кент-роуд.

— С радостью. Однако я не уверен, что твоя прославленная ревность позволила бы мне это. Я ошибаюсь?

Я пожимаю уклончивым плечом.

— Я могу обойтись без учителя.

Лёд в его лазурных зрачках коварно замораживает мою ложь.

— Но ты не можешь избавиться от мужчины.

— Придётся, если я хочу сразить зверя, — возражаю я сухим тоном.

— Godt,7 тогда я успокоен.

Свирепым движением он поднимает руку жертвы вверх и удерживает её в этом положении.

Я хмурюсь, недоумевая.

— Обескровливание конечности, чтобы кровь не мешала твоей операции, — весело объясняет он. — Важно, чтобы твоё первое соло прошло без киноварных излишеств, которые могли бы запятнать твою партитуру.

Изумление превращается в оскал на моих горьких губах.

— Какая ирония, милорд!

— Что именно, позволь спросить?

Я указываю подбородком на мистера Фоя.

— То, что вы проявляете такое уважение к этому телу, а не к своему собственному.

Его челюсть сжимается от холодной и заметной раздражительности. Если все эти годы, проведённые за его изучением, сделали меня единственной, кто способен расшифровать его выражения, то я также единственный обладатель этой власти над его особой. Власти вызывать как бурю его возмездия, так и его аморальный ветер. И то, что и то, и другое может так легко обрушиваться на меня, оставляет мои изменчивые эмоции далеко не безразличными.

— Разве я просил твоей жалости? — шипит змей.

— Нет, я…

— Тогда перестань мне её навязывать. Мы можем каждую ночь делиться нашими терзаниями, но это не значит, что ты способна их уничтожить. Довольствуйся тем, чтобы ниспровергнуть зверя, вместо того чтобы пытаться укротить человека.

Я гордо выпрямляюсь, полная решимости ничего ему не уступать. В том числе и мои смутные душевные состояния по отношению к нему.

— У меня никогда не было ни намерения, ни желания, Дориан, — спокойно отвечаю я. — Для меня они неразделимы. Я только хотела бы, чтобы у вас было достаточно чувства собственного достоинства, чтобы щадить и то и другое.

Его акульи зрачки расширяются, впадая в бездны нашего общего ада.

— Довольствуйся тем, что наложишь жгут, Эмилия, — грубо приказывает он мне. — Имей хотя бы приличие дарить мне своё презрение.

— Не беспокойтесь. Оно единственное, что принадлежит вам здесь, милорд.

От этой внезапной перемены, теперь неспособной меня дестабилизировать, появляется улыбка, просветлённая этой словесной дуэлью, наслаждения от которой он не перестаёт получать.

Под его хищным взглядом, занятым пожиранием моей телесной оболочки, я накладываю жгут на руку Фоя на уровне плеча.

Его кровь не прольётся. Моя же, напротив, уже пятнает уголки этого ужасно желанного рта.

После последнего учительского взгляда на результат моей ученической работы он протягивает мне скальпель. С разочарованием я замечаю, что это не его.

Когда я беру его, наши пальцы соприкасаются в нестерпимом жаре, который он усиливает своим сладостным тоном.

—Так причини её мне через него, min sommerfugl.

Глава 5

Хрупкая музыка

Эмилия

Рука мистера Фоя, отведённая в абдукцию и наружную ротацию на приставном к столу серванте, я подношу своё лезвие к его локтю; не вытерев предварительно тонкую плёнку пота, выступившую на лбу.

Ты уже делала это, Эмилия.

Разумеется, но тогда он был рядом и держал меня за руку. Я ещё никогда не проникала в чужую плоть в одиночку.

Способна ли я на это?

Это выходит далеко за рамки простого испытания совести, результат которого уже много месяцев горит в аду. Нет, я не боюсь забрать его жизнь. Не после его гнусного злодеяния, совершённого над этими невинными. Однако я опасаюсь, что эта жажда справедливости постепенно уступит место более прожорливому аппетиту. Ненасытному голоду, который я не смогу контролировать.

Он уже в тебе. Позволь ему пожирать тебя, чем ты рискуешь?

Своей душой.

О, ну полно, Эмилия. Он уже владеет ею.

При этой кричащей правде мои пальцы начинают дрожать на стали. Моё сердце безумствует, убеждённое, что знает решение моей проблемы: мне достаточно было бы положить скальпель и убежать. Дориан не станет меня преследовать, но его разочарование, напротив, будет вечно преследовать мои сны.

Я прижимаю руку к своей груди, сдавленной корсетом под рубашкой, мокрой от мрачного предчувствия, отчаянно желая освободиться от него. Нет, — приказываю я себе нехотя, — я не могу этого сделать, я ещё не готова. Если я хочу начать свой третий и последний урок, чтобы затем получить возможность даровать себе единственный благородный орган его особы, необходимо, чтобы я была способна рассечь анонимное тело.

Прежде чем уничтожить то, что сейчас занято тем, чтобы соответствовать моим изгибам.

— Дыши, Эмилия, — шепчет он мне на ухо, прижимая к своей твёрдой груди. — Палач не может проявлять снисхождение к своему повешенному. Представь, сколько было бы вывихов шейных позвонков, если бы это было так.

Я нервно смеюсь, когда он оставляет крепкий поцелуй на моей шее. Страстные конвульсии, вызванные этим, могли бы почти заставить меня выронить лезвие. Нет, — думаю я, — я ещё не готова сопротивляться ему.

— А если я не справлюсь? — задыхаюсь я.

— Тогда я уложу тебя на его место, — отвечает он с пугающей сладострастностью. — И это будет не для того, чтобы доставить тебе то удовольствие, которого ты так жаждешь.

Он томно гладит мою правую руку.

— Я уверен, что из твоей руки получился бы замечательный инструмент. Я уже слышу, как звучит её чувственная тональность. Слышишь ли ты её, min sommerfugl?

— В самом деле, — задыхаюсь я. — Однако она больше похожа на фанфару вашей смерти.

Его смех прожигает мою шею, прежде чем затихнуть. Когда он отстраняется, неумолимый холод овладевает мной.

— Заставь её зазвучать для меня, Эмилия. Я жажду обладать ею.

— Всё это мужское, — хлещет моё разочарование.

Угли его вожделения компенсируют мою потерю.

— Только от тебя зависит изменить его род.

Вырвавшись из его похотливого взгляда, я глубоко вдыхаю и снова беру скальпель. Удивительно, но мои пальцы уже не так сильно дрожат — знак того, что я наконец готова приступить к нашей композиции. Глаза убийцы умоляют меня отпустить его или сократить его грядущие страдания.

К сожалению для него, моё милосердие, кажется, рассеялось в моём неудержимом желании ампутировать дерзость губ Дориана.

Возрождённая этим спасительным приливом неприязни, я встаю над локтевым отростком8 и точным разрезом рассекаю его бледную кожу, спускаясь вдоль гребня его кости до его парализованной руки. Сосредоточенная на своей решимости преуспеть, мой разум становится таким же глухим, как этот подопытный.

Я не чувствую его болевых толчков, только удары моего усердия. Я не вижу его страха, только мои сладострастные, безмятежные пальцы. Я не слышу его страданий, только кровь, пульсирующую в моих блаженных висках.

Разве это не восхитительно, Эмилия? Этот контроль, эта свобода. Возьми её, она твоя.

Да, она моя. Но надолго ли, прежде чем сделает меня своей рабой?

На мгновение потрясённая, я прочищаю горло, чтобы опустошить свою чувствительность. Мой сдержанный ученический голос становится властным, чтобы поручить задание своему учителю.

— Расширитель Фарабефа9 , пожалуйста.

Едва заметное движение слева заставляет меня поднять голову к его восхищённому взгляду. Его руки, лежащие на инструменте, с флегмой раздвигают ткани, в отличие от его смеющегося рта.

— Как ни странно, я мог бы привыкнуть к этой власти, — мурлычет он.

Сосредоточенная на том, чтобы отслоить все мышцы, прикреплённые к задней поверхности локтевой кости, с помощью распатора, я на мгновение уклоняюсь от его неуместного намёка. Выполнив этот второй этап, я поднимаю руку нашей жертвы между нами, чтобы получить доступ к мышцам её передней поверхности.

На манер плотской решётки кабинки для голосования его верхняя конечность позволяет мне исповедовать свой грех похоти, не подпадая при этом под власть его сатанинской улыбки.

— Учитывая ваше ограниченное время, я советую вам не привыкать к этому, милорд. К тому же вы, кажется, не поклонник роли подчинённого.

— В самом деле. Я её ненавижу.

С терпением падшего ангела он ждёт, когда я соблаговолю закончить свой надрез, прежде чем опустить руку моего пациента.

— Тем не менее, — жеманничит он, — всё зависит от того, кто доминирует.

Я сильно краснею, помня, что его дерзкая игривость служит лишь для того, чтобы развеять пепел моей морали. В его ставшем своим безумии его непристойные речи позволяют ему убедиться, что я не собьюсь со своего кровавого пути, слишком занятая борьбой со своим постыдным влечением.

А если к тому же это гарантирует ему его развлечение…

Раздражённая, мои пальцы остаются твёрдыми на лезвии. Я осторожно перерезаю связки и собираюсь отделить капсулу, соединяющую плечевую кость и локтевую, когда моя сдержанность срывается с моих предательских губ.

— Сомневаюсь, что сержант Грэм является таковым.

— Капитан Грэм, прошу тебя, не забывай, что он повышен в звании. К тому же я намекал не на него, — отвечает он, промакивая вытекшую кровь компрессом.

В ответ на эту неуместную фантазию моё лезвие отклоняется от траектории, проделывая дыру в капсуле. Её суставная жидкость слегка разливается по моим одеревеневшим от гнева пальцам.

— Вы отвлекаете меня, милорд!

Он поднимает невинную бровь.

— Я?

Я выдыхаю свой гнев.

— Довольствуйтесь тем, что будете молча подавать мне инструменты. Имейте по крайней мере приличие проявлять ко мне уважение.

— Ты всегда его имела.

— Для моей работы, разумеется.

Его правая рука оставляет расширитель и прижимается к его уху.

— Хорошо ли я расслышал? Неужели ты только что употребила это слово, над которым прежде насмехалась?

Он отворачивает свою радость к Фою.

— Вы тоже слышали? Ах нет, простите, дорогой мой, я забыл, что вы лишены этого чувства.

— Слово «работа» подходит мне больше, — надменно произношу я. — Вы должны это знать.

Он заменяет расширитель Фарабефа на угловой расширитель, чтобы облегчить мне доступ, не преминув бросить на меня понимающий взгляд.

— О, но я охотно уступаю тебе его, min sommerfugl.

Побуждаемая отвратительным рефлексом, я созерцаю его изящные пальцы, затем постепенно поднимаю взгляд по его стройному телу.

— И это тоже я тебе уступаю, — усмехается он. — Хотя это скорее временная ссуда.

— Правда? Очень жаль, милорд. Видите ли, моё лезвие считает это лишь безвозвратным дарением.

— Если речь идёт только о твоём танто, меня это устраивает.

Я опускаю глаза, чтобы избежать его триумфа. Скальпелем я перерезаю кольцевую связку, соединяющую лучевую и локтевую кости, а также перепонку, соединяющую их вертикально, вооружившись на этот раз ножницами. Я уже на середине разреза, когда ниже раздаётся внезапный стон.

— Тсс, мистер Фой, — хихикая, велит ему мой опекун. — Дама просила тишины. Проявите немного уважения, хорошо?

Я заставляю себя подавить зарождающийся смех и продолжаю препарирование. Наконец, я заканчиваю, перерезая последние связки и капсулу, соединяющую запястье с локтевой костью. Лихорадочно дрожащими пальцами я осторожно отделяю локтевую кость. Окровавленная кость в моём распоряжении, я протягиваю её Дориану, чья детская радость превращается во взрослую игру извращенца.

— Держите, милорд, развлекитесь, пока я буду его зашивать.

Его пальцы нетерпеливо касаются его подарка, когда я отвожу его в качестве справедливого возмездия.

— Позаботьтесь о нём.

— Разумеется.

Я приближаю его, прежде чем повторить манёвр.

— Я настаиваю, милорд.

Совершенство его черт становится хмурым.

— Перестань дурачиться и отдай его мне! — рычит зверь.

Я машу им перед его налитыми кровью глазами.

— Хм, не знаю…

— Эмилия, — предупреждает он хриплым рыком.

Он делает шаг, его взгляд воспламенён перспективой этой плотской борьбы за получение своего. Напуганная своей слабой устойчивостью, я бросаю кость в его злодейские руки. Он усмехается над моим смятением, затем поворачивается ко мне спиной, чтобы смастерить свой собственный инструмент.

В своём живописном желании в точности следовать modus operandi Дугласа Фоя, Дориан решил обзавестись бансури — большой поперечной флейтой, обычно изготавливаемой из бамбука. Отвратительные капризы моего опекуна уже давно перестали меня удивлять.

Об этом мне тоже следовало бы беспокоиться…

Накладывая швы, я бросаю обеспокоенный взгляд на обработку, совершаемую его безумием. Поглощённый своей бесчеловечной задачей, мой опекун отслаивает оставшуюся плоть распатором, насвистывая мелодию Бетховена. Затем он отпиливает оба конца и высверливает костный мозг с помощью кюретки. Когда его полотно наконец готово, он просверливает в нём отверстия, время от времени проверяя созданную таким образом мелодию. Но когда доходит до центрального отверстия, его инструмент встречает сопротивление.

Нахмурившись от досады, он наваливается всем своим весом, пренебрегая моим предупреждением. Слишком поздно. Кость ломается со звонким хрустом, который тотчас поглощается моим гневным криком.

— Разве я не говорила вам позаботиться о нём, милорд?

С разочарованным видом он изучает две отделившиеся части в каждой из своих рук, прежде чем небрежно бросить их через плечо.

— Музыка — искусство хрупкое, min sommerfugl.

— Я так хорошо всё сделала, — злюсь я. — Вы могли бы быть внимательнее!

Он поднимает успокаивающий указательный палец в сторону теперь уже зашитого тела.

— К счастью для нас, моя дорогая, природа наделила наших жертв двумя руками. К тому же в индуистской религии левая рука считается нечистой. Представь же, какой звук мы могли бы извлечь.

— Звук, способный потрясти ад, полагаю?

Его злобный рот растягивается в божественной улыбке.

— В самом деле. Решительно, твой восхитительный ум не перестаёт стремиться проникнуть в мой.

— О, он уже прорыл там подземный ход, милорд.

— То есть?

— Что я в курсе вашего намерения сломать мою работу, чтобы выполнить свою! Я права?

Он медленно приближается ко мне, вынимает мои руки из хирургического инструмента и оставляет прощальный поцелуй на моих пальцах, теперь сомкнутых на пустоте.

— Признаю себя виновным. Ты отправишь меня на эшафот или же твоя жалость ограничится тем, что наденет мне верёвку на шею?

— Как вы совершенно справедливо заметили, Дориан. Палач не может проявлять снисхождение к своему повешенному.

Он разражается смехом и поднимает окровавленное лезвие к моему лицу.

— В таком случае, — шепчет он, — позволь мне выразить тебе свою благодарность.

Я с трудом сглатываю, пока он освобождает прядь моих волос скальпелем.

— И какова же её ужасная природа? — осведомляюсь я едва слышным голосом.

Его улыбка ложится на мою щеку.

— Привилегия ассистировать мне.

Глава 6

Ни одним больше

Дориан

Мои пальцы, одержимые моим возбуждением от проникновения в эту плоть, касаются локтевого сгиба Фоя, прежде чем задержаться там, чтобы произнести свою проповедь.

— Прежде чем я прикончу тебя, есть ли у тебя последнее желание?

Он не отвечает. Они никогда не отвечают.

Ужас, похороненный в его голубых глазах, сеет своё божественное отродье в моей груди, терзаемой моим кровожадным аппетитом.

В отличие от прошлого года, когда я мог распространять свои эклектичные вкусы на жертв, моё возвращение к расследованиям Грэма, а также его повышение, вынуждают меня сохранять своё рептильное хладнокровие.

Больше никаких вечеров, проведённых у живого костра, кричащего углями своей боли. Больше никаких ночей, проведённых в выслеживании жертв, уже думая о завтрашней.

Всё это кончилось.

С тех пор как моя благородная графская броня снова поступила на службу Скотленд-Ярда, мои трапезы ограничиваются самым необходимым. Человек может довольствоваться одной жертвой в месяц, но зверь, он воет от вечного голода. Итак, да, я намеренно испортил своё музыкальное произведение. О, скольких унижений мне это стоило! Тем не менее, я могу пренебречь этим позором, если это позволит мне хоть на миг утолить свою жажду.

Моё лезвие рассекает кожу его предплечья, украшаясь изящными рубинами. Я некоторое время смакую эти драгоценные камни, чей блеск разливается по его бледной коже новорождённого трупа. Рассерженный тем, что это пятно стало слишком большим на моём полотне, я собираюсь попросить её промокнуть излишек, когда под моими изумлёнными глазами, словно по дьявольскому волшебству, появляется компресс.

Старательная, моя ученица вытирает кровь, набрасывая маленькую довольную улыбку.

— Я знаю, как вы ненавидите, когда ваше произведение слишком обильно краснеет, милорд.

Я одариваю её обжигающим взглядом гордости, вызывая её румянец. Заставить это произведение сильно покраснеть было бы мне не противно. Довольный, я возвращаюсь к своему искусству, не переставая следить за своей правой рукой. Рука Фоя, зашитая в совершенстве, подёргивается нервными спазмами. Не дожидаясь моего приказа, она поворачивается к моей сумке и достаёт шприц с ядом — количество, введённое изначально, было рассчитано только на одно развлечение.

Возможно, мне следовало предупредить её… Нет. Её очаровательная дрожь гнева столь же упоительна, как и боль, разлитая в глазах этого отброса.

— Представь, если бы она оказалась под твоим лезвием, min dreng.10

Мои виски пульсируют от мучений, причиняемых моим дядей. В последние месяцы его красноречие ослабло под влиянием Эмилии, ограничиваясь описанием моих действий или советами по моему обучению.

Однако, с тех пор как я соблюдаю кровавый пост, его пыл вновь соединяется с моими демонами.

— Ты мог бы тогда взять другого ученика. Того, кто не заставил бы тебя отклоняться от твоей траектории…

— Я никогда с неё не сворачивал, min farbror11 .

— Ты уверен, min dreng12 ? Посмотри!

При этих выкрикнутых словах я опускаю глаза, морщась от своего разреза, затронутого моей несосредоточенностью. Моя бабочка вынимает иглу из вен нашей марионетки и озабоченно хмурится.

— Ваш дядя?

Я киваю, массируя свой лоб в муках. Внезапно несообразная прохлада сменяет пламя моего ада. Я поднимаю подбородок, чтобы встретить её глаза, полные нежности.

Я не хочу этого. Я отвергаю её, я ненавижу её.

Так почему же это так хорошо?

— Что он вам говорит?

Я внутренне проклинаю своё обещание правды по отношению к ней. С тех пор как разбился бокал и у неё начались кошмары, мы привыкли обмениваться нашими терзаниями во время разговоров. Однако я никогда ещё не высказывал ей вслух мнение моего дяди о ней.

А если она испугается и решит сбежать? Нет, у меня не будет времени подготовить другого преемника, мне осталось так мало…

— И у тебя нет на это желания, min dreng.13

— Он приглашал меня заменить нашего дорогого мистера Фоя твоей восхитительной особой.

Она тотчас убирает руку с моего лица, словно боится, что бабочка в ней наколется на клыки кобры. О, ну полно, Эмилия, твоё тело уже так давно насажено в моих фантазиях.

Мы долго смотрим друг на друга, прежде чем она решается открыть свой неукротимый рот, её изящные черты лишены смятения. Я и не ожидал меньшего ни от своей ученицы, ни от той женщины, которой она стала.

— Не могу отрицать, что у вашего дяди очень хороший вкус, милорд, — заявляет она с гордо поднятой головой.

Я на мгновение застываю, прежде чем наконец разразиться искренним смехом.

— В самом деле, min sommerfugl. К тому же я имею огромную честь сам унаследовать это качество. В конце концов, разве я выбрал не ту семью для истребления, чтобы получить тебя?

Удар грома раздаётся в её безмятежном небе. Ненависть чернит её зрачки, прорывается наружу на её возмущённом языке.

— Вы меня не получили, милорд. Вы меня украли.

— Разве это не одно и то же?

— Нельзя обладать тем, что срезаешь своим лезвием. Я, как и все эти тела, которые вы разделываете, Дориан. Я вас забавляю, я вас бешу, я могу иногда казаться привлекательной в ваших глазах, но я вам не принадлежу. Никогда.

Мои пальцы невольно сжимаются на скальпеле.

— Неважно, — отрезаю я. — У меня уже есть твоя душа, твоё тело может подождать ещё немного.

— Неужели вы хоть что-то из того, что я сказала, услышали, Дориан?

— Не могу сказать, min sommerfugl. Мои голоса кричат громче, чем твоя ложь.

Она яростно кусает свою нижнюю губу. Ту, чей вкус я часто люблю угадывать с того предвкушения на моём большом пальце в этой проклятой клетке.

— Ещё не поздно, min dreng14 . Убей её. Единственный вкус, который твой язык когда-либо сможет смаковать, — это вкус её крови. Ничего другого.

Заметив мой хищный оскал, Эмилия поднимает к небу свои раздражённые глаза.

— Не могли бы вы сказать своему дяде, чтобы он ещё немного сдержал свои убийственные порывы по отношению ко мне, милорд? У нас здесь есть пациент, который был бы более чем рад оценить их вместо меня.

— Ты боишься, что я решу его послушать?

— Нет, поскольку вы уже доказали обратное. Я просто чувствую себя сегодня вечером в щедром настроении.

Разумеется, я никогда не совершал преступлений против её особы. Кроме того, что произойдёт между моими простынями. Это злодеяние было бы самым тяжким из моих грехов на этой земле.

Однако я с каждым днём всё больше жажду его совершить, чтобы покаяться в той слабости, которую она не перестаёт во мне пробуждать.

Одна ночь. Один толчок. Один крик.

И мы могли бы снова стать такими же врагами, как в первый день.

Я проникну в неё так же, как она проникнет в меня своим танто. Она проведёт остаток своей жизни, ненавидя меня, я закончу свою в гробу. Эта радостная перспектива лижет мои чресла своим соблазнительным пламенем.

Я прочищаю горло, но мой пещерный голос сочится этим гнусным желанием.

— Я бы не простил себе испортить такой альтруизм, Эмилия. Давай продолжим наш танец, хорошо?

— Я предоставляю вам вести его, Дориан. Как всегда.

— Неужели наш дуэт тебя не радует?

— Соло было бы приятнее.

Я издаю горловой смех, затем мой мозг, теперь освободившийся от мигрени, возвращается к своей человеческой вивисекции.

Тогда начинается балет смерти странной красоты. Макабрическая хореография, состоящая из передачи инструментов, безмолвного обмена и молчаливых одобрений. Эти целые дни и ночи тренировок вместе лишь укрепили нашу порочную привязанность. Выговоры, которые я тогда делал, в конце концов привели к этому доверию, к которому я так стремился. Её бунтующая юность уступает место женщине, дисциплинированной в работе, непокорной в обществе. Женщине, чей разум никогда не позволит овладеть собой эмоциям, если уж не может перестать их испытывать.

Однако моё учительское сердце трескается от гордости за её завещание в брюках. То, которое я оставлю бродить в одиночестве по этому миру, моя тень навеки затаится в её тени.

Мой шедевр. Моё потомство. Мой отпрыск, вырванный из этой бесплодной жизни. Точка в конце этой проклятой линии.

Она не моя кровь, но это не помешает ей пролить мою. Да, вы ошибаетесь, мой дядя. Я не мог мечтать о лучшей ученице.

Наконец получив вторую локтевую кость, я собираюсь позволить ей зашить мою музыкальную лавочку, когда её порывистый голос напевает мне в ухо.

— Нет, милорд. На этот раз мы сделаем его вместе.

— Разве ты мне не доверяешь?

— О да, разумеется.

Её взгляд становится ледяным.

— Доверие к тому, чтобы вы всё испортили, снова.

— Правда, его плечевая кость казалась мне более подходящей. Возможно, у меня будет время для другой…

— Нет, Дориан, — сухо перебивает она меня. — У меня недостаточно яда. А ваше время — ваше самое драгоценное достояние, не забывайте.

— Как я могу, когда его так приятно созерцать?

Она краснеет, я быстро отворачиваюсь от неё. Жалобная литания распространяет свои горькие соли на мои раны, открытые её очаровательной улыбкой.

Слабость, не более. Её кровь, не более.

Не более. Не более. Она не будет ничем иным.

— Она не может быть ничем иным, min dreng, поскольку она уже всё. А ты уже ничто.

Я прогоняю непрошеного гостя кивком, затем снова принимаюсь за изготовление. С помощью Эмилии мы вместе высверливаем отверстия в нашем блаженном инструменте, по очереди дуя в него, чтобы оценить звучание. Тщательно следя за тем, чтобы не прикасаться губами к следу другого.

Закончив, я с торжеством поднимаю эту ужасную и совершенную коллаборацию.

— Видишь, min sommerfugl, вдвоём мы можем издать звук, достойный низвергнуть Люцифера.

— И кто из нас двоих займёт его место?

— Я, разумеется. Однако ты сможешь усесться ко мне на колени, чтобы править вместе со мной.

Она усмехается злым тембром.

— Я предпочла бы ампутировать их вам и усесться на трон в одиночку.

— Тебе было бы скучно без меня.

— Поправка, милорд. Мне было бы скучно без вашего юмора. И поверьте, мне уже достаточно тяжко себе в этом признаться.

— Не могу не согласиться, Эмилия.

Её потерянный взгляд вонзается в мой в поисках ответа, похороненного в каком-нибудь клочке человечности. Копай, и копай дальше. Ты не найдёшь его, моя бабочка.

Однако часть меня, которую я презираю, безмолвно умоляет её неустанно продолжать свои поиски.

— Как мы его закончим, милорд? Хотите, я перережу ему артерии?

Я мысленно простираюсь ниц перед моей золотоволосой Персефоной. Без сомнения, её посвящение завершено. Моя воспитанница теперь готова к своему третьему и последнему уроку.

Покашливая смехом одновременно Сатира и Аида, я исследую логово Фоя в поисках его смерти.

Внезапно мой садизм замечает пикантную иронию.

— О, но что я вижу? — ликую я, приближаясь к своей цели. — Доска факира15 …

Я поворачиваюсь к облегчённой версии Дугласа Фоя.

— Знаете ли вы, как я всегда мечтал опробовать одну из них?

— Не лишайте себя этого удовольствия, — иронизирует моя ночная бабочка.

— Ты знаешь, на что я готов пойти, чтобы удовлетворить тебя, min sommerfugl. К сожалению, принц на горошине, которым я являюсь, не может вынести такого оскорбления.

Она вздыхает.

— Вы собираетесь положить его на неё?

— В самом деле. Так мы могли бы увидеть, за сколько времени он на неё насадится.

— Вы и ваша любовь к наукам, — хихикает она.

— Самая чистая и самая праведная из всех. Уинстон?

Голова великана тотчас появляется в дверном проёме.

— Да, милорд?

— Помести нашего хозяина на доску факира, пожалуйста.

— Факира?

— Ту, что с гвоздями.

— Ах, да, понимаю, милорд.

Титан повинуется со всей своей высочайшей ленью. Когда доска наконец на полу, он поднимает обездвиженное тело нашей жертвы и собирается опустить его сверху.

— Нет, тупица! — рявкаю я. — Как ты хочешь, чтобы я мог провести этот эксперимент, если ты насаживаешь его как цыплёнка? Опусти его с деликатностью. Ты вообще знаешь, что означает это слово?

— Да. Простите, милорд.

Мой яростный вздох тонет в смехе Эмилии. Моя маленькая озорница получает больше, чем следовало бы, удовольствия, наблюдая, как её протеже сдирает мои нервы. Я кусаю щёки, пытаясь сдержать коварное эхо нашего взаимопонимания.

Наконец установленный, труп, на волосок от финала, погружается на острые гвозди. Я опускаюсь на колени, чтобы оценить детали моего эксперимента. Свежая кровь капает на стержни, орошая тем самым засохшую кровь индийских слуг.

— Эфир палача, тонущий в эфире его жертв. Восхитительно, не правда ли?

— Зловещая поэзия, Дориан.

Я вглядываюсь в малейшие следы низости на её очаровательном лице, но в этот раз ничто не пятнает её обезоруживающие добросовестные слова. Как и во время операции, её расширенные зрачки остаются загипнотизированными этим зрелищем, наслаждаясь верой, которую она ещё не осмеливается провозгласить вслух. Однако крещение близко, моя дорогая и драгоценная соратница. Скоро мы будем купаться с тобой в одной крови.

Развеселившись этим западным факиром, я выпрямляюсь и привлекаю взгляд своей бабочки к разнообразным инструментам.

— Если я не могу изготовить ещё один, позволишь ли ты мне забрать несколько?

Мне не нужно её разрешение, но мне нравится мучить её роль хозяйки дома. Её щёки надуваются от очаровательной досады.

— Не больше двух, милорд. И я не желаю видеть их разбросанными в нашем зимнем саду. Моё пианино не вынесет такого оскорбления.

— Твоё пианино? — насмехаюсь я.

Она отводит свой уязвлённый взгляд.

— Вы правы, ваше. В конце концов, ничто не принадлежит мне в этом особняке, — шепчет она печальной интонацией.

Особый укол по отношению ко мне заставляет меня смягчить мой успокаивающий голос.

— Совсем наоборот, Эмилия. И ты это знаешь.

Её успокоенные глаза на мгновение небесно сливаются с моими, прежде чем исказиться дерзостью.

— В таком случае, не больше двух.

— Четыре. Ты могла бы всё же поощрить мой утешительный порыв.

— Три. Только за это отвратительное усилие, которое вы сумели проявить.

— «Будьте добры друг к другу, сострадательны, прощая друг друга, как и Бог во Христе простил вас», — тебе это ничего не напоминает?

— Вы сын демона, а я не Бог. Так что прощение не входит в наш договор, милорд. Три, ни одним больше.

Я издаю глубокий вздох, смирившись.

— Хорошо. Уинстон? Уинстон!

— Да, милорд?

— Принеси сундук и положи туда дхолак, тавил и дамару, пожалуйста.

Великан бросает отчаянный взгляд на смеющуюся Эмилию.

— Барабаны, — рычу я.

— Ах, да, милорд. Сейчас.

Он исчезает тяжёлой поступью, а я поворачиваюсь к своей ученице.

— Никогда больше не пойду в цирк. Вот что он принёс в мой дом.

— О, ну полно, Дориан, — фыркает она хрустальным смехом. — Я знаю, что в глубине вашей пустой груди он вам нравится.

— Я бы ещё больше оценил его гигантскую тушу на своём препаровальном столе.

Я облизываю губы своим раздвоенным языком, моё безумие становится задумчивым.

— Представь, Эмилия, все возможности такого полотна, — мечтательно говорю я вслух.

— Вас приводит в транс эта фантазия?

— Ты не представляешь.

Она пожимает плечами.

— Тогда теперь вы знаете, что я чувствую по отношению к вам.

— Правда? Если бы я знал, что ты испытываешь такую пытку, я бы подарил тебе своё тело уже давно. Что скажешь на то, чтобы испытать это сегодня вечером? В моей спальне, разумеется. Я хочу, чтобы твоя фантазия осуществилась в наилучших возможных условиях.

Она моргает, прежде чем взять себя в руки.

— Здесь мне кажется более уместным.

Я морщусь, указывая на алую древесину стола, на котором когда-то покоилось наше творение.

— Я выношу только шёлк, Эмилия.

— Прекрасно, тогда моё танто легко разорвёт ваши простыни.

— Я говорил скорее о твоей ночной рубашке.

Томительное молчание воцаряется между нами, время от времени прерываемое глухими жалобами нашего индийского Бетховена. С большим трудом вырвавшись из лагуны её глаз, я снова опускаюсь на колени рядом с Фоем, с досадой обнаружив, что он погрузился менее чем на четыре сантиметра.

— Всё же разочаровывает, — ворчу я, поднимаясь. — Вы могли бы приложить усилие, мой храбрец! У нас нет в запасе целого вечера, чтобы уделять его вам.

— Он вас не слышит, милорд.

— О, правда, я забыл.

Я наклоняюсь над ним и артикулирую каждое слово, сопровождая жестами.

— Ты, умирать быстро. Я, хотеть идти спать. Понял?

Его стеклянные глаза убивают меня, затем заволакиваются болью. Это мне кажется, или жертвы в последнее время становятся всё более невежливыми?

Огорчённый, я поворачиваюсь к Уинстону, чтобы помочь ему унести мой музыкальныйmemento mori16 . Со своей стороны, Эмилия хлопочет над уборкой инструментов с той дотошностью, которой я её научил. Когда мои сувениры наконец погружены в сундук, я оставляю слугу, чтобы проявить галантность по отношению к своей ученице. Твёрдым жестом я забираю у неё саквояж, когда ужасный грохот сверлит мои барабанные перепонки.

Когда мы в унисон оборачиваемся к источнику шума, Эмилия прикладывает забавную руку ко рту, а мой гнев снова открывает клетку зверя.

— Простите, я… Я нечаянно, милорд. Я споткнулся о его тело, и сундук упал на него. Хотите, я его тоже туда положу?

Я в ярости пожираю взглядом раздавленный и насаженный труп, чья кровь разливается по грязному полу, прежде чем вернуться к бледному лицу моего кучера.

— О, я не знаю, Уинстон, — вкрадчиво шепчу я. — Что твой крошечный мозг думает об этой идее?

Он переминается с ноги на ногу, испуганный.

— Похоже, он мёртв, милорд, — заикается он.

Мой гнев взрывается перед его гигантской бесполезной тушей.

— В самом деле, он мёртв, тупой идиот! Как ты думаешь, что я буду делать с трупом?

— Другие инструменты? — робко предлагает он.

— Другие…

Я тру губы, задумчивый.

— Уинстон?

— Да, милорд?

— Из-за твоей единственной и примечательной идеи ты получишь только три ночи в чистилище.

— Вы слишком добры, милорд, — хнычет он.

В весёлом настроении я поворачиваюсь к Эмилии, ребяческая улыбка застыла на моих жадных губах.

— Сколько за мою невероятную доброту, о ты, мой ложный Бог?

Она хихикает, затем поднимает в воздух указательный и средний пальцы.

— Два. Одну плечевую и одну лучевую. Ни одним больше, Дориан.

Я издаю победный крик и поднимаю лезвие в сторону моего полуночного пиршества под аплодисменты моей ученицы.

— Тогда будет два, min sommerfugl.

Глава 7

Эмансипация

Эмилия

Малая гостиная, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

29 июля 1888 года

Мои сведенные руки принимают в своё гнездо маленького воробушка, чей разметавшийся светлый пушок щекочет мне щёку. Очарованная, я целую его в макушку, вдыхая этот нежный аромат невинности, которым я уже не могу пропитаться. Радостное лепетание отвечает на мою нежность, когда его маленькое тело ёрзает у меня в руках, уже спеша вернуться к своей матери.

Одетая в платье из слоновой пестротканой хлопчатобумажной ткани, моя элегантная компаньонка и подруга допивает чашку чая, затем отводит за ухо прядь своих длинных светлых волос.

Её умилённый взгляд пожирает шоколадный глазки маленькой Эстер.

— У неё есть сила, — восхищаюсь я, крепче прижимая её, чтобы она не упала с насеста.

— О да, — подтверждает её мать. — Подумать только, ей всего три месяца! Как же я жду, когда она наконец начнёт спать по ночам.

— Вы могли бы оставить её мне на вечер, если хотите побыть вдвоём.

— Спасибо, Эмилия, но мне пока достаточно и одного ребёнка.

Вместе мы позволяем нашему взаимопониманию вырваться наружу. С тех пор как Дориан поселил эту пару в особняке, мы с Джоанной очень быстро подружились. Мне нравится её прямота, её нежное соловьиное щебетание и её беспримерная доброта. В конце концов, не все души в этом владении прокляты.

— И какой же малыш, — поздравляю я её. — Умопомрачительный!

— Не обо мне ли речь?

Моя кожа покрывается опасно-восхитительной дрожью при звуке этого погребального голоса. Я поднимаю глаза на своего опекуна, чей барочный наряд великолепно сочетается с остальной его романтической персоной.

В это дождливое воскресенье на нём длинный чёрный пиджак с высоким воротником и золотыми арабесками. Его жилет того же оттенка с кричащими пуговицами покоится поверх белой рубашки, шею которой обхватывает пурпурный галстук-аскот. Того же оттенка, что и эти шёлковые брюки, слишком узкие, чтобы не давать воли моим фантазиям.

Мои щёки, которым приходится признать тот же градиент красок, я отвожу взгляд от его стати и наношу ему свой полярный ответ, согретый его радужками, которые, догадываюсь, раскалены.

— Вы, должно быть, перепутали это слово с «вырвать», Дориан.

Джоанна покашливает храбрым смешком, который очень быстро отбивает её уважение к хозяину.

— Не хотите ли подержать мою дочь на руках, милорд?

— Нет, спасибо, моя дорогая, — отвечает он, следя коварным глазом за моей реакцией. — Какими бы очаровательными они ни были, миниатюрные женщины меня не интересуют.

Чувствуя, как моё волнение растёт перед этим двусмысленным намёком, Эстер цепляется пухлыми ручками за мою шею.

— Взаимность, похоже, имеет место, Дориан, — парирую я поцелуем в её курносый носик. — Но ничего страшного, правда, мой маленький воробушек? Тётя Эмилия будет иметь тебя только для себя.

— Тебе так идёт, — вздыхает Джоанна.

— Что именно?

— Быть матерью. Ты когда-нибудь станешь замечательной матерью. Не так ли, милорд?

Его полупрозрачные глаза скользят эзотерическим взглядом по моим рукам, занятым ласками ребёнка, прежде чем ответить неумолимо-насмешливым тоном.

— Ребёнок не может родить другого ребёнка. Позвольте ей сначала немного повзрослеть, Джоанна.

— У нас всего год разницы, Дориан, — язвлю я.

Рептилия ликует от моего гнева.

— Я говорил не о возрасте,min sommerfugl . А о зрелости.

— Ваша не больше, чем у новорождённого.

При этих словах я наклоняюсь к Эстер и шепчу достаточно громко, чтобы этот демон услышал:

— Я солгала, моя крошка, ты гораздо зрелее его. Но никому не говори, договорились?

Она чирикает в знак вечной клятвы. Я затем осыпаю её пухлую щёчку воздушными поцелуями, мой жест пристально рассматривается удивительно смягчившимся выражением моего опекуна. Затем, возвращая свою обычную холодность, он поворачивается к своей служанке. Всякие следы мимолётной слабости исчезли в его величественной жёсткости.

— Ваш дорогой супруг просил меня передать вам, что он вас ждёт. Поэтому я распорядился подать фиакр.

— Вы слишком добры, милорд. Я сейчас.

— Могу ли я подержать её ещё немного? — лепечет она, протягивая руки.

— В самом деле, — отвечает он, пожимая плечами. Я, конечно, не так мил, как его мать, но…

Она протягивает руки, чтобы забрать своё потомство, я прижимаю её к себе чуть крепче.

— Хм, не знаю, — жеманничаю я. — Я могла бы соблазниться и оставить её.

— Поверь мне, — смеётся она, — ты вернёшь её мне после первой же смены пелёнок. У этой барышни, возможно, и есть зрелость, но с чистотой у неё пока проблемы.

— И вот я снова в игре, — ликует Дориан.

Я закатываю глаза и нехотя возвращаю ребёнка подруге, не преминув подарить последнюю лесть её очаровательной мордашке.

— Куда вы направляетесь? — с любопытством осведомляюсь я.

— К брадобрею. Энтони давно там не был. Не после того, как потерял своего друга Суини Тодда, упокой Господи его душу. Мне пришлось шантажировать его своими поцелуями, чтобы заставить сбрить эту ужасную бороду.

Я на мгновение напрягаюсь, моя непроизвольная реакция тотчас смягчается безмолвной угрозой Дориана. Перед смертью Суини Тодд попросил его ничего не рассказывать об их родстве с ней. И я тоже намерена уважать это. Это причинило бы ей слишком много страданий, а в этом особняке и так их достаточно.

— Я и не знала, что ты умеешь манипулировать, — шучу я.

— Брак, Эмилия. Лучшая сцена в мире, чтобы развить этот навык. Ты тоже когда-нибудь это узнаешь.

— О, моей кузине не нужно такое обручальное кольцо, моя дорогая Джоанна, — вмешивается граф. — Она уже преуспевает в этом искусстве, и самым изысканным образом.

Я поворачиваюсь к нему, набрасывая озорную улыбку.

— В самом деле, у меня был хороший учитель.

Его рот становится моим равным.

— Лучший из возможных.

— В таком случае, — продолжает Джоанна, — желаю тебе найти мужа, достойного тебя. В противном случае эта брачная сцена может оказаться для тебя весьма скучной.

Я касаюсь спинки Эстер, занятой тем, что она тиранит волосы своей матери. Хотя я и могу желать когда-нибудь выйти замуж и родить ребёнка, я, возможно, никогда не познаю счастья своей подруги. Птица и бабочка могут лететь вместе какое-то время, но там, где соловей парит в небесах, крылья последней всегда будут оставаться ближе к земле. Там, где ползает некая рептилия, занятая тем, что обвивается вокруг моего существования.

— Обещаю, что постараюсь найти его, где бы он ни обитал.

Карие глаза моей подруги совершают быстрый перелёт между мной и моим опекуном, прежде чем прищуриться от озорства.

— Кто знает, возможно, тебе не придётся ждать слишком долго?

Ошеломлённая, я сдерживаю себя, чтобы не сморщиться от этого отвратительного намёка, который тем не менее разливает свой мёд в моём горле, парализованном моим смятением. Разумеется, я испытываю более чем абсурдное желание и привязанность к этому мужчине, но стать его женой и родить ему детей…

Внезапно невыносимый жар разливается по комнате, ошпаривая мои непристойные фантазии. Породить жизнь из моей ненависти — нет, это было бы недопустимо.

Ещё бы ты её испытывала, Эмилия. Посмотри на него и осмелься признаться, что не чувствуешь ничего, кроме угасшего чувства.

Я тогда поднимаю голову на своего опекуна, чья сжатая челюсть приказывает реминисценциям моей ненависти. Похоже, разделить своё тело его отвращает меньше, чем жениться на моей жизни.

Я собираюсь прошипеть язвительное замечание, когда Джоанна поспешно встаёт.

— Я вас оставлю, пойду присоединюсь к своему бородатому мужу. Эмилия, милорд.

Она кланяется, прощаясь, и покидает комнату своей воздушной походкой. Спокойно мой опекун садится на её место, его длинные ноги скрещены перед ним, время от времени касаясь моих лодыжек, истомлённых этим неуместным прикосновением. Как он может одним прикосновением вызывать бурю столь же тонких, сколь и опустошительных эмоций в моей душе?

Вместо того чтобы уклоняться от этой близости, я ловлю себя на том, что незаметно задираю складки платья, чтобы предложить ему гораздо больше кожи, чем того требует простое плотское желание. Голодное отражение моего собственного аппетита сияет в его радужках, когда его нога постепенно поднимается по моей икре. Как сновидческое воспоминание о его уроке о жизненно важных точках.

Несмотря ни на что, нежность его жеста не достигает его рта, чья горечь превращает этот сладострастный пожар в пепел.

— О ком это она намекала? — осведомляется он охрипшим рыком.

— Простите, милорд?

Его желчь расширяет его улыбку.

— О каком потенциальном и злополучном муже она намекала?

В ответ на его злословие моё тело поспешно отодвигается на сиденье, удаляясь от его грубого тепла.

— Вас это не касается, Дориан, — возмущённо отбиваю я.

Нервный спазм углубляет его челюсть обиженной ямочкой. Странно, — думаю я. В конце концов, может быть, его отвращение было лишь следствием простого мужского соперничества? Нет, это гротескно. Это лишь та тщеславность, которая не может вынести никакой тени. Этот мужчина ничего ко мне не чувствует, кроме болезненной собственнической жилки по отношению к руке, держащей танто. Остальная часть женщины, которой я являюсь, его не волнует.

— Решительно, — наконец вздыхает он. — Наша зрелость прекрасно сочетается.

— Моя более развита.

— Само собой разумеется.

После долгих минут удушающего молчания, когда мы пожираем друг друга взглядами, он протягивает свои изящные пальцы к чайнику, собираясь налить себе напиток.

— О, нет, милорд, — быстро прерываю я его. — Этот не ваш. Он только для взрослых.

Он поднимает двусмысленную бровь.

— Однако ты его пила, кажется.

Я ворчу на своё раздражение под его насмешливым смехом и обращаюсь к служанке гневным голосом, не сводя глаз с грубияна.

— Милли?

— Да, мадемуазель?

— Принеси милорду его чай, пожалуйста.

— Да, мадемуазель.

Чашка с сиропообразным ароматом появляется на маленьком столике, разделяющем нас. Как ребёнок в Рождество, Дориан потирает руки от радости, прежде чем вдохнуть зловещий нектар.

— Я не узнаю аромат, — радостно заявляет он.

— Ваша смерть от этого будет лишь слаще.

Он издаёт довольный оскал и делает глоток. Тотчас его глаза расширяются от сладкой досады.

— Проблема, милорд?

— Никакой, Эмилия, — покашливает он. — Тропическое растение?

— Оно не отсюда, в самом деле. По крайней мере, судя по вашему последнему грузу.

Я наклоняю голову, моя свирепость отвечает на игривость, укоренившуюся в его учительской гордости.

— Слишком недавнее для вашего митридатизма, — уточняю я.

— Я, однако, не припоминаю, чтобы заказывал такой товар на свои склады.

— Нет, разумеется. Я позволила себе отправить письмо Люциусу, приказав ему добавить его к следующей поставке. Между прочим, вы очень хорошо сделали, что отправили его эмиссаром за границу, Дориан. Его присутствие оказывается мне весьма полезным.

Его величественная фигура выпрямляется от гордости.

— Как ты знаешь, я всегда принимаю правильные решения, Эмилия. Но что ж, ты меня удивляешь. Я думал, ты его опасаешься.

— Когда стремишься к вечному покою своего врага, милорд, иногда приходится усыплять свои сомнения по поводу союзника.

Он смеётся, делает новый глоток и снова кашляет. Впервые за девять лет, проведённых рядом с ним, я вижу, как на его перламутровой коже распускается розоватый венчик. Его высокие скулы покрываются тонким оттенком, придавая его сверхъестественной красоте реалистичности.

Внезапно видение этого оттенка, на этот раз вызванного нашими соитиями, предстаёт передо мной как ужасная очевидность.

Чёрт возьми, я хочу этого мужчину. В своей постели, в своём теле и…

Нет. Только это.

Я прочищаю горло, желая стереть конец этого списка желаний, предназначенного злому гению, сидящему рядом со мной.

— Вы хотели поговорить со мной, милорд?

— В самом деле, — отвечает он хриплым голосом. — Я решил, что пора начинать твой последний урок.

— Вы решили?

— Скажем так, твои успехи сильно меня к этому поощрили.

— Я предпочитаю это.

Его неверная рука лениво ползёт по столу, чтобы завладеть моей. Надменным взглядом он переплетает наши убийственные пальцы и подносит их к своему убийственному рту.

— Отсюда и мой выбор слова. Разве доставлять тебе удовольствие не является неотъемлемой частью моей роли учителя?

Не отпуская меня, он подносит чашку к губам и морщится.

— Калотропис17 ?

Я, в свою очередь, отпиваю глоток своего более целомудренного чая, не преминув задохнуться, заметив наши всё ещё переплетённые пальцы. Игра рук, настолько естественная, что становится тем более обезоруживающей с каждой новой партией.

Неужели так ведут себя супруги в интимной обстановке? Играя, попивая чай и не пытаясь отравить друг друга? Представить эту банальную повседневность с другим мужчиной заставило бы меня бежать без оглядки, но с ним я могла бы задержаться в его аду.

— Ну что вы, Дориан, — с трудом глотаю я. — Я могу гораздо лучше.

Мы обмениваемся понимающим взглядом, пока я внимательно слежу за каждым его симптомом.

— Вы чувствуете какой-нибудь эффект?

— Кроме моего языка в огне, пока нет.

— Странно. А я-то думала, он уже сожжён вашим сарказмом.

— Твоя почтительность по отношению ко мне, должно быть, его притупила.

— Значит, к счастью, я его разжигаю.

Мои глаза скользят по его пухлым и чувственным губам, когда иллюзия его серых губ, навеки закрытых грязным швом, накладывается на них. С тех пор как я посетила морг в сопровождении доктора Джекилла, это зловещее предзнаменование не перестаёт меня мучить.

Я должна фантазировать о его трупе, а не о зарождении чувств, автором которых он никогда не будет. Ни получателем.

— Каково же будет содержание этого последнего урока? Уметь организовать ваши похороны? — иронизирую я, чтобы скрыть своё волнение.

Его большой палец ласкает мою ладонь.

— Не будем забегать вперёд, min sommerfugl. Хотя мне любопытно, какой гроб ты собираешься мне выбрать.

— Я бы удовлетворилась тем, в котором вам приходится покоиться каждую ночь.

— Вольна прийти и проверить свои слова.

Он целует мои побелевшие от нервов костяшки.

— Как ты уже знаешь, моя спальня всегда для тебя открыта.

Я быстро вырываюсь из его завоевания, когда разочарование вторгается в его зрачки, охлаждённые моим отвержением.

— Я думала скорее послать туда Уинстона. В конце концов, это он будет вас хоронить.

Он прижимает свою теперь уже лишённую моего тепла руку к груди.

— Неужели ты так жестока? Этот большой болван даже не умеет сажать простой кустик, а величие моего тела… Нет, лучше попроси Лютера. Он сотворил чудеса с могилой Артура.

При этих словах, лишённых аффектов, он пьёт и давится приступом кашля.

— Коричник? — хрипит он.

— Китайская пряность? Вы что, милорд? Это было бы слишком очевидно. Нет, поверьте, вы её ещё не пробовали.

Я наклоняюсь к нему. Моя кожа, освобождённая от его, позволяет мне вновь соединиться с моей местью.

— Ваша спальня всё ещё так же доступна для меня?

— О, более чем когда-либо, Эмилия, — мурлычет он.

Моё имя умирает в капризе его горла, раздражённого напитком. Мимолётный проблеск беспокойства тонет в его аномально бурном океане. Неужели он опасается своего преждевременного ухода с поста учителя?

— Godt18 , — продолжает он почти неслышным тоном. — Итак, мы говорили о твоём последнем уроке.

— Мне казалось, что да. Однако это было до того, как вы начали задыхаться.

— Я ещё дышу, Эмилия, — с трудом выдыхает он.

— Ничтожная деталь, которая исчезнет через несколько минут.

— Правда? Мне это кажется скорее обобщением, которое затягивается.

— Что это значит? — раздражённо спрашиваю я.

— Что твоё обучение ещё не завершено. Я научил тебя всему, что знал, теперь ты должна применить это на практике, эмансипировавшись от меня.

— Наблюдение, инициация и теперь эмансипация? Это программа вашего учебника идеального убийцы?

Он снова кашляет, ослабляет свой галстук-аскот небрежным пальцем и пробует новое ядовитое предложение.

— Бадьян?

— Грубо, вам не кажется?

— Разумеется, ты права, — с восторгом соглашается он.

Он расцепляет ноги и слегка наклоняется вперёд, не преминув выпить чай до дна. Я могла бы прожить рядом с ним целую жизнь, и этот мужчина никогда бы не перестал меня удивлять.

Неужели это твоё последнее желание, Эмилия?

— С этого момента, — продолжает он, — я позволю тебе выбирать свои жертвы, методы развлечения и способы убийств. Важно, чтобы ты могла найти свой собственный язык, не прибегая к подражанию. Даже если, признаю, превзойти меня будет нелегко.

— Тем не менее, не невозможно.

— Это слово никогда не входило в твой лексикон, Эмилия.

Его рука делает жест в мою сторону, но спохватывается, завершая свой путь в его непокорных волосах. Затем он ставит пустую чашку и раскрывает руки в знак провокации.

— Удиви меня, мучай меня, дразни меня и, возможно, однажды ты будешь способна меня убить.

— Ваша смерть будет моим дипломом?

— И твоей оценкой, выставленной по твоему способу действия.

Вглядываясь в дно фарфора, он хмурит лоб, покрытый тонкой плёнкой пота. Я кусаю щёки, чтобы не выдать своего веселья.

— Скажешь ли ты мне когда-нибудь, что я сейчас смакую?

— Не предпочтёте ли вы, чтобы его эффект стал для вас сюрпризом?

— Я хочу знать название моей смерти, — протестует он, дразня. — Это вопрос моей гордости.

Не в силах больше сдерживаться, я разражаюсь небрежным смехом, за которым следует эхо его, прежде чем торжественно заявить ему.

— Я принимаю ваш третий урок, милорд.

— Принимаешь?

— Да, именно так я и сказала.

Он поднимает озадаченную бровь.

— Раньше ты бы вырвала его у моего терпения.

— Зрелость, Дориан. Как вы сказали, она прекрасно сочетается с вашей.

Он на мгновение отворачивается, однако его сбивающий с толку шёпот успевает достичь меня.

— Если бы дело было только в этом…

— Простите, милорд?

— Ничего, — вздыхает он, возвращаясь ко мне. — Всего лишь мой дядя, который думал вслух.

Лезвие правды разрывает моё сердце, жадное до его. Однако мой опекун более искусен в распространении смерти, чем в провозглашении своей веры в человеческий вид.

Своей веры в меня.

— Вы были правы, — лихорадочно замечаю я ему. — Они кричат громче, чем наша ложь, вместе взятая.

Затем, не позволяя себе дожидаться его жестокой двойственности, я встаю и направляюсь к двери. Достигнув порога, я оборачиваюсь, и фальшивая улыбка отвечает на озадаченный взгляд моего опекуна.

— Гвианский птичий перец. Безвредный, но очень острый. Видите, Дориан, мой урок уже начался.

Глава 8

Женщины

Мысли незнакомца

Джордж-Ярд

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Женщины.

Хрупкие, ничтожные маленькие создания, чьё тело служит лишь для того, чтобы принимать нашу августейшую семя. Продажные, порочные и глупые. Цветы, увядшие с самого рождения от наших властных и повелительных рук, вечно томящиеся под нашим игом. Мужское превосходство повелевает нам контролировать их, моё же велит мне уничтожать их. И мне не терпится вырвать порочные лепестки этого цветка мостовой, что вцепилась мне в руку.

С румяным лицом и формами более щедрыми, чем её жалкий рот, проститутка ведёт меня по узкому переулку, пожираемому тьмой.

Мне даже не пришлось использовать своё влияние. Три пенса, улыбка — и шлюха уже у моих ног, чтобы оказывать мне свои жалкие услуги. Закончив, она вытерла уголки своих губ, блестящих от моего мужского триумфа, глаза её померкли от женской покорности. Когда её рабство впитало моё семя, я бросил ей новую монету, приказав отвести меня в более спокойное место, чтобы взять её. Её унижение, выгравированное на грязном тротуаре, поднялось, лишь поправив свой чёрный чепец и послушно кивнув.

Хрупкие и тленные.

Тушка, созданная исключительно для удовлетворения моей благородной потребности. Той, которую я наконец смогу утолить сегодня вечером после стольких лет притворства кем-то другим. Её оболочка, сгнившая от нищеты, станет кораблём моего первого успеха, моего последнего благоговения.

Жжение моего возбуждения иррадиирует в моих яйцах, напряжённых от оргазма, готового излиться на её испорченную кровь. В моих глазах, закатившихся от предвкушаемого наслаждения, её тело никогда не будет столь желанным, как в разложении. Неподвижное, покорное, склонное принимать моё обожание. Укротить женщину требует королевской строгости, и мой член — самый суверенный угнетатель из всех существующих.

Мой славный, разъярённый член сокращается, спеша высвободить эти порывы, похороненные так долго. Вечность лжи ради одной бессмертной истины.

Мои пальцы в перчатках дрожат от нетерпения на лезвии, зажатом в правом кармане. Лихорадочно я порезаюсь о его остроту и стону от этого преждевременного экстаза. Боль — лучший афродизиак, красный — самый чистый из цветов, и я жажду излить её жертву.

Распухшая добыча рядом со мной насмешливо комментирует свою кончину.

— Не бойся, милый, не нужно бояться. Я буду нежной.

О да, несомненно, твои органы будут нежны, когда я вырежу их. Такими же покорными и мягкими, как твоя плоть, тающая от ужаса под моим ножом. Моя фантазия сочится по моим мышцам начинающего хищника, я набрасываю успокаивающий оскал, когда каменная арка поглощает наши два силуэта, сплетённые смертью. Подобно божественному знамению, голос кричит на улице о моём будущем злодеянии:

—Убийца!

Шлюха ворчит в мою шею.

—Пойдём, поищем другое место, милый. В последнее время улицы небезопасны.

—О, ты даже не представляешь , — вкрадчиво шепчу я, вызывая её истерический смех.

Профессионалка оглядывает окрестности в поисках зрителя, который не заплатил бы за представление, затем ощупью ведёт меня по лестнице в ветхое здание, и мы останавливаемся на первой лестничной площадке.

Густая тьма скрывает её бесчестное лицо. Я не вижу её, но её дыхания достаточно, чтобы разжечь мои обострённые чувства.

—Хочешь сделать это здесь? — вкрадчиво шепчет она мне на ухо.

Моя рука жадно ложится на её левую грудь. Плоть, жаждущая воздать мне почести, которые её ранг самки обязывает её оказывать.

—Да , — выдыхаю я. —Здесь прекрасно.

Женщины.

Глава 9

Одно желание

Эмилия

Уайтчепел-хай-стрит

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Уайтчепел. Религиозное имя, чтобы освятить эту нищету, извергнутую из чрева зверя.

Закрыв нос платком, пропитанным камфорой, я с ужасом вглядываюсь в покосившиеся фасады и растрескавшиеся стены обветшалых строений, нависающих над тротуаром, испачканным грязью и человеческой меланхолией.

Грязные тряпки закрывают окна с разбитыми стёклами, если только это не железные прутья, изъеденные ржавчиной и временем. По неровной мостовой раздаётся оглушительный грохот телег и ломовых возов, тяжело гружёных снедью или контрабандой. Вокруг нас, столь же шумные, сколь беззвучны их босые ноги, крики детей с вздутыми от недоедания животами прорезают поток экипажей, выпрашивая у нас монетки; они даже осмеливаются храбро касаться пол моего платья.

Угрожающим рыком мой опекун прогоняет их, бросив несколько шиллингов небрежно на мостовую, и заставляет нас ускорить шаг.

По мере того как мы углубляемся в Уайтчепел-хай-стрит, липкое отчаяние разъедает мои чувства, пропитывая мою ткань потоком невыносимых запахов. Скот, собранный посреди улицы, оставляет за собой потоп экскрементов, ловушек из фекалий которых мои кожаные ботинки стараются избегать как можно тщательнее.

Когда мы проходим мимо тёмного входа в подвал, тощая женщина выметает метлой жирную крысу с окровавленными усами. С ужасом я вижу, что она держит на руках младенца, чьё лицо и пальцы, вероятно, были обглоданы грызуном.

Я зажимаю дрожащей рукой рот, чтобы сдержать икоту ужаса, когда вдруг рука Дориана резко дёргает меня назад. На моих омерзивших глазах поток сточных вод обрушивается передо мной, разбрызгивая капельки фекалий на английскую вышивку моего каштанового шёлкового турнюра.

Моя гримаса отвращения вызывает усмешку демона справа от меня.

— По крайней мере, моя дорогая, это не будет диссонировать с вашим туалетом.

— Вы могли бы меня предупредить! — раздражённо шиплю я.

— Ты бы предпочла, чтобы я позволил вымазать твоё хорошенькое личико фекалиями?

Я поправляю выбившуюся из пучка прядь.

— Никакого риска, милорд, вы слишком любите его гладить.

Он наклоняется и касается моей щеки нахальной рукой.

— Для этого и нужны перчатки, — шепчет он мне на ухо, прежде чем выпрямиться. — Оставайся рядом со мной,min sommerfugl , мы уже недалеко. И постарайся не быть погребённой в грязи, пожалуйста. Моё достоинство не будет готово откапывать тебя.

Я пережёвываю свой язвительный ответ и в последний раз оборачиваюсь к матери, желая прийти ей на помощь. К сожалению, она уже вернулась в глубины своей нищеты.

Увлекаемая твёрдой и уверенной рукой Дориана, мы несколькими осторожными шагами спустя добираемся до порога мрачной крытой арки, называемой Джордж-Ярд. Там небольшая группа проституток неопределённого возраста свистит моему опекуну, предлагая за четыре пенни самые лучшие объятия в его жизни. И это в выражениях, сокрушающих всякий принцип женственности, внушённый приличиями, поглощёнными лицемерными безднами лондонского общества.

Я краснею от унижения, когда одна из них вздыхает от разочарования, объявляя своей коллеге, что он уже нашёл себе одну.

Мой опекун издаёт адский оскал при виде моего нахмуренного лица.

— Ну же, Эмилия, подними голову. Ты должна чувствовать себя польщённой.

Я сжимаю губы от досады.

— Тем, что меня сравнивают с вашей шлюхой?

Его веки щурятся от веселья.

— Тем, что вызываешь зависть у той, что у меня под рукой.

— В таком случае, я возвращаю вам оскорбление, милорд.

Он кланяется и шепчет мне хриплым голосом:

— Именно за этот комплимент я никогда не опускаю свою.

Я краснею ещё сильнее, когда его насмешливый тон внезапно становится учительским.

— Как и этот переулок, лондонские трущобы — это проход в другой мир, Эмилия. Далекий от комфорта и безопасности, которые дарит наше владение. Так не позволяй ему затронуть твоё эго, иначе он может сомкнуться над тобой.

Пока мы продвигаемся по этой бандитской трущобе, неожиданный солнечный луч проникает сквозь её грязные слои, на мгновение освещая лица продажных женщин. Я застываю на мгновение, когда мои шокированные глаза встречаются с помутневшими глазами девочки около двенадцати лет.

Её кожа, изрытая оспой, покрыта бесчисленными пустулами, некоторые из которых лопнули и сочатся заражённой кровью на её коже сломленной куклы. Её рваная нижняя юбка позволяет разглядеть истощённые ноги, покрытые многочисленными шрамами. Её рубашка, слишком просторная для её юности, сползает с её едва сформировавшейся правой груди, отданной на откуп извращённости её клиентов.

Встревоженный тем, что моя рука нервно вцепилась в его сюртук, Дориан следит за моим взглядом с безразличным видом, затем ледяным тоном заявляет:

— Не дари им ни капли жалости,min sommerfugl . Твоя стыдливость их не спасёт.

Я с трудом отвожу глаза от девочки, проглатывая вопрос кончиками губ.

— Неужели нищета так опустошает? Заставляя их терять всякое нравственное чутьё?

— Эти люди не потеряны нравственно, Эмилия, — жестоко порицает он меня. — Их тела уже трупы и погребены. Никто, кроме смерти, не сможет насытить их кости, иссушенные их падением. Эти люди — не более чем тени, агонизирующие в своём собственном чистилище, полном грязи и разврата.

—«Самые прекрасные вещи в этом мире — не более чем тени», — выдыхаю я.

Он свирепо усмехается.

— Добрый старина Диккенс, должно быть, не знал Уайтчепела.

Я поднимаю озадаченную бровь.

— В отличие от вас, милорд. Вы, кажется, чувствуете себя как дома в таком месте погибели.

— Потому что я бываю здесь каждую неделю, Эмилия.

Я прекрасно это знаю, но это не уменьшает боли, нанесённой его замечанием. Кошмарное видение моего опекуна, делящего постель с одной из этих женщин, вызывает странную боль, которая проникает под мой корсаж, терзая мою грудную клетку невыносимой грустью.

Он не твой, Эмилия. Он никогда не будет твоим. Это я тоже прекрасно знаю.

Если это так, то почему мне кажется, что эта рана, заражённая моей привязанностью к нему, может оказаться смертельной для моего рассудка?

Ревность, Эмилия. Она разъедает сердце быстрее любой болезни на свете.

Итак, я пропала.

— О, правда, — невольно стону я. — Ваши бордели.

Он наклоняет голову, разглядывая мой рот, сжатый от страдания. Тот, который я даже не утруждаю больше скрывать. Какой смысл, когда дьявол угадывает малейшее волнение своего самого верного подданного? Маска недоумения на мгновение ложится на его прекрасное лицо, прежде чем его самонадеянность берёт верх.

— Не только, — наконец провозглашает он. — Приходить в трущобы позволяет мне постигать истинную человеческую природу. Реальная жизнь состоит не из шёлковых простыней и каминов, Эмилия. Она сочится влагой и совокупляется на тряпках, кишащих паразитами.

— Вы упиваетесь их бесчестием, — возмущаюсь я.

— Да, признаю. Это позволяет мне чувствовать себя живым, облагодетельствованным этой отвратительной судьбой.

Его безумные радужки теряются в тенях его прошлого.

— Здесь я могу созерцать другие клетки, хотя сам всё ещё не свободен от своей.

Его беда стала нашей, я сжимаю его предплечье, чтобы напомнить ему, что он больше не один должен с ней сталкиваться. Он вздрагивает, удивление таится в его взгляде, затуманенном мукой, и накрывает моё тепло своей ледяной перчаткой. Наши пальцы так переплетены, мы делаем несколько шагов в молчании, прежде чем он снова обретает свою обычную надменность.

— Что ты чувствуешь, когда видишь, как эти женщины продают мне своё тело? Не считая ревности, разумеется.

Я смотрю на одну из проституток, едва старше меня, чья измученная улыбка чернеет от отсутствующих зубов.

— Я чувствую себя… привилегированной.

Нотка разочарования вибрирует в его голосовых связках.

— …от того, что можешь сказать мне «нет»?

— …от того, что могу выбирать.

Я незаметно указываю на отражение моего альтернативного будущего, которое теперь позади нас. Мой голос прерывается от волнения, когда я описываю ту, кем я могла бы стать, если бы безумие Дориана меня пощадило. Я думала, что он отнял у меня всё, я ошибалась. Всегда есть что-то или кто-то, что можно потерять. Есть я.

— Я могла бы закончить как она, если бы вы меня не приютили. Я была бы на её месте, отдаваясь тому, кто больше заплатит. Подвергаясь нападкам этих мужчин, и тогда у меня не было бы другого выбора, кроме как… Тогда… Тогда…

Внезапно он останавливает нас и поворачивается ко мне. Затем с пугающей нежностью поднимает мой подбородок, погружая свой взволнованный океан в мой.

— Тогда я пришёл бы за тобой задолго до того, как это могло бы случиться. Знаешь почему, Эмилия?

Моя свирепая улыбка отвечает на его уверенность.

— Потому что я принадлежу вам?

Удовольствие иррадиирует на его лице, теперь успокоенном странным облегчением. Желание ли это собственнического зверя по отношению к своей презираемой добыче, или желание мужчины перед желанной женщиной?

Едва у меня есть время задуматься над этим вопросом, как он уже снова надевает свою броню дерзости.

— Видишь,min sommerfugl , эта прогулка оказала на твоё здравомыслие значительное благотворное действие.

Я закатываю глаза, заставляя нас обоих разразиться смехом, когда мы входим в переулок, ведущий к ветхому жилищу.

Одно желание.

Каким бы он его ни выбрал, моим всегда буду я.

Глава 10

Марта Табрам

Эмилия

Джордж-Ярд-билдингз

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Когда мы добираемся до низа мрачного здания с почерневшими от давнего пожара кирпичами, нас окликает инспектор Грэм, чья коренастая фигура прокладывает себе путь между многочисленными агентами в форме.

Всё ещё лишённый этого облачения, вероятно, сочтённого недостойным его властной особы, полицейский в штатском одет в элегантно вышитое пальто и шляпу гомбург, чей атласный оттенок изысканно улавливает скудный свет, что снисходит до глубин Уайтчепела.

Без сомнения, — думаю я, изучая его тонкие скулы и мужественную челюсть, — они составляют прекрасную пару. Едва эта мысль сформировалась, как она разъедает моё горькое сердце.

Невольно моя рука крепче сжимает руку Дориана.

Собственнический зверь, Эмилия? Что тогда скажешь о нашем?

Ничуть не обманутый моими маневрами, мой опекун издаёт довольный оскал, прежде чем поприветствовать своего друга.

— Здравствуй, Томас.

— Ах, вот ты наконец! — восклицает грубиян.

Его ореховые глаза останавливаются на мне и щурятся от разочарования.

— Или, точнее, вы.

Я заставляю себя не дарить ему свой сарказм. Как бы часто мы ни общались во время его расследований, моё присутствие, кажется, всегда является шипом в его презрительной ноге.

Став любовником моего опекуна, я теперь лучше понимаю его подозрительное поведение по отношению ко мне.

Он любит его.

Это видно по его взгляду, пожирающему силуэт Дориана. Сила этих чувств ослепляет меня завистливой ненавистью к нему. Как он может выставлять их напоказ, когда мои всё ещё прячутся в темноте моих ночей?

— Инспектор Грэм, — холодно приветствую я его.

— Мадемуазель Эмилия, — отвечает он мне той же температурой.

Мы некоторое время смотрим друг на друга, когда, безразличный к этому безмолвному излиянию момента, голос Дориана прерывает нас своей макабрической веселостью.

— Итак, Томас, чему мы обязаны этим вызовом в такую рань?

Взгляд его друга отрывается от меня и расширяется от ужаса.

— Ужасное убийство, друг мой!

— В этом я не сомневаюсь, иначе нас бы здесь не было. Твоё повышение, должно быть, забыло повлиять на твою дедукцию.

Я кусаю щёку, чтобы сдержать зарождающийся смех. Странное утешение таится в моей груди, освобождённой от сомнений. Если бы Дориан так дорожил своим любовником, он говорил бы с ним с большим почтением. По крайней мере, я так думаю. Нет, я не чувствую никакого уважения в его жестокой насмешке. Только эту потребность очистить одержимость Томаса алкоголем его жестокой души. И это доставляет мне восхитительное опьянение.

Инспектор бледнеет. Его взгляд теряется за нами в пустоте, затем его губы принимают удивительный оскал.

Его хладнокровие тотчас возвращает меня к трезвости.

— Несомненно, Дориан, — усмехается он. — Ладно, пойдёмте. Я попрошу моих людей остаться здесь, наверху мало места для троих. Для двоих в крайнем случае…

Всё ещё держась за руку графа, я испепеляю его взглядом и резким голосом спрашиваю:

— Преступление произошло внутри, инспектор?

Он громко вздыхает.

— Да. Освещение на лестнице гаснет в 23 часа, погружая площадку в глубокую темноту. Эта бывшая ткацкая фабрика, переоборудованная, хорошо известна проституткам. Это уединённое место позволяет им иметь некоторую… интимность с клиентами.

— Какая расточительность, тебе не кажется? — спрашивает Дориан. — Тело, распростёртое в истоме, создано для того, чтобы его выставляли на свет, а не во тьме.

Зрачки Грэма сужаются от сладострастия.

— Не могу не согласиться, Дориан.

— Я обращался к моей кузине, дорогой мой, — грубо парирует он.

Не в силах больше сдерживаться, я фыркаю от смеха при виде удручённого лица инспектора и отвечаю моему макиавеллическому соседу, не отрывая, однако, взгляда от его любовника, чья челюсть подёргивается нервными спазмами.

— Всё зависит от тела, милорд.

Рептилия шипит, возражая мне.

— Не могу не согласиться, Эмилия.

Мы обмениваемся понимающим взглядом, прежде чем последовать за инспектором вверх по лестнице. Эхо наших шагов разносится по тёмному камню, запятнанному мусором и нечистотами. Время от времени приглушённые крики доносятся из-за дверей, сопровождая наш медленный подъём погребальным аккомпанементом, перемежающимся исполненным волнения докладом инспектора.

— Жертву зовут Марта Табрам. Англичанка, 39 лет, проститутка. Она жила одна около трёх недель на Джордж-стрит. Её сожитель бросил её из-за алкоголизма. Доктор Киллин уже был на месте для посмертного осмотра, но я подумал, что ты… что вы будете заинтересованы взглянуть, несмотря ни на что.

— Убийство проститутки обычно не требует вмешательства Скотленд-Ярда, Томас, — возражает Дориан, хищная улыбка на его полных губах. — Какой же восхитительный сюрприз ты нам приготовил?

Молчаливый, инспектор застывает на лестничной площадке первого этажа, его цвет лица становится бледным, он протягивает руку к распростёртому силуэту.

— После вас, — заикается он.

Я внутренне смеюсь над этим сентиментализмом, совершенно не соответствующим его профессии. Грэм слишком чувствителен для своих обязанностей, даже если его желание всё делать правильно отражается на его ужаснувшемся лице. Двигаясь одинаково нетерпеливой походкой, мы с Дорианом наконец достигаем места преступления, останавливаясь на почтительном расстоянии от трупа.

Распростёртая на спине, довольно крупная женщина покоится в киноварной луже. Контрастируя с кровавым месивом её тела, черты её лица, затянутые саваном смерти, кажутся почти умиротворёнными.

Её приоткрытый рот, кажется, хочет прошептать нам имя её агрессора, теперь застывшее в вечном молчании. Её правая рука, лежащая на шее, собирает киноварную росу, стекающую с её пучка. Я опускаю свои бесстыдные глаза на раздвинутые бёдра трупа, чья тёмно-зелёная юбка и задранная нижняя юбка обнажают нижнюю половину её женственности.

Я должна была бы кричать от своей глубинной потребности в бегстве, как во время дела чучельника. Тем не менее, я не вижу в себе ничего, кроме отвратительного успокоения перед лицом смерти. В отличие от жизни, я знаю каждый её каприз. Её многочисленные обличья, соскобленные лезвием моего опекуна. А в последнее время — и моим. Да, я знаю смерть.

Я перевожу свой равнодушный взгляд на своего собрата.

— Что ты чувствуешь,min sommerfugl?

— Ничего.

— Жалеешь ли ты об этом?

— Ни за что на свете, милорд.

Он набрасывает сияющую улыбку. Его пальцы касаются моих, затем отстраняются при звуке охрипшего голоса инспектора, произносящего свой макабрический перечень.

— Тридцать девять ножевых ранений, из них девять в горло, пять в левое лёгкое, два в правое, одно в сердце, пять в печень, два в селезёнку и шесть в желудок. Не считая шеи, нижней части живота и половых органов.

Весело подпрыгивая между лужами крови, Дориан опускается на колени и манит меня присоединиться. Я подражаю ему, не преминув проворчать от досады, когда один из моих ботинок окрашивается в красный.

— Что ты замечаешь первым делом? — спрашивает он меня, когда я оказываюсь рядом.

Я наклоняюсь к его шее и уверенно заявляю о своём очевидном наблюдении.

— Её рука согнута, но нет никаких следов удушения. Она, должно быть, пыталась зажать сонную артерию. Вероятно, от первого удара.

— Это объяснило бы, почему соседи ничего не знают, — вмешивается Грэм. — Одна соседка сказала, что слышала крик «убийца» в первые часы ночи, но поскольку здесь полно случаев домашнего насилия, она предпочла снова заснуть. Тело Табрам обнаружили только в пять утра докер, возвращавшийся со смены. Судя по температуре трупа, убийство произошло около 2:30 ночи.

— Больше никто ничего не видел? — осведомляюсь я.

Он пожимает плечами, его лицо теперь зеленоватое.

— Её приняли за спящего бродягу. Слабый свет не позволял разглядеть всю эту кровь.

Я возвращаюсь к своему наблюдению и озадаченно хмурюсь.

— Странно…

— Что именно?

Я уклоняюсь от вопроса инспектора и обращаюсь к Дориану, чьи радужки горят гордостью.

— Эта рана, на грудине. Она отличается от других.

— В самом деле, — хвастается Грэм, — к такому выводу пришёл и судмедэксперт. По его словам, это ранение было нанесено более длинным оружием, вероятно, типа штыка. Что касается остальных, то они были нанесены обычным перочинным ножом. Мои люди опросят солдат, тем более что, по словам её… коллеги, мадемуазель Перли Полл, жертва ушла под руку с одним из них. У нас есть его приметы, найти его не должно составить большого труда.

Он стонет, продолжая свой раздражающий монолог.

— Какой дикий зверь мог такое сделать?

— Как всегда, Томас, человек. Существо, очевидно, контролирующее свою ярость. Ты проверил версию с её сутенёром?

— У неё его не было. Тридцать девять ножевых ранений, Дориан! — внезапно возмущается его друг. — Если это не поступок безумца, то я ничего не понимаю! И мои годы службы тоже!

Величественные черты моего опекуна искажаются от иронии.

— Что касается твоей карьеры, я не могу не согласиться с этим предположением, — усмехается он.

Затем он поворачивается ко мне, его лицо снова становится безобидным. Как и его интонация, лишённая пренебрежения.

Тебя он уважает, Эмилия.

— Кузина, что ты думаешь?

Я глубоко вдыхаю, чтобы сокрушить эту грубую мысль, которой не место на месте преступления. Однако эти рептильные зрачки, иррадиирующие аморальностью, дают мне понять, что ему всё равно.

— Дориан прав, — пищу я, прежде чем взять себя в руки. — Это контролируемая ярость. Он хотел быть уверен, что жертва умрёт от его нападения. Каждое место входа было нацелено на жизненно важные органы слишком точно для непосвящённого в анатомию. Удары в живот, например. Я думаю, что он действительно целился в аорту, когда наносил удар в грудину. Он не оставил ей ни единого шанса, но зачем так усердствовать? Одной из этих ран было бы достаточно, чтобы убить её.

Я вглядываюсь в раны в поисках тщетного ответа и поворачиваюсь к своему опекуну.

— Возможно, он не жалует женщин? — предлагаю я.

— Или, возможно, он слишком сильно их любит, — тактично отрицает он.

Остальная часть нашего диалога продолжается в тайном обмене.

— Как и вы, милорд. Однако вы не убиваете их таким образом.

— Потому что я использую их, вместо того чтобы любить, min sommerfugl. Мой скальпель знает разницу.

— И всё же вы хотели убить меня своим лезвием, Дориан.

Моё сердце безумствует перед его молчанием, вызванным его сбивающим с толку взглядом. Поражённая, я наконец становлюсь свидетельницей его первой капитуляции, когда он быстро отворачивается от меня, выпрямляя свой высокий рост, и дарит мне в ответ лишь изгиб своей спины.

— Её изнасиловали, Томас? — осведомляется он пещерным голосом.

— Нет, нет никаких следов семени… недавнего.

— Хм, интересно. Однако её юбка задёрнута.

— Возможно, у него не было времени? — предлагаю я, тоже поднимаясь.

Дориан поворачивается ко мне, озорное выражение на его губах, снова ставших плотскими.

— Для этого не всегда нужно время, min sommerfugl.

Я краснею от своей неопытности. Подлавливая моё смятение, Грэм усугубляет его.

— Почему клиент не воспользовался бы своей платой?

— Платой?

— Включи воображение, Эмилия, — шепчет граф.

Его серный тон ласкает мой разум.

— Если только ты не предпочтёшь демонстрацию?

— Я удовольствуюсь теорией, милорд.

— Как жаль! Практика настолько лучше,min sommerfugl.

— Муж мог бы помочь твоей кузине с практикой, Дориан, — язвит ревность инспектора.

Холодный гнев тотчас обрушивается на последнего.

— Как и женщина могла бы научить тебя хорошим манерам, Томас.

Желая успокоить его, я сокращаю расстояние между нами и кладу руку на его рукав, где напряжённые от ярости мышцы дрожат под моими пальцами. Он тотчас сгибает его и зажимает мою перчатку в сгибе локтя под мрачным взглядом полицейского.

— Если он так хорошо знает это выражение, то, возможно, потому, что не может позволить себе большего, чем шлюхи, — усмехаюсь я.

Рука Дориана восхитительно ложится на мою в знак согласия. Грэм разжигает наше соперничество хлесткой репликой.

— Возможно, это всё, что мы с Дорианом желаем иметь в своей постели, мадемуазель.

Я вздрагиваю, израненная откровенным намёком на их соития. Затаив дыхание, я лихорадочно дёргаю руку, желая освободиться от Дориана, чтобы поскорее оставить двух любовников позади. Но мой опекун усиливает хватку, не склонный отпускать меня.

— Ни один мужчина не может знать, чего я желаю, Томас, — выплёвывает змей.

Затем он окидывает взглядом инспектора, чей жалкий силуэт исчезает под его угрожающим взглядом, жаждущим пролить его кровь. Как и я.

— Прояви неуважение к моей кузине ещё раз — и от нашей дружбы у тебя останется только твоё воображение. Я ясно выразился? — произносит он нечеловеческим тоном.

— Да, Дориан, — заикается Грэм. — Прости меня. И вы тоже, мадемуазель.

Я незаметно киваю, в то время как мой опекун снова обретает своё посмертное добродушие.

— Perfekt19 . Что касается твоего расследования, ещё слишком рано строить какие-либо гипотезы. Тем не менее, я советую тебе сосредоточиться на символике половых органов. Они единственные, которые не являются жизненно важными, а для некоторых и вовсе бесполезны.

Он опускает свои насмешливые глаза на промежность своего друга.

— Но это ты уже знаешь.

Волны восторга расцветают в моём животе, когда я осознаю его слова. Почему я чувствую себя более уверенной, зная, что он не удовлетворён своими мужскими соитиями?

Несомненно, потому что это оставляет тебе шанс удовлетворить его своей женственностью.

— Эмилия? Ты готова идти?

— Да, готова.

Я заставляю себя попрощаться как подобает с Грэмом, затем позволяю себе выйти. Слева от меня граф сдерживает своё веселье, следуя за мной.

— Godt20 . До скорого, мой друг.

— До сегодняшнего вечера? — умоляет последний.

— Скажем, завтра. Чтобы твоё неподчинение могло найти путь к моему прощению.

Паника накатывает на мой рассудок. Завтра? Нет, я… Нет, не хочу! Мой измученный разум мечется, пережёвывая способы удержать его рядом со мной. Я могла бы найти нам жертву, я уверена, что окровавленное тело привлекло бы его больше, чем тело Томаса.

Тело? Боже мой, во что я превращаюсь? Я готова дать убить человека, если это позволит ему жить рядом со мной. Навечно. Однако никогда не будет достаточно трупов, чтобы обмануть это чувство, которое он отказывается испытывать. Нет, я должна позволить ему идти.

Я проглатываю слёзы, столь же острые, как моё танто, когда его любовник начинает новую просьбу.

— Последнее, Дориан?

— Я слушаю.

— Ты ду… думаешь, он ударит снова?

— О, я в этом не сомневаюсь, Томас. Я это знаю. Он получил от этого слишком много удовольствия, чтобы отказаться. Надеюсь, ты готов.

Карие глаза инспектора останавливаются на мне, сверкая вызовом.

— Да, я готов.

Затем мы спускаемся по ступеням в молчании, навязанном моим мстительным смятением. Я думала, что ненавижу его, а вот я хочу его привязанности. Отвратительное отвращение к самой себе накладывается на то, которое я должна испытывать к Дориану.

Когда мы снова оказываемся на Уайтчепел-хай-стрит, мой опекун усиливает хватку, опасно притягивая меня к себе.

— Не делай такое лицо, min sommerfugl . Это всего лишь Томас, его лепет не стоит твоего внимания.

— Я знаю, он лишь плод ревности.

Он разражается коварным смехом.

— В этом я тебе доверяю, Эмилия. Что касается чувств, моё сердце так же девственно, как и твоё тело.

— Да пребудут они таковыми ещё так же долго друг для друга.

Он останавливается и поворачивается ко мне, его лоб нахмурен от дерзости.

— Неужели ты предлагаешь мне свою девственность?

— Цена была бы слишком высока, милорд.

— И какова же она?

Я наклоняюсь и с горечью шепчу:

— Тридцать девять ударов.

Он делает шаг вперёд и кланяется. Наши тела теперь так близко, что я чувствую, как его дыхание бежит по моим губам.

— Одного будет достаточно, я обязуюсь, — шепчет он, касаясь моего рта большим пальцем. — Для обеих сторон, само собой разумеется.

Его щека нежно ласкает мою горящую кожу, затем он выдыхает голосом, разъеденным лихорадкой:

— Неужели ты не думаешь, что пришло время утолить наше желание, Эмилия?

— Ни один мужчина не может знать вашего, Дориан.

Его жадные глаза теряются в себе подобных.

— Но одна женщина может.

— Нужно ещё, чтобы она это поняла, — задыхаюсь я.

Моя пылающая рука ложится на его торс, сотрясаемый хаотичной дрожью. Он боится, я чувствую, но я сама в ужасе. В ужасе от величия этого желания, которое может смести всё на своём пути.

Понимая моё колебание, если не интерпретируя его собственное, он отстраняется с покорным вздохом и дарит мне утешительный поцелуй руки.

— Пойдём,min sommerfugl. Позволь проходу сомкнуться за нами и вернёмся каждый в свои шёлковые простыни.

Глава 11

Бессмертный дуэт

Дориан

Квартира Грэма, Литтл-Коллингвуд-стрит

Бетнал-Грин, Лондон

8 августа 1888 года

Крепкий силуэт Томаса выступает из полумрака, чтобы явить одно за другим очертания его мускулистого тела. Движимый желанием покончить с этим побыстрее, я быстро раздеваюсь, позволяя пиджаку и брюкам упасть на убогий пол, пока не остаюсь всего лишь идолом из плоти в рубашке, в усталом ожидании его обожания. Моё тщеславие велит мне заставить его простереться ниц, ползти на коленях к моему члену, который должен быть возбуждён, чтобы принять его поклонение.

Однако кристальный голос золотоволосой девственницы не перестаёт меня мучить, сводя на нет все мои попытки разврата.

«Какая ирония, что вы проявляете такое уважение к этому телу, а не к своему собственному».

О, как же я уважаю его, Эмилия. Я даже собираюсь проявить благочестие во рту Томаса.

Перспектива излить свои почести на его тонкие губы должна была бы восхищать меня, однако мой член, кажется, не желает проявлять терпимость. Итак, как и в каждом соитии, я фантазирую о распростёртом теле своей ученицы на этих грязных простынях, которые моё похотливое воображение превращает в чёрные шёлковые простыни. Моё безумие рисует её изгибы, истомлённые моими ласками, её анатомия чувственной женщины накладывается на мужской член, стоящий передо мной.

Я тотчас закрываю веки, чтобы усовершенствовать этот восхитительно эротический сон. Её нежно-сладкий аромат ложится в уголки моих губ, жадных его вкусить. Я провожу по ним жадным языком, чтобы собрать этот сладкий нектар, но никакой вкус не приходит насытить мои вкусовые рецепторы.

«Какая ирония, милорд!»

С рыком, сочащимся разочарованием, я открываю глаза и проституирую свою полупрозрачную синеву в гниющем янтаре Томаса. Искушение очиститься в ясности взгляда Эмилии никогда не казалось мне столь насущным.

Мой друг детства хмурится при виде моей бесстрастности, но не позволяет себе ослабеть в своей глубинной потребности удовлетворить меня. Той, которую я в нём пробудил. Той, которую я теперь готов уничтожить.

Внезапно он падает на колени и твёрдой рукой направляет мой инертный член в свой рот. Я смотрю, как он покачивает бёдрами, стимулируя меня. Его щёки втягиваются, ускоряя темп в надежде раздуть угли моего желания.

Догадывается ли он, что они уже превратились в пепел?

Я поднимаю скучающий взгляд к потрескавшемуся потолку, исследуя его трещины в надежде замуровать в них свои сомнения, заделать их высокомерием. Однако моё безумие, похоже, на этот раз не желает с этим мириться.

«…а не к своему собственному».

Правда, я всегда использовал эту оболочку, чтобы осуществлять свою манипуляцию. «Заботы» герцога Девелтона оставили мне лишь пустую тушу, поэтому мне всегда казалось логичным вставлять её в подобные ей, изъеденные тем же упадком. Было время, когда я даже верил, что однажды заполню её отвращением и страданиями. Сожаление, отвращение, это удовольствие, которое я заставлял себя испытывать — будь то во влагалище шлюхи или в заднице содомита. И всегда подавляя оргазм.

Мой дядя научил меня до крови использовать эту броню, выкованную насилием и жестокостью, уверяя, что никого не заинтересует мужчина, замурованный внутри. Однако восемнадцатилетняя девушка пробила её своими словами и улыбками, чтобы добраться до него.

Эмилия…

Ты права, моя бабочка, я не более чем труп, отданный во власть порока и разврата. Отброс, которым увлекаются на время одного толчка бёдрами, прежде чем бросить в болото забвения. Когда-то разврат казался мне логичным продолжением моего падения. Отдавать свой член первому встречному — часть моего проклятия. Моё тело было ничем, и вот я готов сделать его твоим всем.

Ты научила меня, что, возможно… Да, возможно, моя душа, какой бы падшей она ни была, всё же может вернуться в эту кожу, осквернённую столькими годами мрака.

Я попробую, моя бабочка. Я вырву из его трупа то, что он унёс с собой в могилу. Я отвоюю то, что принадлежит мне, и, возможно, тогда ты однажды захочешь его. Возможно, ты даже сможешь научить меня тому уважению, которого, по твоему мнению, я заслуживаю, когда я — лишь бесчестие.

Мои сомнения теряются на угловатых чертах моего узурпатора. Его лоб хмурится, когда он понимает, что ему не удаётся заставить меня кончить. И впервые в моём существовании я вижу его таким, какой он есть на самом деле. Таким, какие они все. Суккубы и инкубы, вышедшие из моих детских кошмаров. Созданные этим чудовищем, призванные моей потребностью в искуплении.

Какую же вину я совершил, если не то, что сознательно впустил их во взрослую жизнь, чтобы они овладели мной?

Тошнота внезапно овладевает моими внутренностями, терзаемыми моим прошлым. Отвращение к себе наполняет мой рот кислым комком сожалений.

Я хочу изгнать их, я хочу избавиться от них. Они слишком долго правили моим королевством, и пора этому положить конец. Я поднимаю правую руку на уровень глаз, вглядываясь в линии, начертанные на моей ладони — линии моей распутной жизни.

Да, эта оболочка — профана, объектная, но она моя. И я больше никому не позволю её осквернять.

Внезапно лёгкий ветерок касается моей шеи, облегчая мои муки своей воздушной безмятежностью. Голос — столь же женственный, сколь и знакомый — проникает в мой успокоенный разум.

Нежный. Честный. Освобождающий.

— Наконец-то, min bror21 . Наконец-то.

Резким движением я освобождаю свой член из его клетки из плоти и пристально вглядываюсь в квартиру в поисках её; моё дыхание так же слабо, как и моя надежда когда-нибудь снова её увидеть.

— Элизе?

— Очаровательно, Дориан, — рычит Томас у моих ног. — Рада узнать, что ты думаешь о своей сестре, пока я делаю тебе минет.

Я опускаю взгляд на его отвратительную покорность. Его наивность вызывает у меня желание вырвать на пол эту любовь, которая сочится из его глаз побитого щенка, покинутого хозяином.

Если бы это была она… Нет, она никогда не испытает ко мне ничего подобного. Её почитание меня будет ограничиваться её ненавистью. Ничем иным.

Невыносимая мигрень овладевает моими висками, знаменуя возвращение моего покойного угнетателя, чей вопль хлещет мой череп в муках.

— Ничего, потому что ты ничто, min dreng22 . Ничто. Ничто. Ничто. Ничто. Ничто. Ничто…

— Остановитесь, умоляю вас, min farbror!23

— Хочешь быть её всем?

— Я им уже являюсь.

— Телом и душой?

— Нет.

— Тогда я повторяю свой вопрос, min dreng. Хочешь быть её всем?

— Да.

— Тогда убирайся отсюда!

Я разражаюсь громоподобным дьявольским смехом, вызывая проблеск понимания у моего самого давнего слуги.

Не утруждая себя задержкой на его зарождающейся скорби, я поворачиваюсь к нему спиной и быстро одеваюсь. Его жалобный шёпот лишь укрепляет мою волю прекратить этот унылый фарс.

— Дориан…

Наконец одевшись, я направляю свою горделивую осанку к нему, коварный оскал на моих властных губах.

— Это был последний раз, когда ты мог касаться меня таким образом. Надеюсь, ты будешь мне за это благодарен в своих расследованиях.

Его мощный подбородок дрожит от его слабости.

— Я… Я не понимаю, у нас было…

— Сделка? Пакт? Ну полно, Томас. Правила устанавливаю я, так что довольствуйся тем, чтобы молча следовать им. Я позволил тебе повеселиться, теперь моя очередь.

— Что это значит?

Я сокращаю расстояние между нами и выплёвываю своё разочарование в его искажённое болью лицо.

— Что я больше никогда не разделю с тобой постель.

— Дориан, — стонет он. — Нет… Умоляю тебя!

— Ради бога, Томас, не устраивай сцен! Оставь это женщинам и будь достоин в своих страданиях.

Гнев вторгается в его безвкусный рот.

— Это из-за неё?

— Что я больше не хочу твоего тела?

— Что ты хочешь её?

Я застываю при безмолвном упоминании этого имени, которое становится моей одержимостью. Да, я хочу её. Я даже не думаю больше ни о чём другом. Все эти годы, проведённые рядом с ней, не смогли утолить мою жажду по ней. Я хочу пить её, я хочу опьяняться ею до потери того немногого рассудка, что у меня остался. Умеренность больше не вариант в моей голове, преследуемой её присутствием. Если я хочу стать воздержанным, я должен стать пьяницей, чтобы обрести трезвость. Положить её в свою постель будет первым шагом к моему отречению. Она покинет мой разум в тот момент, когда я покину её тело.

Первое и последнее, которое я намерен прославить всей своей проклятой душой.

— Это не твоё дело, — шиплю я.

Он вонзает гневный указательный палец в мою грудь.

— Я имею на это право, Дориан! — мычит он.

Не в силах больше выносить его заразное прикосновение, я хватаю его палец, выкручиваю, пока его обладатель не начинает визжать, и с силой отпускаю.

— Твоё право заканчивалось на твоём языке на моём члене, — рычу я. — И я никогда не объявлял его вечным.

Спазм отчаяния пробегает по его сжатой челюсти, пока он изливает свою жалкую мольбу.

— Переспи с ней, Дориан. Воспользуйся её женским телом и вернись ко мне. Я не буду держать на тебя зла. Я буду ждать тебя.

Я разражаюсь смехом, усиленным ужасом, искажающим его черты. Как же хорошо причинять боль другому! Моё красноречие умеет быть под стать моему лезвию.

— О, Томас. Неужели ты готов выдержать сравнение? Я даже не пробовал её ещё, а уже представляю её вкус превосходящим твой.

— Но наши соития никогда не были подвержены твоему воображению.

— Правда? Как, по-твоему, мне удалось кончить в тебя?

Он отступает, словно я только что нанёс ему удар. Не то чтобы мне не хотелось, когда он так говорит об Эмилии. Изысканное видение его кишок, отданных на растерзание моему гневу, убаюкивает меня своим сладким теплом.

— Она никогда не захочет тебя внутри себя!

Я поднимаю забавную бровь.

— Такое впечатление у тебя сложилось вчера? До свидания, Томас, оставим наши ссоры гнить до следующего убийства.

Под его слезливым взглядом, пронизанным отвержением, я поворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь к двери, когда его силуэт преграждает мне путь. Его крик разрывает тишину.

— Она не будет любить тебя! — скулит он. — Она никогда не испытает того, что я чувствую к тебе. Я… Я люблю тебя, Дориан. Больше, чем любой другой мужчина или женщина когда-либо сможет тебя полюбить. Больше, чем ты когда-либо сможешь полюбить себя. Останься со мной, мы могли бы быть счастливы вместе. Я мог бы сделать тебя счастливым. Ты даже можешь ходить в бордели или приводить девушек домой, мне всё равно! Лишь бы ты оставался со мной. Что угодно, только не бросай меня.

Слёзы текут по его скулам, покрасневшим от его ребяческого признания. Как трогательно! Я оставляю свой путь к выходу ради своего окончательного входа в ад. Глаза Томаса мечутся при моём приближении в поисках отвратительной надежды, которую мой резкий тембр берётся убить.

— Ты был бы готов разделить моё тело, но разделил бы ты и мой разум?

Его ненависть к моей бабочке изрыгается в его ответе:

— Я сумею очистить эту шлюху от твоего.

Мой гнев тотчас обрушивается на его горло. Я сжимаю его голосовые связки, желая навсегда заставить их замолчать. Никто не имеет права оскорблять её! Никто не имеет права осквернять то, что принадлежит мне! Нет, даже я.

Его задыхающиеся глаза наливаются кровью, и вид их смерти делает их впервые привлекательными для меня. Я ослабляю хватку, внезапно вспомнив, что нападаю на полицейского. Виселица подождёт, пока рот Эмилии укроется в моей шее.

Его румяный цвет лица бледнеет, пока он с трудом глотает глоток воздуха. Я вонзаю свой взгляд в его, снова ставший таким же мрачным, как и его жалкое существование.

— Ни один мужчина и ни одна женщина не смогут этого сделать, Томас, — вкрадчиво шепчу я. — Знаешь, почему?

Я приближаю свои сатанинские губы к его уху.

— Потому что я предпочёл бы умереть, чем позволить им это сделать. Так что, если некрофилия не твой скрытый порок, уйди с моего пути, Томас. Или…

Мои пальцы проскальзывают в его приоткрытый рот и резко выдёргивают его язык.

— …я мог бы отрезать это право, которое я тебе даровал.

Я отпускаю его ошеломлённую мышцу, вытираю его едкую слюну о своё пальто и толкаю его плечом. Моя рука поворачивает ручку, открывая дверь под последнее задыхающееся предупреждение:

— Ты сломаешь её, Дориан. Потому что это всё, что ты умеешь. Ломать.

Я улыбаюсь своей уверенности в светловолосой девушке и бросаю через плечо свой ответ, воплощённый моей верой в неё.

— Нельзя сломать то, что уже сломано, Томас. Можно только починить. И мы сделаем это вместе.

Я наконец покидаю квартиру, спеша поскорее найти разрозненные кусочки моей ученицы, божественно смешанные с моими. Да, мы сделаем это вместе.

Наш вечный хаос.

Наша бесконечная гармония.

Наш бессмертный дуэт.

Глава 12

Ангел, пришедший из ада

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

14 августа 1888 года

Кровавая тропа простирается передо мной. Киноварная бесконечность в бесконечной ночи. Чёрные бабочки снова затаились в моих внутренностях, я с трудом поднимаюсь, когда погребальный звон снова раздаётся во тьме. Этот смех. Ужасный, предвещающий конец всему. Проклятие моего существа, уничтоженного его жестокостью. Я знаю его. Я живу с ним с незапамятных времён.

И он ждёт меня.

Мои нетвёрдые шаги ведут меня по этой артерии, рассечённой другим лезвием. Его. Я чувствую, как оно погружается в мою плоть, вонзаясь в моё сердце своим остриём, раскалённым докрасна пламенем этого ада.

Я иду, спотыкаюсь, поднимаюсь. Всё ещё ничего.

Я опускаю глаза на следы и вижу, что новое кровавое ископаемое моей истории добавилось к их бороздам. Моё. Мои ноги истекают кровью от бесцельного блуждания, от продвижения в этом небытие. Однако я продолжаю идти.

Наконец, два призрачных силуэта появляются в нескольких метрах от меня. Слишком далеко, чтобы я могла их узнать, слишком близко, чтобы я этого хотела. Их испуганные стоны вторит моему собственному смятению. Лающий страх занимает место в моём горле. Я стону, задыхаюсь.

В ужасе я подношу руки к своей шее. Жаждущие прорыть воздушный туннель в моей трахее, они раздирают плоть своими когтями, заточенными моей паникой.

Внезапно спасительная прохлада касается своей нежной лаской моей израненной кожи. Один за другим мои пальцы разжимаются, привлечённые успокаивающим голосом моего демонического стража.

— Страх ведёт в могилу, min sommerfugl.

— Я уже похоронена в ней, Дориан!

— Нет, твоя ещё не готова, чтобы её вырыли. Дыши, Эмилия. Дыши.

— Я не могу!

— Днём ты это делаешь. Что мешает тебе делать это ночью?

Слеза катится по моей щеке, онемевшей от его ускользающего прикосновения. Только в моих кошмарах я теперь способна плакать. Я поднимаю глаза на иллюзию его улыбки и плачу своей правдой:

— Ваше отсутствие.

Его присутствие тотчас исчезает в тумане моей вины. Встревоженная его оставленностью, я кружусь на месте в поисках его, ужасаясь снова потерять его, когда раздирающая душу жалоба раздаётся у меня за спиной.

Слишком близко. Слишком близко.

С замиранием дыхания я поворачиваюсь, отмеряя шагами свою дрожь, к источнику этого болезненного вопля. Моё сердце готово разорваться, мой страх кричит, готовый онеметь. Но я продолжаю. Мой взгляд следует за этим адским звуком до земли, где на коленях, рядом друг с другом, находятся два существа из моего прежнего мира.

Женщина со светлыми волосами устремляет за мою спину свои лазурные радужки, пропитанные ужасом. Её рот пытается что-то крикнуть, но её губы смыкаются от страха.

Справа от неё мужчина-брюнет немного старше её, с безбородым подбородком и серыми глазами, смотрит на неё, веля ей не волноваться. Он держится прямо, стоически, сурово. Безразлично. Словно эта драма — всего лишь дурная шутка.

Мрачное предчувствие внезапно заставляет меня сомкнуть веки. Я не должна быть здесь, я не хочу быть здесь.

Разбудите меня! Умоляю, разбудите меня! РАЗБУДИТЕ МЕНЯ!

Звук моего голоса разбивается о бастионы этого миража, усиливая его звучность, заставляя мои уши истекать кровью от его резкой тональности. Я стону от боли и открываю глаза.

Одним движением незнакомцы замирают, их взгляды отчаянно прикованы к моим безднам. Такой прямой взгляд, такой знакомый… такой похожий на мой. Это… О, Боже! Как я могла не узнать их…

— Папа? Мама?

Я рыдаю, я смеюсь, я повторяю эти слова снова и снова. Я нашла их! Их лица, их улыбки, их запахи. Я нашла их!

Эйфорическая, я падаю на колени перед ними, желая обнять их и никогда больше не отпускать. Я могла бы умереть в этом сне, если бы это позволило мне остаться с ними.

Но в тот самый момент, когда я собираюсь обнять мать, их головы внезапно запрокидываются назад, открывая моим ошеломлённым глазам белизну их шей.

Мама плачет, я слышу, как её гнев клокочет в моём сознании. Папа говорит мне, что всё будет хорошо, что мои лепестки никогда не увянут, что я буду жить для них вечно, что он пошлёт мне ангела с небес.

— Нет! — рыдаю я. — Вы послали мне демона, папа! Это всё, что вы сделали!

Он одаривает меня взглядом, полным абсолютной любви. Чистой, искренней любви, не затронутой никакой киноварной жидкости.

— Ты в этом так уверена, мой цветок?

Внезапно две красные линии появляются на их шеях, одним движением перерезая их жизнь, оставляя мне лишь их смерть.

Я кричу, кричу, кричу, когда струи крови обильно забрызгивают моё лицо. Я ничего не вижу, кроме красного. Красного, снова красного, пока не остаётся только это. И этот смех, отвратительный и презрительный, разражающийся, словно удар грома, посреди этого киноварного ливня.

Я ощупью ищу их тела, но моя молитва получает в ответ лишь пустоту.

— Нет, нет, нет. Умоляю вас, верните их! Верните их мне, Дориан! ВЕРНИТЕ ИХ МНЕ!

Гнилостное дыхание внезапно шепчет мне в ухо.

— Уверена ли ты, что хочешь этого, мой агнец?



Мокрая от пота, я резко выпрямляюсь в постели, грудь сдавлена тяжестью его появления. Словно моё тело хранит память о нашей первой и роковой встрече. Я пытаюсь замедлить дыхание, но моя ярость его ускоряет.

Напротив, пламя канделябра мерцает в такт нашему танцу с коброй. Отвратительное напоминание о той слабости, что позволила мне потеряться, на одно жалкое мгновение, в объятиях убийцы моих родителей.

Уже несколько дней у меня не было снов-реминисценций. Я отчаивалась — так же сильно, как и боялась этих снов. Но теперь я нашла их. И я больше никому не позволю их у меня отнять.

Я отбрасываю простыни и смотрюсь в трюмо. Красные следы от царапин пятнают белизну моей шеи — доказательство реальности, слишком ужасной, чтобы снова погрузиться в забвение.

Внезапно разрушительная лава накатывает на мои вены, заледеневшие от ненависти с обновлённым желанием. Мне жарко, я горю, я сгораю от желания пролить её на пол. Мои глаза мечутся к танто, спрятанному под подушкой.Как было бы легко заставить его следовать по прожилкам моей кожи, подставить свою нежность под моё лезвие, чтобы… Нет! Моя трусость не вернёт их, моя смерть никогда не воскресит их. Не больше, чем моя месть. Тем не менее, она теперь всё, что у меня осталось, всё, что позволяет мне ещё дышать.Всё?

Нет.

Он. Есть он. Тот, чьё отсутствие продолжает лишать меня дыхания.

Движением, полным убийственной ярости, я задыхаясь поворачиваюсь и убийственным взглядом смотрю на человека в рубашке, выкрашенной кровью. Того, кого он у меня отнял, того, кого я верну.

Ангела, папа? В таком случае, позволь мне вырвать ему крылья и утащить его в ад.

Глава 13

Накорми меня своей ненавистью

Дориан

Бальный зал, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

14 августа 1888 года

После последнего вращения палкой я возвращаю оружие вдоль тела, завершая своё таолу,24 дыхание едва сбито после этой жалкой тренировочной сессии.

К счастью для моего самолюбия, мастер Шэнь Фэй-Хун не должен задержаться в Англии. Моя ученическая гордость трепещет от желания снова помериться силами со своим учителем. Возможно, на этот раз мне удастся заставить его преклонить хотя бы одно колено.

Я зачёсываю назад лишённые пота волосы и собираюсь убрать инвентарь, когда призрак в безупречной провокационной ночной рубашке неожиданно возникает в моём поле зрения.

Я тру глаза, пытаясь избавиться от этого соблазнительного видения, но её хлёсткий голос вонзает свои клыки в мои попытки к бегству.

— Вы убили их, милорд.

Я устало вздыхаю. Снова и снова эта бесконечная фраза. Этот приговор, который перерезает мне горло ещё до того, как он произнесён этими желанными губами. Столь же скучная, сколь и оглушительная. Тем не менее, один взгляд на опущенные крылья моей бабочки возвращает мне интерес к ней.

При свете масляной лампы её радужки приобретают оттенок её лимба. Чёрный, как её гнев, красный, как моя кровь. Я, желавший, чтобы она видела только меня, теперь полностью удовлетворён. Даже если бы я предпочёл видеть этот взгляд в своей постели.

Её плечи подёргиваются от яростных спазмов. Её распущенная коса отдаёт свои длинные волосы во власть её груди, прикрытой слишком большим количеством приличий. Светловолосая сирена, вышедшая из моря, чтобы увлечь меня в свои бездны. Я позволил бы себе утонуть без сопротивления, если бы она не держала своё танто в правой руке.

— Вы убили их, — повторяет она.

Что ж, в конце концов, мы в бальном зале. Было бы невежливо с моей стороны не принять этот танец.

— Мне кажется, мы уже установили этот факт, min sommerfugl.

— Вы перерезали им горло, — стонет она.

Интересно. Я набрасываю дьявольскую улыбку.

— Уточни, какое именно, пожалуйста. Я перерезал столько, и все шеи похожи друг на друга, когда они купаются в крови.

На этот раз мой чёрный юмор не выцарапывает и тени веселья на этом рту, изогнутом от отвращения.

— Моих родителей! — взрывается она. — Я вам… Я видела, что вы с ними сделали!

Наконец-то она дошла до этой стадии воспоминаний! Ей потребуется не так много времени, прежде чем…

— Вы не оставили им ни единого шанса! А я была там, я всё видела, и я помню. Я ненавижу вас, милорд! Вы слышите? Я проклинаю вас, вас и ваше безумие! Вас и вашу жестокость! Вы отняли у меня всё! Зачем? Зачем вы это сделали? Они никому не причинили зла…

Мой жгучий ответ внезапно застывает в горле. Я так часто слышал, как она провозглашает своё отвращение ко мне, я даже так надеялся. Почему же её агония вдруг мешает мне дышать?

Она издаёт слабый стон, лишённый слёз. Её гнев прогрессирует, скоро она не сможет их проливать. Мой взгляд скользит по её шее, исцарапанной кошмарами. Её шрамирование тоже процветает. Нет, я не могу позволить ей оставаться в таком состоянии. Мне нужна её ясность так же, как и её отвращение. Одна лишь слепая ярость не закроет веки моего трупа. Я проглатываю и душу этот коварный порыв человечности во всей своей душе.

— Я же сказал тебе, Эмилия. Чтобы это узнать, нужно прочитать твоё письмо. А чтобы его прочитать, нужно меня убить. Итак…

Я раскрываю руки, предлагая свою будущую мертвечину её ярости.

— Чего же ты ждёшь? Иди, я здесь. Лети ко мне,min sommerfugl.

Её пальцы сжимаются на оружии, её губы искажаются от боли. Это та боль, которую она хочет причинить мне, или та, что мешает ей отправить меня в гроб? Я мог бы решить утешить её словами. Моя привязанность, возможно, даже захотела бы этого, если бы она сама к этому стремилась. Но она пришла не за этим. Она жаждет моей смерти так же сильно, как и своей собственной жизни.

Я вырвал её из её существования, и она всё равно продолжает смотреть на меня так, словно я — её вселенная. О, ну полно, Эмилия, какой же жестокий бог мог овдовить тебя таким отвратительным творением? Я не заслуживаю того, что читаю в её великолепных зрачках, я достоин лишь её лезвия. Того, которое я выбрал вложить в её мстящие руки почти девять лет назад.

Зверь усмехается над её трогательным колебанием, в то время как человек тайно восхваляет его.

— Я голоден до твоей ненависти, Эмилия. Накорми меня!

Колебание уступает место агрессии. С душераздирающим криком её гнев обрушивается на меня, яростно опускаясь на мою грудь. Я парирую удар в последний момент, желая разжечь угли её надежды, задушенной в её простынях.

— Позволь своим кошмарам унести твой гнев. Он не поможет тебе против меня.

— Поможет, когда вонзится в ваш труп, милорд!

Моя талантливая ученица не даёт отвлечь себя моей защитой. Произнеся свою восхитительную погребальную речь, она переходит в контратаку — звериную, необдуманную и рискованную. Она наносит удары не для того, чтобы убить меня, она оскорбляет меня, чтобы забыть. Однако я не позволю ей снова потеряться, уже слишком поздно для этого. Слишком поздно для нас обоих.

Поэтому я позволяю её ярости обрушиваться на меня, даже не пытаясь особо уклоняться, уступая ей даже несколько капель своей нечестивой крови, и даже свою любимую рубашку. Если бы это могло облегчить её чудовище, я бы пролил её сам. Но я уже давно усвоил, что недостаточно поить его его же ненавистью, чтобы утолить его жажду. Он только растёт, пожирает, сокрушает. А моя бабочка слишком драгоценна для меня, чтобы я решился оставить её между его прожорливыми когтями.

Отмеченные истощением, удары Эмилии постепенно слабеют и лишь касаются моей рубашки с криком ярости. Разгром знаменует её покорность в её озадаченных радужках. Я дарую ей ещё несколько минут веселья, прежде чем решить положить этому конец.

Перед лицом другого противника я позволил бы ей увядать в её отчаянии, я бы даже наслаждался этим, прежде чем нанести последний удар, но с ней… Её непокорность заставляет меня желать заставить её преклонить гораздо больше, чем одно колено.

И зажал её чудовище своими губами.

Разбивая свою отвратительную фантазию, я обезоруживаю Эмилию простой блокировкой её запястья. Когда-то я учил её обходить эту защиту. Но сегодня вечером она, кажется, бросила моё обучение в забвение своего разума.

Её танто отброшено в сторону, она поднимает кулаки и принимает защитную стойку. Как бы её воинственная поза ни хлестала моё тело, полное желания, я должен прекратить это, если не хочу, чтобы она повредила своё.

Резким движением я подсекаю её лодыжки палкой, выводя из равновесия. Её руки беспомощно взмахивают в воздухе, пытаясь восстановить устойчивость.

Тщетно.

Она падает на спину и распластывается во весь рост. Её боль отдаётся эхом на эбеновом кафеле, пожираемая рельефом королевских кобр.

Во время тренировки я упал бы вместе с ней, чтобы защитить её очаровательное личико, однако она должна осознать, что меня не всегда будет рядом, чтобы делать это.

Поэтому я остаюсь на месте, положив оружие на плечи, напрягшиеся от моего жалкого желания присоединиться к ней.

Позволит ли она мне вообще приблизиться?

Моя бабочка с трудом садится, не преминув поморщиться от боли, смешанной с унизительным поражением. Когда отвратительное беспокойство зарождается в моей груди, я опускаюсь на колени и поднимаю её подбородок своей палкой.

— Знаешь, почему ты проиграла, min sommerfugl?

Она рычит свой ответ сквозь стиснутые от унижения зубы.

— Потому что вы всегда сильнее меня. Потому что вы всегда хотели им оставаться.

— Нет. Потому что ты позволила своему гневу взять над тобой верх. Никакая эмоция не должна становиться хозяином твоих поступков, Эмилия. Никакая. Даже те, что из твоего прошлого.

Её вновь ставшие светящимися глаза волнуются волнами, готовыми разбиться о её щёки. Однако, несмотря на то, что моё тело послужило ей клапаном для разрядки, она всё ещё не дарит нам их.

Внезапно инстинктивная потребность прикоснуться к ней жжёт подушечки моих пальцев. Неудержимый порыв заставляет меня бросить палку и откатить её в другой конец комнаты. Когда наша уязвимость теперь в равных условиях, я приближаюсь к ней и поднимаю руку к её лицу, встревоженному моим жестом.

Моя ученица открывает рот, но не протестует, когда мои пальцы касаются её щеки. Я медленно глажу её, наслаждаясь восхитительной каждой дрожью, которую вызываю на её коже.

Это отвратительно приятно. Так не должно быть.

— Позволь им излиться, — шепчу я ей на ухо.

Она болезненно качает головой.

— Я не имею права.

— Каждый имеет право плакать, Эмилия.

Печальная улыбка таится на её губах.

— Я, однако, никогда не видела, чтобы вы заявляли об этом.

— Мои глаза — жалкие адвокаты моей души.

— Как и мои, Дориан.

Я прижимаюсь лбом к её.

— В таком случае, я охотно уступаю тебе свою привилегию. Позволь своим слезам провозгласить это за нас двоих.

Прозрачные жемчужины постепенно осуществляют своё право над нашими переплетёнными телами.

Позволив наконец своим освободительным рыданиям вырваться наружу, Эмилия жмётся в моих объятиях, цепляясь за них так, словно боится их потерять.

Это случится. Но не этой ночью. Нет, сегодня вечером они заняты тем, чтобы воскресить пыл своей великолепной бабочки.

— Я так сильно вас ненавижу, — шепчет она. — Так сильно. Так почему же я всегда оказываюсь в ваших объятиях?

Я целую её в висок. Мой рот, приговорённый к молчанию, выдыхает свой трагический ответ:

— Потому что, что бы ни случилось, Эмилия, ты всегда найдёшь в них своё место.

Глава 14

Граница наших различий

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

21 августа 1888 года

Сидя перед туалетным столиком, я перебираю в памяти эту неделю, прошедшую с тех пор, как мои родители вернулись на своё окончательное место в моей раздробленной памяти.Но теряла ли я их когда-нибудь на самом деле?

Теперь я понимаю, что они были здесь с самого начала, их призраки воплощённые в отражении моего зеркала. Их взгляды, их улыбки и даже их выражения. Они живут во мне, но я предпочла бы, чтобы они сейчас были рядом со мной.

На их месте коварный змей продолжает каждую ночь обвивать меня своей успокаивающей чешуёй, позволяя мне оплакивать его преступление в его убийственных объятиях.Неужели я так же безумна, как и он, желая этого? С нетерпением ждать окончания моего кошмара, чтобы присоединиться к моему сну из плоти?

Вечер за вечером мой гнев танцует с его палкой, чтобы с грохотом потеряться на полу. Дориан охотно поддаётся моей разрушительной игре, позволяя моей ярости изливаться на это тело, которое я мечтаю ненавидеть.

Каждый кровоподтёк расцветает на его перламутровой коже, каждая капля его пролитой крови — всё это моё. Мне больно причинять ему боль, но я так же смакую каждый его порез. Ибо они тоже мои.

Я раню себя через него, я калечу его, чтобы очистить свой собственный эфир, запятнанный моей слабостью. Эти воспоминания слишком жестоки, чтобы я могла сдержать их в одиночку. С помощью Дориана моё поражение постепенно возвращает мир в мою душу.

Затем, когда моё поражение оформлено его улыбкой неуместной нежности, я снова в силах провозгласить ему свою ненависть.

Я выплёвываю её, я выкрикиваю её в надежде, что она тоже подвергнется этой чистке.

Только ничего не помогает.

Она остаётся такой же заражённой, как и моё желание его.Почему? Почему я не могу предложить ему свою враждебность? Он дал мне оружие, он даже научил меня побеждать его. Я могла бы это сделать, я в этом убеждена. Однако моя душа теряет всякую волю, когда узнаёт себе подобного.

Потому ли, что он меня воспитал?Или потому, что он неустанно дарит мне ту силу, которой мне так не хватает? Несмотря ни на что, я должна это сделать. Я должна убить его. Эта фраза сама по себе кажется мне достойной дурной трагедии. Я постоянно спрашиваю себя, что от меня останется, когда его не станет.

Я строила всю свою жизнь вокруг его исчезновения, не осознавая, что его существование становилось моим миром. А мир без Дориана мог бы исчезнуть, мне было бы всё равно.Поскольку его больше не было бы рядом, чтобы брать меня в свои объятия каждую ночь.

Возможно, мне стоило бы подумать о том, чтобы вырыть другую могилу рядом с его…

Я энергично трясу головой. Мой жест вызывает неодобрительное ворчание Сары, занятой тем, что закалывает мой пучок.

Нет , — провозглашаю я своему двойнику с измождёнными чертами. —Не может быть и речи, чтобы рыть свою, когда я только что эксгумировала свои воспоминания. Дориан… Дориан заслуживает быть похороненным там в одиночестве. Его жестокость согреет его труп, как и его смерть охладит мои пылкие порывы.

Не предпочла бы ты согреть его постель или его сердце, Эмилия?

Нет, я… Нет!

Мне нужно, прямо сейчас, дистанцироваться от него. Я не должна позволять своим фантазиям отклонять траекторию моего лезвия.

«Никакая эмоция не должна становиться хозяином твоих поступков».

И ни один мужчина не должен становиться хозяином моих решений.

Когда моя причёска наконец готова, я выпрямляюсь перед этой молодой женщиной, полной решимости не приносить свою месть в жертву на алтаре низменных чувств. Какой бы ни была природа моих кошмаров, сегодня вечером бабочка больше не найдёт убежища у змея.

Если только это не будет сделано с намерением содрать кожу с его тела.

Моё решение с горьким привкусом предательства, я бросаю последний торжествующий взгляд на свою карикатуру.

Однако улыбка, застывшая на её горьких губах, не достигает её глаз, затуманенных её ложью.



Приподняв подол своей жёлтой тафтяной юбки, я спускаюсь по ступеням, за мной следом идёт горничная. Даже если я направляюсь в новую скорбящую семью, моя печаль за других ограничивается моим сознанием, а не моим туалетом.

С тех пор как начался мой последний урок, я занялась расследованием исчезновения Теодоры Питтон. Благодаря поддержке Леноры я раздобыла список других невинных девушек, павших жертвой забот своей подпольной акушерки.

Допрос их близких, а также их любовников не оставляет больше места для сомнений. Мой учитель хотел, чтобы я преподнесла ему свою собственную жертву — несомненно, он не будет разочарован моей находкой. Как и я — возможностью прикончить эту женщину. Мои угрызения совести по поводу её убийства, должно быть, утонули в слезах матерей и печали отцов.

При этой мысли мои пальцы сжимаются на перилах лестницы, словно это рукоять моего лезвия. О да, она умрёт. В этом я даю себе кровавую клятву.

Направляясь к входной двери, моя рука юной хищницы ложится на мою безумную грудь. Неужели это нетерпение заставляет моё сердце биться так восхитительно? Неужели это чувствует Дориан? Боже мой, как же хорошо иногда быть дьяволом.

Отвлечённая своей чёрной мессой, я внезапно сталкиваюсь с твёрдой грудью, чьи руки своей уверенной хваткой предотвращают моё падение.

— О, простите, мадемуазель. Вы не ушиблись, надеюсь?

Вибрация голоса с заатлантическим акцентом заставляет меня тотчас поднять голову на незнакомца, чьё сияющее обаяние умирает на моём онемевшем рту.

Светлые волосы, аккуратно зачёсанные назад, радужки цвета чистейших изумрудов, борода и усы аккуратно подстрижены, обрамляя тонкий и смеющийся рот.

Его мужественная челюсть углубляется ямочкой веселья перед моим молчанием. В отличие от моего опекуна, где холод и хаос соединились, чтобы породить сверхъестественную красоту, этот мужчина — лишь тепло и грубая гармония. Будь то в его глазах, зажжённых соблазнительным пламенем, или на его коже, загоревшей под американским солнцем, всё в нём дышит уверенностью и безопасностью.

Сбитая с толку его великолепной мужской красотой, я заикаюсь, давая жалкий ответ.

— Нет, это мне следует извиниться, месье. Я… Я не смотрела, куда шла.

Он принимает заигрывающий вид.

— Разве все лучшие места на свете не находятся именно так?

— Да, наверное, месье…

— Майерс. Тобиас Майерс. Но вы можете называть меня Тоби.

— Это американский способ заводить друзей?

— Это сработало, мадемуазель…?

— Эмилия Джейкобсон. И… скажем так, я ещё не решила.

Наши улыбки соглашаются в нежном согласии.

— Вы собираетесь поговорить с Дорианом?

— С Дорианом? О, лордом Джейкобсоном, да, в самом деле. Мои сахарные плантации очень интересуют чайную компанию вашего мужа, я приехал для переговоров и чтобы задержаться на некоторое время в вашей прекрасной стране.

— Он не… Дориан — мой кузен.

Удовольствие озаряет его волевые черты.

— О? Это хорошая новость.

— Для меня или для вас?

Он наклоняется ко мне и с озорством шепчет:

— Скажем так, я ещё не решил.

Я покусываю нижнюю губу, чтобы сдержать своё веселье, но его красноречие, кажется, уже покорило меня.

— Не могли бы вы указать мне эту знаменитую малую гостиную? — спрашивает он. — Ваш дворецкий сказал мне ждать там вашего кузена, но ваш особняк более лабиринтообразен, чем мои плантации.

— С удовольствием, месье Майерс.

— Тоби.

— Тобиас, в крайнем случае…

— Я согласен!

Его фамильярная живость заставляет меня покашливать от зачарованного смеха. В конце концов, моё обучение может найти время, чтобы сопроводить его.

— Следуйте за мной, — решаюсь я. — Это сюда. Сара? Вели подавать фиакр, пожалуйста, я на несколько минут.

— Да, мадемуазель, — лепечет она и поспешно исчезает.

Оставшись с ним наедине, я быстрым шагом веду его к месту его ожидания, стараясь не потеряться в его сбивающем с толку разговоре.

— Вам следовало бы подождать, пока моё обаяние подействует, прежде чем так спешить, — шепчет он мне на ухо.

— Ваше «обаяние» кажется весьма самонадеянным.

— Оно доказало свою состоятельность в прошлом, но…

Я останавливаюсь на пороге, приглашая его войти в комнату. Ничуть не спеша освободить меня от моей роли проводника, он замирает и наклоняет голову, чтобы созерцать меня. Я краснею от этого лестного осмотра.

— …настоящее кажется гораздо более сложным.

— Это проблема?

— Напротив, я ценю сложность.

— Рада, что подхожу под один из ваших критериев, Тобиас, — хихикаю я, входя в гостиную.

Его хриплый тембр вибрирует у моей шеи.

— Во множественном числе было бы уместнее.

Я быстро оборачиваюсь, желая сделать ему выговор за эту неуместную фамильярность. Однако его внушительная фигура уже отошла к камину.

В молчании он разглядывает миниатюры с портретами семьи Дориана.

— Странно, — наконец замечает он.

— Что именно?

— Нет ни одного фото вас и вашего кузена.

Я пожимаю плечами.

— Да, Дориан предпочитает портреты. Он находит их более… выразительными.

— Ваш был бы самым выразительным из всех. Однако я не нахожу ни одного из вас.

Потому что он в моей комнате, Тобиас. В самом деле, если подумать, глаза без век Бенни обладают невероятной выразительностью. Настолько, что Сара больше не выносит смотреть на эту картину, хотя давно уже в курсе ночных занятий своего хозяина.

Искусство — вопрос чувствительности.

— У меня нет терпения позировать, — уклоняюсь я.

— Возможно, оно появилось бы у вас с хорошим художником.

Я сажусь на сливовую бархатную банкетку.

— Вы художник, Тобиас?

— Я ценю искусство, и фотография — его часть. В Америке мы любим современность во всех её проявлениях. Она столь же глубинна, как и наша жажда свободы. Кстати, я сейчас перестраиваю часть своего дома. Гражданская война нанесла там некоторые разрушения, которые мой отец не счёл нужным ремонтировать до своей смерти. Это позволит мне привнести свой личный штрих и адаптировать его к невероятным достижениям нашей эпохи.

Страстный блеск в его глазах, когда он говорит о своей стране, воодушевляет меня.

— Где вы живёте?

— В Алабаме. Вы когда-нибудь там были, Эмилия?

— Я не разрешала вам использовать моё имя.

— Я имею ваше позволение?

Я разражаюсь смехом.

— Вы довольно прямолинейны, признаю.

— Мы, американцы, считаем, что жизнь слишком коротка, чтобы обременять себя условностями.

— Правда, они иногда бывают… мучительны.

Мой задумчивый взгляд теряется на столике, за которым мы с Дорианом пьём чай.

— Хорошо, — продолжаю я более уверенным голосом. — Вы его получили. И нет, я никогда там не была. Хотя и мечтаю…

— Почему бы вам не сделать это?

— Я женщина.

— В самом деле, я заметил. Знайте, что я никогда не стал бы так фамильярничать с мужчиной.

Его намёк действует на мою проклятую горечь. Как бы мне хотелось услышать это от Дориана…

— Женщины не могут путешествовать в одиночку, — выдыхаю я, уязвлённая. — Ни обрести эту… свободу, которой вы наслаждаетесь в Америке.

— Однако вы жаждете её, я это вижу.

— Возможно, в самом деле…

Его чувствительность, к удивлению, осознаёт моё смятение, он достаёт из кармана маленькую стопку фотографий и поднимает их перед собой.

— Могу я показать вам фотографии моей страны? Если только ваша свобода не слишком ограничена для этого.

Его предупредительность дарует ему одну из моих самых искренних улыбок.

— Нет, не ограничена.

— В таком случае…

Торопливым движением он садится рядом со мной, не утруждая себя соблюдением дистанции, внушённой приличиями. Когда его плечо касается моего, я собираюсь отодвинуться влево, но его доброжелательная весёлость внезапно заставляет меня передумать.

— Вот, полюбуйтесь на жилище Майерсов, производителей сахарного тростника и красивых парней на протяжении поколений.

Я беру одну из фотографий из его рук.

— Хм, позвольте мне судить об этом, Тобиас.

— О, но я вас умоляю, Эмилия.



Несколько мгновений спустя я открываю для себя завораживающего Тобиаса, чей взгляд на жизнь перекликается с моим. Наши ценности совпадают во многом, включая общее желание бурной жизни, лишённой границ и норм.

Я остаюсь покорённой его пылким красноречием и жестами, увлекаемыми страстью его слов, не терпящей никакого коварства. Разумеется, он хочет мне понравиться, но делает это со спонтанностью и юмором. Невинность ребёнка, заключённая во взрослом теле.

Впрочем, весьма приятно на него смотреть.

Я созерцаю его крепкую фигуру, которую угадываю под его серым жилетом, — силуэт, сформированный физическим трудом, который он охотно выполняет в своём поместье. Его мозолистые и сильные руки касаются моих пальцев, когда он передаёт мне одну из своих фотографий. Лёгкая дрожь таится в моём животе от их мимолётного прикосновения.

Они, возможно, не столь благородны и безупречны, как руки Дориана, но от этого не менее привлекательны в моих глазах молодой женщины.

Мой взгляд скользит по его чёрной хлопковой куртке. Да, я могла бы легко позволить себя убаюкать этими сильными руками, этим ароматом далёких краёв. Этим разумом, лишённым голосов, приказывающих ему убить меня.

Тогда моя жизнь была бы такой простой.

Тем не менее, я не могу повернуть вспять течение своей крови, как и не могу приказать ей бежать из моего сердца, когда появляется Дориан.

Тобиас наклоняется ко мне, его дыхание согревает мою щеку, пока он указывает мне на фотографии каждую часть своего невероятного дома.

— А в этом окне, моя дорогая Эмилия, находится моя спальня.

— Я рада узнать эту информацию, Тобиас.

— Я знал, что она вам понравится.

Я поворачиваю к нему голову, моё лицо так близко к его, что я могу сосчитать звёзды, мерцающие в его радужках. Его чувственные губы растягиваются, колеблются краткое мгновение, прежде чем опасно склониться к моим. Но едва я успеваю осознать суть его жеста, как коварное покашливание заставляет нас обоих вздрогнуть.

Я поднимаю глаза на Дориана и застываю в ледяной буре. Мой опекун устремляет на своего гостя взгляд, не оставляющий сомнений в его убийственных фантазиях.

Судя по его лазурному оттенку, я бы сказала, что он выбирает сдирание кожи с последующей эмаскуляцией.

Часть меня трепещет от этой иллюзорной ревности. Однако другая часть помнит, как сильно он ненавидит, когда кто-то отвлекает его игрушку от его надменности. Тейлор был лишь очередным способом вернуть меня к нему, тогда как Тобиас мог бы увести меня от него.

Его голос становится столь же острым, как и тот скальпель, который он, должно быть, гладит в своём кармане. Заметив моё приподнятую бровь, он набрасывает понимающую улыбку и достаёт руку из пиджака.

— Я знаю вас так, словно я вас уничтожила, Дориан.

Он наклоняет голову набок.

— Правда, min sommerfugl? И о чём же я сейчас думаю?

— О запахе его содранной кожи.

Его губы изгибаются от веселья.

— Ты тоже вдыхаешь этот мрачный аромат?

— Нет, милорд. Я чувствую лишь солнце и искушение.

Нервный тик пробегает по его челюсти, теперь готовой разорвать моего соседа справа.

— Я вижу, вы находите дорогу ко рту моей кузины быстрее, чем к моему кабинету, месье Майерс.

Я открываю упомянутый рот, чтобы сухо возразить ему свою мысль, но Тобиас опережает меня.

Изысканным движением он встаёт и кланяется в безупречном реверансе.

— В самом деле, милорд. Простите моё опоздание, мой корабль попал в сильный шторм. Я прибыл только сегодня утром. Однако, если бы я знал, что английские женщины так же очаровательны, как ваша кузина, я бы охотно приплыл.

Мои пунцовые щёки вызывают спазм у щеки моего опекуна.

— Было бы очень жаль рисковать утонуть, месье Майерс.

— Всё зависит от того, в чьих глазах тонуть, милорд.

Я тоже встаю, желая положить конец этой дуэли мужского самолюбия.

— Господа, я оставляю вас вашим делам. Мои не могут больше ждать.

Черты моего опекуна смягчаются, чтобы осведомиться о моём дне, как это недавно вошло в привычку в нашем взаимном уважении.

— Куда же ты направляешься, Эмилия?

Тобиас наклоняется и шепчет мне тихо на ухо:

— Я понимаю, о какой свободе вы говорили. Как вы думаете, стоит ли мне трепетать за свою?

Не в силах сдержаться, я фыркаю от смеха под разгневанным взглядом Дориана.

Любопытно, не чувствует ли он угрозы от этого чужака? Нет, ему всё равно. Если только он не боится, что я оставлю его обучение ради более невинной жизни. Мой безмолвный рот берётся успокоить его на этот счёт.

— Не бойтесь, милорд. Ни один мужчина в мире не сможет отвратить меня от вас.

— Потому что моё обаяние превосходит все границы?

— Потому что ваш труп ограничен нашими.

Он издаёт едва заметный оскал, прежде чем обратиться к своему гостю.

— Месье Майерс, не соблаговолите ли вы оставить мою очаровательную кузину ради моей захватывающей персоны?

— Я ограничиваюсь женщинами, но что ж, я следую за вами. Эмилия…

Он кланяется и дарит мне приятный поцелуй руки.

— Было восхитительное знакомство.

— Взаимно.

Последняя улыбка, затем он поворачивается ко мне спиной, чтобы присоединиться к своему хозяину. Пагубная идея начинает прорастать в моём сознании. Возможно, именно он позволит мне сохранить дистанцию с Дорианом. Возможно, именно он помешает мне вырыть свою могилу.

Не раздумывая больше, я позволяю своему голосу взять верх над чувствами.

— Кстати, кажется, я приняла решение, Тобиас.

Застыв на пороге, он поворачивается ко мне. Граф рядом с ним бросает на меня безмолвное предупреждение, к которому я не утруждаю себя прислушиваться.

— И каков же ваш вердикт, Эмилия?

Я симулирую размышление на губах, сжатых от веселья.

— Удовлетворительно, с особым мнением жюри.

— Я могу гораздо лучше.

— О, я не сомневаюсь. Кстати, что вы скажете о том, чтобы пересдать экзамен 30 августа? Моя подруга устраивает маскарадный бал по случаю своей помолвки, а я ещё не нашла кавалера. Если только это недостаточно современно для вас?

Его раскалённый взгляд скользит по моему платью.

— Во всех проявлениях, Эмилия, включая самые привлекательные.

Он кланяется преувеличенно, я смеюсь над этим развлечением, на этот раз наполненным ребяческой весёлостью. Как же хорошо вот так смеяться.

— Для меня будет честью быть вашим джентльменом.

Цинизм Дориана раздирает мою радость.

— В таком случае, полагаю, мне остаётся только попросить Лукрецию сопроводить меня. Как думаешь, min sommerfugl?

Он испытывает меня. Он знает, как я не выношу видеть его под руку с моей подругой.

Даже если лезвие ревности занято тем, что потрошит меня, я не позволяю ничего проявиться ни в моей надменной позе. Ни в моём твёрдом голосе.

— Вы уже знаете, как она будет рада, Дориан. Хотя, мне кажется, месье Грэм был бы лучшим выбором.

Непонимание. Ярость. Разочарование. Вожделение.

Радужки моего опекуна затуманиваются клубком смутных чувств, прежде чем проясниться ледяным безразличием.

— Ты не ответила на мой вопрос, Эмилия. Куда же ты всё-таки направляешься?

Мои глаза скользят к глазам Тобиаса. Взволнованные этим ветром свободы, они помогают мне выдохнуть ответ.

— Я делаю лишь ещё один шаг к своей эмансипации, милорд. Хорошего дня, господа.

С большим трудом оторвав взгляд от лихорадки Дориана, я заставляю себя направиться к входной двери, чей порог знаменует — впервые за многие годы — границу наших различий.

Глава 15

Гость издалека

Эмилия

Прихожая, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

24 августа 1888 года

— Что вы все делаете, собравшись за этой дверью?

Словно один любопытный человек, слуги особняка расступаются и поспешно поворачиваются ко мне. Некоторые из них, как Лютер или Сара, опускают виноватые взгляды в пол.

Преданный общему делу, Энтони с храбрым видом приближается ко мне.

— Простите нас, мадемуазель, мы не хотели подглядывать. Просто…

Тень дружеской улыбки проступает на моём лице.

— Вы подумали, что ваш долг дворецкого — следить за своим хозяином? — предполагаю я.

Моя шутка заставляет его вздохнуть с облегчением.

— Я не дворецкий, — опровергает виноватый тон Уинстона. — Правда, я не он?

— Молчи, болван, — приказывает ему Милли.

Лютер удостаивает кучера жестом, который даже на языке жестов умудряется быть универсальным. Я фыркаю от смеха, за мной следует Джоанна.

— Мы беспокоились, увидев, как он заперся в бальном зале со своим гостем, — уточняет она мне.

— Ага, эти косоглазые — не очень-то приличные люди, мадемуазель, — вторит Эльберт, один из помощников повара. — Этот китаец запросто может украсть вашу месть.

Китаец? Косоглазый? Внезапно эйфория берёт верх над моим статусом хозяйки дома.

— Мастер Шэнь Фэй-Хун прибыл? — спрашиваю я едва слышным голосом.

— Только что, — сообщает мне Энтони.

Нервничая, я разглаживаю несуществующие складки моих тренировочных брюк. Хотя я и была инициатором, встреча с учителем Дориана леденит меня от ужаса в той же мере, что и от возбуждения.

Помимо возможности узнать слабости моего опекуна, этот визит позволит мне также больше узнать о моём противнике глазами того, кто знал его ребёнком. Даже если в глубине души я остаюсь глубоко убеждённой, что я единственная, кто способен разглядеть взрослого, которым он стал.

Этого мужчину, которого я отчаянно избегаю вот уже три ночи в тщетной попытке отдалиться от него.

После каждого моего кошмара я остаюсь неподвижной в постели, рыдая в одиночестве в своих простынях, прижимая подушку вместо горячего тела, чтобы забыть то, которое я страстно желаю. Но когда ночь умирает в первых лучах солнца, я бросаюсь к своему тренировочному туалету, наспех причёсываясь сама, чтобы присоединиться к нему как можно скорее. Только во время наших схваток моя воля сопротивляться ему теряется в его объятиях.

Иногда я даже заставляю себя спотыкаться, чтобы он мог меня поймать — всё это с единственной целью удовлетворить эту смутную потребность, которая не перестаёт расти: потребность касаться его, чувствовать его, ревниво хранить его рядом с собой.

Если Дориан не делал никаких замечаний по поводу моих ночных отсутствий, то чрезмерность его дневных ласк говорит об этом за него. В отличие от своих привычек, он не колеблясь терпеливо показывает мне один и тот же приём несколько раз, его пальцы задерживаются дольше, чем следует, на моей коже, обожжённой нашей разлукой. Его равнодушная натура ссылается на мою нехватку концентрации. Однако, когда мои высохшие от слёз глаза встречаются с его, переполненными похотью, я могу разглядеть терзания нашего плотского воздержания.

Того, которое он мечтает нарушить так же сильно, как и я.

Эта мысль, непристойно отражаясь на моих щеках, я сглатываю и лихорадочно направляюсь к бальному залу.

— Что ж, в таком случае, я пойду…

Дверь внезапно открывается, и появляется стройный силуэт моей одержимости. Одетый в простую рубашку и чёрные холщовые брюки, взгляд змея скользит от моего лица к моей груди, набрасывая жадную улыбку.

Затем, заметив, что мы не единственные участники этого пиршества искушений, его веки щурятся с императорской суровостью.

— Что вы все здесь делаете? — рычит он.

Я делаю шаг к нему, чтобы вернуть его внимание ко мне.

— Это я попросила их, милорд. Мне нужно было поговорить с ними об одном важном деле.

— Важном?

— Первостепенном.

— Продолжайте, моя дорогая. Что же это за столь важное событие, требующее остановки их деятельности?

— Ваши похороны.

Обрадованный, он наклоняет голову с ироничной благодарностью, когда сдерживаемый смех раздаётся за моей спиной. Почерневшие глаза демона тотчас устремляются на свою жертву.

— Моя скорая смерть так тебя забавляет, Труди? Или твоя верность желает присоединиться к своему хозяину в могиле?

Бедная кухарка заикается в ответ.

— О, нет, милорд. Разумеется, нет.

Его андрогинные черты искажаются от неприязни. Нормально ли находить его ещё более красивым таким? Здорово ли предпочитать иногда зверя человеку? Этот гнусный вопрос заставляет меня отвести взгляд от него.

— Нет — твоей верности или нет — твоему веселью, Труди? — вкрадчиво шепчет он.

— Нет… нет тому и другому, милорд.

— Правда? Мне, однако, кажется, что я заставлял тебя приносить клятву. Должен ли я отвести тебя в чистилище, чтобы ты подписала её снова своей кровью?

— Да, я… нет, милорд. В этом не будет необходимости, уверяю вас.

Голос служанки задыхается в её молчании. Я не вижу её, но образ мыши, проглоченной тираническим красноречием рептилии, естественно предстаёт передо мной. Я могла бы, конечно, прийти ей на помощь, если бы веселье моего опекуна не заражало в той же мере моё.

— И какова же будет твоя роль в моей смерти? Приготовить меня?

— О, нет, милорд! — восклицает она в ужасе.

— Ты хочешь сказать, что я не вкусен?

— Нет, я. Я…

— Тогда что, Труди? Говори! — взрывается он. — У меня нет целого дня, чтобы наказывать тебя за твоё оскорбление.

Она вздрагивает и теребит свой фартук, запачканный красным соусом. Какое ужасное и уместное предзнаменование.

— Я… Я должна приготовить фуршет, который состоится после ваших похорон.

Я внутренне свищу от восхищения её восхитительной репликой. Лицо графа резко меняет выражение и опускается ко мне.

— Фуршет? — ликует он. — Ты ожидаешь, что толпа придет оплакивать мой труп?

Я пожимаю плечами.

— Что ж, там, несомненно, будут Лукреция, инспектор Грэм и… и…

Он скрещивает руки, наслаждаясь тем, как усиливает моё смятение.

— И…

— Мы? — предлагает Энтони.

— Да, вот! — восклицаю я, спасённая. — Слуги.

— Я никогда не плачу. Плакать — это для младенцев, а я не младенец, — бормочет Уинстон.

— Вопрос, — шипит Милли. — Эстер гораздо сообразительнее тебя.

— Неправда, она ещё носит пелёнки.

— Это я и говорю — сообразительнее.

— Да замолчите же, чёрт возьми! — шипит Эльберт.

Как ни странно, пренебрегая этим оскорблением, Дориан задумчиво смотрит на меня, затем наклоняется, чтобы нежно погладить мою щеку.

— Мне не нужно столько слёз, min sommerfugl, — шепчет он. — Только твоих достаточно.

— Ваше тело надеется, что я буду его оплакивать, милорд? — усмехаюсь я.

Змей становится котом, чтобы мурлыкать своё обольщение по-датски.

— О, оно жаждет от тебя столь многого, Эмилия.

Не очень громкое покашливание нарушает наше изгнание в роскошную землю. Дориан отрывается от своего созерцания и бесстрастным тоном приказывает им:

— Возвращайтесь к своим обязанностям. Немедленно, если не хотите, чтобы я сам организовал ваши похороны.

— Да, милорд, — отвечают они хором, прежде чем рассеяться по тёмным коридорам особняка.

— Что касается тебя…

Его указательный палец поднимает мой подбородок к нему.

— Пойдём, min sommerfugl. Там гость, ещё живой, который умирает от желания с тобой познакомиться.

Глава 16

Думать о своих ошибках, верить в свои истины

Эмилия

Бальный зал, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

24 августа 1888 года

Мои дрожащие пальцы переплетены с пальцами Дориана, я переступаю рядом с ним порог бального зала, обеспокоенно вглядываясь в присутствие Шэнь Фэй-Хуна.

Старый человек тщедушного и хилого вида стоит в центре танцевальной площадки. Облачённый в потрёпанную деревянную трость, он носит что-то вроде тоги, столько раз штопанной, что она могла бы быть достойна квартала Уайтчепел. Фэй-Хун мог бы по крайней мере иметь приличие прилично одеть своего слугу, — возмущённо думаю я.

Оставив его хрупкий силуэт, я окидываю взглядом тени комнаты в поисках его хозяина, но ни один учитель кунг-фу, кажется, там не прячется.

— Где он? — спрашиваю я Дориана.

— Кто, min sommerfugl?

Я издаю раздражённый вздох.

— Мастер Шэнь Фэй-Хун, разумеется.

Мой опекун поднимает насмешливую бровь.

— Ты видишь его перед собой, Эмилия.

Ошеломлённая этим заявлением, я недоверчиво смотрю на старика, который ближе к гробу, чем к колыбели, и тихо шепчу Дориану.

— Это шутка, милорд?

Он разражается беспечным смехом.

— Ничуть, моя дорогая.

— Но он…

Я сдерживаю свою откровенность, не желая ранить восхищение, которое он к нему питает.

— …меньше меня.

Радужки демона сияют дьявольской мудростью.

— Иногда самое крошечное насекомое умеет быть опаснее самого дикого хищника.

— Неужели это мой случай, милорд?

Он подносит мою руку к губам.

— Во многих отношениях, min sommerfugl.

Я краснею, пока мы уничтожаем расстояние моих предрассудков. С веками, сжатыми до предела, с почти несуществующими глазными яблоками, я не могу разглядеть глаз учителя, если не считать иногда лёгкого отблеска, погашенного годами.

Его смеющаяся улыбка тонет в морщинах его доброжелательного лица, когда он кланяется мне, приветствуя меня на английском, коверкаемом приятным экзотизмом.

— Мадемуазель Эмилия, я рад наконец познакомиться с вами.

Я тоже кланяюсь.

— Разделяю вашу радость, мастер Шэнь Фэй-Хун…

— Но я не тот, кого вы ожидали, — заканчивает он оживлённо.

Я кусаю щёки, полная решимости проявить честность перед этим чужеземцем, которого мне нет нужды оскорблять.

— Правда, я представляла вас иначе, — признаю я.

— Одно дело — думать о своих ошибках, но лучше верить в свои истины. Не думайте о том, во что вы можете поверить, мадемуазель Эмилия.

Мой голос звучит безудержным весельем.

— О, в самом деле, больше нет сомнений. Вы точно учитель Дориана, — хихикаю я.

Рука последнего без зазрения совести сжимает мою дедукцию. Я стону от боли под насмешливым взглядом его учителя.

— Я в это верю, несомненно. Как и верил, что вы его кузина.

Его глаза опускаются на наши переплетённые пальцы.

— Неужели ты наконец нашёл женщину, эрцзы?25

К моему величайшему и гнусному разочарованию, Дориан быстро отпускает мою руку, слегка отстраняясь от меня.

— Нет, шифу26 , — холодно возражает он. — Прошу прощения, но вы будете в могиле задолго до того, как это случится.

Его учитель разражается приятным кашлем.

— Только чтобы это увидеть, я доживу до ста лет, — задыхается он. — Я намерен обучить своему искусству ваших детей.

Я вздрагиваю от этого невообразимого намёка, который ужасно перекликается с намёком Джоанны.

— Не хотите ли воды, шифу? — беспокоится граф.

— Да, спасибо, эрцзы.

Пока Дориан занят тем, что наливает воду, я хмурюсь, удивлённая его светской предупредительностью, прежде чем обратиться к нахалу.

— «Ваших детей»?

— Твоих детей. Простите, мадемуазель, мой английский немного заржавел.

Я усмехаюсь.

— Надеюсь, эта коррозия никоим образом не повлияла на ваши способности, мастер.

— Эмилия! — строго журит меня мой опекун, протягивая ему стакан.

— Ничего, эрцзы.

Вода исчезает в дерзкой глотке Фэй-Хуна, прежде чем он насмешливым тоном провозглашает то, что я считаю своими качествами.

— Пылкая и дерзкая, это напоминает мне одного из моих бывших учеников.

— Добавьте слово «сатанинский», и мало что изменилось, — уверяю я его, бросая забавный взгляд на Дориана, занятого тем, что задумчиво разглядывает меня.

— Однако тебе нравится поклоняться мне, min sommerfugl.

— Только чтобы мучить вас на моём мстительном кресте.

Он поднимает чёрную бровь.

— Прояви неуважение к мастеру ещё раз — и я раздавлю тебя.

— Вы не сделаете этого, милорд. Вам слишком нравится, когда я вам поклоняюсь.

Звучное покашливание возвращает нас обоих к нашему гостю.

— Ваши безмолвные беседы, какими бы увлекательными они ни были, я попрошу вас подождать моего отъезда, прежде чем зачать моих будущих учеников.

Я сильно краснею, в то время как Дориан издаёт сморщенный оскал.

— Мои старые кости уже дрожат при мысли о встрече с ними, — иронизирует мастер. — Итак, давайте посмотрим.

Его трость отбивает ритм по кобрам на полу, пока он медленно кружит вокруг меня воздушной походкой.

— Хм, узкая талия, тщедушная, но руки и бёдра крепкие.

Я немедленно возмущаюсь этим грубым осмотром.

— Неужели вы намекаете на мои атрибуты производительницы потомства?

— Дерзкий язык и оскорбительный взгляд. Однако боевой.

— Вы понятия не имеете, шифу, — вздыхает Дориан.

Едва я успеваю задуматься над этим комплиментом, как бесцеремонная трость Фэй-Хуна похлопывает меня по животу. Действительно ли он принимает меня за будущую родительницу его ученика, или это лишь окольный способ испытать меня?

Его вызывающая улыбка тотчас даёт мне ответ.

— Как вы думаете, вы сможете победить меня?

Я опускаю на него глаза и сухо заявляю.

— Я не думаю, я в это верю.

Он усмехается.

— Ах! Умный мозг, одно очко в твою пользу, Дориан. Она мне нравится, эта девчушка.

— Девчушка? — возмущаюсь я. — Вы ещё более…

Убийственный взгляд Дориана знаменует возвращение моей вежливости. Моё внезапное молчание вызывает ликование мастера.

— Зарождающаяся проницательность, — воспламеняется он.

— Я бы сказал, инстинкт выживания, — шипит рептилия.

— Я бы сказал, контролируемый порыв, — возражаю я ему провокационным взглядом.

— Последнее предупреждение, Эмилия. Иначе мои собственные порывы обрушатся на твоё тело.

— Какие, милорд? Убийственные или плотские?

— Одно никогда не отделимо от другого с тобой.

— Хм, я ещё здесь, — вмешивается Фэй-Хун. — Ты действительно не хочешь, чтобы я дожил до ста, эрцзы.

— Простите меня, шифу, — извиняется мой опекун, испепеляя меня тем не менее лихорадочным взглядом. — Я думал, что воспитал её лучше.

— Неважны слова, эрцзы, если они не оскорбляют душу того, кто их произносит.

Я одариваю Дориана невинной улыбкой.

— Я не чувствую себя оскорблённой, милорд.

— Ты будешь, когда он уедет. Я ручаюсь.

— Неважны слова…

Вспышка гнева гремит в его радужках, прежде чем потеряться в похоти.

— О, это не твою душу они оскорбят, min sommerfugl.

Я тотчас вырываюсь из его лихорадки, прежде чем быть заражённой. Его усмешка поощряет шёпот моего собственного разврата. Я прогоняю непрошеных гостей движением головы и, заинтригованная, наблюдаю за ослабленным телом мастера, направляющимся к столу, где лежит тренировочное оружие. Бесчестный план тотчас созревает в моём униженном их многолетним опытом сознании.

Если я смогу победить его? О да! Мне просто нужно проявить хитрость и застать его врасплох. Он стар и слаб, это не должно быть для меня слишком трудно — повалить его на землю.

Я внутренне смеюсь над своим коварством, унаследованным от демона справа. Не подозревая о своём будущем поражении, Фэй-Хун изучает тайны своего учения.

— Итак, посмотрим, какие из твоих способностей мы могли бы вместе испытать. Катана? Хм, нет, слишком острая. Если только ты не хочешь получить двух учеников по цене одного, эрцзы.

Его приёмный сын массирует виски, охваченный мигренью, к которой его дядя уж точно не был непричастен. Со вчерашнего дня нехватка жертв снова начинает сказываться — и на его физическом состоянии, и на поведении. Мне нужно будет вскоре предоставить ему новую жертву. Я хочу, чтобы он был готов, когда я буду его убивать.

Твоя месть или твоя привязанность говорит, Эмилия? Неважно. В конце концов, разве результат не утонет в крови?

Обеспокоенная, я открываю рот, чтобы узнать о содержании моего наказания, заражённая его безумием, но тотчас закрываю его. Я не уверена, что китаец в курсе его голосов, и по неизвестной мне причине я не хочу пятнать его честь перед его учителем.

— Пожалуйста, шифу, нет. Одной более чем достаточно для моего терпения.

Когда вся тревога исчезла, я испепеляю его взглядом, затем делаю шаг к спине мастера. Понимая мою уловку, Дориан поднимает восхищённую бровь и безмолвным жестом подбадривает меня совершить моё злодеяние. Разумеется, дьявол может только одобрить любой поступок, который приведёт меня глубже в его ад.

Настолько незаметно, насколько он меня учил, я скольжу по кафелю, пользуясь рептильным молчанием, чтобы слиться с фоном за спиной Фэй-Хуна.

— Палка? Да, думаю, это должно быть тебе по силам.

Вы понятия не имеете, мастер.

Уверенным жестом я поднимаю руку, готовая напасть на старика со стороны затылка, когда он внезапно оборачивается. Окаменев от его воскресших, сверкающих озорством глаз, я отступаю, чтобы бежать из своей засады, когда его палка с впечатляющей скоростью обрушивается на мои ноги, отправляя меня в тяжёлый полёт на пол.

Я стону от боли, когда мой череп ударяется о твёрдую поверхность, столь же жестокую, как и моё поражение.

— «Будь столь незаметен, чтобы стать невидимым, будь столь загадочен, чтобы стать неслышимым; тогда ты сможешь управлять судьбой своих противников»,27 — провозглашает он торжественным голосом, лишённым упрёка. — А пока, Эмилия, старайся освободиться от своей.

Эмансипация. Я начинаю понимать название моего последнего урока.

— Полагаю, вы не собираетесь помогать мне подняться? — ворчу я.

— Нет. В Китае женщина не принимает помощи ни от какого мужчины. Если только речь не идёт о её равном. Встань сама, раз не хочешь иметь ни одного.

Он удаляется, в то время как высокая фигура Дориана наклоняется надо мной, уголки его губ растянуты в пагубной улыбке.

— Я, возможно, забыл уточнить, что когда-то уже использовал этот метод.

— Было бы очень любезно с вашей стороны, милорд, — ворчу я. — Но это не входит в ваш словарный запас, не так ли?

— В самом деле, потому что это лишило бы меня удовольствия видеть тебя распростёртой. И это видение, которым я никогда не устану наслаждаться, Эмилия.

Я закатываю глаза, взбешённая, и морщусь от боли. С покорным вздохом он протягивает мне руку.

— Вставай, — приказывает он сухим тоном.

— Я думала, должна сделать это сама, Дориан.

Спокойное выражение на мгновение озаряет его благородные черты.

— Как он тебе сказал, Эмилия. Верь лучше в свою истину.

«Если только речь не идёт о её равном».

Да, мастер, он равен мне. Гораздо больше, чем хотела бы моя злопамятность. Я никогда не приму помощь от любого мужчины, но я всегда соглашусь получить его помощь.

Моё сердце, исполненное постыдных чувств, я позволяю себе помогать своему врагу и поднимаюсь под странным взглядом Фэй-Хуна.

— Интересно, — размышляет он вслух.

Я кланяюсь и приветствую его на манер кунг-фу.

— Простите меня, мастер, я не хотела проявлять к вам неуважение.

— Я знаю, не меня вы хотели поразить.

Он указывает своей тростью на дверь.

— Я оставляю ваши прошлые поступки размышлять о их будущем. Ваш муж и я должны сразиться с нашими судьбами.

— Он не…

— И ещё обидчивый вдобавок. Да, Дориан, она мне нравится.

Он дарит мне дружеское подмигивание, в то время как мой опекун решительной рукой подталкивает меня к выходу. Когда мы добираемся до порога, я переступаю его с удручённым видом и поворачиваюсь к нему.

— Неужели я не могу присутствовать при вашей схватке? — умоляю я его.

Его рука с томностью касается моей разгорячённой разочарованием щеки.

— Нет, min sommerfugl. Ты ещё не заслужила привилегию видеть схватку мастеров. Оставайся у двери и размышляй о своих ошибках. Мастер Фэй-Хун гораздо менее терпим, чем я, боюсь. Поэтому я попытаюсь исправить твоё заблуждение.

Внезапно его пальцы застывают, чтобы крепко схватить моё лицо.

— Но это будет в последний раз в твоём существовании, я хорошо объяснился? — шипит он.

Я сглатываю и моргаю, чтобы дать ему понять свой ответ.

— Нет. Я хочу услышать это от тебя, Эмилия. Lige nu!28

Я набрасываю вызывающую улыбку.

— Да, Дориан. Это будет в последний раз в вашем существовании.

Его глаза на мгновение впитывают мои губы, растянутые в насмешке, прежде чем отвернуться от меня.

— До скорого, min sommerfugl.

— Получу ли я её когда-нибудь? — поспешно спрашиваю я. — Эту привилегию?

Он нежно кивает.

— Несомненно.

Затем он закрывает дверь, оставляя меня снова лишённой моего равного.



Я бросаюсь на улицу к окну бального зала, радуясь, что могу надеть брюки, чтобы удовлетворить своё любопытство. Мои торопливые шаги скользят по гравию, когда я замечаю, что место уже занято небольшой группой зрителей, столь же нескромных, как и я.

Сдерживая смех, я скрещиваю руки, принимаю властное выражение лица и кашляю, чтобы обозначить своё присутствие. Они вздрагивают хором и укрываются за Энтони, который помимо воли становится представителем группы.

— Э-э… Хм. Простите, мадемуазель, мы не хотели…

— Подглядывать?

— Именно.

Я топаю ногой, он бледнеет.

— Должна ли я напомнить всем вам ваше место?

— Нет, мадемуазель, — отвечают они.

— Хорошо, в таком случае…

Я улыбаюсь им и направляюсь к окну королевской походкой.

— Отойдите и пропустите вашу госпожу. Приоритет её любопытству.

Они разражаются смехом, за исключением помощника повара, который морщится, выдавая плод их наблюдения.

— Он задёрнул шторы, мадемуазель. Вы пробовали через замочную скважину?

— Не оскорбляй мой интеллект, Эльберт.

Я ворчу продолжение себе под нос.

— Разумеется, я пробовала.

— Я нашёл! — хвастается Уинстон, устремляясь к нам. — Я нашёл!

Милый великан сгибается пополам, чтобы вложить в мои руки осколок зеркала сантиметров десяти.

— С помощью этого кусочка стекла мы можем просунуть его под дверь и увидеть схватку.

— Уинстон, ты гений! — восклицаю я, бросаясь ему на шею. — Вернее, на талию.

Он краснеет и поворачивается к служанке, торжествуя.

— Эстер не смогла бы так, да?

— Нет, мой большой, — хихикает Милли. — По крайней мере, пока.

— Господи, я надеюсь, что нет! — восклицает Джоанна.

Я прерываю их беспристрастным голосом.

— Ладно, возвращайтесь к своим обязанностям. Если Дориан вас увидит, он заставит вас дорого за это заплатить.

— Но, мадемуазель… — возражает Энтони.

Я вздыхаю перед их умоляющими глазами. К счастью для поддержания порядка в этом доме, жестокость хозяина компенсирует терпимость хозяйки.

— Хорошо, идёмте со мной. Но я не могу гарантировать ваше выживание до завтрашнего дня.

— Не волнуйтесь, мадемуазель, — бросает Уинстон, — милорд не такой уж злой.

— Он заставил тебя проспать всю зиму в конюшне, когда ты ошибся с его пунктом назначения, — опровергает Милли.

— Вот именно, он знает, что я люблю лошадей. Он добрый, милорд.

Озадаченные, мы все молчим мгновение, прежде чем я поднимаю в воздух решение, чтобы сплотить свои войска.

— Хорошо, идём.

Прилежно мы направляемся как можно незаметнее к бальному залу. Я прижимаюсь ухом к двери, не склонная попадаться в этой операции. Глухие звуки просачиваются сквозь щели эбенового дерева, обеспечивая мне прикрытие. Не в силах больше терпеть, я опускаюсь на колени и просовываю зеркало в узкий проход.

Я собираюсь наклониться к кусочку стекла, когда дверь с грохотом открывается. Словно испуганный рой пчёл перед агрессивным медведем, слуги испаряются, улетая прочь с шорохом тканей и испуганными криками.

Оставшись одна, я поспешно встаю, пряча предмет моего преступления за спиной. Прислонившись с грацией к косяку, Дориан смеётся над моей глупой попыткой. Мои изумлённые глаза пользуются его весельем, чтобы проследить его черты и одежду, пострадавшие от его схватки.

За девять лет, проведённых рядом с ним, он никогда не был в таком состоянии. Его рукава разорваны, кожа покрыта потом, нижняя губа рассечена. Синяк даже проступает на его щеке, порозовевшей от усилий. Воин во всём своём великолепии, заставляющий меня желать присоединиться к его делу, каким бы убийственным оно ни было. Его сияющее лицо переворачивает мои уверенные ненавистные убеждения по отношению к нему. Конечно, он по-прежнему выглядит таким же молодым и красивым, несмотря на свои раны, но эта беззаботность, которой я у него никогда не знала, приводит в смятение все мои чувства.

Счастье, вот этот непрошеный гость. Вот чего я больше всего боялась когда-либо увидеть у него. Потому что мне достаточно встретить его, чтобы желать больше всего на свете разделить его.

Внезапно непонятная ревность сжимает мою грудь. Какой смысл желать его, раз я не его источник? Никогда Дориан не будет так смотреть на меня. Никогда я не смогу вызвать такое блаженство в сердце мужчины, тем более зверя. И я ненавижу себя за то, что, хотя бы желаю этого.

— Шифу решил тренироваться с тобой. Должен ли я, тем не менее, сообщить ему о содержании твоей медитации, min sommerfugl? — спрашивает он насмешливым тоном.

— Нет, милорд. Не делайте этого, умоляю.

Он проводит рукой со ссадинами на костяшках по своим мокрым волосам.

— В таком случае положи этот кусок зеркала и иди. Он ждёт тебя.

Я делаю то, что он приказывает, не оставляя, однако, свой аппетит в неведении.

— Вы выиграли схватку? — осведомляюсь я.

Он запрокидывает голову и снова смеётся.

— Нет, Эмилия. Я проиграл.

— Тогда почему же вы улыбаетесь как блаженный?

— Проигрывать не обязательно означает поражение, min sommerfugl. Иногда о себе узнаёшь больше в поражении, чем в победе.

— И что же вы узнали?

Его глаза укрываются в моих. Нежные и желанные, в отличие от его рта, произносящего неприятные для меня, нерешительной, слова.

— Что твой успех будет моим величайшим достижением. Готова ли ты учиться?

— Да, готова.

Он протягивает мне свою израненную руку.

— Тогда иди.



Я провожу следующие несколько часов, тренируясь с мастером Фэй-Хуном, под одобрительным взглядом Дориана, который занят в своём углу, залечивая свои раны и свою гордость. Измученная пылом старика, который не щадил меня в моих атаках, я падаю, задыхаясь, рядом со своим опекуном.

— Он… Он гораздо сильнее, чем я думала, — выдыхаю я.

— И он ещё тебя щадит.

Я принимаю протянутый стакан воды, морщась от своего горького осознания.

— Я никогда не смогу победить вас в бою, Дориан. Я даже не могу коснуться его хотя бы раз. Так что с вами…

— О, ты можешь касаться меня много раз, Эмилия.

— Но не так я заставлю вас умереть.

Он издаёт хриплый рык.

— Маленькая смерть29 меня вполне устраивает.

Я чуть не давлюсь, когда наш гость наконец объявляет о своём уходе.

— Мадемуазель Эмилия, позвольте мне сказать вам, что вы талантливы, несмотря на ваш юный возраст.

Я почтительно кланяюсь, стараясь скрыть на губах эффект, произведённый этим комплиментом.

— Спасибо, мастер. Дориан — превосходный учитель.

Я чувствую удивлённый взгляд последнего, скользящий по моему плечу.

— В самом деле, у него был лучший, — ликует китаец.

Я поднимаю вызывающую бровь.

— Неужели вы передали ему и своё тщеславие, мастер?

— Мне не пришлось, это у него врождённое.

— Без сомнения.

Мы смеёмся вместе, несмотря на отчаянно отсутствующую бороду моего опекуна, который не сводит с меня глаз.

Когда наша близость таким образом освящена, Фэй-Хун становится перед своим учеником.

— Эрцзы, ты прогрессировал, я горжусь тобой.

Дориан кланяется по-китайски, левой ладонью на правом кулаке.

— Спасибо, шифу.

— Вы намерены остаться в Лондоне ещё на некоторое время? — спрашиваю я его.

— Нет, мадемуазель. Я навещу свою семью в Бристоле, затем через восемь дней вернусь в Китай.

— Счастливого пути, мастер.

— Спасибо, мадемуазель.

Он снова поворачивается к Дориану.

— Увидимся ли мы снова?

Тень сожаления бороздит полупрозрачные радужки графа.

— Если однажды вы встретите кобру, шифу, тогда вы будете знать, что нет.

Старик ещё сильнее прищуривает веки, сводя глаза к двум разгневанным щёлочкам. Неужели его ученик говорил ему о нашем договоре? Нет, я в это не верю. Мастер не был бы так добр ко мне, если бы это было так.

— Тогда тебе лучше переродиться птицей, чтобы улететь подальше от моего гнева. Я буду готов свернуть шею твоему проклятому змею. Кстати о проклятии…

Он достаёт из кармана маленький пурпурный конверт с потрёпанными временем уголками. Этот цвет… Такой же, как у писем его завещания. Я поворачиваю голову и безмолвно вопрошаю Дориана, но его надменный взгляд сообщает мне, что это меня не касается.

— Твой дядя оставил это для тебя. Мне кажется, ты уже знаешь, когда тебе следует его открыть.

— В самом деле, спасибо, шифу.

Вручая ему письмо, он начинает говорить по-китайски. Лицо ученика искажается по мере того, как он слушает сивиллинскую речь своего учителя. Его странно бледный цвет лица, он кивает, чтобы поблагодарить его, и лихорадочной рукой забирает конверт. Затем мы вместе приветствуем его в последний раз, как того требует традиция кунг-фу, прежде чем его хрупкий силуэт исчезает в коридоре.

Оставшись одни, я поворачиваюсь к своему опекуну, чьё непривычное молчание затрагивает меня больше, чем следовало бы.

— Что он вам сказал, милорд?

Отсутствующим взглядом он опускает голову к конверту и выдыхает почти неслышным голосом.

— Мою правду, min sommerfugl. Мою правду.

Глава 17

Лукас

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

27 августа 1888 года

Мои окровавленные ноги бегут по кровавому пути, спеша достичь своего призрачного пункта назначения. В недрах тьмы рыдания указывают мне своим зловещим пением путь. Однако даже без них я способна ориентироваться в лабиринтах моего пандемониума.

Разве не построила я его на руинах моей боли?

Я считаю, я кричу шаги, которые мне осталось сделать до встречи с ними, чтобы изгнать свой страх перед их отсутствием.

Один, двадцать, сто.

Скоро. Да, ещё немного. Я почти пришла. Папа, мама, подождите меня, умоляю вас! Даже если я не могу обнять ваши призраки, даже если я не могу поцеловать ваши трупы, я выстрадаю ваши тысячи смертей, лишь бы не потерять вас снова.

Наконец, вдалеке вырисовывается тень. Чёрные бабочки, заточённые в куколке моего безумного органа, яростно бьются о мою грудную клетку, стремясь вырваться на свободу. Я стону от их побега, моё тело изранено их стальными крыльями. Однако, как и при каждой их режущей попытке, я продолжаю идти вперёд, с яростью в животе.

Я ожидаю, что тень раздвоится при моём приближении. Она остаётся отчаянно одинокой. И маленькой. Такой крошечной. Спина ребёнка, — с ужасом понимаю я. Мальчик едва пяти или шести лет. Но не какой-нибудь. Нет, этот кошмар не может приукрасить мои воспоминания, как и мой разум, сформированный этими зверствами. Жестокое предчувствие внезапно кричит мне развернуться, но мне всё равно.

Я не верю в сверхъестественное. Моя религия ограничивается кровью и местью, остальное — ничто. Остальное — всё. Как и стоны этого ребёнка.

Медленно я обхожу хрупкое тело и опускаюсь на колени рядом с ним. Он поднимает голову, его сомкнутые веки источают киноварные слёзы на его бледную кожу. Его тщедушные и дрожащие руки вцепляются в его безупречные светлые волосы, пока он убаюкивает себя призрачной песнью. Я смотрю, испуганная, на его кукольные черты, едва вышедшие из чрева матери, и я понимаю.

Он мне знаком, потому что мы оба были похоронены девять месяцев в одном гробу из плоти. Тот, кто где-то оплакивает своё отчаяние от того, что не смог защитить плоды своей утробы.

Мой брат.

Мои рыдания окрашиваются в красный на его щеке. Я обнимаю его, я целую его, я прижимаю его тёплое и эфемерное тело к себе, прежде чем оно тоже исчезнет в моём смятении. Его имя разрывает венчики моей амнезии.

Я молюсь ему, я боготворю его, словно это может озарить нимбом этого ангела и обречь его на рай.

— Лукас. Лукас.

— Сестра, мне холодно. Так холодно. Почему здесь всё черно?

Его тонкий голос бороздит мои внутренности, не оставляя в них ничего, кроме бесплодных пустошей надежды.

— Оставайся в моих объятиях, Лукас, я согрею тебя. Я… Всё будет хорошо, вот увидишь. Всё будет хорошо. Он больше не причинит тебе вреда.

Его тщедушная оболочка мечется в моих объятиях. Он пытается оттолкнуть меня, я не позволяю ему. Я задушила бы его своими поцелуями, лишь бы не отпускать.

— Нет, он вернётся! Мои глаза! Он ненавидит мои глаза! Но ты, о да, ты ему нравишься, сестра. Да, ты, он выбрал тебя. Отдай их ему.

Его тембр, охваченный, принимает пещерную и порочную тональность. Его смех… Нет.

Этот смех.

Тот самый.

Он вибрирует на моей коже, отдаётся эхом в моём ухе. Лукас рычит от этой демонической одержимости. Его тело корчится от боли, его руки отвергают меня, вырывают меня из наших объятий.

Оставшись одна в этой вечной зиме, я дрожу от этого нового оставления.

Мало-помалу это чудовище затмевает моего брата. Его губы овладевают своей марионеткой, чтобы набросить улыбку, достойную ночного создания.

— Ты, ты его агнец, Эмилия. У тебя есть всё, чего нет у него. У тебя есть то, чего нет у меня.

— Никогда! — восклицаю я в слезах. — Никогда я не отдам их вам! НИКОГДА!

Внезапно Лукас открывает веки под мои крики ужаса. Пустые. Чёрные. Его глазницы — лишь небытие и хаос. Там ничего нет. Лишь разбитое зеркало моего собственного существования с тех пор, как его не стало.

Я умоляю, отступаю, ползу назад, пока он парит ко мне. Архангел, падший по воле моего разума, херувим, принесённый в жертву моим сатанинским желанием. Этим желанием, испытанным к его палачу.

Его бездны приближаются ко мне, пока он неустанно продолжает выкрикивать своё преступление.

— Отдай их мне! Отдай их мне! Отдай их мне! Отдай их мне!

Опустошённая этой мерзостью, принявшей облик моего брата, я закрываю веки, чтобы заклинать его, без устали выкрикивая свой ответ.

— НЕТ!

Внезапно тишина касается меня своей благодатью. Я вздыхаю с облегчением и постепенно открываю глаза. Немой крик застывает в моём горле, когда я встречаю его взгляд, лишённый радужек. Его лицо приближается ко мне, его губы растягиваются на клыках, готовых разорвать мой рассудок. Я падаю в его адскую бездну, загипнотизированная слиянием наших лимбов.

Привлечённый моим поражением, он вонзает свои ногти внутрь моих глазниц, вырывая у меня крик боли.

Я кричу, мне больно.

Убейте меня, умоляю!

Дориан! Придите же, умоляю!

Тварь усмехается при этом имени, вонзая свои когти ещё глубже в свою бойню.

— Отдай их мне, Эмилия!

— НЕТ!



Резко вздрогнув, я выпрямляюсь в постели. Моя ночная рубашка, мокрая от пота, прилипает к коже наподобие савана. Мои зубы стучат в том же адском ритме, что и моё сердце.

Я вглядываюсь в тени — моего брата здесь нет.

Моя комната.

Я в своей комнате.

Я выдыхаю своё освобождение, прежде чем сесть на край матраса. Дрожь пронизывает моё тело неумолимыми спазмами.

Мои пальцы, дрожащие от ужаса, я накидываю на плечи шаль, но ничего не помогает. Лёд пропитывает мои вены опиумом моего бреда. Ничто не сможет избавить меня от этого сна. Никто не придёт залечить стигматы этой лихорадки.

Никто, кроме него.

Я обещала себе больше не искать убежища у Дориана, больше не обременять его своей слабостью.

Тщетно.

В этот проклятый миг он — единственное лекарство, способное согреть мою душу.

И если я должна заразить свою волю его ядом, чтобы исцелиться в его объятиях, да будет так.

Глава 18

А что, если мы отправимся на охоту, милорд?

Эмилия

Зимний сад, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

27 августа 1888 года

Пока я спускаюсь по главной лестнице, реминисценции моего сна навязывают мне своё мрачное размышление: неужели Лукас умер с вырванными глазами? Это не имеет смысла! Я думала… Я верила, что Дориан перерезал ему горло, как и моим родителям. Но зачем же их вырывать?

«У тебя есть всё, чего нет у него. У тебя есть то, чего нет у меня».

У меня нет ничего лишнего, или, возможно… Воспоминание о его радужках внезапно погружается в забвение. Были ли они голубыми, как у меня, или того же оттенка, что и у нашего отца? Даже если так, почему же мой опекун поступил с ним таким образом? Это совершенно не соответствует его методам пыток. За два года, проведённые рядом с ним, я никогда не видела, чтобы он убивал ребёнка, в отличие от взрослых, которые на них нападают. Я убедила себя, что он воздерживается от этого, чтобы не шокировать меня, однако жестокость Дориана уже доказала мне, что ему нет дела до моих переживаний.

Нет, он никогда не тронет ребёнка. Я готова сжечь за это свою душу в Аду.

Однако, если он убил только моих родителей, то кто же тот человек, который наложил свои когти на моего брата? Неужели у него есть сообщник, другой ученик, о котором я не знаю? Я хотела бы спросить его. Я хотела бы приставить лезвие к его белой шее и заставить его выплюнуть мои сомнения, но он был очень чёток на этот счёт несколько месяцев назад. Он не скажет мне ничего сверх того, что откроют мне мои кошмары.

Раздосадованная, я направляюсь к зимнему саду, позволяя нотам Пятой симфонии Бетховена сопровождать воспоминание о нашем разговоре.

— Ты должна идти по этому пути одна, min sommerfugl. Я не могу пройти его за тебя.

— А если я споткнусь, милорд?

— Я поддержу тебя.

— Если я упаду?

— Я поймаю тебя.

— А если я заблужусь?

Его рука на моей, его губы на моих пальцах.

— Я же сказал тебе, Эмилия, я всегда тебя найду.

— Но как мне узнать, что этот путь правильный, Дориан?

Ласковая улыбка, которая наполняет меня.

— Потому что у тебя не будет никакого желания оглядываться.

Если это так, милорд, то вы, несомненно, моё направление, потому что в этот миг у меня нет ни малейшего желания возвращаться в свою комнату.

Достигнув порога комнаты, мелодия встречает своими нотами трагическую симфонию нашей судьбы.

— Я думал, ты никогда не вернёшься, min sommerfugl.

С непозволительной поспешностью я сокращаю расстояние между нами. Мой опекун продолжает музыкальное произведение, позволяя мне вдоволь наслаждаться его рептильной грацией.

Его тонкие и ловкие пальцы извиваются на клавиатуре, высвобождая жестокость, взывая к нежности, и я не могу удержаться, чтобы не представить, как они исполняют эти пассажи на партитуре моего тела.

— Неужели меня вам не хватало, милорд?

Его голова склонена над инструментом, его непокорные вороновы перья крадут его свирепую улыбку.

— Я возвращаю тебе вопрос, Эмилия.

— Моя правда против вашей лжи.

Он разражается этим смехом, чью красоту не смог бы запечатлеть даже Бетховен. С трудом я вырываюсь из его магнетического очарования, чтобы вспомнить неприятную причину своего присутствия.

— Зачем глаза?

Ми-бемоль отвечает на мой запрос.

— Уж не путает ли меня ученица с доктором Джекиллом?

— Скорее с мистером Хайдом. Я повторяю вопрос, милорд: зачем глаза?

Он издаёт раздражающий оскал.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Мои ногти кусают мои ладони.

— Мой маленький брат, Лукас. Это вы вырвали ему глаза?

Он поворачивает ко мне своё невыразимое лицо, позволяя мне увидеть предвестники его падения. Те самые, которые я наблюдала два года назад, когда он соблюдал пост невинности.

Его черты, измождённые усталостью, его сапфиры, испещрённые красным, перламутр его кожи, ставшей почти трупной. Чудо его вечной юности умирает от отсутствия крови, придавая ему наконец облик тридцатилетнего мужчины. Однако, даже лишённый своего привычного блеска, он остаётся для меня самым ослепительным из всех.

Я охотно сожгла бы свою сетчатку, созерцая его, если бы не сгорала в ненависти. Если бы его собственные глаза не кальцинировались от желания.

— И кто же ещё мог это сделать, если не я?

Я энергично трясу головой.

— Я не верю в это, Дориан…

Он вздыхает и возвращается к нашему пианино.

— Неважно, Эмилия.

— Почему вы ничего не хотите…

— Я сказал, неважно, — сухо отвечает он.

— Дориан, умоляю вас, почему…

Его голос становится резким. Его улыбка — гримасой.

— Прекрати это, Эмилия.

— Почему?

— ХВАТИТ ТВОИХ «ПОЧЕМУ»! — выходит он из себя, внезапно прекращая играть. — Перестань задавать этот бесполезный вопрос, я же сказал тебе, я не отвечу на него!

Я вздрагиваю от этого необычного приступа гнева, пока он массирует виски, его губы искажены болью. За все эти годы он никогда не кричал на меня с такой жестокостью. Я прекрасно знаю, что он ни в коей мере не виноват в этом. Однако я чувствую себя не менее виноватой. Моя злопамятность хотела бы продолжать, моя привязанность должна была знать, когда остановиться.

Я не боюсь его, я не страшусь его голосов. Я лишь в ужасе от того, что вижу его заточённым в своём безумии, от того, что не могу освободить его от цепей. Он желает моей эмансипации, но сам порабощён ею. Зверь без устали мечется в этой клетке, которую я никогда не смогу открыть. Ибо ни одна оболочка в мире, кажется, не содержит ключа от неё.

Опечаленная, я смотрю, как глаза Дориана наполняются неприязнью к нему самому. Он одаривает меня встревоженным, полным вины взглядом, отпущенным моим.

Затем, в одно мгновение, он возвращает свою маску самонадеянности.

— Как ни приятно слушать, как ты пересказываешь мои убийственные подвиги, я не в силах наслаждаться ими сегодня вечером, min sommerfugl.

Его сведённая болью челюсть исчезает между его руками.

— Ваш дядя? — выдыхаю я.

Он трёт свой покрытый потом лоб.

— Вы с ним могли бы посоревноваться, кто из вас сведёт меня с ума.

— Думаю, я выиграю без проблем, милорд.

Его смех задыхается в его страданиях.

— О, я не сомневаюсь.

— Неужели вы никого не убили после индийского музыканта?

— Ты бы знала, если бы это было так.

— Неужели вы не можете найти жертву по своему вкусу?

Он откидывает голову назад и закрывает веки.

— Мог бы, если бы всё не казалось мне таким пресным.

Его глаза останавливаются на мне, когда его указательный палец касается его полных губ.

— Даже кровь имеет вкус пепла на моём языке.

Я топлю свою ревность в его бурном океане.

— Что ж, возможно, кровь месье Грэма сумеет возродить вашу страсть.

— А ты бы этого хотела? — удивляется он.

Какой смысл лгать?

— Вы прекрасно знаете, что нет.

Его отчуждение уступает место любопытству.

— Почему?

— Вы крадёте мои «бесполезные» répliques, милорд, — насмехаюсь я.

Его черты смягчаются от смеха.

— Томас — именно та причина, по которой мы с тобой должны быть осторожны, — продолжает он более серьёзным тоном.

Моя ревность уступает место надежде.

— Вы оставили его?

Новый взрыв смеха.

— Ах, Эмилия! Чтобы кого-то покинуть, нужно было сначала быть рядом с ним, а в моём случае я лишь вторгался в его тело.

— Я не хочу этого знать, — отрезаю я.

Он наклоняет голову набок, озорной вид на губах.

— Тогда не спрашивай.

Внезапно его лицо снова застывает в его галлюцинаторном инее.

— Что он вам говорит?

Он глубоко вдыхает и усмехается.

— Вещи, которые заставили бы покраснеть мою светловолосую весталку.30

Мою? Хотя это притяжательное местоимение вызывает у меня восхитительное головокружение, я не позволяю себе отвлечься от его досадного замечания.

— Неужели я служу лишь для того, чтобы поддерживать ваш убийственный огонь? Я больше не ребёнок, которого вы когда-то приютили, милорд. И я не буду похоронена заживо, обречённая больше не быть таковой в ваших глазах.

— Я знаю, min sommerfugl, — смягчается он. — К тому же я не могу быть судьёй преступления, которое сам замышляю.

Я хмурюсь от непонимания.

— Что вы хотите сказать, Дориан?

Его затуманенные глаза теряются в моих. В его теперь пылающих похотью радужках я читаю все пути нашего будущего, и все они без исключения ведут меня в одно и то же место — оправленное в шёлк и запрет.

— Что я должен заделать ребёнка, если хочу вторгнуться в женщину.

Я покусываю нижнюю губу, чтобы придать себе ту храбрость, которой ему так не хватает.

— Не предпочли бы вы остаться рядом с ней? Завоевать её?

Его огорчённая гримаса ранит меня больше, чем следует.

— Я могу овладеть многими телами, Эмилия, но никогда — твоим. Одна ночь, не больше. Всего одна, чтобы завладеть твоей ненавистью.

Разумеется, только это его и интересует. Глупая и наивная, Эмилия.

Моё сердце, израненное его предложением, отбивает мой ответ.

— Нам этого никогда не будет достаточно, и вы это знаете.

Ямочка углубляется на его щеке, прежде чем он отводит взгляд от меня.

— Одна ночь — это всё, что я могу тебе предложить.

Никогда не достаточно, милорд. Я ненавижу вас, я презираю вас, так почему же я хочу вас всё больше и больше рядом с собой? Что-то не так, я в этом убеждена. Он не мог убить моего брата, иначе я бы никогда не влюби…

Нет, нет, нет. Остановись, Эмилия! Ты заблуждаешься в ложных чувствах. Столь же искусственных, как и его интерес к тебе. Ты всего лишь кукла, с которой он позабавится один вечер, как с теми шлюхами, которых он навещает в борделе. Не больше и не меньше. Не позволяй ему стать твоим «всегда», стань его «никогда».

Прислушиваясь к эху моего сознания, уцелевшего от его плотских пламеней, я выпрямляюсь и с гордостью заявляю ему:

— В таком случае, возможно, я предпочту настоящее Тобиаса.

Его реакция не заставляет себя ждать и проявляется в резкости его голоса:

— Он не для тебя.

— Америка — земля завоеваний, милорд.

— А твоя — свобода.

— Тогда верните мне мою, Дориан. Верните мне половину моей души.

Он слегка вздрагивает перед моей мольбой и кивает странно печальным движением.

— Я не могу этого сделать, Эмилия.

— Почему?

Он горько улыбается мне.

— Потому что я не знаю, кем я стану без неё, — шепчет он.

Моё сердце падает на этот неровный склон, который он с удовольствием увеличивает каждый день своими словами и искусными жестами. Я думала, что знаю его, но смотрю на него как на чужака. Хочет ли он обладать мной телом и душой? Или хочет сожрать и то и другое? Я не понимаю его порывов, как и не могу истолковать свои. И я устала. Так устала от того, что не могу их отвергнуть.

Интонацией, теперь иссушенной аффектом, Дориан возвращает свою убийственную холодность.

— Ты вернёшь её с моим трупом,min sommerfugl . Не раньше.

Тягостное молчание воцаряется между нами. Его рептильный взгляд встречается с моим, расширяется от изумления перед моим отчаянием.

— Эмилия, я…

Стон боли внезапно прерывает его искупление. Его правая рука дрожит на его лице, искажённом его мучениями. Чувствуя, как его боль накатывает на моё собственное тело, я приближаюсь к нему и сажусь рядом с ним на сливовую бархатную скамейку.

Когда он поднимает голову ко мне, я отбрасываю своё колебание и касаюсь его щеки. Его ледяная кожа тотчас поглощает моё тепло. Я чувствую, как она постепенно успокаивается под моими ласками, как и усталый взгляд Дориана, в котором удивление уступает место облегчению.

Никогда ещё я не осмеливалась инициировать контакт между нашими телами, и это доставляет мне гораздо больше ощущений, чем в моих непристойных снах. Мой большой палец скользит по его губам, перекатывается по их чувственным изгибам, чтобы продолжить по подбородку, когда он останавливает его своими лихорадочными пальцами.

Дрожь. Удовольствие. Опьянение.

Наши соединённые дыхания следуют одному хаотичному ритму, навязанному нашей близостью.

Когда он закрывает веки со вздохом облегчения, я медленно наклоняюсь к его уху:

— Я тоже могу быть рядом, чтобы поймать вас, Дориан.

Я пришла за его объятиями, а теперь готова протянуть свои. Даже если я ненавижу его разрушительной страстью, я не могу позволить моей родственной душе истощаться в борьбе в одиночку. Потому что эта связь, которая нас объединяет, сделала бы нас жертвами его безумия.

Итак, я прижимаюсь щекой к его щеке и дарую ему, в свою очередь, свою ночь.

— А что, если мы отправимся на охоту, милорд?

Глава 19

Подпольная акушерка

Дориан

Бат-стрит,

Поплар, Лондон

27 августа 1888 года

Охотиться. Слово, извергнутое из глубины моих ран, чтобы покрыть её раны своими тёмными рунами. Слово, которое я инициировал, исповедовал, распространял на манер алой лихорадки по её озябшей коже. Я умолял её, заклинал, и вот теперь она призывает его на моё место.

Моя ученица. Моя бабочка. Моё самое божественное творение из всех моих святотатств.

Пока мой дядя вбивает в мои виски свои детоубийственные инстинктами, пальцы Эмилии, переплетённые с моими, ведут меня в полумраке Бат-стрит, опустевшей от торговцев, где ветхие трущобы в ночи разносят крики шлюх и отцов, избивающих своих детей.

Пока мы направляемся к жилищу с грязными окнами, моя ученица посвящает меня в мою роль и в интригу, разработанную её макиавеллизмом.

Я спокойно киваю, к великому сожалению моей нынешней любовницы, моя ясность потеряна в густом тумане моего безумия.

Я не вижу и не чувствую ничего, кроме властной потребности погрузить руки во внутренности, покраснить кутикулы, вонзить ногти в чьи-то органы, чтобы забыть, что мои порывы в воздержании.

— Должно быть, плоть твоей протеже так нежна, min dreng. Представь, как ты раздираешь её девичье сердце, грызёшь её кости своими жадными клыками. Разве это не было бы изысканно? Сейчас,min dreng. Сейчас. Сейчас. Сейчас!

— Нет!

Мой сдавленный крик вызывает движение тени рядом со мной. Её пальцы нежно сжимают мои.

Нет, я не испытываю никаких чувств, кроме плотского бальзама, который она изливает на мои шрамы.

— Её присутствие куда восхитительнее вашего,min farbror .

Его вопль ярости вибрирует в моём черепе. Я морщусь от боли, когда тёплая рука ложится на мою щёку. В безднах своего чёрного капюшона океанские зрачки Эмилии волнуются от беспокойства, топя меня в волне эмоций, в которой я, к своему удивлению, не хочу быть потерпевшим крушение.

Я не хочу её заботливости, я не желаю её сострадания, но я насыщаюсь им как голодный.

«Я не знаю, кем я стану без неё».

Мне не следовало признаваться ей в этом, но страдание иногда обдирает мою душу от её красноречия. А красноречие Эмилии с каждым днём всё теснее сплетено с моим. Обречена ли она с рождения мужчины или зверя? В конце концов, неважно, сливаются ли наши судьбы, клянусь, она освободится от меня только с моей смертью. Что бы ни случилось, я не позволю ей покинуть меня.

Из эгоизма. Из садизма. Из всего, что связывает нас с тех пор, как мой мир стал её адом.

Я хочу уничтожить её, я хочу пощадить её. Я хотел бы даже перестроить её, но меня уже не будет рядом, чтобы сделать это, так что… так пусть моё исчезновение вырвет ей сердце! Пусть она истекает кровью от слёз сожаления! Пусть она сдирает свою душу до тех пор, пока не лишится рассудка!

Я хочу своими ласками создать бездну в её груди. Вырыть своим членом подземный ход, навсегда соединяющий наши тела в безднах. Заставить расцвести на её губах пустоту, которую она никогда не сможет заглушить никем, кроме меня.

Ибо если она не принадлежит мне, то не будет принадлежать никому другому. Я лишу её её самой, кусочек за кусочком, чтобы обладать ею целиком.

Вот до какой степени наши души убивают друг друга, желая друг друга.

Вот до какой степени Эмилия сделала меня каннибалом.

Вот до какой степени я хочу сожрать её.

— Ещё немного терпения, Дориан. Держитесь, мы почти пришли.

Я заставляю себя усмехнуться.

— Я надеюсь для тебя, min sommerfugl. Мой дядя теперь фантазирует о вкусе твоих костей.

Её губы набрасывают озорную улыбку.

— Это недостойно кобры… разве только один из ваших предков не согрешил с собакой.

Я смеюсь над её острым юмором, когда мой притуплён моим безумием. Только она способна с такой лёгкостью подавлять убийственные порывы моего дяди.

Если бы её здесь не было, моё достоинство, несомненно, снова потерялось бы в простынях, запачканных спермой или гемоглобином, чтобы заставить его замолчать.

Но это тело… да, это тело бабочки гораздо более змеиное, чем тело шлюхи или трупа.

Сожрать её. Я хочу сожрать её.

Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её.

Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её.

В покаяние за свои непристойные мысли я ещё теснее переплетаю наши пальцы, когда мы входим в жилище подпольной акушерки.

В фиакре Эмилия объяснила мне, как эта женщина убивала не только плоды, но и своих клиенток. Согласно её расследованию, более дюжины женщин уже погибли в ужасных мучениях, включая одну из её бывших однокурсниц.

Преступление, которое должно было закончиться на эшафоте, если бы лондонское общество не терпело скандалов. Семьи, разумеется, замолчали это дело, слишком стыдясь падения своих дражайших детей.

В отличие от трупов, репутация не хоронится в могиле. Она эксгумируется в лжи и притворстве.

Гордыня — определённо мой любимый грех.

Я вспоминаю с радостью пылающие глаза моей ученицы во время её зловещего рассказа, указывающие мне на содержание наших будущих развлечений.

Она жаждет положить конец её деятельности, как и жаждет показать мне свои успехи. Я чувствую это в её гибкой походке хищницы, в её ловких и точных движениях, в её прозрачном цвете лица, восхитительно покрасневшем от предвкушения.

Моё обучение скоро протрубит призыв к моему концу и началу её царствования.

При этой мысли кончик моего скальпеля вонзается под мою грудную клетку, усеивая моё сердце сочащейся меланхолией.

Как бы мне хотелось однажды присутствовать при этом…

— Мадемуазель, месье, добрый вечер. Чем я могу вам помочь?

Своим гнусавым голосом растрёпанная дама лет сорока встречает нас в комнате с затхлым и металлическим запахом.

Засохшая кровь, — догадываюсь я, встревоженный. Я провожу языком по пересохшим губам.

Кровь, да, кровь. Эфир и другие телесные вещества, которые мне не терпится вдохнуть на её останках.

Пытаясь скрыть свою алчность за маской учтивости, я почтительно приветствую нашу жертву, в то время как уверенный тембр моей ученицы берёт верх над суетой её учителя.

Эмилия откидывает капюшон, изображая вид святой грешницы.

— Что ж, это… я нахожусь в… затруднительном положении.

Акушерка разражается жирным смехом.

— Я так и думала, дитя моё, иначе вас бы здесь не было. Но не волнуйтесь, миссис Уиллоби обо всём позаботится.

— Правда? О, благодарю вас, мадам!

Моя забавная улыбка внезапно теряется в чёрном взгляде нашей собеседницы. О да, без сомнения, ты из наших.

Иди, маленькая добыча, иди развлекись с нами. Если бы ты знала, как я умираю от желания развлечься с твоими внутренностями.

— Вы отец ребёнка или мадемуазель? — озадаченно спрашивает она меня.

Её замечание заставляет меня набросить хищную улыбку. Да, да, я сделаю из неё корону, а твои кости послужат мне троном.

Я знаю, как мой убийственный пост влияет на мою молодость, тем не менее, наши четырнадцать лет разницы не могут сделать меня родителем Эмилии.

— Как вы думаете? — язвлю я. — Должен ли я совершить инцест на ваших глазах, чтобы вы проглотили своё оскорбление? Это было бы с большим удовольствием…

Проворчав приятный выговор, Эмилия встаёт между нами, кладя успокаивающую руку на мой торс.

— Да, он отец моего ребёнка, мадам! Простите его за оскорбление, пожалуйста. Мы с ним пережили много испытаний в последние дни. Видите ли, мы безумно полюбили друг друга, миссис Уиллоби. К сожалению, мой отец воспротивился нашему союзу и велит мне выйти за другого. Я бы не стала избавляться от нашего ребёнка, если бы он согласился, но свадьба состоится скоро, а я… я…

Она разражается слезами столь трагично, что я кусаю щёки, чтобы сдержать своё веселье. Я, в свою очередь, принимаю опечаленное выражение.

К моему удивлению, гнев, кажется, хочет взять верх, когда я представляю её вынужденной к другим объятиям, нежели мои.

Она принадлежит мне. До самой смерти она принадлежит мне.

— Она твоя,min dreng. Твоя. Твоя. Твоя. Твоя.

Моя роль сорвана моей головной болью, я опускаю глаза, чтобы детоубийца31 не увидела в них ампутированный отблеск моего соперника.

— О, моё дорогое дитя, мне так жаль, — жеманничает она. — К сожалению, вы не единственная, кому приходится терпеть насильственный брак.

Эмилия всхлипывает, прежде чем грациозно промокнуть глаза.

— Правда, мадам?

— Да. Большинство моих клиенток находятся в таком же прискорбном положении, как и вы.

Она кладёт узловатую руку на щеку. Мысленно я перечисляю порядок действий, чтобы изъять её конечность.

— Но всё уладится, вот увидите.

Разумеется. Хорошая ванна в тёплой крови, и мой рассудок будет как новенький.

— Ты уже пользовался этим методом когда-то, min dreng32 . И не испытал от этого больше удовольствия.

— В самом деле,min farbror33 , я лишь навлёк на себя гнев Артура, которому пришлось днями оттирать ванну.

Под раздражённым взглядом Эмилии я издаю едва заметный оскал за рукой, вспоминая разгневанные морщины моего покойного дворецкого. Иногда мне не хватает его эффективности. Хотя Энтони когда-нибудь станет достоин своего места, его очевидное отвращение к моей работе иногда оставляет меня в недоумении. По крайней мере, у нас с Артуром было одинаковое художественное чутьё.

Какая расточительность!

— Итак, скажите мне, — продолжает акушерка, — на каком вы сроке?

— Примерно два месяца.

Костлявый отброс хмурится.

— Это поздно, вам следовало прийти раньше.

— Это проблема? — беспокоится Эмилия.

Наша хозяйка набрасывает беззубую улыбку.

— Нет ничего, чего бы не могли исправить мои иглы, мадемуазель.

Моя бабочка покусывает свои восхитительные губы.

— Это будет… больно?

— Немного, — отвечает она, пожимая плечами. — Но это цена, которую приходится платить за скрытую любовь. Не так ли?

— Несомненно, — торжественно подтверждаю я.

Эмилия поднимает на меня озадаченный взгляд.

— Вы заплатили бы её своим телом, если бы этот ребёнок был нашим?

Я незаметно киваю.

— Разумеется, нет, min sommerfugl. Мужчина, который жертвует своей женой, не заслуживает дышать рядом с ней.

— Я постараюсь запомнить это для моего будущего мужа, милорд. Тем не менее, Тобиас кажется мне вполне респектабельным.

Моя челюсть сжимается при безмолвном упоминании этого имени. Этот проклятый американец занимает слишком много места в её разговорах с Лукрецией. Должен ли я заставить его исчезнуть, прежде чем он найдёт своё место в нашем макабрическом сценарии?

Как раз есть клочок земли возле нашего лабиринта, который не прочь получить удобрение…

— Итак, — прерывает меня акушерка в моих размышлениях, — следуйте за мной по ту сторону занавески, пожалуйста. Месье, подождите нас здесь. Мы ненадолго.

Рука Эмилии собирается отпустить мою, когда я против воли удерживаю её. Как жалко! Я научил её обезвреживать свою жертву, так почему же я не хочу отпускать её?

Она смотрит на меня, ошеломлённая, затем встаёт на цыпочки и целует меня в щёку.

Поцелуй, который я хотел бы приговорить к пожизненному на моей коже.

— До скорого, любовь моя, — шепчет она.

Моё дыхание становится коротким от этого отвратительного знака привязанности.

Однако глубинное желание заставить её кричать толчками бёдер терзает мой член сладкой агонией.

Я подношу её руку к своим губам и оставляю поцелуй благоговения на внутренней стороне её запястья.

— Удачи,min kære.34

Она краснеет, дикий блеск таится в её зрачках, затем она отстраняется от меня и поворачивается ко мне спиной, чтобы последовать за акушеркой. Последняя задёргивает за собой занавеску, оставляя меня единственным судьёй представления Эмилии.

Сквозь запятнанную нищетой ткань я слышу, как они шепчутся о доверительных вещах и проклинают мужской пол, прежде чем концерт инструментов не повторит их представление, вероятно, осквернённое микробами.

Через несколько минут внезапно раздаётся глухой звук. Опьяняющий звук полотна, упавшего на пол, которое только и ждёт своего художника, чтобы преобразиться.

— Дориан? Можете войти.

С восхищённой улыбкой я вприпрыжку подхожу к своей ученице, чьи зрачки сверкают вожделением, в то время как её кукольный цвет лица одевается в нежный розоватый оттенок.

Никакой макияж в мире не сможет с таким блеском заменить убийственное возбуждение.

Её руки, лежащие на её волнующих изгибах, жестикулируют при моём приближении, чтобы представить мне своё подношение.

— Позвольте представить вам миссис Луизу Уиллоби, подпольную акушерку, убийцу женщин и, я надеюсь, мой первый успешный опыт на пути к эмансипации.

Я с гордостью изучаю шприц, вонзённый в шею женщины. Её успехи не перестают льстить моей учительской надменности.

— Что вы думаете, min farbror?35 Достаточно ли я достоин вашего обучения?

— Ты будешь достоин, когда твой труп будет гнить рядом со мной. Не раньше.

Я усмехаюсь перед её погребальной речью. Эмилия открывает рот, чтобы осведомиться о нашем разговоре, но я останавливаю её твёрдым жестом. Разочарование вызывает надутый вид на её полных губах, но я сопротивляюсь. Она ещё не способна слышать это. Возможно, наша связь никогда этого не позволит. Неважно, у неё не будет выбора.

Я не оставлю ей никакого.

— Хм, я вижу, ты больше не нуждаешься во мне, min sommerfugl. Ты теперь готова лететь одна.

Её взгляд ранит остриё моего сарказма.

— Это неправда, Дориан. Мне всегда будет нужен змей, чтобы расчищать мои небеса.

Я вздрагиваю, когда она быстро отворачивается, чтобы позвать массивный силуэт Уинстона. Пока великан грузит нашу жертву на своё крепкое плечо, я вглядываюсь в великолепное лицо моей протеже в поисках ответа.

Неужели она наконец вспомнила мою колыбельную?

Если так, то заря её воспоминаний уже недалека от того, чтобы вторгнуться в нашу тьму. Да смогу я, несмотря ни на что, остаться в её милости, чтобы она всё ещё обращалась к моей вечной ночи.

И позволила утру всегда возвращать её ко мне.

Глава 20

Она твоя. Она наша

Дориан

Чистилище, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

27 августа 1888 года

Пока Уинстон закрепляет ноги акушерки в стременах, я восхищённым взглядом изучаю тонкие улучшения, внесённые в препаровальный стол. Привинченные к латунным пластинам, блестяще обработанные наголенники с помощью ремней позволяют удерживать нижние конечности жертвы на весу в согнутом и разведённом положении. Пурпурное бархатное кресло на колёсиках было даже установлено в торце алтаря, чтобы оператор мог пытать с роскошью.

Я улыбаюсь этому невероятному женскому штриху, который напоминает мне тот, что был внесён в особняк заботами моей ученицы.

— Как вам это нравится, милорд? — гордо спрашивает она меня. — Удобно ли вам?

— Что ж, я узнаю в этом твоё пристрастие к изысканности.

— Привитое вашей прециозностью, если не ошибаюсь.

Мы обмениваемся понимающей улыбкой.

— Разумеется. Однако, хотя твой выбор цвета и уместен для этой задачи, кровь рискует запачкать его элегантность, тебе не кажется?

Она пожимает плечами и гордо выпрямляет подбородок.

— Поэтому он съёмный, Дориан. Я заказала сшить дюжину таких Милли и Саре на случай непредвиденного кровотечения. Убивать никогда не должно означать отсутствие комфорта. И я хочу чувствовать себя удобно для того, что последует.

Я с грохотом аплодирую её новаторскому подходу. Она усмехается и кланяется в реверансе перед своим покорённым зрителем.

— А стремена? — продолжаю я.

Уинстон начинает взвизгивать о своём присутствии.

— Это я, милорд! Мадемуазель дала мне чертежи из своих медицинских книг. Это хорошая работа, правда?

Я быстро поворачиваюсь к нему, мой разъярённый взгляд переходит от его идиотского силуэта к соблазнительному скальпелю, разложенному на рабочем столе.

Перехватывая мои убийственные намерения, Эмилия незаметно убирает его с моего поля зрения, предварительно фыркнув от смеха.

— Мне не кажется, что я давал тебе слово, Уинстон.

Слуга бледнеет и нервно теребит полы своего пиджака.

— О, простите меня, милорд.

Лазурные радужки Эмилии приказывают мне проявить сатанинскую благотворительность. Я устало вздыхаю и провозглашаю этот обескураживающий альтруизм, который она всё чаще умудряется из меня вытягивать.

—Godt, godt36 . В самом деле, я признаю, это очень хорошая работа, Уинстон. Ты получишь одну ночь в чистилище за свою дерзость. А поскольку твоя работа была тонко выполнена твоими неуклюжими руками, я разрешаю тебе взять с собой половину свечи.

Поскольку этот большой болван до смерти боится темноты, моё наказание кажется мне одновременно и забавным, и великодушным.

— Вы слишком добры, милорд, — хнычет мой кучер.

— Я знаю, Уинстон. Если бы ты знал, как я иногда сам себя пугаю.

Слуга заканчивает установку, затем по моему приказу покидает комнату, оставляя нас наконец одних. Моя ученица поднимает свои раздражённые глаза к небу, пока я обхожу стол, чтобы присоединиться к ней.

Как всегда, её тело воспламеняется желанием при моём приближении. Как всегда, мне нравится раздувать его угли.

Я скольжу своими бесстыдными глазами по её формам, облепленным тренировочными брюками, вызывая алый румянец на её смущённых скулах.

— Гинекология, min sommerfugl37 ?

— Соблюдение modus operandi38 , милорд.

Я наклоняюсь и томно глажу основание её шеи. Её глотание умирает под моими ненасытными пальцами.

— Ты знаешь, что моя галантность обязывает меня так не прикасаться к женщинам, — мурлычу я.

— В самом деле, в этом и заключается принцип вашей убийственной предупредительности. Так что к счастью, я не мужчина, Дориан. Разве это не открывает ваше искусство для других перспектив?

Я даю волю своему ликованию. Куда же делось это хрупкое насекомое, которое падало в обморок перед вазами бальзамировщика? Неужели я в конце концов раздавил его в своей кровожадной ладони? Нет, его крылья слишком непокорны, чтобы позволить запереть себя в моём коконе жестокости.

И, чёрт возьми, как же мне это нравится!

— О, ты даже не представляешь, — ликую я. — Но скажи мне, Эмилия, ты сегодня как-то особенно расположена творить зло.

Она вздрагивает, прежде чем дать волю своим слезам. Каким бы мучителем я ни был, моё обучение в конце концов так и не смогло победить в ней эту прискорбную жалость к другим. Однако, даже если зверь находит это очень досадным, человек радуется этому уцелевшему чувству.

В конце концов, моё создание не всё уничтожило в своих когтях.

— Все эти женщины… Эти семьи. Я общаюсь с ними уже несколько недель, Дориан, слушаю их рассказы, вытираю их слёзы. Я ждала этого момента так долго.

Мой большой палец касается её щеки, покинутой слезами, прежде чем напиться похотью из оазиса её рта.

— Как ты себя чувствуешь?

Она молчит, затем признаётся мне виноватым шёпотом.

— Нетерпеливой. Могущественной. Непобедимой. И немного напуганной тоже, признаю.

— Ты не должна бояться.

Озорная улыбка проступает под моими пальцами.

— Потому что страх ведёт в могилу?

— Нет. Потому что я останусь рядом с тобой.

Её охрипший от склонности голос произносит осторожную просьбу:

— Сможете ли вы ассистировать мне?

— Это будет честью, min sommerfugl. Объяснишь ли ты мне суть наших развлечений?

Она поднимает между нами щипцы и щёлкает ими в воздухе.

— Нет. Я предпочитаю развернуть ваш подарок у вас на глазах, милорд.

Мой смех теряется на её виске, где я усердно оставляю дорожку одобрения. Её лихорадочное тело выгибается под моими поцелуями, пока мои руки укрощают волну её бёдер. Освобождённая её стонами удовольствия, моя извращённость воображает на краткий, похотливый миг, как устанавливает её на место акушерки, чтобы проверить прочность стремян. Моя мужественность, затвердевшая от этого мучительного видения, я прижимаюсь бёдрами к её, в очередной раз поздравляя себя с тем, что согласился на её вещественную просьбу.

Задыхаясь, она откидывает голову назад и закрывает веки, кусая нижнюю губу, чтобы пресечь наше разочарование. Мой жадный язык чертит моё смятение от кончика её ключицы до уха, где я хриплым тембром шепчу свою очевидность:

— Что же я сделал небу, чтобы заслужить такую талантливую ученицу?

Она тотчас замирает. Её кожа, дрожащая от отвращения, ускользает от моих предупредительностей, призывая ледяные лезвия на дно этой пропасти, вновь установленной между нами.

Разочарованный, я рычу от своего обездоления ещё до того, как смог его испытать, в то время как она уже воскрешает свою месть.

— Вы уничтожили её семью, милорд.

Я покашливаю неверным смехом, чтобы скрыть свою досаду.

— О, правда, я забыл. Тем не менее, усилие стали того стоило. Посмотри на себя, Эмилия.

Я властно сжимаю её руку и подношу к своим губам. Ошеломляющее облегчение охватывает меня, когда я замечаю, что она не уклоняется.

— Жемчужина невинности в оправе жестокости, — провозглашаю я. — Самая бесценная и самая коварная из всех.

— Смотрите, как бы эта оправа не сомкнулась на ваших пальцах, Дориан, — иронизирует она. — Было бы очень жалко повредить ваши руки пианиста.

— Жизнь художника полна риска, Эмилия. К тому же, драгоценность внутри достойна того, чтобы ею завладели.

— Она задушила бы вас своей ненавистью.

— Или её блеск возвысил бы моё убранство жестокости.

Её выражение становится обиженным.

— Я не украшение, милорд.

Я наклоняю голову и целую золотую бабочку на её шее, наслаждаясь её дыханием, замирающим для меня.

— Нет, не украшение. Это не мешает тебе быть моим драгоценным камнем.

Она отступает на шаг и отводит свой взгляд.

— Вам не следовало бы говорить мне такие вещи, Дориан.

Я хмурюсь от непонимания. Из всех этих ничтожных существ только она кажется мне достаточно важной, чтобы я мог взяться за разгадку её эмоций.

Однако в этот миг она оказывается столь же непроницаемой, как и крепость моей души.

— Почему же?

Она укрывается в раздражающем молчании и направляется к голове акушерки, чья отвратительная нагота сжимается при её приближении.

—Godt39 , милорд, — уклоняется она, прочищая горло. — Я попрошу вас встать слева от меня, пожалуйста. Я собираюсь принять нашу гостью как подобает.

Затем, не дожидаясь моего ответа, она наклоняется над своей жертвой. Пелена свирепости окутывает её девичье смятение.

— Посмотрите-ка, кто к нам вернулся. Скажите мне, миссис Уиллоби, говорит ли вам что-нибудь имя Питтон?

Ядовитое молчание отвечает ей.

Она не отвечает. Они никогда не отвечают.

— Скотт, быть может, или Хау? — настаивает она. — Вы не оставили им ни единого шанса, но я не буду столь же жестокой.

Резким движением она поворачивает подбородок своей жертвы к выходу. Её убийственное превосходство знаменует её власть над моим самоубийственным вожделением. Чего бы я только не отдал, чтобы позволить ему излиться в моей нетерпеливой плоти.

Вскоре она наконец дарует мне это. Болезненная пульсация внезапно отбивает ритм этой отвратительной отсрочки.

— Скоро ты присоединишься к нам, min dreng.

— Да, min farbror. Скоро.

— Я ввела вам только 2 мл яда. Вы будете всё чувствовать, вы будете страдать до потери рассудка. Однако если вам удастся встать и выйти за эту дверь после завершения гистерэктомии, я позволю вам уйти, — заявляет Эмилия.

— Гистерэктомия40 ? Вот это интересная программа, — торжествую я.

Она поднимает на меня забавные глаза и прикладывает указательный палец к губам.

— Тсс, милорд, вы восхититесь моим гением позже. Я объясняю, а вы знаете, как важно, чтобы жертва понимала суть своих пыток.

Я смеюсь, прежде чем делаю вид, что зашиваю губы будущего трупа.

— Прости меня, min sommerfugl. Продолжай, пожалуйста.

Судья с золотыми волосами снова наклоняется над обвиняемой и продолжает свой неумолимый приговор.

— Вы отняли у них их женственность и их жизнь, мадам. Поэтому я отниму у вас одну и подарю вам другую. Разве я не проявляю великую доброту?

— Всё ещё слишком большую на мой вкус, — бормочу я.

Чёрный взгляд заставляет меня немедленно заштопать рот, потрескавшиеся от моей дерзости. О, как же мне не терпится, чтобы её новая власть осуществилась в моих простынях, прежде чем я предамся могиле.

— Удачи, миссис Уиллоби, — звериной улыбкой заключает она. — И да сжалится над вами ад.



Стоя слева от Эмилии, сидящей перед безднами этой женской тайны, которую мы будем препарировать вместе, я наблюдаю, как её изящные руки хлопочут над подготовкой инструментов.

Она раскладывает их с дотошностью хирурга, заботясь о соблюдении порядка операций, как я её учил.

— Ты собираешься делать лапаротомию? — спрашиваю я, восхищённый её профессиональностью.

— Нет, милорд. Медицина развивается, знаете ли, — поддразнивает она меня. — Мы сделаем это естественным путём. Это позволит ей не иметь видимых шрамов. Если она выживет, по крайней мере.

Я скольжу хищным взглядом по испуганным глазам акушерки. Зверь смакует её панику как перед шквалом органических блюд, приготовленных нашим теперь общим кулинарным аппетитом.

— Само собой разумеется.

— Однако этот метод будет постоянно загораживать мне обзор. Мне понадобитесь вы, чтобы расширить поле зрения.

Я кланяюсь перед её жалобой, забавляясь её серафическим переворотом. То, что она низвергает дьявола из его чистилища, меня нисколько не беспокоит. Напротив, я нахожу это столь же освежающим, как кровавый дождь, пролившийся после смертельной жары.

— Я твой должник, Эмилия. Делай со мной что хочешь.

Она набрасывает дьявольскую улыбку.

— У меня тоже есть под рукой скальпель, Дориан. Не искушайте меня.

— Искушать тебя входит в мои благородные обязанности мужчины. Желанная женщина, которой ты стала, должна это знать.

Она икает от изумления, краснеет, затем движением головы указывает мне на поднос.

— Не могли бы вы, как испорченный мужчина, передать мне расширитель с тяжёлой рукояткой?

Я усмехаюсь и протягиваю руку, чтобы взять неизвестный мне стальной инструмент. Странно, я никогда не видел такого инструмента. Моё галлюцинаторное заблуждение сливается с любопытством.

Заинтригованный этим новым открытием, я протягиваю ей тяжёлый инструмент, намеренно касаясь её пальцев в столь же мимолётном, сколь и восхитительном контакте. Исключительно для того, чтобы напомнить ей, кто ведёт этот танец.

Моя партнёрша поднимает озадаченную бровь, прежде чем заставить мой вклад исчезнуть во влагалище акушерки. Несколько секунд спустя она вынимает руку, освободившуюся от предмета.

— Грузовой зеркальный расширитель будет оттягивать влагалище вниз на протяжении всей процедуры, — объясняет она мне охрипшим голосом.

— Завораживающе, — искренне восхищаюсь я. — Ты узнала это на занятиях по медицине?

— В самом деле, два месяца назад мы начали изучать гинекологию.

Она поднимает на меня насмешливую улыбку.

— Видите, Дориан, ваши деньги не пропадут даром с моим обучением.

— О, я и не ожидал ничего иного, кроме как преумножить их во внутренностях, min sommerfugl.

Она издаёт глубокий вздох и снова протягивает руку.

— Зеркало Брейски, пожалуйста.

Моё невежество блуждает над инструментами. Я должен был бы быть в ярости от потери контроля над своим искусством, но я испытываю лишь изысканное страдание от того, что позволяю собой так манипулировать моему возвышенному творению.

Последняя издаёт хрустальный смех перед моим колебанием.

— Та, что похожа на мастерок, милорд.

— Ах, очень хорошо.

Я протягиваю его ей, но она отказывается кивком.

— Два, пожалуйста.

Когда пара наконец в её распоряжении, она вводит зеркала с каждой стороны верхней части матки и поднимает их, обнажая шейку матки для моих заинтересованных глаз.

— Представляю вам шейку матки, милорд. Теперь я попрошу вас удерживать их в таком положении, чтобы я могла продолжить.

Радостный от того, что наконец могу участвовать, я беру дальнее зеркало правой рукой, затем другое — левой. Моя ученица хихикает, когда я с ужасом понимаю, что мои скрещённые руки загораживают ей обзор.

— Милорд?

— Да, мэтр?

При этом титуле, заслуженном моей непривычной неуклюжестью, она содрогается от удовольствия на своём месте и очаровательно отчитывает меня.

— Как вы хотите, чтобы я могла нормально оперировать, если вы мешаете моему полю зрения?

— О, прости.

Я немедленно меняю положение под её опытным взглядом.

— Вы полностью прощены, — шутит она.

— Берегись, min sommerfugl, — рычу я, подбадриваемый своим дядей. — Ты знаешь, как я ненавижу, когда мной командуют.

Она пожимает плечом, ничуть не обожжённая моим изменившимся тоном.

— Разве всё не зависит от того, кто командует? Я строго следую вашему преступному идеалу, Дориан.

— Входит ли в него деспотизм? — строго продолжаю я.

Эмилия порхает своей насмешкой над моими змеиными клыками, обнажёнными безумной улыбкой.

— Только эмансипация, милорд. Государь не может терпеть угнетателя.

— Будь осторожна, Эмилия, — смягчаюсь я. — Если ты продолжишь в том же духе, твои лести приведут тебя в мою постель задолго до того, как ты сможешь держать её матку в руках.

Её лицо, омрачённое лицемерной тенью приличий, она берёт щипцы, которые в выдохе называет Pozzi, затем захватывает шейку матки и резким движением тянет её на себя.

Жалобные стоны акушерки сопровождают своей погребальной песней этот маточный взлёт.

— Я предпочитаю такую форму гинекологии, милорд, — хлестко отрезает она.

— Очень жаль, min sommerfugl. Мои познания в этой области, к сожалению, ограничены. Но как тиранический «государь», я желаю знать каждого из своих подданных досконально.

Её лезвие уклоняется от моей реплики, принимаясь терпеливо вырезать ткани вокруг матки, одновременно заставляя меня передвигать зеркала по мере своих разрезов.

Обиженный её затянувшимся молчанием, я намеренно ослабляю твёрдость своей позиции в тот момент, когда она заканчивает, вызывая её рык гнева.

— Милорд, вы расслабляетесь! Какой смысл во всех этих боевых искусствах, если вы не можете как следует удерживать два жалких зеркала?

— О, мне жаль, min sommerfugl, — скрежещу я сквозь зубы. — Видишь ли, твоя дерзость имеет свойство заставлять дрожать мои убийственные порывы.

Она выпрямляется и испепеляет меня взглядом.

— Обуздайте их хотя бы на время моей операции. Моё тело всегда будет здесь для вашего наказания.

Зверь наклоняет голову набок, живо заинтересованный её подразумеваемым предложением.

— Неужели это приглашение, Эмилия?

Она заикается, исправляя свою ошибку, продиктованную бессознательно её чувственной склонностью.

— Я… нет, я… Вы отвлекаете меня, Дориан! Прекратите немедленно! Тем более что я приступаю к деликатной фазе.

Я облизываю губы своим похотливым языком.

— Объясни её мне, Эмилия, я жажду учиться.

Она с трудом сглатывает и снова сосредотачивается на своём творении.

— Я должна освободить матку от всех плотских пут. И для этого мне нужно перерезать обе маточные артерии.

— Хм, это может сильно кровоточить, — замечаю я. — Ты уверена, что хочешь действовать таким образом?

Я поворачиваю голову, чтобы обратиться к акушерке, чьи глаза закатываются от боли.

— Вы не сможете сказать, что я не ходатайствую в вашу пользу, мадам.

Я гримасничаю, подбородком указывая на сиденье Эмилии.

— Хотя меня беспокоит главным образом судьба вот этого.

— Съёмное, милорд.

Я издаю преувеличенный вздох облегчения.

— Правда, я забыл. В таком случае, ты имеешь моё полное одобрение. Вы тоже, мадам. Истекайте кровью сколько позволит ваше тело, не стесняйтесь ради нас. Но всё же старайтесь избегать моей рубашки, я к ней привязан.

Ученица насмехается над учителем своим лукавством.

— Разве она не тоже съёмная, Дориан?

Мои губы растягиваются в дьявольской улыбке.

— Только наедине.

Остаток её урока вырывается из её горла, сжатого моими призрачными пальцами.

— Итак, я говорила об артериях. Видите, милорд, если присмотреться, они не прямые, как на анатомических рисунках, а скорее зигзагообразные.

Загипнотизированный её учительским тоном, я наклоняюсь над этими сосудами.

— О, в самом деле.

— Знаете, почему?

Я улыбаюсь перед её уверенностью, охотно поддаваясь этой битве знаний.

— Я отдаю свой раздвоенный язык бабочке, Эмилия. Как я тебе говорил, мой опыт ограничивается исключительно мужским телом.

Проблеск досады аргументирует её коварный оскал.

— Если бы вы проводили меньше времени с месье Грэмом или месье Уайльдом, вы бы лучше знали женскую анатомию, Дориан.

Её ревность накатывает на мои вены, впрыскивая антидот к яду, который я намеревался влить ей своим красноречием.

— Я не против дополнительных занятий, профессор.

Она заикается в ответ.

— Знайте, что когда женщина беременна, милорд, матка увеличивается в объёме, чтобы вместить плод, отсюда её извилистый вид, который позволяет ей приспосабливаться к этой трансформации.

— Чудо природы, — восхищаюсь я. — Какое удовольствие — вырезать его, зная его извилины! Благодарю тебя, min sommerfugl.

Удовлетворённая, она возвращается к своей практике и перерезает артерию. Немедленно поток крови пятнает её пальцы, погружая органы в настоящую кровавую оргию.

Я украдкой наблюдаю за лицом моей протеже, чья бесстрастная маска трескается от демонической радости. Её сверкающие радужки погружаются в алый алкоголь, опьяняясь пузырьками гемоглобина, которые искрятся в бегстве этой ничтожной жизни. Этот убийственный пир распространяет свой вкус на её алые губы, которые она сжимает от жадности, спеша скрыть своё наслаждение за маскарадом целомудрия.

Не от меня, моя бабочка, — хочется мне прошептать ей. — Не тогда, когда ты стоишь рядом с тем, кто отнял у тебя девственность.

Твоя невинность может гнить на шесть футов ниже в гробу твоего прошлого, всё, что я вижу в тебе, — это будущее. Моё. Твоё. И всех тех, кому однажды выпадет привилегия излиться на твоё лезвие.

Я с обожанием созерцаю её черты, освобождённые от всякой морали, и внезапно её ощущения становятся моими.

Наши истерзанные души вместе очищают смертельный яд нашего лишения. Я чувствую, как её сущность завоёвывает мою боль, соблазняет её, ласкает. Её тепло обвивается вокруг моего сердца, бьющегося в том же бешеном ритме, что и её. Будь оно похоронено, обращено в прах, в пепел в очаге моего безумия, оно ответит на её зов.

Зов её души, её половины, её законной наследницы.

Я вздрагиваю, когда её страстная улыбка распространяет свою лаву по моим сосудам, воспламеняя мою нервную систему, вырывая один за другим когти моего дяди, вонзённые в мой разум.

Мгновенно я выдыхаю свою боль, когда мигрень изгоняется гейзером моего обретённого рассудка. Мои мысли становятся светом, моя ярость — тьмой. Краски оживают, сияя более ярким блеском. Кровь становится рубином, её глаза — сапфиром. Звуки взрываются в нежной гармонии. Кожа, которую пробивают, пульсация её сонной артерии. Всё усилено. Всё возвеличено. Я жив, мёртв среди живых, и всё же в этот миг у меня возникает ощущение, что я издаю свой первый крик.

Не сознавая своей власти в моём королевстве, Эмилия твёрдой рукой зажимает отверстие артерии, уменьшая поток этой пурпурной реки.

— Ваша рубашка цела и невредима, милорд?

Глаза моей родственной души, потерянные в своей работе, омрачаются странным выражением. Я моргаю, заточая этот экстаз за стеной своей игривости. Но она уже пробита страхом перед тем, что нас связывает.

— Похоже на то. Не скрывай своего разочарования, min sommerfugl. Притворство тебе не к лицу.

— Вы правы, милорд, — ворчит она. — Отвращение больше подходит моему цвету лица.

Она поднимает скальпель, готовясь повторить свой жест на второй артерии, когда кусает губы и протягивает его мне.

— Не хотите ли завершить процедуру и утолить свои мрачные наклонности, Дориан?

— Нет, Эмилия, — отказываюсь я менее тягучим голосом. — Думаю, я только что пережил их много раз.

Она поднимает на меня свои радужки, её рот приоткрывается от удивления.

— Ваши… Ваши черты, милорд. Они изменились, они… умиротворены.

— Как и после каждой моей убийственной трапезы, min sommerfugl.

— Но вы не… вы никого не убили. Это я…

Её внезапное понимание пятнает её зрачки мрачным ликованием.

— Вы насытились моими ощущениями, — тихо выдыхает она.

— «Разделил» было бы более точным словом. Семантика, Эмилия. И да, твоё удовольствие стало моим.

Я одариваю её жарким взглядом.

— Разве это не прекрасно?

Она качает головой, отводит глаза, захваченные противоречивыми эмоциями.

— Нет, я не… Я не испытывала ничего подобного. Я просто… я…

— Эмилия. Emilia, se på mig.41

Она повинуется мне, маленькое создание, ещё слишком хрупкое, чтобы я решился бросить её на произвол судьбы. Нет, нашей судьбы.

Отныне больше нет «я». Всё — «мы».

— Что ты чувствуешь, когда вырезаешь её?

— Я…

— Sandheden.42

Она вдыхает и выдаёт мне это на блюде, запятнанном нашей кровью, смешанной одним пороком.

— Свободу. Я чувствую свободу, Дориан. Я хороню её свободу, но выкапываю свою.

— Тогда возьми её, Эмилия. Она твоя. Она наша.

Удовлетворённый её ответом, эхом её ещё смутных воспоминаний, я подбородком указываю на вторую артерию.

Она боязливо улыбается и отводит взгляд. Её внезапная трусость вызывает у меня неуместное желание взять её в свои объятия. Однако моя роль ассистента велит мне оставаться на месте. Медленно она оживает, продолжая свою работу над вторым сосудом. Но когда она принимается за связки, беглый взгляд и обменянная улыбка возрождают её метаморфозу.

Её жесты становятся более острыми, её речь — более ясной, её воля — более садистской. Она играет со своей жертвой, манипулирует ею, предлагает ей луну, когда её лезвие превращает её в кровавую массу.

Наконец, она извлекает матку, вырванную из живота акушерки, показывает ей принесённый в жертву орган, прежде чем небрежно бросить его на пол. Затем она встаёт, отстёгивает ремни и просит меня отойти, пока она наклоняется, чтобы прошептать ей надежду.

— Дойдите до этой двери — и вы будете жить.

Не дожидаясь, пока её палач отойдёт, казнимая с трудом садится, скользит в своей крови и падает со стола, мыча от боли. Дрожащими руками ей удаётся подняться на ноги, делая шаги столь же монотонные, сколь и её голосовые связки, всё ещё плачущие ядом.

Я скрещиваю руки, наслаждаясь представлением. Поощряемый хихиканьем моей ученицы, я протягиваю руку и опускаю большой палец на манер императора, предающего смерти своего разочаровывающего гладиатора. Почти тотчас веки акушерки вздрагивают от ужаса, когда её кишечник изливается потоками через многочисленные бреши в брюшине, сделанные Эмилией. Она падает, пытается втянуть свои кишки обратно в тело, прежде чем кровотечение окончательно не распластывает её на полу.

Моё веселье, сдерживаемое во время операции, когда я видел, как она расставляет свою ловушку, наконец способствовало нашему убийственному блаженству.

— Вы были правы, милорд, — сияющим тоном заявляет она. — Пытка надеждой — самая упоительная из всех.

Я разражаюсь смехом, пока жертва ползёт теперь к двери. Её ногти отрываются о камень, который она царапает, чтобы продвинуться вперёд. Жалко, но так мило.

— Я рад наконец разделить это с тобой, min sommerfugl. Если бы ты знала, как долго я ждал, когда услышу это от тебя.

Её очаровательное лицо сияет новой радостью, заворожённое её истинной природы.

Одним шагом она присоединяется к своему первому наброску и опускается на колени рядом с ней.

— Неужели вы действительно верили, что я позволю вам жить, мадам? Испытывали ли вы эту уверенность, эту убеждённость, что проживёте ещё один день? Это та самая надежда, которую вы разрушили, позволив артериям всех этих женщин истечь кровью.

Резким движением она снимает оба зажима, вырывая у агонизирующей приглушённый крик боли. Киноварная лужа мгновенно заливает чистилище. Я закрываю глаза, вдыхая воздух, насыщенный металлом и отчаянием. Лучшие духи в мире, и они тоже теперь наши.

— Возможно, вы и были детоубийцей, мадам. Но я — создательница демонов, и ваш новый дом уже ждёт вас, чтобы сгореть.

С этими святыми словами Эмилия выпрямляет свою величественную хищническую фигуру. Я приближаюсь к ней, с пылом целую её пальцы, запачканные эфиром, и кладу их на своё предплечье.

— А что, если мы вместе сочиним эту свободу на нашем пианино, min sommerfugl?

Мой двойник бросает последний взгляд на умирающую, прежде чем даровать мне улыбку, столь же умиротворённую, как и моя.

— С огромным удовольствием, милорд.

Глава 21

Лебединое озеро

Эмилия

Резиденция Брамеров,

Кенсингтон, Лондон

30 августа 1888 года

Держась под руку с Дорианом, я созерцаю, как анонимный бестиарий заставляет кружиться в вальсе принципы животного царства. На танцевальной площадке львы и газели, охваченные лихорадкой, танцуют на углях своего перемирия, в то время как грациозные кошки и мыши превращаются в оперных крыс. Завораживающая какофония красок мерцает в свете многочисленных канделябров, расставленных вокруг площадки. Тени танцующих пар обнимают свет, развлекаясь в химере, который на один вечер душит своим пламенем лондонскую стыдливость.

Зачарованным взглядом я смотрю на великолепие комнаты — от расписанного библейскими сюжетами потолка до стен с тонкой позолотой, местами украшенных большими зеркалами в золотых рамах. Обычно моё настроение охотно осудило бы это место за вычурность, но с тех пор как я впервые выступила в роли судьи и палача, ничто, кажется, не может омрачить моего настроения.

Моя чувствительность обдирается о мои чувства, обострённые моей невинностью, адреналин в крови. Всё моё окружение отныне исповедует свой таинственный мир. Тот, что вырван из чрева акушерки. Тот, что был скрыт от меня так долго. После всех этих лет мои глаза наконец открыты.

И я вижу.

Впервые в моём существовании.

В этом новом мире даже самый блёклый цвет становится самым ярким из всех. Цветы в моей оранжерее становятся экзотикой, цветы Дориана — эдемскими. Звуки тоже не отстают. Скрежет вилки о фарфор становится сонатой ре минор. Крики моей жертвы — божественным концертом. Наконец освободившись от своих кошмаров, я ловлю себя на том, что смеюсь без причины или кружу свою радость посреди нашего бального зала под хищным взглядом Дориана.

Тем не менее, несмотря на мой обретённый сон и эти небесные ощущения, мне случается также вновь соединяться с демонами моей моральной скорби. Если днём я пою о своей свободе, то ночью я иногда оплакиваю свое подчинение, задавая себе вопросы, на которые я совершенно неспособна ответить.

Каким созданием я становлюсь? Останусь ли я пленницей кровавого будущего или пленницей прошлого, которое всё ещё ускользает от меня?

Я молю воспоминания найти меня. Однако моё желание ускользнуть от них так же сильно, как и желание собрать их.

Итак, я снова спускаюсь каждый вечер, чтобы присоединиться в его объятиях к моему настоящему. Нашему с тех пор, как мы разделили это кровавое удовольствие. Он убаюкивает меня, успокаивает, говорит, что нет ничего постыдного в том, чтобы принять ту, кем я являюсь. Его поддержка заражает моё отвращение к самой себе, вкус его ласк делает его более приемлемым. Мало-помалу я становлюсь столь же влюблённой в кровь, пролитую на моих руках, как и в ту, что бьётся в груди Дориана. И моя зависимость от того и другого только растёт. Растёт до невыносимости. Растёт до желания навсегда утопить в ней свою ненависть. Однако чувство, которое из этого возникло бы, кажется мне слишком высушенным моим страхом, чтобы выкрикивать его в пустоте его сердца.

Наша связь, всегда настороже к малейшей моей мысли, моя родственная душа наклоняется к моему уху, чтобы прошептать:

— Видишь их,min sommerfugl43 ? Слышишь, как они празднуют твою свободу?

— Всё — хаос, — восхищаюсь я. — Всё прекрасно.

Его ласковая улыбка завладевает моей.

— И всё наше, Эмилия.

После безмолвного разговора, провозглашающего нашу близость, мы направляемся к Леноре, чьё слоновое платье контрастирует счернотой наряда её жениха.

Мы коротко приветствуем их — как раз успеваем заметить усы и обаяние Томаса Нила Крима, — прежде чем позволить им принимать гостей позади нас.

— Как ты его находишь? — спрашивает меня Дориан.

Я отгоняю кивком свои предрассудки добычи и сосредотачиваюсь на своём обострённом чутье хищницы.

— В его взгляде есть что-то… Он…

— Пустой? — предлагает он.

Я поднимаю свои встревоженные глаза на его маску королевской кобры.

— Опасный.

— Я тоже так думаю.

— Я… Я должна предупредить её, Дориан.

Моё тело поворачивается, но тотчас возвращается на путь фатальности его рукой.

— Ты ничего не можешь изменить, Эмилия. Каждая нить судьбы должна быть когда-нибудь перерезана. Мы можем быть ножницами, но не можем быть иглой. Пусть его нить перережется сама собой. Ты не всегда будешь рядом, чтобы сделать это.

Я сжимаю губы от гнева.

— Он причинит ей боль, Дориан!

Кратким нажатием на мой локоть он приказывает мне понизить панику на октаву.

— Откуда ты знаешь, min sommerfugl? В этом ли не весь интерес?

— Оставлять моих подруг умирать? — язвлю я.

Он останавливается и дарит мне поцелуй руки, не сводя с меня глаз.

— Позволять их судьбе позаботиться об этом.

Я собираюсь ответить своим гневом, когда Лукреция встаёт между нами, отстраняя руку Дориана внушительными оборками своего лилового муарового шёлкового платья. Её анисовая маска окружена клубком рептилий, чьи головы на концах пожирают её щёки. С преувеличенным жеманством она поворачивается ко мне, приветствует меня, а затем спешит занять моё место на предплечье моего опекуна.

Мой рот, запечатанный винтами ревности, я бормочу о её невежливости, когда она наконец решает восхититься нашими нарядами.

— Эмилия, твоё платье великолепно, моя дорогая!

Её шоколадные глаза порхают между мной и им, затем щурятся от недовольства.

— Я думала, ты будешь подходить к своему кавалеру, а не к своему кузену.

— В самом деле, — бормочу я, испепеляя забавную улыбку Дориана. — Но, похоже, кто-то решил иначе.

За несколько часов до бала я имела неудовольствие обнаружить на своей кровати большую коробку, содержащую платье, созданное по требованию портновского таланта моего опекуна. Правда, я недолго ждала, прежде чем попросить Сару одеть меня в него, настолько его безупречное великолепие затмевало моё раздражение.

Сделанная из настоящих лебединых перьев, кринолин из белого тафты расходится до пола, где шлейф приличного размера позволит мне парить на танцевальной площадке. На моей талии с тонкой конструкцией, покрытой перьями. Чуть выше, паря в чёрных облаках истерзанного разума своего создателя, атласный корсет с глубоким сердцевидным декольте пятнает свою безупречную белизну дорожкой из жемчуга и киноварных кристаллов. Идущие от каждой стороны моей груди, они скатываются алым дождём до конца лифа. Можно подумать, что лезвие вонзилось в моё сердце, чтобы излить мою кровь, ставшую рубином, в художественном воображении Дориана. Завершают туалет более пушистые перьевые эполеты, превращающие убийцу в лебедя.

Желанная и презренная. Ужасная и притягательная. Это платье подобно нашим иррациональным отношениям.

Но то, что может выразить ткань, никакие слова ещё не в силах описать. Кроме слов моего опекуна, написанных его пером, столь же искусно, как и это платье. Его записка, сопровождаемая белой маской, украшенной сбоку красной бабочкой.

«Наши демоны, возможно, различны, но наши души ещё никогда не были столь похожи».

Дориан.

Я поднимаю глаза на своего подобного в маске из эбенового змея, чей чёрный сюртук украшен эполетами из перьев того же оттенка, как и его длинный плащ, чей величественный плюмаж венчает его князем летучих теней. На его левой груди такой же каскад гемоглобина обрушивается из его сердца.

Когда я впервые увидела его наряд на лестнице особняка, «Лебединого озера» с моего дебютантского бала навязались его сбивающему с толку безумию. Я поняла, что целью творения Дориана было лишь обезобразить балет Чайковского, чтобы сделать его нашим.

Когда мы вместе, тьма развращает свет. Чёрный лебедь компрометирует белого лебедя. Наши родственные души убивают друг друга в этой зловещей хореографии, обрекая их никогда не освободиться друг от друга.

Он умирает — я исчезаю. Я существую — он живёт.

Моё падение в нору порока лишь подкрепило эту очевидность. Я не могу убить его, не ощутив при этом укуса смертельного удара.

Его плоть — моя, моя кровь — его.

И его улыбка отражение этой уверенности, лишь притупляет лезвие моей воли.

— Разве это не великолепно? — спрашивает меня Лукреция.

Она восхищённо разглядывает потолок с люстрами, украшенными опалесцирующими кристаллами.

— Я не знала, что их семья так преуспела в делах. Мне казалось, что предприятие его отца было на грани банкротства.

— Теперь уже нет, Лукреция.

По крайней мере, не с тех пор, как смерть одного барона ввела семью Брамеров в милость к Её Величеству…

Внезапно пара незнакомых рук хватает меня за бёдра сзади, заставляя меня вскрикнуть от удивления.

— Это всего лишь я, — объявляет Тобиас. — Или, точнее: это я.

Я фыркаю от смеха, когда он кланяется, приветствуя меня поцелуем руки. Рептильные глаза Дориана за их маской пронзают его фамильярность.

Облачённый в более грубый наряд, чем у моего опекуна, костюм моего кавалера напоминает один из его тореадорских нарядов. Ярко-красный, увенчанный тёмными и прямыми эполетами, подчёркивающими его крепкую фигуру. Его зелёные радужки сверкают под маской из папье-маше золотистого оттенка.

Я поднимаю радостную бровь.

— Бабочка?

— Я подумал, что вам будет приятно, — указывает он на моё ожерелье.

Я краснею перед этим нежным вниманием.

— В самом деле, так и есть.

Лукреция протягивает руку, чтобы он мог оказать ей почести. Её щёки тоже краснеют, когда она встречает его смеющиеся глаза.

— Знаменитый Тобиас Майерс, — кокетничает она.

— Знаменитый?

Он поворачивается ко мне с радостным видом.

— Должен ли я понимать, что моя репутация предшествует вашему влечению ко мне?

— Ваш интеллект должен понимать, что она не следует за ним, — отвечает Дориан вместо меня.

Американец усмехается перед резкой репликой своего делового партнёра.

— А ваш джентльмен должен понимать, что дама способна говорить сама, милорд.

— Говорить, кричать и даже кусать, если понадобится, — добавляю я.

Мой опекун поднимает понимающую бровь.

— Но это известно только мне, min sommerfugl.

— Если только я не решу вонзить свои клыки молодой женщины в его мужскую плоть, милорд.

Его челюсть сжимается.

— Его бизонье мясо слишком дикое для тебя.

— Возможно. Тем не менее, оно кажется мне гораздо менее коварным, чем его британский аналог.

— Подожди, пока не сможешь его попробовать, прежде чем судить.

— Я буду дегустировать его на ваш манер, Дориан.

— Нежным в моих простынях?

Я облизываю губы, привлекая его жадный взгляд.

— Кровавым на моём лезвии.

Он издаёт громкий оскал, затем поворачивается к моему кавалеру. Более дружелюбным тоном они начинают беседовать о своих делах, в то время как Лукреция перечисляет мне личности каждого гостя — от их имён до любимых десертов. Мигрень Дориана, отправляющаяся в бега, собирается найти во мне убежище, как вдруг перед нами как по волшебству появляется поднос с шампанским.

Я протягиваю руку, чтобы взять бокал, когда угрожающий взгляд графа запрещает мне это.

— Вы не пьёте? — удивляется Тобиас.

— Я… Нет.

Его глаза следуют за моими и расширяются от изумления. Затем он вздыхает и протягивает мне бокал, властно вкладывая его в мою руку.

— Моя кузина не пьёт алкоголь, — шипит змей.

Тобиас выпрямляет свою статную фигуру.

— В Америке женщине не нужен мужчина, чтобы получить свободу пить или не пить.

— В Англии её свобода должна принимать предупредительность её наставника.

Второй папийон разражается смехом:

— Предупредительность или упрёк, милорд? Ваш акцент имеет свойство смешивать их в вашем враждебном рту.

— А ваш путает вежливость с болтовнёй.

Я сжимаю губы, чтобы сдержать смех перед этой лавиной мужской недобросовестности. Оставив изумление Лукреции, я поворачиваюсь к Тобиасу, заинтересованная этими заатлантическими нравами:

— Действительно ли женщины обладают там большей свободой, чем здесь?

Взгляд американца смягчается, чтобы ответить мне.

— В самом деле, Эмилия. Знаете ли вы легенду о Каламити Джейн?

— Женщина, которая одевается как мужчина? — морщится Лукреция.

Я внутренне ликую. Если бы она знала, что я ношу брюки, она бы потеряла свой салонный латынь.

— Она самая, — продолжает Тобиас. — Женщина, способная носить оружие и превосходить мужчин в алкоголе. Вот из чего сделана наша прекрасная страна.

Моё желание теряется тогда на его лице, привлечённое искушением его губ. Отвратительная усмешка Дориана немедленно возвращает меня к нему.

— Превосходить, в самом деле. Я бы даже сказал, перевосходить.

— На что вы этим намекаете, милорд?

— Что ваш дорогой символ свободы — не что иное, как алкоголичка-проститутка, которая, скорее всего, закончит свою жизнь разорённой в борделе. Это ли ваша прекрасная страна хочет предложить моей кузине?

Я безмолвно вопрошаю его рептильную ярость, но острая реплика моего соседа опережает меня.

— Должен признать, я этого не знал. Однако мне интересно, как вы можете это знать, милорд. Если только ваша «предупредительность» не имеет смелости признаться нам в этом.

— В самом деле, Дориан, — выдыхает смущённая Лукреция. — Это не кажется мне приличным, вам следовало бы…

— Мне довелось встретить Марту Джейн Кэнари в одном месте под названием Gem, — сухо отвечает мой опекун. — Предоставляю вам угадать суть нашей беседы. Я уверен, что ваш абсурдный патриотизм сумеет найти ответ.

Тягостное молчание внезапно воцаряется между нами. Уязвлённая этим откровением, я отворачиваюсь и проглатываю глоток шампанского. Однако его нектар приобретает кислый привкус во рту.

Внезапно я слышу, как Дориан обращается ко мне раздражённым, окрашенным беспокойством тоном. Или, возможно, я уже пьяна от надежды.

— Эмилия…

Мои щёки, покрасневшие от унижения, я вонзаю свой разгневанный взгляд в его непоколебимый.

— Лукреция права, — сухо отрезаю я. — Это не совсем прилично и нас не касается. Держите свои постыдные юношеские воспоминания при себе и позвольте нам наслаждаться нашей молодостью, Дориан.

Его улыбка расплывается в моих слезах. Я не хочу знать о нём в объятиях другой. Я не хочу представлять другое тело рядом с его. Мне больно, так больно, что жемчужины на моей груди могли бы быть кровью. Он постоянно ранит меня своим языком, тогда как я даже не коснулась его своим оружием. Как он может иметь надо мной такую власть, когда я не имею никакой над ним?

Уступая зову своей боли, зверь протягивает ко мне свои когти — попытка успокоить меня, чтобы лучше сразить. Я отступаю на шаг перед его наморщенными глазами и кладу дрожащую руку на предплечье Тобиаса.

Заставляя себя улыбнуться, я заслоняю собой встревоженного призрака Дориана и сосредотачиваюсь на живом рядом со мной:

— А что, если мы пойдём танцевать, Тобиас?

Глава 22

Танатос и Афродита

Эмилия

Оттанцевав два вальса подряд под звуки нашего слитного смеха, я волоку свою обезоруживающую печаль под руку с Тобиасом обратно к нашей компании, украшенной двумя величественными силуэтами лондонского литературного круга.

Я молча пережёвываю этот досадный поворот судьбы, когда бывший любовник Дориана приветствует меня театральным поклоном.

— Мадемуазель Эмилия.

— Мистер Уайльд.

Без жены рядом писатель пылает на этой сцене, которая могла бы быть посвящена его эксцентричности. Я разглядываю его наряд: королевско-синий сюртук, полностью покрытый перьями того же оттенка, поверх которого красуется маска с длинным, внушительным зелёным плюмажем.

— Павлин? — смеюсь я. — Вам удивительно идёт, мистер Уайльд. Но кого же вы так стремитесь впечатлить?

Веки писателя лукаво прищуриваются.

— Ах, мадемуазель! Я бы сказал, что вы — та самая счастливая избранница, но нам обоим известно, что это была бы бесстыдная ложь.

— О полно, мистер Уайльд, стыд давно вычеркнул нас из своего списка.

Мы разражаемся смехом, удивительно единомышленническим. Намеренно избегая насмешливого взгляда моего опекуна, я поворачиваюсь к парочке стрекоз, где мужчина с печальными зрачками смотрит на меня с выражением вечного мечтателя.

Хотя его лицо скрыто маской, я узнаю — по черепу, опустевшему от старости, по остаткам волос, тщательно зачёсанных набок, и по длинной седоватой бороде — одного из моих любимых поэтов.

— Мистер Теннисон. О, простите, милорд.

В своём волнении я забыла, что Альфред Теннисон недавно удостоился чести быть возведённым Его Величеством в пэры, став бароном Теннисоном из Олдуорта. Последний ободряюще улыбается мне.

— Не за что извиняться, мадемуазель. В конце концов, я принял этот титул лишь ради будущего моего сына, Халлама. Вся эта процедура навевает на меня такую же скуку, как пикник под дождём в воскресенье.

— Поэты, — хихикает Оскар Уайльд. — Они не могут не видеть мир в метафорах.

Теннисон отвечает насмешливым тоном:

— А писатели — в аллегориях.

— Попали в точку, друг мой.

Барон поворачивается ко мне, чтобы представить свою супругу, леди Эмили Теннисон. Я приветствую элегантную женщину, несколько моложе поэта, чей туалет чудесным образом сочетается с нарядом мужа.

— Мне нравится ваша отсылка к стрекозе, мистер Теннисон.

— Идея моей жены, увы, я тут ни при чём.

— Любимая отговорка всех мужей, — язвит его собрат.

— Отговорка, которую я надеюсь однажды произнести, — отвечает Тобиас.

Я заливаюсь румянцем, когда его рука нежно ложится на мою. Эта перепалка не ускользает от язвительного остроумия писателя.

— Дорогая Эмилия, среди пернатых принято представлять любого нового члена, желающего присоединиться к нашей стае.

Мой кавалер представляется сам.

— Тобиас Майерс, мистер Уайльд. Рад познакомиться.

— Американец! — восхищается автор, пристально разглядывая его. — Что ж, мадемуазель Эмилия, похоже, у нас с вами схожий вкус на красоту.

Я закатываю глаза на этот сальный намёк на его отношения с Дорианом и сталкиваюсь взглядом с разъярённым взором последнего, устремлённым на руку Тобиаса.

С весёлым садизмом я переплетаю свои пальцы с пальцами моего кавалера, вызывая вздох удовольствия у бабочки справа от меня и шипение змеи напротив.

Оскар Уайльд продолжает свою дерзкую игру, пока я безмолвно беседую со своим.

— Твои девичьи треволнения улеглись, min sommerfugl?

Я тихо ворчу.

— Напротив, милорд, харизма Тобиаса лишь усугубляет их.

Спазма пробегает по его раздражённой челюсти.

— Ты должна мне танец.

— А вы мне — уважение.

— Ты его получишь.

— У меня сложилось иное впечатление, Дориан.

Губы демона растягиваются в злобной улыбке.

— Чего ты хочешь, Эмилия? Американская гордость имеет свойство разжигать мою.

— Прикажете тогда бросить ваш труп в океан, чтобы остудить его?

Его рептильные радужки скользят по предплечью Тобиаса и по бокалу с шампанским в моих пальцах, который предусмотрительно принёс мне кавалер.

— Убери свою руку с его — это уже немного охладит.

— Вас это беспокоит?

— Да.

Его непривычная прямота заставляет нас обоих вздрогнуть. Его странно смущённый взгляд блуждает по толпе танцующих, прежде чем снова стать ледяным. Хотя во мне горит животное желание лелеять это признание, столь же редкое, как цветок, распустившийся в снегу, я предпочитаю растопить его снежинки в горячем сезоне своей обиды.

— Как и меня, милорд, когда я сталкиваюсь с вашими любовниками. Если ваша гордость — костёр, то моя — Ад.

Его похотливое выражение оглядывает мою грудь, погружаясь в грех моего декольте.

— По крайней мере, min sommerfugl, мы сгорим там лишь втроём.

— Втроём, милорд?

— Наше взаимное желание вполне заслуживает собственного места в нашем Аду, Эмилия.

— Итак, я говорил, Дориан, какую честь вы получите, ознакомившись первым с моей новой рукописью. Она должна выйти только в следующем году, однако я подумал, что вы будете рады прочесть её до того, как её, несомненно, запретят.

Я моргаю, когда драгоценный голос Оскара Уайльда прерывает наш сбивающий с толку разговор. Глаза моего опекуна одаривают меня последним чувственным огнём, прежде чем обратиться к писателю.

— И какое же у неё название?

— Портрет Дориана Грея.

Я покашливаю коварным смешком. Автор поворачивает ко мне свою экстравагантную добродушность.

— Вам тоже стоит прочесть её, мадемуазель. Как женщина со вкусом, вы, я уверен, сумеете оценить её.

— О, я не сомневаюсь, мистер Уайльд, — усмехаюсь я. — Ваша проза столь… реалистична. Вдохновлены моим кузеном, полагаю?

Мой вышеупомянутый родственник насмешливо вскидывает бровь в мою сторону. Мы обмениваемся непристойной улыбкой, когда я убираю свою руку из руки Тобиаса. Американец меня не удерживает, но я чувствую, как его печаль проступает на моей коже, вялой от прикосновений другого.

— Отчасти. По крайней мере, в той части, что касается высокомерия персонажа.

— Вы могли бы взять пример с себя, — отвечает граф тоном, опасным в своей спокойной размеренности.

— Я устал быть собственной музой, — вздыхает Уайльд. — Тем более когда моя муза молода и нежна. Не знаете ли вы некоего Джона Грея, Дориан? Я встретил его месяц назад на балу на открытом воздухе.

— Дурной репутации, боюсь.

Рот мистера Уайльда обиженно кривится.

— Правду глотают, но не жуют, милорд. В отличие от этой маски, за которой вы прячете свою жестокость.

— О, полно, Оскар, — мурлычет Дориан. — Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понимать: никакой бумажный волк не сдержит моих клыков.

— В самом деле, это было бы равносильно тому, чтобы посадить вас в клетку.

Павлин поворачивается ко мне, понимающая улыбка играет на его карминных губах.

— Мне жаль бабочку, которая откроет свою дверь. Пусть её душа улетит далеко от вашей свирепости.

Моя слюна превращается в яд.

— Кто вам сказал, что она не хочет охотиться на лицемерие бок о бок с вами, мистер Уайльд?

Он смеётся.

— Берегитесь, мадемуазель Эмилия. Проявлять искренность — вещь опасная, но проявлять слишком много — совершенно смертельно.

— Вот вы и живы-здоровы.

— А вы уже одной ногой в могиле, мадемуазель.

— Не бойся, Эмилия, — провозглашает мой опекун голосом, вибрирующим от запретного. — Я охотно поделюсь своей с тобой.

Свято устремив свой взгляд в его, я поднимаю свой бокал в его сторону:

— За наши клетки, навсегда открытые, милорд.

Писатель справа от меня повторяет мой жест.

— За мою, навсегда закрытую для моего гения.

Тобиас поднимает свой за меня, обнадёживающая улыбка сияет на его изумрудах.

— За нашу, навсегда открытую для нашей свободы.

Я кидаю восхищённый взгляд на презрительный тик Дориана, когда Теннисон произносит влюблённый тост за свою жену.

— За нашу, навеки становящуюся всегда.

Лукреция выходит из своего молчания, чтобы присоединиться к нам в этом гимне надежде.

— За мою, навсегда обитаемую птицей любви.

Я едва сдерживаю насмешливый смех, спасённая сарказмом Уайльда.

— Вы лишили бы его возможности улететь, дорогая?

— Да, — гордо отвечает она. — Я бы сделала это, если бы могло удержать его рядом со мной.

— Тогда мне жаль эту бедную птицу. Вы ощипали бы её своей привязанностью прежде, чем она успела бы проворковать начало своей.

Щёки моей подруги розовеют от унижения.

— Неважно, раз он мог бы петь её всю нашу жизнь.

— Ах, вечная любовь! — восклицает писатель. — Женский заговор, сотканный в тени её капризов. Никакой пыл, сколь бы чист он ни был, не сможет не запятнаться их светом. Однако знайте: любить себя — это начало романа, который длится всю жизнь.

— Итак, вы предпочли бы тьму Нарцисса ясности женщины? — возмущается Теннисон.

Сатира Оскара Уайльда скользит по платью Лукреции.

— В самом деле, его отражение переливается куда ярче любого муарового шёлка.

Хотя я и ненавижу видеть, как она ещё крепче цепляется за руку Дориана, наша дружба обязывает меня защитить её.

— Это зависит от того, над каким источником наклоняться, мистер Уайльд. Ваш, вероятно, пересох от вашей дерзости. Вы увидели бы там лишь бездны своего непомерного эго.

— Неважно, ведь я закончу свою жизнь хорошеньким цветком, — напевает он.

— А ваши лепестки увянут так же быстро, как и ваше обаяние, — вмешивается властная харизма Дориана.

Уайльд поворачивается к моему кавалеру, посмеиваясь:

— Берегитесь, Тобиас! Змей и бабочка охотятся действительно сообща.

Американец пожимает широкими плечами.

— Батальон можно разделить, сэр.

— Наш непоколебим, мистер Майерс, — рычит мой опекун.

— Ах, солдат? — ликует автор.

— Именно так, сэр, бывший, если быть точным.

Драматург фыркает.

— В таком случае, мне не терпится увидеть битву, бушующую в поместье Соулридж. Только вы кажетесь мне слишком новеньким для бывшего. Сколько же вам лет?

— Двадцать четыре, сэр.

Автор указывает на нашу пару бабочек, обращаясь к змею.

— Молодость лучше ладит с молодостью, не находите, Дориан-старший?

И, не дав графу возможности ответить на его ярость, он продолжает своё обострённое самолюбование.

— И что касается вашего подката, столь же восхитительного, как и ваша особа, милорд. По крайней мере, она не лишится жизни безвременно в супружеской вазе.

— В самом деле, мистер Уайльд? — не могу удержаться я от ответа. — Однако вы сами тонете в ней уже много лет, если не ошибаюсь.

— Мои интрижки позволяют мне держаться на её поверхности.

Его шутливый взгляд перебегает между Тобиасом и моим опекуном.

— Я бы и вам порекомендовал тот же стиль плавания, однако вы, кажется, предпочитаете нырять в мутные воды.

— Я пока ещё не утонул.

— Неважно, главное, чтобы ваш восхитительный цинизм не кончил супружеским кораблекрушением. Впрочем, мне было бы занятно наблюдать, как наше дорогой Дориан вытаскивает вас на берег.

Я поворачиваюсь к его флегматичности, в груди заседает тяжёлый клапан, пока я произношу голосом, приглушённым разочарованием:

— Для такого подвига ему нужно было бы позволить своей гордости забрызгать сюртук.

— Вы правы, дорогая, она останется безнадёжно сухой.

Его весёлость на миг отвлекает меня от моей горечи, прежде чем я снова погружаюсь в изгибы моей скорби.

Нет, Дориан никогда не удержит меня в своих объятиях по той простой и веской причине, что в его суицидальном сознании они уже поражены трупным окоченением. Он не хочет жить, я это знаю. Но я не перестаю хотеть приговорить его существование к моему. Я должна вспомнить, я должна узнать, действительно ли он убил моего брата. Тогда я смогу… Нет. «Смочь» — это глагол, исполняемый его жестокостью. Даже если он не убивал его, глотки моих родителей испытали на себе его лезвие. Я никогда не смогу простить ему этого.

Я повторяю эту литанию, чтобы утолить романтическую жажду своего гниющего сердца.

Никогда. Никогда. Никогда…

— Если она останется сухой, то лишь потому, что я предварительно сниму её, чтобы согреть её разочарование, — провозглашает наконец Дориан.

Едва я успеваю убрать инструмент, притаившийся в моей грудной клетке, как его красноречие становится ядовитым.

— Атлантика ледяна для того, кто хочет её переплыть.

Тобиас напрягается рядом со мной.

— По крайней мере, его свободе больше не грозит разбиться о ваш остров, милорд.

Рептилия усмехается.

— Нужно ли ещё, чтобы она не сбилась с пути.

— Лучше любить и потерять, чем не любить вовсе, — замечает Теннисон.

— Вздор, дорогой мой! — восклицает Уайльд. — Вы могли бы продекламировать: «Лучше умереть, чем никогда не дышать», — это прозвучало бы столь же абсурдно.

— Любовь и смерть — всего лишь партнёры в бессмертном танце, друг мой.

— Однако Танатос — более верный спутник, чем Афродита.

— Вы путаете богов и религию, дорогой мой.

— Неважно, раз мы уже установили, что я поклоняюсь лишь своему зеркалу.

Выйдя из своего оцепенения, Лукреция вмешивается:

— Почему же всегда связывать драму с романтикой? Неужели любовь обязательно должна вкусить поцелуй смерти, чтобы запомниться?

Автор пожимает своими пернатыми плечами.

— Спросите Шекспира, дорогая. Кстати, это напоминает мне одну из ваших знаменитых тирад, Альфред. Как там было?

Я глубоко вдыхаю и отчётливым голосом декламирую слова, которые становятся зловещим эхом моих мучительных чувств.

— Я не умру; но буду жить с пользой и мужественным сердцем бороться со злом. Зачем любви, как в вакхических песнях, приправлять свой сладкий пир пеплом Смерти?

Воспламенённый взгляд Дориана томно ласкает мои губы, впиваясь в мою кожу своей прозой, в то время как его чувственный рот позволяет своему мелодичному тембру присоединиться ко мне в поэзии:

— Ответь мне, Мод, услада моя, Мод, которую этот долгий любовный поцелуй сделал моей, душа моей жизни, не ответишь ли ты мне вот так: «Тёмный путь Смерти, обвивший драгоценные узы Любви, делает ли Любовь ещё дороже?»

Моя душа касается его души кончиками пальцев, жадных до прикосновения к нему. Он улыбается, сознавая, что гипнотизировал меня нашей связью, и смущаясь от того, что тоже стал её жертвой. Не в силах отвести от него взгляд, я слышу, как где-то далеко вздыхает Оскар Уайльд в мире, который не принадлежит нам.

Необычайным усилием Дориан с трудом вырывается из нашего экстаза, отвечая ему охрипшим голосом, теперь лишённым всякой аффектации.

Как? — вопит это чувство предательства. Как он может ещё дышать, когда мой мир, лишённый кислорода, требует дыхания его поцелуев?

— Однажды и меня будут так цитировать, — бормочет затем Уайльд. — А пока я вас покидаю, мои дорогие друзья. Дориан, я пришлю вам свою рукопись. Я ухожу, нет, не удерживайте меня! Слишком много трагедий убивает праздник, а я умираю от желания веселиться. Я иду топить свою бальную книжку в бокале спиртного.

Я делаю глоток шампанского, пузырьки помогают мне вернуть мой отравленный горечью воздух.

— Смотрите, как бы не повстречать там своё отражение, сэр.

— Если это должно случиться, дорогая Эмилия, умоляю, не срывайте меня.

Я разражаюсь искренним смехом. В конце концов, я думаю, мы могли бы стать друзьями, он и я. Разумеется, оставив за скобками всякое желание к одному и тому же мужчине.

— Не могу вам этого обещать, — смеюсь я. — Мне приходит в голову, что ваш странный экземпляр расцвёл бы в моей оранжерее.

— Тогда оставьте мне местечко, мадемуазель. Мы с вами выросли на одной почве — дерзости, однако должен признать, что ваш терпкий аромат куда более редок, чем мой.

Я вопросительно поднимаю бровь.

— Оригинальность — это плохо?

— Это зависит от того, кто рискнёт вдохнуть его. Но позвольте вам сказать: самый необычный запах — тот, который запоминается навсегда.

Он приветствует гостей и поворачивается ко мне, чтобы поцеловать руку. Его взгляд, странно торжественный, посылает мне послание, столь же ясное, как и его ласковый блеск.

— Никогда не любите того, кто обращается с вами как с обычной, Эмилия.

Я улыбаюсь его доброжелательности и этой новой дружбе.

— Обещаю вам, Оскар.

Довольный, его силуэт изящно скользит между гостями. Сегодня вечером павлин, кажется, король своего двора.

Когда я оборачиваюсь, дьявол кланяется, приглашая меня царствовать на его дворе.

— Кузина, окажешь ли ты мне честь быть моей Мод?

Не колеблясь, белый лебедь, заворожённый колдовством чёрного лебедя, извиняется тихим, почти сожалеющим шёпотом перед своим кавалером.

Затем, под заворожённым одобрением Теннисона, разочарованием Тобиаса и гневом Лукреции, я позволяю его танцевальному таланту провести меня по озеру нашей судьбы ради бессмертного балета.

Глава 23

Женщины.

Мысли незнакомца

Бак-Роу

Уайтчепел, Лондон

31 августа 1888 года

Женщины. Сучки, которые забирают у тебя всё и не оставляют ничего.

Даже шума своих кишок, вываленных на землю. Даже пепла своих шлюшьих тел. Мать, жена, проститутка. Сколь бы разными они ни были — как небо и ад, — моё лезвие позаботится о том, чтобы отправить их в чистилище.

Бог их рассудит, Сатана сожжёт. Рождённые нечистыми, умершие осквернёнными. Гнилая яма, что служит им carcass [вместилищем], послужит мне для того, чтобы они искупили свои грехи. Я зарою свой нож в их бесплодных органах, я выкопаю это существование из их бесполезных внутренностей. Их создатель ошибся: Еву должна была укусить змея. Заражённая её ядом, задушенная, зарезанная, выпотрошенная, утопленная в своих шлюшьих выделениях!

Вместо этого её семя жеманится, кривляется, получает удовольствие, даже не спрашивая на то позволения. Они раздвигают бёдра быстрее, чем их мозг успевает отдать приказ, быстрее, чем наша сперма успевает утолить их жажду. Они пользуются своей киской, чтобы порабощать львов. Своими грудями — чтобы их поили своим испорченным молоком.

И они пьют его.

О да, они пьют его.

Они им наслаждаются, они просят добавки. Снова и снова, пока не сдохнут с разинутыми ртами. И всё это только ради того, чтобы кончить в пизду шлюхи или чтобы скормить им нашу жидкость, которую они в итоге выплюнут. Слишком кислую для их недостойных желудков. Слишком сладкую для их языков, солёных от их грязных слёз. Да, им достаточно просто поплакать, постонать! И вот лев превращается в котёнка. И всё это ради каких-то грёбаных толчков бёдрами. Мог бы уже и с собакой спариваться!

Но я не буду котом, когда могу быть королём.

Я проникну в них, я заставлю их выть от боли, я разорву их изнутри, пока не останется лишь пустая оболочка, которую я сокрушу своим хвостом. Кровь станет им платьем, их кишки — ожерельями, которыми они смогут себя украсить на своём грёбаном балу в загробном мире!

Вот она приближается, шатаясь. Вот она хочет танцевать для меня на моём лезвии. Мой нож размягчит её плоть, ставшую ростбифом от всех тех членов, которые она позволяла шляться по своему телу, якобы невинному.

Если Господь создал их кровоточащими, на то есть причина.

Я — эта причина. Я — всё это. Я — Дьявол. Я — даже этот грёбаный Бог!

Идите ко мне, мои овечки, чтобы я мог перерезать ваши шлюшьи глотки! Чтобы я мог вспороть ваши обезьяньи животы! Вы даёте жизнь, я раздаю смерть. Кто, по-вашему, побеждает? Уж точно не ёмкость для спермы, которая служит вам улыбкой.

Потому что они забирают у тебя всё и не оставляют ничего. Я стану для неё всем. Я стану для неё ничем. И на этот раз я сделаю всё как надо.

Женщины.

Глава 24

Труп перед завтраком.

Эмилия

Работный дом

Ламбет, Лондон

31 августа 1888 года

Сопровождаемые густым охристым дымом лондонского тумана, мы вместе вступаем на территорию дома Ламбета, уже проснувшегося, несмотря на ранний час.

Учреждённый новым законом о бедных 1834 года, этот работный дом был обязан предоставлять работу мужчинам и женщинам, поражённым нищетой. Хотя «заперты» было бы более точным словом. Приличное общество Лондона, не желая более видеть, как его неимущие оскверняют его мостовые, вымощенные лицемерием, сочло за благо собрать их в этих центрах, где долгие часы работы соседствуют с антисанитарией и недоеданием. Прибыв во двор, к внушительной водонапорной башне, я с ужасом созерцаю усталые и грязные лица камнедробильщиков через решётки их камер. Задержанные на долгие часы, они смогут выйти оттуда, только переправив на другую сторону решётки достаточный вес требуемых обломков. По словам Дориана, большинство из них в итоге покончат с собой, когда других сошлют в колонии. Хотя я тоже отнимаю жизни, мне достаточно увидеть эту жестокость, облачённую в псевдоблаготворительность, чтобы вновь почувствовать себя человеком.

Внезапно один из рабочих отпускает непристойность в мой адрес, вызывая убийственный взгляд Дориана. Его скрытая угроза вскрыть тому грудную клетку его же киркой заставляет грубияна отступить в глубины своей клетки. Крепко сжав мою руку, он затем заставляет нас ускорить шаг, направляя нас в женские кварталы.

Едва мы переступаем порог мрачного краснокирпичного здания, как инспектор Грэм бросается нам навстречу, его шляпа-гомбург расплющена в нетерпеливых руках.

— А, вот вы наконец! Я начал беспоко…

— «Наконец»? — шипит Дориан, в то время как я издаю тихий зевок. — Сейчас 4:30 утра, Томас. В такой час твоя грубость должна была бы, скорее, сплющиться вместе с твоим головным убором и ползти перед нами на брюхе.

Облако страдания омрачает шоколадные глаза инспектора.

— Я... Простите, — заикается он. — Но вы были мне нужны. Доктор Ллевеллин ещё на дежурстве, и я не знаю, через сколько времени он прибудет.

Несмотря на наши разногласия, его смятение вдруг пробуждает во мне жалость. По опыту знаю, насколько жестоким может быть мой опекун со своими использованными инструментами. Он выбирает их, манипулирует ими, вероломно пользуется ими, чтобы затем убрать их в свой саквояж коварного стратега. При этом тщательно стерилизуя их чувства фенолом своего язвительного красноречия.

Потребовалось бы куда больше, чтобы очистить твои, не так ли, Эмилия? Не бойся, твоё лезвие, раскалённое огнём твоей ненависти, в конце концов их прижжёт.

Краем глаза я наблюдаю за ангельскими чертами моего дьявола-наставника. Даже измученный и разъярённый, его лучезарная стать не перестаёт завоёвывать мои мрачные благосклонности. Бабочка, привлечённая соблазнительным пламенем рептилии, — вот кто я такая. Нет, лучше заморозить моё лезвие своим безразличием. Однако даже лёд его глаз не кажется мне достаточно холодным для такого подвига.

Я переношу внимание на полицейского, чьи слезящиеся зрачки раздирают моё сердце, полное снисходительности. В конце концов, между осуждёнными на тщеславный костёр Дориана мы вполне можем поддержать друг друга.

— Не за что извиняться, инспектор Грэм. Если не считать недосыпа моего кузена. Мы вернулись с бала очень поздно, вчера вечером.

Вспышка изумления пробегает по омрачённому лицу его бывшего любовника. Затем, кратко кивнув, он дарит мне благодарную, виноватую улыбку, в то время как мой опекун рычит справа от меня.

— «Сегодня рано утром». Семантика, min sommerfugl.

Я поворачиваюсь к нему с насмешливым видом.

— Это улучшило бы ваше настроение, милорд?

Гроза в его радужках утихает в люциферианском спокойствии, которое не сулит ничего хорошего моему.

— О, многое могло бы его улучшить, Эмилия, — шепчет он вкрадчивым голосом.

Как если бы у нас не было зрителей, его похотливый взгляд задерживается на моём пурпурном лифе, заставляя мои щёки окраситься в тот же оттенок. В лихорадке я откашливаю своё смущение, вызывая его удовлетворённую усмешку.

В одно садистское мгновение его выражение снова становится суровым, он поворачивается к Грэму и продолжает более твёрдым тоном:

— Как, например, труп перед моим завтраком. Итак, Томас, я надеюсь, ты не собираешься кормить меня пустотой своего присутствия.

Инспектор переминается с ноги на ногу, покусывая свои тонкие губы.

— Нет... конечно нет. Я... Следуйте за мной, это сюда.

Моя рука всё ещё лежит на предплечье Дориана, мы на расстоянии следуем за силуэтом полицейского, чья походка более тягучая, чем обычно, ведёт нас по тёмным коридорам дома.

Когда мы сворачиваем на очередном перекрёстке, небольшая стая индюшек в белых униформах возбуждённо кудахчет, уставившись на сверхъестественную красоту хищника рядом со мной. Их непристойные замечания заставляют меня непроизвольно вонзить ногти в бархат его пиджака.

Он усмехается и наклоняется, чтобы тихо прошептать мне:

— Нет нужды так вонзать свои коготки, min sommerfugl. Знай, что я предпочитаю убийц медсёстрам, и намного.

Я пожимаю плечами, надеясь развеять своё ликование от этого приятного заявления.

— Разумеется, милорд, ваш эгоизм не способен оценить сестёр милосердия.

Его мясистый рот опускается на мою шею.

— В самом деле, — выдыхает он хриплым шёпотом. — Он предпочитает смириться со своим желанием к тебе.

Моя реплика, перехваченная неверным порывом его обольщения, я отвечаю неубедительным тоном.

— Я предпочла бы ваше отречение.

Его зубы покусывают мочку моего уха. Я задыхаюсь, едва сдерживая предательство своего удовольствия.

— А я — твою покорность в моих простынях.

Со вздохом фрустрации я заставляю своё здравомыслие разбить его чары и отстраняюсь от его губ, наталкиваясь на осиротевший взгляд моей родственной души. Пренебрегая его разочарованием, пропитанным злобой из-за моего отказа, я вскидываю подбородок и провозглашаю резким голосом:

— Это было бы равносильно тому, чтобы подарить вам моё тело, милорд. И тогда я бы ничем не отличалась от этих сиделок.

Его зрачки застилают ясность его радужек тьмой.

— Не может быть дарением то, чего мы оба требуем друг от друга годами.

Я раздражённо цокаю языком, когда инспектор Грэм, в нескольких шагах от нас, замирает перед приоткрытой дверью. Робким жестом он манит нас следовать за ним.

— Перестаньте играть со словами, Дориан, — торопливо призываю я его.

Его звонкий смех вибрирует на моей коже, жаждущей его ласк. Пока Грэм проходит первым к входу в то, что, похоже, является лазаретом, Дориан пропускает меня вперёд, не преминув оставить за собой последнее слово в нашей разнузданной дуэли:

— Тогда перестань нам сопротивляться, Эмилия.

Глава 25

Надежда остаться в нём

Эмилия

Морг, лазарет дома

Ламбет, Лондон

31 августа 1888 года

Заметив мой озабоченный взгляд, устремлённый на его больную ногу, Грэм неожиданно мягким тоном произносит:

— Лондонская сырость не слишком способствует заживлению моей раны, мадемуазель.

В самом деле, я помню, как во время разговора два года назад он рассказывал мне о падении в канаву, случившемся при первой встрече с Дорианом.

— Вам больно? — спрашиваю я из чистой вежливости.

Он кривится и с грустной улыбкой указывает на силуэт своего бывшего любовника, уже хлопочущего над трупом.

— Меньше, чем иные вещи.

По непонятной причине я чувствую себя обязанной разделить его печаль.

— Я узнала...

— Я знаю, — мягко перебивает он меня. — Иначе вы бы не говорили со мной с такой заботой.

Я морщу нос, сознавая эту правду.

— Сказать, что мне жаль вашей утраты, было бы ложью, инспектор. Однако...

— Вы сожалеете о своей.

Я вздрагиваю, когда он продолжает с виноватой гримасой.

— Не поймите меня превратно, мадемуазель. Я всего лишь мужское отражение того горя, которое вас ожидает. Нам с вами известно, насколько Дориану нет до нас никакого дела.

Он злобно усмехается.

— Мы для него так же важны, как его драгоценные рубашки. Разумеется, вы другого оттенка, но наша участь одинакова. В конце концов, он обменяет вас на другую.

Моё сердце мечется в груди, уязвлённое этой очевидностью, которую я знаю своей.

— Я знаю, — выдыхаю я.

Он удивлённо поднимает бровь.

— В таком случае, зачем вы всё ещё рядом с ним?

Я задумчиво наблюдаю за великолепным мужчиной и привязчивым зверем, которые знаками подзывают меня присоединиться к ним. Я отхожу от порога и поворачиваюсь к Грэму, мои губы смирились с моим влечением.

— По той же причине, по которой вы продолжаете привлекать его к своим расследованиям, инспектор: надежда остаться в нём.



— Итак, у нас есть неизвестная женщина, найденная на Бак-Роу, сообщение поступило от Чарльза Кросса, возчика по пути на работу. По его словам, жертва, возможно, ещё дышала. Руки у неё были холодные, но лицо ещё тёплое. Он не сразу заметил раны, вероятно, из-за темноты. Констебли Тейн и Нил из столичной полиции были уведомлены, и, как ты можешь догадаться...

— Их дилетантизм привёл к тому, что они зачистили место преступления? — подсказывает едким тоном Дориан.

Грэм кивает, принимая удар на себя за своих коллег.

— К счастью, мои люди, размещённые в районе Бетнал-Грин после дела Табрам, сообщили мне. Я немедленно потребовал забрать дело у инспектора Спратлинга, пока он не наделал ещё глупостей. Вот почему Скотланд-Ярд берёт расследование под свой контроль, — хвастается он.

— И каким образом твоя некомпетентность может этому помешать? — насмехается мой опекун.

— Дориан, — вступаюсь я за полицейского.

Его лоб хмурится от холодной неприязни.

— Ты берёшься быть адвокатом этого ничтожества?

— Я берусь быть судьёй вашей жестокости, милорд. Перестаньте его мучить.

Он наклоняет голову набок, в его зрачках, ставших дикими, притаился зловещий огонёк.

— Мучить? Должен ли я подробно описать тебе пытки, которым моя плоть подвергла его тело? Его вопли удовольствия не показались мне такими уж мучительными.

Я краснею от негодования и сосредотачиваюсь на трупе, чтобы заглушить его дьявольский смех и возмутительное видение их обоих, разгорячённых похотью.

Лежа на спине, с полуприкрытыми веками, усопшая взирает на меня почти сонным взглядом, затуманенным вечным покоем. Её загорелое лицо, ещё не тронутое посмертной маской, несёт на себе лёгкий шрам на лбу, который, судя по виду, восходит, вероятно, к детству. Седые волосы и выступающие скулы позволяют мне предположить преклонный возраст. Я продолжаю осмотр на её шее, полуотделение которой свидетельствует о жестокости нападения, несмотря на небольшое количество крови. Мои внимательные глаза скользят по старому ульстеру бордового цвета, задранному выше её женского естества, украшенному семью пуговицами с изображением женщины верхом на лошади в сопровождении мужчины. Прелестная пасторальная сцена, тонущая в трагической кровавой реке её кишок, с силой вырванных наружу из живота.

Ожерелье , — думаю я.Кричащее, гнилое ожерелье из внутренностей, которое он, должно быть, хотел забрать с собой . Волны возбуждения восхитительно пробегают по моему позвоночнику. Я уже представляю, как эта новая жертва разливает свои порочные кишки на нашем операционном столе. Я буду резать медленно, нежно, получая злорадное удовольствие, причиняя ей боль, которую она испытывала от своих жертв, прежде чем уступить место художественному таланту Дориана. Тогда я буду следовать его инструкциям, и вместе мы подпишем это новое полотно, достойное галереи нашего Ада.

— Эмилия, что ты скажешь?

Я вздрагиваю от низкого тембра моего партнёра, безмолвно ругая себя за недостаток такта. Думать о том, как развлекусь с её палачом, — это оскорбление для её жертвенности, лежащей передо мной. Моё умозаключение должно сначала воздать ей мою смертельную дань. Затем, и только затем, я наконец смогу развлечься. Внезапно я задыхаюсь, осознав суть своих грязных мыслей.

Дьявол, во что я превращаюсь? Почему моя слюна вдруг стала металлом во рту? Почему мои пальцы дрожат от того, что не могут удержать скальпель? Я тихо стону и опускаю испуганные глаза на эти руки, дрожащие от убийственного нетерпения. Моя паника готова закричать о моём гнусном преображении, когда успокаивающий шёпот гнездится в глубине моего уха:

— Я знаю, что ты чувствуешь, min sommerfugl. Не бойся, это придёт. Ещё немного терпения.

Я поворачиваюсь к своему подобию, чей зловещий взгляд обезболивает мою вину. Как ни странно, знание в самой глубине моего существа, которое разделяет с ним, что он чувствует то же самое, успокаивает мои моралистические тревоги.

Неправильно истолковав моё смятение, Грэм с его артишоковым цветом лица бормочет своё отвращение:

— Извините, что прошу вас об этом, мадемуазель, я знаю, как трудно на это смотреть, но мне нужен ваш опыт. Как он мог... действовать?

Удивлённая тем, что он предпочёл обратиться ко мне, я дарю ему дружескую улыбку и перевожу свой взгляд, успокоенный присутствием его бывшего любовника, на два кровоподтёка, украшающие лицо неизвестной в двух разных местах.

— Гематома на её правой нижней челюсти позволяет предположить, что он прижал жертву спиной к стене.

— Интересно, — одобряет змей, теперь слева от меня. — Почему?

— Давление большого пальца?

В его профессорском горле вибрирует рычание:

— Твоя лень не может ответить вместо меня?

Я проглатываю свою желчь и утверждаю более уверенным голосом:

— Этот кровоподтёк вызван давлением большого пальца. Правой руки. Второй — вокруг левого глаза, вероятно, из-за давления других пальцев. Он приложил много силы. Жертву застали врасплох, но она, вероятно, сопротивлялась.

— Godt. Продолжай. Что он сделал потом?

— Левой рукой он наносит удар в область шеи круговым движением, повреждая шейные позвонки.

— Значит, убийца левша? — ликует полицейский, набрасывая информацию в блокнот.

— Или амбидекстр, — выдвигаю я.

— Редко, но не невозможно, — соглашается Дориан.

Не раздумывая особо, я наклоняюсь над разрезом, освобождая затянутыми в перчатки пальцами свернувшуюся плоть под шокированным взглядом Грэма.

— Лезвие прошло между третьим и четвёртым шейными позвонками. Спинной мозг был перерезан.

Дориан сгибает свой высокий стан, чтобы подтвердить моё предположение, его безбородая щека касается моей от близости.

— Значит, смерть была почти мгновенной? — спрашивает инспектор, вцепившись в стол, чтобы не упасть в обморок.

— В самом деле, — подтверждаю я. — У жертвы наступила сердечно-лёгочная остановка.

Гордость моего учителя маленькими кругами касается моей ладони. Несмотря на кожаную преграду, я беззвучно мурлычу от удовольствия, пока полицейский зачитывает свои заметки вслух.

— Констебль Нил отметил на месте, что её язык был слегка повреждён. Поэтому он подумал, что убийца сначала задушил её.

Его рука поднимается на мои бёдра и ложится на мою поясницу.

— Гипотеза, Эмилия?

Я запинаюсь, дестабилизированная этим неуместным прикосновением перед аудиторией, изгнанной его пылом завоевать меня.

— Нет, я... Я не знаю.

— Встань на его место, Эмилия, — напевает он мне в ухо. — Держи его лезвие. Овладей его измученным разумом. Как бы ты действовала?

— Я бы... я...

Я облизываю губы, пересохшие от жара, и оцениваю жертву глазами убийцы.Нет , — поправляю я себя, —не его жертву. Мою. Ту, на которую я напала, чтобы поддаться своим самым распутным, самым нестабильным порывам. Мне нужно, я беру. Так просто и смертоносно. Её жизнь — ничто, но моя — всё.

Внезапно оживлённый моими собственными инстинктами, её контур вырисовывается на острие моего лезвия, жаждущего её крови.

— Я бы набросился на её шею, — прорицаю я отстранённым голосом. — Несколько раз, возможно, три. Отсюда почти обезглавливание. Затем я бы сместился влево, уронив тело на пол, лицом вниз. Её челюсть сомкнулась бы, повредив язык.

Пальцы моего опекуна покидают мои изгибы, чтобы аплодировать мне.

— Perfekt, min sommerfugl, — ликует он.

Инспектор трёт свою небритость задумчивым видом.

— Всё же немного пугает эта лёгкость, с которой вам удаётся проникнуть в голову убийцы.

Дориан стремительно поворачивается к нему, его алые губы обнажают ядовитые клыки.

— Эта «лёгкость» — именно то, чего не хватает твоему уму, Томас.

Я не отвечаю на его оскорбление, слишком потрясённая метким замечанием полицейского.Да, это слишком легко. Подобно моей манипуляции с Тейлором, учение Дориана проникло в мои трещины, чтобы посеять там семена своего зла. Уродливого зла, которое не переставало созревать, взращиваемое его нездоровыми намерениями, пожинаемое моим желанием угодить ему.

Но не является ли мой демонический рост в первую очередь гнилым плодом его древа жестокости?

Заметив моё встревоженное молчание, мой опекун снова обрушивает на Грэма свою ярость, прежде чем осведомиться о продолжении моих выводов.

— Зачем набрасываться на её живот после смерти? — смягчается он.

— Он думал, что она ещё жива, когда перевернул её на спину? Из-за спазмов?

— Спазмов? — повторяет инспектор.

Дориан массирует себе виски, вздыхая свой гневный ответ.

— Отруби голову живому цыплёнку и сам увидишь, Томас. Это было бы полезным занятием для твоих нейронов. Продолжай, min sommerfugl.

— Если только он не захотел трофей, — выдвигаю я.

Безумие искажает его андрогинные черты, вероятно, при воспоминании о его драгоценном бансури.

— Я тоже так считаю.

— Очевидно, — замечает Грэм, — его прервали во время... изъятия. Ваша гипотеза, безусловно, ценна для меня, но она не объясняет малого количества крови.

— Напротив, Томас.

Дориан поворачивается ко мне, насмешливо поднимая бровь.

— Позволишь ли ты мне продолжить, min sommerfugl?

Я разражаюсь весёлым смехом.

— О, но сделайте одолжение, милорд, прошу вас.

Он протестует неотразимой улыбкой и немедленно заставляет её исчезнуть при соприкосновении с золотистыми зрачками инспектора.

— Надрез на животе, несомненно, глубок, но недостаточен, чтобы задеть аорту или полую вену. Что касается шеи...

Вежливым жестом он знаками предлагает мне продолжить.

— Он промахнулся мимо сонной артерии и яремной вены, — продолжаю я. — Отсюда отсутствие кровавого фонтана, несмотря на почти обезглавливание.

— Но... холодные руки и ещё тёплое лицо? — напоминает Грэм.

— Лезвие, должно быть, перерезало крупный сосуд, когда он выпотрошил её, вызвав внутреннее кровотечение, — изрекает Дориан.

— Вазоконстрикция периферических сосудов в попытке продолжить перфузию благородных органов. Семантика, милорд.

Мой опекун смеётся, пожирая меня похотливым взглядом, достойным Эроса.

— Я ничего не понял, — ворчит наш зритель.

— Можешь ли ты объяснить для нашего присутствующего здесь полицейского, min sommerfugl? — спрашивает он меня, не сводя глаз. — Действуй сообразно его интеллекту.

Я сдерживаю смех и обращаюсь к Грэму, чьё лицо искажено острыми оскорблениями его друга детства.

— Кровь отливает от конечностей, чтобы продолжать орошать главные органы. Если лицо ещё было тёплым, значит, оно содержит мозг. Это то, что называют благородным органом.

— О, понятно.

— Тогда мы все спасены, — яростно иронизирует Дориан. — Кроме твоей неизвестной, навсегда ослеплённой.

— Это тот же убийца?

— Я понятия не имею, Томас, — устало вздыхает он. — Если это так, это будет означать, что он эволюционировал и будет продолжать. Тем не менее, на трупе оставлено слишком мало улик, чтобы это подтвердить. Боюсь, тебе придётся ждать следующего.

Золотистые глаза инспектора теряются позади нас в пустоте. Затем он проводит дрожащей рукой по волосам, издавая краткий и болезненный усмешку.

— Я думал, ты сможешь пролить немного больше света, Дориан. Это из-за моих ошибок ты не хочешь мне больше помогать?

— Ты придаёшь себе слишком много значения, друг мой, — шипит граф. — Позволь мне напомнить твоей избирательной памяти, что это ты вызвал нас сюда ранним утром. И исключительно с целью получить от нас заключение о вскрытии, ибо ты не способен приказать врачу прийти вовремя. Остальное расследование ложится на твой дилетантизм, Томас.

Веки инспектора подёргиваются от раздражительного тона его так называемого друга. Тронутая, я посылаю ему сострадательную улыбку, которая, к сожалению, не достигает его опечаленного вида.

Он на мгновение закрывает глаза и лихорадочно заявляет:

— Мне нужно будет установить личность жертвы, чтобы понять, может ли это быть тот же убийца, что и Марты Табрам. Возможно, убийца проституток?

Я указываю на жертву в её коричневом саржевом платье, кажущемся новым.

— Что заставляет вас думать, что это... жрица любви?

— Наклонись к ней, Эмилия, — предлагает мне Дориан. — Вдохни её аромат.

Я подчиняюсь, игнорируя привкус крови и сосредотачивая обоняние на сладких остатках другого напитка.

— Алкоголь, — заключаю я.

Он кивает.

— Большинство шлюх предпочитают оплачивать свою зависимость своими телами. Большинство из них остаются без крова, слишком поглощённые мимолётным удовольствием алкоголя и секса, чтобы платить за приличное жильё.

Он раскрывает руки, представляя мне жертву преувеличенным образом.

— Ты видишь перед собой семь кругов ада похоти, min sommerfugl.

Его улыбка становится хищной.

— Вот что уготовила тебе свобода дорогого Тобиаса.

Я собираюсь ответить, но заинтересованный голос Грэма прерывает мой резкий порыв.

— Кто такой этот Тобиас?

— Существо столь же ничтожное, как и ты, Томас.

Стук в дверь внезапно прерывает наш турнир недобросовестности. Я пережёвываю свою реплику, когда в дверях появляется полицейский.

— Доктор Ллевеллин прибыл, господин инспектор.

— О, спасибо, констебль Тейн.

Он поворачивается к нам, почтительно кланяясь.

— Дориан, мадемуазель, благодарю вас, что приехали так рано.

Я кланяюсь ему, не преминув молча выразить свою поддержку. Его плечи, расслабленные моей приветливой улыбкой, снова мрачнеют, когда Дориан проходит мимо него, не останавливаясь.

— Держи меня в курсе событий, Томас, — бросает он через плечо. — Но больше никогда не заставляй нас приезжать только ради того, чтобы созерцать мою великолепную фигуру. Знай, что твоя история интересует меня куда больше, чем твоя заурядная личность. Идём, min sommerfugl, оставим инспектора наконец заняться тем, что он называет работой.

Мой опекун останавливается на пороге и протягивает мне презренную руку, которую я, тем не менее, спешу обрести. Наши пальцы наконец переплетены, я издаю блаженный вздох, бросая последний взгляд на его опечаленного бывшего любовника, прежде чем присоединиться к нашей тьме, оплакиваемой одной и той же химерой.

Надежда остаться в нём, инспектор.

Глава 26

Занавес

Эмилия

Малая гостиная, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

2 сентября 1888 года

— Послушай-ка это, Эмилия: «Какую бы информацию полиция ни имела и ни считала нужным держать в секрете, мы полагаем, что их внимание особенно приковано к личности, известной под псевдонимом "Кожаный фартук"».

Я поднимаю взгляд от рукописи, хмурясь на эти нелепости, написанные пером невежества.

С момента убийства той, кого теперь опознали как Мэри Энн Николс, бульварные газеты не перестают пытаться установить скандальные связи между несколькими нераскрытыми делами. Странное совпадение: все жертвы были проститутками, брошенными мужьями и живущими в нищете. Если это действительно так, если такой убийца существует на наших улицах, то мы с Дорианом имеем дело с избранной добычей.

О, как же мне не терпится её вкусить.

— «Кожаный фартук»? Это смешно, — возмущаюсь я.

— Да, они пишут, что некий мужчина был замечен вечером, пристающим к жрицам любви. Он якобы одет в упомянутый кожаный фартук и имеет черты, «сродни еврейским», ибо, цитирую: «ни один англичанин не способен на столь варварский поступок, который может быть совершён только иностранцем».

Я внутренне смеюсь, думая о датском происхождении Дориана. Возможно, Manchester Guardian не совсем неправ. Тем не менее, моё недавнее кровавое крещение не может дать им полного основания. Неважно, какой мы национальности: зло не имеет родины, как только его дом покоится в адском пламени.

Золотистые кудри колышутся, когда она обращает свою тревогу ко мне.

— Как думаешь, он ударит снова?

Мой взгляд теряется на рисунках в газете, воспроизводящих тело Мэри Энн Николс в гробу. Моё новое, хищническое видение накладывает затем тело доктора Джекилла и Бенни на эту блёклую и грубую инсценировку.

— Непременно. Теперь, когда журналисты заинтересовались его творением, он захочет ещё большего признания. Он художник. Разумеется, не столь одарённый, как Дориан, но его врождённое чувство зрелищности нельзя отрицать.

Подруга вздрагивает и кутается в шаль.

— Не знаю, как ты можешь браться за такую задачу, Эмилия, — сокрушается она. — Я нахожу это всё же довольно отвратительным.

Удручённая её замечанием, я смотрю на её округлившийся силуэт, глаза, отмеченные мягкостью материнства. Хотя мы редко говорим на эту тему, её учтивость ещё никогда не позволяла себе судить о моём обучении.

Я тяжело сглатываю, разочарованная, что её обычная доброжелательность на этот раз решила превратить меня в якобсоновское чудовище из паноптикума.

— Ты... Ты находишь меня ужасной?

Уловив нотку горечи в моём голосе, она тотчас покидает своё кресло, чтобы присоединиться ко мне на диване. Её рука берёт мою, скрепляя нашу дружбу.

— О, нет, Эмилия, никогда! Прости меня, я совсем не это хотела сказать. Я говорила о всей этой крови и всех этих... вещах, которые вы делаете в чистилище. Но что бы ты ни делала, моя любовь к тебе останется такой же нетронутой, как и твоя доброта.

Я печально усмехаюсь.

— Ты правда веришь, что я ещё достойна такого чувства?

Она крепче сжимает мои пальцы, переплетая их со своими.

— В тебе есть добро, Эмилия. Как и в нём. Просто годы и испытания похоронили его немного... глубже.

Я насмешливо приподнимаю бровь.

— Значит, мне придётся вонзить свой танто в самую глубину его чувствительности.

— Ты всё ещё намерена его убить? — удивляется она.

Я отвожу взгляд. Мой разум проходит сквозь стены, чтобы своими когтями, затупленными нашим желанием, приласкать его подобие.

— Я больше не знаю, Йоханна, — болезненно признаюсь я. — Иногда мне хочется только одного: чтобы он исчез, чтобы он наконец ушёл из моей жизни. Однако мне достаточно на мгновение представить его отсутствие, чтобы задохнуться и начать искать его повсюду в поместье.

Она нежно поправляет прядь моих волос в пучке.

— Ты также достойна и этого чувства.

Я качаю головой.

— Оно слишком болезненное.

— Лучшие чувства — такие.

Мы обмениваемся понимающей улыбкой, затем она подбородком указывает на книгу, лежащую у меня на коленях.

— Что ты читаешь?

— Очередной «шедевр» Оскара Уайльда: «Портрет Дориана Грея».

Она фыркает от смеха при упоминании этого более чем уместного названия.

— Это хорошо?

— Так же претенциозно, как и он сам.

Я гримасничаю от своей откровенности.

— Да, это так.

Как могло бы быть иначе, когда его слова так точно описывают нашу общую привязанность к одному и тому же мужчине?

— Тем не менее, — продолжаю я, — его наверняка запретят.

— Почему ты так думаешь?

Я перелистываю страницы назад и ставлю палец на своё любимое место. То, которое, к несчастью, будет отлучено от культа благопристойности.

— Вот эти строки: «правда, я боготворил тебя куда сильнее, чем мужчине подобает боготворить друга. В каком-то смысле я никогда не любил женщину».

— О, в самом деле, — соглашается она с возмущённой гримасой. — Это прекрасно, но ужасно неприлично.

Я пожимаю плечом, желая с ней поспорить.

— Любовь никогда не должна быть неприличной. Будь пол другого таким же, как у тебя, или нет.

В её глазах загорается дикий огонёк.

— Кстати об этом, куда подевался твой противоположный пол?

Я закатываю глаза.

— В своём кабинете, занят очередной поставкой из Индии.

— Он мог бы хотя бы ради твоего дня рождения приложить усилия, — хмурится она.

— Как раз наоборот, — возражаю я. — Он сказал, что торопится закончить побыстрее, чтобы сегодня вечером отвести меня в театр.

Её голос взлетает до высоких нот.

— В театр? О, как это мило, тебе повезло! Энтони никогда не хочет меня туда водить.

— Что ж, когда-нибудь мы сходим вдвоём.

— При таком раскладе, думаю, нас будет три дамы. Эстер растёт так быстро, — вздыхает она. — Лукреция, Ленор и Кэтрин тоже будут?

— Нет, Лукреция интригует, Ленор забавляется, а Кэтрин встречается со своим женихом в Йоркшире. Их свадьба уже назначена на 26 сентября.

Так же, как и имя моего кавалера. Я устало вздыхаю, чтобы отвлечь внимание от этой улыбки, которой не терпится отправиться на эту церемонию под руку с Дорианом.

— Неважно, что их не будет. В любом случае, мы всегда празднуем мой день рождения вдвоём.

— Почему?

— Не знаю, — признаюсь я. — В конце концов, не потому, что я не просила его об этом в четырнадцать лет. Он просто ответил, что этот день принадлежит только нам.

— Как романтично! — ликует она.

Я сжимаю губы, чтобы обуздать её романтические порывы.

— Трагично, хочешь ты сказать.

— Хм, судя по широте твоей улыбки, я бы поспорила в пользу водевиля, а не греческой трагедии.

— Ты, несомненно, имеешь в виду сегодняшнюю пьесу. Не так ли, моя дорогая?

Она подмигивает мне, а затем её выражение становится торжественным, как всякий раз, когда она дарит мне свои советы жены и женщины.

— Твоя жизнь — это сцена, Эмилия. Будь её актрисой, но никогда не теряйся за кулисами лжи. Особенно когда твоя правда пылает в твоём талантливом взгляде комедиантки.

— Клянусь Изидой! — восклицаю я со смехом. — Что вы сделали с моей подругой?

Она хмурит светлые брови, а затем разражается смехом.

— Беременность, Эмилия. Она меняет и тело, и разум. Надеюсь, ты когда-нибудь испытаешь это сама.

Я открываю рот, чтобы провозгласить неосуществимость такого счастливого события, когда перед нашими глазами появляется Сара.

— Мадемуазель, милорд велел передать, что он скоро закончит.

Я намеренно игнорирую понимающую улыбку и отвечаю своей горничной.

— Спасибо, Сара. Присядь-ка с нами, выпей чаю.

Она вздрагивает, теребит фартук и нервно смотрит на входную дверь.

— О, нет, это было бы не... уместно.

— У меня день рождения, Сара, — возражаю я дружеским тоном. — Сегодня я решаю, что уместно. И я хочу быть окружённой моими подругами.

Её чёрные глаза порхают между нами и порогом.

— Дело в том, что у меня много дел, мадемуазель.

Я указываю на свободное кресло напротив нас.

— Тогда мы не задержим тебя надолго. Садись, Сара. Пожалуйста.

Она краснеет от моей просьбы, лишённой приказа, и заикаясь соглашается.

— Хорошо, мадемуазель. Спасибо, мадемуазель.

Довольная, я наклоняюсь и наливаю чай в её дрожащую чашку. Затем я издаю вздох облегчения, выпрямляясь на диване. Хотя мне очень нравится общество трёх других подруг, оказаться в окружении женщин моего круга, принимающих меня такой, какая я есть на самом деле, даёт мне ощущение, что я выныриваю из своей тьмы, ошибочно порождённой моей сдержанностью в обществе.

Однако среди мужчин противоположного пола лишь одному из них под силу такое чудо. И лишь одному из них удаётся раскрыть желанный цветок, дремлющий во мне.

Мужчина, которого я жажду найти больше всего на свете.

— Дорогая Сара, как ты думаешь, что он подарит ей в этом году? — спрашивает Йоханна.

Служанка проглатывает глоток и гримасничает в ответ:

— О, лишь бы это не была очередная из этих ужасных картин.

— Какая картина? Как она выглядит?

Я наклоняюсь к ней и возвращаю её же слова:

— Отвратительно.

— Тогда я не хочу её видеть, — хихикает она. — Зато кольцо...

— Ты с ума сошла! — возмущаюсь я.

— А почему нет? Тебе теперь девятнадцать, я уже была беременна в твоём возрасте. Ваши дети были бы такими красивыми...

Я прерываю её слишком поспешно, чтобы быть убедительной.

— Дориан — мой кузен.

— А Энтони — мой брат.

Мы разражаемся смехом.

— А если он сделает тебе предложение? — внезапно осмеливается спросить Сара. — Что бы вы ему ответили, мадемуазель?

Мой рот складывается в идеальную букву «о», в то время как взгляд Йоханны становится золотистым.

— Выйди из тени кулис, Эмилия. Сцена ждёт тебя.

Моё сердце пропускает удар, а затем пускается в галоп в этой бешеной гонке чувств. Однако, сколько бы я ни преодолевала препятствия своей ненависти, сколько бы ни обходила ловушки его жестокости, финишная черта всё равно кажется мне лишённой смысла. Потому что он никогда не будет ждать меня там. Его смерть будет единственной ценой этой злосчастной встречи. Его оставление — моим горьким трофеем. Роковое испытание, где моя душа может быть раздавлена тяжестью моих сожалений.

Я должна сказать ему. Я должна признаться. Но как я могу позволить себе увидеть наше отражение в объятиях друг друга, когда отражение моей семьи разбито по его вине? Нет, это безумие. Так же, как и мой ответ, нахлынувший волной честности.

— Я... Я думаю, что...

Внезапно пронзительный крик разносится по коридору, заставляя всех троих подскочить на своих местах.

Вскочив, я хватаюсь за танто, закреплённый под моей нижней юбкой и доступный благодаря скромному разрезу, сделанному моей горничной.

Лихорадочно моя рука ложится на рукоять, готовая обнажить клинок.

Удивительно спокойно дыша, я жестом приказываю подругам оставаться позади меня, пока сама осторожно направляюсь к двери.

— Нет, мадемуазель, — умоляет перепуганная Сара. — Оставайтесь с нами, прошу вас. Я уверена, это ничего.

Я поворачиваю голову, собираясь ответить, когда мужчина с ножом входит в прихожую и тяжёлым шагом бросается ко мне.

Движимая рефлексом, выработанным часами тренировок, я выхватываю лезвие из ножен и отражаю удар, направленный в мою грудь, отклоняя его клинок, а затем сметаю его тело на пол. Он падает на спину, запускает руку в карман пиджака. Металлический блеск, который я замечаю между его пальцами, заставляет меня немедленно вонзить танто ему в сердце. Его рот раскрывается в беззвучном крике, глаза закатываются в агонии. Последний хрип — и его не стало. Резким движением я вынимаю свой меч из его тела. Кровавая лужа пропитывает драгоценный ковёр Наполеона III Дориана.Это будет мне стоить нагоняя , — хихикаю я, странно забавляясь этой будущей дуэлью.

Подойдя ко мне, Йоханна заглушает руками стон ужаса.

— Кто этот человек?

Я изучаю загорелое лицо нашего нападавшего, его поношенную одежду и многочисленные татуировки на руках. Я перебираю в закоулках памяти жертву, которая могла бы сбежать, или свидетеля нашего искусства, но ни одно имя не приходит на ум.

— Не знаю, спросим у До...

Внезапно в коридоре раздаются звуки борьбы. Выстрел гремит за стеной, наполняя воздух едким запахом пороха.

Симфония криков, разбитых предметов и сталкивающихся в ожесточённой схватке тел заставляет поместье пульсировать их глубокими и мрачными вибрато.

— Здесь есть ещё, — выдыхаю я.

— Милли, — хнычет Сара.

— Я уверена, с ней всё в порядке, — успокаивает её Йоханна. — Господи, как хорошо, что Энтони и Эстер отсутствуют. Я... я... Да, слава Богу!

Очнувшись от оцепенения, я бросаюсь к двери, запираю её и отступаю на середину комнаты. Моё дыхание учащается, в груди становится больно, но пальцы по-прежнему крепко сжимают рукоять танто. Внезапно град ударов обрушивается на эбеновое дерево. Мужские голоса кричат нам открыть, обещают лёгкую и быструю смерть, в то время как дверь уже разлетается щепками под их натиском у моих ног.

Они войдут , — думаю я, теперь в панике.

Неважно, Дориан придёт. Он спасёт тебя, Эмилия. Он...

Нет! Исключено! Если он учил меня драться, то вовсе не для того, чтобы я вздыхала по его скальпелю и даже не для того, чтобы зависеть от его бойцовских навыков. Я должна защищаться сама. Я тоже хищница, и две жизни теперь зависят от моего лезвия. Однако лишь одно существо во всём этом поместье заставляет меня дрожать от беспокойства.

Дориан.

Нет, с ним всё в порядке, я уверена. Я бы почувствовала, если бы его больше не было в этом мире. Я бы знала, потому что моя душа покинула бы моё тело в ту же секунду, как затихло бы его дыхание.

Он умирает — я исчезаю.

И наш час ещё не настал.

— Сара! Сними с меня юбку!

— Но, мадемуазель, это не...

— Плевать на приличия! — рычу я. — Эти люди пришли нас убить! Моему трупу всё равно, презентабельный он или нет. Поэтому я приказываю тебе в последний раз: сними мою юбку!

Очередное вражеское плечо, разбивающее древесину входа, наконец заставляет её принять решение.

— Х-хорошо, мадемуазель.

Поспешно она развязывает мои нижние юбки, помогая мне выбраться из кринолина. Мои ноги теперь свободны от громоздкого туалета, я подворачиваю свои белые панталоны выше колен и поворачиваюсь к служанкам, чтобы дать указания.

— Godt. Теперь, Сара, кочергу. Йоханна — за диван. Сара, защищайся, только если он приблизится к тебе, а остальное оставь мне. Ясно?

— Да, мадемуазель.

Их испуганные взгляды вынуждают меня снова взять на себя роль хозяйки дома.

— Не забывайте, дамы, этот дом — наш.

Йоханна кивает и бежит укрыться, как я ей приказала. Со своей стороны, Сара застывает позади меня, её оружие дрожит в испуганных пальцах. Мой кипящий разум обращается к двери, увлечённый жаждой моего лезвия, которому не терпится наконец утолить свой древний аппетит.

Жадная улыбка растягивает мои губы, когда я произношу свой приговор:

— Они узнают, чего им стоит нападать на его души.

Петли наконец взрываются под натиском их порыва. Тяжёлая дверь падает на пол с шумом всех чертей. Шестеро вооружённых мужчин врываются в гостиную, вопя от ярости и жажды крови. Что ж, тем лучше: моя жажда ненасытна.

Внезапно их группа разделяется. Трое окружают меня, остальные набрасываются на Сару.

— Иди сюда, красотка, мы о тебе позаботимся, увидишь.

Его приятель хихикает, издавая непристойные звуки.

— Да, мы любим дам, но сучек любим ещё больше. Итак...

Он поднимает нож и облизывает лезвие.

— Гавкай, грязная шлюха!

По этой команде — которую я намерена вырвать из их глоток — нападающие одновременно бросаются на меня, пытаясь взять в клещи. Прежде чем они успевают это сделать, я целюсь в того, кто приближается со спины. Плавным движением я выбрасываю ногу назад и выполняю хоу ляо туй44 между его грудиной и пупком, поражая тем самым его блуждающий нерв, как учил меня Дориан.

Его тело вылетает вперёд, я проворно ухожу за его спину и отсекаю ему голову под ужасными взглядами его сообщников. Сведённое судорогами тело рушится передо мной.

Полюбуйтесь-ка на славного цыплёнка, инспектор Грэм.

— Извините, господа, — иронизирую я загробным голосом. — Но я предпочитаю кусать.

Прожевав эту закуску и выплюнув её им под ноги, я снова встаю в стойку как раз перед тем, как они бросаются на меня. Самый молодой пытается достать до моей груди, но мне удаётся, парируя, сместиться вправо, одновременно блокируя его локоть. Сухой треск вырывает у него крик, когда я ломаю ему лучевую кость, парализуя лучевой нерв. Он стонет, отступает, волоча свою мёртвую руку. В эйфории я не жду, пока он оправится от боли, чтобы одним быстрым движением перерезать ему горло. Струя крови заливает моё лицо, посвящая меня в королевы этого кровавого пира.

Единственный выживший, облизыватель ножа, усмехается, поднимает свои татуированные руки и манит меня приблизиться.

— Иди сюда, красотка, я жду. Не терпится сделать с тобой то же, что и с твоей подругой.

Душераздирающий вопль венчает его оскорбление. Встревоженная, я бросаю взгляд направо и вижу Сару, лежащую на спине, а мужчина на ней уже задирает её нижнюю юбку. Её кочерга, торчащая в мёртвом глазу одного из её нападавших, по крайней мере, выполнила свою погребальную службу, уменьшив число моих жертв. Мои костяшки белеют от бессилия на рукояти моего оружия. Я ещё не могу присоединиться к ней. Не сейчас, пока он ещё дышит.

Тогда поторопись, Эмилия!

Неохотно переведя взгляд на громилу с беззубой улыбкой, я бросаюсь на него, мой клинок готов поразить уродство его лица. С насмешливой улыбкой он ногой толкает маленький чайный столик в мою сторону, пытаясь заставить меня споткнуться. Сделав шаг назад, я взметаю левую ногу в воздух, за ней правую. Прыжок бабочки заставляет меня взлететь по воздуху, минуя препятствие. Плавным прыжком я мягко приземляюсь рядом с ним, его изумление навсегда застывает на его чертах, когда я вонзаю танто в его левый бок.

Упиваясь его страданием, я шепчу на ухо, грязное ухо:

— Кто же теперь сучка, а?

Когда он выплёвывает поток крови, я вырываю лезвие из его осквернённого тела и бросаюсь на двух последних нападающих. Сумев освободиться от одного из них, Сара ползком добирается до Йоханны, оставляя мне свободу действий, чтобы обрушить всю свою убийственную ярость. Я наступаю, алая пена их братьев орошает мои губы, когда самый крепкий из них достаёт из пиджака кольт, взводит курок и целится мне в голову. Едва успеваю нырнуть за кресло, как пуля вонзается в призрак моего силуэта. Второй выстрел гремит слева, и у меня нет времени понять, куда он попал.

Теперь прижатая к стене, спиной к пурпурному бархату, я нервно пересчитываю оставшиеся пули, в то время как дыры опасно приближаются к моей голове. Два выстрела, значит, у него осталось четыре. Мой танто напротив лица шепчет вместе со мной отсчёт перед нашим финальным весельем.

Раз — древесина сиденья.

Два — три сантиметра от моего левого бедра.

Три — один сантиметр от моего правого плеча.

Четыре — два сантиметра над моей головой.

Я улыбаюсь, слыша, как он проклинает своё пустое оружие, и выпрыгиваю из укрытия. Мой танто тотчас отсекает его мужское достоинство, ампутирует руку в фонтане крови, а затем выпотрашивает его. Вываливающиеся кишки распространяют свой сладкий, восхитительный аромат по полу, пропитанному моим разрушительным пылом. Умирающий издаёт хрип, пытается вправить внутренности обратно в живот, но обильное кровотечение преждевременно прекращает его жалкую попытку. Истерический смех внезапно вибрирует в моём горле, когда я наклоняюсь над своей жертвой.

Кожаный фартук, господа журналисты? Мой — из тончайшего китайского шёлка, и ему не нужны ваши похвалы, чтобы разбрасывать внутренности на своём багряном пути.

Оцепеневший, выживший приседает в тщетной попытке завладеть кольтом. Мой садизм заставляет меня наклонить голову, жаждущую помучить его надеждой. Мои губы кривятся в хищной улыбке, я терпеливо жду, когда его пальцы наконец схватят рукоять, прежде чем обезглавить его глухим ударом.

Его голова, застывшая в выражении ужаса, катится к моей горничной, чьи окровавленные руки хлопочут над хрупкой тенью, распростёртой за диваном.

— Йоханна!

Мой убийственный бред удушен страхом, я кричу её имя и бросаюсь к ней изо всех сил, падая на колени рядом с ней. Мой разум грозится покинуть меня, когда я вижу поток её крови на животе.Нет, умоляю , — молю я дьявола.Заклинаю вас, не забирайте её у меня! Возьмите мою жизнь, но не её! Не её!

Невыносимая боль разрывает мои рёбра, в то время как игла траура уже пронзает моё сердце.

— Нет, нет, нет, — стону я.

— Она... Она получила вторую пулю, мадемуазель, — рыдает Сара.

Алые пузыри лопаются на бледных губах моей подруги.

— Эмилия, — тяжело выдыхает она. — Прошу тебя, позаботься о...

— Нет! — кричу я во всё горло. — Я запрещаю тебе говорить мне это! Ты будешь жить, слышишь меня, Йоханна? Моя сцена далека от того, чтобы закончиться с тобой! И сцена Энтони — тоже! Так что не смей исчезать из неё, иначе я сама приду и вытащу тебя из твоих проклятых кулис!

Слабая улыбка омрачает её теперь мертвенно-бледные черты. Я сжимаю рану испуганными пальцами. Её кровь смешивается с моими слезами, пока я кричу Саре, чтобы она звала на помощь. Но в тот момент, когда она собирается встать, её глаза расширяются от ужаса, уставившись на тёмную точку за моим плечом.

— Мадемуазель, — вскрикивает она, — позади вас!

Зловещее предзнаменование диктует мои действия, я поворачиваю голову, чтобы встретить взгляд того, кто своим острым ножом только что перерезал нить моего занавеса.

Я закрываю глаза, осознавая свою участь. Я умру, моя сцена рушится. Зал гремит криками ужаснувшейся публики, но я слышу лишь бесконечный зов его имени. Тот, что скандируется моей потребностью знать, что он ещё жив. Увидеть его в последний раз. Обнять его.

Мне не страшно, я в ужасе. В ужасе от мысли оставить его душу увядать в одиночестве.

Я существую — он живёт.

Дориан.

Умоляю, Господи, забери меня в Ад, если надо, но не дай моей смерти увлечь его за собой в мою могилу.

Глава 27

Убей их!

Дориан

Кабинет Дориана, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

2 сентября 1888 года

Проклятой рукой я правлю контракты, пестрящие многочисленными помарками, посеянными некомпетентностью моего секретаря. Если бы не риск того, что подозрения падут на мою почтенную персону, этот идиот давно закончил бы свою карьеру чучелом в моей кунсткамере за то, что он так меня задержал.

Пока я вымарываю пером очередную его жалкую ошибку, мой яростный взгляд скользит к маленькой красной шкатулке, стоящей справа от меня. Садистская улыбка расползается по моим губам, когда я думаю о реакции моей бабочки на такой подарок. Окажет ли она мне честь, надев его, или отправит его тонуть в Стиксе? В глубине души неважно, — вспышка её желания сожжёт мою горечь, если она откажется. И заставит её пересечь однажды, в проклятый день, реку нашей судьбы.

Это томление, которое овладевает мной каждый вечер всё сильнее, когда мои руки смыкаются над пустотой моих простыней после того, как я держал её соблазнительное тело прижатым к себе. Моя похоть открывает бреши для аппетита нестабильного, прожорливого.

Разрушительного.

Ночью голод пожирает мою жажду по ней в жадных снах. Я мечтаю вкусить её тело на алтаре нашего аппетита, вонзить зубы в её нерешительность, втянуть в себя её разум и, больше всего, поглотить ту, что моя, в утробе моего зверя. Моё безумие вонзит свои клыки в её нежную плоть в тот миг, когда я овладею ею.

Я хочу изуродовать её, уничтожить, пока её свет не угаснет в моём небытии. Её свет навеки переплетён с моей тьмой, чтобы я мог вести её нашим вечным огнём, когда её проклятая душа, в свою очередь, должна будет присоединиться к моему берегу. Так мы воскреснем в колыбели моей бесчеловечности.

Я буду ждать её.

Неважна её жизнь, её смерть принадлежит мне.

Если понадобится, я буду искать её сквозь все круги ада тысячи существований, чтобы найти её. И она будет ждать меня в каждой из этих бездн, тысячи жизней, пока я не найду её. Да, она будет. Вздохи удовольствия, которые я намерен скоро вырвать у неё, будут предвестием вечного наслаждения. Того, что я отказываю ей в этой реальности, того, что я подарю ей в иной. Раз она теперь достаточно сильна, чтобы пасть передо мной, а я стал слишком слаб, чтобы сопротивляться ей.

Да, неважно, чьи руки прикоснутся к её телу после меня, я останусь её единственным. Единственным, кто способен обнять её истинную душу.

Внезапно дверь кабинета с грохотом распахивается, вырывая меня из моих могильных фантазий. Пятеро вооружённых ножами мужчин входят в комнату, присвистывая от восторга, который я намерен препарировать своим лезвием. Я лениво встаю и жестом велю им подождать мгновение. Ошеломлённые моей просьбой, они застывают в недоумении, разглядывая меня своими глазами скота, обречённого на мою бойню.

Изящным жестом я снимаю пиджак и аккуратно кладу его на спинку стула. Хотя я заранее предвкушаю удовольствие, моя драгоценность не позволит запятнать ткань их кровью. Поэтому я закатываю рукава рубашки до предплечий и достаю своего верного друга из кармана.

Удовлетворённый этим неожиданным пиршеством, мой дядя берёт слово устами своей куклы-племянника:

— Господа, я полагаю, вы пришли не для того, чтобы предложить мне деловое партнёрство. Я не ошибаюсь?

Самый внушительный из них сплёвывает жирный плевок, под стать своей персоне, на мой персидский ковёр, а затем одаривает меня улыбкой с золотым блеском. Кобра во мне уже обвивается вокруг своей избранной жертвы.

— Этот ковёр стоит дороже вашей жалкой carcass [туши], но, ей-богу, я возьму ваши два золотых зуба в качестве возмещения.

— Иди возьми их, грязный выродок!

Я поднимаю указательный палец, проповедуя свою дьявольскую проповедь:

— Тсс, тсс, ну полно, господа, моя кровь столь же чиста, как и мой род. Однако не бойтесь, ваша тоже станет чистой, когда будет размазана по благодати моего лица, я вам это обещаю. Ваше жалкое существование ещё никогда не было так близко к благородству, не правда ли, это чудесно?

Он колеблется, делает шаг назад, его уверенность ослаблена моей статью, прежде чем один из его сообщников выступает вперёд:

— У нас для этого есть тело твоей шлюхи. Наши люди, должно быть, уже нащупывают её близость. Её сучья кровь будет осквернена максимально, мы это обещаем.

При этом оскорблении ярость распространяет свою болезнь в моём организме. Убийственная лихорадка сжигает моё здравомыслие. Зверь воет на алую луну о своей свободе. Его когти рвут проржавевшие прутья моего рассудка. Его клыки требуют того, что ему запрещено вкушать.

Эмилия.

Её плоть — моя, и я не позволю никому вкусить её раньше меня. Невыносимая боль раздирает мой череп, ратифицируя мой безумный договор.

— Она твоя, min dreng[мой мальчик].

— Да, она моя. Моя. Моя. Моя. Моя.

— Тогда иди и завладей ею! Убей их, перережь их за то, что они посмели коснуться её. Разбросай их внутренности к её ногам. Вырви им глаза за то, что они смотрели на неё. Преподнеси ей драгоценность, от которой она не сможет отказаться.

Я поднимаю лезвие, касаясь цифр, выгравированных на его стали, когда неведомая эмоция сокрушает мрачную мудрость моего дяди. Невыносимая боль угрожает разодрать мою грудь. Я задыхаюсь, я задыхаюсь, в то время как топор судьбы разрывает зверя на части, убитого тёмным предзнаменованием. Её имя становится литанией страдания. Моим проклятием, моей пыткой.

Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия.

Неужели Харон уже переправил тебя через свою проклятую реку? Нет, нет, нет. Я бы почувствовал, я бы знал. Ты живёшь, раз я ещё дышу. Неважно, если он увёз тебя далеко от меня, я заплачу за твоё возвращение своей жизнью.

И их жизнями.

Мигрень пульсирует моей яростью, вскрывает мои ледяные вены ненависти. Мне больно. Больно до смерти. Больно заставить их умереть.

— Вот так. Убей их, min dreng. Убей их! Убей их! Убей их! Убей их! Убей их! Убей их!

С рычанием, способным потрясти гору Чистилища, я бросаюсь на них, высвобождая ад. Моё лезвие режет, калечит, упивается эфиром и криками. Кишками и глотками. Моя тень обрушивается на их блеск, не оставляя после себя ничего, кроме агонии и хаоса. Их хрипы становятся моим концертом, их отчаяние — моим опиумом. Обычно зверь наслаждался бы этими внутренностями неторопливо, даже потребовал бы от Труди подать эти потроха на ужин. Но встревоженный человек предпочитает быстро препарировать их, чтобы броситься к своему самому изысканному блюду. Блюду с золотыми волосами и голубыми глазами.

Охваченные ужасом, двое моих оставшихся в живых свиней прячутся за моим столом, их оружие дрожит перед их мертвенно-бледными лицами, прижатыми к стене Смертью-с-косой. Я разражаюсь злобным смехом и присоединяюсь к ним изящным прыжком. Старший пытается ударить меня по сонной артерии. Я поворачиваюсь вправо, вывихиваю ему локоть, а затем перерезаю горло. Кровавый дождь оседает на моём рту. Мой раздвоенный язык пробует этот нектар под ужасающимся взглядом мальчика, последнего выжившего в моей бойне.

— Чисто и вкусно, — шепчу я ему в ответ. — Как я и обещал.

Он издаёт жалкий крик и бросается к выходу. Я рычу от своей праздности и его молодости, собираясь нагнать его, когда он внезапно падает на пол, нож, застрявший между его потухшими глазами.

Хитрая улыбка Луция, который вытаскивает своё оружие, а затем почтительно кланяется.

— Я знаю, что вы меня очень цените, босс, но я не ожидал такого приёма с вашей стороны. Я тронут.

— Надо же было отпраздновать твоё возвращение как следует, Луций.

Внезапно в коридоре раздаётся крик. И его тревога становится моей.

— Эмилия...

— Я иду с ва...

Я не жду, пока он закончит фразу, чтобы броситься в вестибюль. Каждый шаг, ведущий меня к ней, каждый вздох, умирающий за неё, — знак моего искупления. Или её проклятия.

Нет, с ней всё в порядке. Она ещё жива. Она...

Добравшись до порога малой гостиной, я вижу силуэт могильщика, готовящегося вырвать её у меня. Он поднимает оружие. Она закрывает глаза. Я бегу за её жизнь. Мои лёгкие горят, моё сердце умирает, моя жизнь гаснет за её закрытыми веками. Я — труп, я — пепел, я — ничто. И моё всё уже готово покинуть меня. Её отражение, неутолённое моими ласками, плачет на лезвии, которое касается шеи моей единственной.

После вечности мук я наконец добираюсь до её обидчика. Моя левая рука запрокидывает его голову назад, в то время как правая яростно вонзается в его сонную артерию.

Один раз, три, восемь, тысячу.

Моя ярость продолжает вонзаться снова и снова, пока моё спокойствие не погружается в безмятежность кровавого моря. Его горло утопает в крови, я вынимаю свой скальпель и отбрасываю его тушу на пол.

Её останки теперь лежат рядом с ним, моя бабочка поднимает ко мне свои радужки, пропитанные нашим обоюдным облегчением. Она выпрямляется, шатаясь, чтобы укрыться в моих объятиях. И я снова дышу.

— Дориан, — стонет она в мою шею. — Я думала... я подумала. Неважно, вы здесь. Спасибо, Господи, вы здесь.

Моя потребность обнять её, почувствовать её живой рядом, притупляется о мою разрушительную ярость. Почувствовав, как моё тело напрягается от сопротивления, она поднимает ко мне взгляд, затуманенный моим отвержением.

— Дориан? Что...

Не проявляя к ней нежности, я откапываю себя из её мавзолея слёз, поражая её слабость моим воинственным тоном:

— Ты ранена?

— Я...

— Ответь на мой вопрос!

Жестокость моего приказа заставляет её вздрогнуть. Она опускает голову, сокрушённая, и выдыхает ответ:

— Нет.

— Тем лучше, — рявкаю я. — Тогда я смогу сделать это сам.

Она хмурится, удивлённая, но я уже отворачиваюсь от неё, оглядывая побоище на моём ковре и оргию из трупов и ампутированных конечностей. Гордость разливает своё тепло в моих чреслах, когда я понимаю, что её танто — причина этого разгула внутренностей. Моё внимание возвращается к моей Немезиде, чтобы с жадностью созерцать белизну её кожи, запятнанную багряным соком её жертв. Волны похоти обрушиваются на берег моего гнева. Если бы нас не окружали слуги, клянусь, её девственное тело последним пролило бы свою кровь на мой ковёр.

Я издаю дикое рычание, представляя, как овладеваю ею на останках наших врагов, её добродетель навсегда осквернена нашим кровавым развратом.

— Милорд? Милорд?

Беспокойство в её голосе разрушает мои божественные грёзы. Я вздыхаю и массирую всё ещё ноющие виски.

— Что ещё, min sommerfugl? Твоё тело уже придумало способ загладить свою вину?

Она парирует своей обычной холодной ненавистью:

— Йоханна, милорд. Ей нужен врач. Немедленно!

Я бросаю взгляд на агонизирующий силуэт, чья никчёмность едва ли привлекла моё внимание, и беспощадно произношу участь, которая её ждёт:

— Хм, огнестрельное ранение в живот. Я бы сказал, час, меньше, если она будет метаться. Что, учитывая её склонность к истерике, следует учитывать. Твой диагноз совпадает с моим, Эмилия?

Сара взвизгивает в знак согласия, рыдая столь невыносимо, что мне приходит в голову сделать её сообщницей её подруги. Досадно, что я изгнал огнестрельное оружие из этого дома...

— Спасите её, умоляю вас.

Глава 28

Проклинай меня, благословляй меня

Дориан

Чистилище, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

2 сентября 1888 года

Устроив будущий труп Йоханны на операционном столе, я готовлю инструменты на подносе, не без удовольствия отмечая иронию ситуации. Из палача я превратился во врача — и всё это, чтобы удовлетворить просьбы бабочки, чьи крылья теперь увязли в её травматическом оцепенении.

Едва спустившись в наше логово, её остекленевший взгляд останавливается на её окровавленных руках. Она стонет, дрожит, её тело скорчилось в коконе страдания. Мои пальцы сводит судорогой на моём зажиме Бэбкока.

О нет, Эмилия. Я запрещаю тебе снова проделывать это со мной. Мы с тобой уже проходили через это много лет назад. Я не позволю тебе сбежать от меня во второй раз.

Лучше я вскрою себе вены!

В ярости я грубо бросаю свои инструменты и встаю перед ней.

— Эмилия, — рявкаю я. — Эмилия, немедленно прекрати это!

В ответ на огонь моего вразумления поток слёз заливает её щёки. Её руки обнимают её оболочку, опустошённую от души, убаюкивая её безумной мелодией:

— Нет, нет, нет. Это моя вина. Я должна была, я...

Я без нежности трясу её хрупкие плечи. Её кожа, ледяная под моими пальцами, разжигает моё рвение оживить её:

— Эмилия, — ору я. — Прекрати это и возьми себя в руки!

— Нет, нет, нет...

Моя сломанная кукла с алой кровью на фарфоре с силой кусает свои губы, распространяя рубиновые капли по своему смертоносному убранству. В ярости от того, что не мой рот стал виновником этого шрама, я продолжаю мучить её своими приказами, но её рассудок, кажется, впал в зимнюю спячку.

— Нет, я... Нет, нет!

Я отступаю, не зная, что делать, и собираюсь велеть принести ей чашку чая, когда мой колеблющийся взгляд падает на мою собственную ладонь.

Я себе отвратителен, я себя ненавижу, но если это должно вернуть её мне, пусть она проклинает меня вечно.

Моя пощёчина эхом разносится по стенам Чистилища, в то время как её радужки, снова живые, искупают мои грехи.

Она подносит оскорблённые пальцы к своей щеке, отмеченной печатью моей преданности, и поднимает ко мне глаза, полные ненависти.

— Я запрещаю вам бить меня, милорд!

— А я запрещаю тебе покидать меня! Особенно когда я удостаиваю оперировать твою подругу. Возьми себя в руки, Эмилия! Твои истерики подождут, пока она выздоровеет или её похоронят. А сейчас ты будешь ассистировать мне и проглотишь свои бесполезные слёзы. Я ясно выразился?

Её губы сжимаются, чтобы ответить мне с дерзостью:

— Ваши приказы столь же впечатляющи, как и ваша пощёчина, милорд.

Бросив последний мучительный взгляд на её щёку, я поворачиваюсь к моей пациентке, удивительно всё ещё находящейся в этом мире.

— Мне нужно извлечь пулю, — объявляю я холодно. — Дай мне зажим номер три и приготовься накладывать швы. В конце концов, это твой день рождения.

Она рычит от вернувшейся злобы и протягивает мне инструмент своими снова твёрдыми пальцами. Мои губы издают вздох облегчения, когда я извлекаю непрошеного гостя из живота её подруги.

Да, вот так. Проклинай меня, моя бабочка, и благословляй меня своим присутствием.



— Ни один жизненно важный орган не задет.

Надежда сияет на голубоватой поверхности её зрачков.

— Значит ли это, что она выживет?

— Да. Нет. Возможно, и... Ах, да, мне всё равно!

Раздражение снова охватывает меня, я резким движением бросаю пропитанный кровью компресс и терпеливо жду, пока она закончит накладывать швы.

Наконец она перерезает нить над узлом и кладёт чистую салфетку на рану. Её лихорадочная рука запутывается в волосах, мокрых от пота и внутренностей.

— Она будет жить, — заявляет она, воодушевлённая. — Она боец.

Я вздыхаю от досады.

— Покончили мы с её бренной оболочкой?

Её кулак сжимается в гриве волос.

— Как вам не угодно, милорд, она ещё не умерла.

— Неважно. Хотя я настоятельно советую тебе выбрать ей гроб. Её предпочтение, если я не ошибаюсь, отдавалось розовому...

— Прекратите это, Дориан!

— Или что, Эмилия? — усмехаюсь я, приближаясь к ней. — Разве твой танто не собрал достаточно душ? Ты хочешь также забрать мою?

Она отступает по мере того, как я наступаю, не переставая, однако, оскорблять меня своим раненным взглядом.

— Она наша, и вы это знаете, — шипит она.

— Именно! Так же, как я знаю, насколько моё существование зависит от этой комедии, которую ты называешь чувствами. Моя жизнь стала игрой твоей.

Её глаза расширяются, а затем погружаются в негодование.

— Жизнь — не игра, Дориан! Особенно ваша.

При этих словах моё безумие внезапно инсценирует смерть ей подобной. Под моим исполненным ужаса взглядом её горло перерезано, её кожа становится мертвенно-бледной, её глаза застилает пелена, её губы синеют. Пропасть разверзается в моей груди, погружая мой разум в удушающую тьму. Моё светило исчезает. Её тело обращается в прах.

И я остаюсь один, потерянный в этой ночи без звёзд.

Потерянный в мире без неё.

Пустой без неё.

Пустой. Пустой. Пустой.

Я погибаю, поглощённый этим потоком жестокости, чтобы забыть это видение, которое убивает мой рассудок, которое уничтожает моё тело, жаждущее её присутствия.

Эта женщина — моя, она принадлежит мне, и я запрещаю ей покидать этот мир раньше меня!

Зверь рычит о своей потере, в то время как человек с силой швыряет поднос с инструментами.

— ТОГДА ПЕРЕСТАНЬ СТАВИТЬ НА КОН СВОЮ!

Она вздрагивает от грохота стали, но не позволяет себя запугать моему чудовищу. Сила нашей связи преодолевает любой кошмар. По крайней мере, я так думал, пока её глупость не затащила меня в свой.

Теперь прижатая к стене, я бросаюсь на неё. Моя рука с яростью ударяет в камень рядом с её головой. Мой лоб прижимается к её, наша кожа трутся друг о друга до кровавого желания.

— Знаешь ли ты, насколько она мне драгоценна?

— Я спасла жизни ваших птиц, — задыхается она.

— О, Эмилия...

Я поднимаю её подбородок. Мои пальцы скользят по её рту, преследуя тень её смерти, охотясь за каждым её капризом.

Она не заберёт её у меня. Никогда.

— Одна лишь твоя улыбка стоит тысячи их перьев. Мне нет дела до их щебетания, если твой смех больше не будет петь для меня. Если бы я не пришёл вовремя...

Нежная улыбка рождается под подушечкой моего большого пальца.

— Но вы были здесь, Дориан. Вы всегда находите меня.

— Однако я потерял тебя на мгновение.

Я касаюсь её щеки, запятнанной моей жестокостью.

— Я хочу прикасаться к тебе, Эмилия, но не так. И я ненавижу себя за то, что поранил твою кожу, когда должен был благоговеть перед ней.

Её рука ложится на мою, в то время как она клюёт мою ладонь своими губами. Моя вина рушится в моей ненасытной жажде по ней.

Больше. Я хочу большего.

Сожри меня, моя бабочка. Разрушь мою плоть своими поцелуями. Опустоши моё тело своим. Пусть от меня останутся лишь руины нашего желания. Пусть останется лишь призрак того, кем мы могли бы стать.

— А я ненавижу вас за то, что вы заставляете меня дорожить вашими ласками, — выдыхает она, лихорадочная.

Неохотно приходя в себя, я целую её в лоб и отстраняюсь от её сбивающей с толку искренности. Эта женщина разрушает меня так же сильно, как и воскрешает, и всё же я стремлюсь лишь гнить у её ног.

— Никогда больше не делай этого, Эмилия, — рычу я. — Никогда больше не поворачивайся спиной к своему врагу, иначе я заставлю тебя саму выкопать могилу для каждой из твоих подруг. Ясно?

Она проглатывает своё разочарование и кивает.

— Да, милорд.

Я перевожу внимание на её панталоны, чья пропитанная кровью ткань, облепившая её восхитительные изгибы, дарит мне властное желание оскорбить её хрупкость моим лезвием.

— Godt. Иди переоденься. Не забывай, что вечером мы выходим в свет. И хотя я нахожу удовольствие в созерцании твоих форм, сегодня вечером мне бы хотелось избежать необходимости пронзать чьи-либо глаза, кроме моих.

Она заливается румянцем и заикается:

— Я... Я предпочту присмотреть за ней, пока Энтони не придёт её сменить.

— Хорошо, — отвечаю я сухо, направляясь к выходу. — В конце концов, вольна превратить свой день рождения в поминальную ночь.

Тишина за спиной и наш момент интимности побуждают мою жестокость к необычайной откровенности:

— Я горжусь тобой, min sommerfugl. Ты показала себя достойной своего звания хозяйки этого дома.

Я поворачиваюсь к ней, мгновенно пленённый её чудесной улыбкой. Той, которую я никогда не думал, что буду иметь привилегию получить снова когда-либо.

Достоин ли я её ещё?

— И я горжусь тем, что мне выпало разделить остаток моих дней рядом с тобой, Эмилия.



Останки выжившего, который умер от яда, лежат на спине. Алая пена окаймляет его губы, навеки сомкнутые на его роковой тайне.

— Простите, босс, — извиняется пристыженный Луций. — Я едва начал сдирать с него ухо, как он начал харкать кровью.

Властным жестом я приказываю ему замолчать и опускаюсь на колени рядом с трупом. Мой палец собирает красный пузырёк и подносит к моему тонкому хищническому обонянию. Аромат горького миндаля немедленно сообщает мне причину его смерти.

— Капсула с цианидом, — заключаю я.

— Обычное дело в нашей среде, когда не хотят попадаться, — замечает Луций. — А, вот, кстати, я нашёл это у него.

Он протягивает мне бумагу цвета слоновой кости, аккуратно сложенную пополам.

Элегантный почерк, слегка наклонённый вправо и, вероятно, обмакнутый в кровь, воздаёт мне почести как собрату.

Дорогой граф,

Я видел, что вы интересуетесь моей работой. Тем лучше, ваша и моя сходятся. Кстати, отличная работа с чучелом. Эта чёртова кобра был настоящим пиршеством для глаз, ха-ха. Поэтому я предлагаю вам забавную игру, вы согласны? Конечно, согласны. Вот уговор: шлюх я оставляю полиции, а красное приберегаю для вас. Настоящее красное. Это не ваш цвет, но я уверен, он вам понравится. О, да! Что вы думаете? Достаточно ли хорош мой нож для вас? Поверьте мне, граф, он вам полюбится.

До скорой встречи,

Ваш преданный,

Джек.

P.S.: Надеюсь, мои подарки вам понравились. Будут и другие. Будьте готовы. Ха-ха.

Моя ярость сминает его ребяческую прыть в кулаке.Итак, это ты нападаешь на всех этих женщин? Интересно.

Хотя мне нет никакого дела до этих шлюх, я принимаю твоё пари, дорогой Джек. Твоя маленькая убийственная вылазка в моё поместье и твоё нападение на мою бабочку убедили меня отрезать твой хвастливый язык. Тем не менее, знай, что мой скальпель и её танто куда острее твоего ножа. Как же мне тоже не терпится обмакнуть своё перо в твои внутренности! Быть может, я даже смогу написать стихотворение чернилами из твоих мёртвых глаз.

Мои черты искажены безумием, я поворачиваюсь к Луцию:

— Имя Джек тебе о чём-нибудь говорит?

Он чешет затылок и огорчённо качает головой.

— Их так много, босс. Так, сразу, не припоминаю.

— Очевидно, этот дорогой Джек пристально следит за мной, поэтому я не смогу заняться им лично. Как и полиция, само собой. У тебя ещё остались связи в преступном мире?

— Это всё равно что спросить алкоголика, бросит ли он пить, — смеётся он.

Его смех умирает в черноте моего взгляда.

— Да, босс, — спохватывается он, — есть.

—Godt45 . Значит, я хочу, чтобы ты их задействовал. Разумеется, в полной секретности. И если ты его найдёшь, приведи его прямо в чистилище. Я достаточно ясно выразился?

— Абсолютно, босс. Я займусь этим немедленно.

Его скользящий силуэт исчезает в коридоре. Я перечитываю прозу моей новой жертвы во второй раз, возбуждённый предвестием многообещающей охоты.

Быть может, я наконец найду противника, достойного моего лезвия, прежде чем угаснуть от лезвия моей бабочки.

Да, мне не терпится встретиться с тобой.

Джек.

Глава 29

Любовь со вкусом похорон

Эмилия

Малая гостиная, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

8 сентября 1888 года

Последние лучи солнца оживляют эту комнату, теперь пропитанную смертью. После нападения на поместье и после того, как наши враги были похоронены, слуги постарались стереть малейший след, нарисованный моей стальной кистью.

К великому сожалению Дориана, его драгоценный ковёр Наполеона III в конце концов завершил своё существование на погребальном костре, достойном величайших боевых почестей.

Когда я насмехалась над его театральной скорбью, мой опекун просто повернулся ко мне, и пламя, пляшущее в его странно взволнованных радужках, принесло меня в жертву своей печальной правдой.

— Этот ковер был украшен рубином куда более драгоценным, чем эти обычные гранаты, min sommerfugl.

— Позвольте угадать, милорд, — усмехнулась я. — Вашим?

Он пожал плечами, невозмутимый.

— В некотором роде, да. Моей матери.

Моё сердце воспламенилось при болезненном напоминании о его первом письме, адресованном родителям.

— Мне искренне жаль вашу утрату, Дориан. И что я стала её причиной.

Его примирительная улыбка оживила моё желание утешить его холодность в моих лихорадочных объятиях.

— Не жалей. Я предпочитаю видеть его уничтоженным, чем украшенным твоим. Поверь мне, так гораздо лучше. В конце концов, сколько бы раз его ни чистили, прошлое не смывается мылом. Ни свежей кровью наших врагов.

— Потому что кровь смывают не кровью, а водой, Дориан.

Его лазурный взгляд стал взглядом Люцифера.

— Возможно, в пасторальном раю Шекспира, Эмилия. Но в нашем Аду мы смываем её огнём.

— Что ты думаешь, min sommerfugl? Случай с этой Энни Чапман тебе по вкусу?

При упоминании этого зловещего имени я покидаю тепло своих воспоминаний ради грязного холода Уайтчепела.

По настоятельной просьбе инспектора Грэма мы отправились сегодня рано утром на место нового преступления. Жертва, быстро опознанная проститутка, подверглась тому же способу действия, что и предыдущая, с той лишь разницей, что убийца на этот раз сумел забрать сувенир из плоти и стали.

Я опускаю взгляд на вишнёвое платье моего напитка, чей красноватый оттенок погружает меня в выпотрошенные внутренности трупа.

Помимо головы, почти отделённой от тела, её кишечник, вместо того чтобы быть просто извлечённым, был помещён на правое плечо. Её нижние юбки были задраны, обнажая зияющую полость, откуда были изъяты влагалище, матка и две трети мочевого пузыря. И это согласно нашему быстрому вскрытию, проведённому на грязном внутреннем дворе дома 29 по Хэнбери-стрит.

Усмешка грозится сорваться с моих губ, когда я вспоминаю лицо Грэма, искажённое тошнотой, в тот момент, когда мои руки в перчатках без колебаний погрузились во внутренности.

К счастью для моего настроения, снова лишённого сна из-за кошмаров, наше недавнее перемирие не позволило ему заметить моё нарушение принципов женственности.

— Столь же вкусно, как и предыдущие два, милорд, — улыбаюсь я соседу справа. — Полагаете, это дело рук нашего дорогого Джека?

Проведя большую часть ночи у постели подруги, я присоединилась к Дориану в его библиотеке немного позже, желая узнать больше о нашей избранной жертве.

Если его проза, примечательно глупая, оставила меня в целом в недоумении, то его «подарки», по крайней мере, заслужили моё самое кровавое внимание.

И мучительное дыхание пробитого живота Йоханны лишь нашептало мне перечень всех тех гнусных наказаний, которые я намерена вскоре ему причинить.

— Несомненно, min sommerfugl. Держу пари, его новая репутация прирастила демонические крылья к его гордыне, но...

— Позвольте угадать, — поддразниваю я его. — Ваши превосходят их?

Озорная улыбка расползается по его полным губам.

— Честно говоря, я собирался сказать — более внушительные.

— Преувеличенные — более точный термин.

Его хриплый голос проповедует грех похоти:

— Как ты можешь судить об их размере, если никогда не видела, как они летят прямо в твои простыни?

Мой ответ сбегает с моего распутного горла:

— Как вы сами подчеркнули, Дориан, — ваша гордость.

Он разражается смехом.

— Луций что-нибудь о нём узнал? — осведомляюсь я, невольно покорённая его весельем.

— Пока нет, — успокаивается он. — Но языки развязываются быстрее, чем их режут. Я ему доверяю, он найдёт.

Я удивлённо приподнимаю бровь.

— Его прошлое столь же достойно вашей уверенности?

— Его прошлое — именно то, ради чего я его нанял.

— Опять же, Дориан. «Вынужден» — вот слово, которого не хватает вашей откровенности.

Он подносит чашку чая к губам.

— Пакт — это обязательство, Эмилия.

— И уверенность в том, что новая душа прикована к вашей, — замечаю я.

— Нет, его душа принадлежит другому. Твоя же, напротив, зарезервирована для меня.

Он наклоняет голову набок, его привлекательные черты становятся озорными:

— Льстит ли это твоей собственной гордости?

— Столь же оскорбительно, как и ваша пощёчина, — хихикаю я.

Он тотчас напрягается, его странно опечаленный взгляд отворачивается от меня.

С тех пор как его рука так грубо легла на мою кожу, она отказывается даровать мне ласки.

К моему величайшему и прискорбному отчаянию.

Вопреки тому, что он может думать, я вовсе не держу на него зла. Если бы он не вернул меня таким образом к жизни, я, вероятно, всё ещё была бы потеряна в глубинах моей травмы.

Нет, я не держу на него зла.

Напротив, я благодарю этого человека за то, что он осмелился бросить вызов моей женской ненависти. Однако, даже если я не перестаю оправдывать его угрызения совести, даже используя свой неуклюжий юмор, его галантность по отношению ко мне не позволяет ему простить себя.

Тронутая страданием моего двойника, я кладу успокаивающую руку на его.

— Я шучу, Дориан. Вы же знаете, я на вас не сержусь.

Его пальцы лихорадочно шевелятся и наконец переплетаются с моими.

Я вздыхаю с облегчением, в то время как он хранит молчание.

— Что вы имели в виду под «другому», милорд? — пытаюсь я заставить его говорить.

Его глаза поворачиваются ко мне, снова полные садизма к моему величайшему удовольствию.

— Это тоже будет объяснено в моём письме, — уклоняется он.

— Ах, это знаменитое письмо! Надеюсь, оно будет более вдохновлённым, чем у Джека.

Он подносит наши руки к своим губам, целуя мои пальцы с раздирающей душу преданностью.

— Как оно могло бы быть иначе, если его вдохновляет столь прекрасное влияние?

Я кашляю смущённым смешком, продолжая свой допрос, чтобы отвлечь свои плотские порывы.

— А что послужило причиной для Луция, что он так поддался вам?

— Моё обаяние? — невинно предлагает он.

Я хмурюсь.

— Он, кажется, не из этого лагеря, милорд.

— Никогда не недооценивай мои крылья, min sommerfugl.

Моя улыбка капитулирует перед его манипулятивным смехом.

— Я шучу, Эмилия. Даже если всё развращается, он меня не интересует. А что касается твоего вопроса, Луций когда-то был подручным одного из крупных имен в преступном мире. После... разногласий его босс послал его напасть на мой склад, предварительно предупредив меня. Я сам убил его сообщников, но оставил его в живых. По крайней мере, наполовину. Он сам предложил продать мне свою душу в обмен на голову своего главаря.

— И я полагаю, вы преподнесли её ему на алой тарелке?

— Только пилу. Ты должна знать, что я никогда не вмешиваюсь в чужие дела. В отличие от некоторых...

Я закатываю глаза.

— Почему же он тогда не взял бразды правления в свои руки после устранения босса?

Его вероломный рот изрекает очевидное.

— Потому что теперь бразды правления его жизнью держу я. Кстати, свеча на твоём именинном торте погасла?

После двухдневной борьбы со смертью Йоханна наконец вышла победительницей из этого изнурительного для моих нервов и нервов её мужа сражения.

Она медленно поправляется. Однако её выздоровление может занять несколько недель, прежде чем она снова сможет одна ходить по коридорам поместья.

Но даже если Дориан поддерживает свою жестокую игру в безразличие, я знаю от Йоханны, что он время от времени навещает её, чтобы проверить состояние её раны. Хотя он взял с неё обещание ничего мне не говорить, это было плохим знанием матримониальных устремлений его пациентки по отношению к нему.

Поэтому моя обида постепенно рассеялась в энтузиазме моей подруги и её мужа.

Рассеялась, вернее, растворилась в его нынешнем напитке, которым он наслаждается, сделав новый глоток.

— Вы же знаете, что нет, — ворчу я для вида.

— Тем лучше.

Я фыркаю.

— Проявите немного убеждённости, милорд. Будьте хотя бы минимально вежливы.

Его пальцы крепче переплетаются с моими, словно боясь, что их подобные исчезнут.

— Этот минимум учтивости был предназначен тебе, — говорит он голосом, вибрирующим от интенсивности. — Я же сказал тебе, Эмилия, неважно, сколько птиц умрёт в моей клетке, главное, чтобы ты была единственной, кому удастся из неё вылететь.

Не дав мне времени оправиться от моих эмоций, потрёпанных его сбивающей с толку искренностью, он делает второй глоток и восхищается её вкусом:

— Мм, восхитительно. Что это?

Я смотрю на него коварным взглядом.

— Иудино дерево.

Он смеётся.

— Очередное растение, выбранное наугад из твоей обиды, полагаю?

— Никакой случайности, только факты, милорд.

— В таком случае...

Он кладёт наши переплетённые руки на своё дерзкое сердце.

— Могу ли я тогда получить свои тридцать сребреников, о великая жрица моего сердца?

Мои ногти вонзаются в его грудь, вызывая его довольную улыбку.

— Я предпочла бы отблагодарить вас тридцатью ударами танто.

Его рот изображает разочарование.

— Жаль, а я-то думал, что ты выбрала меня в Иуды, чтобы вымолить мой поцелуй.

Мои щёки яростно розовеют, атакованные безнравственными видениями, отражающимися в его пылких радужках. Я сглатываю и наношу ему свой жалкий удар защиты.

— Значит, к счастью, ваши губы не могут мне его даровать, Дориан.

Его задумчивый взгляд скользит по моему рту. Бабочки тёмного желания бьют своими разочарованными крыльями в моём животе. Пока он облизывает языком мои два плотских искушения, я скольжу взглядом по его фиолетовому пиджаку, следя за золотыми арабесками в поисках зловещей крупицы.

Но ни один симптом, кажется, не хочет унести мою одержимость в могилу.

— Я сдаюсь с ядами! — сокрушаюсь я, тем не менее, с довольной улыбкой. — Я настаиваю на том, что вы не человек, милорд.

Его похотливость становится насмешкой:

— И от чего же моё исключительное, чудесное и неотразимое смертное тело должно было на этот раз погибнуть?

Я перечисляю на наших пальцах.

— У вас был выбор: сердечные расстройства, рвота, головные боли и... ах, смерть!

— Сожалею, что разочаровал, но митрида...

— Я ничему не верю, Дориан, — перебиваю я его. — Здесь есть что-то ещё, не так ли? Невозможно, чтобы вы отравились всеми моими растениями, включая те, которых у меня даже нет в оранжерее. Неужели вы тоже продали свою душу другому?

Искра удивления колеблет его синие зрачки, прежде чем отпустить их в океан тайн.

— Это тоже раскроет тебе моё письмо.

Я издаю глубокий разочарованный вздох.

— Значит, я ничего не узнаю, пока вы живы, но я не могу вас убить. Итак, я в тупике, задуманном вашим дьявольским умом.

Он внезапно отпускает мою руку. Его голос становится эхом моей боли.

— Ты останешься в нём не навсегда, Эмилия.

Боль от моей будущей потери терзает моё дыхание, парализует мышцы, укорачивает моё существование, уничтоженное его отсутствием.

А если я этого хочу? — хочется мне крикнуть ему.А если я ненавижу вас за то, что вы не оставляете мне этого выбора? А если я хочу вас до смерти? А если...

— А если ваше «навсегда» противоположно моему, Дориан?

— Тогда мой тупик станет твоей могилой, min sommerfugl. Ты молода, Эмилия, мир — это бесконечность освещённых проспектов, которые ждут только тебя. Не задерживайся в безвыходном положении моего безумия. Его тьма не заслуживает света твоего будущего.

Его резкий тембр раздирает мою кожу, словно лезвия, вонзающиеся в моё сердце.

Что больнее?

Прыгнуть одной в пустоту вселенной, лишённой его?

Или утонуть в пучине человека, который считает себя недостойным получить твою привязанность?

— Кстати, — спохватывается он. — Ты приняла решение относительно продолжения учёбы?

— Я думаю... Я полагаю, если вы позволите, что продолжу до докторантуры. Хотя я ещё не знаю, хочу ли я стать врачом.

— Когда начнутся занятия?

— В январе.

Он на мгновение замолкает, его глаза теряются в будущем, которое вне его трагической досягаемости.

Будущем, которое он даже не желает коснуться нашими переплетёнными пальцами.

— Тебе не нужно моё разрешение. Если я записал тебя на этот курс, то потому, что верю в твои способности и потому, что отказываюсь позволить твоему свету быть поглощённым тенью какого-либо мужчины, кем бы он ни был. Когда меня не станет, я хочу, чтобы ты была эмансипирована, в том числе и в своём замужестве. Никогда не позволяй себя порабощать, как все эти женщины из высшего общества. Освободись от условностей и не позволяй никому диктовать тебе, как себя вести. Какой бы дерзкой она ни была, это само собой разумеется.

Я изображаю слабую улыбку.

— Тем не менее, вы продолжаете навязывать мне некоторые из своих правил, Дориан.

Он наклоняется ко мне, его рука нежно гладит мою щёку. Я закрываю глаза, блаженная, облегчённая его вниманием, которого, как я думала, больше никогда не получу.

Это невозможно , — думаю я, внезапно в панике.

Нет, невозможно.

Как я смогу обходиться без них всю жизнь, если я с трудом выживаю шесть дней без него?

Его смерть убьёт меня.

Дориан совершит моё самоубийство, и я ничего не смогу сделать, чтобы помешать этому.

— Всё, что я делаю, всё, что я говорю, имеет единственную цель — заставить тебя расправить крылья. Я никогда не хотел прикалывать их к своей стене. Даже признаю, что какое-то время у меня было эгоистичное желание привязать их к своим... Пришло время тебе улетать, Эмилия. Я слишком долго держал твою весну в своей зиме.

— Дориан... — вымученно произношу я.

Равнодушный, демон улыбается и встаёт, чтобы сесть рядом со мной на диван.

— И чтобы завершить твою будущую эмансипацию...

Он достаёт маленькую красную шкатулку из кармана пиджака и кладёт её мне на дрожащие колени.

— Тебе не хватает этого. Tillykke med fødselsdagen, min sommerfugl.46

— Я думала...

— Что жизнь Йоханны была твоим подарком? Полно, я не настолько мелочен.

Я приподнимаю двусмысленную бровь, он усмехается.

— Оставим достоинства моей невероятной доброты, хорошо? Открой.

Мои руки колеблются мгновение, парализованные свадебным предзнаменованием Йоханны.

«А если он сделает вам предложение? Что бы вы ему ответили, мадемуазель?»

Мой ответ сжимает объятия моего корсета вокруг этих чувств, которые только и ждут, чтобы освободиться из своей клетки.

Я думаю... Я думаю, что...

— За смерть не выходят замуж, Эмилия.

Я вздрагиваю от дьявольского всеведения моего немыслимого супруга.

— Я никогда об этом не думала, — бесстыдно лгу я.

— Твоё «никогда» всегда было противоположно моему, — шепчет он, забавляясь. — Открой.

Опечаленная этой неуместной фантазией, я развязываю чёрную ленту и открываю шкатулку.

Тотчас же всхлип изумления срывается с моих губ, озарённых сияющей улыбкой.

Обрадованный моей реакцией, мой опекун освобождает кольцо из его бархатной темницы, чтобы позволить ему осадить своим элегантным великолепием безымянный палец моей правой руки.

Я с блаженством изучаю золотую бабочку, чья роскошная работа украшает мой палец с изысканностью, столь же сдержанной, сколь и экспансивной в своём несущем надежду символе.

Возможно, он пощадит нас , — безмолвно ликую я.Возможно, он выберет нашу жизнь.

— Оно великолепно, — выдыхаю я, тронутая. — Спасибо, Дориан.

— Да, столь же прекрасно, сколь и хрупко.

Он улыбается, и его рука демонстрирует мне свою предусмотрительность, касаясь моего безымянного пальца, чтобы сжать крылья бабочки с обеих сторон.

— Но стоит крыльям расправиться...

Шип внезапно возникает в центре его проклятого тела насекомого. Стрела, которая пронзает моё сердце насквозь, которая заливает мои вены ледяным отчаянием сожалений.

Этот перстень, этот адский круг отнюдь не знаменует союз наших двух душ.

О нет, Йоханна, никогда не будет никакой свадьбы...

— Она становится самой смертоносной, — заканчивает мой убийца. — Напитай жало ядом, пронзи тени своего будущего, Эмилия. И похорони навсегда мой тупик в своём прошлом.

Ибо его любовь — лишь похороны.

Глава 30

В начале

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

15 сентября 1888 года

Кровавый путь снова открывается передо мной.

Знакомый, и всё же такой чужой.

Я чувствую его сквозь их боязливые крылья. Я воспринимаю его по биению их греховных сердец. Чёрные бабочки, полные ярости, угрожают выпотрошить меня своей правдой. Однако мне нет до этого дела.

Сегодня вечером их правда — моя.

И она ждёт меня в конце этого багрового ковра.

Кровь не смывается кровью, но вода моих слёз стала мне бесполезна. Дориан был прав, значение имеет только это пламя, что колышется вдалеке. Эти свечи, эти восковые огоньки, зажжённые во имя религии, сотканной из лжи. Я слишком долго поклонялась своей ненависти, и пришло время покончить с этой ересью.

Этой ночью рассказчик этой мрачной сказки сгорит в моём пепле.

Этой ночью я сделаю эту историю своей реальностью.

Пусть она станет моей могилой или моим спасением.

Восхищённая их колеблющейся верой, я бегу, задыхаясь, к их ритуалу из красного воска. Собравшись в большой круг на полу, их сияние превращается в пекло, когда я вступаю в их хор. Исполнив своё служение, они гаснут, погружая меня в глубокую тьму, прежде чем красный свет озаряет мессу моих воспоминаний.

И внезапно я вижу себя.

Маленький счастливый силуэт со светлыми косичками. Я играю со своим братом, отчитывая его за жульничество под любящим смехом наших родителей. Счастье. Басня, которую я считала невозможной. И всё же я пережила её, более того, я декламировала её целых десять лет, не подозревая, что её мораль будет сожрана червями их трупов.

Моя семья. Моё начало. Мой конец.

Внезапно страх хоронит их улыбки, когда трое вооружённых мужчин врываются в наш дом. Они кричат, приказывают нам, мне и Лукасу, держаться подальше от папы и мамы. Моё неповиновение стоит мне удара по лицу. Я истекаю кровью, я падаю, рука моего брата вырвана из моей. Моя мать умоляет, предлагает своё тело в обмен на наши жизни, но нашим демонам нет дела до такого договора. Они смеются, заставляя их встать на колени перед нами. Самый высокий грубо поднимает меня, принуждая мощной рукой мою шею смотреть, чтобы я могла запомнить.

Чтобы я могла умереть одновременно с ними.

— Смотри, — шепчет он мне на ухо. — И будь хорошей девочкой.

И я смотрю. Убеждённая, что моё послушание будет вознаграждено их жизнями, но их ножи наказывают мою наивность. Их лезвия перерезают глотки моих родителей, забрызгивая моё лицо их жертвенной кровью.

Я стону, я рычу, я умоляю Лукаса закрыть глаза. Я обещаю ему, что всё будет хорошо, что папа и мама просто уснули на мгновение. Что скоро мы все воссоединимся на небесах.

Ободрённый моей болью, мужчина, перерезавший горло моей матери, поворачивается ко мне с безумной улыбкой на губах. Он медленно приближается к моему брату, кладёт лезвие на его закрытые веки и обращает свой звериный взгляд на меня:

— У него серые глаза, красавица, они нас не интересуют. Твои же, напротив... о, да, герцог Девелтон обожает их. У тебя есть всё, чего нет у него, и ты отдашь ему это.

— Умоляю вас, — рыдает мой двойник. — Умоляю вас, сударь, пощадите! Господи, пощадите! Пощадите, не причиняйте ему вреда!

Он свирепо усмехается.

— Зло, малютка? Ты понятия не имеешь, что такое зло. Твоя драгоценная библия научила тебя лишь лжи. Бога здесь нет, зато здесь есть я. Так что молись мне!

Я взываю о своей преданности, я умоляю о прощении, но сталь, глухая к моим молитвам, дико пронзает правый глаз Лукаса.

— НЕТ!

Мои крики сливаются с криками моей близняшки, в то время как моя прежняя версия пытается, как и я, вырваться, чтобы броситься к брату.

Тщетно.

Мои парализованные ноги пригвождают меня к кресту моего кошмара, её — к кресту её реальности.

Мы ничего не можем сделать. Ничего, кроме как беспомощно присутствовать при его смерти.

Я рву на себе волосы. Я царапаю свою кожу. Моя кровь течёт в бешеном ритме его. Умоляю, сделайте так, чтобы это прекратилось! Остановите его, заклинаю вас! Дориан, придите, прошу вас! Придите! ПРИДИТЕ!

Я больше не дышу, я задыхаюсь; задушенная его агонией, удушенная своей трусостью.

Лукас плачет кровавыми слезами. Я слышу, как он умоляет меня о помощи, я слышу, как он кричит от боли, просит положить конец его короткой жизни, чтобы это прекратилось. Но дьяволу нет до этого дела. Он ликует, собирает жертву своего шабаша, разражаясь смехом, восхищаясь своим всемогуществом.

Нанизав орган на лезвие, он подносит его к моему лицу. Его безумие приказывает мне поклясться в верности, отречься от своей веры, умолять о его божественной милости. Я подчиняюсь, он начинает снова.

Моё страдание развязывает его жестокость, моя ярость удесятеряет его неистовство. Его лезвие выкалывает второй глаз, вырывает его из орбиты, вырывая моё сердце. Мой ослепший брат падает на колени, сражённый болью. Чудовище вытирает его кровь о свой пиджак, выкрикивая приказы своим подручным.

Внезапно их когти впиваются мне под мышки, отрывая меня от Лукаса, в то время как их главарь запрокидывает его голову назад.

Я — лишь безумие. Я — лишь лихорадка. Бред уносит меня в свои истерические химеры:

— Пощадите, — скулю я. — Пощадите, пощадите, пощадите, пощадите, пощадите. ПОЩАДИТЕ!

Его нож ложится на его шею, зверь показывает мне свои голодные клыки:

— Пощадите, пощадите, пощадите, пощадите, пощадите.

— Добро пожаловать в ад, малютка.

— НЕТ!

Кровавое цунами хлещет из его перерезанного горла, заглушая мою агонию, заливая мои лёгкие кровью от крови моей крови. Моё тело становится пеной, мои слёзы — каплями воды.

Я — бесконечность. Я — небытие.

Мои воспоминания обрушиваются неумолимыми волнами, и сегодня вечером, в этом океане, ставшем кладбищем моей памяти, я тону.



Мне холодно. Так холодно.

Всё — лёд в моей груди. Всё — огонь на моём теле. Я дрожу, съёжившись на дне этой клетки. Пол красный.

Кровь , — думаю я, —других, кто был до меня . Повсюду. Снова и снова кровь, пока не остаётся ничего другого, что можно было бы увидеть. Ничего другого, к чему можно было бы прикоснуться или что почувствовать.

Моя кровь ещё в моих венах. Сколько пройдёт времени, прежде чем он сделает её своей? Один день, шесть криков, тысяча слёз? Мой пустой взгляд устремлён на мою бледную руку. Прожорливые тени пожирают мою кожу, тьма упивается моим одиночеством.

Мне страшно. Так страшно.

Ужас покрывает мой труп липким саваном, сочащимся экскрементами и ржавчиной. Кусок чёрствого хлеба плавает в моей моче. Я ем его, он имеет вкус моей смерти. Мой худой палец стучит по прутьям решётки.

Тук-тук, кто я? Ты — агнец.

Странное имя для животного в вольере. Я должна быть птицей и улететь.Нет, ты — агнец. И три демона изрекли: вот агнец дьяволов, что несёт грех мира сего.

Дьявол — это любовь. Я знаю, он мне сказал. Неважно, каковы мои прегрешения, он прощает меня. Он находит меня красивой, он любит мои глаза. Мои такие синие глаза. Он хочет их, я отдаю их ему.

Его рука гладит мои волосы. Он хочет, чтобы я смотрела, как он это делает. Хорошо чувствовать себя любимой. Его тепло стало моим летом. Его отсутствие — моей зимой. Я больше не одна. Мама тоже так делала. Агнец становится стадом, моя клетка — бойней, неважно.

Я больше не одна.

Он трогает меня. Грудь, ноги. Иногда и там, внизу. Папа так не делал. Меня тошнит, но я улыбаюсь. Кажется, я люблю его, как клубничный пирог. Как небо без звёзд.

Любовь — это страдание, слово божье.

Нет, его слово.

Часто, когда я веду себя хорошо, он даёт мне поесть. Я не всегда веду себя хорошо. Что такое голод?

Мне больно. Так больно.

Мой живот вздувается, мои щёки впадают. Чего-то не хватает внутри меня, моё тело требует этого, но моя голова забыла, чего.

Любовь — это боль, слово агнца.

Я хочу пить. Так хочется пить.

Слёз больше нет, нет соли на языке. Тогда я ползу к жёлтой луже и пью. Животные тоже так делают.

Внезапно звук открываемого засова знаменует моё освобождение. Он вернулся! Он здесь! Я блею от радости, я кричу от восторга. Прощай, печаль, здравствуй, Ад. Дьявол уродлив, дьявол красив своими карими глазами. Он ненавидит их, я выколю их, так сильно я их обожаю. Он снова говорит мне, как я красива. Он вдыхает мой запах, он даёт мне пощёчину. Часто, но не всегда. Он трогает меня. Ещё, умоляю. Я ненавижу его. Нет, нет, нет. Я люблю его.

До смерти.

Он зажигает круг свечей. Красных. Я ненавижу. Я люблю этот цвет. Он просит меня лечь на спину.

— Ложись, маленький агнец, и покажи свою преданность своему пастырю. Я люблю тебя. Люблю, чтобы содрать с тебя шкуру. Люблю, чтобы заставить тебя выть.

Любовь — это подчинение, слово нас.

Я делаю то, что он просит. Я умею быть послушной. Он добрый, как Лукас. Он смеётся, когда я говорю ему это.

— Иди сюда, мой агнец, хочешь поиграть со мной в новую игру?

— Нет. Да.

Он достаёт из кармана странный нож. Он блестит, он сверкает. Как мёртвые звёзды в его глазах. Два демона появляются позади него.

— Подожди меня, — говорит он мне.

Да, моя любовь, пока мои кости не сгниют.

Демон волнуется, он кричит на него. Он поворачивается ко мне спиной, он говорит с ними. Что-то колет моё бедро. Серебристое светило, стальная комета.

Иди сюда, маленькая звезда, хочешь поиграть с агнцем?

Я порезалась. Моя кровь становится метеором, моё солнце обращается в затмение. Моя планета распадается на части, мой мир разрушается.

Я люблю его. Люблю, чтобы перерезать ему горло. Люблю, чтобы уничтожить его.

Любовь — это смерть, слово меня.

Его слуги уходят, Дьявол возрождается, и агнец испускает дух. Моя преданность поднимает лезвие, моя страсть вонзается в его горло, моё благочестие проливает его кровь. Я оплакиваю свою потерю, я кричу от его агонии. Его больше нет, но я есть.

Я хочу пить, я пью.

Я пробую карминный вкус его любви на своих грешных губах. «Всегда» — это не «никогда». Это хорошо, так хорошо больше не чувствовать себя одной. Быть с ним единым целым.

Больше. Я хочу ещё.

Дайте мне другие жертвы, дайте мне других пастырей, чтобы лелеять. Агнец голоден, и его желание вечно.

Любовь бесконечна, слово моей звезды.

Его приспешники возвращаются, они не одобряют моё новое царствование. Они хотят трон, цареубийство. Поэтому я подставляю шею и оставляю им их ад. Они могут убить меня, мне всё равно. Спойте мне вашу колыбельную, позвольте мне уйти и, главное, не будите меня.

Я устала. Так устала.

Мне снится красный рай, где дьяволы будут королями, а агнцы — королевами. Тогда я закрываю глаза, и мой мир погружается во тьму. Я ничего не вижу, меня больше нет.

Нет, маленький агнец, ты есть. Живи!

Как я могу, если он забрал у меня всё? Мою кровь, мою семью, мою жизнь.

Пламя мерцает в моей тьме, отвечая на моё отчаяние. Я вижу, как оно приближается ко мне, сжигает моих убийц странным светом. Он смеётся и убивает их на языке, который мне чужд.

Два демона падают из моего Эдема. Их облик меняется, искажается, превращаясь в ангелов рядом с моим возлюбленным. Мои ангелы. Я дрожу, когда их лица внезапно принимают посмертные маски моих родителей и моего брата.

Нет, нет, нет. НЕТ!

Я кричу, я воплю. Дьявол обманул меня, это был не он.Нет, он был любовью, но этот свет, ставший демоном, тот, что стоит передо мной и улыбается мне, этот — лишь ненависть и жестокость.

Это ты убил их, маленький агнец!

Нет, я невиновна! Это он! Он. Он. ОН!

Он забрал мою семью, перерезал их, заставив меня поверить, что они — другие. Он обманул меня, предал меня! За это я хочу его смерти. Я хочу её! В этом я клянусь.

Король-демон опускается на корточки напротив меня, моё светило, ставшее утренней звездой в его окровавленной руке. Он красив. Красив, чтобы я прокляла себя, красив, чтобы я прокляла его. Вот, значит, как выглядит Смерть с косой. Я ненавижу его, я проклинаю его! Однако при его прикосновении мне больше не холодно, я не хочу пить. Мне больше не страшно, мне не больно. Его присутствие согревает моё, прогоняет лёд, заставляя его таять в его взгляде. В его глазах, которые говорят мне, что я его, а он — мой. Что так было всегда и так будет вечно.

Рай может рухнуть, Ад может обрушиться, неважно, ведь эти миры существуют лишь для того, чтобы встретить тебя.

Его голос из могилы спрашивает меня, как меня зовут.

Тук-тук, кто мы? Я — бабочка, а ты — змей.

Его ледяная рука мягко сжимает мою шею, и у меня такое чувство, будто меня коснулись в первый раз. Это хорошо, так хорошо, как добро, которое причиняет боль. Я хочу вкусить нашу вечность в его объятиях, но я должна сделать его смертным.

О ты, змей, ты, кто есть моя жизнь, почему же ты забрал их? Неужели ты не видишь, что хочу лелеять тебя?

Почему, почему, почему?

С разрушительным спокойствием он предлагает мне наш выбор на ухо. Я могу ненавидеть его или обожать.

Любовь — это свобода, слово наших душ.

— Эмилия, прекрасная Эмилия. Чего ты хочешь больше всего на свете?

В начале нашей истории коварная судьба создала змея и бабочку, а затем разделила их. Она дала одному тьму, а другой — свет, чтобы их родственные души однажды могли встретиться, привлечённые своей противоположностью.

Жестокая судьба назвала эту тьму «ненавистью», а свет — «любовью».

Но на десятом году её жизни, когда они наконец соединились, свет бабочки оказался пуст и разбит. Змей, не в силах видеть своего двойника в таком состоянии, решил разделить с ней свою тьму, чтобы свет его второй половины мог засиять вновь.

И неважно, если день должен будет убить его ночь.

И неважно, если её свет будет сиять для другого, а не для него.

Так наше рождение стало апокалипсисом.

Так он принёс мне в жертву свою тьму.

Так я, в свою очередь, подарила ему свой свет.

— Убить вас, — отвечает бабочка. — Я хочу убить вас за то, что вы сделали.

И змей улыбается ей.



— Мадемуазель! Мадемуазель, Эмилия!

Встревоженный голос Сары резво возвращает меня в поместье. Я просыпаюсь с криком, ужас на моей коже, опьянение на моих губах. Алкоголь моей души, очищенной столь долгими годами горечи, испаряется, дистиллируя эйфорию, окрашенную гневом.

Дрожащими руками я сажусь, привалившись к изголовью кровати, чередуя нервный смех и облегчённые слёзы:

— Он не убивал их! — восклицаю я. — Я знала это, в глубине души... Да, я всегда это знала. Это была лишь иллюзия, галлюцинация из-за шока. Всё это время я думала, что эти лица были лицами моей семьи, но это были не они...

Лоб моей горничной хмурится от непонимания.

— О чём вы говорите, мадемуазель? Вы меня так напугали! Я слышала, как вы кричали, и...

— О Дориане! — быстро перебиваю я её. — О моих родителях. О Лукасе. Он не убивал их!

Рой смутных чувств собирает мёд в её взгляде. Все, кроме одного.

И внезапно предательство вонзается в мою грудь, изливая мою желчь на ту, кого я с детства считала заслуживающей доверия.

— Ты знала! Почему? Почему ты ничего мне не сказала, Сара? А я-то считала тебя своей подругой...

Её руки, огорчённые моим отвращением, мечутся перед ней:

— О нет, мадемуазель, прошу вас. Я... Я была вынуждена! Мы все были вынуждены.

Мои пальцы вцепляются в простыни, измятые этой случайной нескромностью.

— Мы? Ты хочешь сказать...

Она энергично кивает.

— Прислуга. Мы все знаем о том, что с вами случилось, мадемуазель. Нам было приказано ничего вам не говорить. Никогда не отвращать вас от вашей мести. А только удваивать её.

— Но я... Я не понимаю! Зачем ему было нужно, чтобы я дошла до желания его убить?

Сара покусывает губы, колеблясь:

— Я не могу открыть вам больше, мадемуазель. Однако я умею слушать. Если вы ещё позволите мне.

Я вздыхаю, сокрушённая тем, что не могу узнать больше. Но если хозяин этих мест не убийца моей семьи, то иногда он становится палачом той, кто дал мне приют. Поэтому я проглатываю свой бесполезный гнев и лихорадочным тоном отдаю ей эти воспоминания.

Мне потребовалось девять лет, чтобы обрести их. И мне потребуется целая жизнь, чтобы принять их. Сделать их своими.

— Некоторые образы и ощущения начинают исчезать, тем не менее, я помню, как это было странно. Я находилась одновременно в своём детском теле, но с разумом молодой женщины. Я видела, я чувствовала всё, что происходило вокруг меня. Всё, что происходило во мне. Я была... Я была в ужасе! Одна в этой клетке, в его власти. Беспомощная, такая слабая. Он трогал меня, любил меня... а я ненавидела его так же сильно, как и обожала.

Внезапно мои слёзы смешиваются с чернилами Дориана, чтобы образовать единую букву.

Ту, что его жестокость выгравировала на наших телах и израненных душах.

Д.

Герцог Девелтон.

Мои эмоции, пережитые в прошлом году в его особняке, возвращаются ко мне в памяти.

Тени, кровь, одиночество.

Этот необъяснимый, густой и липкий ужас, сжимающий моё дыхание. Бабочка забыла, агнец помнил. Как животное, сбежавшее с бойни, которое снова поймали.

«Моя клетка».

Нет, милорд.

Наша.

Ярость пульсирует в пустом животе маленькой девочки, копошится в желудке женщины, полном горечи. Мой охрипший голос бушует против моей несправедливости, сокрушает приличия, обрушивает молнии моей ярости.

Мои рыдания — это потоки, а мои слова — удары грома.

— Как можно испытывать такое к чудовищу, Сара? К человеку, который мучает тебя и оставляет полуживой? Который заставляет даже жалеть, что ты не умерла? К безумцу, который говорит тебе, что ты красива, и оставляет тебя агонизировать в собственной моче и дерьме? Как я вообще могла испытывать это к нему? Как я могла... Я... Я...

Успокаивающая рука моей подруги мягко ложится на мою, даруя мне силу, когда я сейчас лишь само оставление. Её нежная улыбка усмиряет вулкан в моих венах.

— Дьявол иногда умеет притворяться любовью, чтобы заманить вас в свой Ад. Вы были всего лишь ребёнком, мадемуазель. Просто маленькой девочкой, обожавшей взрослого, коварного и манипулятивного. Педофила, который пользовался этим доверием, чтобы причинить вам боль. Как он...

Её обвинение немедленно заставляет меня вынырнуть из моих кошмарных глубин:

— Нет! — восклицаю я. — Дориан не таков. Он никогда не причинял мне боли.

— Однако это я вытирала ваши слёзы, когда он читал вам нотации. Когда он бросал вас зимой в лабиринте. Или когда он свернул шею Канину.

Я отпускаю её руку, возмущённая её словами, — она, которая ещё в прошлом году защищала доброту своего хозяина. Затем мне приходит на ум его убийственный взгляд, когда он посылал за врачом для Йоханны. Его враждебность к нему так же нова, как и моя жажда защищать его. Я внезапно стала адвокатом Дьявола, которого, как я думала, приговорю к своей ненависти.

При этой мысли дерзкое благополучие внезапно становится переводчиком моей страстной защиты.

— Он не имеет к нему никакого отношения, я в этом убеждена. Я видела, как он убил моих тюремщиков, прежде чем они прикончили меня. Он спас меня, Сара. Возможно, он не такой совершенный, как тебе хотелось бы, но он достаточно совершенен для меня.

Её губы дрожат от злобы.

— А для Йоханны он был достаточно совершенен?

Я вздрагиваю от необычной резкости её голоса. Я не думала, что две женщины так близки...

— Её он тоже спас, — рявкаю я.

— Потому что вы его попросили! Иначе он бы не...

Она внезапно замолкает, её статус служанки наконец осознаёт, что она превысила ту свободу слова, которую предоставила наша дружба.

На мгновение она отводит взгляд, прежде чем продолжить менее агрессивным тоном.

— Граф — змей, мадемуазель. Дракон, который заберёт вашу душу и утащит её с собой в Ад.

— Он не может забрать то, что я сама ему отдала.

— Не говорите так, мадемуазель! Этот демон украл её у вас.

— Нет!

— Почему вы так защищаете его, мадемуазель? Почему?

Эта адская связь кричит о моём жгучем обладании. Эта очевидность, эта вспышка уверенности, которая только росла, чтобы взорваться на небе нашего общего прошлого:

— Потому что этот демон — мой! Будь он зверем и человеком, хаосом и разрушением, он — мой!

Ужас рисуется на её бледном лице.

— Я не понимаю, мадемуазель, — заикается она.

Я смягчаюсь и ласково улыбаюсь ей.

— Потому что привязанность — это не наука, которую можно понять. Разве что препарировать наши сердца скальпелем судьбы. Его душа — моё зеркало, Сара. Отражение моего ада, сияние моего рая. И если оно разобьётся, его осколки изувечат нашу общую плоть. Потому что мы образуем единый образ, единый портрет. Портрет нашей вечности.

— Я знаю, — шепчет она. — В детстве, сколько бы я вас ни удерживала, вы всегда находили дорогу, которая вела вас в его объятия. Вечер за вечером. Словно ваша невинность могла обнимать только его жестокость.

Я хмурюсь.

— Я этого не помню. Как...

Она отступает, испуганная. Моя рука хватает её за запястье, жадное до правды. Сегодня вечером она тоже моя.

И я никому не позволю отнять её у меня.

— Скажи мне, Сара. Говори, я тебя прошу.

— Нет, мадемуазель. Умоляю вас, я не могу...

Я сильно трясу её, притягивая к себе её испуганные черты, когда она пытается уклониться от моих вопросов.

— Я приказываю тебе, говори!

— Н... нет.

— ГОВОРИ!

Мой прорычавший приказ останавливает её попытку бегства. Она снова кусает губы, избегая встречаться с моим яростным взглядом.

Затем, трепеща от вины, она выдаёт мне их вину:

— Вам часто снились кошмары, мадемуазель. Каждую ночь вы кричали и причиняли себе боль. Вы рыдали по родителям, оплакивали брата. Вы говорили, что агнец убил пастыря, вы несли бессвязные речи. Я не понимала, но милорд, казалось, знал ваше мучение. Каждый вечер он брал вас на руки, пел вам свою колыбельную и укладывал обратно в постель. Но ничто, казалось, не могло вас успокоить, и вот однажды вечером...

Она тяжело сглатывает.

— Он велел мне подсыпать яд в ваш ночной чай. Лекарство, призванное облегчить ваши страдания. Боже, прости меня, я сделала это! Каждый вечер с ваших десяти лет... простите меня, мадемуазель, умоляю вас, простите меня! Несколько месяцев назад он пришёл ко мне и приказал прекратить давать вам его. Он сказал, что вы наконец готовы...

— Он забрал мои воспоминания, — выдыхаю я.

Она кивает, опустив глаза на свой фартук.

— Да. Мне жаль... У меня не было выбора! Он не оставил мне ни одного. Как и вам. Я повторяю вам, мадемуазель, этот человек — демон.

Внезапно я снова вижу беспокойство в его взгляде во время моего недомогания возле нашей клетки, его заботливые руки, обнимающие меня своим ласковым теплом.

Он был там.

Он всегда был там, притаившись в моей тени, чтобы не дать мне упасть в его тьму.

Я бы только хотела, чтобы он позволил мне споткнуться о мой собственный свет. Но, возможно, я обречена лишь на туманы его обиды.

«— Это вы убили его? Лорда Крогана?

— Нет, к сожалению, другой сделал это за меня.

— Кто это был?»

Я.

Я убила его.

Я убила герцога Девелтона. Я ещё не знаю, как десятилетний ребёнок смог совершить этот невозможный подвиг, но выживший действительно здесь. Он дышит, стучит своим гневом в моей груди, пульсирует моей обретённой горечью. Я спасла его от верной смерти, от изнасилования и шрамов. Однако я не пощажу его страданий. Этой ноющей боли, которая сейчас затыкает рот этому существу, едва вышедшему из утробы моей ненависти, окрещённому надеждой.

Не для того ли, чтобы наказать меня за то, что я украла у него жертву, он вырвал у меня мои воспоминания? Если этот эпизод остаётся смутным, остаётся лишь одна животная уверенность: я всего лишь защищалась.

Да, я убила этого человека и не поколеблюсь сделать это снова, если моя жизнь всё ещё будет зависеть от этого жеста. Неужели он предпочёл бы мою смерть смерти моего мучителя? Рыдание вырывается из моего горла, сжатого яростью.

Я считала его жестоким с другими, но не думала, что он будет таким со мной.

Он обещал никогда не лгать мне, и тем не менее, я в ловушке его паутины иллюзий. Той, что он сплёл для меня с детства. Той, что я должна теперь уничтожить своим лезвием. Только так я сбегу от него.

Сара права. Сара не права.

Он не демон. Он и не ангел тоже.

Он всего лишь мираж, сон, которому я должна положить конец, если хочу увидеть его истинную природу. Я должна проснуться. Пришло время.

— Где он?

— Мадемуазель...

— Где. Он?

— В своей комнате. Он спит, мадемуазель.

Глухая к протестам служанки, ослеплённая этой потребностью в ответах, я сую руку под подушку, хватаю свой танто и бросаюсь хищным шагом в комнату того, кого считала своим двойником. Мои пальцы подпрыгивают на плетёной рукояти моего оружия, мой разум сожжён убийственной лихорадкой, которая становится пеплом в коридоре. Я почти могла бы увидеть, как кровавый путь снова предлагает мне свои преступные отпечатки, следы, ведущие меня роковым шагом к нему.

Наконец добравшись до его двери, агнец кривится в хищной улыбке, в то время как бабочка расправляет свои острые крылья. Я глубоко вдыхаю, выдыхаю свой свет и бесшумно проникаю в его тьму.

Сегодня вечером зеркало может вонзить свои осколки в нашу плоть, лишь бы моё лезвие могло сожрать его.

Тук-тук, кто вы, милорд?

Глава 31

Тебя. Хочу тебя

Эмилия

Спальня Дориана, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

15 сентября 1888 года

Шум тишины иногда бывает самым громким из всех. Тот, что встречает меня в полумраке его комнаты, — это удар грома, пронзающий тёмные облака моего разума. Я не должна быть здесь, это не моё место.

Напротив, Эмилия. Твоё место именно там, где оно должно быть. Судьба — это шахматная доска. Твои действия двигают её фигуры, но только твоя воля может выиграть партию. Неужели ты снова позволишь ей поставить тебе шах?

Нет, никогда больше!

Тогда покинь белые клетки своей привязанности и ступай по чёрным клеткам своей ненависти.

Умерив своё паническое дыхание до состояния бриза, я приближаюсь на цыпочках, на острие своего лезвия.

Эфемерный силуэт Дориана возникает в полумраке, он лежит на спине, спящий, посреди этой барочной кровати, достойной Властелина Тьмы.

Паутинная простыня из чёрного шёлка прикрывает нижнюю часть его тела, обнажая крепкий и мощный торс с тонко вылепленными мускулами на безупречной глине его плоти.

Он великолепен, красив до кровавых слёз. Красив, чтобы хотеть вкусить его своими губами.

Кажется, даже луна охвачена обожанием к этому сверхъестественному существу, почитая своими молочными лучами перламутр этой обнажённой кожи, которую я собираюсь осквернить. Как можно ревновать к небесному светилу? И всё же это так. Пусть Дьявол, лежащий на этой кровати, унесёт меня в свой Ад, я охотно проведу вечность за тысячи световых лет от него, лишь бы иметь возможность коснуться его своим светом.

Однако, какой бы близкой я ни могла быть вечно, я могу предложить ему лишь тень и угасание.

Итак, следуя той злосчастной осторожности, которой он меня научил, я закатываю полы своей ночной рубашки выше колен и осторожно взбираюсь на матрас.

Моё тело, теперь сидящее на нём верхом, горит от непристойного соприкосновения наших двух полов. От этой волнующей близости, которую я так часто воображала в своих эротических снах.

Его дремлющая мужественность прижимается к моей лихорадящей женственности. Мой танто крепко прижат к его трахее.

— Я ждал тебя,min sommerfugl.

Я вздрагиваю от неуместной безмятежности его голоса, но ничуть не удивлена, что он смог почувствовать моё присутствие.

«Я всегда нахожу тебя, Эмилия.»

Да, милорд. Как ночь настигает день. Как солнце каждое утро завоёвывает звёзды. Как человек, некогда спасший ребёнка.

Он открывает глаза. Его беспечный взгляд останавливается на моём лезвии, прежде чем терзать мои изгибы похотью. Вопреки себе я краснею, благословляя вуаль тьмы, и обращаюсь к нему голосом, столь же слабым, как и моя воля перерезать ему горло:

— Вы солгали мне, милорд! Все эти годы вы заставляли меня верить, что убили их! Зачем?

Он насмешливо поднимает бровь.

— Обида лучше отчаяния.

— Ради этого вы меня опоили, Дориан? — кричу я. — Лишили воспоминаний? Потому что я лишила вас вашей драгоценной обиды, убив лорда Крогана? Ответьте мне!

Изумление на мгновение искажает его черты, затем он возвращает свою суровую маску.

— Я не могу открыть тебе этого, Эмилия, — резко отвечает он. — Только ты сама способна это узнать. Не рассчитывай больше на моё терпение, чтобы убаюкивать маленькую девочку иллюзиями. Особенно когда ставшая взрослой женщина оседлала нашу фантазию.

Его пол, теперь набухший от желания, отвратительно трётся о мой, вырывая у меня неконтролируемый стон удовольствия. Волны экстаза пробегают по моему позвоночнику, воспламеняя мои чресла властным желанием. Это хорошо, так хорошо.

Ещё. Ещё, ещё, ещё.

Я не хочу, чтобы это прекращалось, я не хочу…

— Разве ты не согласна? — мурлычет он.

Его коварный оскал убивает мою чувственную истому. Разочарованная, я издаю крик ярости и усиливаю давление лезвия на его шею. Алая капля стекает на сталь. Моя привязанность к человеку колеблется, но моя ярость к зверю вновь берёт бразды правления моими низменными эмоциями.

— Загадки, снова и снова, — насмехаюсь я. — Вы всего лишь тайна, которую я жажду пронзить своим лезвием, милорд.

Его аппетитные губы кривятся в коварной улыбке, тотчас поглощённой капризами моей астральной соперницы. Его играющие пальцы касаются, а затем захватывают мою руку, держащую оружие, укрепляя мою хватку на его кончине.

— Давай же, — шепчет он хриплым голосом. — Убей меня, Эмилия. Похорони мою тайну и прочти свою правду. Твоя оболочка ждёт только твоей смелости.

— Это никогда не было вопросом смелости, Дориан. И вы это знаете.

— Да, ты права, — признаёт он усталым вздохом. — Нашу связь никогда нельзя было назвать таковым качеством.

— Что вы имеете в виду?

Его немилосердные глаза вонзаются в глубины моих, нанося нам жестокую правду.

— Что какое бы лекарство ни вылили на твои воспоминания, твоё настоящее будет бесконечно возвращать тебя ко мне. Возможно, я убавил твою боль, но твоё страдание всегда было нашим. Ты знала, Эмилия. Эта связь между нашими душами никогда не исчезала. Ты узнала мою задолго до того, как я заразил её своей тьмой. И именно поэтому ты никогда по-настоящему не стремилась меня убить. Именно поэтому ты не убьёшь меня сегодня вечером. Твоя ненависть всегда была такой же нежной, как и твоё лезвие, min sommerfugl. Как бы ни оттачивала её моя жестокость, наша связь всегда в конце концов её затупляла. Но не волнуйся, я её починю. Да, я сделаю это. Я всё улажу, и скоро…

— Нечего чинить, милорд! — кричу я. — Вы… Вы украли моё детство! Зачем вы это сделали? Зачем лишили меня воспоминаний?

Рыдание оплакивает мой последний вопрос:

— Вы так сильно меня ненавидите, Дориан?

Едва заметный спазм искажает его челюсть, однако его холод остаётся непоколебимым.

— Я даровал тебе искупление, — уклончиво отвечает он с надменностью. — То, которое никогда не было даровано мне.

Тронутая страданием его возлюбленного, луна внезапно заливает его грудь своими опаловыми слезами. Опустошённая, я с ужасом созерцаю жестокие следы, оставленные герцогом Девелтоном.

Уловив моё внимание, отвлёкшееся на его замученную кожу, он нервно ёрзает под моим лезвием и скрывает своё смятение за угрозой:

— Я запрещаю тебе смотреть! — рычит он.

— Для этого уже слишком поздно, милорд. Неужели ваши многочисленные любовники никогда не имели чести видеть вас полностью обнажённым? — злобно насмехаюсь я.

Он застывает, издаёт звук, сочащийся свирепой иронией:

— Их всегда интересовало только то, что находится внизу, Эмилия. Как ты скоро сама узнаешь.

Я уклоняюсь от нетерпеливых пульсаций моей женственности, чтобы ответить ему с нежностью:

— Однако самое важное всегда было заточено под вашими драгоценными рубашками.

Его надменность усмехается.

— Как ты думаешь, почему я позаботился скрыть это от остального мира?

Тогда я слегка наклоняюсь к нему, моя рука касается пергамента его кожи.

Ободрённая полумраком, я отдаюсь в пучину его зрачков, расширенных от этого страха, который он пытается обмануть.

— Но я не «остальной мир», Дориан, — шепчу я. — Я — ваше всё.

Он наклоняет голову набок, враждебность в его голосе уступает место неведомой эмоции, в то время как его правая рука с обожанием ласкает мою щёку.

— Да, это так, — смягчается он. — Ты всегда ею была и будешь вечно.

Я закрываю глаза, наслаждаясь нежностью этого мгновения, но уже его ладонь отстраняется от моего лица, чтобы взять и положить мою левую руку на его торс.

Его губы растягиваются в дикой улыбке, но доверие, которое я в ней вижу, делает её для меня такой же знакомой, как и эта кожа, которую я собираюсь открыть. И сделать своей.

Наши сплетённые пальцы дрожащим маршрутом наносят на карту его прошлое. Наш союз ласкает путь его шрамов, взбирается на рельеф его ожогов, погружается в озеро его порезов. Истерзанная этим путешествием в самое сердце его ада, грудь Дориана вздымается волнами боли по мере того, как мы вместе продвигаемся по его воспоминаниям. Однако он позволяет нам продолжать, сам направляя переход через его мучения.

Одинокая капля скатывается с холма моих щёк, чтобы утопить этот атлас боли.

Мне больно, так больно.

В одно мгновение разбитого сердца мы оба снова оказываемся запертыми в той клетке. Моё дыхание гаснет, как те красные свечи, оставляя наши души гнить в её ночи вечных зверств.

Моё тело истерзано, словно рашпиль скребёт плоть моей ненависти, оставляя лишь скелет нежности.

Моя родственная душа, моя жизнь, моя смерть.

Как он мог наложить свои нечестивые руки на тебя, когда твоя кожа взывает только к обожанию? Я проглатываю рыдания, уважая эту гордость, которая отвергнет мою боль. Как и мою благодарность, которая охотно содрала бы мою кожу, чтобы облегчить его страдание.

Ибо если я не боюсь прикосновений, если я больше не чувствую грязных рук лорда Крогана на себе, несмотря на вернувшиеся воспоминания, то только потому, что руки Дориана не переставали исцелять меня. Все эти объятия, эти прикосновения, эти поцелуи имели целью лишь исцелить маленькую девочку во мне.

Ты ошибаешься, Сара, он не твой демон.

Ты был прав, папа, он — мой ангел.

Его травма должна была быть моей, сегодня вечером я делаю её нашей. Этой ночью настала очередь женщины исцелять мужчину.

Мало-помалу его мышцы расслабляются от наших ласк, успокаиваются, в то время как мои сводит судорогами убийственных порывов по направлению к нашему мучителю. Часть меня умирает от желания найти его в другом мире, чтобы снова перерезать ему горло. Снова и снова.

Неверно истолковывая разрушительную тетанию моих пальцев, его надменные глаза встречаются с моими. Его рот испускает цинизм, который я мечтаю впитать в свои губы.

— В чём дело, min sommerfugl? Ты так разочарована, узнав, что я несовершенен? Неужели ты думаешь, что это тело могло бы вдохновить Оскара Уайльда, если бы он его увидел?

Он отворачивается, раздражённый.

— Нет, конечно. Ни один портрет в мире не сможет приукрасить его уродство.

Моя рука покидает его торс и поворачивает его воинственное лицо ко мне.

— Напротив, Дориан, — успокаиваю я его. — Ни один портрет в мире не сможет обезобразить его красоту. Когда я смотрю на вас, я вожделею не тело и не лицо. Я вожделею вашу душу. Вы правы, я узнала её в ту же секунду, как встретила. И какой бы презренной и жестокой она ни была, она — другая половина моей.

Мой указательный палец бороздит шрам в форме круга, выжженный калёным железом на его каменном сердце, растрескавшемся от нашей привязанности.

— Совершенство — всего лишь мёртвое слово, Дориан. Это то, как мы произносим его вместе, делает его живым.

Хаотичный натиск диких мыслей покрывает его испуганные зрачки. Я наклоняюсь к его лицу, моё лезвие теперь отведено от его трахеи, и собираю их своими поцелуями.

Его вздохи удовольствия щекочут мою шею, его отвердевший член раздражает мой низ живота, стремясь освободиться от простыней, чтобы соединиться с атласом моей женственности. С голодным рычанием он покусывает мочку моего уха и шепчет мне голосом, охрипшим от желания:

— Наши одинокие души хрупки, Эмилия.

— Тогда позвольте им стать сильными, — задыхаюсь я у его холодной щеки. — Позвольте вашей соединиться с моей.

— Я не могу этого сделать, min sommerfugl.

— Почему?

Его лоб прижимается к моему.

— Потому что её исчезновение уничтожит твою. Я не могу соединить наши души, Эмилия. Зато я могу слить наши тела.

Я открываю рот, чтобы перебить его и провозгласить нашу цель, но его руки не дают мне времени.

Внезапно его властное тело опрокидывает меня на спину, свергая меня, привилегированного подданного его тирании. Теперь полностью обнажённая для моей похоти, его божественная оболочка покрывает мою адским жаром, облегая мои формы с трогательным совершенством.

Неужели судьба была столь жестока, чтобы создать их столь дополняющими друг друга?

— Я же сказал тебе, Эмилия, моя фантазия предпочитает быть сверху.

Его правая рука без уступок захватывает мой танто, в то время как левая крепко сжимает мои запястья над головой.

— Ты знала о рисках, проникая в логово Дьявола, min sommerfugl, — укоряет он меня своим голосом убийцы.

Моё лезвие, снова ставшее его, касается моих безмятежных черт. Он не причинит мне вреда. Он не прольёт мою кровь, я знаю. Он прольёт лишь ту, что гноит нашу общую плоть, уставшую бороться с этим нездоровым желанием.

Его голодный язык лижет мою трахею, его зубы кусают мою шею, его рот завладевает моей кожей, чтобы отведать вкус своей будущей трапезы.

Запыхавшись, я откидываю голову назад, сражённая яростью его поцелуев.

— Что же я с тобой сделаю?

Мои затуманенные глаза встречают два его провокационных костра, которые воспламеняют все мои чувства. Сквозь их тлеющие угли желания я вижу, как зверь и человек спорят за моё тело, обсуждая мою покорность или моё удовольствие.

Один требует моей боли, другой — моего облегчения.

Наконец, после ожесточённой борьбы, клетка захлопывается за животным, порождая тень разочарования в моём животе, раздираемом жестоким пылом.

Властелин всех моих пороков, улыбка Дьявола становится порочной, по мере того как моё лезвие чувственно скользит по тонкой ткани моей ночной рубашки. Моё сбивчивое дыхание подстраивается под траекторию танто, который продолжает спускаться всё ниже.

Всё ниже.

Мои плечи, моя грудь, мой живот. Пока не скользит между моих бёдер, вызывая стон в моём горле, жаждущем его жестоких ласк.

Как его злоба может сделать прикосновение стали столь же приятным, как прикосновение пера?

Потому что это не так, Эмилия.

Его дьявольский смех вибрирует на моей щеке.

— Прежде чем я прикончу тебя, min sommerfugl, есть ли у тебя последнее желание?

Далекая мечта, пришедшая ко мне в шестнадцать лет, напоминает о себе. Ночной визит, полный обещаний и запретов, нарушить которые я никогда не думала. Однако они здесь и смотрят на меня, ожидая, когда я решусь поцеловать их своими обречёнными губами.

Моя правда против вашей лжи, милорд.

Я хочу нас, какими бы несовершенными мы ни были. Я хочу быть с вами единым целым. Я хочу слышать вас в своём сердце, чувствовать в своих костях. Я хочу исцарапать себя о вашу душу. Я хочу исчезнуть в вашем теле, раствориться в ваших ранах. Похоронить вас, чтобы воскресить. Ваши шрамы — мои, а мои трещины — ваши. Нет слов, чтобы описать силу этого чувства.

Да, Эмилия, оно есть. Но ты ещё недостаточно честна, чтобы дать ему жизнь.

Тогда пусть его смерть унесёт с собой мой ответ.

— Тебя, — произношу я в агонии, обезумевшая. — Хочу тебя.

Странное облегчение разрушает его безумие, постепенно возвращая его к вуали нашей реальности, разорванной моим согласием. Он дарит мне последний поцелуй в лоб, отпускает мои запястья и медленно приподнимается на локтях.

— В таком случае, Эмилия, позволь мне избавить нас от нашей слабости.

Внезапно моё оружие освобождает мои изгибы, с яростью разрезая тонкую ткань, которая уже недолго сопротивляется нашему нетерпению. Довольный своим разрезом, Дориан кладёт танто вне моей досягаемости.

Лишённая моей хлопковой брони, моё уязвимое тело, отданное на откуп его сладострастию, вздрагивает от нечистых мыслей, которые я вижу в его радужках.

Его рептильные глаза изучают мою анатомию, препарируют её, пока не сдирают кожу с её последних секретов, чтобы присвоить их.

— Я догадывался, что ты будешь великолепна, — восторгается он вкрадчивым голосом. — Но если бы я знал, насколько ты прекрасна, я бы ползком добрался до твоей постели задолго до того, как ты пробралась в мою.

Смущённая своей наготой и её несовершенствами, я прикрываю грудь своими постыдными руками. С угрожающим рычанием Дориан отнимает их у меня, без нежности зажимая их над моей головой. Я отворачиваюсь, и слеза унижения скатывается по моей щеке.

Мой опекун долго смотрит на меня, ледяной, прежде чем наконец осведомиться о моём смятении доброжелательным тоном.

— Почему ты прячешься, Эмилия? А я-то думал, ты моё всё.

Я кусаю губы и проглатываю рыдание сожаления.

— Мне не следовало приходить, милорд. Я… Я чувствую себя неловко в своём теле, особенно перед мужчиной, который меня воспитал.

Он смеётся, забавляясь моей стыдливостью, и наклоняется ко мне. Его член бесстыдно стимулирует ту самую чувствительную область.

Я рычу от разочарования, в то время как его радужки сверкают порочным приглашением.

— Итак, я собираюсь овладеть очаровательной юной женщиной, которую я воспитал. Не находишь ли ты это невероятно возбуждающим? Я — да.

— Только не когда я чувствую себя…

— Уязвимой? — предполагает он, нахальный.

— Недостаточной.

Его улыбка исчезает в его непонимании.

— Странно. Я никогда не утруждаю себя вниманием к эмоциям своих партнёров, но твои почему-то важны для меня по какой-то досадной причине. Объяснись, min sommerfugl. И поторопись, пожалуйста, мне не терпится быть в тебе.

Моя мимолётная тщеславность, вызванная его признанием, заставляет меня признаться в своём лихорадочным тоном:

— Именно это меня и беспокоит, Дориан. Я не такая, как все ваши любовники, будь то мужчины или женщины. У меня нет… У меня нет никакого опыта. Я ничего не знаю об искусстве секса, я не смогу вас удовлетворить, и вы… Я вас разочарую, Дориан, и…

Его укус в мою шею внезапно прерывает мою речь. Я взвизгиваю от боли, смешанной с удовольствием, в то время как он безжалостно отвечает мне:

— Действительно, Эмилия, у тебя нет никакого опыта в этой области. Иначе тебя не было бы сегодня в моей постели. Я бы овладел тобой на пианино, пытал на операционном столе или поимел бы у стены. Поверь мне, мои фантазии о тебе ограничиваются только твоей девственностью. Я сдержу свою жестокость, буду настолько нежен, насколько смогу, но я остаюсь твоим учителем, и мой долг — научить тебя этому искусству, каким бы болезненным оно ни было в первый раз. Или этому танцу, как ты так невинно назвала. Итак…

С аппетитом он созерцает мою грудь, наклоняется, чтобы терзать её, дразня языком её вершинки. Моё истерзанное тело изгибается под его убийственным ртом.

— Позволь мне научить тебя этому новому танцу, Эмилия, — выдыхает он, поглощая кончик моей правой груди.

Я стону от этой сладкой боли.

Слишком много. Мало. Ещё.

Ещё!

— Он… Он ничуть не нов, раз вы уже практиковали его с другими, — задыхаюсь я.

Его раскалённый взгляд пожирает меня.

— Он новый, потому что это наш.

Ободрённая его словами, я киваю и позволяю своему партнёру вести этот плотский вальс своим ртом, своими зубами, своими руками, которые продолжают исследовать меня. Открывать меня и боготворить меня.

В глубине его пылающих глаз, притаившись в глубине клетки, зверь смотрит на меня, насмехаясь над моей застенчивостью своим развратом, которым он жаждет терзать моё тело. Тем, который Дориан не позволит вырваться на волю сегодня вечером, решив одарить меня своим разрушительным вниманием.

Ярость, с которой он удерживает наши переплетённые пальцы, контрастирует со сдержанностью его ласк, тем не менее, смертоносных для моего рассудка.

Его опытный рот кусает, сосёт, касается любого чувствительного участка моей кожи. Я становлюсь марионеткой, нити моего желания управляются этим мастером эротики.

Его язык ломает мои рёбра, перерезает мне горло, выпотрашивает меня. Я становлюсь добровольной жертвой его убийственного опьянения, уничтоженная дрожью, умершая от лихорадки.

Больше, я хочу всё больше и больше.

Его преступная страсть может пригвоздить меня к его сатанинскому кресту, лишь бы его поцелуи воскрешали меня.

Лихорадочно я выгибаю спину, закованная в цепи его садизма, во власти его пытки. Его глаза — наше чистилище, его губы — мой рай.

Внезапно его объятия становятся торопливыми, ненасытными. Медленно его нахальный рот спускается от моей шеи, груди, живота до складок моей женственности.

Встревоженная такой интимностью, я пытаюсь сопротивляться, но его неумолимые руки без нежности раздвигают мои бёдра.

— Это тоже часть твоего обучения, Эмилия, — выдыхает он над моим лобком.

— Господи! — кощунствую я, напуганная этим ощущением.

Ангел, снова ставший демоном, усмехается моему богохульству.

— Не призывай его имя, когда Дьявол между твоих бёдер, Эмилия.

Закрыв веки, я смеюсь и откидываю голову назад, в то время как змей теперь навязывает моему полу присутствие своего жадного языка.

Его губы всасывают, покусывают мою чувствительную точку, словно точно знают, где и как свести меня с ума.

Моя родственная душа стонет от удовольствия, удовлетворяя меня, рычит от доминирования хищника.

Один из его пальцев проникает в меня, осаждая мой живот опустошительным блаженством в такт его греховным движениям. Освобождённые от оков Дориана, мои руки сжимают простыни. Мои вздохи становятся мольбами, в то время как он удваивает свою заботу, нежно унося меня во вселенную, полную ужасных наслаждений.

Мало-помалу сильное головокружение погружает меня в туман оргазма. Катаклизм внезапно потрясает глубины моего существа. Моя сдержанность падает ниц перед моим доверием к этому мужчине, я кричу, я воплю свой экстаз. Опустошённая этим насилием, полным самоотдачи, я тону в волнах невероятного наслаждения, которое едва оставляет меня в здравом уме.

Довольный, рептилия подползает ко мне, облизывая свою награду на этом рту, созданном для того, чтобы доставлять мне удовольствие.

Не раздумывая, я хватаю его за лицо, движимая непреодолимым желанием вкусить себя на его губах. Но когда я почти могу насладиться этим, Дориан отворачивает голову, подставляя мне щёку в качестве отдушины.

Пока я покрываю её лихорадочными поцелуями, его неутолимые пальцы продолжают касаться моей обнажённой плоти.

— Как это было? — шепчет он мне в ухо.

— Восхитительно, профессор. Гораздо лучше, чем…

Я замолкаю, запыхавшись, мои скулы пылают от зарождающегося смущения.

— Гораздо лучше, чем? — спрашивает он забавным тоном. — Ну же, Эмилия, не оставляй мою порочность в таком возбуждённом состоянии. Для продолжения это будет лучше.

Я сжимаю губы, вынужденная его озорным взглядом и этой допрашивающей рукой, занятой моим полом.

— Гораздо лучше, чем мои.

Я выжидаю любых признаков насмешки на его юношеских чертах, но демон, кажется, охвачен странно благосклонным настроением.

— Я знал, что мои пальцы более искусны, чем твои, — хвастается он с превосходством. — И если это может успокоить твою наивность…

Остальное он шепчет мне на ухо, покрасневшее от жара, ускоряя бесчеловечный ритм своих пальцев.

— Я тоже мастурбирую, думая о тебе.

Возмущённая, я всхлипываю от его презрения к приличиям, в то время как он издаёт коварный оскал. Буря в его глазах грохочет от его неутолённого желания.

Бесчувственный к моим протестующим вздохам, он покидает мою женственность, чтобы снова заточить мои руки.

Его дыхание становится лавой на моей коже.

— Хочешь остановиться на этом, Эмилия, или…

— Нет! Нет, я не хочу.

Он улыбается в мою шею.

— Эмилия, прекрасная Эмилия. Чего ты хочешь больше всего на свете?

При этих знакомых словах моё сердце тает для этого мужчины, способного облагородить наш ужас. Я трусь носом о его висок и шепчу ему наш ответ. Ту молитву, которую мы так долго ждали, прежде чем обратиться с ней к богу желания.

Ту, что перевернёт всё.

Ту, что запустит наш апокалипсис.

— Я хочу тебя внутри. Пожалуйста, войди.

Его язык прокладывает путь к моим губам, останавливаясь в уголках.

— Я вижу, ты не забыла свои обязательства, — вздыхает он. — Я обожаю слушать, как ты умоляешь меня. Ты моя любимая жертва, Эмилия.

— А вы — мой любимый палач, Дориан.

Он застывает. Снова эта неведомая эмоция пятнает его радужки, прежде чем исчезнуть в его коварстве.

— Тебе будет больно,min sommerfugl . Я сделаю всё возможное, чтобы облегчить твою боль, но я не смогу помешать моему чудовищу упиваться ею. Твоё удовольствие доставляет мне столько же наслаждения, сколько и твоя боль. Ты понимаешь?

— Да, — выдыхаю я.

— Ты всё ещё хочешь зверя внутри себя?

— Зверя и человека, Дориан. Я хочу всего или ничего.

Его глаза прощупывают мою душу, словно ищут трещину, чтобы проникнуть внутрь. Однако его собственная слишком похожа, чтобы отразить ему что-либо, кроме нашего взаимного желания завоевать друг друга. Стать единым целым.

Его умелая рука наконец освобождает мою, чтобы в последний раз опуститься между нашими истомлёнными телами. Не сводя с меня глаз, он направляет свой славный член к входу в мою женственность, выжидая любого признака отступления. Но я хочу двигаться вперёд, вместе с ним. Кажется, я никогда не хотела ничего и никого так сильно. И это должен был быть он.

Моя родственная душа.

Мой мучитель.

Мой спаситель.

Мой партнёр.

Наставник, воспитавший меня. Убийца, передавший мне свою жажду крови. Мужчина, делающий меня женщиной. Да, мне страшно. Я напугана. Однако этот ласковый взгляд, устремлённый на меня, стоит всех страданий.

Он улыбается мне. Нежной и звериной улыбкой, в то время как его член входит в меня одним долгим толчком.

Тотчас я впиваюсь зубами в его плечо до крови, чтобы не закричать, сражённая интенсивностью этого жжения, которое лижет мои внутренности. Его эфир, пропитанный запретами, превращается в алкоголь в моём рту, жаждущем его. Мои губы красятся в красный, мой язык наслаждается его вкусом. И от этого божественного нектара я становлюсь вампиром.

Его внушительное присутствие начинает медленно двигаться во мне.

Мне больно, так больно.

Но ни за что на свете я не хотела бы его извлечь из себя. Впервые в своей жизни я чувствую себя живой. Наполненной. Целостной. Словно наши истерзанные души решили слиться в трауре и муке, занимаясь любовью в этой клетке, навсегда открытой для нашей свободы соединяться.

Раззадоренный моим каннибализмом, Дориан усиливает толчки, высвобождая свои животные, собственнические инстинкты.

Сильнее, быстрее. Всё быстрее. Его пальцы с силой прижимают мои руки к матрасу, чтобы помешать мне бежать.

Слеза боли скатывается по моей щеке. Тотчас привлечённый моей мукой, зверь слизывает её и рычит от наслаждения, в то время как удивлённые глаза человека приковываются к моим, беззащитные перед странным смятением. Охваченный необычной эмоцией, он открывает рот, но передумывает и погружается в мою шею, чтобы сожрать меня в ответ.

Мало-помалу наши разгорячённые тела покрываются потом, дыхание синхронизируется в этом бешеном танце.

Я гримасничаю, торопя его кончить, и боюсь, что он это сделает. Я бы страдала тысячи лет, лишь бы он всегда оставался во мне.

— Ты хотела знать, — внезапно шепчет он, задыхаясь. — Ты хотела знать, почему я это сделал. Я не могу тебе сказать, но я могу тебе показать. Подними глаза, Эмилия, и смотри.

Он протягивает руку, нажимает на деревянную часть кровати, и в лунном свете появляется зеркало, закреплённое на потолке. Его пальцы снова в ярости сжимают мои, его губы терзают меня поцелуями, но я смотрю только на отражение его обнажённого тела. На огромную королевскую кобру, вытатуированную на его спине, чёрными чернилами покрывающую его многочисленные шрамы.

Мой разум выходит за пределы этого тумана боли, чтобы в вернувшихся воспоминаниях найти значение его эмблемы. То, которое он дал мне однажды ночью, во время кошмара, когда я пришла искать убежища в его защитных объятиях.

— В буддизме кобра поднимается, чтобы защитить Будду от демонов, min sommerfugl.

— Это я? Ваш Будда?

Он рассмеялся и прижал меня чуть крепче.

— Нет, Эмилия. Ты — моя бабочка, а я — твой змей. Навсегда и вечно.

Он сделал это, чтобы защитить меня.

В тот же миг этот отголосок раскалывает моё сердце, похищает мой разум, чтобы заменить его чувством. Эмоцией, укоренённой во мне так глубоко, так давно, что она стала инстинктивной, неприкосновенной, как моя страстная ненависть. Но сегодня, когда моё тело смешивается с его, когда змей соединяется с бабочкой, моя ложь тонет в наших безднах, чтобы наконец достичь берега истины.

Я люблю этого мужчину.

Я люблю его зверя.

Я люблю Дориана безумной любовью безумцев.

Я ненавижу его отчаянием осуждённых.

Я люблю его настолько, что готова умереть за него, убивать за него.

Жить для него.

И я готова похоронить свой свет в его тьме, чтобы навсегда остаться рядом с ним.

Потрясённая, я плачу от радости и боли и шепчу ему на ухо.

— Я поняла, Дориан. Я поняла.

Он целует мою щёку и глотает мои слёзы. Его успокоенные пальцы медленно отпускают мои. Мои руки скользят по его спине, обнимая рептилию, окружая её всей моей любовью, касаясь его ран, чтобы исцелить их.

Я люблю тебя, Дориан.

Слова умирают на моём языке, его язык продолжает боготворить мою кожу, шепча на датском своё удовольствие быть во мне. Обладать мной душой и телом.

Внезапно его мощные и неистовые толчки замирают. Его пылающий член поспешно выходит из меня, оставляя лишь пепел и жжение в моём животе, опустевшем без него. Затем тёплая жидкость разливается по внутренней стороне моего бедра, в то время как он стонет от облегчения в мою шею. Наполненная тем, что стала причиной его оргазма, я глажу его татуированную кожу маленькими кругами, смакуя последние спазмы его наслаждения.

Запыхавшись, он приподнимается на локтях с отсутствующим видом, необычный блеск в его насытившихся глазах. Его брови слегка хмурятся, когда он смотрит на моё сияющее лицо. Он вглядывается в мои алые губы, задумчивый, давая мне время заметить сомнение, колебание и, наконец, страдание в его глазах, снова становящихся жертвами его безумия.

Я открываю рот, надеясь рассеять его своим разумом, однако моя улыбка уже угасает в жестокой улыбке зверя.

Нет. Молю, всё, что угодно, только не это. Оставь мне его. Я должна сказать ему, но ты не послушаешь меня. Ты…

— Надеюсь, тебе понравилось, — отвечает она мне бесчеловечным оскалом. — Потому что больше никогда ты не будешь иметь меня внутри себя.

Его выплюнутые слова — как лезвия, заставляющие моё сердце истекать кровью. Та кровь, которую его страсть воскресила, вытекает из раны, нанесённой его вернувшимся холодом.

— Дориан, — стону я. — Нет, прошу тебя. Прошу, не делай этого.

Он усмехается и покидает кровать. Его лёгкий силуэт хищника направляется к шкафу, в то время как я прикрываю свою наготу дрожащей рукой. Через несколько секунд муки он возвращается и без изящества швыряет мне в лицо одну из своих рубашек, массируя виски.

Его дядя. Это не он, Эмилия.

Нет, это не он. Однако яд, выплюнутый им, — его собственный.

— Оденься в это, — шипит он. — Я не хочу, чтобы слуги видели тебя такой. Я дорожу своей репутацией человека со вкусом.

Боль заставляет меня умолять о пощаде, которой, как я знаю, нет у зверя. Мои пальцы вцепляются в волосы, вырывая из моей головы его безумие, ставшее моим.

— Дориан…

Отвращение в его взгляде палача становится петлёй на моей шее.

— Я тебя предупреждал, Эмилия. Одна ночь, ни одной больше. Возвращайся в свою комнату и мечтай об этом воспоминании в своих простынях новой женщины.

Ярость овладевает мной. Моя ненависть пожирает мою любовь.

— Есть воспоминания, которые заслуживают быть забытыми!

Он наклоняет голову, касаясь своих кровавых губ.

— В таком случае, хочешь, я попрошу Сару приготовить тебе чай?

Рыдания заливают моё горло, мешая дышать. Я задыхаюсь, он душит меня. Это кошмар. Разбудите меня, молю вас! Вырвите меня из этого проклятого сна!

Я закрываю веки, открываю их, видя, что его демоническая аура всё ещё здесь, ликующая от моих страданий.

— Я не понимаю… Дориан, объясните мне.

Он вздыхает, раздражённый.

— Нечего понимать, min sommerfugl. Я хотел твоего тела, я его получил, и оно мне уже наскучило. Такова жизнь, ты ничего не можешь с этим поделать. Ни одно тело не способно соответствовать моему желанию.

— Но вы… вы кончили, — робко протестую я.

Он разражается сатанинским смехом.

— Как с Томасом. Как с Оскаром. Должен ли я перечислить тебе все свои оргазмы, чтобы ты чувствовала себя менее исключительной?

Я застываю в изумлении, поглощённая слезами. Постепенно мой гнев выходит наружу, ненасытный.

Разрушительный.

Я с яростью отбрасываю простыню, поспешно натягиваю его рубашку и хватаю танто под его довольными взглядами. Не в силах больше смотреть на него, я отвожу взгляд и бросаюсь прочь. Болезненные спазмы пронзают моё тело, уже истерзанное его отсутствием.

Моя убийственная рука с силой сжимает рукоять. Я открываю дверь, собираясь бежать в свою комнату, когда моё достоинство решает оставить за собой последнее слово.

Глубоко вздохнув, я оборачиваюсь, чтобы встретиться лицом со своей величайшей потерей. С той, что уничтожит меня. Жестокость Девелтона была ничем по сравнению с жестокостью этого человека. Эта родственная душа, ставшая незнакомцем. Этот незнакомец, снова ставший моим врагом.

«Это никогда не было вопросом смелости, Дориан.»

Нет, это всегда было вопросом вашей трусости.

Мой яростный и скорбный голос разносится в темноте.

— Если это было вашим намерением, тогда мои поздравления! Я ненавижу вас, милорд! Я презираю вас настолько, что никогда не подарю вам пощады своего лезвия. Можете вскрыть себе вены. Можете сгнить от сифилиса или сдохнуть в сумасшедшем доме, мне всё равно! Отныне для меня вы не существуете.

В ярости я швыряю танто к его ногам.

— Заберите его, Дориан, и перережьте им свою жестокую глотку! Я уверена, ваша мать оценила бы такой жест.

Я провоцирую его злым смехом.

— Достаточно ли я эмансипирована для вас теперь, милорд?

Зверь вздрагивает, человек издаёт предсмертный хрип. Дориан моргает, обезумевший и изгнанный. Его глаза, изъеденные чувством вины, умоляют меня остаться, но существо внутри него снова завладевает им, чтобы преследовать меня своей свирепостью.

— ЭМИЛИЯ!

Он приближается, его клыки готовы снова вонзиться в мою плоть, однако его жертва предпочитает повернуться к нему спиной.

— Эмилия, вернись. Эмилия…

Оглохшая к его переменчивому безумию, я бросаюсь в коридор под звук его шагов и сбегаю в свою комнату, где захлопываю за собой дверь. Проходит вечность, бесконечность, в течение которой я вглядываюсь в чёрное дерево двери, ожидая стука. Извинений. Объятий. Но ничто не царапает мою дверь, будь то ноготь или коготь.

Сбивчиво дыша, я вглядываюсь в свою колеблющуюся тень в пламени канделябра, словно он может вынырнуть из неё и обнять меня. Но его больше нет. И я ненавижу его.

Я ненавижу его до смерти, я люблю его до гроба.

Боль невыносима. Она пожирает мои внутренности, опустошает мышцы, разъедает кожу. Мой живот скручивает, он уничтожает мои органы. Он пожирает пустоту. Эту пустоту, которую он мне оставил, эту бездну, с которой я теперь должна выживать.

Родственная душа, противоположная душа.

Моя гнилая половина ушла, но моя заражена.

Моя грудная клетка разрывается, обнажая моё живое сердце. Это проклятое сердце, которое всё ещё бьётся для него и отказывается остановиться ради меня. Я вонзаю ногти, раздираю грудь, чтобы рассечь аорту, разорвать вены и вырвать его из клетки, но у меня не получается. У меня не получается.

Боже, как мне больно! Я хочу умереть. Я хочу, чтобы всё прекратилось. Его отсутствие уже хуже любой смерти.

Я чувствую его присутствие внизу, моя плоть, обожжённая его вторжением, кричит мне, что он всё ещё здесь. Во мне. Где он?

Я хочу его. Я хочу его. Я хочу его!

И мой взгляд падает на мои промежности, где его семя смешивается с моей кровью. Как они могут соединяться, когда его больше нет? Когда он больше не прикоснётся ко мне? Я царапаю свою белую кожу, пропитанную его запахом, я царапаю и царапаю, пока не вижу только красное. Двое любовников стекают по моему бедру. Я загипнотизирована их бегом. Оцепенелая от ощущений, которые он пробуждает на моей коже.

Во мне.

Его вздохи, его ласки, его язык. Его слова. Его ложь.

Моё тело переживает мою первую ночь. Мой труп умирает от нашей последней.

Капля его спермы падает на паркет. Капля моей крови смешивается с ней. И тогда раздаётся ужасающий вопль, сотрясающий стены. Моя трахея разрывается, голосовые связки обрываются.

Этот вопль — мой.

Я падаю, колени ударяются об пол. Я бью по нему до раздробленных рук, я колочу его до переломанных костей. Неважно, ведь он больше не прижмёт их к матрасу. Кровь течёт из моих костяшек, принося свою жертву семени Дориана.

Неважно. Неважно. Неважно.

Моей любви больше нет. Он не хочет меня. Я могу сдохнуть. Я могу исчезнуть. Моя жизнь отвергла меня, она больше не хочет меня. Моё всё. Нет, он больше не всё. А я — кто я?

Ты как он, Эмилия. КАК ОН!

Я кричу, я падаю на бок, голова ударяется о дерево. Неважно. Зачем столько нежности, если не для того, чтобы предложить мне свою ярость?

Если бы он изнасиловал меня, я бы его убила. Он приласкал меня, и я убиваю себя.

— Мадемуазель? О нет, мадемуазель!

Нежные руки помогают мне сесть. Его руки? Нет, его руки — только боль.

Сара плачет вместе со мной, видя мои слёзы.

Сара кричит вместе со мной, видя мои бёдра.

Она прижимает меня к себе, её пальцы гладят мои волосы. Она говорит, что всё будет хорошо. Что я оправлюсь. Что он может гореть в Аду.

Он не может, Сара, знаешь почему? Потому что его место уже занято твоей госпожой.

Убаюканная её утешающими объятиями, я дрожу до самого утра, покинутая единственным телом в мире, способным согреть меня.

Ночь настигает день. Солнце завоёвывает звёзды. Но его больше нет, чтобы найти меня.

Тук-тук, кто вы, милорд?

Я как ты, Эмилия.

Я ничто.

Глава 32

Траур

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

16 сентября 1888 года

Мой живот болит, моё сердце убивает меня. Раненая бабочка умирает в этом шёлковом гнезде, укрываемая Сарой с её защитными крыльями. Осталось ли вообще что-то спасать в этом жалком насекомом? Мои крылья пробиты, я больше не могу взлететь. Даже если бы я захотела, эта любовь не перестанет пригвождать меня к земле.

Я хочу бежать от него. Я хочу броситься в пустоту и упасть в его объятия. Кто сможет поймать меня, если его больше нет? Никто.

Значит, я становлюсь никем.

Сара даёт мне еду, я отказываюсь. Зачем кормить это тело, если он не хочет его? Моё всё, моё ничто. Сара даёт мне пить, я выплёвываю.

«Человек может обходиться без пищи дольше, чем без воды, знала ли ты это, min sommerfugl?»

Нет, но мой труп узнает это от тебя. Моя жизнь влюблена в смерть, может быть, она полюбит меня, если я стану трупом.

Сара гладит мои волосы, я отталкиваю её. Это не её руку я желаю, а его. Ту, что жжёт мою кожу и леденит мои вены.

Куда делся мой Аид? Ушёл ли он убивать в чистилище или совокупляться в Аду? Персефона продаётся за четыре пенса, а я больше ничего не стою.

Сара велит мне спать. Она даёт мне успокоительное, я принимаю его, жаждая снова найти его. Его тьма ждёт меня, и мой свет гаснет.

Если ночь — наше вечное объятие, то пусть больше никогда не наступают рассветы.

17 сентября 1888 года

Мне снится он. Его аромат преследует мою кожу. Он шепчет мне, как я красива. Как он скучает по мне. Мои сны становятся моей реальностью, моё пробуждение — моим кошмаром. Мозг так же предательски, как и сердце, поэтому я казню их в снотворном сне.

Я провожу свои дни во сне. Мой рот мумифицирован от жажды. Моё тело — всего лишь высохшая куколка. Еда — пыль, вода — кровь. Я выплёвываю их.

Сара недовольна, он тоже.

Он хочет меня видеть, я отказываюсь. Этот самозванец не получит меня! Настоящий Дориан ждёт меня, и наша любовь опаздывает. Я закрываю глаза — и он здесь. Он гладит меня и умоляет меня. А у меня больше нет слёз, чтобы плакать по нему.

— Не оставляй меня, Эмилия.

— Тогда убей утро, любовь моя.

Он целует мою щёку, мою шею.

— Я предпочёл бы убить эту вечность и жить твоим настоящим.

Я вздрагиваю от его поцелуев.

— А я, — выдыхаю я, — предпочла бы быть твоим будущим.

Я умираю днём, я живу ночью. Видано ли когда-нибудь насекомое, столь влюблённое в бесконечность?

18 сентября 1888 года

Его пальцы ледяные на моей лихорадочной коже. Говорят, я больна.

— Да, — отвечает мне моё сердце, — ты больна.

Моё лекарство касается моих волос, утыкается носом в мою шею. Я кричу ему, что могла бы умереть за него, он говорит мне жить для себя.

— Твоё тело пылает,min sommerfugl.

— Какая разница, если я сгораю. Моя душа всегда найдёт своё место в твоём пепле.

Он злится, он заставляет меня пить. Я соглашаюсь, лишь бы у меня снова были слёзы, чтобы пролить их в его объятиях. Я умоляю его лечь рядом со мной. Всё, лишь бы не быть одной.

— Твоя ненависть против моего одиночества.

Он улыбается. Я люблю его, несмотря на его безразличие.

— Это ты ненавидишь меня,min sommerfugl . А я ненавижу себя за это.

Его тело прижимается к моему трупу. Его запах — сахар на моих ранах, его присутствие — мёд на моём сердце.

Мне не нужна другая пища.

Мне нужен только он.

19 сентября 1888 года

Он ушёл. Мои мышцы — руины, моё сердце — камень, словно эта Медуза с голубыми глазами превратила в камень мою душу. Я больше ничего не чувствую, возможно, это из-за его яда?

Я влюблена в свою печаль, она по крайней мере не покидает меня по утрам. Тело Дориана говорит мне, что он всегда будет здесь, однако мне достаточно открыть глаза, чтобы прогнать его призрак. Этот призрак, который стучится в мою дверь и приказывает мне открыть.

Я кричу ему, чтобы он возвращался в Ад, он говорит, что не пойдёт без меня. Я слышу, как агонизирующий зверь всё крушит в коридоре. Неважно, я хочу найти человека.

Я принимаю снотворное и закрываю глаза.

Приди, любовь моя, приди, молю тебя.

Не дай мне уничтожить нас.

20 сентября 1888 года

Он не пришёл. Моя ненависть выигрывает битву, моё тело проигрывает войну. Я хочу пить, я хочу есть, но я сопротивляюсь. Я чувствую слабость, мой мир шатается. Я ненавижу его за то, что он оставил меня. Я проклинаю его за то, что он дышит, в то время как я задыхаюсь в своих иссохших простынях.

Он здесь, снаружи, вероятно, убивает и совокупляется, пока я остаюсь одна внутри, чтобы убить нашу любовь.

Я — ярость и отчаяние. Я — фурия и разрушение.

Я швыряю тарелку в стену. Я разбиваю стакан о пол. Я плачу в объятиях Сары и отчаянно зову его.

Внезапно я слышу его стук в дверь. Моя горничная открывает, она говорит ему, что я всё ещё не ем. Он кричит, что это слишком, я кричу ему, что этого недостаточно. Она спрашивает меня, хочу ли я его видеть.

Нет, Сара, я лучше выколю себе глаза.

Они говорят, он приказывает.

Моя рука разрывает песок моих простыней, чтобы увидеть его искажённое лицо, ослеплённое гневом.

Змей шипит от своего одиночества, бабочка смеётся, ибо она — пара. Привлечённые моим голосом, его обеспокоенные глаза застывают на мне. Его молчание говорит со мной, моё — заставляет его замолчать.

Дверь захлопывается перед его огнём и открывается на моём льду.

Я ненавижу его.

21 сентября 1888 года

Я пью, я ем. Так, возможно, человек вернётся.

Я люблю его, я ненавижу себя. Так, возможно, зверь появится.

Но ни он, ни она не приходят облегчить мою боль.

Они покинули меня.

С каких пор наша вечность стала бесконечным сроком?

22 сентября 1888 года

Он вернулся. Его рука гладит мою щёку, вытирает поток моих слёз. Он говорит, что это будет его последний сон, я отвечаю, что это будет мой первый кошмар.

— Всё преходяще,min sommerfugl . Даже наша вечность.

Я плачу в его призрачных объятиях.

— Я не хочу покидать твою тьму, любовь моя.

— И я не позволю тебе угаснуть в ней, Эмилия.

Он прижимает меня чуть крепче и целует в щёку.

— Ненавидь меня, убей меня, но умоляю, вернись ко мне. Змей ждёт тебя, я здесь. Лети в мои объятия, моя бабочка.

Он уходит, его больше нет. Я умираю ночью, я живу днём.

Хватит, Эмилия. Позволь ему уйти.

Да, хватит. Это длилось достаточно долго. Пришло время вернуться в своё настоящее и забыть его будущее. Моё место не остывает в его пепле, оно горит в пламени моей свободы.

Я открываю глаза, чтобы похоронить нашу вечность и оплакать свою утрату на её могиле. Заупокойная молитва моего сердца улетает в благочестивую тишину моей комнаты.

Прощай, любовь моя.

Оставь меня в покое навсегда.

И покойся навеки один в своём Аду.

Глава 33

Нас разрушать.

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

23 сентября 1888 года

Сидя перед туалетным столиком, пока Сара распутывает мои волосы, я с усталостью созерцаю разрушения, причинённые садизмом Дориана. Мой цвет лица бледный, скулы выступают сильнее, но глаза мои сияют непокорным блеском.

В конце концов, его жестокость лишь помогла мне освободиться от этого подлого чувства. Даже если на это потребуется, возможно, целая убитая вечность, моя ненависть в конце концов погасит мою любовь. Моё безразличие в итоге задушит её угли. Однако его гнусные поступки не могут стереть его корыстную доброту.

Так я и останусь навеки благодарной своему спасителю, навеки неблагодарной своему палачу.

Удручённая своей двойственностью, мой взгляд скользит по танцу кобры. Я сжимаю зубы до хруста, глядя на ласковое выражение лица Дориана, обращённое ко мне.

Он лжец! — хочется мне крикнуть моему нарисованному двойнику.Держись от него подальше, или он разобьёт тебя!

Разбитая… это ли я? Я вглядываюсь в зеркале в своё расколотое отражение. Я почти вижу, как трещины расползаются по моему бледному фарфору.

Да, я разбита.

Однако всё, что разбивается, можно починить. Я склею себя заново, осколок за осколком. И если для этого потребуется его кровь или мои слёзы, чтобы замазать трещины, то пусть будет так.

Разумеется, я не убью этого человека, но я могу ранить его. Обломать края этой коварной улыбки, пока её осколки не смешаются с моими.

Я люблю тебя, Дориан.

Я люблю тебя настолько, что готова разрушить тебя.

— Сара?

— Да, мадемуазель?

Я указываю подбородком на картину.

— Убери эту мерзость с моей стены, пожалуйста. Я больше никогда не хочу её видеть.

Она вздыхает с облегчением, скручивает мои пряди и закалывает их в пучок.

— С большим удовольствием, мадемуазель. Что прикажете с ней сделать?

Я беззаботно пожимаю плечами.

— Сожги. Зарой. Делай что хочешь, главное, чтобы она исчезла.

— Хорошо, мадемуазель.

— И… Сара?

— Да, мадемуазель?

Моё расколотое эхо улыбается в зеркале.

— Подведи мне глаза и губы, пожалуйста. Пора кукле стать женщиной.

Одетая в платье из переливающегося кроваво-красного шёлка с вырезом-сердечком, я спускаюсь по лестнице, посмеиваясь над своим новым обликом.

В тон наряду моя алая помада вызывающе контрастирует с бледностью моего лица, как и синева моих глаз, подведённых сурьмой.

Дойдя до столовой, я угрожающе смотрю на её дверь, словно уже вижу Дьявола, сидящего по ту сторону. Справа от меня обеспокоенные глаза Энтони останавливаются на мне, полные участия.

Вчера вечером Йоханна пришла ко мне в комнату, готовая разделить мою печаль. Несмотря на её дружелюбие, я не нашла в себе мужества поговорить с ней, слишком стыдясь того, что позволила собой манипулировать мужчине. Но судя по убитым выражениям лиц на моём пути, я подозреваю, что слуги уже знают о нашей ссоре.

«Война» было бы более точным словом; семантика, Эмилия.

Дворецкий кашляет, почтительно кланяясь, и открывает дверь. В то же мгновение ветер тревоги проносится в моей груди. Дрожь ужаса пробегает по моему позвоночнику, доходя до мозга и вонзаясь в него своими беспощадными булавками. Корсет моего платья сжимает моё дыхание, пищевод обжигает.

Нет, Эмилия. Хватит, дыши. Не забывай: он для тебя ничто, и ты для него никто. Любовь для слабых, дай ей умереть в твоём мужестве.

Я глубоко вдыхаю, расправляю складки платья и гордо вскидываю голову. Да, я могу это сделать. Он — ничто.

Ничто. Ничто. Ничто.

Мои шаги становятся увереннее, переступая порог комнаты. Тотчас рептильные глаза скользят по мне, осматривая каждый миллиметр моего тела.

Даже не удостоив его и тени взгляда, я направляюсь к своему месту с непринуждённым видом.

Он встаёт, намереваясь отодвинуть мой стул, но я опережаю его.

— Нет нужды в лицемерии, милорд, — усмехаюсь я, садясь. — В конце концов, теперь нам обоим известно, что ваша галантность ничего не стоит вне постели.

Я угадываю, даже не глядя, тот нервный тик на его челюсти, который всегда появляется, когда он раздосадован. Я внутренне смеюсь.

Моя дрожь — в моём сердце, Дориан. И это землетрясение.

Странно молчаливый, он садится обратно, не переставая смотреть на меня. Я чувствую, как его холод распространяется по моим обнажённым рукам, испаряясь в моём гневе.

Я не дам ему ничего, даже фальшивой улыбки. Он не получит ничего, кроме жестокости моих слов и суровости моих жестов.

Потому что это всё, что он есть: ничто.

Мой аппетит едва вернулся, я беру тост и начинаю намазывать его маслом. Тишина между нами оглушительна. Наша близость невыносима. Я задыхаюсь в сатиновых складках корсета, но продолжаю дышать Дорианом, словно он всё ещё мой кислород.

Я хочу его. Я умираю от нас.

Однако я предпочту сжечь этот воздух и самосожжение, чем снова воспламениться в его объятиях.

— Ты накрасилась, — замечает он с флегмой.

Его вкрадчивый голос вибрирует на моей коже, и я слабею. Моё тело спотыкается в головокружении желаний, как наркоман перед опиумом. Я схожу с ума от его поцелуев, я дрожу от его ласк. Я хочу коснуться его и чувствовать его внутри себя.

Если любовь для слабых, значит, я — воплощение самоотречения.

Неловко я ёрзаю на стуле, столь же горя желанием покинуть этого демона, сколь и напуганная тем, что хочу закончить в его объятиях.

— В самом деле, — удаётся мне провозгласить насмешливым тоном. — Какая проницательность, лорд Джейкобсон. Я вижу, вы блестяще усвоили свой первый урок.

— А ты — последний, насколько я могу заметить, — сухо отвечает он. — Однако, должна ли твоя эмансипация выставлять себя в таком смешном свете?

Я злобно смеюсь.

— Не знаю, милорд, спросите у своих нарядов. О, нет, лучше того, спросите у своих любовников. Судя по вашему исполнению в моём случае, нет сомнений, что они смогут ответить на ваш вопрос.

Я слышу, как в токсичном горле человека зарождается рычание зверя.

— Твои крики удовольствия уже ответили за них.

Мои пальцы сжимают масляный нож, которым я мечтаю вонзить ему в сонную артерию. Кольцо-бабочка на моём безымянном пальце умоляет меня выколоть его проницательные глаза своим жалом. Однако, даже ослеплённый, я убеждена, что его взгляд продолжал бы раздевать мою душу и тело.

— Боль и сожаление, милорд. Вот всё, что я запомню из вашего исполнения.

— Я тебя предупреждал, кажется. Насчёт обоих.

Отгоняя искушение, я кладу нож и подношу чашку чая к губам. Моя кислая желчь разливается по напитку.

— Что ж, благодарю вас, милорд. Благодаря вам, я теперь буду знать, как быть осторожной в выборе будущих партнёров. С той лишь разницей, что боль исчезнет в удовольствии, которое они мне доставят.

Звук фарфора, искалеченного его прибором, заставляет меня вздрогнуть.

—Godt47 . Я вижу, что неделя, проведённая в постели, ничуть не обуздала твою дерзость. Мне снова унизиться в твоих простынях, чтобы надеяться обуздать её окончательно?

Рыдания стучатся в мою дверь, моя ярость решает не отвечать.

— Это зависит от вас, милорд, — цежу я. — Настолько ли вы искусны в некрофилии? Ибо знайте, я предпочту вскрыть себе вены, чем снова позволить вам войти в меня.

— Довольно,min sommerfugl , — рычит он угрожающе. — И смотри на меня, когда говоришь со мной!

Моя ярость улетучивается при упоминании этого прозвища.

— Перестаньте так меня называть! — шиплю я. — Запрещаю вам!

Его кулак со всей силы обрушивается на стол.

— ТОГДА СМОТРИ НА МЕНЯ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — кричит он.

Я вздрагиваю, дрожа от враждебности. Мои кулаки сжимаются под столом, ногти впиваются в плоть, чтобы не дать мне закричать в ответ.

Я ненавижу его, я ненавижу нас ещё больше.

Он громко вздыхает, вероятно, массируя виски. Шепчет ли ему его дядя убийственные реплики, или это лишь ответ раненого человека?

Мои хищные чувства с упоением вдыхают запах его крови сквозь мои порезы.

«Твоё удовольствие доставляет мне столько же наслаждения, сколько и твоя боль. Ты понимаешь?»

О да, Дориан. До безумия, которое наше.

— Только ты способна вывести меня из себя, Эмилия.

Я опускаю голову и шепчу лиловой скатерти.

— Не рассчитывайте больше на меня, чтобы согревать его, милорд.

— Эмилия, пожалуйста, — смягчается он. — Посмотри на меня.

Его голос, снова ставший человеческим, заставляет меня повернуть к нему лицо.

Неделя без погружения в его океанический взгляд пробуждает во мне желание утонуть в нём. Я различаю в нём палитру эмоций, которые мой разум, заточённый в этой постели, мечтал тайно рисовать.

Гнев.

Нежность.

Печаль.

Желание убить меня, как и потребность обладать мной на этом столе.

Наши души взывают от радости встречи, в то время как наши тела оплакивают наше расстояние.

Я оставляю свой намазанный маслом тост, чтобы пожирать взглядом эти черты, по которым я так скучала. Смогу ли я когда-нибудь смотреть на этого мужчину, не желая его на своей коже или в своей голове? Эта возможность кажется мне столь же невероятной, как прогулка по Луне. Разумеется, она наступит, но я превращусь в прах задолго до этого.

Облегчение гнездится в его зрачках, искажённых болью. Он трёт лоб, страдание искажает его андрогинную красоту. Как бы мне хотелось трепанировать его дядю, чтобы быть причиной этому!

Нежная улыбка растягивает его полные губы. И в одно мгновение воспоминание о нашей близости возвращает их вкус ко мне.

— Здравствуй, Эмилия.

— Здравствуйте, милорд.

Мелодия, пропетая каждое утро на протяжении девяти лет, истерзанная за семь дней. Странный свет пробегает по его сверкающим радужкам. Тот же, что был, когда он вошёл в меня той ночью. Тот, что я всё ещё не могу разгадать.

Он открывает рот, но его слова убиты новой головной болью. Он гримасничает, а я чувствую пульсацию его мигрени в самых глубинах моего существа. Существует ли лезвие, достаточно острое, чтобы перерезать нашу связь? Даже если бы оно и было, я не уверена, что хочу его держать.

Внезапно он хмурится, жадно разглядывая мои губы, и я замечаю это слишком поздно — его зрачки снова стали зрачками зверя.

— Смешно, действительно. Я знаю, как сильно ты хочешь снова оказаться в моей постели, Эмилия, но притворяться шлюхой не поможет тебе найти дорогу обратно.

Опустошённая его словами, я стону от своей наивности, в то время как его порочные пальцы уже трут мои губы, стирая макияж.

Внезапно моё зрение становится таким же красным, как моя помада.

Довольно! С меня довольно быть его куклой! Куклой, которую он разбивает и уничтожает каждым своим словом.

Довольно!

— ДОВОЛЬНО!

Моя рука с силой бьёт по его руке, отрывая её от моей ободранной кожи. Я вскакиваю, моя поспешность опрокидывает стул.

Мои кулаки обрушиваются на стол, сотрясая фарфоровую посуду и моё лицо, обезображенное ненавистью.

— Довольно, милорд! Довольно ваших оскорблений! Я ни ваша собака, которую нужно дрессировать, ни ваша шлюха для совокупления!

Вспышка ярости гремит в тёмном небе Дориана. Кислотный дождь расширяет его зрачки, омрачённые облаками похоти, когда я произношу последний глагол. Его взгляд препарирует моё платье и мои изгибы, обнажая меня.

Беззащитная перед его фантазией, я осознаю, чем на самом деле являюсь в его глазах.

Тело. Ещё один труп, чтобы проникнуть. Ещё одно сердце, чтобы похоронить.

Он хочет его, как хотят получить старый дом. Как желают купить новую лошадь. И впервые с начала моих уроков я вижу его таким, какой он есть на самом деле: опасным. Из всей моей оранжереи Дориан — самый сильный яд, который мне когда-либо доводилось пробовать.

И если я не отдалю его от себя, если я не защищусь от него, этот человек, ставший моим ничем, заберёт у меня всё.

Почувствовав эту перемену во мне, мой опекун издаёт стон, похожий на предсмертный хрип.

— Эмилия...

Его рука властно ложится на мою. Я дико отдёргиваю её, словно он только что меня отравил.

— Никогда больше не прикасайтесь ко мне, милорд! — гневно восклицаю я. — Мне не хочется сдирать кожу, сгноённую вашим прикосновением.

Я испускаю злобный оскал, указывая подбородком на его рубашку.

— И я сожалею, что когда-то запачкала свои руки о вашу.

В то же мгновение его дядя исчезает, уступая мне место. Боль в его глазах настолько сильна, что сражает меня наповал, убивает моё дыхание. Но я держусь, я должна.

— Я больше не голодна. Ваше присутствие вызывает у меня тошноту, я предпочту удалиться. Хорошего дня, милорд. Развлекайтесь с другими жертвами.

Не задерживаясь на нашей муке, я поворачиваюсь к нему спиной и бросаюсь в коридор. Мои сдавленные рыдания эхом разносятся по стенам.

Встревоженная моими слезами, Сара бежит ко мне.

— Мы уходим.

— Но, мадемуазель...

— Мы уходим!

— Да... да, мадемуазель. Подождите, ваше пальто, оно...

— Неважно!

Презрев её протесты, я спешу к двери, распахиваю её и ныряю, затаив дыхание, в это утро, верное лондонской погоде.

Дождь обрушивается на меня. Моё мокрое платье утяжеляет мои движения, волосы размокают, зубы стучат от холода, но я продолжаю идти. Каждый шаг, уводящий меня от него, — это шаг к моему исцелению, ещё один шаг в моём безумии.

Предпочла бы ты снова терпеть его жестокость?

Да. И это делает меня столь же безумной, как и он.

Сара бежит позади, пытаясь накрыть меня зонтом, но я не хочу его. Умереть от простуды было бы самой сладкой кончиной.

— ЭМИЛИЯ!

Могучий крик Дориана разрезает капли дождя, достигая меня. Я поднимаю подол платья и ускоряю шаг.

Дойдя до экипажа, я бросаюсь к фиакру, но этот предатель-великан уже преграждает мне вход в карету.

— Простите, мадемуазель Эмилия, — хнычет Уинстон. — Он сказал, это для вашего же блага.

Я вслух проклинаю его глупость и поспешно огибаю карету, направляясь к выходу из поместья. К счастью, ворота открыты, и я выхожу на улицу, промокшая до нитки, Сара по пятам.

Мои слёзы смешиваются с ливнем, вода проникает в мои лёгкие. Я задыхаюсь, пытаясь убежать от него, хотя хотела бы всё ещё дышать рядом с ним.

— Эмилия! Хватит, ты слышишь меня?

Его гнев приближается. Я слышу, как он кричит моё имя и приказывает мне остановиться. Он всё ещё не понял, что только его извинения могут заставить меня отступить.

Внезапно, когда я наконец ощущаю его присутствие, я сталкиваюсь с другим. Я тотчас поднимаю глаза и встречаю добрые изумруды Тобиаса.

— Я приехал к вашему кузену, но смотрю я предпочитаю вас, Эмилия.

Его очаровательная улыбка исчезает, сменяясь беспокойством, когда он видит моё платье и моё мокрое лицо.

— Эмилия? Что случилось? Почему вы в таком состоянии?

— Я...

— Эмилия! Kom tilbage!48

При звуке этого языка, лижущего мою спину, мой язык немеет. Моё тело каменеет, словно отказываясь двигаться без своей половины. Мой разум уже скачет прочь, пытаясь ускользнуть от него.

— Умоляю вас, — шепчу я Тобиасу сломленным голосом. — Я не хочу его видеть. Уведите его. Пожалуйста, уведите его.

Встревоженный моим испуганным взглядом, американец без слов снимает пиджак и накидывает мне на плечи. Его тёплые руки ложатся на мои ледяные щёки, даря мне то утешение, которое до сих пор мог дать лишь один-единственный человек.

— Я займусь этим, не бойтесь. Я обожаю помогать женщинам в беде.

Его шутливый тон вырывает у меня благодарную улыбку.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Эмилия!

Пальцы Тобиаса покидают мою кожу. Он подмигивает мне ободряюще и встаёт за моей спиной, его мощная фигура становится барьером между графом и мной.

Дрожащей рукой я запахиваю на себе пиджак и закрываю глаза, воображая красоту Дориана, истерзанного дождём. Я ликовала бы, зная, что его ждёт пневмония, если бы не мечтала слизать капли воды, осмелившиеся осквернить его кожу. Моя любовь к нему сделала меня безумной. Возможно, моя дружба с Тобиасом вернёт меня к рассудку.

— Прочь с дороги, Майерс, — шипит змей, — или вы пожалеете, будьте уверены.

— Леди, кажется, не желает этого, милорд. И я начинаю понимать почему.

Одно тело бросается влево от меня, другое перехватывает его.

— Вы не прикоснётесь к ней, милорд.

Дориан усмехается.

— Кто сказал, что я уже не сделал этого?

Тобиас на мгновение застывает в замешательстве, а затем берёт себя в руки.

— Неважно, раз она, похоже, больше этого не хочет.

— Об этом только мне судить. Прочь! Emilia, vend dig om og se på mig!49

Я вцепляюсь в ткань, пока двое мужчин, вероятно, сражаются взглядами.

— Женщины не любят, когда на них давят, милорд. Вам стоило бы поберечь свою гордость, пока она у вас ещё осталась.

Дориан разражается безумным смехом. Его интонация становится голосом Чистилища.

— А вы, дорогой мой, вот-вот утопите наш контракт в Атлантике. Убирайтесь с дороги, Майерс, или я аннулирую наше партнёрство.

В панике я жду, что молчание Тобиаса ознаменует моё возвращение в поместье. Вместо этого он понижает голос, окутывая его угрожающей вуалью.

— Валяйте, милорд. У меня ещё слишком много чести, чтобы вести дела с человеком, который наслаждается, причиняя боль женщине. А теперь отпустите её со мной, или я вызову полицию. Или пущу в ход кулаки.

Визуализируя через нашу связь, как пальцы Дориана сжимают его скальпель, я внезапно оборачиваюсь, чтобы взглянуть в лицо своему двойнику. И даже задыхаясь, его красота всё ещё перехватывает моё дыхание.

Его вороньи волосы, прилипшие к голове от дождя, контрастируют с эфирным перламутром его кожи. Его промокшая рубашка облегает это тело, способное довести до греха одного лишь желания прикоснуться.

Его лазурный взгляд проделывает то же самое с моим, прежде чем безмолвно вынести свой похотливый вердикт.

— Иди сюда,min sommerfugl . Только я знаю, как тебя согреть.

Несмотря на ливень, моё желание иссушает рот. Я решаю окунуть свой разум в ненависть.

— Тобиас, похоже, куда искуснее вас, милорд.

Его зрачки расширяются от боли, прежде чем сузиться от ярости.

Рань его, Эмилия, пусть этот дождь станет его кровью.

— Я не желаю вас видеть, милорд, — объявляю я сухим тоном. — Я думала, ясно выразилась на этот счёт. Укройте свою гордыню в поместье, и будьте уверены...

Я указываю на странно испуганный силуэт моей горничной.

— Сара будет моей компаньонкой, а Тобиас составит мне превосходную компанию. Не так ли, Тоби?

При этом прозвище, наконец использованном моим коварством, он награждает меня сногсшибательной улыбкой и предлагает мне руку.

— Со всем моим почтением, Эмилия.

Я принимаю его приглашение и намеренно прижимаюсь к нему. Перед нами сжатые кулаки Дориана мысленно убивают тело Тобиаса. Его сведённая челюсть обезглавливает его труп. Его свирепые глаза пытают его призрак. Его губы пожирают меня живую.

Он ничего не говорит, не произносит ни слова, но наши души шепчут друг другу всё, что нужно знать.

В тот момент, когда рука Тобиаса прижимает меня к себе, поворачиваясь к нему спиной, чтобы увести меня прочь, я поворачиваю голову, чтобы в последний раз заговорить со своей опустошённой половиной.

— Я люблю тебя, Дориан. Я люблю тебя настолько, что готова разрушить нас.

Примечания автора

Чтобы сделать мир Вилы Эмилии максимально реалистичным, для меня было естественным включить в него реальные места, события и исторических личностей. Тем не менее, я позволила себе некоторую художественную свободу, чтобы обогатить сюжет.

Многие персонажи, пересекшие путь Дориана и Эмилии, действительно существовали.

Оскар Уайльд, с которым вы уже могли встретиться в предыдущем томе, — некоторые из его реплик взяты из его подлинных цитат, и я оставляю вам удовольствие открыть их для себя.

Джон Грей, английский поэт и католический священник, действительно был любовником Оскара Уайльда. Кстати, именно он послужил истинным вдохновением для образа Дориана Грея.

Альфред Теннисон действительно был возведён в дворянское достоинство Её Величеством королевой Викторией. Однако этот великий человек английской литературы никогда не чувствовал себя комфортно в своём пэрском звании и, по слухам, принял титул лишь для того, чтобы обеспечить будущее своего сына Халлама. Что касается его поэмы «Стрекоза», я приглашаю вас познакомиться с ней на моём сайте. Вы знаете, как дорог мне этот образ...

Что касается судьбы Марты Джейн Кэнари, известной как Каламити Джейн, я опиралась на многочисленные исследования, которые действительно предполагают, что она закончила свои дни проституткой. Название борделя, упомянутого в этом томе, существует на самом деле и, по предположениям, действительно принимало эту знаменитую леди Дикого Запада.

Мастер Шэнь Фэй-Хун был вдохновлён Вонг Фэй-Хуном (1847–1924) — мастером боевых искусств и революционером, чей «робингудовский» героизм впоследствии сделал его персонажем множества телесериалов и фильмов.

Что касается Томаса Нилла Крима... я оставляю вам возможность провести собственное исследование или заглянуть на мой сайт, если хотите узнать, какая судьба ожидает Ленор рядом с таким супругом.

Все места и исторические факты подлинны. Я старалась с максимальным реализмом передать архитектуру и атмосферу Уайтчепела той эпохи, опираясь на многочисленные исследования. Надеюсь, мне удалось перенести вас в лондонские трущобы.

Я также использовала настоящие имена инспекторов того времени, позаботившись о точном наименовании моргов и терминов, принятых в викторианскую эпоху. Время приезда судмедэкспертов в большинстве случаев совпадает с прибытием Дориана и Эмилии. Мне было важно сделать возможным их вмешательство в это расследование, которое потрясло викторианский Лондон. Для описания трупов я опиралась на отчёты о вскрытиях, а также на фотографии, найденные в интернете и в музее Джека-потрошителя в Лондоне, который я настоятельно рекомендую вам посетить. Предположения о модусе операнди Потрошителя, высказанные Дорианом и Эмилией, — плод изощрённого ума моего супруга, медбрата операционной. Тщательно изучив отчёты той эпохи, мы вместе воссоздали каждое убийство Джека в условной форме, изучая их анатомический аспект. Эти предположения отражают лишь наше личное мнение, но все они реалистичны с чисто медицинской точки зрения.

Все прочие исторические неточности, которые я могла забыть упомянуть, приведены здесь лишь для того, чтобы усилить тот реализм, который я стремилась передать.

Если вам интересно, вы можете заглянуть на мой сайт, чтобы увидеть фотографии мест, инструментов и персонажей и полностью погрузиться в мир Вилы Эмилии.

Благодарности

Как сказал бы Дориан в этом томе, лучшим вещам не всегда нужно много времени. Поэтому я возьму лишь немного, чтобы вновь поблагодарить техников, которые хлопочут за кулисами, чтобы сделать это представление для вас незабываемым.

Спасибо тебе, Колин, за твою неизменную поддержку с самого начала этого приключения. Твоя дружба, твой смех и твои ободрения для меня так же драгоценны, как скальпель. Когда ты будешь держать эту книгу в руках, мы уже встретимся в реальной жизни в самый первый раз. Чёрт возьми, надеюсь, я не наговорила слишком много глупостей в тот день…

Николя, спасибо тебе ещё раз за то, что согласился сделать эту обложку. После трупа на первой — сцена погорячее. Признайся, со мной тебе не скучно!

Мари, моей тестировщице сцен соблазнения. Я так рада, что встретила тебя на этой книжной ярмарке! Спасибо за эту дружбу, совсем недавнюю, но такую полную обещаний.

Анне Венделл, моей воительнице. Спасибо, что поднимаешь мне настроение и смешишь меня. Приключение Cyplog позволило мне совершить прекрасное знакомство.

Моему мужу, моему Дориану. Спасибо, что помог мне написать ту самую главу и выслушал её, не насмехаясь над моими покрасневшими от смущения щеками. За то, что шептал мне подробности убийств, что проводил со мной долгие вечера, препарируя наши учебники по анатомии, чтобы сделать их максимально реалистичными. Наш брак далёк от банальности. Но это слово никогда не было частью нашего лексикона, не так ли?

И наконец, вам, мои дорогие читатели. Спасибо за все ваши отзывы, за вашу поддержку, а иногда и за угрозы, когда я не могу приоткрыть вам правду или перенести дату выхода.

Дориан был бы горд вами, мои дорогие ученики.

Я — горда.

Последний урок завершится в следующем томе, и мне не терпится увидеть вас с дипломом об окончании этого дьявольского обучения.

Судьба Эмилии и Дориана была предрешена уже больше года, и всё же я как никогда прежде боюсь раскрыть её вам.

Заключите ли вы меня в Чистилище? Или позволите мне познать рай ваших восторгов? Это знают лишь змей и бабочка.

Итак, готовы ли вы встретиться с финалом?

Ложь против правды, мои стрекозы.

Вам понравится!

1 Хорошо.

2 Способ действия.

3 Min dreng — дат. «мой мальчик»

4 Min farbror — дат. «мой дядя»

5 Min sommerfugl — дат. «моя маленькая бабочка»

6 Моя бабочка.

7 Хорошо.

8 Олекран (лат. olecranon) — локтевой отросток. Профессиональный анатомический термин.

9 Расширитель (крючок) Фарабефа — это ручной хирургический инструмент, который используется для разведения краёв операционной раны, чтобы открыть хирургу доступ к более глубоким тканям

10 Мой мальчик.

11 Мой дядя.

12 Мой мальчик

13 Мой мальчик

14 Мой мальчик.

15 Доска факира — это распространённое название для доски с вбитыми в неё остриями гвоздей. Она же известна как «ложе из гвоздей», «доска садху» или «доска риши»

16 «Memento mori» (с лат. — «помни о смерти») — это крылатое латинское выражение, ставшее философским принципом.

17 Калотропис (Calotropis) — род растений семейства Кутровые, некоторые из которых содержат токсичные сердечные гликозиды.

18 Хорошо.

19Perfekt — дат. «Отлично, превосходно».

20Godt — дат. «Хорошо».

21Min bror — дат. «мой брат» (голос сестры Элизе).

22Min dreng — дат. «мой мальчик» (обращение дяди к Дориану).

23Min farbror — дат. «мой дядя» (обращение Дориана к дяде).

24 Таолу (кит.) — комплекс формальных упражнений в китайских боевых искусствах, имитирующих бой с воображаемым противником.

25Эрцзы (кит.) — «сын» (обращение учителя к ученику).

26Шифу (кит.) — «учитель-отец» (обращение ученика к учителю)

27 Цитата из «Искусства войны» Сунь-цзы.

28Lige nu — дат. «Сейчас, немедленно».

29Маленькая смерть — французское выражение «la petite mort», означающее оргазм.

30Весталка — жрица богини Весты в Древнем Риме, давшая обет безбрачия; здесь — символ целомудрия и чистоты.

31Детоубийца — французское выражение «faiseuse d'anges» («та, что делает ангелов») — эвфемизм для подпольной акушерки.

32Min dreng — дат. «мой мальчик» (обращение дяди к Дориану).

33 Мой дядя.

34 Min kære — дат. «моя дорогая».

35Min farbror — дат. «мой дядя» (обращение Дориана к дяде).

36Godt — дат. «Хорошо».

37Min sommerfugl — дат. «моя маленькая бабочка».

38 Способ действий.

39 Хорошо.

40 Гистерэктомия — это хирургическая операция по удалению матки . Это одна из самых распространённых гинекологических операций .

Вот основные детали:

Что удаляют: В зависимости от показаний, операция может быть разной по объёму :

oТотальная (полная) гистерэктомия: удаляется матка вместе с шейкой .

oСубтотальная (частичная) гистерэктомия: удаляется только тело матки, шейка матки сохраняется .

oРадикальная гистерэктомия: удаляется матка, шейка матки, часть влагалища и окружающие ткани. Применяется при лечении некоторых видов рака .

oГистерэктомия с удалением придатков: одновременно с маткой могут удалить маточные трубы и яичники

41Se på mig — дат. «Посмотри на меня».

42Sandheden — дат. «Правда».

43 Моя бабочка.

44 Хоу ляо туй (后撩腿) — это техника удара ногой назад в китайских боевых искусствах, известная как «задний маховый удар» или «удар ногой назад с подъемом».

45 Хорошо.

46 «С днём рождения, моя бабочка.»

47 Хорошо.

48 «Вернись!»

49 «Эмилия, обернись и посмотри на меня!»