Взрослая жизнь Луиза Мэй Олкотт Джозефина Баэр обрела всё, о чём мечтала: любимого мужа, детей, дело жизни в Пламфилде и неожиданную литературную славу, принёсшую деньги и покой матери в последние годы. Но известность обернулась пленом — незнакомцы вторгались в её дом, требовали автографов, советов и душевных исповедей, а поклонники вытоптали лужайку и стёрли ступени. Служанки увольнялись от звонков, муж вынужден был охранять её за завтраком, а сыновья прикрывали побег через заднее окно. Джо, превыше всего ценившая свободу, превратилась из льва в медведя, затаившегося в берлоге. Теперь она должна решить: чья жизнь важнее — её собственная или тех, кто ждёт новых историй. ==================== Луиза Мэй Олкотт Луиза Мэй Олкотт Взрослая жизнь © А. В. Глебовская, перевод, примечания, 2020 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020 Издательство АЗБУКА®Глава первая. Десять лет спустя – Скажи мне кто, каким изумительным образом все здесь изменится за десять лет, я бы не поверила, – обратилась миссис Джозефина Баэр к миссис Маргарет Брук. В разгар летнего дня они сидели на веранде в Пламфилде и смотрели вокруг, лучась от гордости и удовольствия. – Вот на какое волшебство способны деньги и добрые сердца. Уверена, этот колледж, построенный по завещанию мистера Лоренса, – лучший памятник его благородству и великодушию; а пока стоит этот дом, память о тетушке Марч не поблекнет, – ответила миссис Брук, никогда не упускавшая случая воздать хвалу ушедшим. – Помнишь, мы когда-то верили в добрых фей и рассуждали, какие три желания загадаем? Тебе не кажется, что мое наконец-то исполнилось? Деньги, слава – и любимой работы хоть отбавляй, – произнесла миссис Баэр и сцепила руки над головой, как в далеком детстве, взъерошив по ходу дела волосы. – Мое тоже исполнилось, а Эми продолжает радоваться своему. Если бы любимые наши мумуля, Джон и Бет остались с нами, больше и вовсе было бы нечего желать, – добавила Маргарет, и ее нежный голосок дрогнул, ибо мумулино место успело опустеть. Джо накрыла руку сестры своей, и некоторое время обе молчали, со смесью печали и радости глядя на открывавшуюся им прелестную сцену. Все тут действительно преобразилось, точно по волшебству: тихий Пламфилд превратился в полный жизни уютный мирок. Дом выглядел даже гостеприимнее прежнего – его заново покрасили и пристроили новые флигели; ухоженная лужайка и сад дополняли общий вид достатка – все разительно изменилось с тех времен, когда повсюду кишели мальчишки-непоседы, а Баэры с трудом сводили концы с концами. На холме, где когда-то пускали воздушных змеев, высилось стройное здание колледжа, возведенное благодаря щедрому завещанию мистера Лоренса. По дорожкам, где в былые дни топотали детские ножки, теперь с серьезным видом расхаживали студенты, и множество юных женщин и мужчин наслаждались всеми теми привилегиями, которые способны даровать богатство, мудрость и благожелательность. У самых ворот Пламфилда приютился среди деревьев симпатичный домик, выкрашенный в коричневый цвет, – он очень походил на «Давкот»[1] , а к западу, на вершине зеленого холма, сияло под солнцем поместье Лори, окруженное белыми колоннами; дело в том, что, когда стремительно растущий город надвинулся на старый дом Лоренсов, испортил гнездышко Мег и вознамерился возвести мыльную фабрику под самым носом у негодующего мистера Лоренса, друзья наши перебрались в Пламфилд – и настала пора больших перемен. Перемены были к лучшему, и уход близких людей смягчался теми великодушными дарами, которые они после себя оставляли; в общем, теперь маленькое сообщество процветало, мистер Баэр стал президентом, а мистер Марч – духовником колледжа: их давняя мечта полностью осуществилась. Сестры совместно заботились о молодых людях, каждая занималась тем, что было ближе ее натуре. Мег выполняла при молодых девушках роль доброй старшей подруги, Джо была конфидентом и защитницей молодых людей, а Эми – леди Изобилие: она, не афишируя этого, облегчала жизнь нуждающимся студентам и относилась к ним с такой сердечностью, что они нарекли ее милый дом горою Парнас – ведь там всегда звучала музыка и властвовали красота и культура, которые так необходимы голодным юным сердцам и душам. Разумеется, первые двенадцать учеников школы давно уже разлетелись по городам и весям, но те из них, кто остался в этом мире, не забывали свой старый Пламфилд и время от времени являлись туда из самых разных уголков земли, чтобы поделиться рассказами о своей жизни, посмеяться над прежними радостями и с новой отвагой устремиться к новым достижениям; такие возвращения в родное гнездо наполняют сердца нежностью, а руки – силой, воскрешая в памяти счастливые юные дни. Расскажем в нескольких словах историю каждого из мальчиков, а потом откроем новую главу их жизни. Франц жил в Гамбурге, у родственника-коммерсанта; ему уже исполнилось двадцать шесть лет, и он весьма преуспел. Эмиль сделался самым жизнерадостным из всех мореходов, что когда-либо бороздили просторы океана. Дядя отправил его в долгое плаванье, пытаясь отвратить от любви к приключениям, однако Эмиль вернулся домой в таком восторге, что стало совершенно ясно, в чем состоит его призвание. Родственник-немец устроил его на одно из своих судов, так что Эмиль был бесконечно счастлив. Дан так и остался бродягой – после геологической экспедиции в Южную Америку он занялся разведением овец в Австралии, а теперь трудился на шахтах в Калифорнии. Нат стал студентом консерватории и готовился к заключительному этапу учебы – двум годам в Германии. Том изучал медицину и пытался ее полюбить. Джек помогал отцу вести дела и, похоже, постепенно богател. Долли учился в колледже вместе с Тюфяком и Недом – они собирались стать юристами. Бедняжка Дик скончался, как и Билли; никто об этом особо не скорбел – они всё равно никогда не узнали бы счастья из-за душевных и телесных хворей. Роба и Тедди звали «лев и Агнец»: Тедди был свиреп, словно царь зверей, а Роб смирен, точно овечка. Миссис Джо называла его «своей доченькой», из всех детей он трепетнее всего чтил сыновний долг, а под сдержанной повадкой и ласковой натурой скрывались запасы мужества. В Тедди же она распознавала все недостатки, причуды, упования и радости собственной юности, но в иной форме. Рыжеватые кудри, вечно растрепанные, длинные руки и ноги, громкий голос и отменная непоседливость – Тед был в Пламфилде значимой фигурой. У него случались приступы уныния, и примерно раз в неделю он погружался в Трясину Отчаяния[2] , откуда его вытягивали терпеливый Роб или матушка – она прекрасно разбиралась, когда его нужно оставить в покое, а когда – как следует встряхнуть. Он оказался ее радостью и гордостью и одновременно – ее мукой: был он исключительно умен для своего возраста и полон, в зачатках, всевозможных талантов: она постоянно ломала свою материнскую голову над тем, какое же поприще суждено ее исключительному сыну. Деми с отличием окончил колледж, и миссис Мег попыталась наставить его на путь священства – в материнских мечтах она уже видела, как почтенный молодой священник произносит свою первую проповедь, какая длинная, плодотворная и достойная жизнь его ждет. Однако Джон – теперь она называла его так – решительно отказался поступать в семинарию, объявив, что довольно ему сидеть над книгами, нужно узнать жизнь – и, сильно огорчив свою милую маменьку, решил попробовать себя на поприще журналистики. Это стало для Мег ударом, однако она понимала, что юный ум не переломишь и опыт – лучший учитель, а потому позволила сыну следовать зову сердца, все еще надеясь когда-нибудь увидеть его за кафедрой. Тетя Джо рассвирепела, узнав, что в семье у них завелся репортер, и тут же обозвала его Дженкинсом[3] . Ей нравился его стиль, но у нее были свои причины недолюбливать официальных Полов При[4] – почему именно, мы узнаем позже. Деми, однако, действовал по собственному разумению и методично придерживался своего жизненного плана, невзирая на воркотню взволнованной родни и шутки приятелей. Дядя Лоренс поддерживал его, предрекая блистательную карьеру, и упоминал имена Диккенса и других знаменитостей, которые начинали репортерами, а потом стали знаменитыми писателями или журналистами. Девочки процветали. Дейзи, такая же милая и домовитая, как и раньше, стала спутницей и отрадой матери. Джози, четырнадцатилетняя, выросла большой оригиналкой, причудницей и озорницей – последней ее причудой стала страсть к сцене, что не столько забавляло, сколько тревожило ее тихую матушку и сестру. Бесс превратилась в стройную красавицу, выглядела на несколько лет старше своего возраста, но сохранила грацию и утонченность маленькой принцессы, сполна унаследовав достоинства и отца, и матери, взлелеянные дарами любви и богатства. Но главной их гордостью стала непоседа Нан: как и многие подвижные и своевольные дети, она выросла в энергичную и многообещающую девушку – такие таланты внезапно расцветают, когда целеустремленный искатель находит для них подходящее дело. В шестнадцать Нан начала изучать медицину и в двадцать отважно продолжала идти по тому же пути, ибо теперь, благодаря усилиям других умных женщин, для нее были открыты двери колледжей и больниц. Она ни разу не отступила от своей цели с того далекого дня, когда, еще в детстве, к изумлению Дейзи, произнесла на старой иве: «У меня будет кабинет, а в нем – пузырьки, ящики и лекарства, я буду ездить в экипаже и лечить больных». Будущее, предсказанное маленькой девочкой, стремительно наступало для молодой женщины и приносило ей столько счастья, что ничто не могло отвлечь ее от любимой работы. Несколько достойных молодых джентльменов попытались склонить ее к тому, чтобы изменить свои планы и выбрать, вслед за Дейзи, «хозяйство и уютный дом», но Нан только смеялась и отпугивала поклонников, предлагая осмотреть тот самый язык, который произносит слова обожания, или профессионально пощупать пульс в мужественной руке, предлагавшейся ей вместе с сердцем. В результате отпали все, кроме одного юноши, столь преданного Трэддлса[5] , что его было не отвадить. Речь идет о Томе, который хранил ту же верность своей первой любви, что и она – своим «пузырькам», и его неизменная верность сильно ее трогала. Только ради Нан он решил изучать медицину, которая ему совсем не нравилась – его куда сильнее тянуло в коммерцию. Но Нан была упорна, и Том изо всех сил пытался от нее не отставать, надеясь, что, став практикующим врачом, не загубит слишком много жизней. При всем при том они крепко дружили и постоянно забавляли всех знакомых перипетиями своего прихотливого романа. В тот день, когда миссис Мег и миссис Джо беседовали на веранде, оба направлялись в Пламфилд. Оба, но не вместе: Нан размашисто шагала по живописной дороге одна, обдумывая заинтересовавший ее медицинский случай, а Том поспешал следом с целью нагнать ее будто бы случайно уже за пределами городских окраин – привычная его уловка, их общая шутка. Нан стала хороша собой: свежий цвет лица, ясные глаза, улыбчивость, сосредоточенный вид, который всегда бывает у целеустремленных молодых женщин. Одета она была просто и практично, шагала легко и буквально излучала энергию – широкие плечи развернуты, руки свободно опущены, гибкость юности и здоровья в каждом движении. Те немногие, кто встретился ей на пути, смотрели ей вслед – приятно наслаждаться видом крепкой, жизнерадостной девушки, шагающей за город в погожий денек; за ней поспешал раскрасневшийся молодой человек – шляпа в руке, тугие кудряшки подпрыгивают от нетерпения – он им тоже нравился. И вот ветер подхватил негромкое: «Привет!» Нан попыталась – вполне безуспешно – изобразить изумление и воспитанно произнесла: – Никак это ты, Том? – Да вроде бы. Вот, подумал, ты сегодня пойдешь прогуляться. Жизнерадостное лицо Тома просияло от удовольствия. – Да ты все знал. Как там твое горло? – поинтересовалась профессиональным тоном Нан – такой тон помогал сдерживать буйные чувства. – Горло? Ах, ох! Вспомнил. Все хорошо. Твое лекарство отлично подействовало. Я больше не буду называть гомеопатию шарлатанством. – Сам ты шарлатан, как и все те немедицинские средства, которые я тебе выдала. Если бы с помощью сахара или молока можно было столь же успешно лечить дифтерию, я бы обязательно взяла это на заметку. Ах, Том, Том, когда же ты прекратишь дурачиться? – Ах, Нан, Нан, когда же ты прекратишь мною командовать? И счастливая парочка дружно расхохоталась, совсем как в старые времена, память о которых накрывала их всякий раз, когда они отправлялись в Пламфилд. – Ну я же знал: не видать мне тебя целую неделю, если я не придумаю повода зайти к тебе в кабинет. Ты все время так занята, что мне уже и не втиснуться, – объяснил Том. – Так и ты должен был бы заниматься делом, а не этакими глупостями. Право же, Том, если так наплевательски относиться к занятиям, то ничего не добьешься, – рассудительно произнесла Нан. – Довольно с меня занятий, – с явственным отвращением отвечал Том. – Можно позволить себе развлечения после того, как целый день анатомируешь трупы. Лично меня надолго не хватает, хотя некоторым, похоже, это занятие по душе. – Так почему не бросить медицину ради того, что тебе лучше подходит? Я всегда считала, что ты делаешь глупость, – заявила Нан с некоторой обеспокоенностью, а ее острый взор тем временем выискивал признаки недуга на лице румяном, точно крепкое зимнее яблоко. – Ты прекрасно знаешь, почему я выбрал эту профессию, и я не отступлюсь, даже если она меня погубит. Кстати, хотя я и выгляжу отменно здоровым, у меня скрытый порок сердца, который рано или поздно меня доконает; беда в том, что исцелить от него способен только один врач, но она почему-то отказывается. В тоне Тома звучала задумчивая покорность, одновременно и комичная и жалобная; дело в том, что для него все это было всерьез, и он постоянно рассыпал подобные намеки – без всякого результата. Нан нахмурилась; впрочем, она к намекам Тома привыкла и знала, как с ним обращаться. – Она лечит единственным и самым действенным способом; вот только у этого пациента сплошные рецидивы. Ты сходил на бал, куда я тебя отправила? – Сходил. – И преданно ухаживал за хорошенькой мисс Уэст? – Протанцевал с ней весь вечер. – И как, подействовало это на самый твой чувствительный орган? – Ни капельки. Один раз я фыркнул ей прямо в лицо, потом забыл предложить закуски и выдохнул от облегчения, когда передал ее обратно маменьке. – Повторять прием того же лекарства как можно чаще, следить за симптоматикой. Убеждена, что рано или поздно наступит привыкание. – Никогда! Похоже, мой организм отвергает это снадобье. – Поглядим! Приказано – выполнять! – Суровым голосом. – Слушаюсь, доктор. – Смиренно. Повисло молчание, а потом яблоко раздора сгинуло под наплывом приятных воспоминаний, вызванных знакомой обстановкой. Нан внезапно произнесла: – Как нам когда-то бывало весело в этом лесу! Помнишь, как ты свалился с высокого орешника и едва не сломал ключицу? – Как же не помнить! А как ты засунула меня в полынь, пока я не стал красно-коричневым, – тетя Джо долго причитала над моей испорченной курткой, – рассмеялся Том, вновь на миг став мальчишкой. – А как ты поджег дом? – А как ты сбежала, чтобы забрать свой ящик? – А ты по-прежнему говоришь «разгрызи меня крот»? – А тебя по-прежнему называют Проказницей? – Дейзи называет. Милочка моя, я ее целую неделю не видела. – Зато я сегодня видел Деми, он сказал, что она помогает матушке Баэр по дому. – Как и всегда, когда у тети Джо хлопот целый водоворот. Дейзи – образцовая хозяйка, так что я бы посоветовала тебе поухаживать за ней, если у тебя все равно не получается заняться делом, и дождаться, пока ты вырастешь, – а уж там разводить романтические сопли. – Нат мне размозжит голову своей скрипкой, если я только попробую. Нет уж, слуга покорный. На моем сердце запечатлено другое имя – причем навеки, как и синий якорь на руке. Мой девиз – «Надежда», а твой – «Не сдамся». Поглядим, кто дольше продержится. – Вы, глупые мальчишки, все пытаетесь разбиться на парочки, как мы это делали в детстве; так вот, не выйдет. Как замечательно выглядит отсюда Парнас! – воскликнула Нан, вновь резко сменив тему разговора. – Отличное здание, но старый Плам мне нравился больше. Тетушка Марч руками бы всплеснула, увидев все эти перемены! – заявил Том: они остановились у массивных ворот, чтобы оглядеть простиравшийся впереди прелестный пейзаж. А потом они вздрогнули от громкого вопля: долговязый мальчишка с нечесаными рыжими волосами перескочил, точно кенгуру, через изгородь; за ним прыгнула худощавая девочка, она застряла в боярышнике и там и осталась, хохоча ведьминским хохотом. Она была симпатичной барышней с кудрявыми темными волосами, яркими глазами и очень выразительным лицом. Шляпу она откинула на спину, а юбки откровенно повествовали о ручьях, которые она перешла вброд, о деревьях, на которые вскарабкалась, и об этом последнем прыжке, добавившем несколько новых дыр к старым. – Нан, помоги мне слезть, пожалуйста. Том, хватай Теда; у него моя книжка, мне ее нужно отобрать, – попросила Джози, которую нимало не смутило появление друзей. Том тут же схватил похитителя за воротник, а Нан извлекла Джози из колючего куста и без единого слова упрека поставила на ноги – она в детстве и сама была сорванцом и потворствовала подобным наклонностям. – Что там случилось, душенька? – осведомилась она, закалывая булавкой самую большую дырку. Джози тем временем разглядывала свои исцарапанные ладони. – Я учила на иве свою роль, тут подкрался Тед и удилищем выбил книгу у меня из рук. Книга упала в ручей, а я и вскочить не успела, как он умчался прочь. Негодник, немедленно отдай, а то я тебе уши надеру, – пригрозила Джози, сердясь и смеясь одновременно. Вырвавшись от Тома, Тед встал в напыщенную позу и, бросая нежные взгляды на измокшее существо в разодранных юбках, произнес знаменитую речь Клода Мельнота[6] в столь патетическом тоне, что все покатились от хохота; закончил он словами: «Нравится тебе картина, любовь моя?» – после чего очень комично завязал свои длинные ноги в узел и скорчил устрашающую гримасу. Аплодисменты, долетевшие с веранды, положили конец его дурачествам, после чего молодые люди зашагали по аллее вполне в духе прежних времен – когда Том правил четверкой, а Нан была лучшей лошадкой в упряжке. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся, веселые, они поприветствовали дам и присели на ступени отдохнуть – миссис Мег залатала дырки на юбке своей дочери, а миссис Джо пригладила гриву Льва и отобрала у него книгу. Подошла Дейзи – поздороваться с подругой, после чего беседа сделалась общей. – К чаю у нас булочки; советую остаться и попробовать. Дейзи они всегда удаются, – гостеприимно предложил Тед. – Уж он знает, о чем говорит; в прошлый раз съел девять штук. Вот почему он такой толстый, – добавила Джози, бросив косой взгляд на двоюродного брата, тощего, как щепка. – Мне нужно пойти посмотреть Люси Доув. У нее был панариций, наверное, пора вскрывать. Выпью чаю в колледже, – решила Нан, ощупывая карман, чтобы убедиться, что не забыла захватить инструменты. – Спасибо, и я туда же. У Тома Мерриуэзера хронический блефарит, я обещал сделать ему компресс. Он сэкономит на враче, а я попрактикуюсь. А то у меня пальцы неловкие, – заявил Том, который старался по мере сил не удаляться от своего идола. – Цыц! Дейзи не любит, когда вы говорите всякие ужасы про свою работу. Лучше про булочки. – И Тед расплылся в любезной улыбке, надеясь на будущий фавор у искусной кулинарки. – Есть какие новости от Командора? – поинтересовался Том. – Направляется домой, и Дан тоже рассчитывает вскоре приехать. Как мне хочется собрать всех моих мальчиков! Вот я и попросила бродяг вернуться в родные стены на День благодарения, а то и пораньше, – произнесла миссис Джо, и лицо ее просияло. – Явятся, все до единого, если смогут. Даже Джек рискнет недополучить пару долларов ради того, чтобы слопать тут очередной роскошный обед, – рассмеялся Том. – Вон индюк, мы его откармливаем к празднику. Я за ним больше не бегаю, зато на корм не скуплюсь. А он все тучнеет и тучнеет, благослови Бог его сочные ножки! – произнес Тед, указывая на несчастного индюка, который гордо вышагивал по ближнему полю. – Если Нат в конце месяца уедет, нужно будет устроить ему праздник на прощание. Спорим, наш милый музыкант вернется домой вторым Уле Буллем[7] , – обратилась Нан к подруге. Дейзи дивно зарумянилась, муслиновые складки на ее груди приподнялись и опали в быстром вздохе. Потом она кротко заметила: – Дядя Лори говорит, что он очень талантлив, а выучившись, он поедет за границу и сможет там хорошо зарабатывать, хотя, возможно, никогда не прославится. – Молодые люди редко оправдывают наши надежды, так что нет никакого смысла ничего загадывать заранее, – вздохнула миссис Мег. – Довольно с нас и того, что из детей получились полезные члены общества; но как нам хочется, чтобы их ждал оглушительный успех! – Да, они сильно напоминают обитателей моего птичника, – заметил Тед. – Вот этот симпатичный петушок – первый глупец во всем курятнике, зато неуклюжий долговязый петух – король двора, потому что на диво смекалист; кукарекает так, что разбудит и Семерых Спящих[8] , а вот красавчик только хрипит и при этом отменный трус: меня иногда оскорбляют, но погодите, я вырасту – там посмотрим. Тед стал так похож на своего долговязого питомца, что все дружно рассмеялись над его скромностью. – Мне хочется, чтобы Дан где-нибудь обосновался. А то он у нас такое перекати-поле – двадцать пять лет, а все мотается по свету, никаких у него привязок, кроме этой. – И миссис Мег указала на сестру. – Дан рано или поздно найдет себя, а опыт – лучший учитель. Он по-прежнему довольно неотесанный, но каждый раз, как он сюда является, я вижу перемены к лучшему – и не теряю веры в него. Может, он не совершит ничего великого и вряд ли разбогатеет, но если из испорченного мальчишки вырастет честный человек, мне большего и не надо, – произнесла миссис Джо, всегда встававшая на защиту паршивых овечек из своего стада. – Правильно, мама, защищай Дана! Он куда достойнее всех на свете Джеков и Недов, которые похваляются своими заработками и надувают щеки. Вот увидишь, он еще станет твоей гордостью и докажет, что они и мизинца его не стоят! – добавил Тед, ибо его любовь к Данни теперь подкреплялась мальчишеским восхищением смелым и решительным мужчиной. – Я на это и надеюсь. Он из тех, кто обязательно прославится, пусть и поступая безрассудно: полезет на Маттерхорн[9] , прыгнет через Ниагарский водопад[10] или найдет золотой самородок. Он сумеет вырвать с корнем мальчишескую бесшабашность – куда надежнее, чем мы, – задумчиво произнес Том, понаторевший в искоренении собственных сильных чувств с тех пор, как начал изучать медицину. – Гораздо надежнее! – от души согласилась миссис Джо. – Мне спокойнее, когда мои мальчики отправляются открывать для себя большой мир, чем когда они остаются в больших городах со всеми их искусами, где всего-то занятий – прожигать время, деньги и здоровье и куда заносит столь многих. Дану приходится самому прокладывать себе дорогу, а это верный способ воспитать отвагу, терпение и самодостаточность. За него я тревожусь меньше, чем за Джорджа и Долли в колледже – за двух этих младенцев, совершенно не приспособленных к самостоятельной жизни. – Ну а Джон? Он же носится по городу по поручениям своей газеты, пишет заметки обо всем на свете, от проповедей до кулачных боев, – заметил Том, которому казалось, что ему бы такая жизнь пришлась куда более по душе, чем медицинские лекции и больничные палаты. – У Деми целых три хранителя: твердые принципы, утонченный вкус и мудрая маменька. Он не собьется с пути, а опыт пригодится ему, когда он станет писателем – в чем лично я не сомневаюсь, – пророческим тоном начала миссис Джо, потому что ей очень хотелось, чтобы хоть кто-то из ее утят превратился в лебедя. – Вспомни про Дженкинса – и тут же зашуршит газетная бумага! – воскликнул Том, потому что на аллее показался румяный кареглазый юнец – он размахивал газетой. – Вот ваш «Вечерний сплетник»! Самый свежий выпуск! Ужасное убийство! Сбежал банковский клерк! Взрыв на пороховом заводе, всеобщая забастовка учеников латинских школ! – взревел Тед, с грацией юного жирафа кидаясь навстречу двоюродному брату. – Командор вошел в порт и при первой возможности отдаст швартов и развернется по ветру! – сообщил Деми, «подбегая к морским эпитафиям»[11] , – он подошел, улыбаясь добрым новостям. Тут все заговорили разом, передавая газету из рук в руки, чтобы каждый мог самолично увидеть в ней радостное сообщение: «Бренда», судно из Гамбурга, благополучно встало на якорь. – Он явится сюда завтра, с обычным своим запасом морских чудищ и развеселых баек. Я его уже видел – жизнерадостный, обветренный, загорелый, как кофейное зернышко. Плаванье выдалось удачное, он надеется, что его повысят до второго помощника – бывший помощник сломал ногу, – сообщил Деми. – Вот уж я бы ему ее вправила, – пробормотала себе под нос Нан, сопроводив слова профессиональным жестом. – А как там Франц? – осведомилась миссис Джо. – Собирается жениться! Такие вот новости. Первым из всех нас, тетушка, так что можешь с ним распрощаться. Невесту зовут Людмила Хильдегарда Блюменталь – из добропорядочной семьи, с деньгами; сама она хороша собой и, разумеется, чистый ангел. Старина Франц хочет получить дядюшкино согласие, а потом заживет жизнью счастливого и честного бюргера. Многие лета! – Рада это слышать. Мне хочется, чтобы все мои мальчики обзавелись хорошими женами и собственным домом. Если все пойдет гладко, за Франца я смогу больше не тревожиться, – заявила миссис Джо, с удовлетворением скрестив руки на груди: дело в том, что она часто чувствовала себя неугомонной наседкой, у которой на руках целый выводок утят и цыплят. – Я тоже рад, – вздохнул Том, бросив косой взгляд на Нан. – Это человеку и нужно, чтобы не сбиться с пути. А симпатичным девушкам полагается при первой же возможности выходить замуж, верно, Деми? – Если подвернется симпатичный юноша. Вот только женское население числом превосходит мужское, особенно в Новой Англии; это свидетельствует о высоком уровне развития культуры, надо полагать, – ответил Джон, который стоял, облокотившись о стул своей мамы, и шепотом пересказывал ей, что с ним случилось за день. – Это, дорогие мои, только на благо, ибо на то, чтобы привести мужчину в этот мир, провести по жизни и отправить на выход, нужно три-четыре женщины. Вы, мальчики мои, недешево нам обходитесь; считайте, что вам повезло, что матери, сестры, жены и дочери помнят свой долг и исполняют его честно – иначе вы давно бы исчезли с лица земли, – торжественно произнесла миссис Джо, доставая корзинку с кучей рваных носков: дело в том, что добрый профессор по-прежнему снашивал носки с поразительной скоростью, а сыновья его пошли в этом смысле по его стопам. – Именно поэтому у этих «избыточных женщин» дела хоть отбавляй – заботиться обо всех беспомощных мужчинах и их семьях. Это я вижу все отчетливее с каждым днем и очень рада, что благодаря своей профессии стану полезной, счастливой и самостоятельной старой девой. Нан так подчеркнула последнее слово, что Том застонал, а остальные расхохотались. – Ты, Нан, – предмет моей особой гордости; надеюсь, что тебя ждет успех, потому что в мире очень не хватает таких вот деятельных женщин. Мне иногда кажется, что я выбрала себе не то жизненное поприще – мне не следовало выходить замуж; однако к этому призвал меня долг, и я ни о чем не жалею, – заявила миссис Джо, которая складывала, прижав к груди, большой и очень драный синий носок. – И я не жалею. Что бы я делал без моей милой мамочки? – добавил Тед, заключив ее в сыновние объятия – в результате оба скрылись за газетой, в чтение которой он, ко всеобщему облегчению, погрузился на несколько минут. – Сыночек, если бы ты хоть изредка мыл руки, твои объятия не были бы столь губительны для моего воротника. А впрочем, ладно, неряха мой ненаглядный, лучше уж пятна травы и грязи, чем совсем никакой ласки. Миссис Джо вынырнула из временного укрытия – вид у нее был весьма освеженный, хотя волосы запутались в пуговицах Теда, а воротничок застрял под его ухом. Тут Джози, которая разучивала на другом конце веранды свою роль, внезапно издала трагический вопль и с таким пылом продекламировала монолог Джульетты на смертном одре, что мальчики громко зааплодировали, Дейзи вздрогнула, а Нан пробормотала: – Слишком сильное мозговое возбуждение для ее возраста. – Боюсь, Мег, тебе придется с этим смириться. Девочка – прирожденная актриса. Мы никогда не поднимались до таких высот, даже в «Проклятии ведьмы», – заключила миссис Джо, кидая букет из носков разного цвета к ногам своей раскрасневшейся, запыхавшейся племянницы, когда та грациозно повалилась на коврик у двери. – По заслугам мне – так отливается моя детская страсть к сцене. Теперь-то я понимаю, что чувствовала бедная мумуля, когда я умоляла ее разрешить мне стать актрисой. Я никогда не дам своего согласия, но не исключено, что мне в очередной раз придется отречься от своих упований и планов. Легкий упрек в голосе матери заставил Деми поднять сестру с пола, слегка встряхнуть и строго попросить «оставить эти глупости на людях». – Отпусти, Миньон, а то изображу Одержимую невесту[12] и особенно постараюсь на «ха-ха!», – вскричала Джози, бросив на него взгляд обиженного котенка. Когда ее поставили на ноги, она присела в грациозном реверансе и, напыщенно возгласив: «Карета миссис Воффингтон[13] подана!» – элегантно спустилась по ступеням и завернула за угол, величественно волоча за собой алый шарф Дейзи. – Правда с ней не соскучишься? Я бы умер от тоски в нашем унылом доме, если бы его не оживляло это дитя. Если она сделается благовоспитанной, я тут же сбегу, так что не давите на нее слишком сильно, – нахмурившись, обратился Тедди к Деми, который писал на ступеньках какие-то стенографические заметки. – Вы одного поля ягоды, чтобы держать тебя в узде, тоже нужна крепкая рука, но мне это нравится. Джози больше подходит в дети мне, а Роб – тебе, Мег. Тогда у тебя в доме царили бы мир и покой, а у меня был бы настоящий бедлам[14] . Ну, пойду сообщу новости Лори. Пошли со мной, Мег, прогулка тебе на пользу. Нахлобучив соломенную шляпу Теда, миссис Джо удалилась вместе с сестрой, оставив Дейзи присматривать за булочками, Теда – утешать Джози, а Тома и Нан – мучить своих пациентов, чем они и занимались следующие полчаса. ---------- Глава вторая. Парнас Глава вторая. Парнас Название ему дали самое подходящее, а музы нынче, похоже, были дома, потому что, когда новоприбывшие поднялись по склону, их встретили соответствующие звуки и зрелища. Миновав открытое окно, они заглянули в библиотеку, где председательствовали Клио, Каллиопа и Урания; Талия и Мельпомена были заняты в вестибюле – там молодые люди танцевали и репетировали пьесу; Эрато прогуливалась в саду со своим воздыхателем, а в музыкальной гостиной Феб самолично руководил слаженным хором. Наш старый друг Лори превратился в зрелого Аполлона, но сохранил сердечность и доброжелательность; годы выковали из капризного мальчика благородного мужчину. Горести и заботы, наряду с радостями и счастьем, сделали свое дело, а свой долг по исполнению желаний деда он выполнял с полной самоотдачей. Некоторым людям богатство на пользу – они могут цвести только в лучах солнца, другим же нужна тень, а легкие заморозки делают их лишь прелестнее. Лори был из первых, а Эми – из вторых; соответственно, жизнь их с самой свадьбы напоминала стихотворение, отличаясь не только гармоничностью и счастьем, но целеустремленностью, пользой, наполненностью той дивной благодатью, которая способна творить чудеса там, где богатство и мудрость идут рука об руку со щедростью. Дом супругов Лоренс отличался непревзойденной красотой и удобством, его хозяин и хозяйка – любители изящных искусств – привечали там самых разных творческих людей. Лори мог наслаждаться музыкой в свое удовольствие – он был щедрым покровителем молодых дарований и помогал им с особой радостью. У Эми были свои протеже среди одаренных молодых художников и скульпторов, а собственные творения стали ей особенно дороги с тех пор, как дочь подросла и смогла делить с ней труды и восторги. Эми была из тех, кто способен доказать: женщине по силам быть преданной женой и матерью, не отрекаясь при этом от тех уникальных способностей, которые она может развить собственными и чужими усилиями. Сестры знали, где ее искать, поэтому Джо сразу же направилась в студию – мать и дочь работали там бок о бок. Бесс трудилась над бюстиком ребенка, а мать ее добавляла последние штрихи к великолепному портрету мужа. Глядя на Эми, можно было подумать, что время стоит на месте – счастье сохранило ей молодость, а богатство добавило необходимой утонченности. Грациозная и статная, она демонстрировала, какую элегантность способен вкус придать простоте, если должным образом выбрать наряд и должным образом его носить. Кто-то однажды подметил: «Никогда не заметишь, что надето на миссис Лоренс, но всегда создается впечатление, что она одета лучше всех остальных». Сразу бросалось в глаза, что она обожает свою дочь – да и было за что: красота, о которой она некогда мечтала, воплотилась сполна – по крайней мере на ее любящий взгляд – в этой ее более юной копии. Бесс унаследовала от матери фигуру Дианы, голубые глаза, белую кожу и вьющиеся золотистые волосы, которые собирала в такой же классический узел. А кроме того, – ах! то было для Эми неиссякающим источником радости – ей достались правильные отцовские нос и рот, только в более женственном варианте. Длинный льняной фартук в его строгой простоте очень ей шел, а трудилась она с полной самоотдачей, как и положено настоящему творцу, и не замечала обращенных на нее любящих взглядов, пока тетя Джо не воскликнула: – Милые мои, хватит печь пирожки из грязи! Послушайте новости! Обе художницы выронили инструмент и с искренней сердечностью поприветствовали неукротимую родственницу – притом что пылали вдохновением, а приход Джо разрушил его чары. Они уже вовсю сплетничали, когда явился Лори (его позвала Мег) и, усевшись между сестрами, – между ними не было никаких преград – с интересом выслушал новости про Франца и Эмиля. – Разразилась эпидемия, боюсь, она скосит все твое стадо. Готовься, Джо: следующие десять лет тебе предстоят сплошные романы и разлады. Мальчики твои подросли и готовы очертя голову броситься в море еще худших безумств, чем те, которые ты уже пережила, – подытожил Лори, довольный, что вызвал у Джо на лице выражение радости, смешанной с отчаянием. – Я это знаю и надеюсь, что помогу им без потерь достигнуть берега; впрочем, это тяжелая ответственность – ведь они будут требовать от меня, чтобы все их сердечные дела протекали без сучка без задоринки. Впрочем, мне это по душе, а Мег у нас такая сентиментальная квочка, что ей это только в радость, – ответила Джо, не особенно переживавшая за своих мальчиков – им пока ничего не грозило в силу самой их молодости. – Вряд ли ей будет в радость, если Нат начнет всерьез увиваться вокруг Дейзи. Ты же понимаешь, к чему дело клонится? Я не только его музыкальный наставник, но еще и конфидент – я должен знать, какой ему дать совет, – рассудительно произнес Лори. – Тш-ш! Не забывай – тут ребенок! – начала было Джо, кивая на Бесс, но та уже вновь погрузилась в работу. – Да полно! Она в Афинах и ничего не слышит. Впрочем, ей пора прерваться и пойти погулять. Милая, пусть твоя детка поспит, а ты ступай пройдись. Тетя Мег ждет в гостиной – покажи ей новые картины, а там и мы подойдем, – добавил Лори, глядя на свою выросшую дочку так, как Пигмалион, видимо, глядел на Галатею[15] : он считал ее самой прекрасной статуей в своем доме. – Хорошо, папа. Только скажи, нравится ли тебе. – Бесс послушно отложила инструмент, окинув бюст долгим взглядом. – Обожаемая моя дочь, истина заставляет меня признать, что одна щечка получилась пухлее другой, а кудряшки у младенца на лбу больше похожи на рога; в остальном он ничем не хуже херувимов Рафаэля; мне очень нравится. Лори говорил со смехом, поскольку первые потуги его дочери очень напоминали потуги Эми – невозможно было относиться к ним так же строго, как ее одухотворенная мама. – Ты не видишь красоты ни в чем, кроме музыки, – отвечала Бесс, покачав золотоволосой головкой – она отчетливо вырисовывалась на фоне неяркого света, лившегося с застекленного потолка просторной студии. – В тебе, душенька, я безусловно вижу красоту; если ты не произведение искусства, так что же? Но мне хочется наполнить тебя духом природы, оторвать от холодной глины и мрамора и вывести на солнечный свет – чтобы ты танцевала и смеялась вместе с остальными. Мне нужна дочка из плоти и крови, а не прекрасная статуя в сером фартуке, которая только и думает что о своей работе. Пока он говорил, две перепачканные руки обвили его шею, и Бесс произнесла от всей души, отделяя одно слово от другого легкими поцелуями: – О тебе я никогда не забываю, папочка; но я хочу создать подлинный шедевр, чтобы тебе наконец понравилось. Мама часто велит мне остановиться, но когда мы попадаем сюда, то забываем про весь мир – мы очень заняты и очень счастливы. Ну, пойду побегаю и спою, чтобы тебя порадовать. Сбросив фартук, Бесс исчезла за дверью – и вместе с нею, казалось, ушел и весь свет. – Я рада, что ты ей это сказал. Бедное дитя слишком много предается мечтам о творчестве, мала она для этого. А виновата я – мне так созвучны ее чаяния, что я забываю о благоразумии, – вздохнула Эми, аккуратно накрывая младенца влажным полотенцем. – Мне кажется, способность жить дальше в своих детях – одна из главных прелестей бытия, однако я стараюсь не забывать слова, которые мумуля когда-то сказала Мег: что отцы должны принимать участие в воспитании и мальчиков, и девочек; поэтому Теда я в основном предоставляю отцу, а Фриц время от времени отдает мне Роба: его скромность для меня столь же утешительна, сколь и буйства Теда – для его отца. Эми, мой тебе совет: сделай так, чтобы Бесс ненадолго бросила лепить пирожки из грязи и позанималась музыкой вместе с Лори: ее это спасет от односторонности, а его – от ревности! – Вот именно! Даниил – истинный Даниил![16] – воскликнул очень довольный Лори. – Я так и знал, Джо, что ты не останешься в стороне и замолвишь за меня словечко. Да, я слегка ревную к Эми и хотел бы побольше заниматься своей дочкой. Душенька, отдай ее мне на это лето, а на будущий год, когда мы поедем в Рим, я ее тебе верну – приобщать к высоким искусствам. Разве это не справедливо? – Совершенно с тобой согласна; однако, занимаясь своими хобби – природой и между делом музыкой, – не забывай, что, хотя нашей Бесс всего пятнадцать, она старше большинства своих сверстниц, с ней нельзя обращаться как с ребенком. Мне она невыразимо дорога, мне хочется, чтобы она всегда оставалась столь же чистой и прекрасной, как ее любимый мрамор! В голосе Эми звучало сожаление, и она обводила взглядом прелестную мастерскую, в которой провела столько счастливых часов со своей ненаглядной дочерью. – «Поиграл сам – дай другому, не будь жадиной», как мы говорили, когда всем хотелось поскакать на яблоне или надеть красные башмачки, – решительно объявила Джо. – Так что научитесь не жадничать, когда речь идет об общей дочери, – а там сами увидите, кому больше достанется. – Так и сделаем! – поддержали ее, рассмеявшись, любящие родители, ибо слова Джо пробудили счастливые воспоминания. – Как мне нравилось прыгать на ветках старой яблони! Уж на каких настоящих лошадях я потом ни ездила, а все не то! – произнесла Эми, глядя в окно – она будто бы видела за ним милый старый сад и играющих там девочек. – А как я обожала эти башмачки! – рассмеялась Джо. – Все храню их ошметки, мальчишки истрепали их до дыр. Все равно они мне очень нравятся, и я с удовольствием бы в них покрасовалась. – А все мои самые лучшие воспоминания связаны с колбасой и сковородкой. Ну мы и развлекались! И как же это было давно! – добавил Лори, глядя на обеих дам так, будто с трудом мог себе представить, что когда-то они были малюткой Эми и проказницей Джо. – Вот только не намекай, что мы уже старые. Мы просто расцвели и вместе со всеми этими бутонами составляем изумительный букет, – откликнулась миссис Эми, расправляя складки своего розового муслинового платья с тем же одобрительным изяществом, с каким маленькая девочка когда-то оправляла нарядную обновку. – А еще обзавелись шипами и сухими листьями, – добавила Джо, вздохнув; жизнь почти никогда ее не баловала, вот и сейчас ей хватало тревог, и явных, и скрытых. – Пойдем, старушка, выпьем чайку, а заодно поглядим, что там молодежь делает. Ты устала, надо бы тебя «подкрепить вином и освежить яблоками»[17] , – предложил Лори, взял под руки обеих сестер и повел их пить чай – его на Парнасе подавали в изобилии, как в былые времена – нектар. Мег они обнаружили в летней гостиной, прелестной, хорошо проветриваемой комнатке, залитой полуденным солнцем и заполненной шелестом листвы – три высоких окна открывались в сад. Рядом с летней располагалась просторная музыкальная гостиная, а по другую сторону, в глубоком алькове за алым занавесом, устроили небольшое семейное святилище. Здесь висели три портрета, по углам стояли два мраморных бюста, рядом – кушетка и овальный столик, а на нем – ваза с цветами; другой мебели в этом уголке не было. То были бюсты Джона Брука и Бет, которые изваяла Эми: оба обладали изумительным сходством, оба отличались скромной красотой, которая заставляет вспомнить слова: «Глина воплощает в себе жизнь, гипс – смерть, мрамор – бессмертие». Справа, на месте, приличествующем основателю дома, висел портрет мистера Лоренса, выражавший все ту же смесь гордости и благожелательности, сохранивший ту же свежесть и привлекательность, как в тот день, когда он застал перед ним маленькую Джо, застывшую в восхищении. Напротив висел портрет тетушки Марч, выполненный Эми: роскошный тюрбан, руки в длинных митенках, величественно скрещенные на фоне фиолетового атласного платья с пышными рукавами. Время смягчило суровость ее облика, и, видимо благодаря пристальному взгляду симпатичного пожилого джентльмена, висевшего напротив, на губах прорезалась любезная улыбка, причем с губ этих уже много лет не слетало ни одного резкого слова. С самого почетного места, куда падал теплый солнечный свет, смотрело любимое лицо мумули, изображенное с большим искусством одним великим художником, с которым она познакомилась, когда он был еще беден и малоизвестен. Сходство было изумительным; казалось, она улыбается своим дочерям и говорит бодрым голосом: «Будьте счастливы. Я по-прежнему с вами». Три сестры постояли немного, взирая на любимые черты с почтительной нежностью и тоской, которая не оставляла их никогда; эта благородная женщина значила для них столько, что занять ее место не удалось ни одному человеку. Прошло лишь два года с тех пор, как она ушла от них, чтобы познать новую жизнь и новую любовь, оставив по себе несказанно добрую память, служившую утешением и вдохновением для всех домочадцев. Это ощущение заставило их сгрудиться теснее, Лори же облек его в слова: – Не прошу для своей дочери о доле лучшей: пусть станет такой, как наша мама. Слава Богу, все к тому идет, и я ей в этом помощник; ведь всем лучшим в себе я обязан этой святой женщине. Тут чистый голос запел в музыкальной гостиной «Ave Maria»[18] , а Бесс привычно повторила за отцом его молитву, ибо безропотно подчинялась всем его желаниям. Нежные звуки молитвы, которую когда-то пела мумуля, вернули слушателей в наш мир после недолгого свидания с утраченными родными; они сели рядом возле открытого окна и с наслаждением внимали музыке. Лори же принес им чай, да с такой заботливостью, что всех умилила эта небольшая услуга. Вошли Нат с Деми, а вскоре затем – Тед и Джози, профессор и его верный Роб: всем хотелось услышать новости про «мальчиков». Звон чашек и гул разговора сделались энергичнее, а закатное солнце осветило веселую компанию, собравшуюся в уютной комнатке после разнообразных дневных трудов. Профессор Баэр поседел, но оставался по-прежнему крепким и жизнерадостным; он занимался любимой работой, причем с таким энтузиазмом, что весь колледж ощущал его благотворное влияние. Роб был похож на отца настолько, насколько мальчик может быть похож на мужчину, и его уже называли «молодым профессором», ибо он обожал учиться, да и вообще во всем подражал своему почтенному отцу. – Видишь, душа моя, мальчики к нам вернутся, сразу оба, то-то же будет радость, – заметил мистер Баэр, садясь рядом с Джо и нежно пожимая ей руку; лицо его так и светилось. – Ах, Фриц, я так рада за Эмиля, да и за Франца – если, конечно, ты одобряешь его выбор. Ты знаком с Людмилой? Подходящий ли это брак? – спрашивала миссис Джо, передавая мужу свою чашку и придвигаясь поближе, будто в поисках его защиты в радости, как и в горе. – Все к лучшему. Я видел Mädchen[19] , когда отвозил Франца на родину. Она была еще дитя, но очень милое и обаятельное. Блюменталь, насколько я понял, вполне доволен, так что мальчик будет счастлив. Он слишком типичный немец, место ему только в Vaterland[20] – словом, быть ему связующим звеном между старым и новым, чему я крайне рад. – А Эмиль пойдет в следующий рейс уже вторым помощником. Я очень рада, что оба твоих воспитанника так преуспели; ведь ты столько принес жертв ради них и их матери. Ты, дорогой, не любишь об этом упоминать, однако я ни на миг об этом не забываю, – сказала Джо, задержав свою руку в его с милой сентиментальностью, как будто она вернулась в годы девичества, а Фриц только начал за ней ухаживать. Он рассмеялся своим жизнерадостным смехом и, спрятавшись за ее веер, прошептал: – Если бы я не приехал в Америку ради бедных мальчиков, я никогда бы не встретил мою Джо. Теперь те трудные времена выглядят такими милыми, и я благодарю Бога за все, что якобы потерял, потому как обрел главное в своей жизни. – А они тут милуются! Спрятались и воркуют! – закричал Тедди, в самый интересный момент заглянув под веер, – к смятению матери, отца же его это лишь позабавило, ибо профессор ничуть не стыдился того факта, что по-прежнему считал свою жену лучшей женщиной на свете. Роб тут же вытолкнул брата в окно, но тот немедленно вскочил обратно через соседнее, а миссис Джо сложила веер и взяла его на изготовку – надавать негоднику по костяшкам пальцев, если он приблизится снова. Откликнувшись на призывный взмах чайной ложкой, Нат подошел к мистеру Баэру и встал перед ним с уважительно-приязненным выражением на лице, отражавшим его отношение к замечательному человеку, столь многое для него сделавшему. – Письма для тебя я подготовил, сын мой. У меня в Лейпциге есть двое старых друзей, они поддержат тебя при вступлении в новую жизнь. Хорошо, что они есть на свете, в первое время тебя будет мучить тоска по дому, и тебе понадобится утешение, – произнес профессор, подавая Нату несколько писем. – Благодарю вас, сэр. Да, полагаю, до начала занятий мне будет одиноко, но потом музыка и надежда на будущее наверняка поднимут мне настроение, – отвечал Нат, который думал о грядущем отъезде и с упованием, и со страхом – ведь предстояло расстаться со старыми друзьями и заводить новых. Он успел стать мужчиной, но голубые глаза глядели все так же честно, рот так и остался слабоватым, хотя и приукрасился тщательно взлелеянными усиками, а широкий лоб отчетливее прежнего подчеркивал музыкальность натуры, которая проявилась еще в юности. Скромного, ласкового и послушного Ната миссис Джо считала симпатичным, хотя и не блестящим. Она относилась к нему с любовью и доверием, была убеждена, что он станет стараться на совесть, однако великого будущего ему не прочила – вот разве что заграничное образование и самостоятельная жизнь сделают его более самобытным музыкантом и волевым человеком, чем кажется сейчас. – Я – вернее, Дейзи – нашила метки на все твои вещи; как только соберешь учебники, можно приступать к сборам, – сказала мисс Джо, уже привыкшая отправлять своих мальчиков в разные концы света – даже путешествие на Северный полюс и то бы ее не смутило. При упоминании имени Дейзи Нат залился краской – или, может, последний отблеск заката окрасил его бледные щеки? – и сердце радостно защемило при мысли о милой барышне, проставлявшей буквы «Н» и «Б»[21] на его скромных носках и платках; дело в том, что Нат обожал Дейзи и заветная мечта его состояла в том, чтобы утвердиться на музыкальном поприще и назвать этого ангела своей женой. Эта надежда питала его сильнее, чем все советы профессора, заботы миссис Джо и щедрость мистера Лори. Только ради нее он трудился, ждал и надеялся, черпая мужество и терпение в мечтах о счастливом будущем, когда Дейзи станет хозяйкой их общего домика и с кончика его смычка на колени ей будут скатываться золотые монеты. Миссис Джо это было известно, и, хотя, пожалуй, она выбрала бы для своей племянницы кого-то другого, ей было ясно, что Нату нужна именно такая рассудительная, любящая и заботливая Дейзи, а без нее он может превратиться в одного из тех обходительных и неприкаянных мужчин, которые не способны ничего добиться потому, что нет надежного кормчего, который вел бы их по морю жизни. Миссис Мег откровенно хмурилась в ответ на влюбленность несчастного – она и слышать не хотела о том, чтобы отдать свою ненаглядную дочурку кому-то, кроме лучшего мужчины на земле. Несмотря на исключительную доброту, она проявляла твердость, редкостную в человеке столь мягкосердечном; Нат искал утешения у миссис Джо, которая всегда всей душой поддерживала своих мальчиков во всех их начинаниях. Теперь, когда мальчики выросли, на место былых забот пришли новые, и она знала, что ее ждут бесчисленные тревоги, равно как и бесчисленные радости по поводу сердечных дел ее подопечных. Обычно миссис Мег оказывалась лучшей ее союзницей и советницей – романтические истории она любила не меньше, чем в те времена, когда и сама была цветущей девушкой. Однако в данном случае она проявляла неожиданное жестокосердие и не внимала никаким увещеваниям. – Нат никогда не был настоящим мужчиной и никогда не станет; нам ничего не известно о его семье, жизнь у музыканта тяжелая; Дейзи слишком молода – вот через пять-шесть лет, когда оба пройдут испытание временем, – тогда может быть. Посмотрим, как на него повлияет разлука. Ничего иного она и слышать не хотела, ибо, когда в ней пробуждался материнский инстинкт пеликана[22] , она могла проявлять отменную твердость, хотя ради ненаглядных своих детей готова была вырвать последнее перо и пожертвовать последней каплей крови. Именно об этом и думала миссис Джо, пока Нат беседовал с ее мужем о Лейпциге, и постановила про себя побеседовать с ним до отъезда начистоту; она привыкла выслушивать признания и без утайки говорила со своими мальчиками об искушениях и испытаниях, неизбежных на начальном этапе любой жизни, – именно они часто отравляют юношам существование, потому что в нужный момент некому сказать нам нужное слово. Наипервейший долг родителей заключается именно в этом, и ложная деликатность не должна мешать им проявлять разумную бдительность, не должна препятствовать доброжелательным упреждениям, которые превращают самопознание и самоконтроль в компас и кормчего для юных созданий, впервые покинувших безопасную гавань родного дома. – Идет Платон со своими учениками! – возвестил непочтительный Тедди, завидев мистера Марча, окруженного группой молодых людей и девушек; мудрый старец пользовался всеобщей любовью, а сам так пекся о своей пастве, что многие молодые люди на всю жизнь сохранили благодарность за ту помощь, которую он оказывал их сердцам и душам. Бесс немедленно подбежала к нему; после кончины мумули она трогательно заботилась о дедушке, и так восхитительно было смотреть, как золотоволосая головка склоняется над седой, как она выкатывает ему кресло и с нежной настоятельностью печется о нем. – Эстетический чай, как всегда, льется рекой, сэр; или, может, вам неупиваемую чашу или глоток амброзии? – поинтересовался Лори, бродивший по комнате с сахарницей в одной руке и блюдом кексов – в другой; ему очень нравилось подслащать напитки и насыщать страждущих. – Нет, благодарю; дитя обо мне уже позаботилось. – Мистер Марч повернулся к Бесс, которая сидела на подлокотнике его кресла со стаканом свежего молока. – Пусть и далее продолжает в том же духе, и как же мне отрадно видеть это дивное опровержение слов из известной песни, что «старости и юности вдвоем не быть»[23] , – отвечал Лори, улыбаясь необычной паре. – «Сварливой старости», папа; а это совсем другое дело! – запальчиво отозвалась Бесс, которая любила стихи и вдумчиво их читала. – Не найти вам розы нежной Посреди равнины снежной[24] , – процитировал мистер Марч, а тут подошла Джози и пристроилась на втором подлокотнике, всем своим видом напоминая очень колючую розочку, потому как у нее вышел горячий спор с Тедом, из которого она не вышла победительницей. – Дедушка, разве женщины обязаны всегда подчиняться мужчинам и говорить, что те – самые умные, только потому, что мужчины – самые сильные? – воскликнула она, бросив полный неистовства взгляд на своего кузена – тот подобрался поближе, и лукавая улыбка сияла на его мальчишеском лице, выглядевшем так нелепо при его высоком росте. – Видишь ли, душенька моя, в былые времена именно так и считалось, изменить это мигом не получится. Но я убежден: настанет час и для женщин, и, на мой взгляд, мальчикам нужно удвоить усилия, потому что девочки идут с ними ноздря в ноздрю и вскорости их опередят, – отвечал мистер Марч, с отеческим довольством окидывая взглядом умные девичьи личики – среди лучших студентов колледжа было много женщин. – Вот только, увы, бедных маленьких Аталант[25] сдерживают препятствия на их пути – причем никакие это не золотые яблоки. И все же мне кажется, они вполне могут преуспеть, если научатся бегать половчее, – рассмеялся дядя Лори, гладя непокорные волосы Джози – они стояли дыбом, точно шерстка рассерженного котенка. – Если я взялась за дело, меня не остановят целые бочки яблок, не собьют с пути даже тысячи Тедов, сколько бы ни старались. Я им докажу, что женщина способна поступать не хуже мужчины, а порой и лучше. Так уже бывало, так будет и в будущем; я никогда не соглашусь с тем, что мозг у меня глупее, чем у них, пусть даже он и меньше! – вскричала возбужденная юная девица. – Будешь так трясти головой – размолотишь и тот мозг, который у тебя есть; я бы на твоем месте обращался с ним поаккуратнее, – поддразнил ее Тед. – А с чего началась эта гражданская война? – поинтересовался дедушка, мягко подчеркнув прилагательное; это заставило соперников слегка умерить свой пыл. – Ну, мы просматривали «Илиаду» и добрались до того места, где Зевс велит Юноне не вмешиваться в его планы, а то он отстегает ее кнутом; Джо возмутилась, потому что Юнона покорно умолкает. Я сказал, что все правильно, и согласился с этим стариканом в том, что женщины ничего ни в чем не понимают и обязаны подчиняться мужчинам, – объяснил Тед, немало позабавив своих слушателей. – Богини могут поступать, как им вздумается, а вот все эти гречанки и троянки были настоящими рохлями, если так восхищались мужчинами, не способными самостоятельно драться с врагом, – вечно Палладе, Венере и Юноне приходилось их подбадривать, когда они отступали. Вот ведь умора – две армии расселись и смотрят, как два героя швыряют друг в друга камнями. Не очень-то мне по душе этот ваш древний Гомер. Вот Наполеон и Грант[26] – настоящие герои. Неистовство Джози выглядело очень забавно – как будто колибри решила отчитать страуса; в ответ на ее претензии к бессмертному поэту и критику в адрес богов все так и покатились со смеху. – Наполеонова Юнона неплохо жила, верно? Вот они, женские аргументы: то в одну сторону, то в другую, – усмехнулся Тед. – Прямо как та юная особа у Джонсона, которая «мыслила не категорически, а вразброд»[27] , – добавил дядя Лори, которому это противостояние доставляло невыразимое удовольствие. – Я говорила про военную сторону дела. Но если вернуться к женщинам, Грант, насколько я знаю, был добрым супругом, а миссис Грант – счастливой женщиной. Он не грозил, что отходит ее кнутом, если она задаст совершенно естественный вопрос; что касается Наполеона, может, с Жозефиной он поступил нехорошо[28] , зато умел драться – ему никаких подначек со стороны Минервы было не нужно. А тут один глупец на другом – от этого напыщенного Париса до Ахилла, который сидит на своем корабле и дуется; и мнения своего я не изменю, сколько бы там Гекторов и Агамемнонов ни было в этой Греции, – заявила несгибаемая Джози. – Да, сражаться ты умеешь не хуже троянца, так что мы займем позицию двух дисциплинированных армий и последим за вашим с Тедом поединком, – начал дядя Лори, вставая в позу воина, опирающегося на копье. – Боюсь, с этим придется повременить, ибо к нам спускается Паллада и сейчас унесет нашего Гектора, – заметил с улыбкой мистер Марч, ибо подошла Джо – напомнить сыну, что скоро ужин. – Закончим поединок потом, без вмешательства богинь, – постановил Тедди, с необычайным рвением отворачиваясь – он помнил, какое его ждет лакомство. – Да, сломлен булочкой, клянусь Юпитером![29] – фыркнула ему вслед Джози, торжествуя из-за того, что воспользовалась классическим восклицанием, запретным для ее пола. Тед, однако, послал в нее парфянскую стрелу[30] : отходя в боевом порядке, он ответил, с миной величайшей добродетели: – Обязанность бойца – подчиняться приказу. Решив не отказываться от женской привилегии – поставить точку в беседе, Джози побежала следом, однако язвительные слова так и не успели сорваться с ее губ, поскольку по ступеням крыльца взбежал густо загоревший молодой человек в синем кителе, радостно выкрикивая: – Да где вы там? Свистать всех наверх! – Эмиль! Эмиль! – закричала Джози, а на Эмиля тут же налетел Тед, и распря завершилась дружными и радостными приветствиями. Даже булочки оказались позабыты, и дети, точно два маленьких работящих буксира, влекущих за собой крупное торговое судно, потащили Эмиля в гостиную, где он расцеловался со всеми женщинами и обменялся рукопожатиями со всеми мужчинами – кроме дяди; его он обнял на добрый немецкий манер, к величайшему удовольствию всех наблюдателей. – Не думал, что меня отпустят прямо сегодня, однако отпустили, и я тут же взял курс на старый добрый Плам. Там – ни души, я отдал швартовы и полным ходом на Парнас – вот где вы все, оказывается. Фу-ты ну-ты, до чего же я рад вас всех видеть! – воскликнул молодой моряк с улыбкой от уха до уха: он стоял, широко расставив ноги, как будто под ним все еще качалась палуба. – Вместо «фу-ты ну-ты» надо было сказать «разгрызи меня крот», Эмиль, а то на старые времена не похоже. Ах, как здорово от тебя пахнет – кораблем, дегтем! – воскликнула Джози, с огромным удовольствием втягивая свежие морские запахи, которые принес с собой Эмиль. Он был любимым ее кузеном, а она – его солнышком, и у нее не было ни малейших сомнений, что в его оттопыренных карманах найдутся сокровища и для нее. – Стоп машина, крошка моя, дай-ка я сам очищу трюмы, – рассмеялся Эмиль, поняв подоплеку ее нежных ласк, и, удерживая Джози одной рукой, другой принялся извлекать на свет всевозможные коробочки заморского вида с написанными на них разными именами и раздавать их с соответствующими пояснениями, вызвавшими дружное веселье, – смешить Эмиль умел. – Вот канат, который минут на пять удержит на месте нашу юркую шлюпку, – начал он, надевая Джози на шею розовое коралловое ожерелье. – А это – подарок Ундине от русалок, – добавил он, вручая Бесс нитку жемчуга на серебряной цепочке. – Мне показалось, что Дейзи понравится скрипка, а Нат потом найдет ей милого дружка, – продолжал со смехом молодой моряк, доставая милую филигранную брошечку в форме скрипки. – Наверняка понравится, и я с удовольствием ей эту скрипку отнесу, – вызвался Нат и тут же помчался выполнять заветное поручение; он был уверен, что найдет Дейзи быстрее, чем Эмиль. Эмиль усмехнулся и вытащил медведя резной работы – голова у него откидывалась, внутри находилась вместительная чернильница. Ее он, расшаркавшись, вручил тете Джо. – Зная вашу особую любовь к этим прекрасным животным, привез вам это – обмакивать перо. – Отлично, Командор! Лучше и быть не может, – произнесла миссис Джо, очень довольная подарком, профессор же высказал пророчество, что из глубин чернильницы будут извлечены «труды в духе Шекспира», ибо любимая его брюнетка безусловно найдет там вдохновение. – Тетя Мег у нас носит капоры, несмотря на свою молодость, так что я попросил Людмилу выбрать для нее кружево. Надеюсь, вам понравится. – И из мягкой бумаги появились ажурные полоски, одна из которых россыпью снежинок легла на прекрасные волосы миссис Мег. – Для тети Эми я не смог найти ничего умопомрачительного, у нее ведь и так все есть, а потому привез вот эту картинку, – глядя на нее, я всегда вспоминаю те времена, когда Бесс была совсем маленькой. Он передал тетушке овальный медальон из слоновой кости с изображением золотоволосой Мадонны; под синим плащом она держала розовощекого младенца. – Какое чудо! – воскликнули все, а тетя Эми тут же повесила медальон на шею, прикрепив к голубой ленте, которую вытащила из волос Бесс; подарок ее просто очаровал, ибо напомнил про самый счастливый год ее жизни. – Льщу себя, что с подарком для Нан я попал в самую точку: миленькие, но не крикливые, этакий знак, самый подходящий для врача, – продолжил Эмиль, с гордостью демонстрируя сережки в форме черепов, сделанные из вулканической лавы. – Какой ужас! – Бесс, которая ненавидела все некрасивое, сосредоточилась на своих великолепных кораллах. – Не будет она носить серьги, – заявила Джози. – Ну, зато ей понравится прокалывать уши. Ее ведь хлебом не корми, дай потерзать и покромсать своих ближних, – не моргнув глазом ответил Эмиль. – А для вас, приятели, у меня куча всякой добычи в рундуке, но я знал, что не будет у меня ни минуты покоя, пока не выгружу груз, предназначенный девочкам. Ну а теперь делитесь последними новостями. И, усевшись на лучший столик Эми (с мраморной столешницей), моряк принялся болтать ногами и молоть языком на скорости в десять узлов, пока тетя Джо не увела всех на торжественное чаепитие в честь Командора. ---------- Глава третья. Очередная передряга Джо Глава третья. Очередная передряга Джо По ходу многих жизненных перипетий семейству Марч пришлось пережить немало сюрпризов, а главный заключался в том, что гадкий утенок вдруг превратился если не в прекрасного лебедя, то в ценнейшую курицу, несущую золотые яйца литературного толка – на них неожиданно возник спрос, и за протекшие десять лет самые несбыточные и самые заветные мечты Джо внезапно осуществились. Как и почему это случилось, толком не понимала даже она сама, и тем не менее к ней негаданно пришла некоторая известность, а что еще лучше – в кармане у нее оказалось небольшое состояние, позволившее убрать с пути некоторые материальные препятствия и обеспечить будущее мальчиков. Началась эта история в один несчастливый год, когда все в Пламфилде шло наперекосяк: времена настали тощие, школа едва держалась, Джо перетрудилась и надолго слегла; Лори и Эми путешествовали за границей, а Баэры, в силу своей гордости, стеснялись попросить о вспомоществовании даже столь близких людей, как эта щедрая пара. Джо, прикованная к постели, сходила с ума от такого положения дел и в конце концов взялась за давно заброшенное перо, ибо у нее не было иного способа залатать дыры в семейном бюджете. Некоему издателю понадобилась книга для девочек, Джо быстренько сочинила историю, описав несколько сцен и событий из своей с сестрами биографии (хотя писать про мальчиков ей было куда сподручнее) и, почти не рассчитывая на успех, отправила рукопись в мир. С Джо всегда все происходило вопреки ожиданиям. Ее первая книга, на которую ушли годы тяжких трудов и в которую было вложено столько светлых надежд и честолюбивых упований юности, бесславно пошла ко дну, хотя остатки кораблекрушения долго еще держались на плаву, обогащая если не Джо, то издателя. Нынешняя же наспех состряпанная история, отосланная в издательство с одной мыслью – заработать несколько долларов, – поймала попутный ветер и, заполучив в кормчие читательское одобрение, вернулась в родной порт с полными трюмами совершенно неожиданных грузов: денег и славы. Вряд ли хоть одной женщине на земле довелось испытать удивление столь сильное, какое испытала Джозефина Баэр, когда скромное ее суденышко вошло в порт с поднятым флагом, радостно салютуя из всех орудий, доселе молчавших, а главное – вместе с нею во множестве радовались добрые друзья, один за другим пожимали ей руку и от души поздравляли. Дальше путь ее лежал по безбурному морю, оставалось лишь загружать корабли и отправлять их в прибыльные странствия – домой они доставляли груз изобилия для всех, кого она любила и ради кого трудилась. Широкого признания она так и не достигла; в наше время для обильного дыма почти не нужно огня, известность – это еще не слава. Однако доход ее ремесло, безусловно, приносило, и он пришелся весьма кстати, хотя не был и вполовину столь велик, каким его считала щедрая публика. Тем не менее, единожды всколыхнувшись, волны вздымались все выше, и в итоге семейное судно вошло в уютную гавань, где старшие члены команды могли вкушать отдых, не боясь штормов, а младшие – спускать со стапелей собственные ладьи и отправляться в жизненное странствие. Годы те были полны счастья, покоя и достатка – такое благо выпало тем, кто терпеливо ждал, упорно трудился и неколебимо верил в мудрость и справедливость Того, Кто посылает разочарование, нужду и горести, дабы испытать крепость любви в человеческих сердцах и придать грядущему успеху особую сладость. Окружающие заметили этот достаток, добрые души радовались тому, что жизнь семьи переменилась к лучшему, однако очень немногие проникли в суть того успеха, который Джо ценила сильнее всего, немногие знали про то ее счастье, которое невозможно ни испортить, ни отобрать. Дело в том, что ей удалось обеспечить матери счастье и душевное спокойствие в последние годы жизни; бремя забот навеки свалилось с плеч миссис Марч, усталые руки познали отдых, любимое чело не омрачали никакие тревоги, а нежное сердце получило возможность поддерживать всевозможные благотворительные начинания, находя в этом великое утешение. В детстве Джо мечтала подарить мумуле комнату, где та сможет мирно сидеть и наслаждаться покоем на закате своей трудной и героической жизни. Мечта эта претворилась в счастливый факт – мумуля обрела уютную комнатку, обставленную со всевозможными удобствами и роскошествами, любимые дочери ухаживали за ней, ибо силы ее иссякали, рядом был верный супруг, ее надежда и опора, а внуки скрашивали ее закатные годы послушанием и приязнью. Это время оказалось бесценным для всех, ибо мумуля радовалась успехам своих детей так, как могут радоваться только матери. Ей удалось пожать плоды того, что она же и посеяла, увидеть тот день, когда Бог услышал все ее молитвы, мечты воплотились в жизнь, природные дарования расцвели, мир и благополучие снизошли на дом, который она создала; вот тогда, подобно храброму и терпеливому ангелу, завершившему свои труды, она обратила взор свой к небу, дабы вкусить отдых. Такова была приятная и священная сторона перемен; другая же оказалась докучной и язвящей, как оно и случается в этом нашем непонятном мире. После первого успеха, удивления и радости Джо, со свойственной человеческой натуре неблагодарностью, быстро устала от известности и стала тяготиться утратой свободы. Дело в том, что она внезапно оказалась в плену у восторженных читателей, которые присвоили ее саму и все ее дела, ее прошлое, настоящее и будущее. Незнакомые люди требовали возможности увидеть ее, расспросить, наставить, упредить, поздравить – и доводили ее до умопомрачения своим добронамеренным, но крайне назойливым вниманием. Если она отказывалась раскрывать им душу, звучали упреки; если не хотела поддерживать ничтожные благие начинания, удовлетворять их личные потребности или сопереживать всем человеческим скорбям и невзгодам, ее клеймили за черствость, себялюбие и заносчивость; если у нее не хватало сил ответить на уйму приходивших ей писем, выяснялось, что она пренебрегает своими обязанностями по отношению к поклонникам; если она предпочитала домашнюю гавань пьедесталу, на который ее пытались затащить, звучала громкая критика в адрес «этих заносчивых литераторов». Она делала все, что могла, ради своих детей – ведь именно они и были ее читателями – и неустанно трудилась, дабы не обманывать ожидания жадного до книг юношества, в устах которого постоянно звучало: «Еще историй! Еще и немедленно!» Родные ее бунтовали, когда ее работа начинала ущемлять их интересы, – и это сказывалось на ее здоровье; тем не менее некоторое время она с благодарностью приносила себя на алтарь литературы для юношества, чувствуя, что многим обязана своим юным друзьям, наконец-то почтившим ее своим фавором после двадцати лет бесплодных усилий. Но вот настал срок, когда долготерпение ее иссякло; устав быть львом, она превратилась в медведя не только по прозванию, но и по природе[31] , забралась в свою берлогу и только громко ворчала, когда ее пытались оттуда вытащить. Родня ее сильно забавлялась и не слишком сочувствовала ее злоключениям, для Джо же это стало худшей передрягой за всю ее жизнь, ибо превыше всего на свете она ценила свободу, а сейчас эта ценность от нее ускользала. Жизнь на виду быстро утрачивает свою привлекательность, а Джо была слишком немолода, слишком утомлена и слишком загружена, чтобы такой жизни радоваться. Она сочла, что сделала все, чего от нее в принципе можно требовать, когда автографы, фотографии и автобиографические скетчи разошлись по всей стране, когда художники запечатлели ее дом во всех мыслимых видах, а фотографы запечатлели ее саму в виде крайне хмуром – такой она всегда становилась в минуты испытаний; когда множество групп учащихся частных школ вытоптали ее владения в поисках трофеев, а многочисленные благоговеющие паломники стерли ступени ее лестницы своими исполненными уважения стопами, когда служанки затеяли увольняться через неделю, не выдержав испытания постоянными звонками в дверь, когда мужу пришлось охранять ее, пока она хоть чего-то поест, а мальчикам – прикрывать ее бегство через окно, выходящее во двор, в тех случаях, когда предприимчивые визитеры являлись без предупреждения в самый неподходящий момент. Очерк одного дня поможет оценить положение вещей, оправдать поступки этой злополучной женщины, а также наставить на путь истинный охотника за автографами, который и сейчас рыщет по стране; история эта – правдива. – Нужно принять закон, который защищал бы несчастных авторов, – объявила миссис Джо однажды утром, вскоре после приезда Эмиля, когда почтальон доставил необычайно объемистый мешок разнообразных писем. – Для меня это куда более животрепещущая тема, чем международное авторское право, ибо время – деньги, покой – здоровье, а я и то и другое теряю безвозвратно, а вместе с ними – и уважение к себе подобным; его замещает неукротимое желание сбежать в дикие края, ибо даже в свободной Америке запереть свою дверь невозможно. – Охотники на львов впадают в неистовство, когда ищут добычу. Полезно бы им было ненадолго поменяться со львом местами – они поняли бы, какими делаются докучными, когда «оказывают честь наведаться лично, дабы выразить свое восхищение вашими очаровательными произведениями», – процитировал Тед, поклонившись родительнице, которая хмуро разглядывала двенадцать просьб дать автограф. – Одно я для себя постановила твердо, – решительным голосом объявила миссис Джо, – на письма такого рода я больше не отвечаю. Этому мальчишке я уже послала шесть штук, – возможно, он ими торгует. Эта барышня учится в Институте благородных девиц, и, если я дам ей автограф, мне немедленно напишут и все остальные ученицы. Все начинают с того, что сожалеют о своей навязчивости – мне наверняка много докучают подобными просьбами – и все же решились попросить, потому что я люблю мальчиков, или они любят книги, или только эту. Эмерсон и Уиттьер[32] бросают такие послания в мусорную корзину, и хотя я всего лишь нянька от литературы, которая поставляет юношеству нравственную кашку, я последую их достославному примеру; у меня не останется времени на еду и сон, если я попытаюсь обласкать всех этих милых и неразумных дитятей. И миссис Джо, облегченно вздохнув, смела со стола всю кучу. – Остальные я вскрою сам, а ты пока спокойно позавтракаешь, lieber Mutter[33] , – заявил Роб, часто бравший на себя обязанности личного секретаря. – Вот, это с Юга. Сломав умопомрачительную печать, он прочитал: Мадам, поскольку Небесам угодно было послать вам за ваши заслуги солидное состояние, я без малейших угрызений совести обращаюсь к вам с просьбой предоставить нашей церкви средства для покупки нового потира[34]. Вне зависимости от того, к какой именно церковной общине вы принадлежите, вы, безусловно, немедленно откликнетесь на подобную просьбу. С искренним уважением, Миссис Э. Ю. Ятут. – Пошли ей вежливый отказ, милый. Все, что у меня есть на раздачу, уходит на одежду и пропитание бедняков у самого моего порога. Так я благодарю Всевышнего за свой успех. Продолжай, – отвечала его мать, обводя полным благодарности взглядом свой счастливый дом. – Юный литератор восемнадцати лет предлагает тебе поставить свое имя на обложку его романа, а после первого издания твое имя будет снято и заменено на его. Весьма завлекательное предложение. Уверен, что ты не согласишься, при всей своей снисходительности к большинству молодых бумагомарак. – Не пройдет номер. Сообщи ему об этом в необидной форме – и пусть не присылает мне рукопись. У меня и так скопилось уже семь, а мне и собственные-то читать некогда, – заметила миссис Джо, задумчиво выуживая из стопки маленькое письмецо и аккуратно его вскрывая, – поехавшие вниз буквы в адресе сообщили ей, что оно написано рукой ребенка. – На это я сама отвечу. Девочка болеет, хочет книжку, и она ее получит, но я не смогу написать продолжение всех остальных, дабы ее порадовать. Я никогда не закончу ни одного сюжета, если пойду на поводу у этих прожорливых Оливеров Твистов[35] , которым то и дело подавай новые истории. Что там дальше, Робин? – Вот это – короткое и милое: Дорогая миссис Баэр, я сейчас выскажу свое мнение о ваших книгах. Я перечитывал их неоднократно, по-моему, совершенно первоклассные. Пишите дальше. Ваш поклонник Билли Бэбкок. – Вот такие письма мне нравятся. Билли – человек трезвомыслящий и критик, к которому есть доверие, ведь он перечитал тексты по несколько раз и только потом высказал свое мнение. Ответа он не просит, передай ему мою благодарность и наилучшие пожелания. – Это от дамы-англичанки, матери семерых дочерей, ее интересуют твои взгляды на образование. На какое поприще им предпочтительнее вступить – старшей сейчас двенадцать лет. Понимаю ее обеспокоенность, – рассмеялся Роб. – Попытаюсь ответить. Но поскольку у меня нет дочерей, мнение мое немногого стоит и, скорее всего, обескуражит ее: я скажу, чтобы она не мешала им бегать и играть, пусть обзаведутся крепкими здоровыми телами, а уж потом рассуждают о поприщах. Они и сами быстро поймут, чего хотят, если она оставит их в покое и не станет всех подгонять под одну мерку. – А этот юноша желает знать, на какой барышне ему предпочтительнее жениться и есть ли среди твоих знакомых девушки, похожие на твоих героинь. – Дай ему адрес Нан – поглядим, что получится, – предложил Тед, втайне решивший сделать это сам, если выйдет. – А это от дамы, которая хочет, чтобы ты взяла под опеку ее дочь и ссудила ей денег на изучение живописи за границей в течение нескольких лет. Соглашайся, маменька, у тебя получится. – Нет, спасибо, пусть каждый занимается своим делом. А это что за кляксы? Ужас какой-то – смотри, какие чернила, – заметила миссис Джо, которая развеивала докуку этого ежедневного занятия попытками определить снаружи, что находится внутри каждого конверта. В данном случае там оказалось стихотворение, созданное обезумевшим поклонником – если судить по несвязному стилю. К Д. М. Б. О, будь я гелиотропом, Я бы притворился поэтом И веял своим ароматом На тебя, не признавшись в этом. Ты подобна высокому вязу, Озаренному лучами Феба, Твои ланиты – как дно океана, Где алеет роза, упавшая с неба. Твои слова красотою полны, Мудрость великая их озаряет, А когда твой дух устремляется ввысь, Он цветком в небесах расцветает. На устах моих слова восторга горят, И, молчанием вдохновенным объят, Я в лесной глуши и в суете городской Взываю к тебе искрометной строкой. Посмотри на лилии, как они растут, Ни трудов, ни забот не зная совсем. Самоцветы, цветы, Соломона печать. Герань мира – Баэр Д. М. Джеймс. Пока мальчики вопили от восторга – совершенно искреннего, – мать их успела ознакомиться с несколькими посланиями из только что образовавшихся журналов: ей предлагалось отредактировать их совершенно безвозмездно; было длинное письмо от безутешной барышни: ее любимый герой умер, и «могла бы миссис Баэр, пожалуйста, переписать эту историю и приделать к ней хороший конец?»; еще одно – от возмущенного юнца, которому отказали в автографе: он мрачно предрекал писательнице финансовый крах и потерю популярности, если она не снабдит его и всех желающих автографами, фотографиями и автобиографическими скетчами; еще – от священника, желавшего знать, к какой она церкви принадлежит, и еще одно – от терзаемой сомнениями девицы, которая требовала совета, за кого из двух поклонников выйти замуж. Этих примеров достаточно, чтобы продемонстрировать, на что занятой женщине предлагалось расходовать свое время, и вызвать у читателей снисходительность к миссис Джо, которая не удостаивала каждое послание подробным ответом. – С этим покончено. Теперь вытру пыль, а потом сяду за работу. Я отстала от графика, а серийные романы не ждут, так что говорите всем, что меня нет, Мэри. Пусть явится хоть сама королева Виктория, я сегодня и ее не приму. И миссис Баэр швырнула салфетку на стол, будто бы бросив вызов всему мирозданию. – Надеюсь, душа моя, день у тебя будет плодотворный, – отозвался ее супруг, разбиравший собственную внушительную почту. – Я обедаю в колледже с профессором Плоком – он прибыл с визитом; юноши могут отобедать на Парнасе, чтобы тебя никто не отвлекал. Стерев с ее лба морщины и озабоченность прощальным поцелуем, сей великолепный муж удалился – карманы набиты книгами, в одной руке – зонт, в другой – мешок камней для занятия по геологии. – Если бы у всех дам-писательниц были столь заботливые ангелы-мужья, они бы жили дольше и больше писали. Впрочем, вряд ли мир сделался бы от этого лучше – мы, в большинстве своем, и так слишком много пишем, – заметила миссис Джо, помахав мужу метелочкой для вытирания пыли; тот в ответ взметнул зонтик и зашагал дальше. Роб тоже отправился на занятия, причем со своими книгами, сумкой, широкими плечами и твердым взглядом он был так похож на отца, что мать его рассмеялась, проводив его взглядом, и от всей души произнесла: – Благослови Господи обоих моих профессоров – нет на земле и не было лучших созданий! Эмиль уже уехал обратно в город, дабы вернуться на борт своего судна, Тед же еще болтался в комнате, чтобы стащить вожделенный адрес, – он опустошал сахарницу и болтал с «мамочкой»: они прекрасно ладили. Миссис Джо всегда сама наводила порядок у себя в гостиной, ставила свежие цветы в вазы, прихорашивала тут и там – в итоге комната весь день оставалась прохладной и опрятной. Подойдя к окну, чтобы опустить штору, она увидела на лужайке художника, испустила стон и быстренько переместилась к заднему окну, чтобы отряхнуть метелку. В тот же миг зазвонил колокольчик, а на дороге заскрипели колеса. – Я пошел, Мэри их уже впускает. – Тед пригладил волосы и поспешил в прихожую. – Я никого не принимаю, сделай так, чтобы я успела удрать наверх, – прошептала миссис Джо, готовясь к побегу. Скрыться ей не удалось – в дверях появился мужчина с карточкой в руке. Тед с суровым видом шагнул ему навстречу, а мама его метнулась за занавеску, чтобы выгадать время. – Я пишу серию статей для субботнего «Татлера» и первым делом решил заехать к миссис Баэр, – начал новоприбывший в просительном тоне, обыкновенном для представителей его племени, а быстрые глаза так и стреляли по сторонам, ибо опыт научил его: не упускай ни секунды, визиты редко оказываются продолжительными. – Миссис Баэр не встречается с репортерами, сэр. – Я займу лишь несколько секунд, – объявил посетитель, продвигаясь чуть дальше. – Не выйдет, ее нет дома, – ответил Тедди: взгляд через плечо поведал, что несчастная его родительница испарилась – как он предположил, через окно: ей случалось так поступать в экстренных случаях. – Как жаль. Я зайду в другой раз. Это ее кабинет? Очаровательная комната! – И незваный гость ринулся вперед, в надежде увидеть что-то примечательное и прикарманить этот факт, пусть даже и пожертвовав жизнью в процессе. – Нет, – огорчил его Тедди, мягко, но решительно выпроводив обратно в прихожую и от всей души надеясь, что мама уже скрылась за углом дома. – Я буду вам крайне признателен, если вы сообщите мне возраст миссис Баэр, место рождения, дату вступления в брак и число детей, – не сдавался посетитель, спотыкаясь о коврик у двери. – Ей около шестидесяти, родилась в Новой Зембле[36] , вступила в брак ровно сорок лет назад, у нее одиннадцать дочерей. Я могу вам еще чем-то помочь, сэр? – Серьезное лицо Тедди составляло такой уморительный контраст с его нелепым ответом, что репортер позволил вывести себя за дверь и удалился, смеясь, – а по ступеням как раз поднималась дама в сопровождении трех сияющих девочек. – Мы с самого Ошкоша[37] приехали и с месту не двинемся, пока не повидаем милочку тетю Джо. Дочурки мои обожают ее книги и прям извелись все – так мечтают глянуть на нее хотя бы одним глазком. Знаю, час еще ранний, но мы еще думаем заехать к Холмсу и Лонгфеллу[38] и другим всяким знаменитостям, вот и решили начать с вас. Доложите – миссис Эрастус Кингсбери Пармали из Ошкоша. Можем и подождать – глянем покуда, чего тут и как, ежели она еще не одемшись. Все это она выпалила с такой скоростью, что Теду только и оставалось, что стоять и таращиться на пышнотелых юных дам, устремивших на него шесть голубых глаз столь искательно, что он, по природной галантности, не смог отказать им, как минимум, в любезном ответе. – Миссис Баэр сегодня не принимает – да и вовсе ушла, насколько мне известно; но, если хотите, можете походить по дому и по саду, – пробормотал он, пятясь, ибо вся четверка решительно наступала, бросая вокруг восторженные взгляды. – Ах, большое спасибо! Какое миленькое, чудненькое местечко! А тут она пишет книжки, да? Ах, неужели это ее портрет? Я ее именно такой себе и воображала! Под эти восклицания дамы остановились возле гравюры, изображавшей достопочтенную миссис Нортон[39] с пером в руке и отменным хладнокровием на лице, в диадеме и жемчугах вокруг шеи. Сделав над собой усилие, чтобы не фыркнуть от смеха, Тедди указал на очень скверный портрет миссис Джо, висевший за дверью, – он страшно ее забавлял своей безнадежностью, от которой не спасали даже занятный световой эффект на кончике носа и щеки того же ярко-красного цвета, что и стул, на котором она сидела. – Это писали с моей матери, правда, получилось не слишком удачно, – объявил Тед и с наслаждением следил, как девицы стараются скрыть, сколь сильно ошарашило их печальное несходство между идеалом и реальностью. Младшая, двенадцати лет от роду, сдалась и отвернулась от портрета – она испытывала те самые чувства, которые испытывают многие из нас, обнаружив, что идолы наши – самые обыкновенные мужчины и женщины. – А я думала, что ей лет этак шестнадцать и волосы у нее заплетены в две косы. А теперь мне больше не хочется ее видеть, – объявил честный ребенок и направился к дверям в прихожую, оставив матушку приносить извинения, а сестер – уверять, что никудышный портрет «такой прелестный, вдохновенный и поэтический, особенно, знаете ли, там, где лоб». – Девочки, нам пора, а то мы ничего не успеем. Оставьте свои альбомы – миссис Баэр вам их пришлет, когда напишет там какую умную мысль. Премного вам благодарны. Передайте мамочке, что мы ее просто обожаем и очень жалеем, что не повидались. Миссис Эрастус Кингсбери Пармали как раз закончила эту фразу, и тут взгляд ее упал на женщину средних лет в просторном клетчатом переднике и с платком на голове – она деловито вытирала пыль в дальней комнате, сильно напоминавшей кабинет. – Так уж мы одним глазком глянем на ее святилище, раз ее самой нет! – вскричала деятельная дама и, сопровождаемая своим семейством, зашагала по коридору – Тедди не успел предупредить маму, отход которой заблокировали художник перед домом, репортер за ним (он никуда не ушел) и дамы в прихожей. «Попалась! – с комическим ужасом подумал Тедди. – Они же видели портрет, прикидываться служанкой поздно». Миссис Джо, надо сказать, расстаралась, а поскольку актерского таланта ей было не занимать, сбежала бы, не выдай ее этот несчастный портрет. Миссис Пармали остановилась у письменного стола и, не обращая внимания на лежавшую там пенковую курительную трубку, стоявшие рядом мужские домашние туфли и стопку писем, адресованных «Профессору Ф. Баэру», всплеснула руками и восторженно вскричала: – Девочки, вот здеся она и пишет эти дивные высоконравственные штучки, которые так забирают нас за душу! Позволите ли… ах, позволите вы мне взять отсюда листок бумаги, старое перо или почтовую марочку – на память об этаком талантище? – Да сколько вздумается, – отозвалась «служанка» и отошла, бросив быстрый взгляд на юношу, глаза которого так и блестели от озорства, которое уже было не скрыть. Старшая барышня все это заметила, догадалась, что к чему, а быстрый взгляд на даму в переднике подтвердил ее подозрения. Дотронувшись до материнского локтя, она прошептала: – Ма, это и есть миссис Баэр. Я знаю наверное. – Да ну? Ну да! А ведь и верно! Ах, как же нам повезло! И миссис Пармали устремилась в погоню за поспешившей к двери несчастной хозяйкой дома, пылко восклицая: – Не обращайте на нас внимания! Я знаю, какая вы занятая, – позвольте только подержать вас за ручку, и мы сразу уйдем! Поняв, что все пропало, миссис Джо повернулась и покорно протянула им свою руку, а потом терпела, пока ее от всего сердца трясли; матрона же произнесла с несколько даже угрожающим гостеприимством: – Будете у нас в Ошкоше – вам и на землю-то не дадут ступить; наши вас прямо на руках будут носить, мы будем ужас как счастливы вас видеть! Приняв в уме твердое решение никогда не посещать этот не в меру приветливый городок, Джо ответила со всей доступной ей сердечностью; написав свое имя в альбомах, сделав каждой посетительнице по памятному подарку и со всеми расцеловавшись, она наконец проводила их до дверей, и они отправились к «Лонгфеллу, Холмсу и всяким разным» – оставалось надеяться, что тех не окажется дома. – Злодей, ты почему не дал мне ускользнуть? И боже мой, чего ты наговорил этому репортеру? Надеюсь, нам простятся наши грехи по этой части, но, с другой стороны, если не прятаться, мы просто не выживем. Это же нечестно – столько против одной. Миссис Джо повесила передник в шкаф в прихожей и испустила громкий стон, жалуясь на судьбу. – Там еще кто-то идет по дорожке! Спасайся, пока не поздно! Я их задержу! – воскликнул Тедди, оглянувшись с лестницы через плечо – он собирался уйти на занятия. Миссис Джо помчалась наверх и, заперев дверь, хладнокровно взирала на учениц частной женской школы, расположившихся на лужайке; когда их отказались впустить в дом, они безмятежно принялись собирать цветы, украшать ими волосы, перекусывать и без стеснения высказывать, что они думают о доме и его обитателях; прошло немало времени, прежде чем они отбыли. Воспоследовали несколько часов покоя, и миссис Джо как раз собиралась засесть за долгие дневные труды, когда явился Роб и объявил, что в колледж прибыла делегация Союза молодых христиан[40] , в ее составе есть двое-трое ее знакомых и они хотят зайти поздороваться. – Сейчас дождь пойдет, так что готов поспорить, они не появятся, но папа сказал – ты, наверное, захочешь подготовиться на случай, если они все-таки сюда доберутся. Ты ведь мальчикам никогда не отказываешь, хотя с бедными девочками ведешь себя бессердечно, – заметил Роб, которому брат уже успел поведать об утренних посетителях. – Мальчики не изливают восторгов, так что их можно потерпеть. В последний раз, когда я впустила группу девочек, одна из них упала мне в объятия с криком: «Ненаглядная, ах, как я вас обожаю!» Очень хотелось ее стряхнуть, – ответила миссис Джо, энергично вытирая перо. – Ну, мальчики этого точно делать не станут, но попросят автографы, так что лучше подготовь несколько дюжин заранее, – посоветовал Роб, доставая пачку листков для заметок: он был юношей гостеприимным и чувствовал душевное расположение к поклонникам своей матери. – Девочек им все равно не превзойти. Помнится, во время визита в колледж Икс я написала свое имя раз триста: после моего отъезда на столе осталась целая гора открыток и альбомов. Не было еще на белом свете столь же абсурдной и докучной мании. Тем не менее миссис Джо раз десять вывела свое имя, надела черное шелковое платье и внутренне смирилась с предстоявшим визитом; после этого она вернулась к работе, не переставая, впрочем, уповать, что пойдет дождь. Хлынул ливень, и, уверовав в собственную безопасность, она взъерошила волосы, сняла манжеты и спешно заканчивала главу; цель ее состояла в том, чтобы писать по тридцать страниц в день, вот она и старалась успеть до наступления вечера. Джози принесла цветов, чтобы поставить в вазы, и как раз заканчивала прихорашивать букеты, когда на склоне холма замаячило несколько зонтов. – Идут, тетушка! Вижу дядю – он бежит через поле, чтобы их встретить! – крикнула она от подножия лестницы. – Не спускай с них глаз, дай знать, когда доберутся до подъездной дорожки. Я за минуту приведу себя в порядок и спущусь вниз, – откликнулась миссис Джо, отчаянно орудуя пером, поскольку серийные романы никого не ждут, даже Христианский союз в полном составе. – Их там не два-три. Я полдесятка насчитала, – крикнула от дверей прихожей Джози. – Ах нет! Скорее, целый десяток. Тетушка, берегись! Они все пришли! Что будем делать? Джо так и съежилась при мысли, что на нее стремительно надвигается эта черная туча. – Помогай нам Боже, их там сотни! Сбегай поставь таз у дверей черного хода – пусть туда стекает вода с их зонтов. Скажи, пусть оставят их и проходят в прихожую, а шляпы сложат на столе: на вешалку все не поместятся. Стелить коврики у дверей поздно – бедные мои ковры! Миссис Джо помчалась вниз, чтобы приготовиться к вторжению, а Джози со служанками метались по дому в ужасе от мысли о нашествии такого множества грязных сапог. И вот они появились: длинная череда зонтов, мокрых ног и разрумянившихся лиц; дело в том, что джентльмены отлично провели время в городе, где дождь им был не помехой. Профессор Баэр встретил их у входа и сейчас произносил краткую приветственную речь, а миссис Джо, тронутая их раздрызганным видом, подошла к дверям и жестами приглашала их войти. Оставив хозяина дома разглагольствовать под дождем с непокрытой головой, юноши поспешно поднялись на крыльцо, довольные, разогревшиеся и целеустремленные; они прижимали к груди шляпы и сражались с зонтами, ибо был получен приказ занять позицию и сложить оружие. Топ-топ-топ – семьдесят пять пар сапог пересекли прихожую; вскоре вода с семидесяти пяти зонтов уже невозбранно стекала в гостеприимный таз, владельцы зонтов сгрудились на первом этаже дома, хозяйка безропотно пожала семьдесят пять крепких рук, хотя некоторые оказались мокрыми, другие – очень горячими и почти на всех присутствовали следы длинного дня. Один герой, здороваясь, продемонстрировал ей черепашку, у другого оказалась с собой целая кучка палочек из разных исторических мест – и все мечтали получить что-нибудь на память о Пламфилде. На столе таинственным образом появилась стопка карточек, на которых были написаны просьбы дать автограф, и, позабыв свои утренние зароки, миссис Джо подписала их все, пока муж ее показывал мальчикам дом. Джози сбежала в дальнюю гостиную, но гости, рыскавшие по дому, обнаружили ее, и один из них нанес ей смертельное оскорбление, поинтересовавшись в своей невинности, она ли миссис Баэр. Визит длился недолго и кончился лучше, чем начался: дождь перестал, на небе воздвиглась великолепная радуга, славные мальчики выстроились на лужайке и на прощание дружно запели. Жизнерадостная дуга взметнулась над юными головами, будто само Небо радовалось их союзу, и продемонстрировала, что над мокрой землей и пасмурными небесами все еще сияет благословенное солнце. Троекратное «ура» – и посетители удалились, оставив хозяевам на память добрые воспоминания о своем визите: хозяева принялись лопатками отскребать грязь с ковров, а таз оказался полон воды до половины. – Славные, честные, работящие юноши, мне совсем не жалко для них полчаса времени; но я обязательно должна закончить, так что пусть до чая никто меня не беспокоит, – распорядилась миссис Джо, отправив Мэри запереть входную дверь; папа Баэр и сыновья ушли вместе с посетителями, а Джози побежала домой – рассказать маме, как весело было у тети Джо. На полчаса воцарился покой, а потом звякнул колокольчик, и к Джо поднялась, хихикая, Мэри. Она объявила: – Там леди какая-то чудаковатая, спрашивает, можно ли поймать кузнечика в саду. – Чего? – воскликнула миссис Джо, выронив перо и посадив кляксу; много она слышала странных просьб, но не настолько. – Кузнечика, мэм. Я сказала, что вы заняты, и спросила, чего она хочет, а она мне: «У меня уже есть кузнечики из садов многих знаменитых людей, вот хочу в Пламфилде изловить тоже». Ну и ну! И Мэри снова хихикнула. – Да милости просим, скажи, пусть хоть всех переловит. Я бы с удовольствием от них избавилась – вечно прыгают на лицо и залезают под платье, – рассмеялась миссис Джо. Мэри вышла, но почти сразу же вернулась – от смеха она едва могла говорить. – Она крайне вам признательна, мэм, а еще просит старое платье или пару чулок: вставит в коврик, который плетет. Говорит, у нее есть уже жилетка Эмерсона, брюки мистера Холмса и платье миссис Стоу[41] . Ну явно с головой не в ладах! – Отдай ей старую красную шаль, буду я блистать среди великих на этом удивительном коврике. Да, все эти охотники на львов одинаково помешанные; но эта, похоже, хоть и бесноватая, но безвредная: времени у меня не отнимает, только смешит, – заявила миссис Джо и вернулась к работе, глянув перед тем в окно – там высокая тощая дама в темно-ржавом платье скакала по лужайке, преследуя проворное насекомое. Больше миссис Джо не прерывали до самых сумерек, а потом Мэри всунула голову в дверь и доложила, что некий джентльмен желает видеть миссис Баэр и напрочь отказывается уходить. – Его беда. Я не собираюсь спускаться. День был ужасный, больше я себя отвлекать не позволю, – отвечала умученная писательница, сделав паузу посередине драматического финала главы. – Я ему сказала, мэм, а он хоть бы что – взял и вошел. Видимо, и этот тоже не в своем уме, напугал меня до полусмерти – здоровущий такой, черный, с виду непрошибаемый, хотя собой, должна сказать, очень ничего, – добавила Мэри, шмыгнув носом, – судя по всему, незнакомец, несмотря на свою дерзость, успел завоевать ее симпатии. – Мне сегодня весь день испортили, и за последние полчаса я должна все закончить. Спровадь его отсюда, я спускаться не намерена, – свирепо постановила миссис Джо. Мэри удалилась; ее хозяйка помимо собственной воли напрягала слух и услышала сперва гул голосов, а потом вскрик Мэри; памятуя, что замашки у репортеров бывают всякие, а служанка ее одновременно миловидна и робка, миссис Баэр отбросила перо и кинулась на выручку. Спустившись вниз с самым что ни на есть величественным видом, она остановилась, дабы осмотреть лихого на вид незваного гостя, который пытался взять приступом лестницу, где Мэри заняла стойкую оборону, и осведомилась властно: – Кто смеет оставаться в этих стенах, пусть я и отказалась его видеть? – Вот уж не могу знать, мэм. Имени он не сказал, только твердит, что вы расстроитесь, ежели его не увидите, – отвечала Мэри, покидая свой пост, раскрасневшаяся и негодующая. – А разве не расстроитесь? – осведомился незнакомец, поднимая черные смеющиеся глаза – сквозь длинную бороду блеснули белые зубы, и, широко раскинув руки, он двинулся навстречу разгневанной хозяйке дома. Миссис Джо вгляделась, ибо голос показался ей знакомым; а потом, окончательно ошарашив Мэри, крепко обняла незваного гостя обеими руками и радостно воскликнула: – Мальчик мой милый, ты откуда? – Из Калифорнии, специально, чтобы с вами повидаться, матушка Баэр. Или вы не расстроитесь, если я возьму и уйду? – осведомился Дан, наградив ее сердечным поцелуем. – Только подумать, что я едва не выставила тебя за дверь, хотя год уже только и мечтала о встрече! – рассмеялась миссис Джо, спускаясь вниз, чтобы вволю наговориться с милым своим скитальцем – того, похоже, шутка эта сильно позабавила. ---------- Глава четвертая. Дан Глава четвертая. Дан У миссис Джо часто возникали подозрения, что в жилах Дана есть частичка индейской крови – не только потому, что он любил вольную бродячую жизнь, но и исходя из его внешности; чем старше он становился, тем отчетливее это проявлялось. К двадцати пяти годам он стал очень рослым, с жилистыми конечностями; смуглое любознательное лицо и острый взгляд говорили о неиссякаемом интересе к окружающему миру; грубоватый, энергичный, Дан был скор и на слова, и на расправу, в глазах его горел прежний огонь, и казалось, что он постоянно настороже, а еще в нем чувствовались свежесть и напор, которые очень импонировали тем, кто знал, сколько радостей и опасностей таит в себе его полная приключений жизнь. Вот такой вот полный жизненных сил человек уселся побеседовать с «матушкой Баэр», вложив сильную смуглую ладонь в ее; голосом, исполненным приязни, он произнес: – Забыть старых друзей? Как я могу забыть единственный дом, который считаю родным? Я так спешил сюда, так сильно уповал на удачу! Даже не задержался, чтобы привести себя в порядок, хотя и боялся огорчить вас тем, что сильнее обычного похож на дикого буйвола. Он качнул косматой копной черных волос, дернул себя за бороду и рассмеялся – да так, что комната содрогнулась. – Мне это по душе; мне всегда нравились разбойники с большой дороги, а ты на них очень похож. Мэри – она у нас новенькая – испугалась твоего вида и повадки. Джози тебя бы не признала, зато Тед ни с кем не спутает своего Данни, несмотря на длинную бороду и львиную гриву. Они сейчас придут с тобой поздороваться, но до их появления расскажи мне немного о себе. Дан, душа моя! Ты два года у нас не показывался! У тебя все хорошо? – спрашивала миссис Джо, с материнским вниманием выслушивая его отчет о жизни в Калифорнии и о том, что его небольшие вложения принесли неожиданно щедрые плоды. – Первостатейные! Впрочем, вы же знаете, что деньги меня не интересуют. Мне нужно ровно столько, чтобы хватало на жизнь, – проще зарабатывать по ходу дела, чем возиться с лишними. Но приятно, когда на тебя столько просыпалось, а потом можно раздавать. Откладывать смысла нет, до старости, когда они понадобятся, я не доживу – люди моего типа никогда не доживают, – поведал Дан с таким видом, будто его новообретенное богатство было ему в тягость. – Но если ты женишься и заведешь собственный дом – а я очень на это надеюсь, – тебе понадобится стартовый капитал, сынок. Прояви предусмотрительность, вложи эти деньги в надежное дело; все раздавать не надо, у каждого случаются скудные времена, а тебе тяжело будет зависеть от других, – с мудрым видом наставляла его миссис Джо, очень довольная тем, что лихорадка стяжательства обошла стороной ее удачливого мальчика. Дан качнул головой и окинул взглядом комнату, – похоже, ему уже делалось тесно в четырех стенах и он рвался обратно на волю. – Да кто пойдет замуж за такого перекати-поле? Женщинам нравятся домоседы, а уж я точно не из их числа. – Милый мой, когда я была молода, мне очень нравились любители приключений вроде тебя. Нас, женщин, всегда манят новизна и дерзость, воля и романтика. Не теряй надежды; рано или поздно ты бросишь якорь и станешь довольствоваться короткими странствиями ради того, чтобы привезти домой груз поценнее. – А что вы скажете, если я появлюсь тут у вас с индейской скво?[42] – поинтересовался Дан, и в его взгляде, обращенном к дивному бюсту Галатеи, белевшему в уголке, блеснул озорной огонек. – Сердечно ее поприветствую, если она окажется достойной женщиной. А что, есть такая вероятность? – И миссис Джо вгляделась в него с любопытством, свойственным всем пишущим дамам, если речь заходит о сердечных делах. – Пока, слава богу, ни малейшей. Слишком я занят, чтобы еще и «волочиться», как это называет Тед. Как, кстати, наш парнишка? – спросил Дан, ловко сменив тему разговора, ибо сантиментов ему уже хватило. Миссис Джо пустилась с места в карьер расписывать таланты и добродетели своих сыновей и не умолкала до того самого момента, когда они ворвались в комнату и навалились на Дана двумя любвеобильными молодыми медведями – выход своей радости они нашли в дружеской потасовке; следопыт, разумеется, очень быстро подмял их обоих под себя. Следом явился профессор, и языки заработали, точно мельничные жернова. Мэри же тем временем зажгла свет, а кухарка состряпала необычайно вкусный ужин, чутьем угадав, что в доме нынче желанный гость. После чая Дан, меряя комнаты размашистыми шагами, продолжал говорить; время от времени он выбирался в прихожую вдохнуть свежего воздуха, – похоже, его легким требовалось его больше, чем людям, живущим в мире цивилизации. По ходу одной из таких экскурсий он увидел в темном дверном проеме белую фигуру и замер, вглядываясь. Замерла и Бесс, не признав старого приятеля и совершенно не сознавая, как прелестно выглядит ее высокая, стройная фигурка на фоне мягкого летнего заката – над головою нимб из золотистых волос, концы белой шали колышутся, точно крылья, под порывами прохладного ветра. – Это ты, Дан? – спросила она, расцветая нежной улыбкой и протягивая ему руку. – Вроде как он. А я тебя не признал, принцесса, принял за ангела, – отвечал Дан, глядя на нее сверху вниз с непривычной мягкостью и умилением. – Я сильно выросла, да и ты за эти два года совершенно переменился. – Бесс с удовольствием, понятным в молодой девушке, оглядела его живописную фигуру – она сильно отличалась от привычных ей хорошо одетых людей. Больше она ничего не успела добавить – вбежала Джози и, напрочь позабыв, что она уже большая и должна держаться с достоинством, позволила Дану подхватить себя и поцеловать, как ребенка. Только поставив ее обратно на пол, он обнаружил, что и она тоже переменилась, и воскликнул с комическим сокрушением: – Ого! Да и ты тоже, смотрю, выросла! Что мне теперь делать – малышей не осталось, играть не с кем! Вон, Тед тянется вверх, как бобовый стебель, Бесс – настоящая юная леди, и даже ты, мое горчичное семечко, ходишь в длинных юбках и напускаешь на себя важность! Девушки рассмеялись, а Джози зарделась, глядя на рослого гостя, понимая, что поступила несколько опрометчиво. Две юные кузины составляли дивный контраст: одна – прекрасна, как лилия, другая – больше похожа на дикую розу. Оглядев их с ног до головы, Дан удовлетворенно кивнул – много он видел в своих странствиях красавиц и очень радовался тому, что давние его подружки так дивно расцвели. – Эй! Никому не позволю монополизировать Дана! – крикнула миссис Джо. – Ведите его назад да не спускайте с него глаз, а то он снова сбежит от нас на годик-другой еще до того, как мы успеем на него насмотреться! Дан, в сопровождении двух милых стражниц, вернулся в гостиную – по дороге Джози бранила его за то, что он опередил всех остальных мальчиков и первым превратился в мужчину. – Эмиль тебя старше, но он все еще мальчишка, танцует джигу и горланит матросские песни, как и в старые времена. А тебе на вид лет тридцать, ты огромный и смуглый, будто злодей из пьесы. Ах, мне пришла в голову отличная мысль! Ты прекрасно подойдешь на роль Арбака в «Последних днях Помпеи»[43] . Мы хотим ее поставить, уже всё придумали – и льва, и гладиатора, и извержение. Том с Тедом будут сбрасывать на сцену пепел и катать бочки с камнями. На роль египтянина нам нужен смуглый мужчина, а тебе страшно пойдет красно-белая накидка. Правда ведь, тетя Джо? Дан от этого словесного водопада зажал уши руками, а миссис Баэр так и не успела ответить своей самонадеянной племяннице, потому что явились Лоренсы и Мег с семейством, а за ними вскорости последовали Том и Нан – и все уселись слушать про приключения Дана; рассказывал он кратко, но эффектно, о чем свидетельствовали сменяющиеся выражения интереса, изумления, радости и предвкушения, возникавшие на окружавших его лицах. Мальчики как один возжелали немедленно отправиться в Калифорнию и разбогатеть; девочки с нетерпением ждали, когда Дан начнет раздавать симпатичные диковинки, которые собрал для них по ходу путешествий, а старшие от всей души радовались тому, каким деятельным стал бывший необузданный мальчишка и какое хорошее будущее ему уготовано. – Уверен, что ты хочешь туда вернуться и снова попытать удачу; надеюсь, она не обманет. С другой стороны, спекуляции – игра опасная, можно лишиться того, что заработал, – заметил мистер Лори, которому эта захватывающая история пришлась по душе не меньше, чем мальчикам, – ему тоже захотелось вслед за Даном окунуться в мир приключений. – С меня довольно, по крайней мере на некоторое время: слишком уж это ненадежно. Если мне что в этом и по душе, так это азарт, но от него много вреда. Хочу заняться скотоводством на Западе. Там сейчас настоящий бум, и мне кажется, что после стольких лет бродяжничества неплохо будет где-то осесть. Начну дело, а потом можете присылать мне для пополнения стад всех своих паршивых овец. Я уже разводил овец в Австралии и в паршивых кое-что понимаю. Дан договорил, и дружный взрыв хохота согнал последнюю серьезность с его лица; те, кто знал его ближе, сразу сообразили, что Сан-Франциско преподал ему суровый урок, повторения которого он не жаждет. – Отличная идея, Дан! – воскликнула миссис Джо, увидев большое будущее в его желании осесть на одном месте и помогать другим людям. – Мы всегда будем знать, где ты находишься, будем наведываться в гости – для этого уже не понадобится пересекать полмира. Я пришлю к тебе с визитом своего Теда. Он у нас непоседа, так что ему это пойдет на пользу. Рядом с тобой он будет в безопасности, а заодно выпустит лишний пар и изучит полезное ремесло. – Да я хоть за плуг, хоть за мотыгу, если туда попаду; и все же шахта Сперанца звучит куда занимательнее, – объявил Тед, разглядывая образцы руды, которые Дан привез в подарок профессору. – Ступай основывать новый город, а когда он будет готов к массовому притоку жителей, мы приедем и там обоснуемся. Тебе скоро понадобится газета, а заправлять собственной куда интереснее, чем пахать на других, как вот я сейчас, – заметил Деми, которому очень хотелось стать выдающимся журналистом. – Мы даже можем открыть там новый колледж. Жители Запада крепки телом и жадны до знаний, а еще у них глаз – алмаз, они всегда выбирают лучшее, – добавил нестареющий мистер Марч, чьему пророческому взору предстало множество копий их собственного процветающего заведения, основанных на бескрайних просторах Запада. – Продолжай, Дан. План разумный, мы тебя обязательно поддержим. Я и сам не прочь вложить немного денег в прерии и ковбоев, – заметил мистер Лори, всегда готовый протянуть руку помощи подающим надежды юношам – как в форме ободряющих слов, так и в форме финансовой поддержки. – Лишние деньги обременяют, а если вложить их в землю, они тебя к ней привяжут – по крайней мере, на какое-то время. Все же я бы хотел попытать счастья, но решил, прежде чем принимать решение, посоветоваться с вами. Сомневаюсь, что смогу этим заниматься много лет подряд, но если надоест, кто мне мешает все бросить, – произнес Дан, которого тронул и обрадовал искренний интерес, который друзья проявили к его планам. – Я могу заранее сказать, что тебе не понравится. Если ты привык бродить по свету, единственная ферма наверняка покажется тесной и глупой, – заметила Джози – ей куда больше импонировала романтика бродячей жизни, от которой и ей перепадали захватывающие истории и симпатичные безделушки. – А искусство у вас там есть? – поинтересовалась Бесс, думая о том, какой дивный черно-белый набросок можно сделать с Дана, пока он стоит вот так, разговаривая, повернувшись в три четверти к свету. – Там природы хоть отбавляй, душенька, а это еще и лучше. В качестве моделей имеются изумительные животные, а для пейзажей – виды, каких не найдешь в Европе. Даже прозаические тыквы там и то великолепны. Можно будет взять такую тыкву в качестве реквизита для «Золушки», Джози, – когда ты откроешь в Дансвиле собственный театр, – заявил мистер Лори, которому очень хотелось, чтобы никто не вылил ушат холодной воды на эти дерзкие планы. Джози с ее сценическими устремлениями тут же заразилась этой идеей и, когда ей пообещали все трагические роли на пока не построенной сцене, начала проявлять горячий интерес к новому проекту и умолять Дана, чтобы он без промедления начал его осуществлять. Бесс, в свою очередь, призналась, что ей крайне полезно будет писать с натуры, а дикие пейзажи усовершенствуют ее вкус, который может стать слишком изнеженным здесь, среди изысканности и утонченности. – Я готова отвечать в новом городе за медицину, – заявила Нан, большая любительница смелых начинаний. – Когда ты его создашь, я как раз закончу учебу: в тех краях города́ растут очень быстро. – Дан не допустит в свой город ни одной женщины моложе сорока. Он их не жалует, особенно молодых и хорошеньких, – вставил Том, изнывавший от ревности, ибо в глазах Дана прочел глубокое восхищение перед Нан. – На меня это не распространяется, врачи – исключения из правил. Болеть в Дансвиле будут редко, ведь его жители станут вести здоровый и активный образ жизни, тем более что поедут туда люди молодые и энергичные. А вот травмы будут обычным делом – еще бы, дикий скот, скачки верхом, стычки с индейцами, все опасности Дикого Запада. Мне это как раз по душе. Мне бы побольше сломанных костей – хирургия очень интересная область, а тут ее и применять-то негде, – ответила Нан, которой не терпелось поскорее взяться за дело. – Тебя я возьму, доктор, буду только рад столь толковому образчику того, чего способны достичь на Востоке. Продолжай учиться, и я пришлю за тобой, как только там появится первая крыша. А потом, только ради тебя, сниму скальпы с парочки краснокожих или размозжу черепа десятку ковбоев, – рассмеялся Дан, которому пришлись по душе энергия и крепкое телосложение Нан – они выделяли ее среди других девушек. – Спасибо. Обязательно приеду. Позволишь пощупать твое предплечье? Великолепные бицепсы! Вот, мальчики, смотрите, как должны выглядеть настоящие мускулы. И Нан прочитала короткую лекцию, иллюстрируя ее положения жилистой рукой Дана. Том удалился в альков и глазел там на звезды, неистово взмахивая собственной правой рукой, как будто хотел свалить кого-то на землю. – А Тома определим в могильщики; ему понравится хоронить пациентов, загубленных Нан. Он как раз напустил на себя подходящее для этого занятия угрюмое выражение. Не забудь про него, Дан, – сказал Тед, привлекая всеобщее внимание к страдальцу в дальнем углу. Впрочем, дуться подолгу Том никогда не умел, и краткое затмение его разрешилось бодрым: – А давайте внесем предложение, чтобы всех больных желтухой, корью и холерой из нашего городка отправляли в Дансвиль; Нан будет довольна, а в таком потоке иммигрантов и каторжников никто не заметит ее ошибок. – Предлагаю основать новый город неподалеку от Джексонвиля или какого другого крупного города, чтобы обеспечить себе общество культурных людей. Там есть Платоновский клуб, его члены одержимы любовью к философии. Приезжих с Востока принимают очень тепло, а на такой благодатной почве новые предприятия всегда расцветают, – заметил мистер Марч, решив внести свою скромную лепту в разговор о будущем: он сидел среди старших и с удовольствием следил за оживленной беседой. Мысль, что Дан станет изучать Платона, очень всех позабавила, однако улыбкой на нее отозвался один только безобразник Тед; Дан же поспешил изложить еще один план, который зародился в его непоседливом мозгу. – Не знаю, выгорит ли у меня со скотоводством, но меня очень тянет к моим друзьям, индейцам из штата Монтана. Это мирное племя, и они отчаянно нуждаются в помощи: сотни умерли голодной смертью, потому что не могут за себя постоять. Сиу – племя боевое, в нем тридцать тысяч человек, поэтому правительство их боится и дает им все, что попросят. Чтоб им провалиться, этим чертям! – Дан осекся, когда нехорошее слово сорвалось с языка, потом сверкнул глазами и поспешно продолжил: – Так и есть, не собираюсь я просить прощения. Будь у меня хоть какие-то деньги, когда я у них оказался, я бы отдал этим бедолагам все до последнего цента – ведь их кругом обманули, они сидят и терпеливо ждут справедливости, после того как их согнали с их собственных земель туда, где не растет совсем ничего. При этом честные ходатаи многое могут изменить, вот мне и кажется, что я должен как-то им посодействовать. Я немного выучил их язык, да и сами они мне очень нравятся. У меня теперь несколько тысяч долларов за душой, и я не уверен, что имею право потратить их на себя, осесть на одном месте и радоваться жизни. Верно? Дан, раскрасневшийся, возбужденный силой собственных слов, посмотрел на своих друзей – образец целеустремленности и мужества; в этот момент все ощутили в сердцах трепет сочувствия, которое связывает людей узами жалости к несправедливо обиженным. – Давай, конечно! – воскликнула миссис Джо, немедленно загоревшись его идеей; чужие беды интересовали ее куда больше, чем удача. – Давай, конечно! – эхом откликнулся Тед, аплодируя, будто в театре. – И меня возьми с собой в помощь. Мне не терпится оказаться среди этих мужественных людей и стать следопытом. – Расскажи подробнее, а мы рассудим, благоразумное ли это начинание, – произнес мистер Лори, тут же решив про себя, что заселит свои пока еще не приобретенные земли в прериях индейцами из Монтаны, а также увеличит размеры пожертвований обществам, которые отправляют миссионеров к этим обиженным людям. Дан тут же пустился в рассказы о том, что видел среди индейцев дакота и других племен, населяющих северо-запад, – он повествовал об их бедах, терпении, отваге так, будто они были его братьями. – Меня они называют Дан Грозовая Туча, потому что не видели винтовки лучше моей. Черный Ястреб был мне лучшим другом, какого только можно пожелать, несколько раз спасал мне жизнь и научил меня всему, что может мне пригодиться, если я туда вернусь. У них сейчас времена тяжелые, а я хотел бы вернуть им свои долги. Все дружно навострили уши, Дансвиль начал утрачивать очарование. Потом осмотрительный мистер Баэр заметил, что один честный ходатай вряд ли сможет многое изменить, и при всем благородстве его устремлений целесообразнее будет тщательно все осмыслить, заручиться поддержкой влиятельных людей из соответствующих кругов, а прежде чем принимать окончательное решение, взглянуть на эти самые земли. – Я так и сделаю. Смотаюсь в Канзас, посмотрю, какие там перспективы. Я познакомился во Фриско[44] с одним парнем, который там бывал, – он хорошо отзывался о тех краях. Все дело в том, что разных дел так много, что я даже не знаю, с чего начать, иногда даже думаю, что лучше не было бы у меня никаких денег, – ответил Дан, озадаченно нахмурившись: так всегда поступают добросердечные люди, стремящиеся внести свою лепту в копилку хороших дел. – Деньги я оставлю у себя, пока ты не примешь окончательного решения. Ты у нас такой бессребреник, что подаришь их первому же встречному попрошайке. Отдам их в рост на то время, пока ты разбираешься, что и как, а тебе верну, когда придет время их вкладывать, согласен? – спросил мистер Лори, умудренный опытом собственной экстравагантной юности. – Благодарствуйте, сэр, я с большим облегчением с ними расстанусь. Придержите их, пока я не попрошу, а если на этот раз со мной что случится, оставьте себе и помогите еще какому бродяжке, как когда-то помогли мне. Таково мое завещание, будьте ему свидетелями. Мне сильно полегчало. Дан передал мистеру Лори кушак, в котором хранил свое невеликое достояние, и тут же расправил плечи, как будто с них свалился тяжкий груз. Никто и представить себе не мог, сколько всего произойдет, прежде чем Дан заберет обратно свои деньги, и насколько близко этот поступок окажется к его последнему волеизъявлению; мистер Лори как раз объяснял, как он собирается вложить эти деньги, когда жизнерадостный голос запел: Лицом наша Пегги бела, как снег, Тяните, братцы, канаты! Она не ворчит, если выпьет Джек, Тяните, братцы, канаты! Ушел он в море, в дальний поход, А дома верная Пегги ждет, Тяните, братцы, канаты! Именно в таком духе Эмиль всегда возвещал о своем появлении и через миг поспешно вошел вместе с Натом – тот весь день давал в городе уроки. Приятно было видеть, как просиял Нат, когда старый приятель едва не оторвал ему руку в крепком пожатии, еще приятнее – сознавать, что Дан с благодарностью помнит все, чем обязан Нату, и, в своем грубоватом духе, пытается этот долг вернуть; а приятнее всего – слушать, как два путешественника обмениваются впечатлениями и плетут пряжу россказней, дабы поразить сухопутных крыс и домоседов. После этого прибавления молодежи сделалось тесно в четырех стенах, в итоге представители младшего поколения перекочевали на веранду и расселись на ступенях, точно стайка ночных птах. Мистер Марч с профессором переместились в кабинет, Мег и Эми отправились готовить легкий десерт – кекс и фрукты, а миссис Джо с мистером Лори сели у высокого окна, вслушиваясь в болтовню, долетавшую снизу. – Вот они, лучшие из наших воспитанников! – произнесла она, указывая на группу внизу. – Другие мертвы или рассеялись по свету, а эти семеро мальчиков и четверо девочек – предмет моей особой гордости и утешения. Если включить сюда Элис Хит, получится дюжина, и у меня забот полон рот – я должна руководить этими юными жизнями, вкладывая в это все свои силы и способности. – Если вспомнить, какие они все разные и каково происхождение некоторых из них – а ничто не оказывает такого влияния, как семья, – мне представляется, что у тебя есть все основания собой гордиться, – сдержанно ответил мистер Лори, задержав взгляд на единственной светлой головке среди черных и каштановых, ибо молодая луна проливала один и тот же свет на всех. – За девочек я не переживаю; ими руководит Мег, а она настолько мудра, терпелива и ласкова, что у них наверняка все будет хорошо; что до мальчиков, бремя забот делается тяжелее с каждым годом, и с каждым их приездом я ощущаю, что они все больше от меня отдаляются, – вздохнула миссис Джо. – Они скоро совсем вырастут, и удерживать их я смогу лишь на единственной тоненькой ниточке, да и та может лопнуть в любой момент, как это произошло с Джеком и Недом. Долли и Джордж до сих пор любят сюда наведываться, и им я могу сказать свое слово; что до миляги Франца, он слишком глубоко порядочен, чтобы забыть свою родню. А вот за этих троих, которые того и гляди по новой отправятся в большой мир, я все-таки очень волнуюсь. Надеюсь, что доброе сердце не позволит Эмилю сбиться с пути, и Сидит на бушприте милок-херувим И Джека хранит от напастей. Нату впервые предстоит вылететь из гнезда, и он слаб, несмотря на все твое укрепляющее влияние; что до Дана, его так и не удалось укротить. Боюсь, и не удастся, если жизнь не преподаст ему суровый урок. – Он – славный малый, Джо, и я отчасти жалею, что он решил податься в земледельцы. Немного глянца – и он мог бы стать настоящим джентльменом, кто ведает, каких высот он достиг бы, оставшись здесь, с нами, – отвечал мистер Лори, облокачиваясь на стул миссис Баэр, как в добрые стародавние времена, когда им нужно было обсудить очередную тайную проказу. – Это было бы небезопасно, Тедди. Работа и вольная жизнь, которую он так любит, превратят его в хорошего человека, а это куда важнее, чем даже самый яркий глянец: легкая городская жизнь таит для него слишком много опасностей. Природу его не переделаешь – можно лишь посодействовать тому, чтобы она развивалась правильно. Все прежние позывы все еще при нем, их необходимо сдерживать – или он погубит себя. Я это вижу отчетливо, при этом любовь к нам – его хранительный оберег, и мы должны сберечь эту связь до тех пор, пока он не возмужает или не обзаведется связью более прочной. Миссис Джо говорила с большим жаром: Дана она знала лучше, чем кто бы то ни было, и прекрасно понимала, что ее жеребчик пока объезжен не до конца, связанные с ним надежды смешивались со страхами – она понимала, что такой человек никогда не сможет жить легкой жизнью. А еще у нее не было сомнений в том, что прежде, чем снова покинуть ее дом, он улучит тихую минутку и раскроет перед ней свою душу – и тогда она сможет должным образом предостеречь его или ободрить. Поэтому она выжидала, наблюдая за ним исподтишка, радуясь тому, как развились его задатки, мгновенно распознавая, какой именно ущерб нанесло ему человеческое общество. Ей очень хотелось, чтобы ее «подстрекатель» преуспел в жизни – ведь многие другие раньше предрекали ему нравственную погибель; она же давно усвоила, что люди – не глина, чтобы формовать их по собственному разумению, а потому довольствовалась надеждой на то, что из этого брошенного ребенка вырастет порядочный человек; на большее она не замахивалась. Да и эта надежда казалась призрачной – слишком много в нем было буйных замашек, неукротимых страстей и природного своеволия. Ничто не в состоянии было его сдержать, кроме единственной привязанности в его жизни: памяти о Пламфилде, страха огорчить верных друзей, гордости, более сильной, чем принципы, – эта гордость удерживала его от поступков, которые уронили бы его в глазах товарищей, испытывавших к нему любовь и восхищение, вне зависимости от всех его недостатков. – Не терзай себя, старушка; Эмиль – человек веселый и беззаботный, из тех, кто всегда выходит сухим из воды. За Натом я прослежу, а Дан встал на правильный путь. Пусть осмотрится в Канзасе и, если идея стать скотоводом утратит свое очарование, пусть возвращается к своим индейцам и творит там добро. Он как нельзя лучше подходит для этой необычной задачи – лично я надеюсь, что именно этим он и займется. Сражаться с угнетателями и дружить с угнетенными – это как раз то, что нужно его энергичной натуре, тем более что он лучше приспособлен к такой жизни, чем к разведению овечек и выращиванию пшеницы. – Очень на это надеюсь. Что там такое? – Миссис Джо подалась вперед, вслушиваясь: ее привлекло восклицание, вырвавшееся у Теда и Джози. – Мустанг! Настоящий, живой – мы сможем на нем ездить! Дан, ты просто молодчина! – воскликнул молодой человек. – А у меня – полный костюм индианки! Теперь я могу сыграть Намиоку, если мальчики решат ставить «Метамору»[45] , – добавила Джози, захлопав в ладоши. – А для Бесс – голова буйвола! Господи помилуй, Дан, зачем ты ей такие страсти притащил? – спросила Нан. – Решил, что ей полезно будет порисовать такую мощную, натуральную вещь. Ничего из нее не получится, если она так и будет возиться с разными расфуфыренными божками и лапочками-котятками, – заявил непочтительный Дан, который припомнил, что в последний его визит Бесс рассеянно перемещалась между двумя моделями: головой Аполлона и своим персидским котом. – Спасибо. Я обязательно попробую, а если не справлюсь, мы повесим эту голову в прихожей, чтобы она напоминала нам о тебе, – сказала Бесс, возмущенная оскорблением, которое нанесли ее личным богам, но слишком воспитанная, чтобы выказать это чем-то, кроме тона голоса, сладкого и холодного, точно мороженое. – Ты, полагаю, не захочешь приехать посмотреть на наш новый поселок вместе с остальными? Зачем тебе такая глушь? – спросил Дан, пытаясь вернуться к почтительному тону, которым мальчики когда-то обращались к своей принцессе. – Я надолго уезжаю учиться в Рим. Там сосредоточены вся красота и все искусство мира; чтобы ими насладиться, может не хватить целой жизни, – отвечала Бесс. – Рим – дряхлая пропыленная гробница в сравнении с «Садом богов»[46] и моими великолепными Скалистыми горами. Нет у меня интереса к искусству, а природа мне никогда не надоедает, и я мог бы показать тебе такие вещи, от которых твои старые мастера подскочили бы выше верхушек сосен. Приезжай и, пока Джози скачет верхом, будешь рисовать лошадок. Если ты не увидишь никакой красоты в диком табуне голов из ста, я уж ничем не смогу тебе помочь! – воскликнул Дан в безуспешной попытке описать мощь и грацию дикой природы – дарования ему явно не хватало. – Я когда-нибудь приеду к тебе с папой, посмотреть, чем они лучше лошадей из собора Святого Марка или с Капитолийского холма[47] . Не оскорбляй моих богов, тогда я попытаюсь полюбить твоих, – сказала Бесс, у которой зародилась мысль, что, возможно, на Западе есть на что посмотреть, пусть даже он пока не подарил миру ни Рафаэля, ни Микеланджело. – Договорились! Я лично считаю, что, прежде чем отправляться в заморские края, нужно изучить свою собственную страну – Новый Свет тоже достоин открытия, – начал Дан в попытке заронить в душу Бесс дорогую ему мысль. – У него есть свои достоинства, но не слишком многочисленные. В Англии женщины имеют право голоса, а мы – нет. Мне стыдно, что во многих благородных начинаниях Америка далеко не первая! – воскликнула Нан, придерживавшаяся самых передовых взглядов по поводу всевозможных реформ и крайне трепетно относившаяся к собственным правам – ведь за многие из них ей пришлось сражаться. – Ох, даже не начинай. Все вечно бранятся по этому поводу, обзываются и никак не могут договориться. Пусть сегодняшний вечер пройдет тихо и мирно! – взмолилась Дейзи, которая ненавидела разногласия так же сильно, как Нан их любила. – В новом городе, Нан, будешь голосовать, сколько тебе заблагорассудится; становись хоть мэром, хоть мировым судьей – бери на себя все заботы. Там всем будет полная воля – в противном случае я не смогу в нем жить, – сказал Дан, а потом добавил со смехом: – Смотрю, миссис Проказница и миссис Шекспир Смит так же расходятся во мнениях, как и в прежние времена. – Не будь разных мнений, мир никуда бы не продвинулся. Дейзи – милочка, но по натуре – старая клуша; приходится толкать ее в бок, так что следующей осенью она пойдет за меня голосовать. Деми нас сопроводит, чтобы мы осуществили то единственное, что нам пока доступно. – Сопроводишь их, Дьякон? – осведомился Дан, прибегнув к старому прозвищу, как будто оно ему нравилось. – В Вайоминге это отлично работает. – С превеликой радостью. Мама с тетушками проделывают это каждый год, а Дейзи поедет со мной. Она так и осталась моей лучшей половиной, куда я – туда и она, – заявил Деми, приобняв сестренку, которую обожал даже сильнее прежнего. Дан бросил на него завистливый взгляд, подумав, какое это счастье – такая привязанность; в этот момент его одинокая юность представилась ему особенно грустной – он припомнил все свои борения. Шумный вздох, который испустил Том, погасил всю сентиментальность; тот задумчиво произнес: – Я всегда хотел быть одним из близнецов. Приятно и уютно, когда кто-то всегда готов с радостью опереться на тебя и утешить, если другие девушки к тебе жестоки. Поскольку безответная страсть Тома была в семье предметом постоянного подшучивания, в ответ на эти слова зазвучал хохот – он стал только громче, когда Нан выхватила пузырек рвотного снадобья и с профессиональной серьезностью произнесла: – Понятно: ты за чаем объелся омарами. Четыре пилюли – и несварение как рукой снимет. Том вечно вздыхает и говорит вздор, когда съест лишнего. – Давай. Хоть что-то сладкое из твоих рук. – И Том мрачно захрустел пилюлями. – «Кто может исцелить болящий разум, из памяти с корнями вырвать скорбь»[48] , – трагическим тоном процитировала Джози со своей жердочки на перилах. – Поехали со мной, Томми, я сделаю из тебя настоящего мужчину. Бросай свои пилюли и порошки, посмотри на мир – и ты скоро напрочь забудешь, что у тебя есть сердце, да и желудок тоже, – предложил Дан, у которого имелась одна панацея от всех мыслимых бед. – Пошли со мной в рейс, Том. Хороший приступ морской болезни тебя закалит, а крепкий северо-восточный ветер унесет все горести. Можешь пойти корабельным врачом – обязанности плевые, а удовольствий хоть отбавляй. А если неласкова Нэнси с тобой, Не к сердцу ей форма морская, Снимайся с якоря – в новом порту Тебя приголубит другая, – добавил Эмиль: на всякую горесть и невзгоду у него имелся подходящий куплет, и он щедро делился ими с друзьями. – Я об этом подумаю, когда получу диплом. А потратить впустую три года единственной жизни – это не по мне. До тех пор… – Я никогда не покину миссис Микобер[49] , – прервал его Тедди, шумно всхлипнув. Том немедленно сбросил его со ступенек в мокрую траву, а когда они закончили угощать друг друга тумаками, звон чайных ложек возвестил, что подано куда более приятное угощение. В былые времена девочки обслуживали за столом мальчиков, чтобы те ничего не перепутали; теперь же молодые люди спешили обслужить дам, и молодых, и старых; этот незамысловатый факт отчетливо показывал, как время изменило все расклады. Как же все это было замечательно! Даже Джози сидела спокойно, дожидаясь, пока Эмиль принесет ей ягод, и наслаждалась собственной благовоспитанностью, но тут Тед стащил кекс у нее с тарелки, она немедленно позабыла про хорошие манеры и наградила его шлепком по костяшкам пальцев. Дану, как почетному гостю, единственному было позволено ухаживать за Бесс – она по-прежнему занимала в этом маленьком мирке самое почетное место. Том старательно выбирал для Нан самые лакомые кусочки, но его надежды сокрушила отрывистая фраза: – Я в такое время ничего не ем и тебе не советую: потом будут кошмары сниться. Послушно смиряя голодные спазмы, Том отдал тарелку Дейзи, а вместо ужина удовольствовался лепестками роз. После того как было уничтожено умопомрачительное количество полезной пищи, кто-то предложил: – Давайте споем! И зазвучала музыка. Нат играл на скрипке, Деми дудел в рожок, Дан бренчал на стареньком банджо, а Эмиль завел душещипательную балладу о крушении «Бесшабашной Бетси»; после этого все дружно запели старые песни, пока воздух воистину не «наполнился звуками музыки». Прохожие вслушивались, улыбались и заключали: – Весело сегодня в старом добром Пламе! Когда все разошлись, Дан остался на веранде, наслаждаясь теплым ветерком, долетавшим со скошенных лугов, – он же приносил с Парнаса цветочные запахи; Дан застыл в романтическом свете луны, и тут пришла, чтобы запереть двери, миссис Джо. – Смотришь сны наяву, Дан? – спросила она, думая про себя, что заветный миг, похоже, настал. Вообразите себе, как она была обескуражена, когда вместо интересного признания или нежного слова Дан повернулся к ней и в лоб объявил: – Очень покурить хочется. Миссис Джо посмеялась над своими сокрушенными надеждами и добродушно ответила: – Кури у себя в комнате. Главное – не подожги дом. Возможно, Дан приметил у нее на лице легкое разочарование, а может, память о том, что обычно следовало за такими мальчишескими выходками, тронула ему душу; он наклонился, поцеловал ее и шепотом проговорил: – Спокойной ночи, маменька. У миссис Джо немного отлегло от сердца. ---------- Глава пятая. Каникулы Глава пятая. Каникулы Все радовались тому, что следующий день был выходной, и долго просидели за завтраком, пока миссис Джо вдруг не воскликнула: – Глядите-ка, собака! На пороге появилась крупная борзая – пес стоял неподвижно, не сводя глаз с Дана. – Привет, дружище! Не мог подождать, когда я за тобой приду? Сам отвязался потихоньку? Ну, теперь крепись и сноси порку, как положено мужчине! – обратился к нему Дан, поднимаясь навстречу; пес встал на задние лапы, чтобы заглянуть хозяину в лицо, и гавкнул, будто бы решительно отрицая, что повинен в непослушании. – Ну ладно. Дон всегда говорит правду. – Дан обнял здоровенного пса, а потом добавил, глянув в окно, – вдалеке появились две фигуры, конская и человеческая: – Я свои пожитки на ночь оставил в гостинице – не знал ведь, что тут у вас и как. Пойдемте, познакомлю вас с Окту, моей кобылой-мустангом. Писаная красавица. Дан выскочил из комнаты, остальные поспешили за ним, чтобы поприветствовать новых гостей. Оказалось, что лошадь пытается подняться по ступеням, настолько ей не терпелось воссоединиться с хозяином; ее несчастный вожатый с трудом ее сдерживал. – Пусти ее, – распорядился Дан. – Она лазает, как кошка, и прыгает, как олениха. Ну, девочка, хочешь в галоп? – спросил он, когда его красавица забралась на ступени и радостно заржала – он погладил ее по храпу и хлопнул по блестящему боку. – Да, от такой лошади и я бы не отказался, – заметил Тед, преисполненный восторга и восхищения; именно ему предстояло заботиться об Окту на время отсутствия Дана. – А какие глаза умные! Кажется, сейчас заговорит, – добавила миссис Джо. – Она, в принципе, умеет говорить на человеческом языке. И почти все понимает. Верно, старушка? – И Дан прижался щекой к ее щеке – было видно, что вороная кобылка ему очень дорога. – А что значит «Окту»? – поинтересовался Роб. – Молния. Очень подходящая кличка, скоро сам увидишь. Черный Ястреб отдал мне ее в обмен на мою винтовку, и чего только мы вдвоем с тех пор не навидались. Она не раз спасала мне жизнь. Видите этот шрам? Дан указал на небольшой шрам, полускрытый под длинной гривой; обняв Окту рукой за холку, он поведал его историю: – Мы с Черным Ястребом как-то охотились на буйвола, но отыскали его далеко не сразу; припасы у нас закончились, а до Красной Оленьей реки, где находилось наше стойбище, была добрая сотня миль. Я уж решил, что нам конец, но мой храбрый приятель заявил: «Сейчас покажу, как мы протянем до тех пор, когда отыщем стадо». Мы как раз расседлали коней на ночь у небольшого пруда, рядом не было ни одной живой души, даже ни птички, вид на прерию открывался на много миль. И что, как вы думаете, мы сделали? – Дан взглянул на лица своих слушателей. – Накопали червей, как это делают австралийцы, – предположил Роб. – Наварили травы или листьев, – высказалась миссис Джо. – Может, набили желудки глиной – мы читали, что дикари иногда так поступают, – вставил мистер Баэр. – Убили одну лошадь! – воскликнул Тед, которому очень хотелось хоть небольшого кровопролития. – Нет, но взяли у одной немного крови. Вот здесь, глядите. Наполнили жестяную кружку, положили туда листья полыни, добавили воды, развели костерок и подогрели. Вкусно получилось, и мы крепко уснули. – Вряд ли Окту это понравилось. – Джози погладила лошадку, глядя на нее с искренним сочувствием. – Да она и ухом не повела. Черный Ястреб сказал, что мы так продержимся несколько дней и даже сможем двигаться при этом вперед – лошадям ничего не будет. Но на следующее утро мы все же отыскали буйволов, и я застрелил того самого, чью голову вам привез, – можно повесить ее на стену и распугать всех крыс. Свирепая морда, сами увидите. – А зачем этот ремень? – поинтересовался Тед, внимательно исследовавший индейское седло: один повод с трензелем, тут же лассо; вокруг шеи шла кожаная петля, о которой он и спросил. – Мы за него держимся, когда приходится лежать у лошади на боку, противоположном от врага, и стрелять из-под шеи на круговом галопе. Я тебе покажу. Дан вскочил в седло, спустился с лестницы и погнал лошадь по лужайке: он то сидел у Окту на спине, то скрывался до половины, повиснув на поводе и стремени, то соскакивал и бежал рядом – она явно наслаждалась этим спектаклем; Дон мчался следом в несказанном собачьем восторге: он вновь был на свободе и рядом с друзьями. Зрелище было великолепное: три диких создания наслаждались скачкой, и столько было в них энергии, грации и свободы, что ухоженная лужайка на миг предстала прерией, а зрители почувствовали, что после этого соприкосновения с другой жизнью собственная кажется им очень тихой и бесцветной. – Это лучше всякого цирка! – воскликнула миссис Джо, которой очень захотелось стать девочкой и промчаться галопом на этом скакуне – пойманной молнии. – Предчувствую, что работы у Нан будет хоть отбавляй – только успевай чинить кости, потому что Тед переломает их себе все до последней, пытаясь сравняться с Даном. – Несколько падений не повредит, а новое удовольствие и новая ответственность, безусловно, пойдут ему на пользу. С другой стороны, боюсь, Дан не сможет ходить за плугом, привыкнув к такому Пегасу, – откликнулся мистер Баэр, а вороная кобылка тем временем перескочила через калитку, промчалась по дорожке, остановилась по первому же слову и стояла, вздрагивая от возбуждения; Дан же спрыгнул на землю и дожидался аплодисментов. Зрители на них не поскупились, причем его любимице явно досталось больше, чем ему самому. Тед потребовал, чтобы урок езды ему дали немедленно, и очень быстро освоился в непривычном седле. Окту оказалась послушной, как ягненок, поэтому он поехал рысью в сторону колледжа – хвастаться. С холма торопливо спустилась Бесс – она видела скачку издалека; все собрались на веранде, Дан же сдернул покрывало с большого ящика, который срочная почта «скинула» перед дверью – выражаясь его собственными словами. Дан обычно путешествовал налегке, по-походному, и терпеть не мог, чтобы багаж превосходил объемы его видавшего виды саквояжа. Но раз уж теперь у него завелись кое-какие деньги, он решил обременить себя небольшой коллекцией трофеев, которые добыл луком и копьем, и привезти их домой, в дар друзьям. «Нас тут моль загрызет», – подумала миссис Джо, когда из ящика появилась лохматая голова, за ней – коврик из волчьей шкуры, чтобы ставить на него ноги, медвежья шкура – для того же употребления в кабинете у профессора – и индейские наряды, разукрашенные лисьими хвостами, для мальчиков. Отличные вещи, не очень подходящие для теплого июльского дня, но приняты они были с восторгом. Тед с Джози немедленно «нарядились», разучили боевую пляску и принялись изумлять своих друзей дикими скачками по дому и саду, с томагавками, луками и стрелами в руках – успокоились они, только когда устали. Красочные птичьи крылья, пышная трава из пампасов, ожерелья из раковин и прекрасные изделия из бисера, коры и перьев очень порадовали девочек. Минералы, наконечники стрел и неумелые зарисовки заинтересовали профессора, а когда ящик опустел, Дан презентовал мистеру Лори отдельный подарок – несколько индейских песен-плачей, записанных на бересте. – Для полноты картины нам теперь не хватает только вигвама. Меня так и подмывает накормить вас за ужином кукурузными лепешками и сушеным мясом, храбрые мои воины. После такого зрелища никто не станет есть баранину с горошком, – заметила миссис Джо, обозревая живописный беспорядок в длинной прихожей, где на цветастых коврах тут и там возлежали фигуры, украшенные перьями, мокасинами и бисером. – Лосиные носы, языки буйволов, бифштексы из медвежатины и жареный костный мозг мне больше по вкусу, но я не против смены меню; так что несите сюда барашка и это ваше зеленое мясо, – ответил Дан изнутри ящика, где он величественно расселся, будто вождь в окружении своего племени, а у ног его вытянулся могучий пес. Девочки принялись разбирать его вещи, однако далеко не продвинулись; до какого бы предмета они ни дотрагивались, оказывалось, что у него есть собственная история – захватывающая, смешная или невероятная; в общем, они так толком ничего и не сделали, пока мистер Лори не увел Дана. Как раз начались летние каникулы, и как любопытно было смотреть на замечательные перемены, которые приезд Дана и Эмиля привнес в тихую жизнь кружка ученых людей; с ними будто налетел живительный порыв свежего ветра. Многие студенты оставались на время каникул в колледже, а в Пламфилде и на Парнасе старались, как могли, скрасить их жизнь удовольствиями – ведь большинство были родом из дальних штатов, из бедных семей, возможностей развлекаться и приобщаться к культуре у них было мало. Эмиль, благодаря своему обаянию, пользовался колоссальной популярностью и среди юношей, и среди девушек и постоянно вращался в обществе, как это принято у моряков; Дан же явно робел при виде «прелестных ученых барышень», отмалчивался, оказавшись в их кругу, и смотрел на них, точно орел на стайку голубок. Сойтись со студентами ему оказалось проще, и он сразу же превратился в их героя. Дану пошло на пользу их искреннее восхищение его по-настоящему мужскими достижениями, ибо он очень остро ощущал пробелы в собственном образовании и часто гадал, не найдется ли в книгах уроков не менее ценных, чем те, которые он черпал из богато проиллюстрированного тома Природы. Несмотря на его молчаливость, девушки открыли для себя его многочисленные достоинства и взирали на Испанца (такое ему дали прозвище) с явственной благосклонностью; дело в том, что его черные глаза оказались куда красноречивее языка, так что добросердечные создания самыми разными прелестными способами выказывали ему свою дружескую заинтересованность. Дан это видел и старался соответствовать – не давая воли языку, окорачивая себя в грубоватости и вообще следя за тем, какое впечатление производят его слова и поступки, – ему очень хотелось прослыть воспитанным человеком. Дружеское общение согрело его одинокое сердце, просвещенное окружение подвигало проявлять лучшие стороны характера, а перемены, которые произошли за время его отсутствия и в других, и в нем самом, сделали родной дом едва ли не новым миром. После жизни в Калифорнии в нем казалось покойно и уютно – вокруг знакомые лица, помогающие забыть многое из того, о чем сам он сожалел, и поддерживающие в нем решимость окончательно завоевать доверие этих славных юношей и уважение этих невинных дев. Итак, днем были конные прогулки, гребля и пикники, по вечерам – музыка, танцы и театральные представления; все сходились на том, что таких веселых каникул не случалось уже много лет. Бесс сдержала слово: ее любимая глина покрывалась пылью, она же развлекалась с друзьями или занималась музыкой под руководством отца, который радовался свежим розам, расцветавшим на ее щеках, и смеху, который разогнал былую ее мечтательную задумчивость. Джози меньше ругалась с Тедом, поскольку Дан умел так на нее посмотреть, что она сразу же затихала, – и почти столь же благотворное действие он оказывал и на ее буйного кузена. Что касается этого непоседливого юноши, ему больше других помогла Окту: ее чары полностью затмили очарование велосипеда, который до того был главной отрадой его сердца. Он с утра до ночи скакал на неутомимой лошадке и стал заметно крепчать – к великой радости матери, которая опасалась, что ее бобовый стебелек растет слишком стремительно в ущерб здоровью. Деми, у которого деловая жизнь вызывала скуку, в свободное время утешался тем, что фотографировал всех, кого ему удавалось уговорить посидеть или постоять смирно, – неудач было множество, но выходили и совершенно замечательные снимки, ибо ему случалось очень выигрышно сгруппировать позировавших, а еще он обладал недюжинным терпением. Он, можно сказать, смотрел на мир через объектив своего фотоаппарата, и ему, похоже, страшно нравилось разглядывать своих ближних прищуренным взглядом из-под черного чехла. Дан был его отрадой – он получался замечательно и охотно позировал в мексиканском костюме, с лошадью и псом – всем хотелось получить отпечатки этих прекрасных снимков. Другой любимой натурщицей Деми была Бесс; в итоге он получил приз Выставки любительской фотографии за портрет кузины, на котором ее лицо, частично скрытое волосами, выступало из облака белого кружева, наброшенного на плечи. Гордый художник раздаривал отпечатки направо и налево; мы впоследствии расскажем трогательную историю одного из них. Перед долгой разлукой Нат старался проводить каждую свободную минутку рядом с Дейзи; миссис Мег слегка смягчилась, ибо ей представлялось, что расставание полностью излечит его от этой неуместной привязанности. Дейзи редко высказывалась на эту тему, но, когда оставалась одна, на ее нежное личико набегала грусть, а на платочек, на котором она с отменной аккуратностью вышила метку собственными волосами, скатывались несколько тихих слезинок. Она была уверена в том, что Нат ее не забудет, а вот собственная жизнь представлялась ей очень тоскливой без славного парнишки, с которым она дружила еще со времен игрушечной кухоньки и детских признаний на старой иве. Она была старомодной дочерью, покорной и ответственной, а к матери относилась с такой почтительностью, что всякое слово той становилось законом; ну а раз любовь под запретом, должно хватить и дружбы. Вот она и держала свои мелкие горести в себе, жизнерадостно улыбалась Нату и старалась украсить последние дни его пребывания в родном доме всевозможными удобствами и удовольствиями – от разумных советов и ласковых слов до полностью укомплектованного швейного набора на его будущее холостяцкое существование и коробочки лакомств для путешествия. Все время, свободное от учебы, Том и Нан проводили в Пламфилде, деля со старыми друзьями летние удовольствия; следующий рейс Эмиля обещал быть долгим, срок отсутствия Ната – неопределенным, а что касается Дана, никто и вовсе не знал, когда он теперь появится. Молодые люди чувствовали, что вступают в серьезную пору жизни, и, наслаждаясь старой компанией в погожие летние деньки, осознавали, что уже не дети, а потому, в перерывах между весельем, заводили рассудительные беседы о своих планах и надеждах – им важно было поделиться ими и помочь друг другу, прежде чем жизнь разведет их в стороны, каждого по своей стезе. В запасе у них оставалось всего несколько недель; и вот «Бренда» была готова к отплытию, Нату предстояло пуститься в путь из Нью-Йорка, Дан решил съездить его проводить; собственные планы успели оформиться у него в голове, и ему не терпелось приступить к их осуществлению. На Парнасе устроили в честь отбывающих прощальные танцы – все явились в лучших своих одеждах и в прекрасном настроении. Приехали Джордж и Долли, привезя с собой дух и утонченность Гарварда; приятно было смотреть на их сшитые по мерке костюмы и «мятые шляпы» – так Джози поименовала особую гордость и отраду их мальчишеских душ. Джек с Недом прислали наилучшие пожелания и искренние сожаления – но никто не скорбел из-за их отсутствия, ибо они принадлежали к тем, кого миссис Джо именовала своими «неудачами». Бедняга Том, как всегда, попал в переделку, облив голову какой-то чрезвычайно вонючей жидкостью в тщетной надежде заставить свои кудряшки распрямиться, как оно тогда было модно. Увы, непокорные лохмы лишь встали дыбом, а запах, как от нескольких парикмахерских, прилип к нему накрепко, несмотря на отчаянные попытки его истребить. Нан его к себе не подпускала и отмахивалась веером, едва его заметив; это была рана в самое сердце, и Том ощущал себя пери, изгнанной из рая[50] . Разумеется, друзья нещадно над ним потешались, и одна лишь неистребимая природная жизнерадостность удержала его от отчаяния. Эмиль щеголял в новенькой форме и танцевал с самозабвением, ве́домым лишь морякам. Он так и летал по залу, и партнерши быстро выдыхались, пытаясь за ним успеть; тем не менее все девушки объявляли, что ведет он – будто ангел: действительно, несмотря на стремительность, он никогда ни с кем не сталкивался; словом, Эмиль был счастлив и не испытывал недостатка в барышнях, желавших сделать его своим лоцманом. Поскольку официального костюма у Дана не было, его уговорили одеться в мексиканский наряд – он чувствовал себя вполне вольготно в штанах с многочисленными пуговицами и просторной куртке с цветастым кушаком, щеголевато закидывал яркий плед на плечо и производил неизгладимое впечатление, когда, звеня длинными шпорами, учил Джози новым для нее танцам или восхищенно закатывал глаза, глядя вслед некоторым юным блондинкам, заговорить с которыми он не решался. Мамочки восседали в алькове, оделяя молодежь булавками, улыбками и добрым словом – всех, особенно неуклюжих юнцов, которым подобные мероприятия были в новинку, и робких барышень, стеснявшихся своих вылинявших муслиновых платьев и стираных-перестираных перчаток. Приятно было видеть статную миссис Эми, которая шествовала под руку с рослым сельским юношей, выделявшимся грубыми сапогами и высоким лбом, или миссис Джо, плясавшую, как девчонка, с застенчивым пареньком, руки которого ходили вверх-вниз, точно ручки насоса, а лицо алело от смущения и гордости – ведь ему выпала честь наступать на ноги жене президента колледжа. На софе рядом с миссис Мег всегда находилось место для двух-трех девушек, а мистер Лори обихаживал этих простецких, бедно одетых барышень с такой сердечной галантностью, что сердца их таяли, а дух воспарял. Добрый профессор оделял всех такими же лакомствами, с лица его не сходила добродушная улыбка, а мистер Марч в кабинете вел беседы о греческой комедии с самыми серьезными джентльменами – из тех, чей могучий ум никогда не разменивается на фривольные радости. В длинной музыкальной гостиной, столовой, прихожей и на веранде тут и там мелькали барышни в светлых платьях, за каждой кто-то следовал тенью; воздух наполняли жизнерадостные голоса, а сердца и каблуки стучали в такт – домашний оркестр старался вовсю, и дружелюбная луна старательно добавляла сцене очарования. – Заколи мне платье, Мег; милый мой партнер из Дунбара едва не разорвал мне его «туточки», как говорил мистер Пеготти. Зато удовольствия он получил полной мерой, сталкиваясь с другими юношами и крутя меня, точно метлу. Я в такие моменты понимаю, что уже не так молода, как прежде, да и на ногу не так легка. Через десять лет мы, сестрица, превратимся в полных развалин; тут ничего не поделаешь. И миссис Джо удалилась в уголок, в сильном раздрае после своих благонамеренных усилий. – Я уверена, что располнею, а вот ты никогда не сидишь на месте, милочка, у тебя мясо на костях и не заводится; да и Эми до конца сохранит прекрасную фигуру. В своем белом платье с розочками она сегодня выглядит на восемнадцать, – отвечала Мег, старательно закалывая булавками разодранные кружева одной своей сестры и следя любящим взглядом за грациозными движениями другой; Мег, как и прежде, обожала Эми. То, что Джо набирает вес, было одной из излюбленных семейных шуток, и она всячески ее поддерживала, хотя пока разве что обрела силуэт почтенной матроны, очень ей шедший. Они как раз хохотали над тем, какие у них в будущем будут двойные подбородки, когда подошел мистер Лори, отвлекшийся от своих обязанностей. – Латаешь дыры, как обычно, Джо? Не умеешь ты чинно размяться, вечно возвращаешься в лохмотьях. Пойдем пройдемся по саду, освежимся перед ужином. Я хочу показать тебе несколько прелестных картинок, а Мег пусть послушает восторженные излияния картавой мисс Карр – я ее осчастливил, выдав ей в партнеры Деми. С этими словами Лори вывел Джо в музыкальную гостиную – она почти опустела, потому что по завершении последнего танца молодежь высыпала в сад и прихожую. Остановившись у первого из четырех высоких окон – оно выходило на широкую веранду, – Лори указал на стоявшую снаружи группу и заметил: – Это называется «Джек сошел на берег». С крыши веранды среди плетей винограда свисала пара длинных ног в синих штанинах и очень аккуратных туфлях; розы, собранные незримыми руками, явно сочлененными с упомянутыми ногами, падали на колени нескольким девушкам, которые стайкой белоснежных птиц расселись внизу на перилах; мужской голос, «подобный падучей звезде», напевал чувствительную песенку, которой слушатели внимали с величайшей благожелательностью: СОН МЭРИ Суровый край песчаных дюн Прекрасен ночью при луне, И башня, и широкий дол Блестят в серебряном огне, Спит Мэри – где ее моряк? (А Сэнди – в дальней стороне.) И тут раздался тихий зов: «Не плачь, о Мэри, обо мне!» Лицо от ложа оторвав, Вняла неведомой струне И видит – Сэнди рядом с ней, Он бледен, зыбок, как во сне. «О Мэри, холоден песок Там, на морском печальном дне, Где сплю я, от тебя вдали; Не плачь, о Мэри, обо мне! Три ночи злился ураган, Три дня швыряло нас, как трут, Пытались мы спасти свой челн, Но был напрасен этот труд. Я думал о тебе, мой свет, В последней гибельной волне, Шторм улетел и жизнь унес, Не плачь, о Мэри, обо мне. Готова будь, мой милый друг, К заветной встрече в том краю, Где без сомнений и тревог Мы обретем любовь свою». Запел петух – моряк исчез, Лишь тень качнулась на стене, Но, отлетая, дух шепнул: «Не плачь, о Мэри, обо мне». – Постоянная жизнерадостность нашего мальчика ценнее целого состояния. Никогда он не пойдет ко дну – непотопляемый дух будет удерживать его на плаву до конца жизни, – произнесла миссис Джо, когда песня отзвучала, раздались аплодисменты, а розы полетели в обратном направлении. – Это уж точно – и это истинное благословение, верно? Мы, склонные к хмурости, знаем, что это дорогого стоит. Я рад, что первая моя картинка пришлась тебе по душе. Идем смотреть вторую. Надеюсь, она еще не рассыпалась, только что была просто очаровательна. Называется «Отелло повествует Дездемоне о своих приключениях». Второе окно обрамляло весьма живописную группу из трех фигур. Мистер Марч в кресле, Бесс на подушечке у его ног – оба слушают Дана, а он, облокотившись о столбик, разглагольствует с необычайным оживлением. Пожилой джентльмен сидел в тени, а фигурка маленькой Дездемоны отчетливо вырисовывалась в ярком лунном свете, озарявшем лица и ее, и юного Отелло – история, которую он рассказывал с таким мастерством, полностью ее захватила. Яркая ткань у Дана на плече, смуглое лицо и выразительные жесты придавали картинке особую силу, и оба зрителя внимали с бессловесным удовольствием, пока миссис Джо не произнесла торопливым шепотом: – Я рада, что он скоро отбудет. Слишком живописная фигура, а у нас тут уйма сентиментальных барышень. Боюсь, что его мрачно-романтический стиль слишком сильно действует на наших простушек. – Этого не бойся; Дан пока не обтесался, да и вряд ли когда обтешется, хотя во многом он изменился к лучшему. Но как дивно моя королевна выглядит в этом мягком свете! – Милочка Златовласка всегда выглядит дивно. – И, бросив через плечо взгляд, полный гордости и приязни, миссис Джо двинулась дальше. Впоследствии в памяти у нее не раз всплывали и эта сцена, и собственные ее пророческие слова. Третья картина на первый взгляд показалась трагической, и мистер Лори с трудом подавил смешок, прошептав: «Раненый рыцарь», после чего указал на Тома: голова его была замотана большим носовым платком, он стоял на коленях перед Нан, а она извлекала шип или занозу из его ладони – с большим мастерством, если судить по блаженному выражению лица пациента. – Больно? – спросила она, поворачивая ладонь к свету, чтобы рассмотреть получше. – Ни капельки. Тащи дальше. Мне даже нравится, – отвечал Том, невзирая на боль в коленях и невосполнимый ущерб, нанесенный лучшим его брюкам. – Я скоро закончу. – Да хоть час тащи. Мне тут все равно лучше всего. Ничуть не тронутая его нежным замечанием, Нан напялила большие круглые очки и суховатым тоном произнесла: – Вот теперь все видно. Всего-навсего заноза, вот она. – У меня кровотечение. Перевяжешь мне руку? – осведомился Том в надежде растянуть удовольствие. – Вздор, пососи – и довольно. Только завтра поаккуратнее, если пойдешь в анатомичку. Чтобы заражения крови снова не случилось. – Зато ты тогда была ко мне добра. Жаль, что я руки не лишился. – Жаль, что ты головы не лишился. От нее сегодня пуще обычного несет скипидаром и керосином. Иди пробегись по саду – авось проветришься. Наблюдатели отошли, боясь выдать себя смехом, Рыцарь умчался прочь в полном отчаянии, а Прекрасная Дама зарылась носом в цветок высокой лилии, чтобы перебить неприятный запах. – Бедняга Том, участь его тяжела, а кроме того, он попусту тратит время! Дай ему совет бросить ухаживания и заняться делом, Джо. – Уже давала, Тедди, и не раз; но чтобы мальчик вошел в ум, понадобится серьезное потрясение. Я с интересом дожидаюсь, какую форму оно примет. Ах ты господи! А это что такое? Вопрос был весьма уместный, ибо на грубо сколоченной табуретке стоял Тед, пытаясь позировать на одной ноге, вытянув другую и размахивая обеими руками. Джози, окруженная несколькими юными приятельницами, пристально наблюдала за его мучениями, причем все они рассуждали о «крылышках», «золотом поясочке» и «миленькой шапочке». – Это, видимо, называется «Меркурий в попытках взлететь», – заметил мистер Лори, вглядываясь сквозь кружевную занавеску. – Повезло же мальчику с длинными ногами! Как он с ними управится? Они готовятся представлять живые картины – и я уверена, что они перепутают всех моих богов и богинь, если никто не покажет им, как правильно, – заметила миссис Джо, наслаждаясь этой сценкой. – Ага, получилось! Вот теперь – идеально! – Посмотрим, долго ли ты продержишься! – закричали девушки. Тед на миг поймал равновесие, упершись носком одной ноги в решетку. К сожалению, весь вес ему пришлось при этом перенести на другую ногу, соломенное сиденье табуретки проломилось, и крылатый Меркурий рухнул вниз под громкий хохот зрительниц. Поскольку крепко прикладываться о землю ему было не впервой, он ловко поднялся и радостно запрыгал на одной ноге, изображая джигу, – вторая так и застряла в табуретке. – Спасибо тебе за четыре прелестные картинки. Ты подарил мне одну мысль: нам стоит как-нибудь устроить такие вот живые картины, переходя всей компанией с места на место. Это будет ново и впечатляюще: предложу нашему управляющему, а все лавры достанутся тебе, – заявила миссис Джо, пока они шагали в сторону комнаты, откуда доносился звон стекла и фарфора и где возбужденно маячили черные сюртуки. Последуем за нашими старыми друзьями и побродим среди молодежи, подслушивая, – тем самым мы свяжем в один узел всевозможные ниточки, которые помогут в дальнейшем ткать ткань нашей истории. Джордж и Долли находились в столовой: оказав дамам все необходимые услуги, они теперь стояли в углу и поглощали всевозможные яства, в тщетной попытке скрыть здоровый аппетит под маской элегантного безразличия. – Отличный сыр, у Лоренса всегда все на высшем уровне. И кофе первоклассный, а вот вина нет вовсе, и очень зря, – заметил Тюфяк, по-прежнему заслуживавший этого прозвища: он был дородным юношей с набрякшими веками и одутловатыми щеками. – Говорит – мальчикам вино вредно. Да уж, видел бы он нас на какой вечеринке! Вот уж где действительно «хлещет во все трюмы», как выразился бы Эмиль, – отвечал денди Долли, аккуратно расправляя салфетку поверх блестящего пластрона, на котором одинокой звездой сверкал бриллиант. Он почти полностью избавился от заикания, однако, как и Джордж, ронял слова с высокомерной снисходительностью, которая, наряду с пресыщенным выражением, создавала уморительный контраст их юным лицам и дурацким замечаниям. Оба были добряками, но прямо-таки лопались от чванства по поводу того, что теперь они – второкурсники и пользуются всеми свободами студенческой жизни. – А малышка Джози делается чертовски красивой, верно? – произнес Джордж, испустив долгий удовлетворенный вздох – первый кусок мороженого медленно покатился по его горлу. – Гм… так себе. Мне куда больше по вкусу принцесса. Сам знаешь, я предпочитаю блондинок, царственных и элегантных. – Да, Джози слишком уж вертушка, с ней танцевать – что с кузнечиком. Я попробовал и замучился. А вот мисс Перри – очень хороша собой, и нрав у нее легкий. Пригласил ее на вальс. – Не выйдет из тебя путного танцора. Слишком уж ты ленив. А вот я готов вести любую девушку и перетанцевать любого парня. Я всегда был силен в хореографических упражнениях. И Долли перевел взгляд со своих аккуратных ботинок на сверкающий камень с заносчивым видом молодого индюка. – Мисс Грей тебя зовет. Еда у нее кончилась. Проверь заодно, не опустела ли тарелка у мисс Нельсон, сделай мне такое одолжение. Не хочу торопиться с мороженым. И Джордж остался в безопасном уголке, а Долли пошел пробиваться сквозь толпу, дабы исполнить свой долг, и вернулся сильно взлохмаченный и с пятном от салатной заправки на манжете. – Да чтоб этих деревенских увальней! Топают, не разбирая дороги, прямо как тараканы, и разводят несусветную грязь. Сидели бы, уткнувшись в свои книги, и не лезли в общество. Все равно не получится. Чтоб его, это пятно. Потри, пожалуйста, а я пока заморю червячка – умираю с голоду. В жизни не видел, чтобы девушки столько лопали. Вот доказательство, что им вредно так много учиться. Я вообще не люблю студенток, – проворчал Долли, которому сильно испортили настроение. – Это уж верно. Дамам столько есть не пристало. Им должно быть довольно мороженого и кусочка кекса, да и те нужно кушать элегантно. Не люблю смотреть, как девушка наворачивает. Нам, мужчинам, после всех наших тяжких трудов без этого никак, и чтоб я провалился, если я не ухвачу еще парочку меренг, прежде чем они закончатся. Эй, официант! Принесите нам вон то блюдо, да поживее! – распорядился Тюфяк, ткнув пальцем в юношу в довольно обтрепанном сюртуке, который проходил мимо с подносом, уставленным бокалами. Распоряжение было выполнено незамедлительно, но у Джорджа тут же напрочь отбили аппетит, потому что Долли, поднявший глаза от своего попорченного сюртука, воскликнул, состроив перепуганную гримасу: – Ну ты даешь, дружище! Это же Мортон, главный умник мистера Баэра. Знает все на свете, мозгов полная голова и, похоже, получит все мыслимые награды. Долго тебе теперь это будут припоминать. И Долли рассмеялся так заливисто, что с ложечки его упало мороженое и приземлилось на голову сидевшей внизу леди, – словом, он тоже попал в переделку. Оставим их предаваться отчаянию и послушаем, о чем перешептываются две барышни – они удобно устроились в тихой нише и ждут, когда их поклонники насытятся. – Верное дело, приемы у Лоренсов всегда ужас какие миленькие. А тебе нравится? – спрашивает та, что помладше, и озирается с заинтересованным видом человека, мало привычного к таким удовольствиям. – Очень нравится, вот только мне всегда кажется, что я не так одета. Дома мои платья выглядят вполне элегантными – я думала, что здесь смогу затмить абсолютно всех, а в результате выгляжу глупой провинциалкой. Заводить новые нет ни денег, ни времени – даже если бы я знала, какие нужны, – отвечала вторая, окинув тревожным взглядом свой ярко-розовый шелковый наряд с отделкой из дешевого кружева. – Попроси миссис Брук объяснить тебе, как доводить платья до ума. Со мной она была очень любезна. У меня есть зеленое шелковое платье, оно выглядело ужас как дешево и нелепо рядом со здешними нарядами, так что я очень стеснялась и в конце концов спросила, сколько будет стоить платье вроде того, которое на миссис Лоренс; оно на вид совсем простое и элегантное, и я решила: вряд ли дорого, – но оказалось, это индийский муслин и валансьенские кружева, – понятное дело, мне такое не по карману. И тут миссис Брук сказала: «Дополните зеленый шелк муслином, в волосы вплетите цветки хмеля или другие – но главное белые, а не розовые, и получится очень симпатичный туалет». Правда ведь он хорош и очень мне к лицу? – И мисс Бертон оглядела себя с ребячливым удовлетворением: со вкусом подобранное дополнение облагородило крикливый цвет платья, а колокольчики хмеля шли к ее рыжим волосам куда больше, чем розы. – Очень миленько, я им как раз восхищалась. Я тоже так поступлю, спрошу про свое алое платье. Миссис Брук научила меня, как избавиться от головной боли, а Мэри Клей перестала страдать от несварения после того, как бросила пить кофе с горячим хлебом. – А миссис Лоренс посоветовала мне побольше ходить, бегать и посещать гимнастический зал, чтобы распрямить плечи и раскрыть грудную клетку – фигура у меня стала гораздо лучше. – А ты знаешь, что мистер Лоренс оплачивает все счета Амелии Меррил? У нее отец разорился, и она страшно страдала, что придется бросить учебу; но он такой добрый человек – помог ей и все исправил. – Да, а профессор Баэр по вечерам приглашает к себе некоторых студентов и помогает им заниматься, чтобы они не отставали от остальных; а когда Чарльз Мэки в прошлом году заболел лихорадкой, миссис Баэр лично за ним ухаживала. Они, как Бог свят, самые лучшие и самые добрые люди на всем свете. – Я тоже так думаю, и никогда я не жила так счастливо и с такой пользой, как здесь. И обе барышни на миг позабыли о своих нарядах и о вкусном ужине и подняли полные любви и благодарности глаза на своих друзей, которые стремились усовершенствовать не только их умы, но также их тела и души. А теперь перенесемся к оживленной компании, которая ужинает на лестнице: вверху, будто морская пена, – девушки, внизу, куда опускаются самые тяжелые частицы, – осадочная порода из юношей. Эмиль ни за что не будет просто сидеть, если можно примоститься повыше, на какой-нибудь жердочке, – и он украшает собой перила; Том, Нат, Деми и Дан устроились на ступенях и старательно жуют: их дамам уже поднесены всевозможные яства, кавалеры заслужили минутку отдыха – и теперь наслаждаются им, не отрывая глаз от приятнейшего зрелища. – Жаль, что мальчикам надо уезжать. Без них будет жуть как скучно. Они ведь больше не дразнятся, стали воспитанными, и мне с ними очень хорошо, – заметила Нан, пребывавшая в тот вечер в необычайно великодушном настроении, поскольку Том после своей незадачи приставал к ней меньше обычного. – И мне тоже жаль; да и Бесс сегодня тоже переживала, хотя в принципе не очень любит мальчиков, если только они не образцы безупречного воспитания. Она рисует голову Дана и еще не совсем закончила. Я раньше не видела, чтобы она так уходила в работу, а получилось действительно очень хорошо. Он ведь такой яркий, рослый – я как его вижу, сразу вспоминаю Умирающего гладиатора или еще какую античную статую. А, вот и Бесс! – Милочка, как ты сегодня изумительно выглядишь! – проговорила Дейзи, взмахнув рукой: подошла принцесса под ручку с дедушкой. – Вот уж не думала, что из него толк выйдет. Помнишь, мы его когда-то называли «скверным мальчишкой» и думали, что он станет пиратом или еще чем-нибудь ужасным, потому что он так злобно на нас смотрел и иногда употреблял плохие слова? А теперь он красивее всех остальных мальчиков, так занимательно рассказывает истории, строит интересные планы. Мне он очень нравится; такой взрослый, сильный, независимый. Надоели мне эти маменькины сынки и книжные черви, – в обычной своей решительной манере высказалась Нан. – Ну уж не красивее Ната! – вскричала верная Дейзи, сличив два лица: одно – на удивление жизнерадостное, другое – с налетом сентиментальной печали даже сейчас, во время поглощения кекса. – Дан мне очень нравится, и я рада, что все у него хорошо. При этом он меня утомляет, и я до сих пор его побаиваюсь. Спокойные люди мне больше по душе. – Жизнь – борьба, и мне нравятся стойкие борцы. Мальчики вообще слишком беспечны, не понимают, как все серьезно и что такое упорный труд. Посмотри на этого нелепого Тома – транжирит время попусту и выставляет себя на посмешище только потому, что ему не дают желаемого, – так младенцы ревут, требуя луну. А меня этот вздор выводит из себя, – заявила Нан, посмотрев на бодрого Томаса, который исподтишка запихивал миндальное печенье Эмилю в туфли и вообще пытался всеми силами скрасить свое изгнание. – Другую девушку тронула бы такая преданность. Мне она кажется очень романтичной, – возразила Дейзи, скрывшись за своим веером, ибо совсем рядом сидели и другие девушки. – Ты – сентиментальная гусыня, не тебе судить. Вот Нат, когда вернется, будет, в отличие от него, настоящим мужчиной. Хорошо было бы и Тому с ним поехать. Я вот как считаю: если мы, девушки, имеем влияние на кого-то из молодых людей, влияние это нужно использовать им на благо, а не баловать их, превращая себя в рабынь, а их – в тиранов. Пусть докажут, на что способны и кем могут стать, а уж потом просят чего-то от нас, давая нам возможность что-то доказать тоже. Вот тогда мы поймем, что из себя представляем, и не наделаем ошибок, о которых потом будем сожалеть до конца жизни. – Полностью с тобой согласна! – воскликнула Элис Хит, которая была Нан очень по душе и уже выбрала себе профессиональное поприще, как и положено сильной и здравомыслящей девушке. – Просто дайте нам возможность и потерпите, пока мы себя не проявим. От нас ожидается, что мы умом не уступим мужчинам, но им на протяжении многих веков оказывали всю мыслимую помощь, а у нас не было почти ничего. Предоставьте нам равные возможности – посмотрим, к чему это приведет через несколько поколений. Я – за справедливость, а ее почти не существует. – Все издаешь боевой клич свободы? – поинтересовался Деми, перевесившись через перила. – Поднять знамя! А я постою рядом и, если понадобится, подам руку помощи. Впрочем, если в этот фургон впряглись вы вдвоем с Нан, помощь уже не понадобится. – Ты для меня великое утешение, Деми, и в любом затруднении я только к тебе и буду обращаться, потому как ты честный парень и никогда не забываешь о том, сколь многим обязан маме, сестре и тетушкам, – продолжила Нан. – Мне по душе мужчины, способные рассуждать честно и признавать, что никакие они не боги. Да и с чего нам считать их богами, если эти неземные создания постоянно совершают нелепые ошибки? Видели бы вы их в болезни, как я, – сразу бы все про них поняли. – Лежачего не бьют; будь милосердна и делай так, чтобы мы относились к тебе с еще большим доверием и благоговением! – взмолился из-за перекладин Деми. – Мы будем к вам добры, если вы будете к нам справедливы. Даже не щедры, а попросту справедливы. Прошлой зимой я ходила на дебаты по поводу избирательного права в законодательное собрание; много я в своей жизни наслушалась беспомощного и пошлого щебета, но этот был и вовсе ни в какие ворота; и эти мужчины представляют наши интересы! Мне было стыдно за них, их жен и матерей. Я хочу, чтобы мои интересы представлял умный мужчина, а не идиот – раз уж мне не позволено делать это самой. – Нан оседлала любимого конька. Сейчас нам всем достанется! – воскликнул Том, раскрывая зонтик, дабы заслонить свою несчастную голову; дело в том, что Нан говорила громко и убежденно, а в этот момент ее возмущенный взгляд случайно упал на него. – Давай продолжай! Я все записываю, обильно снабжая ремаркой «бурные аплодисменты», – добавил Деми, демонстрируя карандаш и блокнот – чистый Дженкинс. Дейзи сквозь прутья ущипнула его за нос, поднялся изрядный переполох, ибо Эмиль выкрикнул: «Стоп машина, риф прямо по курсу!» – Том громко зааплодировал, Дан поднял глаза, как будто перспектива потасовки, пусть даже и словесной, крайне его прельщала, а Нат решил поддержать Деми, ибо стоял как раз в нужном положении. В этот переломный момент, когда все смеялись и говорили хором, из прихожей второго этажа выплыла Бесс и ангелом-мироносицей глянула на шумную компанию, а потом осведомилась, с изумлением во взгляде и улыбкой на лице: – Что там такое? – Митинг протеста. Нан и Элис вышли на тропу войны, а нас посадили за решетку и сейчас приговорят к смерти. Изволит ли ваше высочество разрешить спор? – откликнулся Деми, ибо весь шум тут же стих: никто не позволял себе буйствовать в присутствии принцессы. – У меня для этого мудрости недостаточно. Я посижу и послушаю. Продолжайте, прошу вас. – И Бесс устроилась над ними, беспристрастная и безмятежная, точно статуя Правосудия – только вместо меча и весов у нее были веер и букетик цветов. – Ладно, дамы, высказывайте свои претензии, только не казните нас раньше утра; как только все наедятся, будут танцевать лендлер, и на Парнасе ждут, что каждый мужчина исполнит свой долг. Первой выступит госпожа президент Проказница, – объявил Деми, которому такие развлечения нравились куда больше, чем тот легкий флирт, который допускали в Пламфилде – да и то лишь потому, что запретить его полностью было невозможно и он считался частью программы обучения, как совместного, так и нет. – Могу сказать только одно, а именно, – деловито начала Нан, хотя глаза ее сверкали одновременно и озорством, и серьезностью, – я хотела бы спросить у каждого из присутствующих здесь мальчиков, что он думает по этому поводу. Дан и Эмиль успели повидать свет, а значит, определились в своих суждениях. У Тома и Ната уже много лет на глазах – пять типичных примеров. Деми – наш человек, мы им очень гордимся. То же и Роб. Тед у нас – точно флюгер, Долли и Джордж, понятное дело, душой старики, хотя и студенты, а девушки из Гёртона[51] давно опередили мужчин. Командор, готовы давать показания? – Так точно, шкипер. – Верите ли вы в избирательное право для женщин? – Да благословит Господь вашу милую головушку! Верю и пришлю вам целую команду девушек по первому слову. Чем они хуже всех этих газетных писак – тоже способны снять мужчину с якоря. Да уж, каждому из нас нужна женщина, которая способна верным и безопасным курсом отвести его в порт. Так почему же и на борту судна, и на берегу нам не питаться с ними из одного котла, если известно, что без них мы обязательно сядем на мель? – Отлично сказано, Эмиль! После такой складной речи Нан наверняка назначит тебя своим первым помощником, – заявил Деми, тогда как девушки зааплодировали, а Том насупился. – А ты, Дан? Ты так сильно любишь собственную свободу – согласен ли, что и другие имеют на нее право? – Берите, сколько вздумается, и я готов отлупить любого, кто из вредности скажет, что вы ее не заслужили. Этот краткий и выразительный ответ явно пришелся по душе деятельной госпоже президенту, и она просияла, глядя на сенатора от Калифорнии, а потом отрывисто произнесла: – Нат все равно не решится объявить, что он на другой стороне, даже если бы это и было так; надеюсь, впрочем, что ему хватит духу высказать свое мнение – по крайней мере, когда мы выйдем на поле битвы – и не остаться среди тех, кто дожидается конца сражения, чтобы потом бить в барабаны, примкнув к победителям. Все сомнения миссис Проказницы были решительно отметены, и она пожалела о своих резких словах, потому что Нат поднял голову: лицо его горело, но на нем, как и в его манерах, читалась доселе невиданная решимость. Он произнес тоном, который тронул каждого: – Я был бы самым неблагодарным из всех людей, если бы не любил и не ценил женщин и не был бы готов им служить всем сердцем и душой, ибо только им я обязан тем, чем стал и еще стану. Дейзи захлопала в ладоши, а Бесс бросила Нату на колени свой букет; остальные девушки, весьма довольные, замахали веерами; искренность чувства придала этому краткому высказыванию особое красноречие. – Томас Бэнгс, пройдите в зал суда и говорите правду, только правду и ничего, кроме правды, – если сумеете, – распорядилась Нан, постучав по дереву, чтобы призвать присутствовавших к тишине. Том закрыл зонтик, поднялся, воздел руку и торжественно произнес: – Я верю во все виды избирательного права. Я восхищаюсь всеми женщинами и готов в любой момент умереть, если это поможет их правому делу. – Куда тяжелее – а значит, и куда почетнее – жить и работать во имя наших интересов. Мужчины всегда готовы за нас умереть, но не подарить нам жизнь, достойную этого имени. Дешевые сантименты и кривая логика. Сойдет, Том, главное – чтобы слова не оказались пустыми. Итак, суть вопроса нам ясна, а теперь прервемся, ибо настал час праздничной гимнастики. Я рада, что старый добрый Плам подарил миру целых шесть истинных мужчин, и надеюсь, что они и далее будут верны этому дому и принципам, которые им тут внушили, куда бы ни привел их жизненный путь. Ну, девушки, довольно сидеть на сквозняке, а вы, мальчики, не пейте холодную воду, когда разгорячитесь. Завершив разговор столь характерной тирадой, Нан покинула свое место – а девушки отправились наслаждаться одним из немногих доступных им прав. ---------- Глава шестая. Слова на прощание Глава шестая. Слова на прощание Следующий день был воскресным, и большая компания старых и малых отправилась в церковь – кто-то пешком, кто-то в повозке, но все в равной степени наслаждались солнечной погодой и счастливым покоем, который так освежающе действует на нас по завершении недельных трудов и забот. У Дейзи болела голова, и тетя Джо осталась дома составить ей компанию, прекрасно зная, что боль куда более невыносимая терзает нежное сердечко, которое честно пытается побороть любовь – но она только делается сильнее с приближением разлуки. – Дейзи известны мои желания, и я ей полностью доверяю. Проследи за Натом, дай ему однозначно понять, что не должно быть никаких «ухаживаний» – в противном случае я запрещу им переписку. Мне очень неприятно проявлять такую твердость, но моей малышке еще слишком рано связывать себя какими бы то ни было обязательствами, – заявила миссис Мег, шурша юбками лучшего своего серого шелкового платья и дожидаясь Деми, который неизменно сопровождал свою набожную маменьку в церковь – то был примирительный жест, искупавший то, что в иных вещах он поступал вопреки ее воле. – Конечно, милая; я нынче, точно паук, притаилась в засаде и поджидаю всех троих мальчиков – мне нужно как следует поговорить с каждым. Они знают, что я хорошо их понимаю, и рано или поздно всегда открывают мне душу. Ты сегодня – прямо миленькая пухленькая квакерша[52] , Мег; никому и в голову не придет, что этот взрослый юноша – твой сын, – добавила миссис Джо, когда вошел Деми, так и сияя воскресной опрятностью, от на совесть начищенных сапог до гладко причесанных каштановых волос. – Ты мне просто льстишь, чтобы я смягчилась в отношении к твоему мальчику. Знаю я твои ухватки, Джо, и меня ими не проймешь. Будь тверда и огради меня от неприятной сцены. Что касается Джона, пока он доволен своей старушкой-маменькой, мне решительно все равно, что думают другие, – отвечала миссис Мег, с улыбкой принимая букетик душистого горошка и резеды, который ей принес Деми. После этого, аккуратно застегнув свои светло-серые перчатки, она взяла сына под руку и гордо зашагала к карете, где дожидались Эми и Бесс; миссис Баэр же крикнула им вслед, как это раньше делала мумуля: – Девочки, носовые платки не забыли? Все они улыбнулись этим знакомым словам, и над отъезжающей каретой взметнулись три белых флага, оставив паука дожидаться первой мухи. Долго ждать не пришлось. Дейзи лежала, прижав мокрую щеку к маленькому сборнику гимнов, которые они, бывало, пели вдвоем с Натом; миссис Джо отправилась бродить по лужайке – со своим большим пышным зонтиком она была очень похожа на ходячий гриб. Дан еще раньше отбыл на десятимильную прогулку, и считалось, что Нат его сопровождает, однако он вскоре тайком прокрался обратно в дом, не в силах удалиться от «Давкота» или провести хоть миг вдали от своего идола в этот последний день. Миссис Джо мгновенно его приметила и поманила на деревянную скамейку под старым вязом, где можно было невозбранно обменяться задушевными словами, не сводя при этом глаз с особого окошечка с задернутой белой занавеской, наполовину скрытого виноградной лозой. – Тут так хорошо и прохладно. Не угнаться мне сегодня за Даном – день жаркий, а он несется, как паровоз. Отправился на болото, где раньше жили его любимые змейки, – я отпросился и отстал, – сообщил Нат, обмахиваясь соломенной шляпой, хотя день был умеренно теплый. – Я этому только рада. Посиди со мной, передохни и давай поговорим по душам. Мы оба в последнее время были так заняты, что я почти ничего толком не знаю о твоих планах, но хочу знать, – откликнулась миссис Джо, уверенная, что хотя разговор, может, и начнется с Лейпцига, но рано или поздно вернется в Пламфилд. – Вы очень добры, я и сам мечтал об этом. Я до сих пор не понял, насколько далеко уезжаю, – видимо, и не пойму, пока мы не отчалим. Но это прекрасное начало карьеры, и я прямо не знаю, как смогу отблагодарить за это мистера Лори, да и вас тоже, – произнес Нат дрогнувшим голосом; он был юношей мягкосердечным и крепко помнил чужую доброту. – Отблагодарить нас очень просто: оправдай наши надежды и ожидания, дружок. В той новой жизни, в которую ты вступаешь, тебя ждут тысячи испытаний и искушений, а рассчитывать придется лишь на собственную осмотрительность и смекалку. Вот и настанет время проверить все те принципы, которые мы пытались тебе внушить, посмотреть, насколько они тверды. Понятное дело, ты будешь допускать ошибки – их все допускают, – но не отступайся от своей совести и не плыви по воле волн. Будь бдителен и не забывай молиться, дорогой Нат; пока руки делаются искуснее, пусть и голова становится мудрее, а вот сердце пусть остается столь же целомудренным и горячим, как и сейчас. – Я буду очень стараться, матушка Баэр, оправдать все ваши ожидания. Я знаю, что многому научусь по части музыки – уж как без этого, а вот очень мудрым, боюсь, никогда не стану. Ну, а что касается сердца – вам же известно, что я оставляю его здесь и в надежных руках. Нат произнес эти слова, пристально глядя на то самое окошко с любовью и тоской, сообщившими мужество и печаль его безмятежному лицу, – сразу стало ясно, насколько крепко держит его эта мальчишеская привязанность. – Об этом я тоже хотела поговорить, и я знаю, что ты простишь мне некоторую резкость, ибо я сочувствую тебе всем сердцем, – произнесла миссис Джо, радуясь, что может поднять эту тему. – Да, прошу вас, давайте говорить про Дейзи! Я только о том и думаю, что потеряю ее в разлуке. Надежд у меня нет – я ведь не прошу о невозможном, вот только, где бы я ни оказался, я не смогу ее разлюбить! – воскликнул Нат со смесью неистовства и отчаяния на лице – миссис Джо даже перепугалась. – Выслушай меня, я постараюсь вас обоих утешить и заодно дать добрый совет. Я знаю, что Дейзи к тебе неравнодушна, но мать ее против, а Дейзи у нас девочка хорошая и слушается маму. Молодым людям кажется, что они не в состоянии измениться, при этом они меняются самым изумительным образом, причем почти никто не умирает от разбитого сердца. Джо улыбнулась, вспомнив, как некогда пыталась утешить еще одного мальчика, а потом негромко продолжила – Нат слушал так, будто с уст ее срывался его приговор. – Произойдет одно из двух. Либо ты найдешь и полюбишь кого-то другого, либо – это даже и лучше, – погрузившись в учебу и обретя в этом счастье, спокойно дождешься того дня, когда все для вас обоих разрешится. Дейзи, полагаю, многое забудет после твоего отъезда и будет рада тому, что вы остались просто друзьями. В любом случае куда благоразумнее не связывать себя никакими зароками; тогда оба вы останетесь свободными и, встретившись через год-другой, возможно, посмеетесь над этой романтической историей, увядшей на корню! – Вы правда так думаете? – осведомился Нат, так проникновенно взглянув на нее, что пришлось сказать правду, ибо в этих полных искренности голубых глазах светилась вся его душа. – На самом деле нет! – ответила миссис Джо. – И как бы вы поступили на моем месте? – спросил Нат, и в голосе его прозвучала властность, которой никто еще не слышал от этого тихого юноши. «Да уж! Чувства мальчика серьезны, как бы мне, в порыве сочувствия, не забыть о благоразумии», – подумала миссис Джо, одновременно удивившись и порадовавшись неожиданной зрелости слов Ната. – Я сейчас тебе скажу, как бы я поступила. Я сказала бы себе: «Я докажу, что любовь моя сильна и неизменна, и сделаю так, что мама Дейзи с гордостью вручит ее мне, не только как дельному музыканту, но и как безупречному человеку, достойному уважения и доверия. Вот к чему я стану стремиться, и, даже если потерплю неудачу, мои усилия принесут ценные плоды, я же стану утешаться мыслью, что сделал ради нее все, что мог». – Я так и собирался поступить! Мне только и требовалось слово ободрения – для придания мужества! – воскликнул Нат, воспламенившись, будто тусклая искра, на которую дунул ветер поддержки. – Я знаю, что люди победнее и поглупее меня совершали великие поступки и покрывали себя славой. Чем же я хуже – пускай пока ничего из себя не представляю? Я знаю, что миссис Брук помнит о моем происхождении, однако отец мой был честным человеком, просто у него жизнь не задалась; и стыдиться мне нечего, пусть я и жил на средства благотворителей. Я не стыжусь и не стану стыдиться ни своей родни, ни самого себя – и постараюсь добиться уважения других. – Отлично! Мне по душе твой подход, Нат. Придерживайся его, стань настоящим мужчиной. Если кто не преминет заметить и оценить отвагу – так это моя сестра Мег. Она вовсе не презирает тебя за бедность или происхождение; просто матери трепетно относятся к своим дочерям, а мы, Марчи, – пусть и были в свое время бедны – склонны, должна признаться, испытывать гордость за свою семью. Деньги нас не интересуют, однако долгая череда почтенных предков – вещь желаемая и повод для гордости. – Ну, с этим у Блейков все в порядке. Я изучал семейную историю: никто из нас не сидел в тюрьме, не попал на виселицу, не запятнал свое имя. Когда-то давно мы были богаты и пользовались почетом, а потом многие умерли, семья обнищала, мой папа стал уличным музыкантом – но никогда не просил милостыни; да и я скорее готов играть на улице, чем совершать подлости, которые позволяют некоторым людям возвыситься. Нат так разволновался, что миссис Джо позволила себе смешок, чтобы его успокоить; дальше они говорили более ровным тоном. – Я уже изложила все это сестре, она осталась довольна. Уверена, что, если в ближайшие несколько лет ты преуспеешь, она изменит свою точку зрения и умиротворится – если только не произойдет той чудесной перемены, которая тебе представляется невозможной; приободрись, не впадай в тоску-печаль. Попрощайся бодро и мужественно, покажи себя мужчиной, оставь по себе приятные воспоминания. Мы все желаем тебе успехов и возлагаем на тебя большие надежды. Пиши мне раз в неделю, а я буду отвечать полезными, полными сплетен посланиями. Будь осторожен с тем, что ты пишешь Дейзи: не изливай душу, не ной – письма эти будет читать ее мама; ты посодействуешь собственному успеху, если будешь слать нам всем рассудительные и бодрые отчеты о своей жизни. – Конечно буду! У меня уже на душе полегчало, и я не стану сам лишать себя единственного утешения. Огромное вам спасибо, матушка Баэр, за то, что приняли мою сторону. Я чувствовал себя таким неблагодарным, подлым и разбитым, когда думал, что вы все считаете меня отщепенцем, не имеющим никакого права любить столь дивную девушку, как Дейзи. Никто мне ничего не говорил, но я знал, что вы так считаете – ведь мистер Лори услал меня отсюда отчасти и по этой причине. Ах, боже мой, какой сложной иногда бывает жизнь! И Нат обхватил голову обеими руками, как будто она болела, распираемая смесью надежд и страхов, страстей и планов: это значило, что он вышел из поры мальчишества и вступил во взрослую жизнь. – Очень сложной, однако преодоление препятствий – путь к самосовершенствованию. Многое было сделано, чтобы облегчить тебе путь, однако сделать все невозможно. Дальше ты сам должен прокладывать курс своего каноэ, учиться обходить стремнины и править в тот самый порт, которого хочешь достичь. Не берусь предсказать, какие тебя ждут искушения, ибо у тебя нет дурных привычек, да и в музыку ты влюблен беззаветно – тебя от нее не отвадишь. Надеюсь только, что ты не заморишь себя работой. – Мне-то кажется, что я могу работать как лошадь, и мне не терпится начать; но я запомню ваше предостережение. Тратить время на болезни мне некогда, а ваших лекарств мне довольно – я теперь не заболею. Нат рассмеялся, вспомнив книгу с наставлениями, которую написала для него миссис Джо: там были советы на все случаи. Она немедленно добавила к ним несколько устных, на предмет иностранных кушаний, и, сев на одного из своих коньков, неслась во всю прыть – но тут они заметили, что по крыше старого дома разгуливает Эмиль, – именно так выглядел его любимый променад: на крыше он мог воображать себе, что гуляет по палубе, ведь вокруг – только синее небо и чистый воздух. – Мне нужно перемолвиться словечком с Командором, а там, наверху, как раз славно и спокойно. Иди сыграй что-нибудь Дейзи: на нее это нагонит сон, а вам обоим пойдет на пользу. Садись на крыльцо, чтобы я могла приглядывать за тобой, как и обещала. И, по-матерински погладив его по плечу, миссис Джо оставила Ната выполнять ее восхитительное поручение, а сама стремительно поднялась на крышу – впрочем, не по решетке, как в былые времена, а по внутренней лестнице. Выйдя на открытую площадку, она обнаружила, что Эмиль заново вырезает на дереве свои инициалы и, как и подобает голосистому моряку, распевает «Земля показалась». – Поднимайтесь на борт и чувствуйте себя как дома, тетушка, – пригласил он, шутливо отдав ей честь. – Вот, решил оставить свою метку в старом доме, и всякий раз, сбегая сюда от других, вы будете вспоминать обо мне. – Что ты, милый, я тебя и так не забуду. Совершенно не обязательно вырезать Э. Б. Х. на каждом дереве и на каждой балясине, чтобы я помнила про своего моряка. И миссис Джо заняла стул поближе к облаченной в синее фигуре, возвышавшейся на балюстраде, пока плохо понимая, с чего начать короткую проповедь, которую считала нужным прочитать. – Что ж, вы хоть больше не даете течь и не поднимаете шквальный ветер, как бывало раньше, когда я поднимал паруса, и это утешает. Хочется выйти из порта в добрую погоду и чтобы проводили меня радушно. Особенно на сей раз, ведь пройдет год или больше, прежде чем я снова брошу здесь якорь, – отвечал Эмиль, сдвигая на затылок фуражку и оглядываясь по сторонам – мол, я очень люблю добрый старый Плам, жаль, если никогда больше не удастся его увидеть. – Тебе и так хватает соленой воды, без моего долива. Проявлю себя матерью-спартанкой, пошлю сыновей в битву без слез, лишь с одним приказом: «Со щитом или на щите»[53] , – бодрым тоном произнесла миссис Джо и, помолчав, добавила: – Я часто думаю о том, как хотела бы отправиться с тобой – и обязательно отправлюсь, когда ты станешь капитаном собственного корабля, а я уверена, что это произойдет, и довольно скоро, тем более что дядя Герман тебе содействует. – Когда у меня будет свое судно, я назову его «Добрая Джо», а вас возьму в первые помощники. С вами на борту точно не соскучишься, так что я рад буду обогнуть с вами земной шар – вы же всегда хотели посмотреть мир, но пока не вышло, – ответил Эмиль, немедленно захваченный этой радужной перспективой. – В первое плаванье я пойду только с тобой и получу огромное удовольствие, несмотря на морскую болезнь и буйные ветры. Мне всегда хотелось своими глазами посмотреть на кораблекрушение – только мирное, безобидное, чтобы все выжили после страшных опасностей и героических поступков и чтобы мы, как мистер Пилликодди[54] , цеплялись за грот-марс и шпигат. – Я пока ни одного судна не потопил, но раз клиент просит – сделаем. Капитан говорит – я удачливый, мне везет на погоду, так что ненастье мы прибережем для вас, раз уж вам так хочется, – рассмеялся Эмиль, старательно вырезая силуэт корабля под всеми парусами, который он решил добавить к памятной картинке. – Спасибо, очень на это надеюсь. Долгое плаванье обогатит тебя новым опытом, а в офицерской должности у тебя будут новые заботы и обязанности. Готов ли ты к этому? Ты несколько беспечно относишься к жизни – хотелось бы знать, сознаешь ли ты, что отныне должен будешь не только выполнять, но и отдавать приказы, а власть – штука опасная. Смотри, не злоупотребляй ею и не становись тираном. – Вы совершенно правы, мэм. Я уже этих злоупотреблений понавидался и, надеюсь, расчислил нужные ориентиры. Особо разгуляться мне в любом случае будет негде, надо мной же стоит Питерс, но я стану следить за тем, чтобы, когда его начинает штормить, матросам не доставалось лишнего. Раньше я не имел права вмешиваться, а больше такого не потерплю. – Звучит до жути загадочно. Могу я осведомиться, какую такую типично флотскую невзгоду обозначает в данном случае слово «штормить»? – спросила миссис Джо чрезвычайно заинтересованным тоном. – Пьянство. Сколько Питерс в состоянии влить в себя грога – уму непостижимо. Килем вверх он при этом не ложится, но делается свирепым, как эскимос, и остальным заскучать не дает. Я однажды видел, как он сбил матроса с ног штифтом для крепления каната, – но вмешаться не мог. Теперь, надеюсь, все будет иначе. И Эмиль насупился, как будто уже шел по юту командиром и повелителем. – Главное – не переборщи; даже благоволение дяди Германа не спасет в случае нарушения субординации; ты уже показал себя славным моряком, покажи и славным офицером – а это, как мне кажется, даже сложнее. Доброму и справедливому руководителю нужен соответствующий склад характера; придется тебе отказаться от мальчишеских замашек и вести себя с достоинством. Но этот опыт пойдет тебе на пользу, Эмиль, он остудит тебе голову. Никакого больше озорства, кроме как здесь, так что следи за собой и не посрами чести форменных пуговиц, – произнесла миссис Джо, постучав по одной из них, ярко начищенных, – они во множестве украшали новый мундир, которым Эмиль так гордился. – Буду очень стараться. Я знаю, довольно уж мне лавировать, нужно ложиться на прямой курс; но вы не переживайте: моряк на суше – это одно, а когда под килем синеет вода – другое. У нас с дядей вчера был долгий разговор, он мне всю лоцию расписал как надо; я его наставлений не забуду, как не забуду, чем я ему обязан. Что до вас, как я уже сказал, именно ваше имя я дам первому своему судну и украшу его нос ростром, где вырежу вашу фигуру, – вот увидите. И Эмиль наградил тетушку сердечным поцелуем, скрепив тем самым свою клятву и сильно позабавив Ната, который негромко наигрывал на крылечке «Давкота». – Вы наполняете меня гордостью, капитан. Позволь мне, дружок, сказать еще одну вещь – и на этом всё; вряд ли ты сильно нуждаешься в моих советах после слов моего доброго муженька. Я где-то читала, что во все канаты, используемые Британским флотом, обязательно вплетают красную нить – чтобы их можно было опознать, где бы их ни отыскали. Вот каким будет текст моего краткого наставления: добродетель, то есть честь, честность, мужество и все то, из чего складывается достойный характер, и есть красная нить, по которой всегда можно узнать хорошего человека. Пусть она будет при тебе всегда и во всем, и даже если злая судьба пошлет тебе кораблекрушение, знак этот все равно отыщут и опознают. Жизнь тебя ждет нелегкая, окружать тебя будут не те люди, которых мы бы пожелали, но ты можешь стать джентльменом в истинном смысле слова; что бы ни приключилось с твоим телом, сохрани чистоту души, привязанность к тем, кто тебя любит, а долг свой исполни до конца. Эмиль слушал эти слова стоя, обнажив голову, а глаза его светились серьезностью – он будто бы принимал приказ старшего офицера; когда миссис Джо закончила, он ответил кратко, но беззаветно: – Так и поступлю, с Божьей помощью! – Это все; за тебя я не опасаюсь, но никому не ведомо, где и как подстережет нас момент слабости – и порой случайное слово может стать надежной опорой: так многие слова милой моей мамочки часто приходят мне на ум, служа утешением мне и наставлением моим мальчикам, – добавила миссис Джо, вставая; она высказала все, что хотела, иного не требовалось. – Я поместил их в сохранное место и знаю, где искать в случае нужды. Когда я стою на вахте, мне часто представляется старый добрый Плам, и я слышу ваши с дядюшкой голоса так отчетливо, как будто вновь перенесся сюда. Жизнь меня ждет нелегкая, тетушка, но полезная для души и тела, особенно если любишь ее, как люблю я, и при этом знаешь, что на крайний случай у тебя всегда есть тихая гавань. За меня не волнуйтесь, я вернусь через год с коробочкой чая, который повеселит вам сердце и снабдит вас идеями для десятка романов. Решили спуститься в трюм? Поаккуратнее на трапе! Я вас догоню к тому времени, как вы разрежете кекс. У меня сегодня последний добрый ленч на берегу! Миссис Джо со смехом спустилась вниз, а Эмиль закончил вырезать кораблик, жизнерадостно насвистывая, ему и в голову не приходило, когда и как этот недолгий разговор на крыше дома вновь всплывет у одного из них в памяти. Залучить Дана оказалось сложнее – минутка затишья в этом деятельном семействе выдалась только к вечеру; все еще носились по дому, а миссис Джо присела у себя в кабинете почитать – тут-то Дан и заглянул к ней в окно. – Садись, передохни после длинной прогулки – ты наверняка устал, – позвала она, приглашающе кивнув в сторону большого дивана, на котором раньше случалось прилечь многим мальчикам, – такое бывает даже с этими непоседливыми зверьками, правда ненадолго. – Боюсь, я вас потревожу. – Тем не менее вид Дана говорил о том, что он с удовольствием даст роздых своим неутомимым ногам. – Вовсе нет; я всегда рада поговорить, иначе разве была бы я женщиной? – рассмеялась миссис Джо, а Дан перескочил через подоконник и уселся на диван – приятно было видеть удовольствие у него на лице. – Последний день подходит к концу, а меня почему-то не тянет в дорогу. Обычно-то мне после короткой передышки не терпится вновь отправиться в путь. Странное дело, да? – спросил Дан, старательно выбирая стебельки и листья из волос и бороды; дело в том, что он долго лежал в траве, думая разные думы по ходу тихого летнего вечера. – Ничего странного; ты постепенно привыкаешь к цивилизации. Это хороший знак, я ему рада, – тут же откликнулась миссис Джо. – Ты испробовал бродячую жизнь, а теперь готов к переменам. Надеюсь, доля земледельца придется тебе по душе, хотя план помощи индейцам нравится мне даже больше: насколько приятнее трудиться для других, чем для себя! – Оно верно, – с готовностью согласился Дан. – Мне вроде как хочется где-нибудь осесть, обзавестись родными душами, чтобы о них заботиться. Устал я, похоже, от собственного общества – ведь успел повидать общество и получше. Я – человек простецкий, малограмотный и в последнее время думаю, что зря я все эти годы шлялся в диких краях, нужно было учиться, как вон остальные. Чего? Он вопросительно взглянул на миссис Джо, которая пыталась скрыть, как изумило ее это признание; дело в том, что до сих пор Дан презрительно отзывался о книгах и постоянно воспевал свою свободу. – Нет, думаю, в твоем случае все сложилось правильно. Я уверена, что свободная жизнь была тебе очень кстати. Ты уже мужчина и научился смирять собственные порывы, а пока ты был мальчиком, только постоянное движение и всевозможные приключения удерживали тебя от беды. Время укротило моего жеребчика, у меня еще будут основания им гордиться – и если он станет вьючной лошадью и будет доставлять грузы голодающим, и если он решит тянуть плуг, как Пегас. Дану явно понравилось это сравнение, он улыбнулся, устроившись в уголке дивана, – в глазах его появилась доселе невиданная задумчивость. – Рад, что вы так думаете. Дело в том, что очень уж долго меня придется укрощать, прежде чем я пойду в упряжку. Мне и самому хочется, я время от времени и сам пытаюсь, но каждый раз сбрасываю хомут и сбегаю. Никого пока не покалечил, но раз-другой до этого почти доходило, да и сокрушил я немало. – Правда, Дан? У тебя в последнее время были опасные приключения? Являлись мне такие подозрения, но спрашивать я не стала – знала, что, если я чем-то могу помочь, ты мне все расскажешь. Так могу? И миссис Джо бросила на него тревожный взгляд, ибо на лице его внезапно отразилось сокрушение и он подался вперед, будто пытаясь его скрыть. – Ничего слишком скверного; просто Фриско – отнюдь не рай на земле, там труднее быть святым, чем здесь, – произнес он медленно, а потом, будто решившись говорить «взаправду», как это называлось у них в детстве, выпрямился и добавил торопливо, со смесью вызова и стыда: – Я пробовал играть в азартные игры, и добра из этого не вышло. – Этим ты и заработал деньги? – Ни единого цента! Заработал я честно – если только не считать, что спекуляция – та же азартная игра, только с бóльшими ставками. Выиграл много, но потом все проиграл или раздал – и бросил это дело навсегда, пока не втянулся. – Благодарение Небесам! Больше никогда не пробуй – ты можешь найти в этом губительную притягательность, как уже случилось со многими. Уходи в горы и прерии, избегай городов, Дан, если тебя влекут такие искусы. Лучше погибнуть, чем погубить душу – а подобные страсти способны довести и до худших грехов, ты это лучше моего знаешь. Дан кивнул и, увидев, как сильно взволновалась миссис Джо, произнес более беспечным тоном – хотя мысль о былом переживании все еще омрачала его лицо: – Этого не бойтесь, я с картами покончил, а обжегшись на молоке, дуешь на воду. Я не пью и тем, чего вы так страшитесь, не занимаюсь – оно мне неинтересно; но я легко впадаю в азарт, а потом мне уже не укротить этот мой дьявольский темперамент. Единоборство с лосем или буйволом – дело честное, но когда схватишься с человеком, будь он даже самый распоследний негодяй, нужно вести себя осторожно. Рано или поздно я кого-нибудь убью – этого и страшусь. Ненавижу подлецов! – И Дан крепко стукнул кулаком по столу, так, что лампа качнулась, а книги подпрыгнули. – Тебе всегда приходилось бороться с этим искусом, Дан, и я могу тебе только посочувствовать; я сама всю жизнь пытаюсь обуздать свой нрав – и пока не преуспела, – вздохнув, произнесла миссис Джо. – Но умоляю тебя: держи в узде своего демона, не дай мгновенному помрачению испортить тебе жизнь. Я уже посоветовала то же самое Нату: будь бдителен и не забывай молиться, дружочек. Нет иной защиты и опоры в минуту человеческой слабости, кроме Господней любви и терпения. Слезы навернулись миссис Джо на глаза; она была глубоко взволнована, ибо знала, какая это нелегкая задача – удерживаться от грехов, на которые толкает собственная природа. Было видно, что Дан тронут и смущен – так с ним бывало всегда, когда речь заходила о религии, хотя у него и имелась собственная незамысловатая вера, которой он пытался следовать, пусть и слепо. – Молюсь я редко, мне оно, похоже, не помогает; что до бдительности, тут я не хуже краснокожего, вот только выслеживать бродячего гризли проще, чем следить за проклятым моим нравом. Именно за это я и боюсь, если осяду на одном месте. С дикими животными я лажу без труда, а вот люди страшно меня допекают, ведь с ними не выяснишь отношения в честном поединке, как с медведем или волком. Мне, наверное, лучше все-таки вернуться в Скалистые горы и пожить там еще немного, пока не образумлюсь и не научусь жить среди порядочных людей – если вообще научусь. И Дан опустил свою нечесаную голову на ладони в полном сокрушении. – Попытайся воспользоваться моим советом – и не сдавайся. Читай побольше, учись помаленьку, старайся заводить друзей среди тех, кто лучше воспитан, – тех, кто не «допекает», а умиротворяет и укрепляет душу. У нас-то ты не впадаешь в бешенство? Конечно нет – здесь ты был смирнее ягненка, и нас это очень радовало. – Рад слышать; но я все же чувствую себя ястребом в курятнике – то и дело хочется на кого-нибудь спикировать и изодрать. Впрочем, не так сильно, как раньше, – добавил Дан, коротко рассмеявшись при виде удивления на лице миссис Джо. – Попробую последовать вашему совету, прибиться к хорошим людям, если получится; впрочем, бродяге вроде меня не всегда дано выбирать. – Да, попробуй. Затея у тебя на сей раз мирная, так что, если захочешь, ты сможешь удерживаться от искушений. Возьми с собой книги, почитай, это очень помогает; подходящие книги – самые лучшие собеседники. Давай я их для тебя отберу. И миссис Джо подошла к тяжело нагруженным полкам, составлявшим отраду ее сердца и утешение ее души. – Если можно, мне те, где про путешествия; всяких там назидательных не хочу – мне они не нравятся, даже и прикидываться не стану, – проговорил Дан, подходя и без особой приязни глядя поверх ее головы на длинные ряды потрепанных томиков. Миссис Джо резко развернулась и, опустив руки на широкие плечи Дана, заглянула ему в глаза и сухо произнесла: – Так, Дан, послушай: стыдно подсмеиваться над хорошими вещами и делать вид, что ты хуже, чем есть. Не давай ложному стыду склонять тебя к пренебрежению религией, без которой не прожить ни одному человеку. Не нравится – можешь про это вслух не говорить, главное, держи сердце открытым для всех ее проявлений. Пока что Бог твой – природа, и она уже многое для тебя сделала; пусть делает и дальше, через нее ты сможешь узнать и полюбить более мудрого и заботливого учителя, друга и утешителя, чем она. В этом твоя единственная надежда; не отказывайся от нее, не трать времени попусту, ибо рано или поздно ты ощутишь потребность в Нем, и тогда Он придет к тебе и станет тебе опорой в тот час, когда рухнет все остальное. Дан стоял недвижно, позволив миссис Джо читать в его помягчевшем взгляде невысказанное желание, жившее в сердце, – воплотить его в слова он не умел, однако она сумела распознать отблеск той божественной искры, что тлеет или горит в каждом человеческом сердце. Дан так и не заговорил, и, радуясь тому, что ей не пришлось выслушивать ответ, который наверняка исказил бы его истинные чувства, миссис Джо поспешно произнесла с доброй материнской улыбкой: – У тебя в комнате я заметила Библию, которую подарила тебе много лет назад; я вижу, что снаружи она потерта, а внутри чиста – ее явно редко читают. Пообещаешь читать понемногу каждую неделю, дружок, – ради меня? Воскресенья везде проходят тихо, а эта книга не стареет и не выходит из моды. Начни с тех историй, которые так нравились тебе, когда я читала их вам маленьким. Больше всех тебе нравился Давид, помнишь? Почитай о нем снова, теперь он придется тебе еще больше по сердцу, тебе полезно будет вспомнить про его грехи и раскаяние – до того, как ты дойдешь до истории жизни и трудов того, в чьем примере больше святости. Сделаешь это из любви к матушке Баэр, которая всегда любила своего «подстрекателя» и надеялась его спасти? – Сделаю, – отвечал Дан, внезапно просветлев лицом: будто луч солнца пробился сквозь тучи, мимолетный, редкостный, но дарующий надежду. Миссис Джо тут же отвернулась к полкам и принялась говорить про книги – прекрасно зная, что перегружать Дана сейчас не надо. Он, похоже, испытал облегчение, ибо ему всегда тягостно было пускать других к себе в душу, он даже гордился тем, что скрывает ее от глаз, как индейцы скрывают боль и страх. – Ого, а вот и старина Синтрам![55] Его я помню: мне очень нравились и он, и его проказы – я про него читал Теду. Вот он тут, скачет, а с ним рядом – Смерть и Дьявол. Дан взглянул на изображение молодого человека с лошадью и собакой – они храбро скакали по узкому ущелью, сопровождаемые теми спутниками, что сопровождают едва ли не каждого в нашей земной юдоли; тут миссис Джо, поддавшись странному порыву, выпалила: – А ведь это ты, Дан, – такой, каким стал! В той жизни, которую ты ведешь, грех и опасность – твои неизменные спутники, тебя терзают страсти и искушения; дурной отец бросил тебя один на один с миром, необузданный дух заставляет скитаться по миру в поисках покоя и самообладания. Даже лошадь с собакой при тебе, твои Окту и Дон, верные друзья, которых не смущают твои недобрые попутчики. Доспехами ты пока не обзавелся, но я покажу тебе, где их искать. Помнишь, у Синтрама была любимая матушка, которую он мечтал отыскать, – и отыскал после того, как отличился в битве и получил достойную награду? Вспоминай о своей матери: я всегда была убеждена, что все хорошее в твоем характере – от нее. Воплоти в жизнь эту красивую старую сказку, как здесь, так и в других местах, и попытайся вернуть ей сына, которым можно гордиться. Миссис Джо так увлеклась идеей сходства между книжной историей и биографией Дана, что принялась одну за другой показывать ему иллюстрации, а потом, подняв глаза, с удивлением увидела, что он потрясен и очень заинтересован. Дан, как и все люди схожего темперамента, был крайне впечатлителен, а жизнь среди следопытов и индейцев сделала его суеверным: он верил в вещие сны, любил причудливые истории, а примечательные образы или мысли западали ему в душу сильнее, чем самые мудрые слова. История бедного неприкаянного Синтрама вспомнилась ему во всех подробностях – он смотрел, слушал и отождествлял ее со своими душевными смутами даже точнее, чем представлялось миссис Джо: переживание, которое она всколыхнула в нем в этот день, осталось с ним навсегда. Однако на словах он ограничился следующим: – Это вряд ли. Не особо я верю в эти россказни о встрече со своей родней на Небесах. Вряд ли мамаша моя вспомнит мелкого недокормыша, которого бросила сто лет назад, – да и с какой радости? – Настоящие матери никогда не забывают своих детей, а я знаю, что твоя была настоящей: ведь она сбежала от мужа-мучителя, только бы спасти маленького сына от дурного влияния. Если бы она не умерла, детство твое было бы куда счастливее – его озаряли бы ласка и забота родной души. Не забывай, что ради тебя она рискнула всем, и не дай ее жертве пропасть втуне. Миссис Джо говорила с большим воодушевлением, зная, что речь идет о единственном светлом воспоминании из времен детства Дана – она рада была воскресить его именно сейчас; и вот тяжелая слеза упала на страницу, где Синтрам стоял на коленях у материнских ног – израненный, но одержавший победу над грехом и смертью. Миссис Джо подняла глаза, довольная тем, что достучалась до самых сокровенных глубин души Дана – слеза была тому доказательством; но тут взмах руки уничтожил улику, борода спрятала вторую каплю, а Дан захлопнул книгу и произнес, сдерживая дрожь в мужественном голосе: – Я возьму ее, коли она больше никому не нужна. Перечитаю – вдруг мне это пойдет на пользу. А с матерью я с удовольствием встретился бы где угодно, но вряд ли это случится. – Я буду только рада отдать тебе эту книгу. Мне ее подарила мама, и, читая, помни о том, что обе твои маменьки никогда тебя не забудут. Миссис Джо протянула ему книгу, сопроводив этот жест лаской. Дан, немногословно поблагодарив и пожелав ей спокойной ночи, засунул подарок в карман и тут же зашагал к реке, чтобы избыть плохо ему знакомые нежность и задушевность. На следующий день путешественники отбыли. Настроение у всех было приподнятое, в воздухе белели носовые платки; и вот они укатили прочь на старом омнибусе, размахивая шляпами и посылая воздушные поцелуи всем, особенно матушке Баэр – а она, когда знакомый перестук колес замер в отдалении, утерла глаза и произнесла пророческим тоном: – Есть у меня предчувствие, что с некоторыми из них что-то случится – они больше не вернутся ко мне или вернутся другими. Одно могу сказать: да пребудет Господь со всеми моими мальчиками! Так оно и вышло. ---------- Глава седьмая. Лев и агнец Глава седьмая. Лев и агнец После отбытия мальчиков Пламфилд притих, а его обитатели разъехались в разные места для краткого отдыха – настал август, и все ощутили тягу к перемене мест. Профессор увез миссис Джо в горы. Лоренсы отправились к морю, где семейство Мег и сыновья Баэров навещали их по очереди – кто-то ведь должен был оставаться дома и следить за хозяйством. Миссис Мег с помощью Дейзи исправляла эту должность, когда случилась история, о которой мы собираемся рассказать. Роб с Тедом только что вернулись из Роки-Нук, а Нан уехала на неделю к подруге – единственный отдых, который она себе позволяла. Том отправился с Деми в служебную поездку, так что Роб остался в доме за старшего, а за хозяйством надзирал Сайлас. Похоже, морской воздух ударил Теду в голову – он распоясался сильнее обычного и постоянно донимал безответную тетушку и беднягу Роба своими проделками. Окту притомилась от его бешеных скачек, а Дон взбунтовался в открытую, когда ему приказали прыгать и показывать прочие трюки; студенток колледжа пугали и забавляли призраки, бродившие по ночам по территории; в часы, посвященные занятиям, их сбивали с мысли потусторонние завывания, и они ахали, видя, как бесшабашный юноша пытается покорить огонь, воду и медные трубы. В конце концов один случай заставил Теда образумиться и произвел непреходящее впечатление на обоих мальчиков, ибо неожиданная опасность и жуткий страх превратили Льва в агнца, а Агнца – во льва, если говорить о храбрости. Первого сентября – эта дата запомнилась мальчикам навсегда – они после приятной и удачной рыбалки сидели в сарае: к Дейзи пришли гости, и ее кузены сочли, что будут там лишними. – Говорю тебе, Бобби, пес захворал. Не хочет ни играть, ни есть, ни пить, ведет себя странно. Если с ним что случится, Дан нас убьет, – объявил Тед, глядя на Дона, который вытянулся возле конуры, передыхая после беспокойных блужданий – до того он метался между дверями комнаты Дана и тенистым уголком двора, где хозяин его положил на землю старую шляпу – сторожить до своего возвращения. – Может, ему просто жарко. А иногда мне кажется, что он тоскует по Дану. С собаками, знаешь ли, такое бывает, а этот не в духе с тех самых пор, как ребята уехали. Может, с Даном что-то случилось. Дон вчера ночью выл и все не мог успокоиться. Я про такое слышал, – задумчиво отозвался Роб. – Пф! Да откуда ему знать? Он просто куксится. Пойду взбодрю его, побегаем вместе. Мне от бега всегда легче делается. Эй, дружище! Проснись, выше нос! И Тед щелкнул пальцами у пса перед мордой, но тот лишь глянул на него с угрюмым безразличием. – Оставь ты его в покое. Если завтра не оклемается – отведем к доктору Уоткинсу, пусть посмотрит. И Роб вновь уставился на ласточек в небе – он лежал на сене и отделывал латинский стих, который только что сочинил. Тут Теда одолел дух противоречия, и чисто из-за того, что ему сказали не дразнить Дона, он именно этим и занялся, делая вид, что просто желает собаке добра. Дон не обращал никакого внимания на его ужимки, команды, упреки и оскорбления, пока терпение Теда не иссякло: увидев поблизости подходящий прут, он не удержался от искушения и решил одолеть могучего пса силой, раз уж добиться послушания по-доброму не удалось. Ему хватило ума сперва посадить Дона на цепь, ибо удар, полученный от любой руки, кроме хозяйской, ввергал его в неистовство – а Тед уже не раз пытался это проделать, что пес крепко запомнил. Память о былых оскорблениях вывела Дона из ступора, он грозно заворчал и сел. Роб услышал и, увидев, как Тед поднял прут, побежал разнимать драчунов, крича: – Не тронь его! Дан запретил! Оставь несчастную тварь – я тебе не позволю! Роб редко переходил на такой тон, но, если это случалось, мастер Тед немедленно шел на попятную. Однако на сей раз он слишком уж раздухарился, да и стерпеть командирские замашки Роба был не в силах, а потому не удержался и все-таки решил разок хлестнуть непокорного пса, а там уж подчиниться. Всего один удар – но он дался дорогой ценой: пес с рыком прыгнул на Теда, а Роб, бросившийся между ними, почувствовал, как ногу пронзили острые зубы. Одно слово – и Дон разжал челюсти и с виноватым видом сник к ногам Роба: он любил мальчика и явно переживал из-за того, что по недомыслию тяпнул друга. Потрепав его в знак прощения, Роб ушел – захромал к сараю в сопровождении Теда, гнев которого уступил место укорам совести и стыду, ибо он видел красные капли у Роба на носке и следы укуса на лодыжке. – Ой, прости меня, пожалуйста. А ты зачем полез? Ну-ка, вымой, а я найду тряпочку, перевяжем, – затараторил он, намочив губку и вытащив из кармана не слишком опрятный платок. Роб, как правило, легко относился ко всем невзгодам и с готовностью прощал их виновников, но на сей раз он остался сидеть неподвижно, глядя на красные потеки с таким странным выражением на бледном лице, что Тед окончательно струсил, хотя и добавил со смешком: – Бобби, ты что, собачки испугался? – Я боюсь заболеть бешенством. Впрочем, если Дон болен, пусть уж лучше я, чем кто-то еще, – с улыбкой ответил Роб и содрогнулся. Услышав страшное слово, Тед побледнел сильнее брата и, выронив губку с носовым платком, перепуганно уставился на него, а потом отчаянным тоном прошептал: – Роб, не говори так, пожалуйста! Что же теперь делать, что нам делать? – Позовем Нан, она разберется. Тетушку пугать не будем, и вообще – ни одной душе, кроме Нан; она на заднем крыльце, кликни ее поскорее. Я пока обмою ногу. Может, это пустяки, не пугайся ты так, Тед. Я просто подумал – всякое может быть, очень уж Дон странно себя ведет. Роб пытался говорить храбрым голосом, однако Тед чувствовал странную слабость в своих длинных ногах, пока бегал за помощью. На его счастье, ему никто не встретился по дороге, иначе он обязательно выдал бы себя выражением лица. Нан, довольная жизнью, покачивалась в гамаке и развлекалась чтением трактата о ложном крупе – тут испуганный мальчик схватил ее за руку и прошептал, едва не сбросив на землю: – Пошли в сарай, к Робу! Дон взбесился и покусал его, мы теперь не знаем, что делать. Виноват я, никому нельзя говорить. Скорее, пожалуйста! Нан тут же вскочила, вздрогнув, но мгновенно взяла себя в руки, и оба без лишних слов отправились в сарай, обойдя стороной дом, где в гостиной болтала с подружками ничего не подозревавшая Дейзи, а тетя Мег мирно вкушала наверху полуденный сон. Роб сохранял хладнокровие – он выглядел спокойным и невозмутимым, а обнаружили его в комнате, где хранили упряжь: он предусмотрительно перебрался туда, подальше от чужих глаз. Нан поведали, что случилось, и, бросив быстрый взгляд на Дона – он угрюмо забился в свою конуру, – Нан медленно произнесла, глядя на кастрюльку с водой: – Роб, для полной безопасности нужно сделать одну вещь, причем немедленно. Некогда разбираться, здоров ли Дон, некогда бегать за врачом. Я могу сама – и все сделаю. Но будет очень больно, а мне просто жуть как не хочется причинять тебе боль, душенька. Голос Нан дрогнул самым непрофессиональным образом, а зоркие глаза затуманились, когда она подняла их на две взволнованные физиономии, взирающие на нее с безграничным доверием. – Знаю – прижечь; давай, пожалуйста! Я выдержу. Только пусть Тед лучше уйдет, – сказал Роб, твердо сжав губы и кивнув на удрученного брата. – Никуда я не пойду; уж я-то точно выдержу, тем более что это я должен бы быть на твоем месте! – воскликнул Тед, отчаянно удерживая слезы, – горе, страх и стыд захлестнули его, даже возникли сомнения, что он сохранит подобающую мужчине выдержку. – Да, давай оставайся – поможешь, – отрывисто объявила Нан, потому что сердце у нее ушло в пятки: она знала, что обоим мальчикам предстоит тяжкое испытание. – Сидите тут тихо, я сейчас вернусь, – добавила она и отправилась в дом, быстро прикидывая в голове, как лучше выйти из положения. То был день большой глажки, в опустевшей кухне еще горел жаркий огонь, горничные же ушли наверх отдохнуть. Нан положила нагреваться тонкую кочергу, села рядом в ожидании и закрыла лицо руками, прося о даровании внезапно потребовавшихся ей силы, отваги и мудрости; больше за помощью обратиться было не к кому, и, хотя она была еще совсем молода, она знала, чтó именно нужно сделать – если только у нее хватит духу. Любой другой пациент вызвал бы у нее невозмутимый интерес, но милый, славный Роб, гордость отца и утешение матери, любимый друг – то, что ему грозила опасность, ее страшно пугало. На чисто выскобленный стол упало несколько слезинок – Нан пыталась успокоиться, думая о том, что, скорее всего, все это пустяк, естественная, но ложная тревога. «Нужно делать вид, что все хорошо, иначе мальчики не выдержат, начнется паника. Зачем расстраивать и пугать людей, если ничего толком не понятно? Я уж точно никого пугать не стану. Сразу же отвезу Роба к доктору Моррисону, а Дона покажу ветеринару. Потом, сделав все, что можно, мы посмеемся над своими страхами – если будет над чем смеяться – или приготовимся к неизбежному. Ну, бедняжка мой, пора». Вооружившись горячей кочергой, кувшином воды со льдом и несколькими носовыми платками, снятыми с бельевой сушилки, Нан отправилась обратно в сарай, приготовившись сделать все, от нее зависящее, в этом непростом «экстренном случае». Мальчики сидели точно две статуи – один отчаявшийся, другой покорившийся; Нан потребовалось призвать на помощь все свое знаменитое бесстрашие, чтобы проделать необходимое быстро и ловко. – Ну, Роб, еще минутка – и опасность позади. Стой рядом, Тед; у него может голова закружиться. Роб зажмурил глаза, стиснул руки и сидел героем. Тед, белый, как полотно, и слабый, как девчонка, встал рядом с ним на колени; его терзали угрызения совести, а сердце останавливалось при мысли, что причина всей этой боли кроется в его своеволии. Все завершилось в один миг, и прозвучал лишь один стон, но, когда Нан обернулась к своему ассистенту, чтобы он подал ей воду, именно бедолаге Теду вода и понадобилась: он без чувств лежал на полу – жалкое нагромождение рук и ног. Роб рассмеялся, и Нан, подбодренная этим неожиданным звуком, недрогнувшими руками перевязала рану, – впрочем, на лбу у нее выступили крупные капли пота; посему водой она обмыла и себя, и пациента номер один и только потом занялась пациентом номер два. Тед окончательно сгорел со стыда и вовсе пал духом, осознав, что подвел своих друзей в критический момент, и теперь умолял никому об этом не рассказывать, ведь он не специально. После этого, будто нарочно, чтобы довершить падение в своих и чужих глазах, он разразился истерическими рыданиями – они навлекли позор на его мужественную душу, однако сильно ему помогли. – Ладно, ладно, все уже хорошо, незачем никому рассказывать, – отрывисто произнесла Нан, пока бедняга Тед икал у Роба на плече, бравурно рыдая и хохоча, брат же утешал его, а юная врачевательница обмахивала обоих старой соломенной шляпой Сайласа. – А теперь, мальчики, выслушайте меня и запомните эти слова. Тревогу мы пока поднимать не станем, так как я пришла к выводу, что пугались мы зря. Когда я проходила мимо конуры, Дон лакал воду, и, как мне представляется, он такой же бешеный, как, например, я. Тем не менее, чтобы полностью снять груз с души, собраться с мыслями и спрятать от остальных пристыженные физиономии, нам стоит съездить в город к моему другу доктору Моррисону – пусть глянет на мою работу и, для пущей надежности, даст нам всем по дозе успокоительного: мы здорово переволновались. Сиди смирно, Роб, а ты, Тед, иди запрягай; я пока сбегаю за шляпой и попрошу тетушку извиниться за меня перед Дейзи. Я не знакома с этими девицами Пенниман, а она будет только рада заполучить нашу комнату в свое распоряжение на время чая; мы же спокойно перекусим у меня дома и вернемся довольные, как жаворонки. Нан болтала, пытаясь выплеснуть тайные чувства, которые профессиональная гордость не позволяла ей демонстрировать; мальчики единогласно одобрили ее план, ведь действовать всегда легче, чем выжидать. Тед побрел к насосу – умыться и растереть щеки до прежнего румянца; после этого он отправился запрягать лошадь. Роб мирно лежал на сене, снова разглядывая бабочек, – он переживал весьма значимые мгновения своей жизни. Да, он еще был мальчишкой, но в тот день его посетила мысль о смерти, заставив обрести новую рассудительность; сильное это переживание – остановка в самый разгар бурной молодости, грозящая необратимыми переменами. Не было за Робом грехов, чтобы каяться, а прегрешений – совсем немного, была лишь целая череда счастливых, с пользой прожитых лет, вспоминать о которых было утешительно. Не было у Роба ни мучительных страхов, ни печальных сожалений, а главное, он обладал сильной и простой верой, которая его поддерживала и ободряла. «Mein Vater»[56] – такова была его самая первая мысль; Роб был особенно дорог сердцу профессора, утрата старшего сына стала бы для того тяжелым ударом. Роб прошептал эти слова – и губы, сохранившие твердость перед лицом каленого железа, дрогнули, ибо он вспомнил про другого Отца – того, что неизменно рядом, неизменно благ и никогда не оставит; сложив ладони, Роб от всей души произнес краткую молитву, прямо там, на сене, под тихое чириканье птичек в гнездах. Она помогла, и, мудро переложив все свои страхи, сомнения и невзгоды в руку Господа, мальчик ощутил, что готов с мужеством взглянуть в лицо грядущему – и с этого момента никогда не упускал из виду основной свой и очень простой долг: быть смелым и жизнерадостным, хранить молчание и уповать на лучшее. Нан украдкой забрала свою шляпу, оставила Дейзи записку на подушечке для булавок – там говорилось, что она поехала с мальчиками на прогулку и вернется только после чая. Потом она поспешила обратно и обнаружила, что обоим ее пациентам полегчало: одному – от работы, другому – от отдыха. Все трое залезли в коляску, поместив Роба на заднее сиденье и повыше задрав его ногу, – и двинулись в путь, веселые и беззаботные, как будто ничего не случилось вовсе. Доктор Моррисон не выказал беспокойства, однако заверил Нан, что она поступила совершенно правильно; а когда мальчики с чувством сильнейшего облегчения спустились вниз, он шепотом добавил: – Собаку на некоторое время ушлите прочь и внимательно следите за пациентом. Ему – ни слова, но, если появятся тревожные симптомы, дайте знать немедленно. В таких случаях ничего заранее не скажешь. Лучше перестраховаться. Нан кивнула и, радуясь, что ответственность свалилась с ее плеч, повезла мальчиков к доктору Уоткинсу – тот обещал зайти попозже и осмотреть Дона. Веселое чаепитие в доме у Нан – дом держали для нее открытым все лето – здорово их взбодрило, и, когда они по вечерней прохладе добрались до Пламфилда, от паники не осталось почти ничего – разве что Тед смотрел хмуро, а Роб слегка прихрамывал. Поскольку на веранде перед домом все еще щебетали гости, они вошли с заднего хода, и Тед, дабы приглушить угрызения совести, покачал Роба в гамаке, а Нан рассказывала им истории, пока не прибыл ветеринар. Он объявил, что Дон не очень хорошо переносит жару, но в остальном такой же бешеный, как и серый котенок, который по ходу осмотра мурлыкал у его ног. – Скучает по хозяину, мучается от жары. Кроме того, похоже, его перекармливают. Оставлю его у себя на несколько недель, а потом пришлю домой здоровеньким, – постановил доктор Уоткинс, а Дон опустил ему в ладонь свою крупную голову и устремил в лицо умный взгляд, явно сообразив, что этот человек понимает его страдания и знает, как ему помочь. Словом, Дон отбыл без лишнего шума, а трое заговорщиков устроили военный совет – как сделать так, чтобы родня не переполошилась, но при этом дать ноге Роба необходимый отдых. По счастью, он всегда проводил долгие часы в своем небольшом кабинете, так что лежать с книгой на софе мог сколько вздумается, никого бы это не удивило. Будучи смирным по характеру, он не тревожил ни себя, ни Нан беспочвенными страхами, верил во все, что ему говорили, гнал из головы неприятные мысли и сохранял обычную бодрость – скоро ему удалось оправиться от того, что про себя он называл «наш перепуг». А вот впечатлительному Теду пришлось куда тяжелее, и Нан потребовались все ее запасы хитроумия и изобретательности, чтобы не дать ему выдать тайну – ибо ради Роба лучше было молчать и не вдаваться ни в какие обсуждения. Но на Теда давили угрызения совести, а поскольку мумули рядом не было и открыться было некому, он чувствовал себя страшно угнетенным. В дневные часы он занимался Робом: ухаживал за ним, занимал разговорами, окидывал тревожным взглядом и вообще всячески действовал ему на нервы – чего Роб, однако, не показывал, понимая, что Теду так легче. А вот по ночам, когда все в доме затихало, живое воображение и груз на сердце начинали одолевать Теда – его мучила бессонница, или он начинал ходить во сне. Нан за ним приглядывала и раза два давала небольшую дозу успокоительного, а еще читала ему, бранила его и, когда обнаруживала на ногах в ночные часы, грозила запереть, если он не будет лежать смирно. Все это через некоторое время прошло, однако мальчишка-озорник сильно переменился, и это стало заметно всем – причем еще до того, как вернулась его мама и задала вопрос, что они тут набедокурили, что Лев ходит такой понурый. Был он весел, но не бесшабашен и довольно часто, когда на него находил прежний мятежный стих, тут же его смирял, бросал взгляд на Роба и затихал – или уходил, чтобы тосковать в одиночестве. Он больше не насмехался над старосветскими замашками и книжностью брата, наоборот, обращался с ним с доныне невиданным и подчеркнутым уважением – это трогало и радовало скромника Роба и сильно изумляло остальных. Тед, похоже, считал, что должен как-то загладить свою вину за глупый поступок, который едва не стоил брату жизни, а поскольку любовь в нем была сильнее своеволия, Тед обуздал гордость и платил по счетам, как положено честному человеку. – Ничего не понимаю, – заявила миссис Джо, проведя дома неделю: благонравное поведение младшего сына произвело на нее сильное впечатление. – Тед у нас прямо святой, его того и гляди заберут от нас на небо. Что это? Благотворное влияние Мег, вкусная готовка Дейзи или пилюли, которые ему тайком подсовывает Нан? В мое отсутствие тут кто-то что-то наколдовал – наш сорвиголова стал таким воспитанным, тихим и послушным, что я с трудом его узнаю. – Он просто растет, душа моя, а поскольку он растение-скороспелка, то и зацвел рано. Я тоже заметил, как переменился мой Робхен. Стал мужественнее, серьезнее и редко от меня отходит – как будто и любовь к старенькому папаше растет вместе с его телом. Много мы еще получим таких сюрпризов от наших мальчиков, Джо, – остается этому только радоваться и ждать, что они не обманут Господних ожиданий. Говоря, профессор с гордостью разглядывал двоих братьев – они как раз поднимались по лестнице, рука Теда лежала на плече Роба, и он внимательно слушал, как Роб рассуждает о геологических особенностях камня в своих руках. Тед обычно насмехался над такими занятиями и любил разве что подкладывать булыжники под ноги нашему студенту, или подсовывать ему под подушку куски кирпича, а в туфли – гравий, или еще – посылать экспресс-почтой коробки с грязью, адресованные «Профессору Р. М. Баэру». Но в последнее время он начал проявлять уважительность к увлечениям Роба и ценить достоинства своего тихого брата, которого всегда любил, но сильно недооценивал, пока стойкость его при испытании огнем не завоевала восхищения Теда и не впечатала ему в память оплошность, которая могла иметь катастрофические последствия. Нога заживала, хотя Роб все еще прихрамывал, и Тед взял за правило подавать ему руку в качестве опоры, глядя при этом брату в лицо и пытаясь угадать его желания; Теда все еще мучили угрызения совести, а незлобивость Роба их только обостряла. Роб очень кстати поскользнулся на лестнице и теперь именно этим и объяснял свою хромоту, ран же его не видел никто, кроме Теда и Нан – словом, до настоящего момента тайна оставалась тайной. – А мы как раз про вас говорили, ребятки. Входите, расскажите, какая добрая фея потрудилась над вами в наше отсутствие. Или, может, разлука обостряет зрение – вот мы и заметили по возвращении столь благотворные перемены? – поинтересовалась миссис Джо, похлопав по дивану с обеих сторон от себя, а профессор отвлекся от стопки неотвеченных писем, чтобы насладиться приятнейшим зрелищем: жена его в обрамлении любящих рук – мальчики сели с обеих сторон от нее, с ласковыми, но слегка смущенными улыбками: дело в том, что до сих пор «мумуле» и «фатеру» становилось известно о всех событиях их молодых жизней. – Да просто мы с Бобби много времени проводили вдвоем, стали точно близнецами. Я его взбадриваю, а он меня остепеняет. Вы с папой то же самое делаете. Полезная вещь, мне очень по душе. – Теду показалось, что он отлично все объяснил. – Мама тебя не похвалит за то, что ты сравниваешь ее с собой, Тед. А вот мне очень лестно, что я похож на отца. Очень стараюсь, – откликнулся Роб, когда все рассмеялись в ответ на комплимент Теда. – Похвалю, потому что он говорит правду; и если ты, Робин, сделаешь для брата хотя бы половину того, что папа делает для меня, жизнь твоя не будет потрачена впустую, – от души произнесла миссис Джо. – Я очень рада, что вы стали помогать друг другу. Так и надо, а нужды, добродетели и недостатки самых близких людей лучше осознать раньше, чем позже. Любовь не должна делать нас слепыми к недостаткам, а близкое знакомство – не повод винить за мелкие прегрешения. Старайтесь и дальше, сыночки, и почаще награждайте нас такими сюрпризами. – Liebe Mutter все уже сказала; мне тоже очень по душе ваша братская привязанность. Она всем на пользу, и пусть она длится вечно! – И профессор Баэр кивнул своим сыновьям, которые выглядели одновременно и польщенными, и смущенными – и не знали, как ответить на эти хвалебные отзывы. Робу хватило ума промолчать – он боялся сказать лишнего, Тед же понял, что не в силах сдерживаться, и выпалил: – Я, видите ли, выяснил, что Бобби – отличный, отважный парень, и теперь пытаюсь как-то искупить все те неприятности, которые ему причинил. Я всегда знал, что он страшно умный, но мне он казался слабаком, потому что читать ему нравится больше, чем развлекаться, а еще он вечно талдычит про свою совесть. А теперь я начинаю понимать, что настоящие мужчины – это не те, кто громче всех говорит и больше всех петушится. Вовсе нет! Наш старина Боб хотя и тихоня, но при этом герой и боец, я им страшно горжусь; вы бы тоже гордились, если бы всё знали. Тут Роб быстрым взглядом окоротил брата; тот запнулся, покраснел и в ужасе зажал рот ладонью. – Так что, мы так «всё» и не узнаем? – стремительно осведомилась миссис Джо, потому как ее острый взгляд заметил признаки опасности, а материнское сердце ощутило, что между ней и ее сыновьями встала какая-то тайна. – Мальчики, – продолжила она серьезным тоном, – у меня возникли подозрения, что перемена, которую мы тут обсуждаем, вызвана не резким взрослением, как нам это представляется. Мне дело видится так: Тед чего-то напроказил, а Роб его покрывает – именно поэтому мой озорник в таком благостном настроении, а его совестливый брат, который ничего никогда не скрывает от мамы, – в таком задумчивом. Роб покраснел не меньше Теда, а потом, мгновение поколебавшись, поднял глаза и с облегчением произнес: – Да, мама, так и есть; все уже позади, никто не пострадал, давайте про это забудем – по крайней мере, на какое-то время. Мне очень неприятно что-то от тебя скрывать, но ты уже знаешь так много, что мне не о чем тревожиться, да и тебе тоже. Тед чувствует себя виноватым, я его ни в чем не виню, и это событие пошло на пользу нам обоим. Миссис Джо взглянула на Теда – тот отчаянно заморгал, однако сносил ее взгляд, как подобает мужчине; потом повернулась к Робу – он улыбнулся ей так лучезарно, что у нее отлегло от сердца. Тем не менее что-то в выражении его лица ее поразило, и она вдруг поняла, почему он выглядит старше, серьезнее, но даже милее обычного. То был отсвет душевных и телесных терзаний, след терпеливого и благожелательного приятия чего-то неизбежного. В мозгу ее промелькнула мысль, что мальчик ее подвергся некой опасности, а взгляды, которыми обменялись ее сыновья и Нан (они от нее не ускользнули), подтвердили ее опасения. – Роб, душенька, ты заболел? Тед тебя обидел или изувечил? Рассказывай немедленно, я не потерплю никаких тайн. Последствия несчастных случаев или небрежения порой остаются на всю жизнь. Фриц, заставь их открыться! Мистер Баэр отложил работу, подошел и встал между сыновьями, а потом произнес тоном, который усмирил страхи миссис Джо, а мальчикам придал храбрости: – Дети мои, откройте правду. Мы ее выдержим, не таитесь, чтобы нас не расстраивать. Тед знает, что мы многое готовы простить из любви к нему, так что говорите откровенно. Тед тут же нырнул в диванные подушки, да там и остался – наружу торчали лишь заалевшие уши, а Роб в нескольких словах пересказал, чтó случилось, – правдиво, но не сгущая красок, и поспешил тут же добавить, что Дон не взбесился, рана почти зажила и никакая опасность никому не грозит. Миссис Джо, однако, побледнела так, что Робу пришлось обнять ее за плечи; что касается его отца, он повернулся и отошел, воскликнув: «Ach Himmel!»[57] – и в голосе его звучала такая смесь боли, облегчения и благодарности, что Тед накрылся еще одной подушкой, чтобы заглушить звук. Через минуту все наладилось, но подобные новости всегда ошарашивают, даже если самое страшное уже позади, – и миссис Джо прижимала к себе своего мальчика, пока не подошел его отец и не забрал его, а потом проговорил дрогнувшим голосом, крепко пожав ему обе руки: – Оказаться в смертельной опасности – серьезное испытание для мужчины; ты с ним справился достойно; мы не выжили бы без нашего славного сыночка; слава Богу, все с ним в порядке! Из-под подушек долетел глухой звук, нечто среднее между стоном и кашлем, и Тед с таким отчаянием дрыгнул длинными ногами, что мама его смягчилась и принялась раскапывать подушки, пока не показалась взлохмаченная рыжеволосая голова; миссис Джо вытащила ее наружу, пригладила волосы и воскликнула, не удержавшись от смешка – хотя щеки ее и были мокры от слез: – Подойди и получи прощение, несчастный грешник! Я знаю, что ты наказан достаточно, а потому не скажу больше ни слова; вот если бы с Робом приключилось что-то дурное, я пострадала бы сильнее, чем ты. Ах, Тедди, Тедди, избавься от этого своеволия, пока не поздно! – Мумуля, я очень стараюсь! И этой истории никогда не забуду – надеюсь, она меня излечила; если нет – боюсь, я недостоин прощения, – отозвался Тед, дергая себя за волосы – он не придумал другого способа выразить свои угрызения. – Это я вижу, милый; то же самое я ощущала в пятнадцать лет, когда Эми едва не утонула и мумуля помогла мне так же, как я сейчас помогу тебе. Приходи ко мне, Тедди, когда тебя станет обуревать дух зла, – и мы укротим его вместе. Ах ты господи! Сколько раз я сражалась с этим древним Аполлионом[58] , и он не раз брал верх – но не всегда. Вставай под мой щит, и мы будем драться до победы. Целую минуту все молчали – пока Тед с мамой смеялись и тут же рыдали в один и тот же платок, а Роб стоял рядом с отцовской рукой на плече – бесконечно счастливый тем, что все раскрыто и прощено, хотя и не забыто; такие переживания всегда во благо, ибо только сближают любящие сердца. Потом Тед встал во весь рост и, подойдя к отцу, произнес отважно и смиренно: – Я заслуживаю наказания. Наложи его на меня, но скажи сперва, что прощаешь меня, как и Роб. – Прощаю, как всегда, mein Sohn[59] , семижды семь раз, если понадобится, – в противном случае я не заслуживаю того имени, которым ты меня называешь. Наказание тебя уже настигло, куда худшее, чем мое. Не дай ему пропасть втуне. Оно и не пропадет – ибо тебе помогают твоя мама и всеобщий Отец. А здесь всегда найдется место для вас обоих! С этими словами добрый профессор раскинул руки и обнял своих сыновей, как и подобает истинному немцу, не стыдясь выразить в словах и жестах отцовские чувства, которые американец свел бы к хлопку по спине и краткому: «Ну ладно». Миссис Джо сидела и наслаждалась этим зрелищем со всей полнотой своей романтической души, а потом они спокойно поговорили, свободно излив все, что было на сердце, и найдя великое утешение в том доверии, которое возникает, когда любовь сбрасывает узы страха. Было решено, что все это останется между ними, посвятят в тайну лишь Нан, которую надлежит отблагодарить и наградить за храбрость, рассудительность и преданность. – Я всегда знала, что из этой девочки вырастет замечательная женщина, и вот тому подтверждение. Никаких нервов, криков, обмороков, суеты – одно сдержанное здравомыслие и профессиональное мастерство. Дитя мое милое, чем я могу выразить ей свою признательность? – с чувством воскликнула миссис Джо. – Сделай так, чтобы Том куда-нибудь уехал и оставил ее в покое, – предложил Тед, почти вернувшийся к своему прежнему тону, хотя легкая задумчивость все еще туманила его обычно жизнерадостные черты. – Да, точно! А то он вьется вокруг нее, как назойливый комар. Она запретила ему сюда приезжать, пока гостит у нас, и отправила прочь вместе с Деми. Мне нравится старина Том, но к Нан он зря привязался, – добавил Роб, подходя к отцу, чтобы помочь разобрать почту. – Будет сделано! – решительно откликнулась миссис Джо. – Нельзя, чтобы глупая мальчишеская прихоть погубила ее карьеру. Она может сдаться в минуту слабости – и тогда все будет кончено. Такую оплошность допускали и более мудрые женщины – и потом жалели об этом до конца жизни. Нан должна сперва обрести свое место на земле и доказать, что достойна его занимать; а уж потом пусть выходит замуж, если вздумается, и ищет того, кто окажется ее достоин. Впрочем, помощи миссис Джо не потребовалось, ибо любовь и признательность способны творить чудеса, а когда к этому добавляются юность, красота, случай и фотография, успех обеспечен; это еще раз было доказано применительно к ничего не подозревающему, но очень влюбчивому Томасу. ---------- Глава восьмая. Джози в роли русалки Глава восьмая. Джози в роли русалки Пока юные Баэры претерпевали дома эти серьезные испытания, Джози прекрасно проводила время в Роки-Нук: Лоренсы умели сделать летний досуг приятным и полезным. Бесс очень любила свою младшую кузину, миссис Эми считала, что вне зависимости от того, станет ее племянница актрисой или нет, благородной женщиной она быть обязана, а потому обучала ее светским манерам, которые являются признаком благовоспитанности; что до дяди Лори, он страшно любил заниматься греблей и верховой ездой, играть или отдыхать в обществе двух жизнерадостных девушек. Джози на свободе расцвела, точно полевой цветок, Бесси порозовела, повеселела и окрепла, и обе пользовались безраздельной любовью всех соседей, виллы которых стояли у берега или возвышались на утесах, окружавших живописную бухту. Однако душевный покой Джози смущал один смятый лепесток розы, одно неудовлетворенное желание постоянно будоражило ее и в итоге превратилось в навязчивую идею – Джози все время была в движении и настороже, будто сыщик, идущий «по горячему следу». Дело в том, что одну из соседних вилл сняла известная актриса мисс Камерон – она удалилась туда ради отдыха и «осмысления» новой роли следующего сезона. Она никого не принимала, кроме двух-трех ближайших друзей, пользовалась частным пляжем, а на публике появлялась только во время ежедневного выезда в экипаже – в остальное время любознательным зевакам оставалось лишь наводить свои бинокли на фигурку в синем, резвящуюся в волнах. Лоренсы были с ней знакомы, однако не нарушали ее уединения и, после единственного визита, оставили ее в покое, пока она сама не пожелает почтить их своим обществом; как мы увидим дальше, эта любезность была отмечена и вознаграждена. Джози же напоминала мучимую жаждой муху, жужжащую возле закрытой банки с медом: то, что ее кумир совсем рядом, было и восхитительно, и обескураживающе. Джози только о том и мечтала, чтобы послушать, занять разговором, узнать поближе эту великую и счастливую женщину, умевшую кружить головы тысячам зрителей своим талантом и завоевывать друзей силой добродетели, обаяния и красоты. Именно такой актрисой и мечтала стать Джози, и никто не стал бы возражать, если бы ей хватило таланта; дело в том, что именно такие женщины и нужны на сцене, чтобы очистить и возвысить профессию, цель которой – не только забавлять, но и просвещать. Если бы добрая по природе мисс Камерон знала, какая страстная любовь и тоска бушуют в груди маленькой девочки, за которой она праздно следила: та прыгала по камням, плескалась в воде или скакала мимо ее ворот на шотландском пони, – она наверняка осчастливила бы ее взглядом или словом. Однако актрису изнурила зимняя работа и захватила новая роль, так что на юную соседку она обращала внимания не больше, чем на чаек над бухтой или на маргаритки, танцующие в лугах. Букетики, оставленные на крыльце, серенады у садовой изгороди и пристальный взгляд восторженных глаз были для нее вещами привычными – она их едва замечала; когда ни одна из уловок не сработала, Джози впала в отчаяние. – А влезу-ка я вон на ту сосну и свалюсь на крышу ее веранды, или пусть Шелти сбросит меня прямо у ее ворот – и меня без чувств внесут внутрь. Пытаться утонуть во время ее купания бессмысленно: пойти ко дну у меня не получится, да и она всего лишь пошлет кого-нибудь меня вытащить. Что же еще придумать? Я должна ее увидеть, открыть ей свои мечты и услышать от нее, что способна стать актрисой. Мама ей обязательно поверит, а если… ах, если бы она позволила мне у нее учиться, каким это было бы счастьем! Так рассуждала Джози однажды в середине дня, когда они с Бесс собирались пойти поплавать, – искупаться утром им помешала компания рыбаков. – Выжидай подходящего момента, дорогая, прояви терпение. Папа обещал все устроить еще до конца сезона, а он слов на ветер не бросает. Лучше так, чем одна из твоих нелепых выходок, – ответила Бесс, убирая прекрасные волосы в белую сетку, в тон костюма, – Джози же нарядилась в красное, превратившись в небольшого омара. – Терпеть не могу выжидать, но, полагаю, придется. Только бы она днем пошла купаться, хотя сейчас и отлив. Она сказала дядюшке, что вынуждена купаться днем, потому что по утрам на нее таращатся, а некоторые даже забредают на ее пляж. Пойдем поныряем с большой скалы. Там одни няньки с малышами, можем плескаться и резвиться, сколько заблагорассудится. И они отправились радоваться жизни: в небольшой бухточке не было других купальщиков, а малышей восхищала их водная гимнастика – обе девушки были отменными пловчихами. Когда они сидели, обсыхая, на большой скале, Джози внезапно схватила Бесс за руку, едва не спихнув в воду, и воскликнула: – Вон она! Смотри! Идет купаться. Ах, какая прелесть! Вот бы она немножко утонула – я бы тогда ее спасла! Или пусть краб ущипнет ее за ногу – все, что угодно, лишь бы с ней заговорить! – Не смотри так откровенно, она любит тишину и уединение. Будем делать вид, что не видим ее, как и положено воспитанным людям, – ответила Бесс, притворяясь, что внимательно рассматривает скользящую мимо белокрылую яхту. – Давай будто случайно поплывем в ту сторону – нас, мол, заинтересовали водоросли на камнях. Вряд ли она станет возражать, если мы ляжем на спину и торчать будут только носы. А потом, когда уже не получится делать вид, что мы ее не видим, мы поплывем обратно: мол, не хотим мешать и удаляемся. Это ее явно впечатлит, возможно, она даже окликнет и поблагодарит двух вежливых юных дам, которые уважают ее пожелания, – предложила Джози: ее буйная фантазия постоянно порождала такие вот драматические сюжеты. В тот самый момент, когда они собирались соскользнуть в воду, судьба наконец смилостивилась: мисс Камерон, стоявшая по пояс в воде, глядя вниз, отчаянно замахала рукой. Она подзывала горничную – та, судя по всему, что-то искала на берегу, а не найдя, махнула девочкам полотенцем, будто бы призывая их на помощь. – Бежим, летим! Мы ей зачем-то нужны! – выкрикнула Джози, плюхаясь в воду, подобно очень энергичной черепахе; после этого она чрезвычайно стильно поплыла к своему давно взыскуемому источнику радости. Бесс последовала за ней, но медленно – обе, пыхтя и улыбаясь, приблизились к мисс Камерон, которая проговорила своим дивным голосом, так и не подняв глаз: – Я уронила браслет. Видеть – вижу, а достать не могу. Не поищешь мне, мальчик, длинную палку? Я не могу отойти – вдруг его унесет течением. – Я с удовольствием за ним нырну, только я не мальчик, – со смехом вызвалась Джози, встряхнув кудрявой головой – именно кудряшки и обманули даму на расстоянии. – Я прошу прощения. Ныряй, дитя мое, а то его заносит песком. Мне он очень дорог. Я раньше ни разу не забывала его снять. – Достану обязательно! – И Джози ушла под воду, откуда появилась с пригоршней камушков, но без браслета. – Пропал! Ну ладно, я сама виновата, – произнесла мисс Камерон уныло, однако ее явно позабавило, как огорченная девочка оттерла от воды глаза и храбро объявила, переводя дух: – А вот и нет! Я хоть всю ночь буду нырять, но найду его! И, набрав полную грудь воздуха, Джози погрузилась снова – лишь пятки беспокойно мельтешили над водой. – Как бы она не задохнулась, – встревожилась мисс Камерон, поглядев на Бесс и узнав ее из-за сходства с матерью. – Что вы! Джози у нас – как рыбка. Ей нравится нырять. И Бесс улыбнулась, радуясь чуду, благодаря которому сбылась мечта ее кузины. – А вы ведь дочка мистера Лоренса, не так ли? Как ваши дела, милая? Передайте своему папе, что я в ближайшее время нанесу вам визит. Раньше я была слишком измотана. До невозможности. А теперь оправилась. А! Вот и наша ныряющая жемчужинка. Как успехи? – спросила мисс Камерон, когда пятки ушли под воду и на их месте показалась мокрая голова. В первый момент Джози только отдувалась и отфыркивалась – она почти задохнулась. Она вновь вынырнула без добычи, однако с прежним запасом упорства; решительно встряхнув мокрыми волосами, она бросила счастливый взгляд на высокую даму, несколько раз вдохнула, заполняя легкие, и невозмутимо произнесла: – Мой девиз: «Никогда не сдавайся». И я достану браслет, даже если придется плыть до самого Ливерпуля! Ну, вперед! И русалка вновь ушла под воду, на сей раз полностью скрывшись из глаз – она, точно настоящий омар, обшаривала морское дно. – Какая упорная девочка! Мне это по душе. Кто она? – осведомилась дама, присаживаясь на полускрытый водою камень, чтобы следить за ныряльщицей, раз уж браслет исчез из виду. Бесс рассказала, добавив с обворожительной улыбкой, которой научилась от отца: – Джози мечтает стать актрисой и целый месяц дожидалась возможности вас увидеть. Так что она просто счастлива. – Ах, какое славное дитя! Но почему она ко мне не зашла? Ее бы обязательно впустили, хотя обычно от девиц, мечтающих о сцене, я скрываюсь, как и от репортеров, – рассмеялась мисс Камерон. Больше она ничего не успела сказать – над водой показалась загорелая рука, сжимавшая браслет, а следом за ней – багровое личико: Джози вынырнула, ослепленная, обессиленная – ей пришлось вцепиться в Бесс; она почти захлебнулась, но при этом торжествовала. Мисс Камерон отвела ее к скале, где сидела раньше, откинула девочке волосы с лица и оживила ее прочувствованным: «Браво! Браво!» – Джози поняла, что первый спектакль отыграла на славу. Джози часто воображала свою первую встречу с великой актрисой – то, с каким достоинством и грацией она войдет и изложит свои амбициозные планы, какое эффектное платье наденет, как остроумно станет говорить, какое глубокое впечатление произведет ее пока не раскрывшийся талант. Но подобной встречи не рисовалось ей даже в самых дерзких мечтах: багровая, мокрая, облепленная песком и лишившаяся дара речи, она опиралась на прославленное плечо и напоминала прелестного тюленя, пока моргала и отфыркивалась; впрочем, в конце концов ей удалось изобразить счастливую улыбку и с гордостью воскликнуть: – Удалось! Как же я рада! – Теперь, милая, главное, чтобы тебе удалось отдышаться – тогда и я буду рада тоже. Я очень признательна тебе за такую самоотверженность. Как тебя отблагодарить? – спросила актриса, глядя на Джози прекрасными глазами, умевшими столь многое сказать без слов. Джози сцепила руки с влажным шлепком, сильно подпортившим эффект, и откликнулась просительным тоном, который смягчил бы сердце и куда более жестокое, чем у мисс Камерон: – Позвольте один раз навестить вас – всего только один! Я хочу спросить вашего мнения о моих актерских способностях – ему я поверю безоговорочно. Что бы вы ни решили, я так и поступлю, но если вы скажете, что они у меня есть, то когда-нибудь – после многих лет старательной учебы – я стану счастливейшим человеком в мире. Можно? – Да, приходи завтра к одиннадцати утра. Поговорим спокойно, ты мне покажешь, чему научилась, а я выскажу свое мнение. Вот только тебе оно не понравится. – Понравится, даже если вы решите, что я полная дура. Я хочу определенности, и мама тоже. Если вы скажете – нет, мне хватит смелости это принять, а если – да, я не сдамся, пока не достигну всего, на что способна, – как и вы. – Ах, дитя моя, путь этот тяжек, а надев венок из роз, обнаруживаешь в нем тернии. Однако ты, я вижу, наделена храбростью, а это значит – и стойкостью. Может, что-то у тебя и получится. Приходи, посмотрим. С этими словами мисс Камерон дотронулась до своего браслета и улыбнулась улыбкой настолько доброй, что Джози едва не кинулась ее целовать; ей хватило рассудительности удержаться, однако, когда она произносила слова благодарности, в глазах у нее стояла вода чуть менее соленая, чем морская. – Мы не даем мисс Камерон выкупаться, а уже отлив. Идем, Джози, – позвала предусмотрительная Бесс, дабы не злоупотребить гостеприимством. – Побегайте по берегу, согрейтесь. Большое тебе спасибо, русалочка. Скажи папе – пусть заходит ко мне вместе с доченькой в любое время. До свидания! И королева трагедии одним взмахом руки отпустила свою свиту, однако так и осталась восседать на заросшем водорослями троне, следя, как две ладные фигурки летят по песку, сверкая пятками, – они скоро скрылись из глаз. А потом, неспешно покачиваясь на воде, она сказала самой себе: – У девочки лицо актрисы – живое, подвижное; дивные глаза, она увлеченная, хваткая, волевая. Может, из нее что-то получится. Да и семейный талант чего-то да значит. Посмотрим. Разумеется, ночью Джози не сомкнула глаз, и на следующее утро ее переполняло радостное возбуждение. Дядю Лори сильно позабавила эта история, а тетя Эми достала по такому случаю самое свое изящное белое платье; Бесс ссудила сестре лучшую свою богемную шляпку, а Джози прочесала лес и болото в поисках диких роз, душистой белой азалии, папоротника и гибких трав – то было приношение от всего сердца. В десять она торжественно оделась и сидела, разглядывая опрятные перчатки и застегнутые на все пряжки туфельки, пока не пришло время идти; от мысли, что вот-вот решится ее судьба, лицо ее сделалось бледным и сосредоточенным, ибо она, как и все юные создания, была убеждена, что один-единственный человек способен определить ее будущее, – ей было невдомек, что только Провидение вольно преподать нам уроки разочарования, даровать неожиданный успех и превратить испытания в благословения. – Я пойду одна, так нам будет свободнее. Ах, Бесс, помолись, чтобы она оценила меня верно! От этого так много зависит! Не смейтесь, дядя! Для меня это очень важный момент. Мисс Камерон это знает и сама вам скажет. Поцелуйте меня, тетя Эми, ведь мамы тут нет. Если вы скажете, что я выгляжу недурно, мне этого будет довольно. Всего хорошего! И, взмахнув рукой – в этом она, по мере сил, попыталась уподобиться своему кумиру, – Джози отбыла – выглядела она очень миловидно, но чувствовала себя чрезвычайно трагически. Теперь-то она знала, что ей не откажут, а потому решительно позвонила у двери, ставшей столь для многих непреодолимой преградой; ее провели в затененную гостиную, где она в ожидании упивалась разглядыванием великолепных портретов знаменитых актеров. Про многих из них она читала, прекрасно помнила их трагедии и триумфы, а потому скоро забылась и попыталась изобразить миссис Сиддонс[60] в роли леди Макбет: подняв глаза на гравюру, она держала букетик, точно свечу, разыгрывая сцену хождения во сне, – она сурово сдвинула юные бровки и бормотала под нос монолог терзаемой совестью королевы. Она так увлеклась, что мисс Камерон несколько минут наблюдала за ней незамеченной, а потом напугала девушку, внезапно включившись в игру, со словами на устах и выражением на лице, которые и принесли ей славу. – У меня так никогда не получится, но я буду стараться, если вы скажете, что это имеет смысл! – воскликнула Джози, которая пришла в такое исступление, что даже забыла о благовоспитанности. – Покажи, что ты умеешь, – отвечала актриса: ей хватило чуткости сразу перейти к сути, ибо она поняла, что пустая болтовня не устроит увлеченную девушку. – Сперва позвольте подарить вам этот букетик. Я подумала, что полевые цветочки вам понравятся больше оранжерейных, и рада была их принести – у меня нет другого способа отблагодарить вас за несказанную доброту, – произнесла Джози, подавая букетик с безыскусной душевностью, которая выглядела очень трогательно. – Я их действительно очень люблю, и в спальне у меня всегда полно полевых цветов, которые какая-то добрая фея вешает мне на ворота. И представляется мне, я теперь знаю, кто эта фея – ведь я узнаю цветочки, – добавила мисс Камерон, переводя взгляд с букетика в руке на другие, в том же вкусе, стоявшие рядом в вазах. Джози зарделась и выдала себя улыбкой еще до того, как произнесла с девическими скромностью и обожанием: – Мне было не удержаться, я так вами восхищаюсь! Я понимаю, что это вольность, но поскольку самой мне было вас не порадовать, мне было приятно, что за меня это сделают мои цветочки. Актрису тронули и эта девочка, и ее скромные приношения, и, притянув Джози к себе, она произнесла без тени наигранности в лице и голосе: – Меня они действительно очень порадовали, милая, и ты сама тоже. Я устала от похвал, а любовь особенно прелестна, когда полна такой вот искренности и простоты. Джози вспомнила, что, помимо многих других рассказов, слышала: мисс Камерон много лет назад потеряла возлюбленного и с тех пор живет только своим искусством. Девочка поняла, что это, возможно, правда – и жизнь во славе, но в одиночестве, вызвала у нее такое сочувствие, что оно отчетливо отразилось на ее лице, смешавшись с благодарностью. Тогда, как будто стремясь изгнать из памяти прошлое, ее новая подруга произнесла с властностью, которая в ее устах звучала очень естественно: – Ну посмотрим, какие партии ты уже выучила. Джульетты, разумеется. Все с этого начинают. Ах, бедняжка, какая смерть! Джози действительно собиралась начать со злополучной возлюбленной Ромео, а потом перейти к Бьянке, Паулине[61] и еще нескольким неизменным идолам одержимых сценой девочек; однако она была проницательна, сумела оценить мудрость совета дяди Лори и решила ему последовать. А потому вместо декламации, которой ждала мисс Камерон, Джози разыграла сцену безумия несчастной Офелии, причем разыграла очень удачно – с ней много упражнялся преподаватель красноречия из колледжа, и свой урок она запомнила крепко. Да, понятно, она была младше своей героини, однако белое платье, распущенные волосы, настоящие цветы, которые она рассыпала по воображаемой могиле, придали иллюзии убедительности; песенки у нее звучали нежно, реверансы вызывали сострадание, а потом она исчезла за занавеской, отделявшей одну комнату от другой, бросив через плечо взгляд, который заставил критически настроенную зрительницу невольно вскинуть руки для аплодисментов. Подбодренная этим желанным звуком, Джози вбежала назад точно маленькая сорвиголова – эту роль ей часто приходилось исполнять в фарсах: начинать с забавно-озорной истории, а заканчивать покаянным всхлипом и искренней мольбой о прощении. – Замечательно! Давай еще. Лучше, чем я ожидала, – прозвучал голос оракула. Джози произнесла монолог Порции[62] и справилась на отлично, должным образом подчеркнув каждую прекрасную фразу. А потом, не удержавшись от искушения продемонстрировать то, что считала главным своим достижением, она разыграла сцену с Джульеттой на балконе, закончив ядом и склепом. Она была убеждена, что превзошла саму себя, и ждала аплодисментов. Заливистый хохот заставил ее вспыхнуть от негодования и разочарования – и, встав перед мисс Камерон, она произнесла с вежливым недоумением: – Мне говорили, что у меня очень хорошо получается. Сожалею, что вам не понравилось. – Милочка, получилось скверно. Да и как могло быть иначе? Что может дитя знать о любви и страхе смерти? Не берись за это пока. Не подступайся к трагедии, ты пока не готова. – Но вам же понравилась Офелия? – Да, вышло очень мило. С этим любая умненькая девочка справится. Но подлинный смысл Шекспира тебе, дитя, пока не открылся. Комедийный фрагмент мне понравился больше всего. В нем чувствуется подлинный талант. Было и смешно и грустно. В этом и состоит искусство. Не растеряй этого. В Порции ты показала мастерство декламации. Продолжай этим заниматься, такая тренировка голоса учит отображать оттенки смысла. У тебя хороший голос, ты грациозна от природы – и то и другое крайне полезно, но трудно приобрести. – Я рада, что хоть на что-то способна, – вздохнула Джози, робко присев на табуретку: выглядела она сокрушенной, но не сломленной и надеялась, что еще скажет свое слово. – Славная моя девочка, я же предупреждала: мое мнение тебе не понравится, но, чтобы помочь тебе, я должна говорить честно. Я высказывала его многим таким, как ты, и они в большинстве своем так меня и не простили, хотя слова мои и оказались правдой, а они стали именно теми, кем я и советовала им стать: хорошими женами и счастливыми матерями, живущими тихой жизнью. Лишь некоторые не отступились и многого сумели достичь. Об одной из них ты, полагаю, скоро услышишь, ибо она наделена талантом, безграничным терпением и тонким умом – в придачу к красоте. Ты еще слишком юна, чтобы можно было понять, к какому классу ты принадлежишь. Гении рождаются редко, и задатки их редко проявляются в возрасте пятнадцати лет. – Но я не считаю себя гением! – воскликнула Джози, которая успокоилась и посерьезнела, слушая этот мелодичный голос и глядя на выразительное лицо, внушавшее ей безграничное доверие – таким оно было волевым, искренним и доброжелательным. – Я просто хочу понять, достаточно ли у меня таланта, стоит ли мне стараться и смогу ли я через много лет хорошо сыграть в одной из тех прекрасных пьес, которые никогда не прискучивают зрителям. Я и не надеюсь стать миссис Сиддонс или мисс Камерон, как бы мне этого ни хотелось. И все же мне кажется, что во мне есть нечто, что иным способом не проявишь. Когда я играю роль, я совершенно счастлива. Я оживаю, переношусь в свой собственный мир, каждый новый персонаж – как новый друг. Я очень люблю Шекспира и никогда не устаю от его замечательных героев. Разумеется, я не все там понимаю, но это как остаться ночью наедине со звездами и горами, великолепными и торжественными, и пытаться представить себе, как они будут выглядеть, когда взойдет солнце и я увижу их отчетливо во всем их величии. Я чувствую красоту, пусть даже и не видя, и мечтаю ее воплощать. Джози говорила с полным самозабвением, она побледнела от волнения, глаза горели, губы дрожали – казалось, сама ее юная душа пытается облечь в слова переполнявшие ее чувства. Мисс Камерон все поняла и почувствовала, что речь идет не просто о ребяческой прихоти; когда она заговорила вновь, в голосе ее звучала новая симпатия, на лице отражался новый интерес – хотя она мудро воздержалась от того, чтобы высказать все свои мысли, прекрасно зная, что юные создания склонны превращать слова в несбыточные мечты, а потом яркие пузыри лопаются, причиняя мучительную боль. – Если таков твой настрой, я не смогу дать тебе совета лучше, чем совет и дальше любить и постигать великого мастера, – произнесла она с расстановкой – Джози уловила изменение тона и, задохнувшись от радости, поняла, что новая подруга говорит с ней теперь как с товарищем по цеху. – Это само по себе – образование, а на то, чтобы раскрыть все его тайны, не хватит и целой жизни. Но прежде, чем ты сумеешь достойно повторить его слова, нужно еще очень многое сделать. Достанет ли тебе терпения, смелости и силы начать с самого начала и медленно, кропотливо заложить основу для будущего труда? Слава – это жемчужина, за ней ныряют многие, но лишь немногие достают ее на поверхность. А достав, видят ее несовершенство, томятся по другим жемчужинам и в погоне за ними теряют вещи куда более ценные. Последние слова она адресовала не столько слушательнице, сколько самой себе, но Джози тут же откликнулась, с улыбкой и выразительным жестом: – Я же достала браслет, хотя соленая вода и заливала мне глаза! – Достала! Я об этом помню. Добрый знак. Не будем о нем забывать. И мисс Камерон ответила на ее улыбку своей, ставшей для девочки лучом солнца, а потом протянула к ней белые ладони, будто бы принимая незримый дар. И добавила в другом тоне, глядя, как впечатление от ее слов отражается на выразительном лице собеседницы: – А вот сейчас тебя ждет разочарование: вместо того чтобы предложить тебе стать моей ученицей или немедленно поступить в какой-нибудь второсортный театр, я посоветую тебе вернуться в школу и завершить образование. Это станет первым шагом, ибо актеру нужны самые разные навыки и сам по себе талант не позволит стать дельным человеком. Совершенствуй свой ум и тело, сердце и душу, постарайся стать образованной, воспитанной, красивой и здоровой девочкой. А потом, лет в восемнадцать-двадцать, приступи к обучению и попробуй свои силы. Вступать в битву проще, если оружие у тебя в порядке, – это убережет тебя от тяжелых уроков, которые преподает нам поспешность. Некоторым одаренность позволяет их избежать, но такое случается редко. Карабкаться в гору нужно медленно, да и тогда придется поскальзываться и падать. Ты готова не только работать, но и ждать? – Конечно! – Посмотрим. Мне приятно будет думать, что, уходя со сцены, я оставлю на ней прекрасно подготовленную, преданную своему делу, одаренную коллегу – она займет мое место и продолжит столь дорогое мне начинание – возвышение имени актрисы. Может, ты и есть она, но помни: красавица в дорогих нарядах – еще не актриса, так же как и попытки умненькой девочки повторять великие роли – еще не настоящее искусство. Все это – ложный блеск и мишура, позор и профанация. Почему публика удовлетворяется оперой-буфф или чепухой вроде «легких» пьесок, когда целый мир истины и красоты, поэзии и проникновенности только и дожидается, чтобы его воплотили на сцене? Мисс Камерон забыла, с кем говорит, и шагала по комнате, снедаемая благородными сожалениями, которые разделяют все образованные люди, видя, как низко пало в наши дни театральное искусство. – Дядя Лори говорит то же самое, и они с тетей Джо пытаются ставить пьесы про настоящие, достойные вещи – простые домашние спектакли, которые берут за душу, заставляют плакать, смеяться и делаться лучше. Дядя говорит, что именно в этом мое призвание, а о трагедии мне лучше и не думать. Но насколько приятнее летать по сцене в короне, с бархатным шлейфом, чем носить повседневную одежду и просто быть собой – пусть это и проще. – И все же это, дитя, и есть высокое искусство, именно это и нужно сейчас, пока мы не подготовимся к восприятию мастеров. Совершенствуй свой талант. Способность вызывать смех и слезы – особый дар, и трогать сердца куда прекраснее, чем леденить кровь или воспламенять воображение. Передай своему дяде, что он прав, и попроси тетю написать для тебя пьесу. А я потом приду ее посмотреть. – Неужели? Ах! Правда придете? Мы собираемся давать спектакль на Рождество, у меня там очень милая роль. Пьеска незамысловатая, но я справлюсь – и если вы ее увидите, я буду так горда и счастлива! При этих словах Джози вскочила с места – взгляд на часы сказал ей, что визит затянулся; да, ей было трудно заканчивать этот важнейший разговор, однако она чувствовала, что пора уходить. Подхватив шляпку, она подошла к мисс Камерон – та стояла и разглядывала ее так пристально, что Джози почувствовала себя прозрачным оконным стеклом – и, дивно зардевшись, подняла глаза и произнесла с дрожью благодарности в голосе: – Не знаю, как благодарить вас за этот час и за все, что вы мне сказали. Я стану в точности следовать вашим советам, а мама очень обрадуется, увидев, что я вновь сижу за книгами. Теперь я смогу вкладывать в учебу всю душу, ведь она – шаг к моей главной цели; я не стану питать слишком больших надежд, буду трудиться, и ждать, и пытаться вас радовать – ведь у меня нет иного способа вернуть долг. – Этим ты напомнила, что я еще не вернула свой. Вот, маленький друг, носи в память обо мне. Она как раз к лицу русалке и будет напоминать тебе о том первом нырке. А в следующий раз да попадется тебе более ценное сокровище – и чтобы никакой соленой воды на губах! С этими словами мисс Камерон сняла со своего кружевного воротничка красивую брошь с аквамарином и прикрепила ее, как орден, к груди гордой Джози; а потом, повернув к себе счастливое личико, она запечатлела на нем нежный поцелуй и, улыбаясь, долго следила за ним глазами, которые, казалось, прозревали будущее, полное побед и испытаний, которые сама она уже изведала. Бесс ждала, что Джози влетит в комнату восторженная и взбудораженная – или утонет в потоке горьких слез; ее поразило выражение сдержанного умиротворения и решимости на лице кузины. Гордость, целеустремленность и новообретенное чувство ответственности отрезвили и укрепили дух Джози, она осознала, что готова к сосредоточенным штудиям и долгому ожиданию, если великолепное будущее сулит ей профессиональные успехи и дружество той, кого она уже обожала с девическим пылом. Она пересказала события этого утра глубоко заинтересованным слушателям, и все сошлись на том, что мисс Камерон дала ей правильный совет. Миссис Эми стало легче на душе от того, что решение откладывается, – она не хотела, чтобы племянница ее стала актрисой, и надеялась, что ее увлечение пройдет. Дядя Лори составил множество прелестных планов, посулил множество успехов и написал соседке трогательную записку, благодаря ее за доброту, а Бесс, которая любила искусство во всех его проявлениях, полностью поддержала амбициозные надежды своей кузины, недоумевая в душе, почему она предпочитает воплощать свои видения на сцене, а не в мраморе. Первый разговор стал не последним; мисс Камерон искренне заинтересовалась девочкой, и у нее состоялось еще несколько памятных бесед с Лоренсами – девочки же сидели рядом, впитывали каждое слово с тем восторгом, который охватывает всех людей искусства, когда они попадают в свой прекрасный мир, учились видеть святость великих даров, осознавали, что использовать их надлежит только в высоких целях, ради просвещения, услаждения и усовершенствования. Джози писала маме длинные письма, а вернувшись домой, порадовала ее тем, что сильно переменилась: она корпела над некогда ненавистными учебниками с терпением и усердием, которые изумляли и радовали. В ее душе затронули чуткие струны, теперь даже упражнения по французскому и уроки фортепьяно показались сносными – ведь в будущем ей могли понадобиться эти умения; она стала следить за одеждой, манерами и привычками, ибо стремилась совершенствовать «ум и тело, сердце и душу», и в своем стремлении стать «образованной, воспитанной, красивой и здоровой девочкой» маленькая Джози неосознанно готовилась к тому, чтобы достойно сыграть свою роль на любой сцене, на которую ее в будущем выведет великий Режиссер. ---------- Глава девятая. В новую жизнь Глава девятая. В новую жизнь В середине одного сентябрьского дня два совершенно великолепных велосипеда катили в сторону Пламфилда, а на них сидели два очень загорелых и запыленных седока – они явно возвращались с удачной прогулки, потому что, хотя ноги их и притомились, лица так и сияли, и со своих роскошных седел они взирали на мир с невозмутимым благодушием, свойственным всем, освоившим науку езды; до наступления этой счастливой стадии на мужественных лицах по большей части отражаются лишь терзания духа и тела. – Езжай вперед, Том, и доложи, что мы вернулись; а я сюда заеду. До встречи, – произнес Деми, спрыгивая на землю у дверей «Давкота». – Только будь другом, не торопись. Дай мне спокойно поговорить с матушкой Баэр, – отвечал Том, с тяжким вздохом въезжая в ворота. Деми засмеялся, а его спутник медленно двинулся по дорожке, от всей души надеясь, что ему никто не помешает; дело в том, что он принес новости, которые, по его понятиям, должны были вызвать у всех домочадцев несказанное изумление и сокрушение. К его великой радости, он обнаружил миссис Джо в одиночестве, погребенной под грудами гранок – их она выронила, чтобы от всей души поприветствовать захожего странника. Первый же взгляд дал ей понять, что у него неурядицы, а последние события сделали ее особенно зоркой и подозрительной. – Ну, что там у тебя, Том? – спросила она, когда он опустился в кресло; на его бронзовом от загара лице любопытным образом смешались страх, стыд, беззаботность и отчаяние. – Я попал в жуткую переделку, мэм. – Понятное дело. Раз появился, я заранее знаю, что ты попал в переделку. Ну, в чем беда? Переехал велосипедом какую-нибудь старушку и она грозится подать в суд? – бодрым голосом осведомилась миссис Джо. – Хуже! – простонал Том. – Надеюсь, не отравил какую-нибудь доверчивую душу, попросившую у тебя рецепт? – Хуже! – Позволил Деми подцепить какую-то гадость, а потом бросил его? – Еще хуже! – Сдаюсь. Говори скорее, терпеть не могу ждать дурные новости. Всполошив таким образом свою слушательницу, Том выпустил молнию в одной короткой фразе, а потом откинулся на спинку кресла – наблюдать, каков будет эффект. – Я помолвлен! Гранки так и полетели в разные стороны – миссис Джо стиснула руки и смятенно воскликнула: – Если Нан поддалась, я никогда ей этого не прощу! – Не поддалась. Речь о другой девушке. Лицо Томми выглядело в этот момент так потешно, что миссис Джо не удержалась от смеха: мальчик был одновременно и ошарашен, и доволен, а кроме того – озадачен и встревожен. – Я рада, я честное слово очень рада! И мне все равно, кто она. Надеюсь, вы совсем скоро поженитесь. Ну а теперь расскажи подробнее, – выпалила миссис Джо: она чувствовала, что от облегчения уже готова ко всему. – А что скажет Нан? – осведомился Том, несколько опешив от такого подхода к его злополучию. – Обрадуется, что наконец-то избавилась от комара, так долго ей надоедавшего. За Нан не переживай, кто эта «другая девушка»? – А Деми вам про нее не писал? – Ну, разве что упомянул, что в Квитно ты уронил некую «мисс Уэст». Я решила, что это уже само собой переделка. – Это стало лишь первой из множества переделок. Вечно мне везет! Обидев эту бедняжку, я, понятное дело, обязан был оказать ей внимание, верно? По крайней мере, все, похоже, так считали, мне было не отвертеться, а там я и оглянуться не успел, как влип. Это Деми во всем виноват – стоял рядом, хвастался своими старыми фотографиями, а виды там замечательные, и все девушки хотели, чтобы он снял и их тоже. Вот, взгляните, мэм. Так мы проводили время, когда не играли в теннис. И Том вытащил из кармана целую стопку карточек, продемонстрировал те, на которых занимал важное место: держал парасоль над очень миловидной барышней, сидевшей на камнях, лежал у ее ног в траве или позировал на веранде рядом с еще несколькими парами в пляжных костюмах, принявшими эффектные позы. – Это, я так понимаю, она? – осведомилась миссис Джо, указывая на довольно встрепанную девицу в залихватской шляпке, кокетливых туфельках и с ракеткой в руке. – Да, это Дора. Правда красавица? – воскликнул Том, забыв на миг о своем злосчастье и заговорив с подобающим влюбленному пылом. – Очень миленькое существо. Надеюсь, она не Дора из Диккенса?[63] Судя по кудряшкам, не исключено. – Вовсе нет! Она очень умненькая, умеет вести хозяйство, шить и еще много чего – уж не сомневайтесь, мэм. Она нравится другим девушкам, такая веселая, обаятельная, поет, как птичка, дивно танцует и любит читать. Обожает ваши книги и все время заставляла меня про вас говорить. – Последнюю фразу ты произнес затем, чтобы мне польстить и заставить помочь тебе выкарабкаться из этой переделки. Но для начала расскажи, как ты в нее попал. И миссис Джо уселась поудобнее, чтобы выслушать с должным интересом – истории любимых мальчиков ее никогда не утомляли. Том почесал в затылке, чтобы прояснить мозги, и с пылом приступил к повествованию: – В общем, мы с ней уже и раньше встречались, но я не знал, что она тоже там гостит. Деми хотел повидаться с одним приятелем, мы пошли, там оказалось так приятно, прохладно, вот мы и остались на все воскресенье. Познакомились с симпатичными людьми, поехали кататься на лодках; я катал Дору и напоролся на этот проклятый камень. Ничего страшного, она отлично плавает, только перепугалась и платье испортила. Но она держалась стойко, тут мы и подружились – а как еще-то, когда лезешь в эту паршивую лодку, а все остальные над тобой хохочут. Разумеется, пришлось задержаться еще на день – убедиться, что Дора не пострадала. Деми и сам хотел. Там еще была Элис Хит и две другие девушки из нашего колледжа; в общем, мы остались, Деми все время фотографировал, мы танцевали, устроили теннисные соревнования – кстати, размялись ничуть не хуже, чем на велосипеде. Вот только теннис – опасный спорт, мэм. Там, на кортах, одни сплошные куртуазности и ухаживания, и нам, парням, такая «подача» очень по сердцу – вам это известно? – В мои времена редко играли в теннис, но суть мне ясна, – ответила миссис Джо, которая наслаждалась этой беседой не меньше Тома. – Но я, честное слово, не имел в виду ничего серьезного, – медленно продолжал Том, как будто добравшись до самой трудной части истории. – Просто все флиртовали, ну и я тоже. Доре это, похоже, пришлось по душе, она вроде как этого и ждала – ну а я решил проявить любезность. Она считает, что я человек дельный, – а вот Нан так не считает, и мне приятно было, что после стольких уколов меня наконец-то оценили. Да, очень приятно, когда тебе целый день улыбается славная девушка, мило краснеет, когда ты говоришь ей что-то остроумное, радуется, что ты пришел, печалится, когда ты уходишь, восхищается всеми твоими поступками, заставляет тебя почувствовать себя мужчиной и вести себя наилучшим образом. Очень приятно такое обращение, и любой воспитанный, обходительный человек, безусловно, заслуживает именно такого, а не нахмуренных бровей и ушатов воды год за годом и чтобы его выставляли дураком за самые его благие намерения, потому что у него верное сердце и он любит девочку еще с детских лет. Да уж, это совершенно нечестно, и я такого не потерплю! Том разгорячился и обрел дар красноречия, вспомнив о нанесенных ему обидах; вскочив, он зашагал по комнате, мотая головой и пытаясь, по привычке, ощутить душевные терзания – но с изумлением понял, что сердце совсем не болит. – И я бы не потерпела. Забудь о старом увлечении, ибо оно прошло, отдайся новому, ибо оно искренне. Но как же дошло до предложения, Том, – а ведь ты его сделал, если ты помолвлен? – спросила миссис Джо, которой не терпелось услышать развязку истории. – Это вышло случайно. Я ничего такого не имел в виду, во всем виноват осел, а мне, видите ли, никак было не выкарабкаться из этой переделки, не задев чувств Доры, – начал Том, поняв, что настал неизбежный момент. – То есть, я так понимаю, в ситуации принимали участие два осла? – уточнила миссис Джо, предчувствуя нечто забавное. – Не смейтесь! Звучит комично, знаю; но все могло кончиться совершенно ужасно, – мрачно отозвался Том, хотя глаза его блеснули, подтверждая, что романтические испытания не до конца заслонили от него смешную сторону дела. – Девушкам очень нравились наши новые велосипеды, а мы, понятное дело, хвастались ими напропалую. Возили их покататься, и, как правило, с большим успехом. Так вот, однажды Дора сидела на багажнике, мы катили по ровной дороге, и тут откуда ни возьмись появился дурацкий старый осел. Я думал, он подвинется, а он встал как вкопанный, и тогда я его лягнул; а он меня тоже лягнул в ответ, и все мы рухнули кучей, включая и осла. Ну и история! Я думал только о Доре, а у нее случилась истерика: то есть она сперва смеялась, потом рыдала, этот негодник ревел, а я совершенно потерял голову. Да и кто бы не потерял – девушка всхлипывает посреди дороги, я утираю ей слезы и молю о прощении, еще даже не зная, переломала она кости или нет. Я назвал ее «дорогая», да так и молол бог весть что, пока она не успокоилась и не сказала с таким особенным взглядом: «Я тебя прощаю, Том. Помоги мне встать, и поехали дальше». Разве не милые слова после того, как я уронил ее дважды? Меня это тронуло до глубины души; я ответил, что готов крутить педали до конца жизни, если мне дозволят везти такого ангела, и… в общем, сам не помню, что наговорил; и вы даже представить себе не можете, как я удивился, когда она обняла меня за шею и прошептала: «Том, счастье мое, с тобой мне не страшны даже львы на дороге». Она могла бы сказать «ослы», только она говорила серьезно и решила не оскорблять моих чувств. Она очень деликатна, но вот теперь на руках у меня сразу две любимые девушки – та еще переделка. Выдержка мисс Джо иссякла окончательно, и она хохотала над этим таким характерным для Томми эпизодом, пока слезы не заструились по щекам; бросив на нее полный укора взгляд, после чего хохот стал только заливистее, Том восторженно взревел, да так, что комната заходила ходуном. – Томми Бэнгс! Томми Бэнгс! Ну кто, кроме тебя, может вляпаться в такую историю? – воскликнула миссис Джо, слегка отдышавшись. – Да, куда ни кинь – везде клин; меня ведь теперь засмеют до смерти? Придется на некоторое время уехать из доброго старого Плама, – отвечал Томми, вытирая пот со лба и пытаясь полностью осознать опасность, в которой оказался. – Это ни к чему; я тебя поддержу, потому что, на мой взгляд, это лучшая шутка года. Расскажи, однако, чем все закончилось. Дело серьезно или речь идет просто о летнем флирте? Я такого не одобряю, но мальчикам и девочкам свойственно играть с острыми предметами и ранить себе пальцы. – Ну, Дора считает, что помолвлена, и немедленно написала об этом родным. Не мог же я возразить, раз она отнеслась к делу с такой серьезностью и торжественностью и если она так счастлива? Ей всего семнадцать лет, ей никогда еще никто не нравился, и она уверена, что все будет хорошо; кроме того, наши отцы знают друг друга, мы оба из состоятельных семей. А я так опешил, что сказал: «Да ну, не можешь ты меня любить по-настоящему, ведь мы так мало знакомы!» – она же ответила от всего своего нежного сердечка: «Я люблю тебя всей душой, Том; ты такой жизнерадостный, добрый и честный – как тебя не любить?» Что мне после этого оставалось, кроме как сделать свое там пребывание для нее счастливым и положиться на удачу, – потом все это как-то да выправится? – Да, в этом весь Томми с его характерной беспечностью. Надеюсь, ты незамедлительно поставил в известность своего отца. – Разумеется, написал ему, изложил все в трех строках. Вот так: «Дорогой папа, я помолвлен с Дорой Уэст, надеюсь, она для нашей семьи подходит. Мне она подходит дальше некуда. Искренне твой, Том». Папа не расстроился – вы же знаете, что Нан ему никогда не нравилась, а Дора устраивает по всем статьям. Судя по виду, Том очень гордился своим тактом и вкусом. – А как Деми отреагировал на это торопливое и потешное ухаживание? Не опешил? – спросила миссис Джо, удерживаясь, чтобы снова не рассмеяться – она думала про то, как неромантично должны выглядеть осел, велосипед, мальчик и девочка, лежащие кучей в дорожной пыли. – Вовсе нет. Проявил большой интерес и доброту; поговорил со мной по-отечески, сказал, это очень полезно, чтобы остепениться, вот только я должен быть честным и с ней, и с собой и не делать никаких глупостей. Деми у нас – настоящий Соломон[64] , тем более что он и сам попал в ту же переделку, – отвечал Том, приняв умудренный вид. – Как, ты хочешь сказать… – так и ахнула миссис Джо, всполошившись при мысли, что сейчас на нее обрушится еще одна любовная история. – Именно это я и хочу сказать, мэм; там все гладко, и Деми еще от меня получит за то, что вслепую вверг меня в искушение. Он-то сказал, что едет в Квитно повидаться с Фредом Уоллесом, но они там так и не встретились. Да и не могли, потому что все время, что мы там провели, Уоллес ходил в море на своей яхте. На самом-то деле Деми поехал ради Элис, так что меня бросили на произвол судьбы, а они все время таскались по окрестностям с этим его фотоаппаратом. Считайте, в этой истории три осла, и я еще не худший, хотя все насмешки придутся на мою долю. Деми-то будет выглядеть невинным и здравомыслящим, ему никто и слова не скажет. – Похоже, у нас тут эпидемия летних безумств, поди пойми, кого подкосит следующим. Ладно, с Деми пусть разбирается его мама, а мы, Том, давай посмотрим, как ты сам собираешься поступить. – Я пока толком не понял, сложно любить двух девушек одновременно. Что вы мне посоветуете? – Одно: взглянуть на ситуацию трезво. Дора тебя любит и считает, что ты ее любишь тоже. Нан к тебе равнодушна, а тебе довольно быть ее другом, хотя ты и пытаешься добиться большего. На мой взгляд, Том, ты влюблен в Дору – или скоро влюбишься; за все эти годы я ни разу не видела тебя таким, не слышала, чтобы ты говорил про Нан так, как говоришь про Дору. Сопротивление Нан заставляло тебя упрямо за нее цепляться, но теперь ты, благодаря счастливому случаю, познакомился с девушкой, к которой тебя влечет сильнее. Мне кажется, тебе стоит объявить прежнюю возлюбленную своим другом, новую – любимой и в должное время, если чувства ваши окажутся подлинными, взять ее в жены. Может, у миссис Джо еще и оставались сомнения по поводу случившегося, однако лицо Тома однозначно подтвердило ее правоту: глаза его сверкали, на губах играла улыбка, а сквозь пыль и загар светилось выражение новообретенного счастья – он немного постоял молча, пытаясь осмыслить прекрасное чудо, которое способна сотворить настоящая любовь, проникшая в сердце молодого человека. – Дело в том, что я просто хотел вызвать у Нан ревность: она с Дорой знакома и наверняка услышит, что у нас и как. Мне надоело, что меня топчут ногами, вот я и подумал: попробую вырваться, не буду больше докукой и предметом насмешек, – произнес он медленно, как будто испытывая облегчение от возможности излить свои сомнения, горести, надежды и радости старому другу. – И я страшно удивился тому, насколько это оказалось легко и приятно. Не хотел я никому навредить, но оно само как-то пошло, поэтому я попросил Деми упомянуть некоторые вещи в письме к Дейзи, чтобы и Нан узнала. А потом я и вовсе забыл про Нан, видел, слышал, воспринимал только Дору, только она была мне нужна, пока этот осел – да благословит Господь старую скотинку! – не бросил ее мне в объятия и не помог мне выяснить, что она меня любит. Вот уж никак не пойму за что! Чего во мне хорошего? – Те же чувства испытывает любой честный человек, когда невинная девушка вкладывает свою руку в его. Постарайся быть ее достойным, ибо она – не ангел, но женщина со своими недостатками, которые тебе придется терпеть и прощать, и отныне вы должны помогать друг другу, – произнесла миссис Джо, пытаясь освоиться с тем, что этот здравомыслящий юноша и есть ее бесшабашный Томми. – Меня вот что тревожит: когда все начиналось, я же ничего такого не имел в виду, просто хотел использовать бедняжку в качестве орудия пытки для Нан. Это было некрасиво, не заслужил я такого счастья. Если бы все мои переделки заканчивались столь же удачно, какой бы прекрасной была моя жизнь! И Томми просиял снова, окинув мысленным взором свое дивное будущее. – Милый мой, это не переделка, судьба действительно улыбнулась тебе, – ответила миссис Джо, не давая воли эмоциям – она видела, что Томми настроен серьезно. – Распорядись этим благоразумно и достойно, ибо принять любовь и доверие девушки – шаг серьезный, проследи, чтобы в ответ на это она получила от тебя нежность и преданность. Не обмани ожиданий маленькой Доры, будь ради нее мужчиной в полном смысле слова и преврати возникшие чувства в благословение для вас обоих. – Я постараюсь. Да, я ее действительно люблю, просто пока и сам в это не поверил. Вот бы вас с ней познакомить! Такая милочка – я по ней уже стосковался. Когда мы вчера расставались, она плакала, а мне так не хотелось уезжать! – Рука Тома потянулась к щеке, как будто он все еще ощущал на ней маленькую розовую печать, которой Дора скрепила его обещание не забывать ее: впервые за всю свою беззаботно-бесшабашную жизнь Томми Бэнгс осознал разницу между сантиментами и сентиментальностью. Эти чувства заставили его вспомнить про Нан, ибо мысли о ней никогда не возбуждали в нем такой пронзительной нежности, – и старая дружба показалась сухой и прозаичной в сравнении с этой восхитительной смесью романтики, ошеломления, любви и радости. – Да уж, у меня такой груз с плеч свалился! Осталось увидеть, что скажет Нан, когда все узнает! – воскликнул он и усмехнулся. – Что именно узнает? – прозвучал ясный голос, заставивший обоих вздрогнуть и обернуться: с порога комнаты на них невозмутимо взирала Нан. Стремясь не тянуть мучения Тома и поскорее понять, как Нан примет новости, миссис Джо без раздумья ответила: – Что Том помолвлен с Дорой Уэст. – Вот как? – Вид у Нан был настолько ошарашенный, что миссис Джо испугалась: возможно, старый товарищ по играм дорог ей сильнее, чем кажется; но следующие слова Нан тут же уняли все опасения – и всем стало легко и покойно на душе. – Я знала, что мое лекарство подействует, если курс приема будет достаточно долгим. Том, старина, я так рада! Благослови тебя Бог! Благослови! И она с чистосердечной приязнью пожала ему обе руки. – Оно случайно получилось, Нан. Сам-то я не хотел, но у меня вечно все выходит криво-косо, а из этой истории иначе было не выкарабкаться. Матушка Баэр тебе все расскажет. А я пойду приведу себя в порядок. Приглашен к чаю с Деми. Еще увидимся. Запинаясь, краснея, с видом одновременно и смущенным и довольным, Том пустился наутек, оставив даму постарше вводить младшую в курс последних событий и дав ей возможность еще раз посмеяться над этими новоявленными ухаживаниями, которые со всем основанием можно было назвать случайностью. Нан очень заинтересовалась – она была знакома с Дорой, считала ее милочкой и предвидела, что из нее получится для Тома отличная жена, раз она его любит и считает «душкой». – Я, конечно, буду по нему скучать, но мне так легче, а ему – лучше: нехорошо молодому человеку зря тратить время. А теперь он займется тем же бизнесом, что и отец, преуспеет, все будут довольны. На свадьбу я подарю Доре элегантную семейную аптечку и научу ею пользоваться. Тому-то доверять нельзя, из него такой же врач, как из Сайласа. Последняя часть ее речи сняла тяжесть с души у миссис Джо, ибо в первый момент Нан огляделась с таким видом, будто потеряла нечто очень ценное; однако мысль об аптечке ее явно подбодрила, а то, что Том найдет себя в какой-то надежной профессии, утешило. – Итак, Нан, Том уходит в новую жизнь, вырвавшись из оков старой привязанности. Отпусти его, а сама сосредоточься на работе, ибо ты создана для этой профессии и когда-нибудь станешь ее гордостью, – произнесла миссис Джо с одобрением. – Надеюсь на это. Да, кстати, в деревне вспышка кори, скажите девочкам, чтобы не ходили в дома, где есть дети. Ужасно будет, если они все слягут к началу семестра. Ну, я побежала к Дейзи. Жутко интересно, что она скажет Тому. Вот ведь весело, да? И Нан исчезла, смеясь шутке с такой искренностью, что стало ясно: новости она приняла спокойно, «в девичьей думе, чуждая страстям»[65] . «За Деми я стану приглядывать, однако другим не скажу ни слова. Мег любит сама определять судьбу своих детей и замечательно с этим справляется. Впрочем, наш милый пеликан наверняка встопорщит перышки, узнав, что ее сыночек подхватил болезнь, эпидемия которой, похоже, так и бушует этим летом в наших краях». Миссис Джо имела в виду вовсе не корь, а куда более пагубный недуг, имя которому «любовь»: он поражает целые народы, не ведая разницы между весной и осенью, а зимние забавы и летний досуг рождают целые букеты помолвок, заставляя молодых людей, точно птичек, разбиваться на пары. Началось все с Франца, Нат страдал хронической формой, а Том заразился внезапно; теперь симптомы проявились и у Деми, а хуже всего – ее собственный Тед накануне невозмутимо заявил: – Мумуля, мне было бы веселее, если бы у меня была собственная душенька, как и у всех. Если бы ненаглядный сыночек спросил, можно ли ему поиграть с динамитом, миссис Джо и то бы так не переполошилась – и не отказала бы ему с той же непререкаемостью. – Видишь ли, Барри Морган говорит, мне нужно ее завести, и предложил выбрать какую покрасивее из наших здешних. Я первым делом спросил Джози, но она только фыркнула, тогда я решил: пусть Барри выбирает. Ты сама говоришь – это помогает остепениться, а я хочу быть степенным, – пояснил Тед серьезным тоном, который в любом другом случае привел бы его маму в восторг. – Боже праведный! Куда же мы катимся в этом нетерпеливом веке, когда и мальчики, и младенцы выдвигают такие требования – им только дай поиграть с одной из самых священных вещей на свете? – воскликнула миссис Джо и, в нескольких словах обрисовав истинную суть обсуждаемого предмета, выставила сына за дверь – крепнуть телом на бейсболе и прогуливаться с «душенькой» Окту. И тут вдруг Том взорвал свою бомбу, – скорее всего, ущерб будет значительным; да, одна ласточка весны не делает, но одна помолвка влечет за собой другие, а почти все ее мальчики как раз достигли того пылкого возраста, когда из искры всегда готово возгореться пламя, – вспыхнув, оно или быстро угаснет, или станет дарить тепло и свет до конца дней. Помешать этому невозможно, остается лишь давать советы, чтобы молодые люди принимали взвешенные решения и были достойны своих подруг. Вот только из всех уроков, которые миссис Джо попыталась преподать своим воспитанникам, этот, чрезвычайно важный, оказался самым тяжелым: дело в том, что любовь превращает в безумцев даже святых и мудрецов, нельзя ждать от юных существ, что они избегнут заблуждений, разочарований и ошибок – и не познают восторгов – этого сладостного безумия. «Видимо, это неизбежно, ведь мы живем в Америке, так что не буду слишком переживать; мне остается лишь надеяться, что новые подходы к образованию позволят вырастить достойных, жизнерадостных, умелых и умных подруг для моих мальчиков. Еще хорошо, что не вся дюжина сейчас у меня на руках – я бы окончательно потеряла рассудок, потому что предчувствую: впереди ждут беды и осложнения куда серьезнее, чем все лодки, велосипеды, ослы и Доры Тома», – размышляла миссис Джо, пытаясь вернуться к позабытым гранкам. Том был весьма доволен тем, какое сильное впечатление его помолвка произвела на тесный мирок Пламфилда. – Прямо гром среди ясного неба, – высказался Деми, а большинство приятелей Тома опешили настолько, что у них даже не хватило сил на шутки. Чтобы этот преданный обожатель променял своего идола на чужую богиню – это шокировало романтиков и стало предупреждением нестойким. Комично было наблюдать за тем, какую важность напускает на себя Томас: те немногие, кому были ведомы самые нелепые подробности этой истории, милосердно предали их забвению, и Том превратился в бесстрашного героя, который спас юную деву из морской пучины и этим отважным поступком завоевал ее признательность и любовь. Дора сумела сохранить тайну и от души наслаждалась этой забавой, когда приехала повидаться с матушкой Баэр и засвидетельствовать свое почтение всем членам семьи. Она с первого взгляда пришлась всем по душе, ибо оказалась существом жизнелюбивым и обаятельным; свежая, искренняя и неизменно радостная – было отрадно видеть, с какой невинной гордостью она смотрит на Тома, который стал другим мальчиком – или, точнее, мужчиной; перемена в жизни вызвала разительную перемену и в нем самом. Что до жизнелюбия, оно его никогда не покидало, равно как и порывистость, однако он старался соответствовать всем Дориным ожиданиям, так что лучшее, что было в его душе, стало теперь повседневной одежкой. Всех удивило, сколько замечательных свойств таится в Томе, а его попытки сохранять мужское достоинство, приличествующее человеку, который с гордостью носит звание жениха, выглядели крайне комично. Комичным оказалось и то, как от былого преклонения и пресмыкания перед Нан он перешел к покровительственному отношению к своей юной суженой; дело в том, что Дора его боготворила и не допускала и мысли, что у ее Тома есть какие-то недостатки или недочеты. Это новое положение вещей пошло на пользу обоим, и былой мученик расцвел в благоприятной атмосфере уважения, любви и доверия. Он искренне любил свою душеньку, однако не собирался вновь попадать в рабство и от всего сердца наслаждался свободой, даже и не подозревая, что величайший тиран на свете полонил его пожизненно. К большой радости отца, он отказался от медицинских штудий и готовился к вступлению в семейный бизнес: отец его был процветающим коммерсантом, который изъявил готовность облегчить своему сыну путь и полностью одобрил его брак с обеспеченной дочерью мистера Уэста. Единственным тернием на этом ложе из роз стал для Тома более чем сдержанный интерес Нан к его жизни, а также очевидное облегчение, с которым она приняла его предательство. Он не хотел, чтобы она страдала, однако приличествующие случаю сожаления по поводу утраты столь завидного возлюбленного его бы не огорчили: легкий налет меланхолии, тихий упрек, завистливый взгляд, когда он проходил мимо рука об руку с обожающей его Дорой, – все это представлялось ему достойной наградой за долгие годы преданного служения и искренней привязанности. Нан же смотрела на него по-матерински, и это сильно его уязвляло, Дору она поглаживала по курчавой головке с умудренным видом, достойным увядшей старой девы Джулии Миллз из романа «Дэвид Копперфилд». Тому не сразу удалось примирить между собой старые и новые чувства, но миссис Джо этому поспособствовала, а мистер Лори поделился с ним мудрыми наставлениями по поводу того, на какие невероятные гимнастические трюки способно человеческое сердце, – главное, крепко держать в руках балансир истины и здравого смысла. В итоге Томми все же обрел равновесие, и, когда настала осень, в Пламфилде его уже видели довольно редко: новая путеводная звезда звала его в город, а время он проводил в трудах. Было ясно, что теперь он на своем месте, и вскоре Том преуспел, к великому удовольствию своего отца: его жизнерадостное присутствие будто наполнило ранее тихую контору свежим ветром, а его живому уму руководить людьми и делами оказалось куда сподручнее, чем изучать болезни или неподобающим образом подшучивать над скелетами. Здесь мы на время расстанемся с Томом и обратимся к куда более серьезным приключениям его товарищей, притом что эта помолвка, состоявшаяся в такой радости, стала якорем, который подарил нашему непоседе Тому счастье и превратил его в настоящего мужчину. ---------- Глава десятая. Поприще Деми Глава десятая. Поприще Деми – Мама, можно с тобой серьезно поговорить? – спросил Деми однажды вечером, когда они сидели рядом, наслаждаясь теплом впервые зажженного камина; Дейзи наверху писала письма, а Джози занималась рядом, в маленькой библиотеке. – Разумеется, дружок. Надеюсь, никаких плохих новостей? – И миссис Мег, отложив шитье, подняла на сына глаза со смесью удовольствия и материнской тревоги на лице: она очень любила разговоры с ним и знала, что ему всегда есть что сказать. – Думаю, что скорее хорошие, – ответил Деми, улыбнувшись, отбросил газету и сел с ней рядом на диванчик, где как раз хватало места на двоих. – Тогда говори скорее. – Я знаю, что тебе не нравится работа репортера, и ты обрадуешься, узнав, что я с ней покончил. – Я очень рада! Это дело ненадежное, да и надежных перспектив в нем нет. Я хочу для тебя какого-то долговременного поприща, где ты со временем сможешь хорошо зарабатывать. Вот бы тебя потянуло в какую-то профессию! Но этого я не вижу, остается какой-нибудь честный, надежный бизнес. – Что ты скажешь про железную дорогу? – Мне это не нравится. Место шумное, суетливое, да и народ там грубый. Надеюсь, не о ней речь? – Было такое предложение. А место счетовода в конторе по торговле кожами тебя больше устраивает? – Нет, ты станешь сутулиться, работая за конторкой; а, как говорится, стал счетоводом – счетоводом и останешься. – А коммивояжер тебе подходит? – Решительно нет. С ними происходят несчастные случаи, они вечно в дороге, плохо питаются – ты наверняка либо погибнешь, либо погубишь свое здоровье. – Я мог бы стать личным секретарем какого-нибудь литератора; вот только платят мало, да и место ненадежное. – Это уже лучше и мне больше по нраву. Учти, я не против никакой честной работы, но я не хочу, чтобы мой сын потратил все лучшие годы, корпя за гроши в темной конторе или кочуя со всяким сбродом, чтобы заработать на жизнь. Я хочу, чтобы ты занялся делом, где твои вкусы и таланты разовьются и найдут себе применение, где ты сможешь продвинуться и со временем, вложив собственный капитал, стать партнером, – словом, годы ученичества не должны быть растрачены втуне, в итоге ты должен занять место среди почтенных людей, которые живут и трудятся с пользой и снискали уважение. Я обсуждала это с твоим отцом, когда ты был еще ребенком; будь он жив, он объяснил бы тебе, что я имею в виду, и помог бы тебе стать таким же, каким был сам. При этих словах миссис Мег отерла набежавшую слезу, ибо воспоминания о муже были ей драгоценны, а воспитание детей сделалось для нее священной задачей, которой она посвятила всю жизнь и все помыслы и с которой до сих пор справлялась замечательно – что и пытались доказать ее достойный сын и любящие дочери. Деми обвил маму рукой и произнес голосом, настолько похожим на отцовский, что ей он показался сладчайшей музыкой: – Мамочка, милая, кажется, нашлось именно то, чего ты для меня и хочешь; теперь если я не стану тем, о ком ты мечтаешь, то уже будет не моя вина. Давай расскажу подробнее. Я молчал, пока все не выяснилось до конца – не хотел, чтобы ты волновалась. Дело в том, что тетя Джо уже некоторое время искала мне подходящее место, и вот оно нашлось. Ты ведь знаешь, что ее издатель, мистер Тайбер, – один из самых преуспевающих людей в своей профессии; кроме того, он великодушен и безупречно честен – это видно из того, как он ведет дела с тетушкой. Мне всегда нравилась такая работа: я люблю книги, и раз уж мне не суждено их писать, я стану их издавать. Для этого требуются литературный вкус и тонкость суждений, ты вращаешься в кругу чрезвычайно образованных людей и сам набираешься от них знаний. Всякий раз, как я вхожу в этот прекрасный просторный кабинет с каким-то поручением к мистеру Тайберу от тети Джо, мне хочется там остаться: его кабинет весь уставлен книгами, увешан картинами, туда постоянно захаживают всякие знаменитости, а мистер Тайбер сидит за своим столом, точно король, принимающий подданных; самые великие авторы смотрят на него со смирением и в тревоге ожидают, что он скажет – «да» или «нет». Разумеется, в этом я участвовать не буду – возможно, что никогда, – но мне нравится за этим наблюдать, а атмосфера там настолько не похожа на все эти мрачные конторы и угрюмую обстановку многих других заведений, где только и говорят что о деньгах, что мне издательство кажется каким-то иным миром – и там я себя чувствую дома. Я скорее согласен вытряхивать дверные коврики и разводить огонь там, чем быть старшим клерком в большом магазине, торгующем кожей и мехом, и получать большое жалованье. Деми остановился перевести дух, а миссис Мег, лицо которой все больше светлело, восторженно воскликнула: – Вот это мне по душе! А ты уже получил место? Ах, мальчик мой милый! Ты обязательно преуспеешь, если поступишь в это почтенное, процветающее заведение, где столько прекрасных людей, которые станут тебе помогать! – Вроде бы получил, но уверенности пока нет. Возможно, я им не подойду; пока у меня испытательный срок, начинать придется с самых низов. Мистер Тайбер исключительно великодушен и обещает продвигать меня по службе, но не в ущерб другим сотрудникам и по мере того, как я стану доказывать свою пригодность. Начну я первого числа следующего месяца, в торговом отделе – буду готовить книги к отправке, собирать заказы и выполнять другие поручения. Мне это по душе. С книгами я готов делать что угодно, пусть даже просто стирать с них пыль. И Деми рассмеялся, довольный тем, что уготовило ему будущее, – он уже перепробовал немало разных вещей и наконец-то, похоже, нашел дело себе по душе, которое также сулило заманчивые перспективы. – Любовь к книгам ты унаследовал от дедушки; он жить без них не может. Я этому рада. Подобные вкусы свидетельствуют об утонченности натуры, а в жизни будут служить подспорьем и утешением. Я очень рада, Джон, что ты наконец-то определился со своим поприщем – да еще нашел столь подходящее место. Большинство мальчиков встают на профессиональный путь гораздо раньше, однако я не считаю разумным рано отправлять их в самостоятельную жизнь, именно тогда, когда и тело и душа нуждаются в надзоре и попечении родных. Но ты уже мужчина, пора вставать на собственные ноги. Приложи все усилия, будь таким же честным, работящим и жизнерадостным, как твой отец, – и мне будет все равно, сколько ты зарабатываешь. – Постараюсь, мама. Второго такого шанса не представится: к сотрудникам в «Тайбере и компании» относятся по-джентльменски и щедро платят за добросовестный труд. Там все устроено по-деловому, и мне это по душе. Ненавижу пустые обещания, а также косность и деспотизм. Мистер Тайбер сказал: «Это, Брук, чтобы вы освоились в нашем деле, а потом будет вам и другая работа». Тетя сказала ему, что я писал книжные анонсы и имею литературные склонности; и хотя никакие «шекспировские шедевры», как она это назвала, мне не по силам, возможно, впоследствии у меня будет и литературная работа. Но даже если и нет, я считаю, что это почтенный и благородный труд – отбирать книги и дарить их читателям; я буду рад, если стану вносить в него даже самый скромный вклад. – Твой подход меня радует. Человек не может быть счастлив, занимаясь нелюбимым делом. Я, помнится, терпеть не могла преподавание, а вот вести дом для своей семьи мне нравилось, хотя это во многом труднее. А тетя Джо это все одобряет? – спросила миссис Мег, мысленному взору которой уже предстала роскошная вывеска «Тайбер, Брук и компания» над дверью знаменитого издательского дома. – Весьма – ей с трудом удалось тебе не проговориться. Я уже столько настроил планов, столько раз тебя разочаровал, что не хотел ничего говорить, пока не будет полной уверенности. Пришлось подкупить Роба и Теда, чтобы они сегодня вечером задержали тетушку дома, пока я тебе все не скажу, – она-то хотела бежать сюда и поведать все сама. Тетя настроила для меня таких воздушных замков, что хватит на целую Испанию – так что, пока мы дожидались решения нашей участи, скучать было некогда. Мистер Тайбер не принимает поспешных решений, но уж если принял – дело сделано; я считаю, что начало положено. – Господи, милый, как же я на это надеюсь! У меня сегодня очень счастливый день – ведь я боялась, что, заботясь о тебе, проявила легкомыслие, избаловала тебя – и мой сын, несмотря на свои дарования, растратит жизнь на безобидные, но и бесполезные занятия. Теперь я спокойна. Если только Дейзи обретет счастье, а Джози откажется от своих мечтаний, я буду совершенно довольна. Деми дал маме несколько минут на то, чтобы порадоваться, – сам он в это время с тихой улыбкой предавался одной особой мечте, о которой пока говорить рано; потом он произнес покровительственным тоном, к которому неосознанно прибегал в разговорах о сестрах: – О девочках я позабочусь, но я начинаю понимать всю правоту дедушкиных слов: каждый из нас должен заниматься тем, к чему его предназначили Господь и природа. Здесь ничего не изменишь, можно только развивать свои хорошие задатки и сдерживать дурные. Мне кажется, я наконец-то ощупью добрался туда, куда стремился. Пусть и Дейзи обретет свое счастье, истинное и чисто женское. Если Нат вернется домой с успехом, я скажу ему: «Благослови вас Бог, дети мои!» – и устрою им отдельное гнездышко. А потом мы с тобой поможем маленькой Джо понять, какие слова ей больше по сердцу: «Весь мир – театр» или «Дом, милый дом»[66] . – Полагаю, так и нужно поступить, Джон; и все же я против своей воли строю планы и надеюсь, что они осуществятся. Я вижу, что Дейзи все больше сближается с Натом; если он докажет, что достоин ее, я позволю им обрести собственное счастье, как мне позволили мои родители. А вот с Джози я предвижу много мучений: да, я очень люблю театр и всегда любила, но даже вообразить себе не могу, что моя дочь станет актрисой, хотя у нее, безусловно, есть к этому талант. – И кто в этом виноват? – поинтересовался Деми с улыбкой, припомнив ранние успехи своей мамы и ее ненасытный интерес к сценическим затеям окружавшей ее молодежи. – Знаю, что я. Да и как может быть иначе, если я разыгрывала с вами «Младенцев в лесу»[67] , когда вы еще и говорить-то не начали, и научила Джози декламировать стишки из «Матушки Гусыни» еще в колыбели. Да уж, материнские предпочтения всегда возрождаются в детях, приходится ей, себе в наказание, давать им волю. И миссис Мег рассмеялась, одновременно покачивая головой, ибо вспомнила бесспорный факт: все Марчи наделены театральными склонностями. – А что плохого в том, что появится великая актриса, носящая наше имя, помимо писательницы, священника и прославленного издателя? Мы не выбираем свои дарования, но и прятать их в кармане только потому, что они не соответствуют нашим желаниям, негоже. Знаешь, пусть Джози поступает как вздумается и достигнет чего сможет. Я всегда сумею о ней позаботиться, а тебе наверняка понравится оправлять ей оборки и смотреть, как она блистает в свете рампы, где когда-то хотела стоять и ты. Ну же, мамочка, музыка играет – шагай веселей, поскольку твои строптивые детки все равно пойдут своим путем! – Не хочу смиряться, но придется, и «дальше уж как Бог даст» – так говорила мумуля, когда нужно было что-то решать, а последствия просчитать было невозможно. Мне бы все это очень нравилось, если бы не страх, что жизнь обойдется жестоко с моей малышкой и оставит ее у разбитого корыта, когда менять что-то окажется уже поздно: отказываться от услад этой профессии крайне мучительно. Я об этом кое-что знаю, и если бы в моей жизни не появился твой ненаглядный отец, боюсь, я бы тоже стала актрисой, невзирая на тетушку Марч и ее достопочтенных предков. – Так пусть Джози принесет этому имени новый почет и употребит семейный талант там, где ему место. Я буду исполнять при ней роль дракона, а ты – доброй нянюшки, и ничего не стрясется с нашей маленькой Джульеттой, пусть хоть целая сотня Ромео поет ей под балконом серенады. Скажу вам, мадам, такая строптивость не очень уместна в устах пожилой дамы, которая собирается разбить сердца нашим зрителям, исполнив главную роль в тетушкиной пьесе, которую мы будем ставить к Рождеству. В жизни не видел ничего более жалостливого, а еще, маменька, мне очень жаль, что ты не стала актрисой, – хотя тогда и нас бы не было. Деми поднялся и стоял теперь спиной к камину, в величественной позе, которую мужчины любят принимать, когда довольны жизнью – или когда они хотят утвердить какой-то новый закон. Искренняя похвала сына заставила миссис Мег покраснеть – она не могла не признать, что звук аплодисментов и сейчас радовал ее не меньше, чем в те давние времена, когда она играла в «Проклятии ведьмы» и в «Клятве мавританки»[68] . – Я считаю, что ввязываться просто нелепо, но не удержалась, ведь Джо и Лори написали эту роль специально для меня, а играть в пьесе предстоит и вам, детям. Стоит мне надеть старое мамино платье, я забываюсь и при звоне колокольчика испытываю тот же восторг, как и в давние времена, когда мы устраивали спектакли на чердаке. Если Дейзи согласится сыграть дочь, все будет просто замечательно; ведь с тобой и Джози мне и играть-то не придется – все как на самом деле! – Особенно в сцене в госпитале, когда ты находишь раненого сына. А знаешь ли ты, мама, что когда мы в последний раз репетировали и ты плакала надо мной, на лицо мне капали настоящие слезы? Успех будет сногсшибательный, вот только не забудь их вытереть, а то я чихну ненароком, – сказал Деми, смеясь при мысли о мамином мастерстве. – Не забуду, но у меня едва сердце не разорвалось, когда я увидела тебя таким бледным и несчастным. Только бы не было на моем веку больше ни одной войны, ведь тогда ты меня покинешь; не дай бог снова пережить то, что мы пережили с папой! – А тебе не кажется, что Элис эта роль удается лучше, чем удалась бы Дейзи? Дейзи никакая ни актриса, а в устах Элис оживают даже самые пресные слова. Мне кажется, ей самое место в нашей пьесе, – сказал Деми, шагая по комнате и делая вид, что румянец на его лице вызван пламенем камина. – Согласна. Она славная девочка, я ее очень люблю, она – моя гордость. А где она нынче вечером? – Корпит над греческим, полагаю. Обычное ее занятие по вечерам. Тем обиднее, – добавил Деми совсем тихо, пристально вглядываясь в книжные полки, хотя и не в состоянии был прочитать ни одного названия на корешке. – Вот эта девочка мне по сердцу. Симпатичная, воспитанная, образованная и очень хозяйственная – достойная спутница и помощница для порядочного, толкового мужчины. Надеюсь, она его найдет. – Я тоже, – пробормотал Деми. Миссис Мег вернулась к рукоделию – она рассматривала полуобметанную петлю для пуговицы с таким интересом, что не успела вглядеться в лицо сына. Он же кинул сияющий взгляд на строй поэтических сборников, как будто даже из своей стеклянной темницы они могли разделить его радость по поводу первой розовой зари извечной страсти, столь хорошо им известной. Впрочем, Деми был юношей мудрым и никогда не поступал наобум. Он еще не понял устремлений собственного сердца и готов был ждать, пока чувства, которые, как он ощущал, начали расправлять крылышки, вылупятся из кокона и взмоют в сияние солнца на поиски дивной подруги. Деми не произнес ни слова, но карие глаза повествовали красноречиво, вскрывая подспудный смысл всех тех небольших пьесок, которые они с Элис Хит так ловко разыграли на пару. Она сидела над книгами, намереваясь закончить учебу на «отлично», он же пытался сделать то же самое в том более обширном общедоступном колледже, где каждого ждет либо награда, либо поражение. Деми нечего было ей предложить, кроме самого себя, и, будучи юношей скромным, он считал, что дар этот весьма незначителен, пока он не научился зарабатывать на жизнь и не заполучил права заботиться о счастье любимой женщины. О том, что он подхватил ту же лихорадку, догадалась одна лишь остроглазая Джози, причем она, испытывая к брату здоровый страх – ибо он впадал в ярость, если она позволяла себе вольности, – мудро рассудила, что будет просто присматриваться к нему, точно кошечка, готовая к прыжку при первом же проявлении слабости. Деми повадился по вечерам, удалившись к себе в спальню, задумчиво играть на флейте – певучей подруге он поверял свои мысли, выдувая с ее звуками все нежные надежды и страхи, что переполняли его сердце. Миссис Мег, поглощенная хозяйственными делами, и Дейзи, которая из всех инструментов любила только скрипочку Ната, не обращали внимания на эти камерные концерты, Джози же бормотала себе под нос с озорной ухмылкой: – Дик Свивеллер в мыслях о своей Софи Уэклс[69] . – И выжидала, когда можно будет сквитаться с Деми за некоторые обиды, ибо он всегда вставал на сторону Дейзи, когда та пыталась смирить порывы их необузданной младшей сестрички. Вечером ей наконец представилась такая возможность – и она ее не упустила. Миссис Мег заканчивала обметывать петлю, а Деми все еще нервно вышагивал по гостиной, когда в кабинете громко захлопнули книгу, после чего раздался громогласный зевок и явилась усердная ученица: судя по виду, в ней боролись сонливость и желание поозорничать. – Я расслышала свое имя. Вы говорили обо мне какие-то гадости? – осведомилась она, примостившись на ручке кресла. Мама поделилась с ней доброй новостью – Джози, как положено, обрадовалась, а Деми принял поздравления с благодушным видом, из которого она заключила, что довольство собой ему не на пользу – это подвигло ее на то, чтобы немедленно отыскать тернии на этом ложе из роз. – Я что-то там услышала про пьесу и решила тебе сказать, что собираюсь добавить к своей роли песенку, для оживления. Как тебе нравится вот эта? Она уселась за рояль и стала напевать на мотив «Кэтлин Мавурнин»[70] : Прекрасная дева, о как не вздохнуть При мысли о светлой, безмерной любви? Тоска по тебе распирает мне грудь, И мысли о счастье бушуют в крови! Продолжить ей не удалось – Деми, побагровев от ярости, кинулся на нее, и уже через миг ловкая молодая козочка сновала между столами и стульями, а за ней по пятам гнался будущий партнер в издательстве «Тайбер и компания». – Негодница, как смела ты рыться в моих бумагах? – выкрикивал разгневанный поэт, безуспешно пытаясь схватить хулиганку, она же отпрыгивала, завлекательно помахивая у него перед носом листком бумаги. – А я и не рылась, я его нашла в большом словаре. Так тебе и надо – не разбрасывай за собой мусор. Неужели тебе не понравилась песенка? По-моему, очень славная. – Я сейчас тебе такую песенку спою – не обрадуешься, если не вернешь чужую вещь! – Ну, попробуй отбери! И Джози выскочила в кабинет, чтобы поскандалить там с братом на воле, ибо миссис Мег уже приговаривала: – Дети, дети! Не ссорьтесь! Когда Деми ворвался в кабинет, листок уже пылал в камине – и юноша тут же успокоился, поняв, что яблоко раздора исчезло. – Вот и хорошо, что сгорело; это же пустячок, так, пытался положить стихи на музыку для одной из девочек. Тем не менее попрошу тебя не трогать мои бумаги, или я начну переубеждать маму по поводу совета, который дал ей сегодня вечером, – позволить тебе играть на сцене в свое удовольствие. Эта страшная угроза разом отрезвила Джози, и она нежнейшим голоском попросила брата пересказать их разговор. Чтобы пристыдить ее окончательно, он так и сделал – и благодаря своей дипломатичности тут же заручился верным союзником. – Ах ты, душка! Никогда больше не буду тебя дразнить, распевай ты серенады хоть с утра до ночи. Раз ты на моей стороне, то и я на твоей – ни словечка против. Вот, смотри! Я принесла тебе записку от Элис. Как, сможет этот дар смирить твои оскорбленные чувства? Глаза Деми сверкнули, когда Джози протянула ему листок, свернутый в трубочку, однако он знал заранее, что там написано, а потому обманул ожидания Джози и сильнейшим образом ее озадачил, произнеся равнодушно: – Это пустое; она просто сообщает, пойдет ли завтра с нами на концерт. Можешь прочитать, если хочешь. Джози, со свойственным женщинам духом противоречия, утратила всяческое любопытство после того, как ей предложили прочитать записку, и смиренно передала ее брату; при этом она пристально наблюдала за Деми, пока он невозмутимо читал две строки текста, а потом бросил записку в огонь. – Ого! А я думала ты, Джек, дорожишь каждой бумажкой, к которой прикасалась «прекрасная дева». Ты, что ли, к ней равнодушен? – Разумеется, нет. К ней все неравнодушны. Однако «распевать серенады», как ты изысканно выразилась, не в моем вкусе. Знаешь, милая, это твои пьесы делают тебя такой романтичной, а поскольку мы с Элис иногда исполняем в них роли влюбленных, ты вбила в свою глупую головку, что так оно и есть на самом деле. Не трать попусту время, рассуждая о небесных кренделях, лучше занимайся своими делами, а мои предоставь мне. На сей раз я тебя прощаю, но советую не повторять: это дурновкусие, а королевы трагедий не должны быть пошлыми. Последний удар добил Джози; она смиренно попросила прощения и отправилась спать, а вскоре отправился и Деми, чувствуя, что на верное поприще вступил не только он сам, но и его чрезмерно любознательная сестренка. Впрочем, если бы он видел, с каким выражением лица она слушает тихие стенания его флейты, он сильно бы в этом усомнился, ибо она, с видом коварным, как у сороки, произнесла, презрительно фыркнув: – Пуф, меня не проведешь! Я-то знаю, что это Дик поет серенады Софи Уэклс. ---------- Глава одиннадцатая. Эмиль и День благодарения Глава одиннадцатая. Эмиль и День благодарения На «Бренде» поставили все паруса – как раз поднимался ветер, – и настроение на борту было приподнятое, ибо долгий рейс подходил к концу. – Еще четыре недели, миссис Харди, и мы предложим вам чашечку такого чая, какого вы еще не пробовали, – пообещал второй помощник Хоффман, приостановившись рядом с двумя дамами, сидевшими на палубе в защищенном уголке. – Выпью с удовольствием, а еще с большим удовольствием ступлю на твердую землю, – ответила с улыбкой пожилая дама. Дело в том, что наш друг Эмиль был ее любимчиком – да и немудрено, ибо он трепетно заботился о жене и дочери капитана, единственных пассажирках на борту. – Да и я тоже, даже если мне придется надеть на ноги туфли наподобие китайских джонок[71] . Я столько гуляла по палубе, что останусь босой, если мы скоро не прибудем на место, – рассмеялась Мэри, капитанская дочка, демонстрируя потертые башмачки и бросая взгляд на спутника этих прогулок, с благодарностью вспоминая, какими они в результате оказались приятными. – Вряд ли мы найдем такие крошечные в Китае, – ответил Эмиль с привычной галантностью моряка, в душе принимая решение обзавестись самыми прелестными башмачками на свете, как только они встанут к причалу. – Уж и не знаю, дорогая, как бы ты совершала моцион, если бы мистер Хоффман не приглашал тебя на ежедневные прогулки. Праздная жизнь вредна для молодежи, а вот старикам вроде меня здесь недурно в тихую погоду. Как вы полагаете, будет сегодня ветер? – осведомилась миссис Харди, бросив встревоженный взгляд на запад, где заходило алое солнце. – Разве что легкий, мадам, чтобы придать судну резвости, – ответил Эмиль, обводя взглядом все румбы. – Ах, спойте нам, мистер Хоффман! Так приятно послушать музыку в это время дня. Нам ее будет не хватать, когда мы сойдем на берег, – произнесла Мэри просительным тоном, от которого и акула обрела бы оперный голос – если такое бывает. Эмиль уже не раз за эти месяцы возблагодарил Бога за свое певческое дарование – оно скрашивало долгие дни и превращало сумерки в счастливейшее время, если тому способствовали ветер и погода. Он тут же настроил свой рожок и, прислонившись к лееру рядом с девушкой, стал смотреть, как ветер играет каштановыми локонами; при этом он напевал свою любимую песенку: Пусть вольный ветер свеж, друзья, Пусть волны бьют по борту, Пусть парус выгнулся дугой, Стремясь к родному порту, Прекрасна жизнь у моряка – Отвага, воля, сила, Морская даль – наш дом родной, Морское дно – могила. Едва чистый и звучный голос стих, миссис Харди внезапно воскликнула: – А это что такое? Эмиль своим зорким взглядом тут же подметил облачко дыма, реявшее над люком, над которым не должно было быть никакого дыма, – и сердце на миг остановилось, потому что в голове мелькнуло страшное слово: «Пожар!» Но он тут же взял себя в руки и, покидая дам, размеренно произнес: – Курение там запрещено, пойду положу этому конец. Но, едва скрывшись из виду, он переменился в лице и прыгнул в люк: губы его искривились в невеселой улыбке, и он подумал: «Если на судне пожар, всё за то, что морское дно действительно станет мне могилой». Отсутствовал он несколько минут, а когда снова вылез, задыхаясь от дыма, то был бледен, насколько может быть бледен очень загорелый человек, но при этом собран и невозмутим; он отправился на доклад к капитану. – Пожар в трюме, сэр. – Не пугайте женщин, – таким было первое распоряжение капитана Харди. После этого они пошли выяснять, насколько силен коварный враг и возможно ли его одолеть. «Бренда» перевозила легковоспламеняющийся груз, и, несмотря на то что трюм буквально залили водой, скоро стало ясно, что судно не спасти. Дым повсюду пробивался сквозь доски палубы, а посвежевший ветер превратил тлеющее пламя в бушующее – языки его тут и там вырывались на поверхность, провозглашая суровую истину столь откровенно, что скрыть ее оказалось невозможно. Миссис Харди и Мэри проявили стойкость, когда им объявили, что они должны быть готовы покинуть судно по первому требованию. Стремительно подготовили шлюпки, матросы старательно законопатили все отверстия, через которые мог вырваться огонь. Скоро несчастная «Бренда» превратилась в плавучую топку, и прозвучал приказ: «В шлюпки!» Первыми, разумеется, сошли женщины – по счастью, на этом торговом судне других пассажиров не было, а потому обошлось без паники, – и вот шлюпки одна за другой отчалили. Та, в которую посадили женщин, дожидалась поблизости – капитан намеревался покинуть судно последним. Эмиль оставался с ним рядом, пока капитан его не отослал: повиновался он неохотно, однако, как оказалось, на свое счастье, ибо как только он спустился в шлюпку, качавшуюся на волнах далеко внизу – ее наполовину скрывало облако дыма, – мачта, подсеченная пламенем, что бушевало во чреве судна, с треском обрушилась, сбросив капитана Харди за борт. Шлюпка быстро подошла к нему – он вынырнул из-под обломков, Эмиль спрыгнул в воду и спас его, ибо капитан был ранен и без сознания. После этого несчастного случая командование перешло к молодому человеку, и он тут же приказал матросам грести изо всех сил, ибо в любой момент мог прогреметь взрыв. Остальные лодки были вне опасности, дожидались рядом, чтобы не пропустить изумительное, хотя и трагическое зрелище – пылающее судно, брошенное на просторе моря: огонь озарял тьму и отбрасывал рдяные отсветы на воду, на которой тут и там виднелись хрупкие шлюпки с бледными от страха лицами – все повернулись к обреченной «Бренде», которая медленно погружалась в свою водяную могилу. Финала, впрочем, не видел никто, ибо ветер отбросил зрителей прочь и разметал в разные стороны – и некоторых новая встреча ждет только тогда, когда море вернет своих мертвецов. Шлюпка, за судьбой которой нам предстоит наблюдать, к рассвету оказалась в одиночестве, а перед уцелевшими предстала вся опасность их положения. Воду и пищу погрузить успели, равно как и, по возможности, все необходимое для удобства и безопасности; но было совершенно очевидно, что с двумя женщинами, тяжелораненым и семью матросами провизии надолго не хватит – жертвы кораблекрушения срочно нуждались в помощи. Единственная их надежда состояла в том, что им встретится какое-то судно, хотя крепкий ветер, дувший всю ночь, унес их далеко от морских путей. Все цеплялись за эту последнюю надежду и коротали томительные часы, разглядывая горизонт и подбадривая друг друга предсказаниями скорого спасения. Второй помощник Хоффман проявлял чудеса храбрости и сноровки, хотя неожиданно свалившаяся на него ответственность и давила на плечи; положение капитана представлялось безнадежным, горе его несчастной супруги разрывало сердце, а слепая вера юной девушки в способность молодого моряка их спасти говорила ему о том, что поколебать эту веру нельзя ни единым проявлением страха или сомнения. Матросы пока охотно подчинялись приказам, однако Эмиль знал, что голод и отчаяние способны превратить их в свирепых животных – и тогда ему придется прибегнуть к суровым мерам. И вот, собрав в кулак всю свою волю, он держался с несокрушимым мужеством, бодро говорил о том, что шансы на спасение велики, – в результате именно к нему все инстинктивно тянулись за поддержкой и советом. Первые день и ночь прошли без особых тягот, но к третьему дню все пали духом, надежда угасала. Раненый бредил, жена его обессилела от тревоги и неопределенности, девушка ослабела от голода – половину своего сухаря она отдала матери, а своей порцией воды смочила обметанные лихорадкой губы отца. Матросы бросили весла и сидели в угрюмом ожидании, в открытую обвиняя своего начальника в том, что он не последовал их советам; некоторые требовали еще еды, все до одного представляли опасность, ибо голод и боль пробудили все их животные инстинкты. Эмиль делал все, что мог, но смертному человеку не под силу было что-то изменить, оставалось лишь обращать изможденное лицо к беспощадному небу – но оно не утоляло жажды и каплей дождя – и к бескрайнему морю – но ни один парус не подарил надежды их жаждущим взорам. Весь день Эмиль пытался обнадежить и утешить своих спутников, хотя его самого терзал голод, мучила жажда и томил закравшийся в сердце страх. Матросам он рассказывал занимательные истории, умолял держаться ради беспомощных женщин, обещал награду, если они, пока еще есть силы, будут продолжать грести, чтобы вернуться к прежнему курсу, – где он находится, Эмиль мог прикинуть приблизительно, – и тем самым увеличить шансы на спасение. Он натянул тент из парусины над раненым страдальцем и по-сыновнему за ним ухаживал, утешал его жену, пытался отвлечь бедную девушку – пел ей все песни, какие знал, пересказывал свои приключения на море и на суше, пока она не улыбалась, укрепившись духом: завершались эти приключения благополучно. Настал четвертый день, запасы еды и воды почти иссякли. Эмиль предложил сберечь оставшееся для больного и женщин, но двое матросов взбунтовались и потребовали свою долю. Эмиль, подавая пример, отказался от своей, то же сделали еще несколько честных мужчин, с тем неброским героизмом, который так часто проявляют люди простые, но мужественные. Другие застыдились, и еще сутки в крошечном мирке, полном страдания и упований, царил хрупкий мир. Однако ночью, когда Эмиль, чьи силы иссякли, передал вахту самому надежному из матросов, чтобы на час сомкнуть глаза, те самые двое добрались до запасов и похитили оттуда остатки хлеба и воды, а также единственную бутылку бренди, которую до того тщательно хранили, чтобы поддерживать силы и делать стоялую воду пригодной для питья. Полубезумные от жажды, они жадно набросились на спиртное, и к утру один впал в ступор, из которого так и не вышел, а другой ополоумел от алкоголя: когда Эмиль попытался его вразумить, он прыгнул за борт и утонул. Остальных так ужаснула эта страшная сцена, что они сделались покорными, и шлюпка продолжала дрейфовать вместе со своим злосчастным экипажем из исстрадавшихся тел и душ. Их ждало еще одно испытание – и оно ввергло их в полное отчаяние. Показался парус, в первый момент всех обуяла страшная радость, но она вылилась в горькое разочарование: судно прошло мимо, не заметив на расстоянии сигналов, которые они ему посылали, не расслышав исступленных криков о помощи, раздававшихся над волнами. Тут Эмиль пал духом: капитан явно умирал, да и женщины дошли до последней крайности. Он держался до вечера, а потом, в темноте, которую нарушали лишь слабое бормотание раненого, тихие молитвы его горемычной жены и непрестанный шорох волн, спрятал лицо в ладонях и в течение часа корчился в тихих муках, которые прибавили ему больше возраста, чем долгие годы счастливой жизни. Его угнетали не физические лишения, хотя голод и слабость было сносить нелегко; худшим было мучительное бессилие перед лицом нависшего над ними жестокого рока. Судьба матросов не сильно его тревожила – подобные невзгоды были частью выбранного ими жизненного пути; но его любимый командир, славная женщина, относившаяся к нему с такой добротой, и милая девушка, чье присутствие так скрашивало долгое плаванье, – если бы только в его силах было спасти их от мучительной смерти, он с радостью заплатил бы за это жизнью. Он сидел, уронив голову на руки, согбенный под тяжестью первого серьезного испытания в его молодой жизни, над головой – беззвездное небо, внизу – неспокойное море, а вокруг – страдания, прекратить которые он не в силах; и тут тишину нарушил тихий звук – он вслушался, будто во сне. Мэри пела песню своей матери, рыдавшей в ее объятиях, ибо долгие душевные терзания окончательно ее изнурили. Голос был слабый, срывающийся, поскольку губы у девушки запеклись от жажды, однако любящее сердце инстинктивно обратилось в этот час отчаяния к великому Кормчему, и Он услышал ее негромкий зов. То был милый старинный гимн, который часто исполняли в Пламфилде; Эмиль слушал, и счастливое прошлое явилось ему с такой отчетливостью, что затмило собой горькое настоящее – он вновь оказался дома. Казалось, разговор с тетей Джо произошел только вчера, и, ощутив резкий укол совести, он подумал: «Алая нить! Я должен помнить про нее и исполнить свой долг до конца. Вперед прямым курсом, старина; если уж не можешь вернуться в порт, нужно пойти ко дну с поднятыми парусами». И вот, пока нежный голосок убаюкивал изможденную женщину, насылая прерывистую дрему, Эмиль ненадолго забыл о своем бремени – сон перенес его в Пламфилд. Он видел родных и друзей, слышал знакомые голоса, чувствовал пожатие дружественных рук и будто бы говорил самому себе: «Что ж, если нам не суждено больше увидеться, им не будет за меня стыдно». Тут громкий крик вырвал его из краткого забытья, а капля, упавшая на лоб, сообщила, что наконец-то пошел долгожданный дождь, принеся с собой избавление; дело в том, что выносить жажду тяжелее, чем голод, зной или холод. Все с радостными восклицаниями раскрыли запекшиеся губы, подставили ладони, расстелили одежды, чтобы ловить крупные капли – они вскоре хлынули потоком, охладили горячечный лоб больного, смирили муки жажды и освежили истомленные тела. Дождь шел всю ночь, и всю ночь жертвы кораблекрушения радовались спасительной влаге, дух их креп – они воспрянули, точно растения от божьей росы. Утром тучи расступились, Эмиль вскочил на ноги, изумительным образом укрепленный и ободренный этими часами молчаливой признательности за ответ на мольбы о помощи. Но и это было еще не все: окинув взглядом горизонт, он отчетливо увидел на фоне розового неба белые паруса судна – оно находилось так близко, что удавалось различить вымпел на верхушке мачты и черные фигурки на палубе. Из всех глоток вырвался дружный крик, загремел над морем – мужчины махали шляпами и носовыми платками, а женщины просительно тянули руки к величественному белоснежному ангелу-спасителю, который стремительно приближался, ибо свежий ветер наполнял все его паруса. На сей раз надежды оправдались: ответные сигналы подтвердили, что помощь близка, и в исступлении счастья женщины кинулись Эмилю на шею, вознаградив его слезами и благословениями. Он потом часто повторял, что никогда в жизни не испытывал такой гордости, как в тот миг, когда стоял там, держа Мэри в объятиях: отважная девушка, так долго удерживавшаяся от отчаяния, теперь сдалась и цеплялась за него, почти что лишившись чувств; мать же ее сосредоточилась на страдальце, который, похоже, заразился всеобщей радостью и начал отдавать приказы, будто на палубе своего погибшего корабля. Вскоре все завершилось: их подняли на борт славной «Урании», направлявшейся домой. Прежде чем подумать о себе самом, Эмиль передал друзей в заботливые руки, подчиненных оставил в компании товарищей и даже успел пересказать историю кораблекрушения. Сытный запах супа, который несли в каюту дамам, напомнил, что он умирает с голоду, – он пошатнулся, выдав свою слабость. Его тут же унесли прочь и едва не погубили заботами: кормили, переодевали, утешали и только после этого наконец-то позволили отдохнуть. Когда корабельный врач покидал роскошную каюту, Эмиль охрипшим голосом поинтересовался: – А какой сегодня день? У меня голова в тумане, никак не сосчитать. – День благодарения, дружище! Будет тебе самый настоящий новоанглийский ужин – если хватит сил его съесть! – с чувством отвечал врач. Но на это Эмилю сил уже не хватило – он мог только лежать неподвижно и возносить хвалу, более искренне и истово, чем раньше, за дарование бесценной жизни – и дар был лишь слаще оттого, что сопровождался чувством исполненного долга. ---------- Глава двенадцатая. Дан и Рождество Глава двенадцатая. Дан и Рождество А где был Дан? В тюрьме. Увы нашей миссис Джо! Как бы она терзалась, если бы знала, что пока в старом добром Пламе бушует рождественская радость, мальчик ее сидит один в узилище, пытаясь читать подаренную ею книжечку, но глаза ему то и дело застят горючие слезы, которых до того не могли у него исторгнуть никакие телесные тяготы, а сердце его исходит тоской по дому и по всему, что он утратил. Да, Дан попал в тюрьму; он не стал взывать о помощи, а суровое испытание принял с немым отчаяньем индейца на костре; дело в том, что виной всему было его собственное прегрешение, пришлось принять горький урок, смиривший непокорный дух и научивший Дана властвовать собой. Историю его падения можно рассказать в двух словах. Как оно часто бывает, все случилось в тот момент, когда его переполняли самые лучезарные надежды, благие намерения и мечты о лучшей жизни. В пути он познакомился с приятным молодым человеком и, естественным образом, проникся к нему интересом, поскольку Блэр ехал на ранчо в Канзас, к старшим братьям. В курительном вагоне играли в карты, и парнишка – ему едва исполнилось двадцать лет – прискучив долгой дорогой, садился за стол, не разбирая партнеров, ибо обладал живым характером и слегка опьянел от вольного воздуха Запада. Дан, памятуя о своем зароке, сам не играл, однако пристально следил за игроками и вскоре понял, что двое из них были шулерами и вознамерились обчистить юношу, тем более что тот легкомысленно показал им туго набитый бумажник. Дану была свойственна нежность к тем, кто слабее и моложе, а этот паренек чем-то напомнил ему Тедди; он присматривал за Блэром и посоветовал сторониться новых друзей. Разумеется, без всякого успеха; когда они заночевали в одном из больших городов, парнишка, несмотря на бдительность Дана, сбежал из гостиницы, куда тот предусмотрительно его отвел; узнав, кто увез Блэра, Дан отправился его искать – он называл себя идиотом за то, что лезет не в свое дело, но все же не мог бросить доверчивого юнца на произвол судьбы. Он обнаружил его в сомнительном притоне, за карточным столом с теми двумя шулерами – они явно успели прикарманить его деньги; при виде Дана на встревоженном лице Блэра отразилось такое облегчение, что Дан без всяких слов понял: дело плохо, юноша слишком поздно распознал, что ему грозит. – Я пока не могу уйти – я все проиграл; это не мои деньги, я обязан их вернуть, иначе не смогу смотреть в глаза братьям, – прошептал бедолага, когда Дан стал просить его бросить игру, чтобы не потерять последнее. Страх и стыд ввергли его в отчаяние, и он продолжал играть, уповая, что вернет вверенные ему деньги. При появлении Дана с его решительным лицом, зорким взглядом и бывалым видом шулеры насторожились, стали играть честно и позволили юноше немного отыграться; впрочем, у них не было намерения выпускать из когтей добычу, и, когда они увидели, что Дан стоит, точно часовой, у юноши за спиною, они обменялись угрожающими взглядами, которые означали: «Нужно убрать этого типа с дороги». Дан это заметил и был готов ко всему: они с Блэром тут были чужими, а в таких местах до беды всегда недалеко – а потом концы в воду. Тем не менее Дан не бросил юношу и следил за каждой картой, пока не заметил явного передергивания и не сказал об этом вслух. Дошло до перепалки, негодование Дана вытеснило его же благоразумие, и, когда мошенник с оскорбительными словами отказался вернуть украденное и вытащил пистолет, Дан вспылил и сбил того с ног – шулер с размаху ударился головой о печь и, обливаясь кровью, без чувств рухнул на пол. Последовала дикая сцена, посреди которой Дан шепнул пареньку: – Уходи отсюда и держи язык за зубами. Обо мне не думай. Блэр, испуганный и растерянный, тут же покинул город, Дан же провел ночь в полицейском участке, а через несколько дней предстал перед судом по обвинению в убийстве, ибо шулер скончался. Друзей у Дана не было, он один раз кратко изложил все обстоятельства, а потом замолчал – больше всего его заботило, чтобы об этом горестном происшествии не узнали дома. Он даже скрыл свое имя, назвавшись Дэвидом Кентом – ему и раньше случалось использовать в экстренных случаях этот псевдоним. Все завершилось быстро: приняв во внимание смягчающие обстоятельства, Дана приговорили к году каторжных работ. Ошеломленный тем, сколь стремительно и ужасно изменился ход его жизни, Дан полностью осознал свое положение, только когда за ним захлопнулась железная дверь и он оказался один в камере, узкой, холодной и безмолвной, как гробница. Он знал: стоит сказать слово – и мистер Лори примчится с помощью и утешениями, но ему невыносимо было бы признаться в своем бесчестии и увидеть горечь и стыд в глазах друзей, которые возлагали на него такие надежды. – Нет, – произнес он, стиснув кулак, – уж пусть лучше считают меня погибшим. Да так оно и будет, если меня здесь продержат подольше. Он вскочил и заходил по каменному полу, точно лев по клетке, – в душе его бушевали гнев и горе, смятение и раскаяние, они жгли сердце и мозг – Дан понял, что сейчас лишится рассудка, и принялся колотить в стены, отделявшие его от воли, что составляла всю его жизнь. Много дней он провел в страшных терзаниях, а потом изнемог и погрузился в черную меланхолию, которая выглядела даже страшнее, чем возбуждение. Начальником в этой тюрьме служил грубый мужлан, завоевавший всеобщую ненависть своей непомерной жестокостью, зато капеллан[72] оказался полон сострадания и свой нелегкий долг исполнял усердно и от всей души. Он делал, что мог, для бедного Дана, только это не помогало – пришлось священнику дождаться, когда труд успокоит расшатанные нервы, а плен смирит гордый дух, готовый страдать, но не жаловаться. Дана определили в мастерскую по изготовлению щеток, и, поняв, что в труде – единственное спасение, он вкладывал в работу всю свою энергию, быстро завоевав одобрение владельца и вызвав зависть менее сноровистых товарищей по несчастью. День за днем сидел он на своем рабочем месте, под неусыпным присмотром вооруженного стражника; произносить разрешалось лишь самые необходимые слова, разговоры с соседями были запрещены, все перемещения ограничивались переходами из камеры в мастерскую, физические упражнения – унылыми маршами, по ходу которых каждый держал руку на плече того, что впереди: это скорбное шествие совсем не походило на бодрый солдатский марш. Молчаливый, угрюмый, изможденный, Дан выполнял работу, ел горький хлеб и подчинялся приказам с бунтарским блеском в глазах – начальник тюрьмы часто повторял: – Опасный это человек. Следите за ним. Рано или поздно он сбежит. В тюрьме были заключенные куда опаснее – закоренелые преступники, готовые на любые безумства, только бы прервать унылое течение своего долгого срока. Они скоро разгадали настроение Дана и непостижимыми способами, которые в ходу у каторжников, еще до конца месяца сообщили ему, что при первой возможности собираются устроить бунт. День благодарения должен был предоставить им долгожданную возможность поговорить – им полагался час свободы в тюремном дворе. Тогда и предполагалось все порешить и предпринять дерзкую попытку, которой наверняка предстояло завершиться кровопролитием и поражением для большинства и свободой для немногих. Дан уже планировал собственный побег и выжидал подходящий момент, становясь все более угрюмым, озлобленным и несговорчивым по мере того, как утрата свободы истачивала его душу и тело; и действительно, внезапная смена вольной, здоровой жизни на вот такую – тоскливую, безысходную, мрачную – не могла не произвести страшного впечатления на человека Данова возраста и темперамента. Он мрачно размышлял о своей загубленной жизни, отказался от всех радужных надежд и планов, говорил себе, что никогда больше ноги его не будет в милом старом Пламфилде, он не коснется дружественных рук собственной рукой, обагренной кровью. На мерзавца, которого он лишил жизни, ему было наплевать – он считал, что отнять такую жизнь не грех, но позор тюремного заключения уже не стереть из памяти, пусть даже сбритые волосы отрастут, серую робу сменит новая одежда, а решетки и запоры окажутся в прошлом. «Для меня все кончено; я загубил свою жизнь, так уж что теперь? Не стану сопротивляться, и какие бы приключения мне ни подвернулись, я их не упущу. Дома будут считать, что я умер, будут и дальше меня любить и не узнают, каким я стал. Бедная матушка Баэр! Она пыталась мне помочь, но безуспешно; ее подстрекателя спасти не удалось». Дан сидел на своей узкой койке, уронив голову на руки, и горько, но без слез скорбел об утраченном, пока милосердный сон не насылал ему видения счастливых дней, когда все мальчики играли вместе, или других, более поздних, когда ему улыбалась удача, а Пламфилд обретал новое, невиданное очарование. В той же мастерской трудился еще один заключенный, к которому судьба оказалась даже суровее, чем к Дану: срок его заканчивался весной, но надежда, что он доживет до этого времени, была слаба; даже самый бессердечный человек испытал бы сострадание к несчастному Мейсону, который сидел, выкашливая душу в затхлой мастерской и высчитывая, сколько еще тоскливых дней пройдет, прежде чем он увидит жену и детишек. Была надежда, что его выпустят досрочно, но у него не было друзей, которые могли бы этому посодействовать, – и уже стало понятно, что великий Судия скоро дарует ему прощение и положит конец его безропотным страданиям. Дан жалел Мейсона сильнее, чем решался показать, и это единственное трепетное чувство во дни душевных тягот было робким цветком из красивой старинной сказки, пробившимся сквозь булыжники тюремного двора и спасшим узника от отчаяния. Дан помогал Мейсону с работой, когда тот от слабости не мог справиться с заданием, и полный признательности взгляд становился тем лучиком света, который озарял камеру Дана в часы одиночества. Мейсон завидовал крепкому здоровью своего соседа и горько сожалел, что тот растрачивает его в тюрьме. Был он человеком миролюбивым и пытался – насколько способны произнесенное шепотом слово или упреждающий взгляд – удерживать Дана от «дурного общества» – так именовали мятежников. Но Дан уже отвернулся от света и с легкостью катился вниз по наклонной плоскости; мысль о всеобщем восстании, по ходу которого ему, возможно, удастся сквитаться с тираном-начальником и вырваться на свободу, была ему очень по душе, он чувствовал, что бунт позволит выпустить наружу все мучившие его сдерживаемые страсти. Ему не раз приходилось приручать диких животных, но сладить с собственным вольнолюбием он не мог – однако в конце концов отыскал опору, позволившую ему вновь стать хозяином собственной судьбы. В воскресенье, в канун Дня благодарения, Дан сидел в часовне, наблюдая за несколькими гостями на отведенных им местах, – он вглядывался в них тревожно, боясь увидеть знакомое лицо: его до полусмерти пугала мысль, что в тюрьме появится кто-то из знакомых. Нет, одни незнакомцы, так что Дан скоро забыл о них, вслушиваясь в ободряющие слова капеллана и печальное пение многих отягощенных сердец. Гости часто обращались к заключенным с речью, поэтому никто не удивился, когда одна из дам – ей предложили сказать несколько слов – поднялась и пообещала, что расскажет короткую историю; при этих словах те, кто помладше, навострили уши и даже старшие явно заинтересовались: их подбадривало любое отвлечение от их монотонной жизни. Говорившая была средних лет, в черном, с ласковым лицом, сострадательным взглядом и голосом, который так и согревал сердце, – в нем звучали материнские нотки. Дану она напомнила миссис Джо, поэтому он ловил каждое слово, чувствуя, что оно обращено непосредственно к нему, ибо так случилось, что прозвучали эти слова в тот самый момент, когда ему нужно было, чтобы теплое воспоминание растопило лед отчаяния, сковавший все добрые побуждения его натуры. История оказалась незамысловатой, но захватила всех с первых же слов: речь шла о двух солдатах, лежавших в госпитале во время последней войны, – оба получили тяжелые раны в правую руку, и оба только о том и думали, чтобы сохранить способность зарабатывать на жизнь и не вернуться домой калеками. Один был терпелив, сговорчив, беспрекословно выполнял все указания – даже когда ему сообщили, что руку не спасти. Он покорился и, пройдя через жестокие страдания, поправился, благодарный, что сохранил жизнь, хотя сражаться больше и не мог. Второй взбунтовался, не слушал ничьих советов и, поскольку операцию откладывали слишком долго, умер медленной смертью, горько сожалея о своем неразумии – но было уже поздно. – Так вот, поскольку в любой истории должна быть мораль, будет она и в моей, – добавила дама с улыбкой, обводя взглядом лица молодых людей и печально гадая, как они оказались в таком месте. – Здесь у вас – госпиталь для солдат, раненных в битве жизни; есть здесь больные души, ослабшая воля, безумные страсти, ослепшая совесть – все недуги, которые проистекают из нарушения закона, навлекая неизбежные страдания и расплату. Каждому уготована помощь и надежда, ибо милосердие Господа безгранично, а милость человеческая велика, но достичь исцеления можно лишь через покаяние и приятие. Заплатите эту цену с должным мужеством, ибо она справедлива, но почерпните из страданий и стыда силы для лучшей жизни. Шрам останется, но лучше потерять обе руки, чем собственную душу, а эти тяжкие годы могут оказаться не потерянными, но самыми ценными в вашей жизни, если научат вас обуздывать свои страсти. Ах, друзья мои, постарайтесь изжить горькое прошлое, отмыться от греха и начать заново. Если не ради себя, то ради любимых ваших матерей, детей и жен, которые ждут вас с такой надеждой и терпением. Не забывайте про них, пусть их любовь и верность не будут растрачены втуне. А если есть здесь такие, у кого нет ни одного друга, пусть их поддерживает мысль об Отце, объятия которого открыты всегда, чтобы принять, простить и утешить Его блудных сынов, пусть даже они и пришли к Нему слишком поздно. На этом краткая проповедь завершилась, но проповедница сразу поняла, что ее слова, сказанные от всего сердца, не пропали втуне, ибо один юноша повесил голову, а несколько лиц смягчилось – на них набежала тень светлых воспоминаний. Дану пришлось прикусить губу, чтобы она не дрожала, и опустить глаза, чтобы скрыть затуманившую их влагу, когда прозвучали слова об ожидающих в надежде друзьях. Он был рад остаться один в своей камере и долго сидел в глубокой задумчивости, вместо того чтобы попробовать забыться сном. Видимо, именно этих слов и не хватало, чтобы показать ему, в каком положении он оказался и насколько важны следующие несколько дней для определения его судьбы. Присоединиться к «дурному обществу» и, возможно, добавить к уже совершенному преступлению еще одно, удлинить срок заточения, которое и так дается ему с трудом, намеренно повернуться спиной ко всему хорошему, отречься от будущего, которое, возможно, его еще ждет? Или лучше, подобно более мудрому герою истории, покориться, снести справедливое наказание, попытаться обратить его себе во благо? Хотя шрам и останется, он может стать напоминанием о битве, которая еще до конца не проиграна – он ведь спас свою душу, пусть и утратил невинность? И тогда ему, возможно, хватит душевной крепости вернуться домой, сознаться во всем и обрести новые силы в сострадании и утешениях тех, кто никогда не сочтет его безнадежным. В ту ночь добро и зло боролись в душе Дана, как ангел и дьявол – за душу Синтрама, и трудно было сказать, кто выйдет победителем: безрассудная природа или любящее сердце. Угрызения совести и накопившиеся обиды, стыд и горе, гордость и страсти вышли на битву в тесном узилище, и бедолаге казалось, что со столь яростными противниками ему еще не доводилось иметь дела. Чашу весов склонила одна мелочь – так оно часто бывает в наших непостижимых сердцах: капля сострадания помогла молодому человеку определиться с жизненным курсом, который мог привести и к благу, и к беде. В самый темный предрассветный час, когда Дан лежал без сна на своей койке, сквозь прутья решетки пробился луч света, засов тихо отомкнули, вошел человек. То был добрый капеллан, ведомый тем же инстинктом, который заставляет мать подойти к постели больного ребенка; долгий опыт врачевания душ научил его видеть в суровых лицах проблески надежды и угадывать, в какой момент необходимо задушевное слово или укрепляющее лекарство в виде искренней молитвы, способной утешить и исцелить усталые и страждущие сердца. Он и раньше приходил к Дану в неурочное время, но всегда заставал того в настроении угрюмом, безразличном или вздорном – и молча удалялся, чтобы терпеливо дожидаться своего часа. Наконец этот час настал: на лице узника, когда на него упал свет, отразилось облегчение, а человеческий голос показался ему на удивление приятным после того, как Дан столько вслушивался в нашептывания страстей, сомнений и страхов, на долгие часы обосновавшихся в камере, – они смущали своей мощью и напоминали, как истово он нуждается в помощи, чтобы должным образом проявить себя в битве, в которую вступал без доспехов. – Кент, несчастный Мейсон скончался. Он просил передать вам несколько слов, и я счел необходимым сделать это немедленно, ибо мне показалось, что вас тронули сегодняшние речи и вы нуждаетесь в той самой помощи, которую Мейсон и пытался вам оказать, – произнес капеллан, усаживаясь на единственный табурет и устремляя взгляд добрых глаз на мрачную фигуру на постели. – Благодарю вас, сэр, с удовольствием выслушаю, – отвечал Дан, у которого при этом перехватило дух от жалости, ведь бедняга умер в тюрьме, так и не взглянув в последний раз на жену и детей. – Он отошел внезапно, однако про вас вспомнил и просил передать следующее: «Скажите, пусть он этого не делает, пусть держится, старается изо всех сил, а когда срок выйдет, пусть отправится прямо к Мэри – она его примет ради меня. У него нет друзей в здешних местах, ему будет одиноко, но рядом с женщиной человеку, переживающему тяжелые времена, будет покойно и безопасно. Передайте ему мой дружеский прощальный привет, ибо он был ко мне добр и Господь воздаст ему за это». После этого он тихо скончался и завтра отправится в свой дом, получив Господнее прощение, ибо человеческое запоздало. Дан ничего не сказал, лишь закинул руку на лицо и лежал неподвижно. Увидев, что нехитрое послание подействовало даже сильнее, чем он ожидал, капеллан продолжил, не сознавая, каким утешением стал его отеческий голос для несчастного узника, который мечтал о «возвращении домой», но был убежден, что лишил себя права на это. – Надеюсь, вы не разочаруете своего скромного друга, который в последний миг думал только о вас. Я знаю, что в тюрьме назревают беспорядки, и боюсь, что вас склонят к тому, чтобы примкнуть к недостойным. Не делайте этого, ибо умысел их не увенчается успехом – так оно бывает всегда – и обидно будет испортить вашу репутацию, которая пока почти не пострадала. Мужайтесь, сын мой, пусть этот тяжелый опыт пойдет вам не во вред, а на пользу. Помните, что благодарная женщина ждет вас в своем доме, чтобы выразить свою признательность – если у вас нет иных друзей, а если есть, сделайте ради них все возможное, а еще попросим Господа помочь так, как помочь в состоянии только Он. После этого, не дожидаясь ответа, добрый священник вознес истовую молитву, а Дан вслушивался в нее, как еще не вслушивался никогда; одиночество, слова умирающего, внезапно всколыхнувшееся в душе добро – как будто светлый ангел спустился с небес, чтобы спасти его и утешить. После той ночи в Дане произошла перемена, хотя знал об этом один только капеллан: для остальных он оставался прежним молчаливым, суровым, неразговорчивым узником, который, повернувшись спиной и к плохому и к хорошему, находил удовольствие в одних лишь книгах, которые приносил ему его друг. Очень медленно – так упорная капля точит камень – человек этот своим терпением и добротой завоевал доверие Дана, и под его водительством тот начал подниматься из Долины Унижения к горам, откуда сквозь тучи можно разглядеть Град Небесный, к которому рано или поздно направляют истосковавшиеся глаза и изможденные стопы все паломники. Много было неверных шагов, много борений с великаном Отчаяние и с ярым Аполлионом, много мрачных часов, когда жизнь делалась в тягость и хотелось одного – совершить побег вслед за Мейсоном. Но пожатие дружеской руки, звук братского голоса, неутоленное желание искупить прошлые ошибки ради лучшего будущего и завоевать право вновь увидеть свой дом помогали бедняге Дану справляться со своей нелегкой задачей. А старый год тем временем клонился к закату, и на пороге дожидался новый, чтобы с его приходом перевернуть страницу в книге, по которой Дан сейчас учил самый непростой урок. В Рождество он так тосковал по Пламфилду, что исхитрился отправить туда весточку, дабы подбодрить встревоженные сердца друзей и успокоить собственное. Он написал Мэри Мейсон – она жила в другом штате – и попросил отправить по почте вложенное письмо. В нем говорилось только, что он здоров и очень занят, отказался от мысли о ферме, у него другие планы, о них позднее; домой, скорее всего, до осени не вернется, писать часто не сможет, но все у него хорошо, он шлет всем любовь и поздравления с Рождеством. А потом он вернулся к своей одинокой жизни и попытался выплатить все долги, как подобает мужчине. ---------- Глава тринадцатая. Нат и Новый год Глава тринадцатая. Нат и Новый год – От Эмиля я пока вестей не жду, Нат пишет регулярно, а вот где Дан? После его отъезда всего три послания. Он, с его-то энергией, уже мог бы скупить все фермы в Канзасе, – заметила однажды утром миссис Джо, когда принесли почту, но ни на открытке, ни на конверте опять не оказалось размашистого почерка Дана. – Ты же знаешь, он пишет редко: сделает дело – и приедет домой. Похоже, для него месяцы и годы не имеют значения; полагаю, он бродит где-то в глуши, позабыв о времени, – ответил мистер Баэр, внимательно читавший одно из длинных писем Ната из Лейпцига. – Да, но он обещал сообщать мне о своих успехах, а Дан, если есть возможность, всегда держит слово. Боюсь, с ним что-то неладно. И миссис Джо, чтобы утешиться, погладила по голове Дона, который подошел, услышав имя хозяина, и поднял на нее свои глаза, полные почти человеческих ума и тоски. – Не волнуйся, мумуля, с этим ничего не случится. Явится, как миленький, возникнет в один прекрасный день на пороге: в одном кармане – золотоносная шахта, в другом – прерия, а сам бодрый как огурчик, – пообещал Тед, которому очень не хотелось возвращать Окту законному владельцу. – Может, он отправился в Монтану и передумал заводить ферму. Мне показалось, ему больше нравится среди индейцев. – Роб, помогавший маме с корреспонденцией, заодно помог ей рассеять тревоги. – Всей душой на это надеюсь, потому что так для него лучше. Вот только я убеждена: он рассказал бы нам о перемене планов, да и за деньгами бы прислал тоже. Нет, нутром чую: что-то не так, – заявила миссис Джо, похожая в своем утреннем чепце на величественную судьбу. – Значит, мы скоро об этом услышим. Дурные вести не лежат на месте. Не расстраивайся раньше времени, Джо, лучше послушай, какой молодец у нас Нат. Я понятия не имел, что у него найдутся иные интересы, кроме музыки. Мой добрый приятель Баумгартен помог ему освоиться, и все будет хорошо, если он не потеряет головы. Славный он паренек, вот только неопытный, а Лейпциг для человека беспечного полон ловушек. Да поможет ему Бог! И профессор зачитал восторженный рассказ Ната о музыкальных и литературных вечерах, которые он посетил, о красоте оперы, доброте его новых друзей, радостях обучения под руководством такого педагога, как Бергман, надеждах на стремительный профессиональный рост и бесконечной благодарности тем, кто открыл перед ним этот зачарованный мир. – Да, вот это утешает и обнадеживает. Я еще до того, как Нат уехал, подозревала, что у него есть скрытые таланты: он настоящий мужчина и строит такие прекрасные планы, – довольным голосом произнесла миссис Джо. – Посмотрим. Урок он, вне всякого сомнения, получит, – и это пойдет ему на пользу. В юности такое происходит со всеми. Надеюсь, наш школяр с честью пройдет испытание, – с мудрой улыбкой отвечал профессор, вспомнив собственные студенческие деньки в Германии. Он оказался прав: жизнь уже преподавала Нату уроки, причем со стремительностью, которая сильно удивила бы его оставшихся дома друзей. Мужские задатки, так радовавшие миссис Джо, развивались в неожиданном направлении, и тихоня Нат погрузился в наиболее безобидные развлечения, доступные в оживленном городе, с пылом неопытного юнца, впервые почувствовавшего вкус удовольствий. Полная свобода и ощущение самостоятельности были упоительны, ибо бесчисленные благодеяния начинали казаться ему бременем, хотелось встать на собственные ноги и найти свой путь в жизни. Здесь никому не было ведомо его прошлое; обладая обширным гардеробом, значительной суммой на счету и обучаясь у лучшего преподавателя в Лейпциге, он дебютировал в роли юного джентльмена-музыканта, а в свет его вывели всеми уважаемый профессор Баэр и богатый мистер Лоренс – у последнего было множество друзей, готовых распахнуть свои двери перед его протеже. Благодаря таким рекомендациям, свободному владению немецким, скромным манерам и безусловному таланту, новоприбывший юноша был встречен с исключительной сердечностью и незамедлительно введен в круг, доступа в который безуспешно добивались многие честолюбивые молодые люди. Все это несколько вскружило Нату голову; и вот, сидя в блеске огней оперного театра, беседуя с дамами на великосветском приеме или порхая в танце с дочерью знаменитого профессора (он при этом пытался вообразить, что это Дейзи), Нат часто задумывался, неужели этот жизнерадостный молодой человек и есть тот самый бедный, бездомный уличный музыкант, который некогда высадился под дождем из дилижанса у ворот Пламфилда. Сердце у него было верное, побуждения благие, амбиции возвышенные; однако слабость его натуры проявилась во всей полноте, тщеславие сбило с толку, удовольствия опьянили, и на какое-то время он забыл обо всем, кроме радостей новой прелестной жизни. Не желая сознательно никого обманывать, он, однако, не развеивал представлений о том, что он – отпрыск благородного семейства с большими видами на будущее; ему случалось похваляться богатством и влиятельностью мистера Лори, славой профессора Баэра, авторитетом колледжа, в котором он получил образование. Сентиментальные фрейлейн с удовольствием слушали про миссис Джо, книги которой успели прочесть, а исполненным симпатии маменькам он повествовал об очаровании и добродетелях своей ненаглядной Mädchen. Эта мальчишеская похвальба и невинное самолюбование перетолковывались сплетниками, Нат представал весьма значимым человеком – к собственному его удивлению, удовлетворению и отчасти – стыду. В итоге ему пришлось пожать горькие плоды своего тщеславия, ибо, поняв, что его считают представителем высшего класса, он скоро пришел к мысли, что не может жить на скромной квартире, которую выбрал поначалу, не может вести тихую, сосредоточенную на учебе жизнь, которую для него замышляли. Он познакомился с другими студентами, с молодыми офицерами и всевозможными прожигателями жизни – ему льстило, что в их обществе ему рады; разумеется, подобные удовольствия были затратными, и Нат часто ощущал уколы совести. Тем не менее он поддался искушению и снял более дорогое жилье на более модной улице, оставив добрую фрау Тецель горевать о потере, а свою соседку-художницу, фрейлейн Фогельштайн, покачивать седыми локонами и предрекать, что он еще вернется, погрустневшим и помудревшим. Деньги, выделенные ему на расходы и незамысловатые удовольствия, которые не мешали бы учебе, Нату представлялись целым состоянием, хотя их в его распоряжении было меньше, чем поначалу предлагал щедрый мистер Лоренс. Профессор Баэр с обычной своей мудростью предписал ему проявить благоразумие, ибо Нат не обучен обращению с деньгами, а славный профессор знал, в какие искусы способен ввести набитый кошелек в этом возрасте, когда удовольствия ценятся столь высоко. Нат от души наслаждался своей изящной квартиркой и безрассудно пополнял ее все новыми предметами роскоши. Музыку он любил и никогда не пропускал занятий, а вот часы, предназначавшиеся для самостоятельной работы, слишком часто уходили на посещение театров, балов, пивных или клубов – в этом не было ничего дурного, кроме растраты бесценного времени и средств, Нату не принадлежавших. Подлинных пороков у Ната не было, и досуг он проводил так, как подобает порядочному человеку, – пока. Однако в нем постепенно наметилась перемена к худшему, – он сам это чувствовал. Первые шаги по усыпанной цветами дороге вели его не вверх, а вниз, а постоянное беспокойство, что он не оправдывает возложенных на него надежд, заставляло Ната в те немногие спокойные часы, которые он проводил наедине с собой, терзаться мыслью, что с ним что-то не так, хотя он и живет в подлинном водовороте удовольствий. – Еще месяц – и я остепенюсь, – повторял он себе снова и снова, оправдывая отсрочку тем, что все здесь ему в новинку, что оставшиеся дома друзья хотели, чтобы он был счастлив, что в обществе он приобретает необходимый лоск. Но месяцы улетали, вырваться становилось все труднее; его неизбежно затягивало обратно, а плыть по течению было настолько легко, что Нат неизменно оттягивал тягостный день. На смену зимним забавам пришли более здоровые летние развлечения – оказалось, что обходятся они еще дороже; дело в том, что гостеприимные дамы ожидали от него взаимности: кареты, букеты, билеты в театр и прочие мелкие расходы, без которых молодому человеку не обойтись в подобных обстоятельствах, стремительно истощали его банковский счет, который поначалу казался неисчерпаемым. Во всем подражая мистеру Лори, Нат вел себя скромно и галантно и пользовался всеобщей любовью; сквозь новоприобретенные привычки и ужимки неизменно сквозили его природная честность и простота – они позволяли завоевать доверие и приязнь всех, кто его знал. Была среди этих его знакомых некая располагающая к себе пожилая дама с музыкальной дочерью – из добропорядочной, но обедневшей семьи; дама очень хотела выдать вышеупомянутую дочь за состоятельного человека. Безыскусные выдумки Ната касательно его связей и видов на будущее очаровали высокородную фрау, а его музыкальные способности и обаятельные манеры – сентиментальную Минну. Их тихая гостиная убаюкивала Ната домашним покоем, когда он уставал от развлечений, а нежные голубые глаза милой барышни всегда светились радостью, когда он приходил, огорчением, когда он удалялся, и восхищением, когда он играл для нее, так что не посещать это приятное место у него не получалось. Он не имел в виду ничего дурного и не предчувствовал никакой опасности, ибо поделился с фрау мамой своей тайной: он обручен. Словом, он посещал этот дом снова и снова, не имея ни малейшего понятия о том, какие амбициозные планы лелеет пожилая дама, не сознавая, какие угрозы таит в себе расположение молодой романтичной немки. А когда стало ясно, что для нее не обойдется без душевных терзаний, а для него – без угрызений совести, было уже слишком поздно. Разумеется, некоторые отголоски этих новых и приятных впечатлений проникли в пространные письма, которые Нат старательно писал каждую неделю – тут не могли помешать ни развлечения, ни работа, ни усталость; Дейзи радовалась его счастью и успехам, мальчики посмеивались при мысли, что «старина Певун заделался светским человеком», старшие же только хмурились и обменивались такими словами: – Все развивается слишком быстро, его нужно предостеречь, иначе недалеко до беды. Впрочем, мистер Лори постановил следующее: – Да ладно, пусть порезвится; слишком долго он жил под спудом и в зависимости от других. Денег у него не так много, особых бед не натворишь, а в том, что он не залезет в долги, я уверен. Он слишком робок и честен, чтобы дойти до безрассудства. Он впервые почувствовал вкус свободы – пусть порадуется, потом будет только усерднее трудиться. Уж я-то это знаю – и уверен в своей правоте. Предостережения прозвучали, но чрезвычайно мягкие, и добрые друзья с нетерпением ждали рассказов о добросовестной учебе, а не о «прекрасном времяпрепровождении». Верное сердечко Дейзи порой сжималось, когда она думала, не похитит ли у нее ее Ната одна из этих обворожительных Минн, Хильдегард или Лотхен, которых он так часто упоминал; однако вопросов ему не задавала, писала в ровном и бодром тоне и вотще искала хоть какие-то признаки перемен в письмах, зачитанных почти до дыр. Месяцы сменяли друг друга, пришла новогодняя пора с ее подарками, благопожеланиями и искрометными празднествами. Ожидалось, что Нат повеселится от души – поначалу так оно и было; немецкое Рождество – обворожительное зрелище. Однако ему пришлось заплатить высокую цену за то, с каким самозабвением он предавался веселью в праздничную неделю: счет ему предъявили в канун Нового года. Казалось, все эти сюрпризы подготовила некая злокозненная фея: они оказались крайне неприятными и изменили все вокруг, точно по волшебству, превратив его радостный мирок в пустыню отчаяния с той же стремительностью, с какой это происходит в сцене преображения в рождественской пантомиме. Первый сюрприз ждал его утром, когда, должным образом вооружившись дорогими букетами и бонбоньерками, он отправился поблагодарить Минну и ее матушку за подтяжки, вышитые незабудками, и шелковые носки, связанные ловкими пальцами пожилой дамы, – их он в то утро обнаружил у себя на столе. Фрау мама приняла его благосклонно, однако, когда он спросил о дочери, благородная дама задала ему прямой вопрос о том, каковы его намерения, – добавив, что ушей ее достигли некие слухи, которые требовали, чтобы он либо немедленно объяснился, либо больше не приходил, ибо нельзя смущать душевный покой Минны. Трудно представить себе человека более ошеломленного, чем Нат в тот миг, когда он услышал это неожиданное требование. Он слишком поздно осознал, что галантность в американском духе ввела безыскусную девушку в заблуждение и теперь может превратиться в страшное оружие в руках слишком искушенной маменьки – если та решит пустить его в ход. Спасти могла одна лишь чистая правда, и Нату хватило честности и достоинства ее выложить. Воспоследовала печальная сцена: Нату пришлось отречься от напускного блеска, признаться, что он – всего лишь бедный студент, и смиренно попросить прощения за ту бездумную свободу, с которой он наслаждался их слишком доверчивым гостеприимством. Если у него еще и оставались какие-то сомнения по поводу побуждений и желаний фрау Шомбург, они быстро рассеялись при виде ее искреннего разочарования, пылких упреков и презрения, с которым она выставила его за дверь, едва лишь рухнули ее дивные воздушные замки. Искренность раскаяния Ната слегка ее смягчила, и она позволила ему напоследок переговорить с Минной – та подслушивала через замочную скважину и явилась, утопая в слезах, чтобы тут же упасть Нату на грудь, причитая: – Ах, ненаглядный мой, никогда я тебя не забуду, пусть сердце мое и разбито! Это было хуже всяких упреков, ибо взрослая дама тоже ударилась в слезы, и только после длительных немецких охов и излияний Нату удалось сбежать – чувствовал он себя при этом вторым Вертером; что до покинутой Лотты[73] , она осталась утешаться бонбонками, а ее маменька – более ценными подарками. Второй сюрприз настиг его за обедом у профессора Баумгартена. Утренняя сцена и так лишила Ната аппетита, но тут он и вовсе пал духом, когда однокурсник радостно сообщил ему, что в ближайшее время едет в Америку и видит свой приятный долг в том, чтобы посетить «славного герра профессора Бхаера» и рассказать, как весело его протеже проводит время в Лейпциге. Сердце у Ната остановилось – он представил себе, какое эти цветистые рассказы произведут впечатление в Пламфилде: да, он никого сознательно не обманывал, однако о многом попросту не писал; а когда Карлсен добавил, дружески подмигнув, что о предстоящей помолвке красотки Минны и его «сердечного друга» он упомянет не более чем намеком, Нату осталось только пожелать, чтобы этот не к месту пришедшийся «сердечный друг» опустился на дно морское еще до того, как попадет в Пламфилд и сокрушит все его надежды, в подробностях поведав о том, как он впустую растратил зиму. Собравшись с мыслями, он упредил Карлсена – льстя себя надеждой, что сделал это с коварством Мефистофеля, – и настолько запутанно объяснил ему дорогу, что добраться до профессора Баэра тот мог разве чудом. Обед для Ната был, разумеется, испорчен, и он ушел при первой возможности – удрученно блуждал по улицам и не испытывал ни малейшего желания отправиться в театр, а потом – на ужин в буйной компании. В утешение он несколько раз подал милостыню, осчастливил двух малышей имбирными пряниками в золотой фольге и выпил в одиночестве кружку пива, молча подняв тост в честь Дейзи и пожелав себе года лучшего, чем предыдущий. Домой он вернулся нескоро, а там его ожидал третий сюрприз в виде целого вороха счетов – они обрушились на него снегопадом, погребли под лавиной отчаяния, угрызений совести и отвращения к самому себе. Счетов оказалось столько, а суммы выглядели столь значительными, что Нат пришел в ужас и отчаяние, ибо, как справедливо отметил мистер Баэр, цену деньгам он знал плохо. Чтобы оплатить счета, пришлось бы забрать из банка всё до последнего доллара – то есть на следующие полгода Нат оставался совсем без денег, если не напишет домой и не попросит еще. Но он, скорее, умер бы с голоду, и первым его побуждением стало попытать счастья за карточным столом – к этому его уже не раз толкали новые друзья. Но он дал мистеру Баэру слово не поддаваться этому губительному искушению и не собирался добавлять к длинному списку своих прегрешений еще одно. Брать в долг казалось немыслимым, побираться тоже. Что же делать? Ошеломительные счета необходимо оплатить, нужно продолжать занятия, иначе поездка его закончится бесславным провалом. При этом надо на что-то жить. Но как? Придавленный раскаянием за безрассудства последних месяцев, Нат слишком поздно понял, куда скатился, и много часов ходил взад-вперед по своим изысканным покоям, погружаясь в Трясину Отчаяния, и не было дружественной руки, чтобы вытащить его оттуда, – вернее, так ему казалось, пока не доставили почту и среди новых счетов не обнаружился замызганный в дороге конверт с американским штемпелем. Ах, каким спасительным он оказался! С каким пылом читал Нат многие страницы, заполненные приязненными благопожеланиями от оставшихся дома! Каждый добавил по строчке, и при виде каждого знакомого имени глаза его затуманивались все сильнее – и наконец, прочитав: «Благослови тебя Бог, мой мальчик! Матушка Баэр», он не выдержал и, уронив голову на руки, оросил бумагу потоком горючих слез, выплакал душу и смыл мальчишеские грехи, лежавшие тяжким грузом на его совести. – Милые, как они меня любят, как мне доверяют! И каким горьким разочарованием станут для них мои безрассудства! Нет, уж лучше я пойду играть на улице, как раньше, чем попрошу у них помощи! – воскликнул Нат, отирая слезы: он их стыдился, хотя и понимал их целительность. Будущее представилось ему отчетливее: через море протянулась рука помощи, и Любовь, безотказный целитель, вытащила его из трясины и указала на узкие врата, за которыми лежало спасение. Перечитав письмо и страстно поцеловав один его уголок, где была нарисована маргаритка[74] , Нат почувствовал, что теперь у него хватит сил осмыслить и преодолеть даже самое худшее. Необходимо оплатить все счета, продать все пригодные для этого личные вещи, отказаться от дорогого жилья; а вернувшись к рачительной фрау Тецель, он найдет работу себе на прокорм – подрабатывают же многие другие студенты. Нужно расстаться с новыми друзьями, забыть о беззаботной жизни, перестать порхать мотыльком и занять место среди дождевых червей. Это – единственный способ поступить честно, хотя несчастному юноше и было нелегко совладать с мелочным тщеславием, отречься от радостей, столь дорогих молодости, осознать свое безрассудство и сойти с пьедестала, под которым ждали жалость, насмешки и забвение. Нату пришлось призвать на помощь всю свою гордость и мужество, ибо человеком он был чувствительным, высоко ценил уважение и горько переживал неудачи: только врожденное презрение к бесчестности и обману удерживало его от того, чтобы воззвать о помощи или попытаться неким непорядочным образом скрыть свои прегрешения. Вечером он сидел в одиночестве, и ему с особой отчетливостью вспомнились слова мистера Баэра: он снова был маленьким мальчиком из Пламфилда и наказывал своего учителя, чтобы преподать урок самому себе после того, как робость заставила его солгать. – Ему больше не придется из-за меня страдать, а я не буду увиливать, как последний глупец. Пойду расскажу все начистоту профессору Баумгартену и попрошу его совета. Проще встать перед дулом заряженной пушки, но иного пути нет. Потом распродам что могу, заплачу долги и вернусь туда, где мне место. Лучше быть честным нищим, чем галкой среди павлинов. И Нат, несмотря на свое горе, улыбнулся, обводя взглядом свою элегантную комнатку и вспоминая, откуда он родом. Он сдержал свое слово, как подобает мужчине, и испытал сильное облегчение, когда история его оказалась далеко не в новинку его педагогу: тот одобрил его план, мудро рассудив, что дисциплина пойдет юноше на пользу, великодушно предложил помощь и пообещал не сообщать своему другу Баэру о безрассудствах Ната, пока тот не поправит положение. Первую неделю нового года наш блудный сын провел, с покаянной дотошностью претворяя в жизнь свой план; в день рождения он остался в одиночестве в тесной каморке под крышей в доме фрау Тецель, полностью лишившись всей прежней роскоши, – осталось лишь несколько непригодных к продаже подарочков от дородных дев, скорбевших по утраченному кавалеру. Друзья-мужчины высмеяли его, пожалели, а потом оставили в покое – за исключением одного-двух, щедро раскрывших для него свои кошельки и пообещавших не бросать в беде. Нату было одиноко, тяжело на сердце, он угрюмо сидел у маленького очага и вспоминал последний Новый год в Пламфилде, когда в этот самый час он танцевал с Дейзи. Стук в дверь заставил его очнуться; небрежно бросив: «Herein»[75] , он стал гадать, кто ради него полез на такую высоту. Оказалось – добрая фрау: она гордо несла поднос, на котором стояли бутылка вина и изумительный торт, украшенный засахаренными сливами всех возможных оттенков и увенчанный свечками. Следом вошла фрейлейн Фогельштайн с розой в цветочном горшке – ее седые локоны развевались, а дружелюбное лицо так и сияло радостью; она воскликнула: – Дорогой герр Блак, мы пришли вас поздравить и принесли пару подарочков в честь этого памятного дня. Желаем вам всего самого лучшего! И пусть в следующем году сбудутся все наилучшие пожелания ваших сердечных друзей! – Да-да, дорогой герр, – прибавила фрау Тецель. – Откушайте kuchen[76] – он приготовлен от всей души – и выпейте за здоровье далеких и милых этого доброго вина! Позабавленный и тронутый добротой славных женщин, Нат поблагодарил обеих и попросил разделить с ним скромное пиршество. Они согласились с радостью, будучи дамами материнской складки и от души жалея прелестного юношу, о злоключениях которого знали, а потому решили оказать ему помощь по существу, присовокупив к этому добрые слова и заботу. Слегка поколебавшись, фрау Тецель упомянула о своем знакомом, который вынужден был по болезни оставить место в оркестре второразрядного театра и с радостью предложил бы его Нату, если тот согласится на столь незавидную должность. Зардевшись и поигрывая розами, будто стеснительная барышня, добрая старушка Фогельштайн осведомилась, не согласится ли он на досуге давать уроки английского языка в школе для благородных девиц, где сама она преподавала живопись, присовокупив, что ему будет выплачиваться небольшое, но регулярное жалованье. Нат с благодарностью согласился на оба предложения – принимать помощь от женщин ему казалось менее унизительно, чем от представителей собственного пола. Этих доходов хватит на скудное существование, а поденная музыкальная работа позволит продолжить учебу. Радуясь успеху своего нехитрого плана, доброжелательные соседки удалились, подбодрив его словами и рукопожатиями, – лица их засветились свойственным женщинам удовольствием, когда Нат запечатлел по поцелую на их увядших щеках – более ему было нечем отплатить за помощь и доброту. Удивительно, насколько ярче показался ему мир после, ибо надежда бодрит сильнее вина, а добрые намерения – цветы столь же свежие, что и бутоны на розовом кусте, которые заполнили комнату дивным ароматом, когда Нат пробудил в ней эхо звуками милой старинной мелодии, обретя, как и всегда, утешение в музыке, которой пообещал отныне служить даже преданнее прежнего. ---------- Глава четырнадцатая. Спектакли в Пламфилде Глава четырнадцатая. Спектакли в Пламфилде Поскольку скромному летописцу семейства Марч не удастся написать ни одной истории, в которой не упоминался бы театр – как вот ненаглядная наша мисс Янг[77] не может не включить в каждый из своих занимательных рассказов штук двенадцать-четырнадцать детей, – примем это за данность и поднимем себе настроение, испорченное описанными выше событиями, послушав рассказ о рождественских спектаклях в Пламфилде; дело в том, что они повлияли на судьбу нескольких наших персонажей, а значит, опустить их нельзя. При строительстве колледжа мистер Лори добавил к проекту небольшой очаровательный театр, в котором проходили не только спектакли, но еще и декламации, лекции, концерты. На занавесе был изображен Аполлон, окруженный музами: дабы почтить того, кто пожертвовал деньги на строительство, художник придал богу явственное сходство с нашим знакомцем – всем остальным это показалось отличной шуткой. Все здешние таланты – примы, члены труппы, оркестранты и декораторы – были доморощенными, однако на милой уютной сцене давали просто замечательные представления. Миссис Джо уже довольно давно задумала поставить пьесу, которая превосходила бы модные тогда переводы с французского: они представляли собой безалаберную смесь пышных нарядов, фальшивых чувств и неостроумных шуток, лишенных всякой естественности. Легко задумывать пьесы, полные выспренних монологов и трагических ситуаций, куда труднее их писать, а потому миссис Джо удовольствовалась несколькими сценами из скромной жизни, в которых смешалось комическое и патетическое, а поскольку персонажей она создавала, имея в виду конкретных актеров, у нее были все основания полагать, что это скромное начинание покажет: истина и простота еще не полностью утратили способность очаровывать. Мистер Лори оказывал ей помощь, и, дав друг другу прозвища Бомонт и Флетчер[78] , они с большим удовольствием осуществляли совместный замысел, причем познания Бомонта в области театрального искусства с большой пользой смиряли слишком бурные порывы пера Флетчера; в итоге они могли похвастаться тем, что итогом их эксперимента стало дельное и ладное произведение. Все было готово; последние репетиции, метания оробевших актеров, поиски пропавшего реквизита и установка декораций придали живость празднованию Рождества. Из леса принесли остролист и еловые ветки, из оранжереи на Парнасе – цветущие растения, а флаги всех стран приветствовали приглашенных гостей, самым почетным из которых считалась мисс Камерон – она честно сдержала свое обещание. Оркестранты с необычайным тщанием настраивали свои инструменты, рабочие сцены старались создать на ней как можно более элегантную обстановку, суфлер героически занял место в своем душном закутке, а актеры одевались – дрожащие руки роняли булавки, а с мокрых лбов облетала пудра. Бомонт и Флетчер поспевали повсюду, понимая, что на кону их литературная репутация, ибо приглашены были многочисленные дружественные критики, а репортеров, привязчивых, как мошкара, вообще невозможно отогнать ни от какого земного события, будь то смертное ложе великого человека или выставка уродцев. – Приехала? – Этот единственный вопрос не сходил со всех языков за кулисами, и, когда Том, исполнявший роль старика, с риском для жизни просунул свои почтенные ноги за рампу и возгласил, что видит на почетном месте очаровательную головку мисс Камерон, всех охватил дружный трепет, а Джози с прерывистым вздохом объявила, что впервые в жизни боится выходить на сцену. – Давай я тебя тряхну как следует, – предложила миссис Джо, растрепанная до невообразимости после своих разнообразных трудов – она запросто могла бы исполнить роль Мэдж Уайлдфайер[79] без всяких дополнительных лохм и лохмотьев. – Успеешь собраться с мыслями, пока мы выступаем. Мы-то – актеры бывалые, и бровью не поведем, – ответил Деми, кивнув в сторону Элис, которая стояла совершенно готовая: в миленьком платье и с необходимым реквизитом в руках. Впрочем, и у них сердечки бились быстрее обычного – об этом свидетельствовали румянец на щеках, горящие глаза и трепетание под кружевами и бархатом камзолов. Им предстояло открыть вечер веселой сценкой, которую они разыгрывали и раньше, причем с большим успехом. Элис была высокого роста, темноволосая и темноглазая; здоровье, добронравие и ум придавали красоту ее личику. Сегодня она была просто загляденье: парча, плюмаж и пудра маркизы очень шли к ее статной фигуре; а Деми в своем придворном костюме, при шпаге, треуголке и в пудреном парике, представлял из себя весьма галантного барона. Джози исполняла роль служанки и безупречно подходила к этой роли: этакая смазливая, бойкая и любознательная французская субретка. В пьеске только и было, что эти три персонажа, поэтому ее успех зависел от того, с какой одушевленностью и мастерством будут переданы настроения сумасбродных любовников: диалоги у них были харáктерные и остроумные, а вся постановка задумывалась в духе того куртуазного периода, к которому относилась. Далеко не все опознали бы сдержанного Джона и усердную Элис в развязном джентльмене и кокетливой даме – зрители покатывались от хохота, наблюдая за их эскападами, а изумительные костюмы, естественность и грация юных актеров произвели настоящий фурор. Джози досталась весьма важная роль – она подслушивала под дверью, заглядывала в записки и появлялась на сцене в самые неподходящие моменты, высоко задрав нос, засунув руки в карманы передника, причем вся ее фигурка дышала любопытством, от самого верхнего бантика на щеголеватом капоре до красных каблучков туфелек. Все шло гладко: капризная маркиза, вволю поиздевавшись над своим воздыхателем-бароном, признала себя побежденной в битве остроумия и как раз протягивала ему руку, которую он честно завоевал, как вдруг раздался зловещий треск – тяжелая боковая декорация качнулась и едва не упала на Элис. Деми заметил это, прянул вперед, подхватил конструкцию и поддержал, современным Самсоном приняв на спину целую стену дома. Опасность миновала в долю секунды, и Деми собирался уже произнести свой финальный монолог, но тут взбудораженный юный машинист сцены, который взлетел на стремянку, чтобы все поправить, нагнулся вперед, чтобы прошептать: «Все в порядке» – и вызволить Деми, застывшего в позе орла; при этом из кармана у него выскользнул молоток и упал прямиком на обращенное к нему снизу лицо, нанеся ошеломительный удар и в буквальном смысле вышибив у барона из головы его роль. Занавес стремительно опустили, лишив зрителей возможности насладиться умилительной сценкой, не предусмотренной сценарием, ибо маркиза кинулась останавливать кровь с испуганным криком: – Ах, Джон! Ты ранен! Обопрись на меня! Что Джон в первый момент и осуществил не без радости – в глазах у него слегка помутилось, однако он отчетливо сознавал, как нежно прикасаются к нему заботливые пальцы, какая тревога отражается на оказавшемся совсем рядом личике; вместе они сообщили ему нечто такое, за что он с радостью заплатил бы целым ливнем из молотков и падением всего колледжа прямо ему на голову. Всего через миг на место трагедии примчалась Нан с аптечкой, которую всегда носила в кармане; к тому моменту, когда подоспела миссис Джо, рану уже аккуратно забинтовали; миссис Джо осведомилась трагическим голосом: – Он сильно ранен? Не сможет больше играть? Если так, моя пьеса погибла! – Я лучше прежнего подхожу для роли, тетушка; ведь у меня теперь настоящая рана вместо бутафорской. Я успею подготовиться; не переживайте за меня. И, подхватив свой парик, Деми выскочил за дверь, бросив крайне красноречивый признательный взгляд на маркизу, которая ради него испортила свои перчатки, но, похоже, совсем не огорчилась, хотя они доходили ей до середины предплечья и стоили весьма дорого. – Как твои нервы, Флетчер? – осведомился мистер Лори: они стояли плечом к плечу в последнюю минуту перед последним звонком, когда у всех захватывает дух. – В том же порядке, что и твои, Бомонт, – ответила миссис Джо, отчаянными жестами сообщая миссис Мег, что капор у той съехал набок. – Держись, партнер! Будь что будет – я тебя не брошу! – Я уверена, что все пройдет хорошо; вещица пустяковая, но в нее вложено немало добросовестного труда и верности правде жизни. Правда Мег – вылитая пожилая душенька-крестьянка? В этом никто бы не усомнился, когда она уселась к весело пылавшему очагу в кухоньке своего деревенского домика, – она качала колыбельку и штопала чулки так, будто всю свою жизнь только этим и занималась. Седые волосы, искусно нарисованные морщины на лбу, простое платье, белый капор, небольшая шаль и клетчатый передник превратили Мег в уютную, материнской складки старушку, которая снискала симпатии зрителей, как только поднялся занавес и им предстали кресло-качалка, корзинка с шитьем и до них долетела ее тихая песенка. В коротком монологе про Сэма, ее сыночка, который решил пойти в армию, про Долли, ее безрассудную младшенькую, которая мечтает о легкой городской жизни и ее удовольствиях, и про бедняжку «Елизу», которая опрометчиво выскочила замуж, вернулась домой умирать и завещала маме своего новорожденного сыночка – чтобы он не попал в руки гнусному отцу, – была простыми словами раскрыта история всей ее жизни; рассказ расцвечивало бульканье настоящего чайника на крючке, тиканье больших часов и вид голубых камвольных башмачков, так и мелькавших в воздухе под тихое гуление младенца. Эти бесформенные башмачки вызвали первый взрыв аплодисментов, и мистер Лори, забыв на радостях об изысканных манерах, прошептал на ухо своему соавтору: – Знал я, что младенец их проймет! – Если наш лапочка не разорется в самый неподходящий момент, считай, что нам повезло. Но риск все равно есть. Готовься его хватать, если Мег не сможет его утихомирить, – ответила миссис Джо и добавила, вцепившись в локоть мистера Лори – в окне как раз показалось изможденное лицо: – А вот и Деми! Надеюсь, никто его потом не узнает в образе сына. Никогда тебе не прощу, что ты отказался играть злодея! – Не могу я быть одновременно и режиссером, и актером. Его отлично загримировали, а он очень любит мелодраму. – Этой сцене, вообще-то, место несколько дальше, но я хотела при первой же возможности показать, что мать – настоящая героиня. Надоели мне томимые любовью барышни и беглые жены. Постараемся доказать, что и пожилые дамы не чужды романтике. А, вот и он! Вошел человек, по виду сильно опустившийся: в обносках, небритый, с дурным взглядом; изображая хозяина положения, он потребовал у ошеломленной кроткой старушки свое дитя. Последовала очень сильная сцена, и миссис Мег поразила даже давно знакомых с ней зрителей сдержанным достоинством, с которым она встретила того, кого так сильно боялась; потом же, когда беспутный отец перешел от уговоров к угрозам, она с дрожанием голоса и рук стала умолять оставить ей крошечное существо, которое она обещала его матери оберегать; когда же негодяй попытался забрать ребенка силой, зрители так и ахнули, потому что старушка вскочила, выхватила его из колыбельки и, прижав к груди, заявила, что сам Господь не позволит оторвать младенца от этого спасительного святилища. Сыграно было великолепно, и немая сцена – возмущенная старушка, розовый полусонный младенец, крепко ухвативший ее за шею, и ошеломленный посетитель, который, перед лицом столь доблестной защиты беспомощной невинности, не посмел привести в исполнение свой гнусный замысел, – вызвала такой шквал аплодисментов, что взволнованные авторы поняли: первая картина удалась. Вторая была менее драматичной, в ней появилась Джози в роли деревенской красотки: она, в дурном настроении, накрывала стол к ужину. Раздражительность, с которой она брякала тарелками об стол, швыряла чашки и нарезала ломтями большой ржаной каравай, одновременно повествуя о своих девичьих невзгодах и упованиях, была разыграна изумительно. Миссис Джо то и дело поглядывала на мисс Камерон и видела, как та несколько раз одобрительно кивнула, подметив естественные интонации и жесты, удачную находку или стремительную смену выражений на юном лице, изменчивом, точно апрельский день. Потасовка юной барышни с вилкой для обжаривания хлеба немало повеселила зрителей, равно как и презрительное отношение к тростниковому сахару, а потом – алчность, с которой она на него набросилась, чтобы хоть немножко подсластить нудную повседневную работу; когда Джози уселась, подобно Золушке, у очага, глядя сквозь слезы на отблески пламени, озарявшие уютную комнатку, раздался девический голосок – его обладательница, не сдержавшись, воскликнула: – Ах, бедняжка! Дали бы ей повеселиться! Входит старушка, разыгрывается милая сценка между матерью и дочерью: дочь улещивает и угрожает, целует и плачет – и в итоге вырывает у матери позволение навестить богатого городского родственника; в тот же миг Долли из мрачной тучки превратилась в милое очарование – стоило лишь удовлетворить ее прихоть. Едва старушка успевает оправиться от этого испытания, как входит ее сын, в синей военной форме, и объявляет, что записался в армию и отбывает на фронт немедленно. Это тяжелый удар, однако мать-патриотка стойко выдерживает его и дает волю чувствам лишь после того, как бездумные юные создания выскакивают прочь, поделиться хорошими новостями с другими. Сельская кухонька становится юдолью скорби – старушка-мать сидит в одиночестве и скорбит по своим детям; под конец, уронив седую голову на руки, она встает на колени рядом с колыбелькой, чтобы выплакаться и помолиться, – и лишь один младенчик все еще с ней, чтобы снять груз с ее любящего и преданного сердца. Под конец этой сцены в зале отчетливо зашмыгали носами, а когда занавес опустился, оказалось, что зрители настолько усердно утирают глаза, что даже и зааплодировали не сразу. Этот миг тишины был красноречивее любого шума, а миссис Джо вытерла настоящие слезы со щек своей сестры и произнесла с величайшей торжественностью, подпорченной лишь тем, что нос ее оказался перемазан румянами: – Мег, ты спасла мою пьесу! Ах, ну почему ты – не настоящая актриса, а я – не настоящий драматург? – Душенька, изливать чувства будем после, а пока помоги мне переодеть Джози; она так перевозбудилась, что мне с ней не справиться, а ты ведь знаешь: следующая сцена – ее лучшая. Так оно действительно и было: эту сцену тетя написала специально для племянницы, и маленькая Джо выглядела упоенно-счастливой в роскошном платье, шлейф которого воплотил в себе все самые дерзкие ее мечты. Гостиная богатого родственника разукрашена по-праздничному, и вот вплывает сельская кузина, оглядываясь на тянущиеся следом за ней воланы с таким безыскусным самозабвением, что ни у кого не хватает духу посмеяться над очаровательной вороной в заемных павлиньих перьях. Она ведет задушевную беседу со своим отражением в зеркале, и из беседы становится ясно: девушка убедилась на собственном опыте, что не все то золото, что блестит, на ее долю выпали искушения более сильные, чем те, на которые обычно толкает девическая склонность к удовольствиям, роскоши и лести. Ее домогается богатый влюбленный, однако она, благодаря внутренней порядочности, отвергает его притязания и в искреннем смятении думает лишь одно: вот бы «маменька» оказалась здесь, чтобы утешить и подать совет. Веселый танец, в котором участвовали Дора, Нан, Бесс и некоторые из мальчиков, стал отличным фоном для скромной фигуры старушки во вдовьем капоре, выцветшей шали, с большим зонтом и с корзиной. Ее наивное изумление при виде этого зрелища – она ощупывает драпировки, подтягивает старые перчатки, пока ее никто не видит, – произвело сильное впечатление, а то, как естественно вздрогнула, заметив ее, Джози, как она воскликнула: «Ах! Это же маменька!» – было сыграно с такой искренней непосредственностью, что можно уже было даже не наступать в нетерпении на шлейф, когда она бросилась в раскрытые объятия, которые показались ей желаннейшим укрытием. Справился со своей ролью и влюбленный: зал встретил всплесками смеха проницательные вопросы пожилой женщины и невразумительные ответы по ходу разговора, продемонстрировавшего девушке и тупость ее воздыхателя, и то, что она едва не погубила свою жизнь столь же безвозвратно, как и бедняжка «Елиза». Она дает решительный отказ и, оставшись с матерью наедине, переводит взгляд со своего крикливого наряда на ее поношенное платье, огрубевшие от работы руки и ласковое лицо, с покаянными всхлипываниями целует ее и восклицает: «Забери меня домой, маменька, под твое крылышко. Довольно с меня этого!» «Тебе этот спектакль пойдет на пользу, Мария; не забывай его», – обратилась какая-то пожилая дама к своей дочери, и занавес начал опускаться. Девушка же ответила: «Сама не пойму, чего в этом трогательного, но очень трогательно» – и разложила на коленях носовой платок, чтобы он высох. В следующей картине отличились Том и Нан: дело происходило в палате госпиталя, хирург и сестра милосердия ходили от койки к койке, считая пульс, давая лекарства и выслушивая жалобы с энергичностью и серьезностью, которые довели зрителей до исступления. Элемент трагедии, которая в таком месте и времени всегда рядом с комическим, вышел на первый план, когда, перевязывая руку одному из бойцов, врач рассказал сестре про старушку, которая долго искала в госпитале своего сына, проведя до того много дней и ночей на полях сражений, на полевых перевязочных пунктах и насмотревшись такого, что убило бы едва ли не любую другую женщину. «Она сейчас придет, и я страшусь этого момента: боюсь, что паренек, который только что скончался, и есть ее сын. Мне проще стоять под дулом пушки, чем перед лицом одной из этих отважных женщин с их надеждой, храбростью и великой скорбью», – произносит хирург. «Да, при виде этих несчастных матерей у меня сердце разрывается!» – добавляет сестра, вытирая глаза большим фартуком; при этих словах входит миссис Мег. На ней все то же платье, в руках тот же зонтик и корзина; простонародная речь, непритязательные манеры; но смотреть на нее страшно – ужасные испытания превратили смиренную старушку в изможденное существо с блуждающими глазами, запыленными ногами, дрожащими руками и смесью отчаяния, решимости и исступления на лице – былому уютному образу они придали трагического достоинства и мощи, которые тронули все сердца. В нескольких несвязных словах прозвучала история ее бесплодных блужданий, после чего она вернулась к печальным поискам. Зрители затаили дыхание, пока в сопровождении сестры она переходила от койки к койке, а на лице ее сменялись надежда, ужас и горькое разочарование. На узкой койке лежало накрытое простыней тело, она приостановилась, прижав одну ладонь к сердцу, другую – к глазам, будто набираясь душевных сил перед тем, как взглянуть на безымянного усопшего. Потом она отдернула простыню и после долгого, прерывистого вздоха облегчения тихо произнесла: «Слава Господу, это не мой сын, но и у него тоже есть мать». И, нагнувшись, запечатлела на холодном лбу нежный поцелуй. Тут кто-то зарыдал, а мисс Камерон стряхнула с ресниц две слезы, стремясь не упустить ни взгляда, ни жеста, когда злосчастная мать, почти совсем обессилевшая, потащилась дальше вдоль длинного ряда коек. Поиск завершился счастливо, ибо – будто ее голос пробудил его от горячечного сна – изможденный юноша с блуждающим взглядом сел на койке и, протянув к ней руки, воскликнул голосом, прозвеневшим по всему залу: – Матушка, матушка! Я знал, что ты за мной придешь! И она кинулась к нему с криком, полным радости и любви, – крик этот пронзил сердце каждого зрителя – и заключила сына в объятия, в потоках слез, молитв и благословений, на какие способна одна только любящая старая мать. Последняя сцена стала радостным контрастом к предыдущей: в деревенской кухоньке по-рождественски празднично, раненый герой, с черной повязкой на глазу, – да и костыли его видно всем и сразу, – сидит у очага в старом кресле, которое умиротворяет его знакомым поскрипываньем; милашка Долли хлопочет вокруг, украшая поставец, комод, каминную трубу и старомодную колыбельку омелой и остролистом, а мать устроилась поближе к сыну – на коленях она держит довольного младенчика. Юный актер укрепился сном и молочком и теперь покрыл себя славой, деятельно прыгая, невразумительно лепеча и безуспешно пытаясь добраться до рампы, – он одобрительно хлопал глазами, разглядывая ее яркие огоньки. Приятно было видеть, как миссис Мег поглаживает его по спинке, укрывает от зрительского взора его пухлые ножки и пытается смирить его пыл кусочком сахара; в итоге малыш обнял ее за шею с благодарным пылом, за который удостоился очередного взрыва аплодисментов. Покой счастливого семейства нарушает пение, доносящееся снаружи: под снегом, при луне звучит рождественская песенка, а потом толпой входят соседи с рождественскими подарками и пожеланиями. Эту веселую картинку оживили продуманные детали: милашка Сэма склонилась над ним с нежностью, какой маркиза не выказывала барону, а Долли разыграла славную сценку под омелой со своим деревенским обожателем – в своих грубых башмаках, домотканом жилете, с черной бородой и в парике он очень напоминал Хэма Пеготти[80] , и никто не признал бы в нем Теда, если бы не длинные ноги, которые было не скрыть ни под какой дубленой кожей. Закончилось все пиром – незатейливые яства принесли гости; все уселись за стол, уставленный булочками и сырами, тыквенными пирогами и прочими деликатесами, и тут Сэм приподнялся на костылях, чтобы предложить первый тост, и, высоко подняв кружку с сидром, произнес прерывающимся голосом: «Благослови, Господи, нашу матушку!» Все выпили стоя, причем Долли обвила рукой шею старушки, которая попыталась спрятать слезы счастья на дочкиной груди; что до неутомимого младенца, он в блаженстве колотил ложкой по столу и громко гулил – пока не закрылся занавес. Впрочем, он сразу поднялся снова, чтобы зрители смогли бросить еще один взгляд на актеров, собравшихся вокруг центральной фигуры – ее закидывали цветами, к величайшему восторгу юного Росция[81] ; но в конце концов увесистый бутон розы попал ему по носу, и раздался тот самый рев, которого все боялись с самого начала; по счастью, в тот момент от него стало лишь веселее. – Что ж, для начала недурно, – заметил Бомонт, испустив вздох облегчения, когда занавес опустился в последний раз, а актеры помчались переодеваться для заключительной части представления. – Если считать это экспериментом, он удался. Теперь можем заняться созданием великой американской драмы, – отвечала миссис Джо, очень довольная и преисполненная замыслов своей знаменитой пьесы, – сразу добавим, что в тот год ей не удалось создать этот шедевр по причине всевозможных драматических событий в семье. В завершение были показаны живые картины из античной мифологии и, будучи новшеством, немало позабавили взыскательную аудиторию. Зрителям предстали боги и богини Парнаса в полном составе, и, благодаря умению миссис Эми подобрать костюмы и позы, белые парики и хлопковые платья выглядели классически строгими и грациозными, хотя случайные современные дополнения несколько видоизменили эффект, добавив одновременно веса ученым замечаниям толкователя. Толкователем выступил мистер Лори, в колпаке и мантии; после велеречивого вступления он начал демонстрировать и комментировать фигуры. Первой оказалась статная Минерва, однако, вглядевшись в нее, зрители захихикали, потому что на щите у нее было начертано: «Права женщин», из клюва совы, сидевшей на ее копье, свисал свиток со словами: «Голосуй рано и часто», а на шлеме красовались крошечная ступка и пестик. Особое внимание привлекли твердые губы, проницательный взгляд и величественное чело волевой античной дамы – прозвучало несколько уничижительных ремарок по поводу деградации ее современных сестер, которые не способны исполнить свой долг. После нее был показан Меркурий, великолепный и воздушный, причем его ноги с крылышками слегка дергались, как будто подвижному богу было никак не усидеть на месте. Толкователь отметил его беспокойный норов, напомнил про его озорные выходки, в целом дав бессмертному вестнику богов весьма нелестные рекомендации; это привело в восторг его друзей, и мраморный носик несчастного отчетливо сморщился от обиды, когда в ответ на особенно ядовитый выпад зазвучали презрительные аплодисменты. Засим явилась очаровательная маленькая Геба – она переливала нектар из серебряного чайничка в синюю фарфоровую чашечку. Она тоже стала предметом назидания: профессор отметил, что древний нектар был напитком, который веселил, но не опьянял, – и пожалел о том, что увлечение американок этим классическим яством пошло им во вред, по причине умственного развития, порожденного их культурой. Шпилька в адрес современных служанок, сильно уступающих в ловкости этой древней подавальщице, заставила статую зарумяниться под слоем пудры – и зазвучали громкие аплодисменты, ибо зрители опознали в ней Долли и любознательную субретку. Следующим был представлен Юпитер во всем своем величии – они с супругой занимали центральные пьедесталы в полукруге бессмертных. Верховный бог был неподражаем: волосы тщательно уложены вокруг высокого чела, борода небожителя, серебряные молнии в одной руке, а в другой – розга, которой явно не раз пользовались. У ног его стояло крупное чучело орла из музея, а благожелательное выражение царственного лика свидетельствовало о том, что бог в хорошем настроении – оказалось, не зря, ибо ему отвесили немало комплиментов по поводу его мудрого правления, долговременного мира в его владениях и многочисленности исполненных совершенств Паллад, которые выходили ежегодно из его умной головы[82] . Эти и другие приятные слова были встречены приветственными криками, так что громовержец не удержался и благодарственно кивнул. «Юпитер, ты не сердишься – значит, ты доволен», – хихикнул кто-то, подтверждая, что лесть приятна не только людям, но и богам. Что до госпожи Юноны с ее павлинами, швейной иглой, писчим пером и половником – ей не удалось так легко отделаться: профессор набросился на нее со всевозможными, чрезвычайно потешными обвинениями, критикой и даже оскорблениями. Были упомянуты ее хозяйственная нерадивость, привычка совать свой нос в чужие дела, ее острый язычок, дурной нрав и ревнивость, – впрочем, за этим последовали похвалы ее мастерству во врачевании ран и разрешении споров между воинственными героями, равно как и ее любовь к юношеству, как олимпийскому, так и земному[83] . Слова эти были встречены взрывами хохота, которые прерывало шипение некоторых молодых людей: они не могли стерпеть даже шутливого неуважения к ненаглядной их матушке Баэр, она же, впрочем, от души всем этим наслаждалась – это было заметно по блеску глаз и по тому, как непроизвольно морщились ее губы. Место Вулкана занял жизнерадостный Вакх, сидевший верхом на бочке; он выглядел чрезвычайно довольным жизнью с кружкой пива в одной руке, бутылкой шампанского – в другой и с виноградным венком на курчавой голове. Ему пришлось выслушать краткую лекцию о воздержании, подлинными адресатами которой стали щеголеватые юные джентльмены, подпиравшие стены зрительного зала. Было замечено, что в один момент лекции Джордж Коул спрятался за колонну, в другой – Долли пихнул локтем своего соседа, а потом весь ряд разразился дружным хохотом, когда профессор бросил на них свирепый взгляд сквозь большие очки, после чего предал все их вакханалии сперва гласности, а потом и анафеме. Сквитавшись с любителями выпить, ученый муж повернулся к дивной Диане, белой и недвижной, как и гипсовый олень с нею рядом, при сандалиях, луке и полумесяце – безупречная и, безусловно, самая удачная статуя из всего спектакля. Наш критик обратился к ней с отеческой лаской: упомянул о ее убежденном безбрачии, приверженности атлетическим занятиям и о пророческом даре, изысканно высказался по поводу подлинного искусства, после чего перешел к последней фигуре. То был Аполлон в полном облачении: локоны его были искусно начесаны на лоб, чтобы скрыть тщательно выбеленную повязку на одном глазу, изящные ноги поставлены в нужную позу, и казалось, что вдохновенные персты собираются извлечь божественную музыку из посеребренного печного колосника, который заменял ему лиру. Последовало описание его божественных свойств, равно как и его мелких недостатков и прегрешений, среди которых были отмечены пристрастие к фотографии и игре на скрипке, попытки основать собственную газету и избыточная любовь к обществу муз; после последнего обвинения барышни-студентки захихикали и зарделись, а юноши насмешливо зафыркали: любую беду проще сносить в компании, а этот грех чувствовали за собой многие. Завершив представление еще одной забавной шуткой, профессор благодарственно поклонился; его несколько раз вызывали на поклоны, а потом занавес наконец упал, но недостаточно быстро – зрители успели увидеть, как Меркурий вовсю дрыгает освобожденными ногами, Геба выронила чайник, Вакх едет верхом на бочке, а миссис Юнона постукивает язвительного толкователя по голове линейкой Юпитера. Зрители потянулись в столовую ужинать, на сцене же царила страшная неразбериха: боги и богини, крестьяне и бароны, горничные и плотники поздравляли друг друга с успехом своего предприятия. Сменив облачения, актеры и актрисы вскорости присоединились к своим гостям, дабы, вместе с кофе, щедро испить признательности и остудить стыдливый румянец мороженым. Миссис Мег испытала несказанные гордость и радость, когда мисс Камерон подошла к ней – Мег сидела рядом с Джози, а Деми подавал им еду – и произнесла с такой сердечностью, что усомниться в искренности ее похвалы оказалось невозможно: – Миссис Брук, теперь мне понятно, откуда у ваших детей такой талант. Барону – мои комплименты, и надеюсь, что следующим летом вы позволите мне давать уроки «малышке Долли», когда мы будем жить у моря. Нетрудно себе вообразить, как было принято это предложение, равно как и дружеские похвалы того же доброжелательного критика в адрес усилий Бомонта и Флетчера, которые поспешили уточнить, что этот пустячок – всего лишь попытка объединить в одном замысле природу и искусство, минимально вовлекая в дело изысканный слог и пышные декорации. Все были в приподнятом настроении, в особенности – «малышка Долли», которая танцевала, точно блуждающий огонек, с легконогим Меркурием, а также Аполлон, который прогуливался под ручку с маркизой: она, похоже, оставила все свое кокетство в гримерной вместе с румянами. Когда все завершилось, миссис Юнона обратилась к Юпитеру – она крепко держалась за его руку, пока они брели домой по заснеженным тропинкам. – Душенька Фриц, Рождество – лучшее время меняться к лучшему, и я обещаю, что никогда больше не буду проявлять нетерпение и раздражительность при общении с любимым мужем. Я знаю, что такое случается, и хотя ты никогда не высказываешь своих обид вслух, в шутках Лори есть своя доля правды, и они задели меня за живое. Отныне я буду образцовой женой, ибо в противном случае чем я заслужила самого прекрасного, самого безупречного мужчину на свете? И, в порыве театрального настроения, миссис Юнона нежно обняла своего замечательного Юпитера в ярком свете луны, к величайшему удовольствию многочисленных зрителей, которые шагали по тропинке следом. Словом, все три пьесы прошли с большим успехом, и это веселое Рождество надолго осталось в памяти у членов семейства Марч; Деми получил ответ на невысказанный вопрос, для Джози осуществилась самая сокровенная ее мечта, а миссис Джо, благодаря шуткам толкователя, превратила занятую жизнь профессора Баэра в ложе, устланное розами, ибо действительно сумела измениться к лучшему. Несколько дней спустя она получила награду в форме исполненного добродетельных мыслей письма от Дана – это письмо уняло все ее тревоги и исполнило ее радости, хотя Дану она об этом сказать не смогла, поскольку он не сообщил обратного адреса. ---------- Глава пятнадцатая. В ожидании Глава пятнадцатая. В ожидании – Душа моя, у меня для тебя дурные новости, – объявил профессор Баэр в начале января, входя в комнату. – Говори скорее. Я не в силах ждать, Фриц! – воскликнула миссис Джо, выронив рукоделие и вскочив на ноги, дабы отважно принять выстрел в лицо. – Нужно ждать и надеяться, свет моего сердца. Подойди, давай вместе укрепимся духом. Судно Эмиля потерпело крушение, о нашем мальчике пока нет вестей. Хорошо что мистер Баэр заранее заключил жену в свои крепкие объятия, ибо она едва не упала; впрочем, почти сразу взяла себя в руки и, сев рядом с любимым мужем, выслушала все, что он имел ей сказать. От судовладельцев в Гамбурге поступили новости, основанные на словах уцелевших моряков, и Франц немедленно переслал их дяде телеграммой. Одна шлюпка уцелела вместе со всеми, кто в ней находился, – оставалась надежда, что спасутся и другие, хотя две все-таки пошли ко дну. Эти бессвязные вести доставил быстроходный пароход, в любой момент могли поступить новые; добрый Франц не стал, впрочем, уточнять, что, по словам моряков, капитанская шлюпка затонула сразу после падения мачты (дело в том, что ее отхода не было видно за дымом, а потом буря расшвыряла всех остальных). Грустные новости стремительно долетели до Пламфилда, и он погрузился в глубокую скорбь по жизнерадостному Командору, который никогда больше не войдет в любимый дом со своей веселой песней. Миссис Джо отказывалась верить, упорно твердя, что Эмиль переживет любой шторм и еще вернется, живой и здоровый. Хорошо, что она цеплялась за эту надежду, ибо гибель родного сына тяжело подействовала на мистера Баэра – ведь сыновья сестры действительно были ему родными, он никак не отличал их от собственных. У миссис Юноны появилась возможность выполнить свое рождественское обещание, и она так и поступила: говорила об Эмиле в бодром тоне, даже когда надежда совсем истаивала и на сердце у нее делалось тяжело. Если что и могло хоть частично утишить скорбь Баэров по утрате одного из мальчиков, так это приязнь и сострадание остальных. Франц одно за другим слал им телеграфные сообщения, Нат писал из Лейпцига письма, полные любви, а Том донимал судовых агентов, требуя новостей. Даже занятой Джек прислал необычайно теплое письмо; Долли с Джорджем часто приезжали в гости, привозили самые красивые цветы и самые изысканные конфеты, чтобы подбодрить миссис Баэр и подсластить горе Джози, а добряк Нед приехал из самого Чикаго, чтобы пожать им руки и произнести (в глазах у него стояли слезы): – Уж так я хотел поскорее что-то узнать о нашем дружище, что не смог усидеть дома. – Это очень приятно, я вижу, что научила мальчиков братской любви, даже если не научила больше ничему, и они до конца жизни будут переживать друг за друга, – заметила миссис Джо, когда Нед уехал. Роб писал бессчетные ответы на письма сочувствия – из них стало ясно, как у Баэров много друзей; неумеренных похвал в адрес Эмиля хватило бы и на героя, и на святого – будь они правдой; старшие сносили беду терпеливо, ибо в суровой школе жизни им успели преподать урок покорности, а вот молодежь бунтовала: некоторые, вопреки всему, не теряли надежды, другие с первой же минуты впали в отчаяние, а малышка Джози, кузина Эмиля и подруга его детских игр, сокрушалась так, что утешить ее не мог никто. Нан тщетно поила ее успокоительным, ободряющие слова Дейзи улетали с ветром, а уловки Бесс, направленные на то, чтобы приободрить кузину, ни к чему не приводили. У Джози осталось единственное занятие – рыдать в материнских объятиях и говорить о кораблекрушении, мысль о котором не покидала ее даже во сне; миссис Мег совсем уж было растревожилась за состояние дочери, но тут мисс Камерон прислала Джози очень доброжелательную записку, в которой призывала бестрепетно усвоить первый урок подлинной трагедии и уподобиться жертвенным героиням, роли которых она так любила играть. Это несколько успокоило девочку, и она предприняла соответствующую попытку, в чем ей немало поспособствовали Тедди и Окту: Тедди очень расстроился, когда погас привычный бодрый фонарик милого светлячка, и стал ежедневно вывозить кузину на длинные прогулки, впрягая в тележку вороную кобылку, а та постоянно потряхивала серебряными колокольчиками, и они звенели так весело, что Джози невольно прислушивалась. Тед возил ее по заснеженным дорогам со скоростью, от которой кровь у нее в жилах пускалась в пляску, и возвращал домой окрепшей и утешенной светом солнца, свежим воздухом и приятной компанией – против трех этих целительных снадобий не устоит ни один юный страдалец. Поскольку Эмиль, живой и здоровый, помогал выхаживать капитана Харди на борту чужого судна, все эти терзания вроде как пропали втуне; однако это не так, потому что множество сердец потянулись друг к другу под воздействием общего горя, научились терпению, состраданию, сожалению об ошибках, которые тяжким грузом ложатся на совесть, когда тот, кого ты обидел, уходит, – все эти важнейшие уроки еще пригодятся в самый горький час. Много недель в Пламфилде царило безмолвие, а на сосредоточенных лицах обитателей холма отражалась та же печаль, что и на лицах обитателей долины. С Парнаса доносилась священная музыка – дабы утешить всех, кто ее услышит; маленький домик засыпали подарками для юной плакальщицы, и флаг Эмиля висел, приспущенный, на крыше, где он перед самым отъездом сидел с миссис Джо. Недели тянулись томительно, и вдруг, нежданно-негаданно, явилась новость: «Жив, скоро прибудут письма». Флаг тут же взвился, в колледже зазвонили колокола, громыхнула давно стоявшая без дела пушечка Тедди, и целый хор счастливых голосов воскликнул: «Слава Господу!» – все метались с места на место, смеялись, плакали, обнимались в пароксизме счастья. Вскоре пришли долгожданные письма, в которых была рассказана история кораблекрушения: вкратце – Эмилем, в ярких красках – миссис Харди, с признательностью – капитаном, а Мэри прибавила несколько ласковых слов, которые тут же покорили все сердца и показались слаще прочих. Никогда еще письма не читали и не передавали из рук в руки с таким рвением; никогда их так не обсуждали и не проливали над ними столько слез; миссис Джо носила их в кармане, если только их не носил в своем мистер Баэр, и оба перечитывали их всякий раз, прежде чем помолиться перед сном. Отправляясь на занятия, профессор опять гудел, точно большая пчела, а на лбу у матушки Баэр разгладились морщины, пока она описывала эту историю в письмах к заждавшимся друзьям, временно отложив в сторону свои романы. Хлынули потоки поздравлений, тут и там мелькали сияющие лица. Роб поразил родителей, сочинив стихотворение, которое оказалось чрезвычайно удачным для поэта его возраста, Деми же положил его на музыку, дабы спеть, когда вернется юный моряк. Тедди в буквальном смысле стоял на голове, носился по окрестностям верхом на Окту, точно второй Пол Ревир[84] , – правда, в отличие от первого, он нес хорошие новости. Но самое главное – маленькая Джози подняла головку, точно подснежник, и расцвела краше прежнего, ибо вытянулась и посерьезнела; тень пережитого горя слегка приглушила ее былую жизнерадостность: стало ясно, что она хорошо усвоила урок, который преподала ей необходимость сыграть на вечной сцене, где каждому выпадает его собственная роль, в великой пьесе под названием «жизнь». Потянулось новое ожидание: жертвы крушения направлялись в Гамбург, где им предстояло провести некоторое время прежде, чем отправиться домой, – «Бренда» принадлежала дядюшке Герману, капитан должен был представить ему доклад. Было решено, что Эмиль останется на свадьбу Франца – ее отложили по причине траура, завершившегося столь радостно. Все эти планы выглядели особенно заманчиво после тяжелых переживаний – и ни одна весна еще не начиналась так радостно, как эта, ибо, говоря словами Тедди, Прошла зима тревоги нашей, Вновь торжествуют Баэра сыны! Дело в том, что настоящие «сыны Баэра» считали Франца и Эмиля своими старшими братьями. Матери семейств взялись за стирку-уборку – не только ввиду подготовки к очередному выпускному, но и чтобы достойно принять молодоженов, которые собирались приехать в Пламфилд в свадебное путешествие. Составлялись грандиозные планы, готовились подарки – все очень радовались, что снова увидят Франца, хотя подлинным героем считался, разумеется, сопровождавший молодую чету Эмиль. Милые дамы и помыслить не могли, какой сюрприз их ожидает, они лишь развивали свои невинные замыслы и сокрушались, что не все мальчики будут дома в момент приезда их старшего и их Касабланки[85] . Оставим их посреди счастливых трудов и ожиданий и проследим, как поживают другие отсутствующие мальчики: ведь и они ждут и трудятся в надежде на лучшее будущее. Нат целеустремленно продвигался по пути, который столь мудро избрал, пусть он и не оказался выстлан цветами, а, напротив, весьма тернист и труден, ведь Нат познал вкус вольной жизни и удовольствия, когда откусывал кусочки запретного плода. Урожай он собрал довольно скромный, однако не забыл принципа: «Что посеешь, то и пожнешь» – и среди многих сорняков оказались и налитые колосья. Днем он давал уроки, а по вечерам играл на скрипке в низкопробном театрике, при этом учился столь усердно, что педагог его нарадоваться не мог и держал его в уме как многообещающего студента, достойного хорошего шанса – если таковой представится. Разгульные друзья его позабыли, а вот старые остались рядом и дружно пытались подбодрить, когда усталость и тоска по дому нагоняли на него уныние. Настала весна, дела пошли на поправку: расходы сократились, работа стала приятнее, а жизнь легче, ведь зимние ветры больше не дули в спину под легкой одежкой, а мороз не щипал пальцы ног, неустанно шагавших вперед в старых башмаках. Долги больше Ната не обременяли, год вдали от дома подходил к завершению, а в случае, если усердный ученик решит остаться в Германии, герр Бергман возлагал на него определенные надежды, которые должны были обеспечить ему самостоятельность – по крайней мере, на какое-то время. Так что Нат прогуливался под липами без прежней тяжести в сердце, а майскими вечерами ходил по городу с небольшим студенческим оркестром – они играли перед теми домами, где он когда-то сиживал в качестве гостя. Никто не узнавал его в темноте, хотя среди слушателей часто оказывались старые знакомые, и однажды Минна бросила ему денег – он покорно принял их как часть справедливого наказания, ибо его терзала мысль о собственных грехах. Награда воспоследовала даже раньше, чем Нат рассчитывал, и оказалась достойнее, чем он, по собственному мнению, заслужил; тем не менее сердце его дрогнуло от радости, когда в один прекрасный день учитель объявил, что его, в числе других многообещающих студентов, приглашают в члены музыкального общества, которому в июле следующего года предстоит принять участие в крупном праздновании в Лондоне. Эта весть стала не только честью для скрипача, но и радостью для мужчины: он окажется ближе к дому, а кроме того, перед ним открывается возможность продвижения на избранном поприще, да еще и заработка. – Постарайся помочь Бахмайстеру в Лондоне с английским языком, и, если все пройдет хорошо, он с удовольствием возьмет тебя с собой в Америку – они отплывают туда в начале осени, чтобы давать зимой концерты. Ты сильно преуспел в последние месяцы, я возлагаю на тебя большие надежды. Поскольку у великого Бергмана не было привычки хвалить своих учеников, радость и гордость наполнили всю душу Ната – и он стал трудиться еще усерднее, дабы исполнить пророчество педагога. Он считал, что поездка в Англию – предел счастья, но пределы раздвинулись, когда в начале июня к нему в гости ненадолго приехали Франц с Эмилем и привезли целый ворох хороших новостей, добрых пожеланий и желанных подарков для нашего одиночки – он едва удержался, чтобы не броситься им на шею и не зарыдать, как барышня, так он был рад видеть старых друзей. Как он гордился тем, что они застали его в тесной каморке, занятым настоящим делом, а не фатом, прожигающим жизнь на чужие деньги! С каким воодушевлением поведал он им о своих планах, заверил, что не имеет никаких долгов, и выслушал их хвалу за успехи в музыке, а также уважительные отзывы о его бережливости и упорстве в добродетели! Какое он испытал облегчение, когда сознался в своих прегрешениях, а друзья только посмеялись и сообщили, что и им пришлось пережить подобное – и в итоге они многому научились. Было решено, что в июне Нат приедет на свадьбу, а потом присоединится к товарищам в Лондоне. Поскольку ему предстояло быть свидетелем со стороны жениха, он не отверг настойчивости Франца и позволил заказать себе новый костюм; в то же время из дома прислали чек, и он почувствовал себя почти миллионером – причем очень счастливым; дело в том, что с чеком пришли дружеские письма, полные восторга от его успехов, и он почувствовал, что заслужил такое счастье, а потому ждал веселых праздников с нетерпением ребенка. Дан тем временем тоже считал недели до августа, когда его освободят. Вот только его не ждали ни праздничная музыка, ни свадебные колокола; друзья не поприветствуют его по выходе из тюрьмы; будущее не сулит ничего радужного, а веселого возвращения в родной дом не предвидится. И все же Дан преуспел куда больше, чем Нат, хотя знали о том лишь Господь и один очень хороший человек. Дан выиграл нелегкую битву, и вступать в подобную вновь ему больше не пришлось: дело в том, что, хотя враги и продолжали атаковать его изнутри и снаружи, он обрел путеводную книжицу, которую всякий христианин хранит у себя на груди, и три добрые сестры: Любовь, Покаяние и Молитва – подарили ему доспехи, оберегавшие от вреда. Дан пока еще не научился их носить, они его стесняли, но он понимал, насколько они ценны, – благодаря верному другу, который был с ним рядом весь этот нелегкий год. Недалек был тот день, когда Дан вновь обретет свободу: истомленный и израненный в сражении, он снова окажется среди людей, на свежем воздухе, под благодатным солнцем. Когда Дан думал об этом, ему казалось, что ждать он не в состоянии, что нужно раздвинуть тесные стены тюремной камеры и взлететь в воздух, подобно личинкам ручейника, за которыми он когда-то наблюдал на берегу речки: они сбрасывают жесткие коконы, карабкаются по стеблю папоротника и взмывают в небо. Ночь за ночью он раздумывал перед сном, как сдержит данное обещание, повидается с Мэри Мейсон, а потом отправится прямиком к своим старым друзьям-индейцам – лесная чаща скроет его позор и залечит раны. Он будет трудиться, чтобы спасти множество жизней, и тем самым искупит грех одного смертоубийства, – так он думал; а еще он считал, что прежняя вольная жизнь удержит его от искушений, которых так много в городах. – А когда-нибудь, когда все наладится и мне уже не будет за себя так стыдно, я вернусь домой, – произнес он, и нетерпеливое сердце громко застучало: Дану так хотелось в родные края, что сдержать его было не легче, чем необъезженного коня в прерии. – Но не сейчас. Сперва нужно покончить со всем этим. Они увидят, учуют, почувствуют на мне тюрьму, а я не смогу, глядя им в глаза, утаить правду. Я не могу утратить любовь Теда, доверие матушки Баэр и уважение девочек – ведь хотя бы мою силу они уважают. А теперь и прикоснуться ко мне не захотят. Бедняга Дан содрогнулся, взглянув на смуглую руку, которую невольно сжал в кулак, и вспомнив, что натворил с тех пор, как некая белая ладошка легла ему в эту руку с таким безграничным доверием. – У них еще появится повод мною гордиться, и никто никогда не узнает про этот проклятый год. Есть у меня силы стереть его из памяти, и я сотру – да поможет мне Бог! И он воздел сжатую ладонь ввысь, будто бы принося торжественную клятву, что сумеет изъять из своей жизни этот позорный этап, – если решимость и раскаяние способны творить чудеса. ---------- Глава шестнадцатая. На теннисном корте Глава шестнадцатая. На теннисном корте В Пламфилде с большим уважением относились к спортивным занятиям, и по речушке, где старая плоскодонка когда-то двигалась по течению, нагруженная маленькими мальчиками, а вокруг звенели голоса маленьких девочек, пытавшихся нарвать лилий, теперь скользили всевозможные лодки, от изящного ялика до опрятной шлюпки, украшенные подушками, навесами и трепещущими вымпелами. Греблей занимались все, не только юноши: девушки устраивали соревнования и развивали мускулы по самой что ни на есть научной методе. Большая ровная лужайка рядом со старой ивой превратилась в стадион колледжа, здесь бушевали бейсбольные битвы, их разнообразили футбол, прыжки и прочие виды спорта, подходящие для того, чтобы вывихивать пальцы, ломать ребра и тянуть спины при слишком большом усердии. Барышни предавались своим более изысканным упражнениям на безопасном расстоянии от этого Марсова поля: стук крокетных шаров раздавался из-под вязов, окаймлявших поле; на нескольких теннисных кортах энергично поднимались и опускались ракетки, рядом имелись воротца разной высоты, где юные дамы могли упражняться в грациозных прыжках, которые каждой девушке необходимо освоить на случай, если какой-нибудь рассвирепевший бык – его постоянно ждут, а он все не появляется – погонится за ней по пятам. Один из теннисных кортов прозвали «кортом Джо», и на нем царила эта юная дама: она очень любила теннис, а поскольку поставила себе задачу развить все свои задатки до совершенства, то оказывалась здесь в любую свободную минуту, вместе с очередной несчастной жертвой. Однажды, погожим субботним днем, она играла с Бесс – и выигрывала: дело в том, что, хотя принцесса и была грациознее своей кузины, особым проворством она не отличалась и розы свои возделывала менее энергичными способами. – Ах ты ж господи! Ты совсем выдохлась, а мальчишки все ушли на этот дурацкий бейсбольный матч. Что же мне делать? – вздохнула Джози, сдвигая на затылок большую красную шляпу и грустно оглядываясь в поисках новых миров, которые надлежит завоевать. – Я еще поиграю, только дай немножко остыть. Просто мне скучно, ведь я никогда не выигрываю, – пожаловалась Бесс, обмахиваясь большим листом. Джози собралась было присесть с ней рядом на деревянную скамейку и передохнуть, но тут ее зоркий глаз приметил две мужские фигуры в белых фланелевых костюмах; судя по всему, быстрые ноги несли их в сторону кипевшей вдали битвы, однако добраться туда им оказалось не суждено: Джози с радостным криком бросилась им навстречу, твердо решив, что не упустит это посланное свыше подкрепление. Фигуры замерли, а когда она подлетела к ним, дружно приподняли шляпы; однако сколь непохожими оказались их приветствия! Дородный юнец снял шляпу с ленцой и тут же надел обратно, будто радуясь, что долг исполнен; юноша стройный, при алом галстуке, скинул свою грациозным жестом и держал на отлете, пока выслушивал раскрасневшуюся и запыхавшуюся барышню – в результате ей удалось разглядеть вороные кудри, аккуратно расчесанные на пробор, и одинокий локон, спущенный на лоб. Долли очень гордился своим поклоном и подолгу упражнялся перед зеркалом, причем удостаивал его далеко не каждого, ибо считал произведением искусства, которого достойны лишь самые прелестные поклонницы: дело в том, что юношей он был миловидным и мнил себя Адонисом. Целеустремленная Джози явно не оценила этой особой чести, она лишь кивнула и попросила обоих «подойти и поиграть в теннис, а не ходить к другим мальчикам, там грязно и жарко». Два этих слова решили дело: Тюфяку и так уже было слишком жарко, а Долли надел новый костюм, который хотел подольше сохранить в чистоте, ибо сознавал, как он ему идет. – Слушаюсь и повинуюсь, – ответил воспитанный юноша, отвесив второй поклон. – Ты поиграй, а я отдохну, – добавил толстячок, который только и мечтал присесть и насладиться негромким разговором с принцессой в прохладной тени. – Ну и хорошо: утешишь Бесс, потому что я разбила ее в пух и прах, ее необходимо отвлечь. Я знаю, Джордж, что в кармане у тебя найдется что-нибудь вкусное: угости ее, а Дольфус пусть возьмет ее ракетку. Давайте живее. И Джози победоносно вернулась на корт, ведя перед собой свою жертву. Величественно опустившись на скамейку – она заскрипела под его весом, – Тюфячок (будем называть его прежним именем, хотя никто уже давно не решался его употреблять) тут же извлек из кармана коробку сластей, без которой редко выходил из дома, и принялся угощать Бесс засахаренными фиалками и прочими лакомствами, а Долли выбивался из сил, стараясь не осрамиться перед очень ловкой соперницей. Он выиграл бы, если бы неудачное падение, после которого на колене новеньких шортов появилось неприглядное пятно, не отвлекло его внимания. Страшно довольная победой, Джози позволила сопернику передохнуть и иронически посочувствовала незадаче, которая явно испортила ему настроение. – Не изображай старую клушу: пятно можно отчистить. Ты, похоже, в одной из прошлых жизней был котом, если настолько переживаешь из-за грязи, или портным, который только ради одежды и жил. – Ладно, лежачего не бьют, – отговорился Долли, растянувшийся рядом с Тюфяком на траве – скамейку они освободили для девочек. Один платок он подстелил себе под бок, другой – под локоть, а взгляд его скорбно застыл на коричнево-зеленом пятне, сильно его опечалившем. – Да, я человек опрятный, – на мой взгляд, неприлично надевать старые туфли и серые фланелевые шорты, если собрался в общество дам. У меня в семье все джентльмены и одеваются соответственно, – прибавил он, немало досадуя на слово «портной», ибо одному из этих почтенных джентльменов он пока не оплатил весьма внушительный счет. – У нас тоже, но, чтобы стать настоящим джентльменом, одной одежды мало. Требуется еще много всякого, – вспылила Джози, кидаясь на защиту своего колледжа. – Ты еще услышишь о достижениях мужчин в «старых туфлях и серых шортах», а ты и твои друзья-щеголи будете в это время поправлять галстуки и помадить волосы – в полной неизвестности. Лично я очень люблю разношенные туфли и часто их надеваю, а вот денди я ненавижу. А ты, Бесс? – Я хорошо отношусь к тем денди, которые ко мне добры – если они из нашего старого круга, – ответила Бесс, благодарственно кивнув Долли, который аккуратно извлекал любознательную гусеницу из одной из ее золотистых туфелек. – А мне нравятся дамы, которые неизменно вежливы и не откручивают джентльмену голову за то, что он имеет собственное мнение; а тебе, Джордж? – спросил Долли, одарив Бесс самой обаятельной своей улыбкой и бросив на Джози неодобрительный взгляд. Единственным ответом Тюфяка стало негромкое похрапывание, а потом дружный смех восстановил мир в компании. Джози очень нравилось поддразнивать «венцов творения», которые слишком много о себе воображали, но она отложила следующую атаку на потом – сперва ей хотелось еще на некоторое время заполучить партнера по теннису. Ей удалось уговорить Долли еще на одну партию – он, как галантный рыцарь, подчинился ее приказу, оставив Бесс делать набросок с Джорджа, который лежал на спине, скрестив толстые ноги, а его круглое румяное лицо наполовину скрывала шляпа. Джози на сей раз проиграла и вернулась сердитой, в связи с чем разбудила мирно спавшего Тюфяка, пощекотав ему нос травинкой – в результате он расчихался, сел и стал раздраженно высматривать «эту паршивую муху». – Подойди сюда, сядь, и давайте побеседуем на возвышенные темы; ваши «утонченные умы» должны служить нашему просвещению и воспитанию, ведь мы – всего лишь «сельские барышни в вульгарных платьицах и шляпках», – зажужжала приставучая муха, коварным образом начав свою атаку цитатой из не слишком удачной речи Долли, посвященной неким жадным до наук девам, которым книги дороже внешней привлекательности. – Я не вас имел в виду! У вас прелестные платьица, а шляпки – последний крик моды, – начал несчастный Дольфус и неосмотрительной первой фразой подписал себе приговор. – Вот ты и попался; я думала, все вы у нас – джентльмены, не только приятной внешности, но и отменного воспитания. А ты вечно насмехаешься над девочками, которые небогато одеваются, что недостойно мужчины, – так моя мама говорит. Джози решила, что нанесла крайне болезненный укол элегантному юноше, который поклонялся множеству святынь, но только нарядных. – Так тебе и надо, старина! Она совершенно права. Вот я никогда не трачу время на разговоры об одежде и прочих глупостях, – заявил Тюфяк, мужественно пытаясь не зевнуть и нащупывая в кармане очередную конфетку, чтобы подкрепить силы. – Ты тратишь кучу времени на разговоры о еде, а для мужчины это даже хуже. Когда-нибудь ты женишься на поварихе и откроешь собственный ресторан, – рассмеялась Джози, не упустив случая подразнить своего собеседника. Это страшное предсказание на несколько секунд лишило Тюфяка дара речи; но вмешался Долли и, мудро сменив тему, перенес военные действия в лагерь противника. – Вы просили нас посодействовать вашему воспитанию? Позволь тебе сообщить, что юные дамы из хорошего общества не переходят на личности и не читают нотаций. Это делают только маленькие девочки, еще не усвоившие утонченных манер, – им это занятие кажется остроумным; но должен тебя предупредить, что так вести себя некрасиво. Джози ответила не сразу, ей понадобилось оправиться от удара – ведь ее назвали «маленькой девочкой», хотя совсем недавно с должной пышностью был отпразднован ее четырнадцатый день рождения; Бесс же произнесла высокомерным тоном, прозвучавшим куда более презрительно, чем дерзость Джо: – Совершенно верно; но мы всю свою жизнь прожили в кругу образованных людей и не привыкли к светской болтовне – в отличие от ваших юных дам. Нас научили вести разумные разговоры и помогать друг другу, отмечая вслух недостатки, а значит, мы не сможем развлечь вас сплетнями. Мальчики редко обижались на упреки принцессы, так что Долли сохранил благодушие, Джози же воскликнула, продолжив колкость кузины, которая показалась ей крайне плодотворной: – Нашим мальчикам нравится, когда мы с ними разговариваем, и они благодушно реагируют на наши намеки. Им не кажется, что они знают все на свете и в свои восемнадцать лет достигли совершенства – что, как я заметила, свойственно студентам Гарварда, особенно совсем юным. Джози страшно гордилась этим ответным выпадом, а Долли не сумел скрыть, что задет: это прозвучало в его обиженном тоне, сказалось в презрительном взгляде на разгоряченных, запыленных и шумливых игроков на бейсбольном поле: – Здешних ваших юнцов необходимо воспитывать и приобщать к культуре – вы на это способны; я рад, что у них есть такая возможность. А наши студенты по большей части – из лучших семей страны, наставления девочек им не требуются. – Жаль, что у вас мало таких «юнцов», как наши. Они ценят то, что способен дать им колледж, и собираются в дальнейшем использовать в деле свои знания, а не прожигают жизнь, предаваясь удовольствиям и бегая от работы. Слышала я ваши «мужские» разговоры, слышала, как ваши отцы говорят, что зря тратили время и деньги только ради того, чтобы вы могли сказать, что окончили колледж. Что до девушек, вам пойдет на пользу, если в Гарвард будут принимать и их тоже – они будут подстегивать вас, лентяев, как мы подстегиваем здесь! – Если вы такого низкого о нас мнения, почему вы носите наши цвета?[86] – осведомился Долли, который, увы, сознавал, что далеко не полностью использует возможности, предоставленные ему его alma mater[87] , однако считал себя обязанным встать на ее защиту. – Вовсе нет: шляпка у меня пурпурная, а не алая. Много ты понимаешь в цветах! – фыркнула Джози. – Я знаю одно: быстро тебе придется улепетывать от сердитой коровы, если ты помашешь этой красной штукой у нее перед носом, – огрызнулся Долли. – То-то я испугаюсь. А ваши утонченные барышни сумели бы убежать от коровы? Или вы сами? И Джози, которой не терпелось похвастаться своим последним достижением, промчалась до ближайших ворот, ухватилась за верхнюю перекладину и птичкой перепорхнула на другую сторону. Бесс покачала головой, Тюфяк томно зааплодировал; Долли же было не вытерпеть, что его в чем-то обошла девочка, поэтому он перекувырнулся в воздухе и приземлился на ноги рядом с Джози, хладнокровно поинтересовавшись: – А так ты можешь? – Пока нет, но со временем научусь. Поскольку вид у его соперницы сделался несколько обескураженный, Долли смягчился и любезно продемонстрировал еще несколько подвигов того же толка, понятия не имея, что попал в коварную западню: дело в том, что темно-красная краска, которой были покрыты ворота, не привыкла, чтобы ее хватали руками, и оставила полосы у него на плечах. Когда, прокрутив сальто спиной вперед, он подошел к девочкам и улыбнулся – его приветствовали уничижительной ремаркой: – Хочешь знать, что такое пурпурный цвет, – посмотри на свою спину: краска въелась на совесть и, боюсь, уже не отстирается. – Ах, да чтоб ее! – воскликнул Долли, пытаясь совершить невозможное – разглядеть свою спину; от этой безнадежной попытки пришлось отказаться. – Нам, пожалуй, пора, Дольф, – умиротворяюще произнес Тюфяк, который счел, что им лучше уйти, пока не началась очередная перепалка, ибо его сторона явно проигрывала. – Прошу вас, не надо спешить; посидите отдохните – вам это необходимо, ведь вы всю неделю занимались тяжким умственным трудом. А нам пора заняться греческим. Идем, Бесс. Всего вам доброго, джентльмены. С этой любезной ремаркой Джози зашагала прочь, воинственно сдвинув шляпку на затылок и неся ракетку на плече, точно знамя победителя; последнее слово осталось за ней, и она решила, что самое время с честью покинуть поле боя. Долли отвесил Бесс изысканнейший поклон, однако с оттенком холодности; Тюфяк вальяжно развалился на траве, задрав вверх ноги, и дремотно пробормотал: – Малышка Джо сегодня явно не в духе. Вздремну-ка я еще – слишком жарко, чтобы бегать. – Ты прав. Хотел бы я знать, правду ли сказала наша Драконша по поводу этих паршивых пятен. – Долли присел и попытался оттереть их носовым платком. – Спишь? – осведомился он, посвятив несколько минут этому веселому занятию, – ему было обидно, что приятель его наслаждается жизнью, пока сам он испытывает такие муки. – Нет. Думаю о том, что Джози, пожалуй, права насчет «бегать от работы». Позор, что мы так мало занимаемся, хотя должны трудиться, как Мортон, Торри и прочие в этом духе[88] . Я-то и вовсе не хотел учиться в колледже, меня папаша туда отправил. Толку с того и ему, и мне! – отвечал Тюфяк со стоном: учебу он действительно терпеть не мог, а заниматься ею предстояло еще два долгих года. – Ну, колледж, знаешь ли, это престижно. А учиться совсем не обязательно. В смысле, могу же я, если захочу, просто радоваться жизни, без всяких утонченных умственных занятий. Впрочем, между нами говоря, было бы здорово, если бы у нас учились и девушки. Тогда учеба и вовсе побоку! А раз уж приходится грызть гранит науки, было бы куда веселее делать это за компанию с юными милашками. Согласен? – Мне бы сейчас сразу трех милашек: одна пусть обмахивает веером, другая целует, а третья принесет стакан холодного лимонада! – вздохнул Тюфяк, бросив тоскливый взор в сторону дома. – А рутбир[89] устроит? – прозвучало у него за спиной. Долли вскочил на ноги, а Тюфяк перекатился на спину, точно перепуганная черепаха. На перекладине забора сидела миссис Джо, на плече у нее висел ремень, к которому было привязано два кувшина, в руках она держала несколько оловянных кружек, а на голове ее красовалась старомодная панама. – Знаю я, что мальчики доведут себя до простуды ледяной водой, вот и решила принести им моего доброго и полезного пива. Пили как рыбы. Но со мной был Сайлас, так что запасы пока не исчерпаны. Отведаете? – С удовольствием, большое спасибо. Давайте нальем. Долли подержал кружку, а Тюфячок радостно ее наполнил; оба были от души признательны, но при этом перепугались – не слышала ли она их разговора до того, как сбылось их горячее желание. Оказалось, что слышала, потому что, пока они пили за ее здоровье, она присела между ними – со своими кувшинами и кружками она сильно напоминала маркитантку средних лет. – По душе мне, что вы хотели бы видеть девушек у себя в колледже; но надеюсь, что до их там появления вы научитесь обсуждать их в более уважительном тоне: иначе именно этот урок они и преподадут вам первым делом. – Право же, мэм, я просто шутил… – начал было Тюфяк, торопливо хлебая пиво. – И я тоже. На самом деле я… я их очень уважаю, – с запинкой добавил Долли, совершенно ошарашенный: он испугался, что ему сейчас прочтут очередное нравоучение. – Сомнительное уважение. Фривольных девушек можно называть «милашками» и тому подобными словами, но девушки, стремящиеся к знаниям, предпочитают, чтобы к ним относились как к разумным существам, а не как к куклам, с которыми можно только любезничать. Да, я собираюсь читать вам нотации, такая уж у меня работа. Так что вставайте и мужественно примите свою участь. Миссис Джо рассмеялась, хотя и говорила серьезно; дело в том, что по ряду признаков и намеков она за последнюю зиму поняла, что мальчики ее начали «учиться жизни», причем в форме, которая вызывала у нее сильнейшее неодобрение. Оба оказались вдали от дома, им хватало денег на бесполезные траты, оба были неопытны, любознательны и доверчивы – как и большинство юношей их возраста. Книгами они не интересовались, а значит, у них не было безотказного средства, которое спасает от бед более усердных студентов; один любил праздность и удобства и настолько привык потворствовать своим телесным прихотям, что приучил к тому же и свои чувства; другой был тщеславен, как и все юноши приятной внешности, и склонен к высокомерию: это заставляло его постоянно искать одобрения товарищей, и ради него он был готов на все. Именно по причине этих свойств характера оба были особенно подвержены соблазнам, которые постоянно одолевают слабовольных любителей удовольствий. Миссис Джо хорошо изучила особенности своих воспитанников и после отъезда в колледж не раз походя обращалась к ним со словами предостережения, однако до последнего момента они, судя по всему, не понимали ее дружеских намеков; теперь ей стало ясно, что ее поймут, и она решила высказаться напрямую: дело в том, что долгий опыт общения с мальчиками научил ее одновременно и прямолинейности и ловкости в разговорах об опасностях, которые обычно принято замалчивать до тех пор, когда поздно уже что-либо предпринимать, остаются лишь сожаления да упреки. – Я стану говорить с вами по-матерински, ибо ваши матушки далеко, а в определенных случаях лучший совет способна дать именно мать – если она исполняет свой долг, – торжественно начала миссис Джо из-под полей своей панамы. «Ну вот! Вляпались по самые уши!» – подумал Долли со скрытым отчаянием; Тюфяк же после этого первого выпада решил подкрепить свои силы еще одной кружкой пива. – От корневого пива вреда не будет, а вот иные напитки употреблять не следует, Джордж. Чревоугодие – твой старый порок: еще несколько раз помучаешься со здоровьем – и станешь мудрее. Пьянство же – вещь более серьезная, из нее проистекают беды, которые способны разрушить не одно только тело. Я слышала, как ты рассуждаешь о винах так, будто неплохо в них разбираешься и испытываешь к ним бóльшую тягу, чем пристало молодому человеку; кроме того, до моих ушей несколько раз долетали шутки, которые меня насторожили. Умоляю тебя, не приобретай этой опасной привычки «для забавы», как ты это называешь, или потому, что это модно, или потому, что копируешь других. Прекрати немедленно и усвой единственное неопровержимое правило: во всем необходима умеренность. – Я вам клянусь, пью я только вино, а еще принимаю железо. Матушка говорит, что мне необходимо укрепляющее средство, дабы восполнить расход мозговых тканей на учебу, – запротестовал Тюфяк и опустил кружку, будто она обожгла ему пальцы. – Сытная говядина и овсянка восстановят ткани куда эффективнее, чем подобные укрепляющие. Тебе нужно побольше работать и попроще питаться – мне очень бы хотелось оставить тебя на несколько месяцев здесь, подальше от соблазнов. Я устроила бы тебе лечебное голодание, скоро ты уже бегал бы не пыхтя и мог бы обходиться без четырех-пяти приемов пищи в день. Ты глянь, какая безобразная рука! Просто позор! И миссис Джо подхватила его пухлый кулак, с глубокими ямочками на каждом суставе, которым Тюфяк в отчаянии пытался ухватить пряжку ремня, куда более объемистого, чем подобает юноше его лет. – Ничего не могу поделать – у нас у всех лишний вес. Семейная предрасположенность, – защищался Тюфяк. – Тем более тебе подобает проявлять умеренность. Ты же не хочешь умереть молодым или стать инвалидом? – Нет, мэм! Вид у Тюфяка сделался настолько испуганный, что миссис Джо не смогла больше пенять ему за зачаточные грехи, вина на которых по большей части лежала на избаловавшей его матери, а потому, смягчив тон голоса, она добавила, слегка шлепнув его по мягкой ладони, как делала, когда он был еще мал и пытался стащить из сахарницы кусок сахара: – Так будь осторожен. Характер человека написан на лице, не делай так, чтобы на твоем читались обжорство и невоздержанность. – Постараюсь! Составьте мне, пожалуйста, план здорового питания, и я буду, насколько смогу, его придерживаться. Я набираю вес, и мне это не нравится. Кроме того, у меня ленивая печень, меня мучают головные боли и сердцебиения. Матушка считает, что я перетрудился, но, возможно, я просто переел. И Тюфяк испустил вздох, в котором смешались сожаление о радостях, от которых он только что отрекся, и облегчение, ибо ему удалось высвободить руку и ослабить ремень. – Составлю. Придерживайся его и через год станешь мужчиной, а не раскормленным поросенком. Теперь ты, Долли. – И миссис Джо повернулась ко второму преступнику, который дрожал как осиновый лист, от всей души жалея, что вообще сюда приехал. – Ты занимаешься французским языком с тем же усердием, что и прошлой зимой? – Нет, мэм. Надоел он мне… то есть, я хотел сказать, что теперь учу г-греческий, – отвечал Долли: начал он храбро, еще не осознав, в чем каверза этого странного вопроса, но тут одно воспоминание заставило его запнуться и предаться сосредоточенному разглядыванию собственных башмаков. – Ничего он не изучает; только читает французские романы и ходит в театр, когда там дают оперу-буфф, – без задней мысли выложил Тюфяк, подтвердив тем самым опасения миссис Джо. – Мне так и казалось, именно об этом я и хочу поговорить. У Теда внезапно возникло желание изучать французский таким же образом – после какой-то твоей, Долли, реплики; я сходила в этот театр лично и пришла к выводу, что порядочному юноше там не место. Там были все твои соученики в полном составе, и рада сообщить, что у тех, что помладше, на лице было написано такое же смущение, какое в душе испытывала и я. Тем, что постарше, представление понравилось, и когда мы вышли, они дожидались этих размалеванных девиц, чтобы отвезти их на ужин. Тебе случается к ним присоединиться? – Было один раз. – Тебе понравилось? – Нет, мэм. Я… я совсем рано оттуда уехал, – пролепетал Долли, причем лицо его сделалось даже алее его замечательного галстука. – Очень рада, что ты еще не утратил способности к здоровому смущению, но скоро утратишь, если будешь предаваться таким же «ученым занятиям» и позабудешь, что такое стыд. Общество подобных женщин сделает тебя непригодным к обществу их достойных сестер, доведет тебя до беды, позора и греха. Ах, почему отцы города не запретят это гнусное развлечение, хотя и знают, сколько от него вреда? У меня сердце разрывается, когда я вижу, как эти мальчики, которым место дома, в постели, отправляются кутить на всю ночь – многих из них это погубит безвозвратно! Молодых людей явно перепугали энергичные возражения миссис Джо против одного из самых модных тогдашних развлечений, и они ждали развязки в пристыженном молчании: Тюфяк радовался, что ни разу не участвовал в этих увеселениях, а Долли – что «совсем рано уехал». Положив руку каждому на плечо, миссис Джо (ее гневное чело быстро разгладилось) продолжала тоном, полным материнской заботы, – она вознамерилась сделать для них то, чего не могла сделать никакая другая женщина, причем сделать, не прибегая к резким словам: – Милые мои детки, я не стала бы об этом говорить, если бы не любила вас. Я знаю, вам неприятны мои речи, но совесть не позволит мне молчать, если мои слова способны уберечь вас от двух величайших грехов, которые пятнают чело нашего мира и приводят стольких молодых людей к гибели. Вы лишь начали ощущать их притягательность, но чем дальше, тем тяжелее будет себе отказывать. Умоляю, остановитесь прямо сейчас – вы не только спасете свои души, но и поможете другим, подав им пример мужества. С любыми сомнениями приходите ко мне, не надо ни бояться, ни стыдиться; мне доводилось слушать признания и более удручающие, чем те, которые, возможно, услышу от вас, и посчастливилось утешить многих бедолаг, которые сбились с пути, потому что вовремя не услышали доброго совета. Сделайте так, и тогда уста ваши будут чисты, когда вы станете целовать своих матерей, а в назначенное время вы с полным правом предложите невинным девушкам свою любовь. – Да, мэм, благодарствуйте. Мне кажется, вы правы, вот только нелегко вести себя безупречно, когда дамы постоянно предлагают вам вина, а джентльмены водят своих дочерей на водевили, – заметил Долли, предвидя еще более тяжкие испытания, притом что он понимал: пора «взять себя в руки». – Ты прав; тем больше чести тем, кому хватает рассудительности и отваги поступать вопреки общественному мнению и невзыскательной морали дурных или беспечных мужчин и женщин. Думайте о тех, к кому относитесь с особым уважением, старайтесь им подражать – тем самым вы заслужите уважение тех, кому могли бы служить образцом. Пусть уж лучше моим мальчикам выпадут насмешки и пренебрежение сотни глупцов, чем они лишатся того, что, утратив, уже не вернешь никакими средствами: целомудрия и самоуважения. Согласна, совсем непросто «вести себя безупречно», когда книги, картины, танцевальные залы, театры и улицы полны соблазнов, однако, если захотеть, от соблазнов можно уберечься. Прошлой зимой миссис Брук очень переживала, когда Джон, занятый своими репортерскими делами, приходил домой за полночь; она завела с ним разговор о тех вещах, которые он наверняка видит и слышит в такой час по дороге домой из конторы, а он ответил с обычным своим здравомыслием: «Я знаю, матушка, что вы имеете в виду; но человека не заставишь поступить дурно, если он сам этого не хочет». – Чего еще ждать от нашего Дьякона! – воскликнул Тюфяк, и его жирная физиономия расплылась в одобрительной улыбке. – Очень рада, что вы мне об этом сказали. Он совершенно прав – за то мы его и уважаем, что он чурается всего дурного, – добавил Долли и поднял глаза, причем их выражение убедило его наставницу в том, что ей удалось затронуть в его душе верные струны и пробудить дух подражания – возможно, более плодотворный, чем любые ее слова. Она поняла, что беседа не прошла даром, и, готовясь покинуть залу суда, где преступники были подвергнуты допросу и признаны виновными, но с перспективой помилования, она произнесла: – Так станьте для других тем, чем Джон стал для вас, – хорошим примером. Простите, что смутила ваши души, друзья мои, и не забывайте моих нехитрых наставлений. Мне кажется, они пойдут вам на пользу, даже если я никогда об этом не узнаю. Случайные слова, сказанные от всего сердца, порой оказываются крайне благотворными, а долг стариков – произносить такие слова, иначе грош цена всему их опыту. Ну а теперь ступайте к молодежи. Надеюсь, мне никогда не придется закрывать перед вами ворота Пламфилда, как перед некоторыми этими вашими «джентльменами». Я буду делать все, чтобы уберечь моих мальчиков и девочек от беды, а Пламфилд – место здоровое, здесь живут и учат жить по добрым старым устоям. Долли, на которого эта угроза произвела сильное впечатление, с величайшей почтительностью помог миссис Джо слезть с изгороди, а Тюфяк забрал у нее пустые кувшины, одновременно дав торжественную клятву воздерживаться от любых перебродивших жидкостей, кроме рутбира, – сколько вынесет его слабая плоть. Разумеется, оставшись наедине, они принялись подшучивать над «нотациями матушки Баэр» – чего еще было ожидать от «мужчин нашего уровня», однако в глубине души благодарили ее за то, что она разбередила их мальчишескую совесть, а в будущем у них не раз появился повод с признательностью вспомнить эти полчаса, проведенные на теннисном корте. ---------- Глава семнадцатая. В девичьем кругу Глава семнадцатая. В девичьем кругу Хотя история эта и посвящена мальчикам Джо, нельзя забывать и про ее девочек, ибо они занимали высокое место в иерархии нашей малой республики, и неизменное внимание уделялось тому, чтобы они сумели достойно сыграть свои роли в более крупной республике, где возможности шире, а обязанности – серьезней. Для многих именно умение осознать свое место в обществе и стало основной частью обучения, ибо образование не сводится к чтению книг и самые выдающиеся личности зачастую не заканчивают колледжей, а берут в наставники опыт, а в учебники – жизнь. Были среди девушек и такие, кого интересовало лишь развитие умственных способностей, им грозило перегрузить себя знаниями, ибо они разделяли заблуждение многих жителей Новой Англии: что образование стоит любых жертв – им было невдомек, что здоровье и житейская мудрость дороже. Был и третий вид честолюбивых барышень: они плохо представляли, чего хотят, но жадно осваивали все, что могло помочь им в будущем найти свое место в мире и заработать на жизнь – ими двигала нужда, в них проклевывались не до конца осознанные дарования, или ими овладевали беспокойство и стремление сильных молодых натур вырваться из узкого круга надоевшей жизни. В Пламфилде умели помочь всем: дело в том, что в быстро растущем учебном заведении еще не выработали установлений столь же жестких, как у мидийцев или персов, и столь твердо верили в право всех полов, рас, вероисповеданий и общественных слоев на образование, что здесь находилось место каждому, кто постучится в двери; в колледже дружески привечали обтрепанных сельских юнцов, жадных до знаний барышень с Запада, неотесанных бывших рабов и рабынь с Юга или студентов из достойных семейств, которым, однако, по бедности были закрыты двери во все другие колледжи. В других местах никуда не делись предрассудки, насмешки, пренебрежение; приходилось противостоять тем, кто предрекал неудачу, здесь же преподаватели и преподавательницы были людьми жизнерадостными, оптимистичными, они верили, что из малых начинаний вырастают большие преобразования, что после непогоды они расцветают лишь пышнее, даруя стране достоинство и процветание. А потому педагоги трудились не покладая рук, не торопили события, лишь приумножая веру в успех по мере того, как год за годом число их прирастало, планы осуществлялись, а ощущение, что своей деятельностью на этом важнейшем поприще они приносят пользу, даровало самые желанные награды. Среди всевозможных обычаев, которые, понятное дело, возникали здесь естественным путем, один казался «девицам» (так предпочитали обозначать себя юные женщины) особенно полезным и интересным. Возник он из стародавней привычки трех сестер Марч проводить по часу за шитьем – она сохранилась и после того, как их маленькие шкатулки с рукоделием разрослись в большие корзины, заполненные бельем для штопки. Все они были очень занятыми женщинами, однако по субботам старались собираться в одной из трех комнат для шитья, ибо даже на классическом Парнасе имелся уголок, где миссис Эми часто сиживала вместе со своими служанками, обучая их шитью и штопке и тем самым прививая понятия об экономии: они видели, что даже богатая дама не стесняется чинить чулки и пришивать пуговицы. В этих тихих убежищах, куда они брали с собой рукоделие и книги, куда их сопровождали дочери, они читали, и шили, и беседовали в уютном уединении, которое так дорого хозяйкам дома, – ведь здесь можно с большой пользой провести время, предаваясь попеременно разговорам о кулинарии и химии, столовом белье и богословии, хозяйственных заботах и хороших стихах. Расширить этот тесный кружок первой предложила миссис Мег: благодаря своей материнской складке, она часто посещала юных женщин и, к своему огорчению, обнаруживала, что эта сфера их образования не отличается упорядоченностью, ученицам не прививают ни навыков, ни усердия. Латынь, греческий, высшая математика и прочие науки – все это процветало, а вот на шкатулках с рукоделием оседала пыль, протертые локти никто не чинил, а синие чулки, увы, сильно нуждались в штопке. Миссис Мег боялась, что и «наших девочек» начнут называть этим обидным прозвищем, как называют многих образованных женщин, а потому она потихоньку заманила двух-трех главных нерях к себе домой и позаботилась, чтобы час этот прошел так приятно, урок был преподан с такой добротой, что они уловили бы ее намек, остались ей очень благодарны за ее доброту и попросили позволения прийти снова. Вскоре и другие стали просить, чтобы эту докучную еженедельную обязанность им позволили исполнять в приятном обществе, и вот возможность посидеть за шитьем превратилась в привилегию столь востребованную, что старый музей оборудовали швейными машинками, столами, креслом-качалкой и уютным камином – и теперь иглы могли сновать невозбранно и в дождь, и в солнце. Здесь миссис Мег чувствовала себя повелительницей и шествовала, воздев большие ножницы, подобно королеве: вырезала готовые вышивки, кроила платья и давала указания Дейзи, своей доверенной служанке, по поводу отделки шляпок и украшения одежды милыми пустячками из лент и шелка – они добавляют изящества любому наряду и способны сэкономить небогатым или занятым девушкам массу денег и времени. Миссис Эми, с ее безупречным вкусом, решала сложные вопросы подбора цвета ткани под цвет лица: дело в том, что почти все женщины, даже самые образованные, не лишены стремления хорошо выглядеть – ведь самое неказистое личико можно сделать привлекательным, а миловидное – изуродовать отсутствием чутья и понимания, что к чему подходит. В обязанности миссис Эми также входило подбирать книги для чтения, и, поскольку она интересовалась искусством, девушки зачитывали отрывки из Рёскина, Хамертона и миссис Джеймисон – они никогда не устареют[90] . Бесс читала вслух (в этом состоял ее вклад), а Джози развлекала рукодельниц романами, стихами и пьесами, выбранными по рекомендации дядюшек. Миссис Джо читала краткие лекции на темы здоровья, религии, политики и по другим интересным вопросам, уснащая их пространными цитатами из «Обязанностей женщин» мисс Кобб, «Просвещения американок» мисс Брэкетт, «Никаких половых различий в образовании» миссис Даффи, «Реформы костюма» миссис Вулсон[91] и многих других прекрасных книг, написанных умными женщинами для их сестер, ибо те пробудились ото сна и задаются вопросом: «Что нам делать дальше?» Занятно было видеть, как таяли предрассудки по мере того, как луч знания вторгался во тьму невежества, как безразличие сменялось заинтересованностью, умы начинали трудиться, а острые и живые язычки добавляли остроты в споры, без которых, разумеется, не обходилось. В результате ножки, обтянутые аккуратно заштопанными чулками, уносили прочь поумневшие головки, а под изящными платьицами бились сердца, воспламененные высокими помыслами; что до рук, которые роняли наперстки и брались за перья, лексиконы и глобусы, они были теперь лучше подготовлены к любым жизненным трудам, в чем бы те ни состояли: качать колыбель, ухаживать за больными или вершить судьбы мира. В один прекрасный день вспыхнул жаркий спор по поводу профессионального поприща женщин. Миссис Джо прочитала отрывок на эту тему и попросила каждую из дюжины девушек рассказать, чем она собирается заниматься после окончания колледжа. Прозвучали обычные ответы: «Буду преподавать, помогать матери, изучать медицину, писать картины», и прочее и прочее. Но почти все ответы завершались одним: – Пока не выйду замуж. – А если вы и вовсе не выйдете замуж, что тогда? – поинтересовалась миссис Джо, которая, выслушивая ответы, вновь почувствовала себя девчонкой и внимательно вглядывалась в задумчивые, веселые и серьезные лица. – Ну, видимо, стану старой девой. Ужасно, но что ж поделаешь, ведь на свете столько невостребованных женщин. Между прочим, как я выяснила, большинство из них – вдовы, так что не думайте, что я оскорбляю чувства девиц. – Вот спасибо! Кстати, над старыми девами давно уже не смеются, как прежде, поскольку многие из них обрели известность и доказали, что женщина не какой-то там недочеловек и способна жить самостоятельно. – Меня все равно такая перспектива не радует. Не всем удается стать мисс Найтингейл, мисс Фелпс или кем-то вроде них[92] . – Так и что нам делать – сидеть в уголочке и смотреть на других? – спросила некрасивая девушка с недовольным лицом. – Если ничего другого не остается, нужно развивать в себе бодрость и оптимизм. С другой стороны, в мире столько не переделанных мелких дел, что совершенно не обязательно «сидеть без дела и смотреть на других», это исключительно собственный выбор, – с улыбкой заметила миссис Мег, надевая на девушку новенькую шляпку, которую только что отделала. – Большое спасибо. Да, миссис Брук, я все поняла: шляпка – дело невеликое, но я в результате буду опрятной, довольной – и очень благодарной, – добавила она, повеселев: плоды благожелательного труда и наставления она приняла с той же доброжелательностью, с которой они были ей поданы. – Одна из лучших и самых горячо любимых женщин, которых я знаю, уже много лет делает мелкие дела именем Господа – и не перестанет, пока славные ее руки не сложат в гробу. Чем только она не занимается: подбирает бездомных ребятишек и находит для них хорошие дома, спасает заблудших девиц, выхаживает неимущих женщин, попавших в беду, шьет, вяжет, бегает, просит, трудится ради бедняков днями и ночами, а единственной наградой ей служит признательность нуждающихся да благодарность и почет богачей, которые раздают милостыню руками святой Матильды. Вот какую жизнь не стыдно прожить; и сдается мне, что эта тихая маленькая женщина на Небесах воссядет выше многих из тех, о ком слышал весь мир. – Знаю, миссис Баэр, это совершенно замечательно, но в молодости так скучно! Всем нам хочется немного порадоваться жизни, прежде чем впрячься в ярмо! – заметила девушка родом с Запада, с живым и наблюдательным лицом. – Так порадуйтесь, милочка; но раз уж вам придется зарабатывать на хлеб, постарайтесь подсластить его бодростью духа, без ежедневной горечи по поводу того, что это не пирожное. Мне когда-то казалось, что участь моя несказанно тяжела, поскольку мне приходилось ублаготворять очень сварливую пожилую даму; однако книги, которые я прочитала в ее пустынной библиотеке, впоследствии принесли мне огромную пользу, а она, добрая душа, завещала мне Пламфилд за «бодрое служение и приязненную заботу». Я этого не заслужила, но я действительно старалась оставаться веселой и доброй и извлекать как можно больше меда из унылого цветка долга – этому очень способствовали помощь и советы милой моей мамочки. – Ничего себе! Вот бы и мне заработать такой дом! Да я бы ради этого пела с утра до ночи и была сущим ангелом; впрочем, тут ничего заранее не скажешь, бывает, что стараешься изо всех сил – а взамен ничего. Со мной всегда так, – заметила барышня с Запада, которой очень мешали в жизни ее скромные средства и нескромные устремления. – Трудиться надо, не думая о награде; а она не заставит себя ждать – хотя может принять совсем не ту форму, которой ожидаешь. Я целую зиму трудилась не покладая рук ради заработка и славы. Не получила ни того ни другого и очень расстроилась. А через год оказалось, что мне досталось целых два приза: литературные навыки и профессор Баэр. Смех миссис Джо с присущей им непосредственностью подхватили девушки – им нравилось, когда беседы оживлялись примерами из жизни. – Вы – очень удачливая женщина, – начала было недовольная жизнью барышня, душа которой витала куда выше новых шляпок, пусть и они ей нравились, а вот в какую сторону лететь, пока не знала. – Тем не менее у нее было прозвище Бессчастная Джо, потому что ей никогда не доставалось то, чего она хотела, – пока она не переставала на это надеяться. – Я готова перестать надеяться сию же секунду, если после этого мои желания сбудутся. Я просто хочу помочь родным и как следует выучиться. – А вы руководствуйтесь поговоркой: «Подготовь прялку, а Господь пошлет кудель», – отвечала миссис Джо. – Да уж что нам остается, если суждено остаться в старых девах, – произнесла хорошенькая студентка, а потом жизнерадостно добавила: – Лично я, пожалуй, не против: они все такие независимые. Моя тетушка Дженни что хочет, то и делает, ни у кого не спрашивает разрешения. А вот Ма приходится обо всем советоваться с Па. Ладно, Салли, уступлю тебе свой шанс, а сама останусь этой самой «невостребованной». – Да ты первая свяжешь себя узами брака, вот увидишь. Тем не менее я тебе очень признательна. – Ладно, подготовлю свою прялку – а там посмотрим, какую кудель пошлет мне судьба: одиночную или перевитую с другой. Это уж как суждено. – Вот и молодец, Нелли. Продолжайте в том же духе и увидите, какой счастливой может быть жизнь, если у тебя отважное сердце, непраздные руки и полон рот полезных забот. – Я для себя обнаружила, что никто не возражает, если ты занимаешься хозяйством или предаешься всяким модным развлечениям; а вот стоит сесть за книги, люди начинают твердить, что нам это не по силам, и велят быть очень осторожными. Я много чего перепробовала и так от этого устала, что взяла и уехала в колледж, хотя моя родня пророчит мне нервное истощение и раннюю смерть. Как вы думаете, может этим закончиться? – поинтересовалась статная девица, бросив тревожный взгляд на цветущее лицо, отражавшееся в зеркале напротив. – А вы сейчас сильнее или слабее, чем два года назад, когда прибыли сюда, мисс Уинтроп? – Физически сильнее – и гораздо счастливее. Я, наверное, хирела от тоски, а врачи называли это наследственной телесной хрупкостью. Вот почему мама так переживает и не хочет, чтобы я слишком усердствовала. – Не переживайте, дорогая: просто ваш деятельный мозг тосковал по доброй пище, теперь он ее получает вдосталь, а простая жизнь подходит вам куда больше, чем рассеянная роскошь. Все эти разговоры о том, что девочкам вредно учиться наравне с мальчиками, – полная чушь. Перетруждаться нельзя ни тем ни другим, но если действовать разумно, учеба идет только на пользу. Так что радуйтесь жизни, к которой вас привело собственное чутье, а мы докажем, что подобную хрупкость умственная работа излечивает куда вернее, чем укрепляющие снадобья и романы, прочитанные на диване, – вот что губит очень многих девушек в наши дни. Они жгут свечу сразу с двух сторон, а потом, испортив здоровье, винят книги, а не балы. – Доктор Нан рассказывала мне про свою пациентку, которая считала, что у нее больное сердце, так Нан заставила ее отказаться от корсетов, перестать пить кофе и танцевать за полночь, убедила регулярно питаться, спать, гулять и вообще вести размеренный образ жизни – и добилась блестящего исцеления. Здравый смысл против обычаев, – Нан так это назвала. – У меня с тех пор, как я сюда приехала, прошли все головные боли, а заниматься я могу в два раза дольше, чем дома. Думаю, дело в воздухе, а еще в том, как здорово обгонять мальчиков, – произнесла еще одна девушка, постукивая наперстком по широкому лбу, – похоже, спрятанный под ним живой ум находился в исправном рабочем состоянии и наслаждался ежедневными упражнениями. – Вы же понимаете, что качество важнее количества. Может, мозг у женщины и меньше, но он прекрасно справляется со своими обязанностями; а если я не ошибаюсь, самый большеголовый молодой человек в нашем классе одновременно и самый тупой, – назидательным тоном произнесла Нелли, вызвав взрыв хохота: все присутствовавшие знали, что упомянутый юный Голиаф не раз был метафорически побежден отличавшимся остротой ума Давидом[93] – к величайшему неудовольствию и его самого, и его товарищей. – Миссис Брук, я на правильную сторону подвернула или нет? – осведомилась главная отличница по греческому языку, растерянно разглядывая черный шелковый передник. – На правильную, мисс Пирсон. Оставьте зазор между складками, так будет красивее. – Чтоб я еще за такой взялась! С другой стороны, не буду сажать кляксы на платье, так что он пригодится. И высокоумная мисс Пирсон вернулась к своим трудам, которые оказались тяжелее, чем заучивание самых сложных греческих корней. – Нам, любительницам сажать кляксы, нужно учиться себя защищать, а то пиши пропало. Могу поделиться выкройкой передника, который я носила в «мелодраматический период», как мы это называем, – предложила миссис Джо, пытаясь припомнить, что приключилось со старой грелкой, в которой хранились ее произведения. – Кстати, раз уж речь зашла о литературе, лично я собираюсь стать второй Джордж Элиот[94] и покорить весь мир! Как, наверное, здорово сознавать, что в руках у тебя такая власть, слышать от других, что ты наделена «мужским умом»! В принципе, я не люблю женские романы, но она пишет замечательно. Вы согласны, миссис Баэр? – спросила барышня с широким лбом – с подола ее свисал оторванный лоскут. – Согласна, хотя ее книги завораживают меня куда меньше, чем книги Шарлотты Бронте[95] . Мозгами она, безусловно, не обижена, а вот насчет сердца не знаю. Я восхищаюсь Джордж Элиот, но любить ее – не люблю, и она вызывает у меня куда большую жалость, чем мисс Бронте, поскольку, несмотря на талант, любовь и славу, она так и не узрела света, без которого душа не способна достичь подлинного величия, добродетели и счастья. – Да, мэм, я это знаю; но все равно книги у нее такие романтичные, и в своем роде новые, и загадочные – и как минимум в одной она достигла величия. Да, нервы и несварение до некоторой степени разрушают иллюзию, но все равно я обожаю всех знаменитых людей и поэтому обязательно доберусь до Лондона и повстречаюсь со всеми, с кем удастся. – Вы выясните, что лучшие из них занимаются примерно тем, чем я только что посоветовала заниматься вам; а если вам интересно познакомиться со знаменитой дамой, могу сказать, что прямо сегодня миссис Лоренс собирается привести сюда одну из них. У нее обедает леди Аберкромби, а потом, когда ей покажут колледж, она собирается зайти сюда. Она выразила желание посмотреть нашу швейную мастерскую, поскольку ее интересуют такие вещи и она тем же самым занимается дома. – Ничего себе! А я всегда думала, что лорды и леди только тем и занимаются, что разъезжают в каретах, запряженных шестерками, танцуют на балах и ходят на приемы к королеве в треуголках, со шлейфами и в перьях! – воскликнула неискушенная юная барышня из глуши штата Мэн, куда даже иллюстрированные газеты добирались довольно редко. – Вовсе нет; лорд Аберкромби приехал в Америку изучать устройство нашей тюремной системы, а миледи интересуется школами: оба они люди высокородные, но при этом отличаются простотой обращения и отменным здравомыслием. Кстати, они далеко не молоды и не особо хороши собой, а одеваются без всяких изысков – так что не ждите никакого великолепия. Мистер Лоренс рассказал мне вчера вечером про одного своего друга: тот встретил милорда в прихожей, посмотрел на его простецкое пальто и красное лицо, принял его за кучера и сказал: «Так, милейший, и что вам тут понадобилось?» Лорд Аберкромби скромно назвал свое имя и сообщил, что приглашен к ужину. Несчастный простофиля страшно смутился и потом говорил: «И что бы ему было не надеть свои ордена и подвязки? Тогда сразу было бы понятно, что он – лорд». Девушки вновь расхохотались, и по громкому шуршанию стало понятно, что они прихорашиваются в преддверии визита именитой гостьи. Даже миссис Джо оправила воротничок, а миссис Мег убедилась, что капор не съехал на сторону; Бесс встряхнула кудряшками, а Джози, не скрываясь, поглядела в зеркало: дело в том, что все они были женщинами, несмотря на склонность к философии и филантропии. – А нам нужно будет встать? – поинтересовалась одна из барышень, немало взволнованная предстоящей честью. – Это будет вполне уместно. – А нужно будет пожать ей руку? – Нет, я представлю вас всех разом, в качестве верительных грамот хватит ваших симпатичных лиц. – Жаль, я не надела свое лучшее платье. Надо было нас предупредить, – прошептала Салли. – То-то же мои удивятся, когда я скажу, что к нам приезжала настоящая леди! – выпалила другая барышня. – Милли, не прикидывайся, что никогда не видела благородную даму. Мы тут не из полной глуши, – укорила ее статная барышня: среди предков ее были пассажиры «Мэйфлауэра»[96] , и она считала себя ровней всем коронованным особам Европы. – Тише, идет! Мамочки, вот это капор! – театральным шепотом возгласила хохотушка. И все глаза скромно опустились на занятые делом руки. Дверь открылась, вошла миссис Лоренс с гостьей. Барышни опешили, осознав – после того как прозвучали общие приветствия, – что представительница древнего благородного рода представляет собой дородную даму в неброском платье и поношенном чепце; в одной руке у нее портфель с бумагами, в другой – блокнот. При этом лицо ее лучилось доброжелательностью, в мелодичном голосе звучала ласка, повадка сразу располагала к себе, а во всей фигуре сквозил тот не поддающийся описанию аристократизм, который хорош без всякой красоты и заставляет забыть об одежде – остроглазые девушки, никогда ничего не пропускавшие, сохранили этот момент в памяти. Воспоследовала короткая беседа, посвященная появлению, умножению и успехам этого конкретного класса, после чего миссис Джо перевела разговор на труды дамы-англичанки: ей хотелось показать своим ученицам, что титул мало весит без труда, а богатство бессмысленно без филантропии. Девушкам полезно было узнать о вечерних школах: благотворительницами и преподавательницами в них выступали женщины, которых они знали и уважали; о громких протестах мисс Кобб, благодаря которым удалось принять закон против домашнего насилия; о миссис Батлер, спасительнице заблудших душ, о миссис Тейлор, которая устроила в одной из комнат своего особняка библиотеку для слуг, о лорде Шафтсбери, строившем жилища для бедных в лондонских трущобах[97] ; о реформе тюремной системы, о том, как самоотверженно богатые и великие трудятся, чтобы помогать скромным и бедным. Такого сильного впечатления не произвела бы ни одна лекция – беседа воспламенила в девушках желание творить добро, когда они до этого дорастут, – ведь им было прекрасно известно, что даже в столь замечательной стране, как Америка, еще многое предстоит сделать, прежде чем она станет такой, какой быть должна: воистину справедливой, свободной и великой. Кроме того, они быстро осознали, что леди Аберкромби относится ко всем присутствующим как к равным – от представительной миссис Лоренс до маленькой Джози: та схватывала каждую подробность и решила про себя, что при первой возможности заведет такие же английские башмаки на толстой подошве. Никто и помыслить не мог, что у этой дамы – богатый особняк в Лондоне, замок в Уэльсе и роскошное сельское поместье в Шотландии: она с восхищением отзывалась о Парнасе, называла Пламфилд «милым старым домом», а колледж, по ее мнению, делал честь всем, кто был с ним связан. Разумеется, все в итоге несколько загордились и, когда миледи их покинула, отложили в памяти сердечное рукопожатие сановитой англичанки, равно как и ее слова: – Мне отрадно, что эта сфера женского образования, которой столь часто пренебрегают, здесь на высоте. Хочу поблагодарить моего друга, миссис Лоренс, за одну из самых очаровательных картин, какие я видела в Америке: Пенелопа среди своих служанок[98] . Множество улыбающихся лиц смотрели вслед удалявшимся крепким башмакам, а уважительные взгляды провожали поношенный чепец, пока он не скрылся из глаз, – и все девушки ощущали по отношению к титулованной гостье куда более искреннее уважение, чем если бы она явилась в карете, запряженной шестеркой лошадей, и со всеми своими бриллиантами. – Мне теперь больше по душе «малые дела». Научиться бы только преуспевать в них, как и леди Аберкромби, – произнесла одна из девушек. – Слава богу, петли я сегодня обметала удачно; она посмотрела на них и сказала: «А что, искусно сработано», – добавила другая, гордясь честью, которой удостоилось ее бумазейное платьице. – Манеры у нее такие же милые и ласковые, как у миссис Брук. Никакой заносчивости и снисходительности, которых я ждала. Теперь я понимаю, что вы имели в виду, миссис Баэр, когда говорили, что воспитанные люди во всем мире одинаковы. Миссис Мег кивнула в ответ на комплимент, а миссис Баэр произнесла: – Я никогда не прогляжу воспитанного человека, а вот сама, боюсь, вряд ли слыву образцом светских манер. Рада, что вам пришелся по душе этот визит. Ну, молодежь, если вы не хотите, чтобы Англия обошла нас по всем статьям, придется вам потрудиться, чтобы шагать с ней в ногу: как видите, наши сестры-англичанки не сидят сложа руки, не тратят время на рассуждения, к какому кругу они принадлежат, а отправляются туда, куда их ведет долг. – Мы будем очень стараться, мэм, – от всей души отвечали девушки и потянулись к выходу со своими корзинками для рукоделия, рассуждая про себя, что, даже если им не суждено сравняться с Гарриет Мартино, Элизабет Браунинг[99] или Джордж Элиот, ничто не мешает им стать благородными, деятельными, независимыми женщинами и получить самый драгоценный титул из уст благодарных бедняков – таким не пожалует ни одна королева. ---------- Глава восемнадцатая. Выпускной Глава восемнадцатая. Выпускной Клерк, отвечающий за погоду, явно благоволит молодым людям и по большей части обеспечивает в дни выпускных балов яркое солнце. День этой занимательной церемонии выдался в Пламфилде особенно погожим, с обычными для него украшениями: розами, клубникой, девушками в белых платьях, юношами с улыбкой на лице, гордыми друзьями и величественными сановниками, исполненными заслуженного удовлетворения тем, какая в этом году выдалась жатва. Поскольку колледж Лоренса был и мужским, и женским, присутствие студенток добавляло событию оживления и изящества, которые начисто отсутствуют там, где более привлекательная половина человечества представлена только в роли гостий. Те же руки, которые переворачивали страницы ученых книг, оказались наделены должной ловкостью, чтобы украсить вестибюль цветами; глаза, уставшие от учебы, глядели на прибывающих гостей, лучась теплом и гостеприимством, а под муслиновыми платьями бились сердца, исполненные честолюбия, надежд и отваги – тех же, что и сердца под сюртуками главенствующего пола. Холм, где стоял колледж, Парнас и старый Плам заполонили жизнерадостные лица: студенты, преподаватели и гости сновали туда-сюда в радостном возбуждении. Каждого сердечно приветствовали, вне зависимости от того, являлся ли он в роскошном экипаже или приходил пешком, чтобы полюбоваться, как умненький сын или дочь получают положенные почести в этот счастливый день, венчающий тяжкие труды заслуженной наградой. Мистер Лори с женой входили в комитет по приему гостей, и их изысканный дом был переполнен. Миссис Мег, при которой состояли Дейзи и Джози, пользовалась большим спросом среди студенток: помогала добавить к туалету последний штрих, надзирала за приготовлением закусок, руководила украшением комнат. У миссис Джо тоже был хлопот полон рот: во-первых, она была женой президента колледжа, во-вторых – мамой Теда: потребовались весь авторитет и хитроумие этой энергичной дамы, чтобы заставить его надеть парадный костюм. И не то чтобы он возражал против парадной одежды – вовсе нет; Тед очень любил хорошо одеваться и, благодаря высокому росту, уже отлично смотрелся во фрачной паре, подаренной ему приятелем-денди. Выглядел он в ней довольно уморительно, но все равно надевал ее, невзирая на насмешки приятелей, и втайне вздыхал по цилиндру – но тут суровая мама решительно сказала «нет». Тед уверял, что в Англии мальчики носят цилиндры уже в десятилетнем возрасте и это «жутко красиво», но мама лишь отвечала, утешительно погладив его рыжие вихры: – Дитя мое, ты и без того выглядишь так, что животик надорвать можно, а если напялишь еще и цилиндр, кому-то из нас двоих придется бежать из Пламфилда, подальше от насмешек и презрения. Довольно и того, что ты выглядишь как призрак официанта, и не проси о самом нелепом головном уборе, какой существует на свете. Тед, которому было отказано в этом благородном знаке мужественности, залечил душевные раны, напялив непомерно высокий и твердый воротничок, а также галстук, вызвавший изумление у всех дам. Эта выходка стала своего рода отмщением жестокосердной маменьке, ибо его воротнички уже довели прачку до отчаяния – с ними каждый раз что-то было не так, – а завязывание галстука требовало такой несказанной ловкости рук, что трем женщинам приходилось подолгу трудиться, прежде чем, подобно Красавчику Браммелу[100] , он отвернется от груды «отходов» с долгожданным: «Ладно, сойдет». Роб всегда был готов прийти на помощь в этой непростой ситуации, тем более что собственный его наряд отличался простотой, опрятностью и быстротой надевания. Тед же успевал, наряжаясь, впасть в неистовство, так что рычание, свист, приказы и стоны подолгу доносились из пещеры, где бушевал Лев и кротко трудился Агнец. Миссис Джо терпела, пока в воздухе не начинали летать башмаки и на несчастного помощника не обрушивался дождь из щеток для волос – после этого, из страха за жизнь своего старшенького, она бросалась на выручку и, остроумно сочетая шутку и властность, в итоге умудрялась убедить Теда, что он «писаный красавец», если и не «непревзойденный образец». В итоге Тед наконец-то выходил на люди, стиснутый воротничком, в сравнении с которым воротничок жалостного Билера из романа Диккенса[101] выглядел безделицей, не заслуживающей упоминания. Фрак был ему слегка велик в плечах, зато щедро открывал блестящую грудь, с которой под единственно правильным углом свисал изысканный носовой платок, что производило сногсшибательный эффект. До блеска начищенные остроносые ботинки красовались на одном конце «длинной черной прищепки для белья» – так именовала его Джози, – а юное, но крайне серьезное лицо – на другом, причем голова была закинута назад так, что, если сохранять эту позу долго, не избежать искривления позвоночника. Светлые перчатки, трость и – о, эта капля дегтя в бочке меда! – ужасная соломенная шляпа, не говоря уж об изысканной бутоньерке и часовой цепочке под ней, – дополняли наряд шикарного юноши. – Ну как, стильно? – поинтересовался он у матери и кузин, которых должен был в тот день сопровождать вниз. Ответом послужил взрыв хохота, прерывавшийся восклицаниями ужаса: дело в том, что Тед искусно закрепил на физиономии светлые усики, которые часто надевал на сцене. Они ему очень шли и, похоже, оказались тем единственным бальзамом, который смог заврачевать раны, нанесенные отсутствием вожделенного головного убора. – Сними немедленно, безобразник! Что скажет отец, увидев такую умору в день, когда полагается вести себя самым благопристойным образом? – потребовала миссис Джо и попыталась нахмуриться, а про себя подумала, что среди всех ее знакомых юношей нет ни одного, который отличался бы той же красотой и оригинальностью, что и ее рослый сынок. – Тетушка, пусть останутся! Они ему так идут! Никто не догадается, что ему еще нет восемнадцати, – воскликнула Джози, любившая все виды театрального грима. – Папа не заметит, он будет занят важными гостями и девушками. А если и заметит, оценит шутку и представит меня своим старшим сыном. Куда Робу до меня, когда я в таком наряде! И Тедди походкой актера-трагика вышел на сцену – прямо Гамлет во фраке и стоячем воротничке. – Сын, изволь слушаться! – Когда миссис Джо начинала говорить таким тоном, ей подчинялись безоговорочно. Впрочем, впоследствии усы появились вновь, и многие незнакомцы остались при убеждении, что в семействе трое юных Баэров. То есть Теду остался хоть один луч во тьме. Мистера Баэра переполнили радость и гордость, когда в назначенный час он глянул вниз на ряды юных лиц, думая о «грядках», на которых он с такой надеждой и усердием посеял много лет назад добрые семена – теперь из них вырос богатый урожай. Прекрасное пожилое лицо мистера Марча светилось тихим удовлетворением: после многих лет терпеливого ожидания сбылась мечта всей его жизни; любовь и почтение, светившиеся на обращенных к нему лицах юношей и девушек, свидетельствовали о том, что желанная награда нашла его в полной мере. Лори в таких случаях всегда старался держаться в тени, насколько позволяли приличия, ибо благодарственные оды, стихи и речи так и сыпались на основателя колледжа и благородного филантропа. Все три сестры сияли от гордости, сидя среди других дам и наслаждаясь, как это могут одни лишь женщины, почестями, которых удостаивались их любимые мужчины; что же до «плодов Плама» – так называли себя младшие, – они считали, что нынешний праздник – их личное достижение, и принимали любопытные, восхищенные и завистливые взгляды чужаков со смесью радости и достоинства, наблюдать за которыми было очень забавно. Музыку исполняли великолепно – да оно и не может быть иначе, если дирижерской палочкой взмахивает сам Аполлон. Стихотворения – как оно всегда бывает в подобных случаях – различались по качеству, ибо юные декламаторы пытались вложить старые истины в новые слова и придавали им веса энтузиазмом, светившимся на сосредоточенных лицах и звучавшим в молодых голосах. Приятно было видеть, с каким неподдельным интересом девушки вслушивались в слова блистательного собрата-студента и аплодировали ему так, будто ветерок шелестел над цветочной клумбой. Еще приятнее и интереснее было наблюдать за лицами молодых людей, когда тонкая фигурка в белом замирала на фоне именитых гостей в черных фраках и, попеременно краснея и бледнея, – причем губы дрожали, пока сознанию важности ее миссии не удавалось обороть девический страх, – произносила слова от всего женского сердца, используя всю силу женского ума: о надеждах и сомнениях, упованиях и наградах – обо всем том, к чему все должны обращать свои таланты, чаяния и труды. Чистый и четкий голос пробуждал все самое благородное в душах у юношей и скреплял печатью долгие годы дружества, которым предстояло навеки остаться лелеемым воспоминанием. Лучшим выступлением дня была единодушно признана речь Элис Хит: не отличаясь цветастостью и сентиментальностью, которыми так часто грешат юные ораторы, она была исполнена искренности, рассудительности и звучала так вдохновенно, что вызвала бурю аплодисментов: славных ее соучеников так воспламенил призыв «шагать плечом к плечу», будто девушка прямо перед ними спела «Марсельезу»[102] . Один юноша пришел в такое возбуждение, что едва не вскочил с места и не подхватил выступавшую на руки, но она поспешила укрыться среди подруг, которые глядели на нее с ласковой гордостью и слезами на глазах. Юношу остановила предусмотрительная сестра, и через миг он взял себя в руки и уже внимал речи президента колледжа. А она стоила того, чтобы послушать, ибо мистер Баэр говорил подобно отцу, провожающему своих детей на битву жизни; его нежные, мудрые и полезные слова остались в сердцах надолго – даже тогда, когда забылись все похвалы. Потом прозвучали другие выступления, все в духе Пламфилда, и вот наконец все завершилось. Почему со здания не сорвало крышу, когда могучие легкие восторженных студентов исторгли из себя заключительный гимн, навек останется загадкой; но крыша даже не шелохнулась, и лишь гаснущие гирлянды задрожали, когда пение взмыло ввысь и смолкло, оставив доброе эхо блуждать по коридорам весь следующий год. Середина дня ушла на обед и закуски, а к закату сделалось тише – все воспользовались возможностью передохнуть перед началом вечернего празднества. Прием у президента всегда предвкушали с удовольствием, равно как и танцы на Парнасе, все эти прогулки, пение и флирт – все удовольствия, какие юноши и девушки, едва завершившие учебу, способны втиснуть в несколько часов. Повсюду катили экипажи, и жизнерадостные компании, собравшиеся на террасах, лужайках и подоконниках, праздно гадали, кто будет среди почетных гостей. Появление сильно запыленного экипажа, нагруженного множеством сундуков, – дом мистера Баэра гостеприимно распахнул перед ним свои двери – вызвало сильный прилив любопытства, тем более что из экипажа выскочили два иноземного вида джентльмена, а за ними – две юные барышни, а Баэры приветствовали всех четверых радостными криками и крепкими объятиями. Потом все скрылись в доме, багаж унесли следом, и наблюдателям осталось только гадать, что это за таинственные незнакомцы, – пока одна из студенток со знающим видом не объявила, что это племянники профессора, один из которых совершает свадебное путешествие. Она оказалась права: Франц с гордостью представил родным светловолосую и статную новобрачную, и едва ее успели расцеловать и благословить, как Эмиль подвел к ним милую свою англичаночку Мэри и, сияя от счастья, объявил: – Дядюшка, тетя Джо, а вот и еще одна ваша дочь! Найдется место и для моей жены? Кто бы в этом сомневался! Мэри едва удалось вызволить из радостных объятий новоявленных родственников, которые, припомнив, какие страшные испытания пережили вдвоем юноша и девушка, пришли к выводу, что нет ровным счетом ничего странного в столь счастливом завершении дальнего странствия, начавшегося столь трагически. – Но почему вы не предупредили, что привезете двух новобрачных, а не одну? – осведомилась миссис Джо, которая, как всегда, выглядела не слишком благопристойно в платке, наброшенном на папильотки, – она примчалась прямиком из своей комнаты, где готовилась к тяжким вечерним испытаниям. – Ну, я вспомнил, как вы всегда потешались над женитьбой дяди Лори, и решил устроить вам еще один такой же сюрприз, – рассмеялся Эмиль. – Я сейчас в отпуске, вот мы и решили воспользоваться добрым ветром и славной погодой и сопроводить старину Франца. Думали, что прибудем вчера, но не вышло, ну да ничего, к концу торжеств все равно успели! – Ах, дети мои, какое несказанное счастье видеть вас такими счастливыми в вашем бывшем доме! Нет слов, чтобы фыразить мою благодарность, могу лишь попросить Фатера нашего Небесного благослофить вас и сохранить! – воскликнул профессор Баэр, пытаясь заключить в объятия всех четверых разом. По щекам его струились слезы, и он даже начал путаться в английском. Апрельский ливень очистил воздух и облегчил переполненные чувствами сердца счастливцев; потом, разумеется, начались разговоры: Франц и Людмила говорили с дядюшкой по-немецки, Эмиль и Мэри беседовали с тетушками; вокруг этой группы собралась молодежь – им не терпелось услышать историю кораблекрушения, спасения, возвращения домой. Эта история сильно отличалась от той, которую вы читали на бумаге, и, слушая подробное повествование Эмиля, которое время от времени прерывал нежный голос Мэри – она расцвечивала тот или иной факт, подчеркивавший его мужество, выдержку и самоотверженность, – они прониклись уважением и жалостью к этим счастливцам, героям рассказа о страшной опасности и счастливом спасении. – Теперь, стоит мне услышать стук дождя, мне всегда хочется молиться; что же касается женщин, я готов снять шляпу перед каждой из них, ибо они храбрее всех известных мне мужчин, – произнес Эмиль с новоявленной серьезностью, которая шла ему не меньше, чем новообретенная чуткость в обращении с другими. – Может, женщины и храбры, но некоторые мужчины так же нежны и самоотверженны, как и женщины. Знаю я одного мужчину, который посреди ночи засовывал свою порцию еды в карман некой девушки, хотя сам умирал с голоду, и часами укачивал на руках больного старика, чтобы тот хоть немного поспал. Ах нет, любовь моя, я все это расскажу, уж позволь мне! – воскликнула Мэри, удерживая обеими руками ладонь, которой он попытался запечатать ей губы. – Я всего лишь исполнял свой долг. Если бы мучения эти продлились еще какое-то время, я бы, возможно, повел себя ничем не лучше бедного Барри и боцмана. Ужасная была ночь, правда? И Эмиль передернулся от одного воспоминания. – Не думай про это, душа моя. Расскажи о счастливых днях, которые мы провели на «Урании», когда папе стало лучше, а мы были в безопасности и направлялись к дому, – попросила Мэри, бросив на мужа доверчивый взгляд и сострадательно дотронувшись до его руки – от этого прикосновения тени, похоже, рассеялись и на первый план вышли радостные подробности их сурового испытания. Эмиль немедленно взбодрился и, обвив рукой талию своей «милочки», рассказал, как оно полагается моряку, счастливое окончание своей истории. – А как замечательно мы провели время в Гамбурге! Дядя Герман чего только не сделал для капитана, и, пока маменька за ним ухаживала, Мэри занималась мной. Меня пришлось отправить в сухой док для ремонта: я обжег глаза при пожаре, перетрудил их, высматривая парус, а от недосыпа в них будто постоянно стоял лондонский туман. Она взяла на себя роль лоцмана и, как видите, благополучно доставила меня в порт, вот только я так привык, что она помогает мне прокладывать курс, что взял ее на борт старшим помощником – и теперь нас ждет славное плаванье! – Тише, душенька, ты глупости говоришь, – прошептала Мэри, попытавшись в свою очередь его остановить, – как и всякая англичанка, она стеснялась прилюдных разговоров на деликатные темы. Но Эмиль взял нежную ладошку в свою и, гордо поглядев на единственное украшавшее ее кольцо, продолжал с видом адмирала на борту флагманского корабля: – Капитан советовал мне повременить, но я ответил, что погоды хуже той, которую мы уже пережили вместе, нам не выпадет, и если мы не узнали друг друга после таких испытаний, то не узнаем уже никогда. Я был твердо убежден, что грош цена моим мореходным качествам, если эта рука не будет держать мой штурвал. Мне удалось добиться своего, и моя отважная юная женушка отправилась в долгое путешествие. Благослови ее Бог! – Ты правда собираешься ходить с ним в плаванья? – поинтересовалась Дейзи, восхищаясь отвагой Мэри, – сама она, как кошка, панически боялась воды. – Меня это не пугает, – ответила Мэри, и в улыбке ее светилась преданность мужу. – Мой капитан уже знает, какова я и в штиль, и в ненастье, и если он снова потерпит крушение, лучше уж я буду рядом с ним – хуже бесконечное ожидание на берегу. – Настоящая женщина и прирожденная жена моряка! Повезло тебе, Эмиль, и я совершенно уверена, что в совместном рейсе вы добьетесь процветания! – воскликнула миссис Джо, которой пришлись по душе эти просоленные морем отношения. – Ах, мальчик мой милый, я никогда не сомневалась, что ты вернешься, и даже когда все отчаялись, я не сдавалась – была уверена, что ты крепко держишься за какую-нибудь мачту в этих страшных морских волнах! – И в доказательство своей неколебимой веры миссис Джо стиснула Эмиля в объятиях, как настоящий мистер Пилликодди. – А я и держался! – с чувством отвечал Эмиль. – Причем моей «мачтой» в данном случае была мысль о том, что когда-то говорили мне вы с дядюшкой. Она неизменно поддерживала меня, и среди миллионов мыслей, которые приходили мне в голову в те долгие ночи, отчетливее всех была мысль о красной нити – ну, вы помните, английский флот и все такое. Мне очень понравилась та история, и я твердо решил, что, если на плаву останется обрывок моего каната, в него будет вплетена красная нить. – Так оно и вышло, дружок! Это подтвердил капитан Харди, а ты получил соответствующую награду. – И миссис Джо с материнской нежностью поцеловала Мэри, невольно выдав, что английская роза ей больше по сердцу, чем немецкий василек, при всей его нежности и скромности. Эмиль снисходительно наблюдал за этой церемонией, а потом, окинув взглядом комнату, которую уже не чаял увидеть, произнес: – Странно, не правда ли, что в минуту опасности на ум с такой ясностью приходят подобные пустяки? Пока нас, изголодавшихся и отчаявшихся, носило по волнам, мне все слышался звон колоколов, и шаги Теда на лестнице, и ваш голос: «Мальчики, мальчики, пора вставать!» Я чувствовал запах кофе, который мы тогда пили, а однажды ночью едва не расплакался, когда очнулся ото сна, в котором видел Асино имбирное печенье. Даю вам честное слово: то было одно из величайших разочарований моей жизни – вернуться в голодную явь, когда в ноздрях все еще стоял этот пряный запах. Если оно у вас есть, дайте хоть штучку! Тетушки и кузины сочувственно забормотали, и Эмиля тотчас же увели полакомиться этим самым печеньем – оно всегда имелось про запас. Миссис Джо с сестрой перешли к другой группе и с удовольствием послушали, что Франц рассказывает про Ната: – Я как только увидел, какой он оборванный и худой, сразу понял, что дело неладно; но он выглядел беспечно и так обрадовался нашему приезду и всем новостям, что я позволил ему ограничиться кратким признанием, а потом отправился к профессору Баумгартену и Бергману. От них я и узнал всю историю: он растратил выделенные ему деньги и теперь пытается выкрутиться с помощью этой бессмысленной работы и самопожертвования. Баумгартен считал, что ему это пойдет на пользу, и поэтому до моего появления хранил все в тайне. Ему оно действительно пошло на пользу, он выплатил все долги, а сам кровью и по́том зарабатывал на жизнь, как и подобает честному человеку. – Это то, что мне очень нравится в Нате. Да, он действительно получил урок и крепко его усвоил. Он показал себя настоящим мужчиной и заслуживает места, которое ему предлагает Бергман, – рассудил мистер Баэр, с большим удовольствием выслушав от Франца еще несколько подробностей, нам уже известных. – Я же говорила тебе, Мег, что в нем много хорошего, а любовь к Дейзи удержит его от бед. Славный мой, как бы хотелось увидеть его прямо сейчас! – воскликнула миссис Джо, в порыве восторга позабыв все сомнения и тревоги, мучившие ее в последние месяцы. – Я очень рада и, похоже, пойду у вас на поводу, как и обычно, тем более что в нашем доме разразилась настоящая эпидемия. Вы с Эмилем довели их всех до неистовства – я и оглянуться не успею, а Джози тоже потребует себе возлюбленного, – тоном глубокого отчаяния откликнулась миссис Мег. Но сестра ее заметила, что она тронута историей злоключений Ната, и поспешила перевести разговор на его триумфы – ей хотелось закрепить свою победу, ведь успех всегда окрыляет. – Предложение герра Бергмана весьма лестное, не так ли? – спросила она, хотя мистер Лори уже подтвердил ей это, когда пришло письмо от Ната с соответствующим оповещением. – Да, оно крайне благоприятно во многих отношениях. Нат пройдет хорошую выучку в оркестре Бахмайстера, познакомится с Лондоном, а если захочет вернуться вместе с ним в Америку, у него будет место скрипача. Место не слишком почетное, но надежное, а кроме того – это шаг вперед. Я поздравил его, он и сам очень доволен и сказал, как и положено влюбленному: «Расскажи об этом Дейзи; очень прошу, расскажи во всех подробностях». Это я попрошу сделать вас, тетя Мег, а кроме того, сообщите ей со всей мыслимой деликатностью, что у нашего дружищи теперь дивная белокурая борода. Очень ему идет – скрывает слабые губы и придает благородства его большим глазам и «мендельсоновскому лбу», как его называет одна восторженная барышня. Людмила привезла вам его фотографию. Это всех позабавило, как позабавили и другие любопытные новости, которые добряк Франц, хотя и поглощенный собственным счастьем, запомнил и сообщил своим друзьям. Он повествовал так красноречиво, с такой живостью описывал терпение и самоотверженность Ната, что миссис Мег почти сдалась; впрочем, узнай она об эпизоде с Минной и об игре на скрипке на улице и в пивных, наверное, проявила бы больше твердости. Все услышанное она тщательно отложила в памяти и пообещала себе обстоятельную беседу с Дейзи – из тех, что так любезны женскому сердцу, – в которой она будет оттаивать постепенно и, возможно, изменит сомневающееся: «Ну посмотрим», на сердечное: «Он многого достиг; что ж, милочка моя, будь счастлива». В самый разгар этой душевной беседы внезапно раздался бой часов, вернувший миссис Джо от грез к реальности, – и она воскликнула, схватившись за папильотки: – Славные мои, вам нужно поесть и отдохнуть! А мне нужно переодеться – или принимать гостей в таком вот неприбранном виде. Мег, отведешь Людмилу и Мэри наверх, позаботишься о них? Франц знает, как пройти в столовую. Фриц, пойдем со мной, я приведу тебя в божеский вид, потому что от жары и всех этих переживаний мы невесть на что похожи! ---------- Глава девятнадцатая. Белые розы Глава девятнадцатая. Белые розы Пока путники освежались, а миссис Президент натягивала лучшее свое платье, Джози побежала в сад нарвать цветов для новобрачных. Внезапное появление этих занятных существ очаровало романтичную девочку, и в голове у нее так и крутились истории про героические спасения, нежную страсть, драматические ситуации, а еще ее одолевало женское любопытство: наденут ли эти дивные создания свои подвенечные фаты. Она стояла перед большим кустом белых роз, срезая лучшие из них для букетов, – их она собиралась перевязать лентой, которую перекинула через руку, и положить на туалетные столики новым кузинам в знак утонченного внимания. Она вздрогнула, услышав шаги, и, подняв глаза, увидела своего брата: он шагал по дорожке, сложив руки на груди и понурив голову, с рассеянностью человека, погруженного в свои мысли. – Софи Уэклс, – объявило проницательное дитя с высокомерной улыбкой – она посасывала палец, который только что уколола, слишком решительно дернув за ветку с шипами. – Ты чем тут занимаешься, шалунья? – осведомился Деми, романтически вздрогнув: он не столько усмотрел, сколько почувствовал, что в мечты его вкралась тревога. – Рву цветочки для «наших новобрачных». А тебе хочется? – пояснила Джози, которой слово «шалунья» напомнило о любимом ее развлечении. – Цветок или невесту? – невозмутимо осведомился Деми, однако на розовый куст глянул так, будто он вызвал у него неожиданный интерес. – И то и другое. С тебя – невеста, с меня – цветок. – Где же я ее возьму? – И Деми сорвал бутон, вздохнув так, что нежное сердце Джози растаяло. – Да уж постарайся. Приятно видеть таких счастливых людей. Кстати, если ты собираешься объясниться, сейчас самое время. Она же скоро уедет. – Кто? – Деми сорвал полураспустившийся бутон, внезапно залившись краской. Его смущение позабавило маленькую Джо. – Хватит лицемерить. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду Элис. Послушай, Деми: я тебя люблю и хочу помочь; а кроме того, это так интересно – все эти влюбленные, свадьбы и все такое, как же пропустить такое развлечение? Послушай моего совета, выскажи свои чувства, как подобает мужчине, и заручись согласием Элис до ее отъезда. Деми засмеялся, услышав от маленькой девочки столь серьезный совет; тем не менее он пришелся ему по душе, и он продемонстрировал это, произнеся рассудительно, без обычной задиристости: – Спасибо за доброту, дитя. Но раз уж ты такая мудрая, не намекнешь, как именно я должен «объясниться», говоря твоим возвышенным языком? – Ну, знаешь ли, способы существуют разные. В пьесах влюбленные, как правило, встают на колени, но, если ноги у них длинные, это выглядит нелепо. У Теда всегда плохо получается, хотя я репетирую с ним часами. Можешь произнести: «Будь моей, будь моей!» – как тот чудак, который кидал огурцы через забор миссис Никльби[103] , – это если тебе проще все проделать весело и ненавязчиво; можешь обратиться к ней в стихах. Уверена, что уже обращался. – Джо, я правда люблю Элис, и мне кажется, она знает. Я хочу ей об этом сказать, но при одной мысли об этом теряю голову – а выставить себя идиотом не хочется. Я думал, ты подскажешь мне какой-нибудь удачный способ, ведь ты постоянно читаешь стихи и вообще такая романтичная. Деми пытался выражаться ясно, однако утратил достоинство и обычную сдержанность из-за томной озадаченности влюбленного – и теперь просил младшую сестренку научить его, как задать вопрос, ответ на который состоит из одного слова. Приезд счастливых кузенов смел все его продуманные планы и мужественные зароки еще немного подождать. Рождественская пьеса дала ему основания для надежды, а сегодняшнее выступление Элис наполнило его нежной гордостью; кроме того, увидев лучащихся счастьем новобрачных, он не выдержал и решил, что выскажет Элис свои чувства без малейшего промедления. Дейзи была его конфидентом во всем, кроме этого: чувство братской симпатии мешало ему поделиться с ней своими надеждами, ибо ее собственные пока оставались под запретом. Мать их достаточно ревниво относилась ко всякой девушке, к которой он выказывал расположение; Деми, впрочем, знал, что Элис ей по душе, а потому считал себя вправе взращивать свою любовь и хранил свой секрет, рассчитывая в ближайшее время им с нею поделиться. И вот, увидев Джози у розового куста, он внезапно понял, как можно разом положить конец всем своим душевным терзаниям; помощь девочки он был готов принять безоговорочно, как попавший в сеть лев принял помощь мышки[104] . – Я, пожалуй, напишу ей, – медленно заговорил он после паузы, по ходу которой оба пытались выдумать что-то новое и блистательное. – А, поняла! Замечательно! Ей как раз подходит – ведь ты же поэт! – воскликнула Джози, подпрыгнув. – Да ну тебя! Глупости какие! – забормотал смущенный воздыхатель, которого и привлекала, и пугала эта юная остроязыкая женщина. – Я читала в рассказе миссис Эджворт об одном влюбленном, который подарил своей даме три розы: бутон, полураскрывшийся цветок и розу в полном цвету. Не помню, какой из них она выбрала, но было очень красиво; Элис все это знает, потому что читали рассказ в ее присутствии. Здесь есть все три вида: оба бутона ты уже сорвал, теперь выбери самую изумительную розу, а я свяжу их в букетик и положу к ней в комнату. Она пойдет одеваться вместе с Дейзи, так что я очень ловко управлюсь. Деми немного подумал, не отрывая глаз от любимых цветов всех невест, а потом на лице его показалась улыбка, которая так сильно отличалась от его прежних улыбок, что Джози была тронута до глубины души и даже отвернулась, будто не имела права вглядываться в зарождение великой страсти, которая, пока не угаснет, дарует юноше божественное счастье. – Давай, – отвечал он коротко и сорвал розу в пышном цвету, завершив этим свое любовное послание. Джози, страшно довольная, что ее допустили к участию в этой романтической истории, завязала на стебельках изящный бантик – ей очень нравилось, каким получился этот последний букет; Деми же тем временем писал на карточке: Дорогая Элис, ты знаешь язык цветов. Согласишься ли ты добавить к своему наряду один из них или все – чтобы сегодня вечером я с новой силой ощутил гордость, любовь и счастье? Твой навеки, Джон. Передав карточку сестре, он произнес тоном, который заставил ее прочувствовать всю важность ее миссии: – Я тебе доверяю, Джо. Вся моя жизнь зависит от этого. Если ты меня любишь, радость моя, воздержись от шуток. Ответом стал поцелуй, обещавший очень многое; потом Дейзи упорхнула, а Деми остался мечтать среди роз. Мэри и Людмилу очаровали подаренные им букетики; дарительнице выпало счастье украсить теми же цветами одну темную головку и одну светлую – Джози выступила в роли горничной при туалете «наших невест», и это несколько смягчило ее разочарование по поводу отсутствия у них фаты. Элис никто не помогал одеться, ибо Дейзи была в соседней комнате с матерью, и даже их любящие глаза не видели, с какой нежностью был принят букетик, никто не видел слез, улыбок и зардевшихся щек – щеки бледнели и алели вновь по мере того, как девушка перечитывала записку и размышляла, что на нее ответить. В том, какой именно исход желателен ей самой, она не испытывала ни малейших сомнений, сдерживало ее лишь чувство долга, ибо дома дожидались тяжело больная мать и престарелый отец. В ней там нуждались, нуждались в помощи, которую она могла оказать после четырех лет усердной учебы. Любовь – это прекрасно, и собственный дом, где можно жить вместе с Джоном, казался ей раем на земле, однако – не сейчас. Поэтому Элис, сидевшая перед зеркалом, медленно отложила распустившуюся розу – она обдумывала один из главных вопросов в своей жизни. Проявит ли она мудрость и великодушие, если попросит его подождать, свяжет обещанием или даже выразит в словах любовь и восхищение, которые к нему испытывает? Нет; куда благороднее принести жертву в одиночку и не мучить его надеждой, которая может и не сбыться. Он еще молод, он забудет ее; она же станет добросовестнее исполнять свой долг, зная, что ее не ждет нетерпеливый возлюбленный. Глаза затуманились, рука надолго задержалась на стебле, который Джон очистил от шипов, но Элис отложила в сторону и полурасцветший цветок, а потом спросила себя, имеет ли право надеть хотя бы бутон. Рядом с другими он выглядел бледно и скромно, однако чувство самопожертвования, которое идет рука об руку с подлинной любовью, сказало ей, что нельзя подавать даже самой малой надежды, если нет уверенности, что потом можно будет дать больше. Элис сидела и грустно рассматривала символы сердечной привязанности, которые с каждым мигом становились ей все дороже, и при этом невольно прислушивалась к негромким голосам в соседней комнате. Открытые окна, тонкие перегородки и тихие летние сумерки – она невольно расслышала несколько слов, а потом уже не могла удержаться, ибо речь шла о Джоне. – Какая Людмила душенька – привезла нам всем по флакончику немецкого одеколона! Как раз то, что нужно в такой утомительный день! Проследи, чтобы Джон получил свой – он так любит одеколон! – Конечно, мамочка. А ты видела, как он вскочил, когда Элис закончила свою речь? Он обязательно подбежал бы к ней, если бы я не удержала. Еще бы, как ему не испытывать радости и гордости. Я все перчатки испортила, пока хлопала, и совсем забыла, что терпеть не могу, когда женщины выходят на трибуну, – она с первой минуты говорила так серьезно, непосредственно и мило! – Он тебе в чем-то признавался, доченька? – Нет, и я догадываюсь почему. Он у нас добрый и боится, что меня это расстроит. И зря! Но я его хорошо знаю, так что буду ждать и надеяться, что все у него пойдет хорошо. – Безусловно. Нет такой девушки, которая в здравом уме отказала бы нашему Джону, хотя он небогат и никогда не будет богатым. Дейзи, я давно хотела тебе сказать, как он поступил со своими деньгами. Он и мне сказал только вчера вечером, а с тобой поделиться я пока не успела. Отправил этого бедолагу, младшего Бартона, в больницу и оплачивал его лечение – ему там спасли зрение. Это стоило дорого. Но Бартон теперь может работать и обеспечивать стариков-родителей. А так он был в отчаянии – нищий, больной, а просить милостыню ему гордость не позволяла; наш славный мальчик узнал об этом, взял все свои сбережения и никому не проговорился, даже собственной маме, пока она на него не нажала. Элис не расслышала ответа Дейзи, ибо ее захлестнули собственные чувства – на сей раз счастливые, если судить по улыбке, которая озарила ее лицо, и решительному жесту, с которым она прижала бутон к груди, как будто говоря: «Он заслуживает хоть какой-то награды за этот благородный поступок – и он ее получит». Когда она вновь вслушалась в разговор, говорила миссис Мег – и все еще про Джона. – Кто-то мог бы его назвать неблагоразумным и непредусмотрительным, ведь у Джона средств не так много; но я считаю, что он мудро и надежно вложил первые свои деньги, ибо сказано же: «Благотворящий бедному дает взаймы Господу»[105] . Я была так рада и горда, что не стала его обижать, предлагая ему еще денег. – Он только потому и молчит, что порой ему нечем делиться. Он так честен, что ничего не попросит, пока не наберет значительной суммы, чтобы отдать ее другим. Вот только он забывает, что любовь – это все. Я знаю, что любовью он одарен щедро, вижу это и чувствую. Счастлива будет женщина, которой эта любовь достанется. – Ты права, доченька. Я сама считала точно так же и согласна была трудиться и ждать вместе с моим Джоном и ради него. – Она тоже согласится – надеюсь, они выяснят это между собой. Но она такая добрая, так верна своему долгу – боюсь, она откажется от своего счастья. А тебе бы хотелось, чтобы они были вместе, мама? – Всей душой; нет на свете девушки лучше и благороднее. Ничего иного я и желать не могу для своего сына, и я сделаю все, чтобы не утратить это прелестное, отважное создание. В сердце ее хватит места и для любви, и для долга, но им будет легче ждать, если ожидание будет взаимным, – а без ожидания, как ты понимаешь, не обойдется. – Мамочка, я так рада, что ты одобряешь его выбор, – по крайней мере, он будет избавлен от самого тяжкого разочарования. Тут голос Дейзи прервался, тихо зашелестели платья, а за этим последовало тихое бормотание, – судя по всему, мать заключила дочь в свои объятия, где та искала и обрела утешение. Больше Элис не вслушивалась – она закрыла окно, смущенная, но сияющая; обычно подслушивание наказывается, но в данном случае произошло иначе – то, что ей открылось, превзошло самые смелые ее надежды. Все разом переменилось, она поняла, что в сердце ее хватит места и для любви, и для долга, ей стало известно, что и мать и сестра с радостью примут ее в семью, а память о куда менее счастливой участи Дейзи, долгом испытательном сроке Ната, продолжительной отсрочке и возможной разлуке навсегда вернулась к ней с такой силой, что благоразумие предстало жестокостью, самопожертвование – сентиментальной причудой, а любой ответ, кроме истинной правды, – предательством в отношении возлюбленного. И вот полураспустившаяся роза оказалась рядом с бутоном, а потом, после недолгого промедления, Элис медленно поцеловала распустившийся цветок и добавила его к исполненному смысла букетику, а самой себе сказала с нежной торжественностью – и это прозвучало как клятва: – Я буду счастлива трудиться и ждать вместе с моим Джоном и ради него. Ее счастье, что Деми не было рядом, когда она прокралась вниз и присоединилась к толпе гостей, которые уже вливались в дом дружным потоком. Новообретенную лучезарность на ее обычно задумчивом лице легко было объяснить теми поздравлениями, которыми ее наградили за речь, а легкое возбуждение, проявлявшееся всякий раз, когда подходила новая группа джентльменов, скоро улеглось, ибо никто из них не обратил внимания на букет, красовавшийся у самого сердца, переполненного счастьем. Деми же тем временем сопровождал неких крайне именитых особ в прогулке по колледжу, помогал деду занимать их разговорами о сократовском методе обучения, Пифагоре, Песталоцци, Фрёбеле и прочих[106] , от всей души желая им оказаться на дне Красного моря, что неудивительно, потому что сердце его было переполнено любовью и розами, надеждами и тревогами. Он наконец-то довел «всевластных, всечтимых синьоров»[107] до Пламфилда и сдал с рук на руки дядюшке и тетушке Баэр – они чинно принимали гостей, причем один искренне радовался новым лицам и событиям, а вторая терпела мученичество с улыбкой – пожимала одну руку за другой, делая вид, что решительно не замечает того прискорбного факта, что дородный профессор Плок разместился прямо на шлейфе ее парадного и нарядного бархатного платья. Испустив долгий вздох облегчения, Деми огляделся в поисках своей возлюбленной. Большинству людей пришлось бы довольно долго вглядываться в толпу облаченных в белое ангелов, наводнивших гостиные, прихожую и кабинет, прежде чем обнаружить меж ними одного конкретного. Однако взгляд его моментально обратился – точно стрелка компаса к полюсу – к углу, где гладко зачесанная головка с короной из черной косы вздымалась, подобно голове королевы (так он подумал) над всеми прочими. Да, у самого горла ее был приколот цветок; один, два – о, благословенное зрелище! Деми увидел их через всю комнату и восторженно выдохнул, да так, что порыв ветра всколыхнул короткие кудряшки мисс Перри. Распустившуюся розу он не увидел – она скрылась в складке кружев, – но, наверное, в том, что блаженство охватывало его постепенно, был свой смысл, ведь иначе Деми мог смутить душевный покой присутствовавших тем, что кинулся бы к своему идолу – благо рядом не было Дейзи, чтобы ухватить его за полу фрака. Дородная дама, возжаждавшая новых сведений, перехватила его в этот животрепещущий миг, и он вынужден был с ангельским терпением, требовавшим куда более высокой награды, перечислять ей имена присутствовавших знаменитостей; беда в том, что некоторая его рассеянность и бессвязность речи заставили неблагодарную вдову прошептать первой же приятельнице, попавшейся ей после того, как Деми сбежал: – Я ни на одном из столов не видела вина, но готова поручиться, что юный Брук выпил лишнего. Вел он себя, милочка, как безупречный джентльмен, но совершенно ясно, что он несколько навеселе. Так оно и было! Вот только пьянило Деми вино куда более божественное, чем то, что когда-либо разливали на выпускном вечере, – хотя вкус его был знаком многим студентам колледжа; избавившись от общества пожилой дамы, Деми отправился на поиски юной, твердо решив, что обменяется с нею хотя бы словом. И вот он отыскал ее – она стояла у пианино, рассеянно листая ноты и беседуя с несколькими джентльменами. Скрыв нетерпение под маской ученой задумчивости, Деми занял позицию неподалеку, готовый прянуть к ней при первой возможности, гадая, почему пожилые люди так любят навязывать молодым свое общество, вместо того чтобы спокойно сидеть в уголке рядом со сверстниками. Упомянутые пожилые люди наконец-то удалились, но их место немедленно заняли двое нахальных юнцов – они принялись уговаривать мисс Хит отправиться с ними на Парнас потанцевать. Деми жаждал их крови, но вполне умиротворился, услышав последовавший за этим ее разговор с Джорджем и Долли, – получив отказ, они удалились не сразу. – Да уж, скажу тебе, мне все больше нравится идея совместного обучения, я бы даже не возражал против того, чтобы остаться здесь насовсем. Так учиться приятнее, даже урок греческого превращается в приключение, если в классе присутствуют очаровательные барышни, – объявил Тюфяк, которому пиршество ума всегда представлялось слишком пресным, и он рад был любой подливке. Сейчас же ему казалось, что он как раз ее и обнаружил. – Уж точно! Нам, молодым людям, нужно держаться настороже, или все награды достанутся вам. Вы сегодня выступили великолепно, мы слушали как зачарованные, хотя в помещении было так жарко, что никакой другой речи я бы просто не выдержал, – добавил Долли, изо всех сил стараясь вести себя галантно и предъявляя трогательное доказательство своей искренности: воротничок его размяк от жары, локоны развились, перчатки были испорчены бесповоротно. – Места всем хватит; книги можете оставить нам, а вам мы предоставим бейсбол, греблю, танцы и флирт – любимые ваши области науки, – мило откликнулась Элис. – Ах, вы к нам несправедливы! Не можем мы предаваться только этому, а кроме того, вы, барышни, с большой охотой осваиваете две последние «области», – парировал Долли, бросив на Джорджа взгляд, явственно говоривший: «Вот как я ее поддел!» – Некоторые из нас занимались этим в первые годы учебы. Но потом, как видите, мы отказались от этого ребячества. Не хочу вас задерживать, ведь вы спешите на Парнас. – Улыбка и кивок показали, что разговор окончен, а Элис с непосредственностью молодости радуется своей победе. – Получи по заслугам, Долл. И лучше не связывайся с этими головастыми девицами. Она тебя срежет так, что потом концов не соберешь, – заявил Тюфяк, удаляясь вразвалочку, – он объелся и потому стал ворчливым. – Ишь ты, какой язвительный! Голова у нее, между прочим, не лучше наших. Девушки просто быстрее взрослеют, но это еще не повод задаваться и читать нотации, как старая бабка! – пробормотал Долли, чувствуя, что принес собственных детей в жертву на алтарь неблагодарной Афины Паллады. – Пойдем лучше съедим что-нибудь. Я совсем обессилел от этих долгих разговоров. Старина Плок загнал меня в угол и довел до умопомрачения всякими Кантами и Гегелями[108] . – Я обещал Доре Уэст один танец. Нужно ее отыскать: она такая милочка и думает только об одном – как бы не сбиться с ритма. И мальчики, взявшись под руку, зашагали прочь, оставив Элис за чтением нот, – казалось, общество совершенно ее не интересовало. Когда она наклонилась вперед, переворачивая страницу, юнец, изнемогающий у другого края фортепьяно, увидел розу и от восторга лишился дара речи. В первый момент он только смотрел, а потом прянул вперед – занять долгожданное место, прежде чем явится очередная компания зануд. – Элис, поверить не могу – ты поняла? Как мне тебя благодарить? – пробормотал Деми, тоже склоняясь и якобы читая ноты – впрочем, не разбирая ни такта, ни слова. – Ш-ш! Не сейчас. Я все поняла, я этого не заслуживаю, мы еще слишком молоды, придется ждать, но… я очень счастлива и тронута, Джон! Мне остается лишь содрогаться при мысли, что могло бы последовать, но тут объявился Том Бэнгс и бодро воскликнул: – Ноты разглядываете? Как раз то, что нужно. Гости поразъехались, пора немного развлечься. У меня голова так и гудит от всех этих «логий» и «измов», которые тут весь вечер обсуждали. Спой, пожалуйста! У тебя такой милый голос! Я так люблю шотландские песенки! Деми бросил на него уничтожающий взгляд, но недалекий юноша не понял его смысла, а Элис, сообразив, что так можно будет дать выход не к месту разыгравшимся чувствам, тут же села за инструмент и исполнила песню, в которой заключался полный и внятный ответ: Давай повременим Старушка-мать, старик-отец В родимой стороне Дряхлеют, гаснут с каждым днем, Тоскуя обо мне, С трех коровенок не прожить, Уж больно тяжко им, Бросать негоже стариков: Давай повременим. Осталось мало им, боюсь: Забыв покой и сон, О близкой смерти все твердят – Аж сердце рвется вон. У нас, родной, все впереди, Но как же им одним? Нельзя мне бросить стариков: Давай повременим. Еще до того, как Элис допела первый куплет, в гостиной повисла полная тишина, а второй она и вовсе пропустила, боясь, что у нее пресечется голос – ибо глаза Джона были обращены на нее и показывали, что он осознал: она поет для него, и жалостливая баллада, по сути, содержит ее ответ. Он все понял именно так, как она и хотела, и улыбнулся такой счастливой улыбкой, что горло у Элис сжалось от переживаний и она резко поднялась из-за инструмента, сославшись на жару. – Да, ты устала. Пойдем, душенька, ты отдохнешь. И Деми решительно вывел ее в звездную ночь – а Том остался смотреть им вслед, моргая так, будто под носом у него только что взорвали петарду. – Ну ничего себе! Наш Дьякон нынешним летом зря времени не терял – а мне ни слова. Ух Дора и посмеется! И Том резво зашагал прочь – делиться с другими своим открытием. Никто никогда не узнал, какие именно слова прозвучали в саду, однако в тот вечер в семействе Брук не ложились долго, и если бы какой любопытствующий заглянул в окно, то увидел бы, как Деми принимает поздравления родных – он раскрыл им свою сердечную тайну. Джози очень гордилась своей ролью в этой истории и упорно утверждала, что это она составила эту партию; Дейзи была полна сердечнейшего участия и радости, а миссис Мег так радовалась, что, когда Джози удалилась, лелея в голове образ подвенечной фаты, а Деми отправился к себе в комнату блаженно наигрывать «Давай повременим», она заговорила про Ната, в конце разговора крепко обняла свою послушную долгу дочь и вознаградила ее такими словами: – Дождемся возвращения Ната, и тогда моя славная доченька тоже украсит свое платье белыми розами. ---------- Глава двадцатая. Жизнь за жизнь Глава двадцатая. Жизнь за жизнь Настали летние дни, они были полны радости и покоя и для молодых, и для старых – все наперебой оказывали подлинно пламфилдское гостеприимство своим счастливым гостям. Пока Франц и Эмиль вели деловые переговоры от лица дяди Германа и капитана Харди, Мэри и Людмила успели со всеми подружиться: они были совершенно не похожими друг на друга, но прекрасными и обворожительными девушками. Миссис Мег и Дейзи нашли в юной немке отменную домохозяйку – это пришлось им очень по душе – и дивно проводили время, осваивая новые рецепты, узнавая про обычай раз в год устраивать генеральную уборку и про добротное гамбургское полотно или обсуждая ведение хозяйства во всех его разновидностях. Людмила не только учила, но и училась и домой вернулась с массой новых и очень полезных идей в белокурой головке. Мэри успела посмотреть мир и была для англичанки девушкой необычайно общительной: она обладала множеством совершенств, что делало ее общество чрезвычайно приятным. Балластом ей служил неколебимый здравый смысл, а недавно приобретенный опыт опасностей и счастья порой делал ее слишком серьезной – это прекрасно дополняло ее природную жизнерадостность. Миссис Джо осталась чрезвычайно довольна выбором Эмиля и была уверена, что преданный и нежный лоцман обязательно приведет его в порт – хоть в безоблачную, хоть в штормовую погоду. Она опасалась, что Франц превратится в зажиточного бюргера-домоседа и больше уже ни к чему не станет стремиться, но скоро обнаружила, что любовь к музыке и прелестная Людмила внесли нотку поэзии в его занятую жизнь и не дают ей сделаться слишком прозаичной. Словом, она наконец успокоилась за судьбу двух этих мальчиков и радовалась их визиту с подлинной силой материнского удовлетворения; в сентябре они расстались с сожалениями, но полные надежд: мальчики отбывали в лежавшую перед ними взрослую жизнь. Только ближайшие родственники знали про помолвку Деми – общее мнение сводилось к тому, что пока жених и невеста слишком молоды и им остается лишь одно: любить и ждать. Они были так счастливы, что время для них, казалось, замерло; проведя вместе упоительную неделю, они мужественно расстались: Элис отправилась выполнять свой дочерний долг, с надеждой, которой предстояло укреплять ее и поддерживать во многих испытаниях, а Джон вернулся к работе, полный новоявленного рвения: теперь, когда впереди ждала такая награда, для него не осталось ничего невозможного. Дейзи радовалась их счастью и без устали выслушивала планы брата на будущее. Да и собственные воскресшие надежды скоро вернули ей те свойства, которые она ненадолго утратила, и она вновь стала жизнерадостным, деятельным существом, у которого для всех находились улыбка, доброе слово и предложение помощи; песни ее опять раздавались по всему дому, и мама ее радовалась тому, что против былой печали нашлось столь действенное средство. У милого нашего пеликана все еще оставались сомнения и страхи, но она мудро держала их при себе, измышляя всевозможные хитроумные испытания, которым подвергнет Ната, когда он вернется, а также строго следя за письмами, приходившими из Лондона: дело в том, что из-за моря прилетел некий загадочный намек, и душевное благополучие Дейзи будто бы отражало нынешнее приподнятое настроение Ната. Пройдя через период Вертера и примерив на себя роль Фауста – об этом своем опыте он говорил со своей Маргаритой так, будто по ходу дела познакомился с Мефистофелем, Блоксбергом и винным погребом Ауэрбаха, – теперь Нат чувствовал себя Вильгельмом Мейстером, проходившим ученичество у великих мастеров жизни[109] . Дейзи, знавшая всю правду о его мелких прегрешениях и искреннем раскаянии, только улыбалась в ответ на его письма, состоявшие из смеси любви и философии: она знала, что не может молодой человек, живя в Германии, не заразиться немецким духом. – Сердце у него без изъянов, а голова скоро прояснится, когда из нее выветрится весь этот туман табака, пива и метафизики. Англия пробудит в нем здравый смысл, а добрый соленый ветер унесет прочь все его глупости, – объявила миссис Джо, очень довольная тем, какие перспективы открываются перед ее скрипачом: его возвращение отложили до весны – что вызвало у него сильнейшие тайные сожаления, но весьма способствовало его профессиональному росту. Джози провела месяц на взморье вместе с мисс Камерон и с таким рвением усваивала уроки, что ее энергия, дарование и терпение легли в основание дружбы, которая в последующие бурные и блистательные годы стала для Джози неоценимым достоянием. Дело в том, что чутье не подвело маленькую Джо, и сценические таланты, присущие всем Марчам, расцвели и превратили ее в актрису, высоконравственную и всеми любимую. Том и его Дора дружно двигались в сторону алтаря; Бэнгс-старший так боялся, что сын его опять передумает и ринется в какую-то третью профессию, что с радостью согласился на его ранний брак – в этом он видел якорь, способный удержать переменчивого Томаса на одном месте. Упомянутый Томас не мог больше жаловаться, что его третируют: Дора относилась к нему с неизменными преданностью и обожанием, и жизнь его стала в результате столь прекрасна, что он утратил способность попадать в переделки, – все говорило о том, что он способен стать дельным человеком, наделенным ярко выраженным талантом к избранной им профессии. – Осенью мы поженимся и некоторое время поживем у моего отца. Папаша, знаете ли, уже немолод, мы с женой должны о нем позаботиться. А потом заведем собственное хозяйство. – Так звучала в тот период его любимая речь, обычно вызывавшая улыбки на всех лицах: дело в том, что мысль о Томми Бэнгсе как главе собственного «хозяйства» казалась всем его знакомым бесконечно забавной. Словом, дела обстояли превосходно, и миссис Джо начинала уже подумывать, что невзгоды ее на этот год закончились, – но тут возникло новое переживание. После долгого перерыва пришло несколько почтовых открыток от Дана, который в качестве обратного адреса писал: «Для передачи через М. Мейсон и т. д.». Таким образом он мог получать из дома столь желанные новости и передавать туда краткие послания, чтобы там никого не тревожило его длительное отсутствие. Последнее – его доставили в сентябре – было помечено: «Монтана», а содержание оказалось очень простым: Наконец добрался, вновь пытаюсь заниматься горным делом, но долго не задержусь. Всем удачи. Мысль о ферме оставил. О планах скоро сообщу. Здоров, занят и очень счастлив. Д. К. Если бы они знали, что означает толстая черта под словом «счастлив», открытка наполнилась бы для них особым красноречием; дело в том, что Дан вышел на свободу и немедленно отправился в вольные края, о которых так тосковал. Встретившись случайно со старинным приятелем, он, к восторгу последнего, согласился поработать штейгером[110] у него на руднике – даже общество грубоватых шахтеров было ему приятно, а тяжелый физический труд оказался особенно по душе после долгого заточения в мастерской по производству щеток. Дан часто брал в руки кирку и вступал в поединок с камнем и почвой, пока не выбивался из сил, – а это случалось очень быстро, ибо год в тюрьме сказался на его превосходной физической форме. Он страшно хотел вернуться домой, однако откладывал отъезд неделю за неделей – хотелось, чтобы из тела выветрился тюремный запах, а с лица исчезло затравленное выражение. Выжидая, он завел друзей среди мастеров и простых рабочих, и, поскольку никто тут не знал про его прошлое, он вновь, с радостью и признательностью, занял отведенное ему в мире место: теперь без прежней гордыни и без иных планов на будущее, кроме желания как-то где-то творить добро и расквитаться с прошлым. Однажды в октябре, в середине дня, миссис Джо решила устроить на своем письменном столе генеральную уборку, ибо снаружи моросил дождь, а в доме царил покой. Наткнувшись на послания Дана, она долго над ними размышляла, а потом аккуратно убрала их в ящик с ярлыком «Письма мальчиков» и сказала себе, между делом отправив в мусорную корзину одиннадцать просьб дать автограф: – Пора бы уже прийти очередной открытке – хотя, возможно, он просто явится сам, чтобы рассказать нам о своих планах. Мне страсть как хочется знать, чем он занимался в этом году и как у него дела теперь. Последнее желание исполнилось в течение часа: в комнату ворвался Тед – в одной руке газета, в другой сломанный зонтик, лицо взбудораженное. Он выпалил на одном дыхании: – Обвал в шахте – заперло двадцать человек – было не выбраться – жены рыдали – вода поднималась – Дан знал про старую штольню – рискнул жизнью – всех вывел – почти погиб – во всех газетах написали – я знал, что он станет героем – ура старине Дану! – Что? Где? Когда? Кто? Да не ори ты, дай почитать! – потребовала его мама, совершенно ошарашенная. Тед вручил ей газету и дал прочитать самой, часто перебивая, – скоро явился и Роб, которому тоже хотелось все узнать. История была вполне обыденная, однако мужество и самоотверженность всегда заставляют щедрые сердца трепетать и завоевывают восхищение; поэтому рассказ получился и достоверным, и воодушевленным, а имя Даниэла Кина, храбреца, который, рискуя собой, спас других, было в тот день у многих на устах. Лица друзей светились от гордости, когда они читали о том, что их Дан оказался единственным, кто среди возникшей сразу после трагедии паники вспомнил, что в шахту ведет старая штольня – она заколочена, но спастись можно только через нее, если успеть до того, как поднимется вода и шахтеры утонут; он спустился туда один, велев остальным дожидаться, пока он выяснит, все ли безопасно; услышал, как несчастные отчаянно борются за жизнь с другой стороны перегородки, и с помощью окликов и стуков указал им путь в нужное место; как потом он встал во главе спасательного отряда и, проявив недюжинный героизм, вывел всех вовремя. Его поднимали наверх последним, изношенная веревка порвалась, и он упал с высоты – сильно ушибся, но остался жив. Благодарные женщины целовали его перемазанное лицо и окровавленные ладони, мужчины унесли победителя прочь на руках, а владельцы шахты пообещали ему щедрую награду – если только он выживет! – Он не может не выжить! Выживет и, как только сможет двигаться, приедет домой, чтобы тут за ним ухаживали – если нужно, я сама за ним съезжу! Я всегда знала, что рано или поздно он совершит отважный и беспримерный поступок, если только не попадет на виселицу и не подвернется по глупости под пулю! – воскликнула взволнованная миссис Джо. – Поезжай, мама, и меня возьми с собой. Именно мне и положено ехать, ведь Дан очень любит меня, а я – его, – начал было Тед, который сразу сообразил, что поездка наверняка окажется как раз в его духе. Ответить его мама не успела – вошел мистер Лори, причем почти так же шумно и суматошно, как и Тедди Второй, и воскликнул, размахивая вечерней газетой: – Новости видела, Джо? Что скажешь? Мне прямо сейчас ехать за нашим храбрецом? – Было бы замечательно. Но может оказаться, что все совсем не так – слухи часто бывают лживыми. Может, через несколько часов мы услышим совсем другую версию этой истории. – Я телефонировал Деми: пусть выяснит все, что сможет; если это правда – немедленно отправляюсь в путь. Отличная выйдет поездка. Если он в состоянии путешествовать, я привезу его сюда, если нет – останусь за ним ухаживать. Он выкарабкается. Уж кого-кого, а Дана падение на голову не убьет. У него девять жизней, и он пока даже половины их не потратил. – Дядя, если вы поедете, можно я с вами? Ужасно хочется куда-нибудь съездить, и так будет здорово посмотреть на шахты и на Дана, услышать все подробности, помочь ему. Я умею ухаживать за больными. Правда, Роб? – воскликнул Тедди просительным тоном. – Истинная правда. Но если ты маме нужен тут, могу я съездить и помочь дяде, – ответил Роб со свойственным ему хладнокровием: он явно годился для такой поездки куда больше, чем взбалмошный Тедди. – Вы мне нужны оба. Мои мальчики постоянно попадают в беду, если не держать их у себя под боком. Других я удерживать не имею права, а вас точно не отпущу, потому что с вами обязательно что-то случится. В жизни еще не было такого года, как нынешний: сплошные кораблекрушения, свадьбы, потопы и помолвки – катастрофа за катастрофой! – воскликнула миссис Джо. – Да и не бывает иначе, мадам, если на руках у вас куча мальчиков и девочек. Полагаю, худшее позади, но начнется снова, когда эти юноши выйдут в большой мир. Вот тогда я готов оказывать поддержку, ибо вам понадобятся и помощь, и утешение – особенно если Тед сбежит рано, – рассмеялся мистер Лори, позабавленный ее жалобами. – Меня, похоже, уже ничем не удивишь, но я переживаю за Дана, и мне кажется, что кто-то должен к нему поехать. Там известно какая глушь, а ему может понадобиться особый уход. Бедолага, вечно ему достается! Впрочем, возможно, он в итоге «пооботрется», как когда-то говорила Ханна. – От Деми наверняка скоро будут вести, а потом я двинусь. С этими бодрыми словами мистер Лори удалился, а Тед, поняв, что маму не переубедишь, отправился следом – уговаривать дядю, чтобы тот взял его с собой. Новые сведения подтвердили старые и даже добавили им интереса. Мистер Лори двинулся в путь незамедлительно, и Тед поехал с ним в город, продолжая бесплодно упрашивать, чтобы ему дали съездить к его Дану. Он пропал на весь день; впрочем, мама его спокойно заметила: – Да ничего, просто подуется немного, потому что не по его вышло. Посидит с Томом или Деми, а вечером явится домой, голодный и присмиревший. Уж я-то его знаю. Но скоро оказалось, что удивить можно и ее: настал вечер, а Теда все не было, более того – его никто не видел. Мистер Баэр как раз отбывал на поиски пропавшего сына, когда принесли телеграмму, отправленную с одной из станций на пути следования мистера Лори: Обнаружил Теда в вагоне. Едет со мной. Подробности завтра. Т. Лоренс. – Тед сбежал раньше, чем ты, мамочка, полагала. Ну и ладно – дядя за ним присмотрит, а Дан будет страшно рад его видеть, – заметил Роб, когда миссис Джо опустилась в кресло, пытаясь свыкнуться с мыслью, что ее младшенький действительно в пути на Дикий Запад. – Непослушный мальчишка! Ух я его и накажу, если поймаю. Лори-то небось только подмигнул в ответ на эту выходку. Чего еще от него ждать? Они, бандиты, небось прекрасно проведут там время! Мне бы с ними поехать! Только ведь мой ненормальный сыночек небось ни халата с собой не взял, ни пальто. Так что, когда они вернутся, придется нам нянчить сразу двух пациентов – если они вообще вернутся. Эти скоростные поезда вечно падают в пропасти, горят или сходят с рельсов. Ах, Тед мой! Ненаглядный мой мальчик, как я могла отпустить его в такую даль? Миссис Джо, как и всякая мама, забыла за нежными причитаниями над счастливым негодником все свои суровые слова – а негодник на всех парах мчался через континент, страшно довольный успехом своего первого бунта. Мистера Лори страшно позабавило заявление, что на столь решительные действия Теда вдохновили его слова: «Если Тед сбежит» – а соответственно, весь груз ответственности лежит на его плечах. Мистер Лори безропотно принял на себя эту ответственность в тот самый миг, когда обнаружил спящего беглеца в одном из вагонов – багажа при нем не было, имелась только бутылка вина для Дана и щетка для ваксы для самого Теда; предчувствия миссис Джо оправдались – «два бандита» отлично провели время. Домой в должный срок доставили покаянные письма, и родители быстро перестали сердиться на Теда – всё перебили тревоги за Дана, который был очень плох и несколько дней не узнавал даже друзей. Потом он пошел на поправку, и все дружно простили негодника, когда он с гордостью доложил, что первые осознанные слова Дана звучали так: «Привет, Тед!» – причем Дан радостно улыбнулся, увидев склонившееся над ним знакомое лицо. – Я очень рада, что он поехал, и больше не буду его бранить. Ну так что мы положим Дану в посылку? Пытаясь справиться с нетерпеливым желанием поскорее заполучить больного в свои руки, миссис Джо посылала ему всякие полезные вещи – хватило бы на целую больницу. Скоро стали приходить обнадеживающие вести, и вот наконец врачи разрешили Дану ехать домой; он, впрочем, похоже, не спешил, хотя без устали слушал рассказы своих нянек. «Дан странным образом переменился, – писал Лори Джо, – и изменила его не только болезнь, но и что-то, что случилось раньше. Что именно – не знаю и расспросы оставляю тебе, однако из того, что он бормотал в бреду, я, боюсь, вынес, что в прошлом году он попал в какую-то очень неприятную историю. На вид он прибавил лет десять, но стал лучше, выдержаннее и бесконечно нам признателен. Мучительно видеть, каким алчным взглядом он смотрит на Теда – будто не может насмотреться. Сказал, что в Канзасе у него ничего не вышло, но в подробности не вдается, я же выжидаю. Здесь к нему относятся прекрасно, а для него такие вещи стали важны: раньше, как ты помнишь, он только фыркал в ответ на любые проявления чувств, а теперь стремится к тому, чтобы все хорошо о нем думали, и очень старается завоевать приязнь и уважение. Может, я и не прав. Скоро сама узнаешь. Тед на седьмом небе, поездка безусловно пошла ему на пользу. Позволишь мне взять его с нами в путешествие по Европе? Не нравится ему ходить пристегнутым к твоему фартуку – мне это в свое время тоже не нравилось, помнишь, примерно век назад я подбивал тебя сбежать вместе в Вашингтон? Не жалеешь, что не согласилась?» После этого задушевного письма живая фантазия миссис Джо разыгралась не на шутку – ей мерещились всевозможные злодеяния, напасти и муки, которые могли выпасть на долю Дана. Он пока был слишком слаб, чтобы можно было донимать его вопросами, но она пообещала, что вытянет из него все самые интересные откровения, когда его в целости и сохранности доставят домой: ее «подстрекатель» оказался самым интересным ее мальчиком. Она умоляла его приехать и на призывное письмо потратила времени больше, чем на самые захватывающие эпизоды из своих «опусов». Письмо это не увидел никто, кроме Дана; оно, однако, подействовало, и в один прекрасный ноябрьский день мистер Лори помог некоему слабому путнику выбраться из экипажа у ворот Пламфилда – и матушка Баэр приняла скитальца, точно блудного сына; что до Теда, на нем были совершенно несусветная шляпа и изумительные сапоги, и он плясал боевую пляску вокруг занятной группы. – Немедленно наверх и отдыхать; я теперь сестра милосердия, а этому призраку нужно поесть, прежде чем я ему позволю с кем-то разговаривать, – распорядилась миссис Джо, пытаясь скрыть, как шокировала ее эта коротко остриженная, бритая, исхудавшая бледная тень крепкого мужчины, которого она не так давно проводила из дома. Дан безропотно повиновался и улегся на просторную кушетку в приготовленной для него комнате, озираясь с безмятежностью больного ребенка, которого вернули в родную детскую, в материнские руки; новоявленная сестра милосердия кормила его, умывала и мужественно сдерживала вопросы, готовые сорваться с языка. Дан был слаб, утомился и скоро уснул; после этого она улучила минутку пообщаться с «бандитами», которых от всей души отругала и отчихвостила, расцеловала и расхвалила – и все это от всего сердца. – Джо, мне кажется, Дан совершил какое-то преступление и был наказан, – сказал мистер Лори, когда Тед отправился хвастаться своими сапогами и рассказывать сильно приукрашенные истории о радостях и опасностях шахтерской жизни. – С ним случилось что-то ужасное, и это его сломило. Когда мы прибыли, он был совершенно не в себе, я дежурил у его постели и узнал про его грустные скитания больше, чем кто бы то ни было. Он рассуждал про «тюремщика», какой-то след, мертвеца, Блэра и Мейсона, постоянно предлагал мне свою руку, спрашивал, соглашусь ли я и смогу ли его простить. Однажды, когда он был особо буен, а я сдерживал его, он притих ненадолго и стал просить меня «не надевать наручники». Да уж, страшновато было по ночам слушать, как он рассуждает про тебя и про Плам и умоляет отпустить его домой, чтобы он мог умереть там. – Нет уж, он не умрет, будет жить и раскаиваться во всех своих проступках, так что не надоедай мне этими зловещими намеками, Тедди. Мне-то все равно – даже если он нарушил все десять заповедей, я все равно на его стороне, и ты тоже: мы обязательно поставим его на ноги и сделаем хорошим человеком. Вижу я по выражению его лица, что жизнь его не баловала. Не говори никому ни слова, мы рано или поздно узнаем истину, – отвечала миссис Джо с неизменной приязнью к своему дурному мальчику, хотя услышанное ее сильно удручило. Несколько дней Дан отдыхал, к нему почти никого не пускали, но потом тщательный уход, бодрая обстановка и радость возвращения домой сделали свое дело, он стал больше похож на себя, хотя по-прежнему упорно молчал про то, что ему довелось пережить в последнее время, ссылаясь на запрет врачей много говорить. Многие стремились с ним повидаться, но он избегал всех, кроме самых старых друзей, и «наотрез отказывался распускать хвост», как выразился Тед, – его очень расстроило, что ему не дают похвастаться его храбрым Даном. – Любой на моем месте поступил бы так же, так что нечего тут надо мной кудахтать, – отвечал герой, который не гордился сломанной рукой, а стыдился ее, хотя на перевязи она выглядела весьма импозантно. – Дан, но разве тебя не радует, что ты спас двадцать человек, вернул женщинам их любимых мужей, сыновей и отцов? – спросила однажды вечером миссис Джо, когда они остались наедине – нескольких посетителей отправили восвояси. – Радует? Да я только потому и в живых остался, что об этом помнил; и да, лучше уж совершить такой поступок, чем стать президентом или еще какой большой шишкой. Никто и не догадывается, какое утешение думать, что я спас двадцать жизней и тем заплатил за… Тут Дан осекся, поняв, что в порыве чувств заговорил о том, что его слушательница понять не в силах. – Значит, я верно прочитала твои мысли. Как это прекрасно – спасти чужую жизнь, рискнув собственной, как вот ты, – и едва не лишиться ее… – начала было миссис Джо, сожалея, что порывистая речь, так характерная для прежнего Дана, внезапно оборвалась. – «Сберегший душу свою потеряет ее»[111] , – пробормотал Дан, уставившись на веселое пламя камина, которое озаряло комнату и играло красноватыми отсветами на его худом лице. Миссис Джо так опешила, услышав из его уст эти слова, что смешалась и лишь воскликнула радостно: – Так ты все-таки почитал книжечку, которую я тебе подарила, и сдержал обещание? – Почитал, хотя и не сразу, зато немало. Я пока еще немногое знаю, но готов учиться, а это уже большое дело. – Главное дело. Ах, дружочек, расскажи подробнее! Я чувствую, что на сердце у тебя лежит какой-то груз: позволь помочь тебе его нести – бремя сделается легче. – Об этом я знаю и хочу вам все рассказать, но простить некоторые поступки не можете даже вы, а если вы меня бросите, боюсь, я не выдержу. – Мать все может простить! Расскажи мне, а я даю слово, что никогда тебя не брошу, даже если от тебя отвернется весь свет. И миссис Джо крепко сжала обеими руками большую исхудалую ладонь, держала и молча ждала, пока это длительное пожатие обогреет сердце бедняги Дана и придаст ему мужества, чтобы заговорить. Сев в прежнюю свою позу – голова опущена на руки, – он медленно поведал ей все и ни разу не поднял взгляда, пока с уст не слетело последнее слово: – Теперь вы все знаете. Способны ли вы простить убийцу и держать в своем доме бывшего заключенного? Ответ ее был прост – она обняла его обеими руками, положила бритую голову на грудь, а глаза ее заволокло слезами, сквозь которые с трудом удавалось распознать в его глазах страх и надежду, от которых делалось больно. Это оказалось действеннее любых слов, и бедняга Дан приник к ней в безмолвной благодарности, чувствуя животворную силу материнской любви – божественного дара, который способен утешить, очистить и укрепить всякого, кто его взыскует. Две-три крупные горючие слезы спрятались в шерстяной шали там, где к ней прижалась голова Дана, и никто никогда не узнал, какой мягкой и уютной ему показалась эта шаль после жестких подушек, на которых он спал так долго. Душевные и телесные страдания сломили волю и гордыню, а груз, упавший с плеч, оставил по себе такое чувство облегчения, что Дан замер, наслаждаясь этим мигом в немом восторге. – Мальчик мой бедный, как же ты страдал весь этот год – а мы думали, что ты на воле, как ветер! Почему ты не послал нам весточку, Дан, не дал себе помочь? Или ты сомневался в своих друзьях? – спросила миссис Джо, забыв в порыве сострадания про все остальные чувства, – при этом она приподняла его лицо и заглянула с упреком в большие запавшие глаза, наконец-то не избегавшие ее взгляда. – Мне было стыдно. Легче было терпеть все самому, чем расстраивать и мучить вас, – а я знал, что вы будете мучиться, хотя и не подадите вида. Ничего, я привыкну. И Дан снова опустил взгляд, будто не в силах был смотреть, какая тревога и обеспокоенность проступили на лице его лучшего друга после его признания. – Да, мне больно, что ты совершил грех, но я от всей души радуюсь, горжусь и благодарю Бога за то, что грешник мой раскаялся, искупил вину и крепко усвоил этот горький урок. Знать правду не надо никому, кроме Фрица и Лори; им нельзя не сказать, а откликнутся они так же, как и я, – проговорила миссис Джо, мудро рассудив, что полная откровенность взбодрит Дана сильнее избыточного сострадания. – Нет, не так; мужчины не женщины, они не прощают. Но ничего. Пожалуйста, расскажите им все вместо меня – и покончим с этим. Мистер Лоренс, полагаю, и так уже знает – я много болтал в горячке, но он все равно был ко мне очень добр. То, что они все знают, я еще снесу, а вот Тед и девочки!.. Дан стиснул ей руку с таким умоляющим выражением на лице, что она тут же заверила его, что никто ничего не узнает, кроме двух старых друзей, – и Дан тут же успокоился, как будто застеснявшись внезапного порыва. – Кстати, это было не убийство, а самозащита; он напал первым, пришлось ударить в ответ. Я не собирался его убивать, но из-за этого, боюсь, переживаю меньше, чем следовало бы. Я за этот проступок заплатил сполна, а таким мерзавцам не место в этом мире – они указывают юношам дорогу в ад. Да, знаю, вы считаете, что это ужасные слова, но я ничего не могу с собой поделать. Мошенников я ненавижу не меньше, чем койотов, и всегда готов пустить в них пулю. Правда, наверное, было бы лучше, если бы он убил меня – моя жизнь все равно загублена. При этих словах на лицо Дана словно бы опустилась прежняя тюремная угрюмость, и миссис Джо перепугалась, ибо ей приоткрылось на миг, через какие терзания он прошел и остался живым, хотя и изувеченным до конца дней. В попытке обратить его мысли к чему-то более веселому, она бодрым голосом произнесла: – А вот и нет. Это испытание научило тебя ценить жизнь и использовать ее с большей пользой. Этот год не потрачен зря, может, для тебя он еще окажется самым плодотворным из всех. Попробуй осознать это и начать жизнь заново, а мы все тебе поможем, более того, твой проступок только укрепит нашу веру в тебя. Со всеми такое бывает, но мы не сдаемся и живем дальше. – Я никогда больше не буду прежним. Мне кажется, мне уже лет шестьдесят; сюда я добрался, а больше уже ничего не хочу. Позвольте мне остаться, пока не встану на ноги, а потом я уберусь прочь и никогда больше вас не побеспокою, – обреченно произнес Дан. – Ты слаб и поэтому плохо соображаешь; это пройдет, рано или поздно ты начнешь свою миссионерскую деятельность среди индейцев, с прежней энергией и новообретенными терпением и выдержкой, используя новые познания. Расскажи мне поподробнее про доброго капеллана, и Мэри Мейсон, и про эту даму, которая своими случайными словами так тебе помогла. Мне хочется знать про испытания моего мальчика все до последней мелочи. Подбодренный ее искренним участием, Дан просветлел и разговорился – в тот день она услышала всю историю этого горького года, и воспитаннику ее стало легче, когда он сбросил тяжкое бремя. Знай он, какие душевные муки причинил своей слушательнице, он удержался бы от рассказа, но она тщательно скрывала скорбь, пока не отправила его спать, утешенным и успокоенным, и только после этого выплакала душу, к великому изумлению Фрица и Лори, – изумление это прошло, только когда они услышали ту же историю и разделили ее горе; а потом все приободрились и стали держать совет, как они могут смягчить эту «катастрофу» – худшее из всех злосчастий этого года. ---------- Глава двадцать первая. Рыцарь Ауслауг Глава двадцать первая. Рыцарь Ауслауг После этого разговора Дан любопытным образом переменился. Казалось, с души его свалился тяжкий груз, и, хотя прежний неукротимый дух и брал над ним верх время от времени, он явно всеми силами старался проявлять любовь, признательность и уважение к не оставившим его друзьям, а выражалось это в новообретенном смирении и доверии, которые очень радовали их и очень помогали ему. Услышав от миссис Джо историю Дана, профессор и мистер Лори больше о ней не вспоминали, ограничившись крепким рукопожатием, взглядом, полным сострадания, скупым ободряющим словом, каким принято выражать сочувствие у мужчин, а также удвоенной доброжелательностью, которая не оставляла сомнений: прощение даровано. Мистер Лори немедленно обратился к влиятельным лицам, которых могла заинтересовать миссия Дана, и привел в действие механизм, который требует обильной смазки, если вы хотите сделать что-то с участием правительства. Мистер Баэр, с мастерством прирожденного педагога, обеспечил изголодавшийся мозг Дана пищей и помог ему разобраться в самом себе, продолжив начатую добрым капелланом работу столь по-отечески, что бедняга раз за разом повторял: я наконец-то обрел отца. Мальчики брали Дана на прогулки в экипаже и забавляли своими планами и проделками, а женщины, как молодые, так и старые, нянчились с ним и пестовали его – в итоге он ощутил себя султаном, окруженным толпой преданных слуг, готовых исполнить малейшее его желание. На Дана, который, как любой мужчина, очень боялся «сюсюканья» и раньше почти никогда не болел, это произвело сильнейшее впечатление, и он взбунтовался против настояния врача сидеть на месте. Потребовалось все влияние миссис Джо и все уловки девочек, чтобы удерживать его на диване все то время, пока заживали его поврежденная спина и разбитая голова. Дейзи готовила ему всевозможные лакомства, Нан следила за приемом лекарств, Джози читала вслух, скрашивая долгие часы бездействия, которые были для него так мучительны, а Бесс, чтобы его развлечь, принесла все свои рисунки и скульптуры и, по его особой просьбе, поставила рабочий стол прямо в его комнате и начала лепить голову буйвола, которую он ей когда-то подарил. Послеполуденные часы сделались для Дана самой желанной частью дня, и миссис Джо, сидевшая за работой рядом, в своем кабинете, наблюдала за неразлучным трио и любовалась этой прелестной картинкой. Девочкам льстил успех их усилий, и они лезли из кожи вон, чтобы время проходило занимательно, и при этом с женским тактом, которому большинство представительниц слабого пола обучаются, едва выйдя из пеленок, подстраивались под настроение Дана. Если он был в приподнятом настроении, в комнате звенел смех, если хандрил – они читали или занимались рукоделием в почтительном молчании, пока их смиренное терпение не развеивало его угрюмость, а если его донимала боль, они наклонялись над ним, «точно два ангелочка» (по его собственным словам). Джози он часто называл «маменькой», Бесс же так и осталась «принцессой», причем к двум кузинам он относился неодинаково. Джози иногда докучала ему своей заботливостью – длинными пьесами, которые любила читать вслух, и материнской воркотней, когда он нарушал предписания врача: дело в том, что ее так восхищала ситуация, когда венец творения находится у нее в руках, что, покорись он, она правила бы им железной рукой. Что до Бесс, Дан никогда не выказывал ни раздражения, ни нетерпения, когда она нежно ему пеняла, слушался ее с первого слова, старался, как мог, в ее присутствии показать себя с лучшей стороны и проявлял такой интерес к ее творчеству, что мог часами лежать и смотреть на нее, не уставая; при этом Джози читала ему со всем присущим ей мастерством, а он и не слышал. Наблюдавшая за этим миссис Джо прозвала их «Уна и лев»[112] , и это прозвание очень им подходило, хотя гриву льва обрили почти наголо, а Уна не пыталась накинуть на него ошейник. Старшие дамы участвовали в процессе лечения – приносили лакомства и исполняли все желания больного, – но у миссис Мег было много хлопот по дому, миссис Эми готовилась к поездке в Европу, намеченной на весну, а миссис Джо опять засасывал «водоворот», ибо за бурными домашними событиями она, как это ни печально, опаздывала сдать рукопись. Она сидела за письменным столом, перекладывая бумаги или задумчиво покусывая перо в ожидании, когда на нее снизойдет божественное вдохновение, но часто ей случалось забыть про вымышленных героев и героинь, потому что она увлекалась изучением сидевших перед ней живых моделей – а потому по случайным взглядам, словам и жестам распознала романтические настроения, которых больше никто не заметил. Портьеру, разделявшую комнаты, обычно отдергивали в сторону, поэтому группу в застекленном эркере было видно хорошо: с одной стороны – Бесс в серой блузе, возится с инструментами, с другой – Джози, у нее в руках книга, а между ними, на просторной кушетке, лежит, подпертый множеством подушек, Дан в разноцветном восточном халате – подарок мистера Лори, который больной носил, к большому удовольствию девочек, хотя сам предпочитал свою привычную куртку, «у нее нет этого проклятого хвоста, на который вечно наступаешь». Дан был обращен лицом к комнате миссис Джо, однако, похоже, совсем ее не видел – глаза его были прикованы к стройной фигурке: блеклый свет зимнего солнца озарял золотистую головку и изящные руки, ловко формовавшие глину. Джози было почти не видно – она яростно раскачивалась в кресле-качалке у изголовья кушетки, и тишину, как правило, нарушало лишь журчание ее девичьего голоса – за исключением тех моментов, когда вспыхивал неожиданный спор по поводу главы книги или головы буйвола. Что-то в больших глазах, которые казались больше и чернее обычного на бледном исхудалом лице и не отрывались от единственного предмета, постепенно начало завораживать миссис Джо, и она стала внимательно отслеживать все перемены их выражения. Было видно, что Дан не следит за развитием сюжета и часто забывает рассмеяться или вскрикнуть в забавные или волнительные моменты. Иногда глаза глядели нежно и тоскливо – и наблюдательница радовалась тому, что ни одна из барышень не способна перехватить этот опасный взгляд: стоило им заговорить, Дан его прятал; иногда они полыхали пламенем, лицо попеременно то краснело, то бледнело, несмотря на попытки скрыть это за нетерпеливым жестом или движением головы; но чаще всего взгляд был хмурым, печальным и суровым, как будто угрюмые глаза следили из темницы за неким запретным светом или развлечением. Выражение это появлялось у Дана на лице так часто, что вызывало тревогу у миссис Джо, ей очень хотелось пойти и спросить, что за горькое воспоминание омрачает ему эти тихие часы. Она знала, что преступление и последовавшее за ним наказание тяжким грузом лежат на его совести, но ведь юность, время и новые надежды способны даровать утешение, и поставленное тюрьмой клеймо постепенно перестает так уж сильно саднить. Порой уныние отступало и вроде бы проходило совсем – когда Дан перешучивался с мальчиками, беседовал со старыми друзьями или радовался поездке по снегу, которую предпринимали в погожий день. Отчего же тени так часто сгущались в обществе этих невинных, расположенных к нему девушек? Они, похоже, ничего не замечали, и стоило хоть одной из них взглянуть на него или заговорить, на лице его солнечным лучом, прорвавшимся сквозь тучи, загоралась ответная улыбка. Миссис Джо продолжала наблюдать, догадываться, делать открытия – пока случайное происшествие не подтвердило небезосновательности ее страхов. Однажды Джози ушла по делу, а Бесс, уставшая от работы, предложила занять ее место, если Дан хочет послушать чтение. – Хочу. На мой вкус, ты читаешь лучше, чем Джо, – она так торопится, что в глупой моей голове все перемешивается и она начинает болеть. Ты только ей не говори, она такая славная, такая умница, что сидит тут с таким медведем, как я. Для Бесс была подготовлена улыбка, когда она подошла к столу за новой книгой – предыдущую как раз дочитали. – Никакой ты не медведь, мы считаем, что ты ужасно хороший и терпеливый. Мама говорит, мужчине всегда тяжело в заточении – а уж тебе и подавно, ты же привык к свободе. Если бы Бесс не просматривала заголовки книг, то заметила бы, как съежился Дан – последние ее слова его будто ударили. Он не ответил, но другие глаза увидели и осознали, почему он выглядит так, будто отдал бы все, чтобы сейчас вскочить и умчаться вверх по склону холма – так он делал раньше, когда тяга к вольной жизни становилась непереносимой. Тронутая этим внезапным порывом, миссис Джо подхватила рабочую корзинку и перебралась к своим соседям из опасений, что может потребоваться громоотвод: Дан выглядел как грозовая туча. – Что будем читать, тетушка? Дану, похоже, все равно. Вы знаете его вкусы – посоветуйте что-нибудь спокойное, милое и короткое. Джози скоро вернется, – попросила Бесс, продолжая перебирать книги, наваленные кучей в середине стола. Прежде чем миссис Джо успела ответить, Дан вытащил из-под подушки потрепанный томик и, протянув его Бесс, сказал: – Почитай, пожалуйста, отсюда. Текст короткий и милый – мне он очень нравится. Книга открылась на нужном месте – похоже, третий рассказ перечитывали особенно часто, – и Бесс улыбнулась, разглядев его название. – Ого, Дан, вот уж не думала, что тебе понравится эта романтическая немецкая повесть. Там есть про сражения, но, если я правильно помню, она страшно сентиментальная. – Знаю, но я так редко читаю художественные книги, что для меня чем проще – тем лучше. Иногда под рукой вовсе нет ничего другого – я, кажется, уже выучил ее наизусть, и мне никогда не надоедают эти бойцы-герои, негодяи, ангелы и прекрасные дамы. Вот, прочитай сама «Рыцаря Ауслауг»[113] – тебе наверняка понравится. Эдвальд, на мой вкус, недостаточно крепок, зато Фродо – просто класс, а дух с золотыми волосами всегда напоминал мне про тебя. Слушая слова Дана, миссис Джо переместилась туда, где могла видеть его отражение в зеркале, Бесс же села напротив него и произнесла, подняв руки, чтобы заново завязать ленточку, державшую копну густых мягких кудрей у нее на затылке: – Надеюсь, Ауслауг ее волосы не докучали так, как мне мои – вечно они рассыпаются. Я сейчас. – Не завязывай, пожалуйста, оставь как есть. Мне очень нравится смотреть, как они блестят. У тебя голова отдохнет, и это так хорошо вписывается в историю, Златовласка! – попросил Дан, вспомнив ее детское прозвище; сейчас он куда сильнее походил на себя самого в детские годы, чем все последнее время. Бесс рассмеялась, встряхнула изумительными волосами и начала читать, радуясь возможности ненадолго спрятать лицо: дело в том, что комплименты всегда смущали ее, вне зависимости от того, кто их произносил. Дан внимательно слушал, а миссис Джо – ее глаза то и дело перебегали с иголки на зеркало – видела, не поворачиваясь, что он впивает каждое слово, будто усматривая в нем куда больше смысла, чем другие. Лицо его изумительно просветлело, и вскоре на нем появилось то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда славное или отважное деяние затрагивало лучшие струны его души. Звучала очаровательная история Фуке о рыцаре Фродо и прекрасной дочери Сигурда, то ли девушке, то ли духе, которая являлась возлюбленному в минуты опасностей и испытаний и в часы радости и побед – она указывала ему путь и оберегала от бед, наполняла его мужеством, благородством и правдолюбием, вела на ратные подвиги, склоняла к самопожертвованию ради любимых, заставляла преодолевать себя – для этого довольно было блеска ее золотых волос, которые сияли перед ним на поле брани, в мечтах и в опасностях, днем и ночью, – а после смерти он воссоединился с дивным духом, который ждал его, дабы принять и вознаградить. Из всех историй в книге именно эту последнюю Дан, судя по всему, любил сильнее всего, и даже миссис Джо удивилась тому, что он смог уловить нравственный посыл сквозь утонченную образность и возвышенный язык. Впрочем, вглядываясь и вслушиваясь, она вспомнила, что в душе Дана всегда таились сентиментальность и утонченность, точно золотая жила в камне: именно поэтому он умел распознать и оценить оттенки цвета на лепестках, грацию животного, мягкосердечие женщины, героизм мужчины и все те нежные узы, что связывают одно сердце с другим, – вот только выказывать это не спешил, ибо не знал слов, которыми можно было бы выразить предпочтения и устремления, унаследованные от матери. Душевные и телесные страдания смирили самые сильные его страсти, а атмосфера сочувствия и любви, окружавшая его ныне, очистила и согрела сердце – и он взалкал пищи, которой так долго не хотел и не получал. Это было слишком очевидно написано на его необычайно выразительном лице: полагая, что никто не видит, он позволил ему отразить томление по красоте, покою и счастью, которые для него воплощались в сидевшей перед ним невинной, прекрасной девушке. Постигнув этот печальный, но совершенно естественный факт, миссис Джо почувствовала укол в сердце, ибо понимала всю безнадежность подобного томления: девственно-белая Бесс и запятнанный грехом Дан были так же далеки друг от друга, как свет и тьма. Юную девушку не тревожили подобные мысли – это было явственно видно по ее полной безмятежности. Но много ли пройдет времени, прежде чем красноречивые взгляды раскроют ей правду? И каким это станет разочарованием для Дана, каким сокрушением для Бесс, которая столь же невозмутима, возвышенна и чиста, как ее мрамор, и любые мысли о любви гонит от себя с девической скромностью! «Как все это тяжело для моего бедного мальчика! Как могу я развеять этот сон и отобрать у него тягу к добру, которую он совсем недавно начал испытывать? Когда милые мои мальчики найдут себе место в жизни, ни за что я больше не соглашусь воспитывать других, ибо тут какое хочешь сердце разобьется, я больше не выдержу», – подумала миссис Джо, вшив подкладку в рукав пальто Тедди задом наперед – так озадачила и расстроила ее эта новая катастрофа. Рассказ скоро дочитали, и, когда Бесс откинула волосы назад, Дан с мальчишеским напором спросил: – Ну как, понравилось? – Да, очень мило, и я поняла, в чем его смысл. Но «Ундина»[114] все равно нравится мне больше. – Конечно, там все будто про тебя: лилии, жемчуга, души и чистая вода. Я раньше любил «Синтрама», но пристрастился к этому, когда… кхм… от меня в какой-то момент отвернулась удача. Он мне сильно помог, потому что он такой воодушевляющий и, как бы это сказать, с духовным смыслом. Бесс широко открыла голубые глаза, удивленная тем, что Дану может понравиться что-то «духовное», а потом лишь кивнула и ответила: – Тут есть симпатичные стишки, можно положить их на музыку. Дан рассмеялся: – Последний я иногда пел на закате, а мелодию сам придумал: Слушая небесный хор, Обратив свой светлый взор На живой и чистый свет, Помни, рыцарь, свой обет! – Я видел этот свет, – добавил он чуть слышно, взглянув на солнечный луч, танцевавший на стене. – Сейчас тебе больше вот это подходит. – И, спеша порадовать его своей заинтересованностью, Бесс прочитала своим мягким голосом: Раны, о рыцарь, скорей залечи, Силы, вернитесь в тело! И снова в бой, Отважный герой, Вперед, за правое дело! – Я не герой и никогда им не буду, да и «правое дело» – это не про меня. Ну да ничего страшного, почитай мне газету, пожалуйста. Я после этого удара по голове стал совсем глупым. Дан говорил мягко, но свет на лице его погас, он беспокойно ворочался, как будто в шелковых подушках торчали шипы. Заметив, что настроение его переменилось, Бесс тихонько отложила книгу, взяла газету и стала просматривать колонки в поисках чего-нибудь подходящего. – Про финансовый рынок тебе неинтересно, это я знаю, про музыку тоже. Вот тут про убийство – тебе раньше нравилось. Почитать? Один человек убил другого… – Нет! Одно-единственное слово, но оно прожгло миссис Джо огнем, и в первый момент она даже боялась смотреть в раскрывшее тайну Дана зеркало. А когда взглянула, он лежал неподвижно, закрыв глаза рукой, а Бесс безмятежно читала новости из мира искусств, вот только слушатель не разбирал ни слова. Ощущая себя вором, похитившим нечто очень ценное, миссис Джо скользнула обратно в свой кабинет, а вскоре туда же явилась и Бесс – доложить, что Дан крепко спит. Отправив племянницу домой и приняв твердое решение допускать ее сюда как можно реже, матушка Баэр целый час старательно размышляла, глядя на багряный закат, а когда звук из соседней комнаты призвал ее туда, она обнаружила, что притворный сон превратился в настоящий: Дан дышал тяжело, на щеках рдели пятна, на широкой груди покоился стиснутый кулак. Переполненная большего, чем когда-либо, сострадания, она придвинула к дивану стульчик, пытаясь понять, как выпутываться из этого затруднения, – и тут рука спящего соскользнула вниз, порвав шнурок, обвивавший шею. По полу покатился маленький футлярчик. Миссис Джо подобрала его и, поскольку Дан не проснулся, сидела, разглядывая, гадая, какое внутри спрятано сокровище: футлярчик был индейской работы, а порвавшийся шнурок – сплетен из трав, светло-желтый, с приятным запахом. «Не буду я больше лезть в душу этому бедняге. Починю шнурок, повешу на место – он и не узнает, что я видела его талисман». С этой мыслью она перевернула футлярчик, чтобы рассмотреть повреждения, – и на колени ей выпала карточка. Это была фотография, вырезанная, чтобы уместиться внутрь, внизу на ней стояла надпись: «Моя Ауслауг». В первый миг миссис Джо показалось, что это ее изображение – такие были у всех мальчиков, – но когда слетела покрывавшая портрет тонкая бумага, она поняла, что это фотография Бесс, которую Деми сделал в тот памятный счастливый летний день. Никаких сомнений не осталось, миссис Джо со вздохом положила фотографию на место и собиралась вернуть Дану на грудь, чтобы не выдать себя ни единым стежком, но, нагнувшись над ним, увидела, что он смотрит на нее в упор, причем выражение его лица поразило ее сильнее, чем все те странные гримасы, которые она видела раньше на этом переменчивом челе. – Рука твоя соскользнула, и эта штука упала. Я собиралась положить на место, – объяснила миссис Джо, чувствуя себя нашкодившим ребенком, которого поймали с поличным. – Вы видели карточку? – Да. – Знаете теперь, какой я дурак? – Да, Дан, и я так расстроена… – За меня не переживайте. Все в порядке, я даже рад, что вы узнали, хотя сам и не собирался говорить. Понятное дело, это всего лишь моя дикая фантазия, ничего из этого никогда не выйдет. Я и не мечтал. Господи, да чем этот ангелочек может для меня быть, кроме того, чем уже стал – этакой мечтой обо всем, что есть хорошего и прекрасного? Миссис Джо, которого тихая покорность в его взгляде и тоне тронула сильнее любого страстного пыла, произнесла лишь, глядя на него с несказанным сочувствием: – Да, это тяжело, дружок, но по-другому быть не может. Ты достаточно мудр и отважен, чтобы это понимать, так что пусть эта тайна останется между нами. – В этом я клянусь! Не выдам ни словом, ни взглядом. Никто ни о чем не догадывается, а если никому от этого не хуже, что дурного в том, что я это храню и утешаюсь этой дивной фантазией? Только она и помогла мне сохранить рассудок в этом проклятом месте! Лицо Дана оживилось, он спрятал потертый футлярчик, словно говоря, что никому не позволит его отобрать. Стремясь узнать все до конца прежде, чем обратиться к нему с советом или утешением, миссис Джо негромко произнесла: – Храни его, а мне расскажи подробнее про свою «фантазию». Раз уж я случайно раскрыла твою тайну, поведай, с чего все началось и как я могу облегчить твое бремя. – Вы будете смеяться, но мне все равно. Вы же всегда выведывали наши секреты и помогали с ними разобраться. Сами знаете, книги меня никогда не интересовали, но в этом узилище, где меня терзал дьявол, нужно было как-то удерживаться от помешательства, а потому я прочел обе книги, которые вы мне дали. В одной не понимал ни слова, пока тот добрый старик не показал, как ее нужно читать, зато вторая – вот эта – стала настоящим утешением. И позабавить могла, и звучала мило, прямо как стихи. Мне нравились все рассказы, но больше всего «Синтрам». Вон, глядите, как страницы истрепались! А потом я дочитал до этого, а в нем будто бы отражалась эта другая счастливая часть моей жизни, последнее лето здесь. Дан осекся, слова замерли на губах, а потом, после протяжного вздоха, продолжил – казалось, ему трудно делиться глупой романтической сказкой про девушку, фотографию и наивную историю, придуманную там, во мраке узилища, которое было для него страшнее Дантова ада – пока тот не обрел свою Беатриче[115] . – Спать я не мог, нужно было о чем-то думать, вот я и воображал себе, что я – Фолько, и различал сияние волос Ауслауг в закатном блеске на стене, в луче фонаря стражника, в первом свете утренней зари. Потолок в камере был высокий. Мне виден был кусочек неба, иногда на нем появлялась звезда, и она была ничем не хуже лица. Мне очень дорог был этот клочок лазури, и когда на него набегало белое облако, мне казалось, что в мире нет ничего прекраснее. Я, похоже, совсем ума лишился, но эти мысли и видения помогали мне держаться, и для меня они были истинной правдой, я не мог от них отказаться. Милая блистающая головка, белое платье, глаза, как звезды, и нежная тихая повадка, которая возвышала ее надо мной, точно луну в небе. Не отбирайте у меня это! Да, это всего лишь фантазия, но каждому мужчине нужно что-то любить, а мне милее любить такой вот дух, чем любую из обычных девушек, которым я, может, и интересен. Тихое отчаяние в голосе Дана ножом вонзалось в сердце миссис Джо, но, поскольку надежды не было, она ее и не подавала. При этом она чувствовала, что он прав и что эта несчастная привязанность способна возвысить и очистить его, как ничто другое. Редкая женщина согласилась бы сейчас выйти за Дана, а та, что согласилась, не помогла, а помешала бы в той борьбе, которой для него всегда будет жизнь; легче в одиночестве сойти в могилу, чем стать таким, каким, как подозревала миссис Джо, был его отец – беспринципным роковым красавцем, оставившим за собой не одно разбитое сердце. – Да, Дан, будет правильно, если ты сохранишь эту невинную фантазию – тем более что она способна помочь и утешить – до тех пор, пока тебе не выпадет настоящее и досягаемое счастье. Хотела бы я дать тебе надежду, но мы с тобой оба знаем, что отец бережет это милое дитя как зеницу ока, а мать гордится им до глубины души, так что, даже если появится совершенно безупречный возлюбленный, вряд ли они сочтут его достойным своей дочери. Пусть она останется для тебя яркой звездой в небесной выси, пусть ведет тебя по жизни и укрепляет твою веру в Небеса. Тут миссис Джо осеклась; так жестоко ей казалось сокрушать слабую надежду, светившуюся в глазах Дана, что, подумав о его тяжкой жизни и одиноком будущем, она не смогла и дальше читать нравоучения. И это решение оказалось мудрым, потому что ее искреннее участие смягчило тяжесть потери, и Дан очень скоро заговорил вновь, и в голосе его звучала мужественная готовность принять неизбежное; миссис Джо стало ясно, что он честно предпринимает усилия отказаться от всех надежд, удовольствовавшись бледной тенью того, что для кого-то другого могло бы предстать счастливой возможностью. Их разговор в сумерках оказался долгим и серьезным; вторая тайна связала их даже крепче, чем первая, ибо не было в ней ни позора, ни греха – только нежная боль и долготерпение, способные превратить в святого или героя человека куда более испорченного, чем бедный наш Дан. Когда наконец они встали, услышав призыв колокольчика, закатное пламя уже угасло и в зимнем небе сияла над заснеженным миром единственная звезда – крупная, нежная и чистая. Приостановившись у окна, прежде чем опустить штору, миссис Джо бодро произнесла: – Иди посмотри, как прекрасна вечерняя звезда, раз уж ты так ее любишь. – И когда Дан встал у нее за спиной, высокий и бледный, призрак прежнего себя, она тихо прибавила: – И запомни, дружок, пусть прекрасная дева тебе и заказана, твой старый друг всегда рядом – он будет любить, верить и молиться за тебя. На сей раз ей воздалось сполна, и хотя она никогда не ждала награды за свои заботы и тревоги, награда была ей дарована, когда сильная рука Дана обвила ее талию и он произнес голосом, давшим ей понять, что труды ее не пропали даром, она успела выхватить этот уголек из пламени: – Этого я никогда не забуду, ведь друг этот спас мою душу, так что теперь я дерзаю поднять глаза к небу и произнести: «Благослови ее, Господи!» ---------- Глава двадцать вторая. Занавес падает окончательно Глава двадцать вторая. Занавес падает окончательно – Я, честное слово, будто живу на пороховом погребе и никогда не знаю заранее, где именно прогремит взрыв и я взлечу на воздух, – сказала сама себе на следующий день миссис Джо, шагая на Парнас, чтобы намекнуть сестре, что самой очаровательной из юных сиделок стоит, пожалуй, вернуться к своим мраморным богам, чтобы ненароком не нанести живому герою еще одну рану. Никаких тайн она не выдала, хватило единственного намека, ибо миссис Эми оберегала дочь, точно бесценную жемчужину, и тут же придумала очень простой способ ее спасти. Мистер Лори собирался в Вашингтон по делам Дана и с радостью согласился взять с собой и родных, – стоило как бы между делом подать ему эту идею. Заговор завершился успехом, и миссис Джо вернулась домой, как никогда сильно ощущая себя предательницей. Она ждала взрыва, однако Дан принял новости с таким спокойствием, что стало ясно: он и до того не питал ложных надежд – миссис Эми навеки осталась при убеждении, что ее романтическая сестра все напутала. Если бы она видела лицо Дана, когда Бесс пришла с ним попрощаться, ее материнский взгляд сумел бы разглядеть куда больше, чем увидела ничего не подозревавшая девушка. Миссис Джо трепетала от страха, что Дан себя выдаст, но уроки самообладания ему преподавали в самой суровой школе, и он прошел тяжкое испытание почти без единого сбоя – был лишь один момент, когда он взял обе ее руки в свои и с чувством произнес: – До свидания, принцесса. Если нам не суждено больше встретиться, вспоминай иногда своего старого друга Дана. Она же, растроганная пережитыми им опасностями и тоской у него на лице, отвечала с несвойственной ей теплотой: – Как я могу тебя забыть, если ты заставил нас всех так тобою гордиться? Благослови Господь твое начинание – и возвращайся обратно! Она подняла на него лицо, исполненное искренней приязни и нежного сожаления, – и все то, что ему вот-вот предстояло потерять, встало перед ним с такой отчетливостью, что Дан не удержался от искушения заключить «милую золотистую головку» в свои ладони и со скомканным «до свидания» запечатлеть на ней поцелуй; после этого он поспешно ушел в свою комнату – она показалась ему тюремной камерой, но без единого клочка неба, который мог бы его утешить. Эта краткая ласка и стремительный уход напугали Бесс: с безошибочным девичьим чутьем она ощутила в этом поцелуе нечто доныне неведомое и посмотрела Дану вслед, не к месту покраснев, с новой тревогой во взгляде. Миссис Джо заметила это и, опасаясь услышать вполне естественный вопрос, ответила на него заранее: – Прости его, Бесс. Он пережил тяжкие испытания, и теперь ему тягостно расставаться со старыми друзьями; ты же знаешь, он может и не вернуться из тех диких мест, в которые отправляется. – Ты про падение и опасность смерти? – невинно поинтересовалась Бесс. – Нет, дружок. Я про беды куда серьезнее. Вот только больше этого я тебе сказать не могу – кроме разве одного: он перенес все с мужеством, так что относись к нему с уважением и доверием – как и я. – Он потерял кого-то, кого любил. Бедняжка Дан! Нужно проявлять к нему особую доброту. Бесс не задала следующего вопроса, удовлетворившись, видимо, собственной разгадкой тайны – и разгадка была настолько близка к истине, что миссис Джо подтвердила ее кивком и позволила девочке уйти в убеждении, что причиной разительных перемен, которые все подметили в Дане, стала некая романтическая утрата и связанная с этим тоска – именно поэтому он так неохотно говорил о минувшем годе. А вот умиротворить Теда оказалось не так просто: непривычное молчание Дана доводило его до отчаяния. Мама наказала ему не приставать к Дану с расспросами, пока он не оправится, но надвигавшийся отъезд Дана обернулся для Теда навязчивой мыслью получить полный, точный и удовлетворительный отчет о его приключениях, невероятно – в этом Тед не сомневался – захватывающих, это Тед понял из тех слов, которые Дан обронил в бреду. И вот в один прекрасный день, когда поблизости никого не было, мастер Тед вызвался поразвлекать больного, причем подошел к делу так: – Послушай, старина, если не хочешь, чтобы я тебе читал, придется тебе самому поговорить и рассказать мне про Канзас, фермы и все такое. Что было в Монтане, я знаю, но про то, что этому предшествовало, ты будто бы забыл вовсе. Давай выкладывай, – начал он с решимостью, которая как по волшебству развеяла угрюмость Дана. – Нет, не забыл, только никому, кроме меня, это не интересно. Я даже не смотрел фермы – сразу отказался от этой мысли. – Почему? – Другие дела отвлекли. – Какие? – Ну, например, изготовление щеток. – Хватит придуриваться. Говори правду. – Я их правда изготавливал. – Зачем? – Чтобы не натворить бед, в частности. – Ну знаешь, из всех твоих чудачеств – а их у тебя на совести много – это самое чудаковатое! – воскликнул Тед, ошарашенный и обескураженный этим открытием. Впрочем, отступаться он был не намерен и решил попробовать снова: – А каких бед, Дан? – Не твое дело. Мальчикам это знать ни к чему. – Но я хочу знать, страшно хочу, я ведь твой друг, и ты мне страшно дорог. Всегда так было. Ну давай, колись. Люблю страшные истории. А уж я обещаю держать рот на замке, если ты не хочешь, чтобы другие проведали. – Правда? – И Дан посмотрел на него, пытаясь предугадать, как изменится это мальчишеское лицо, если он раскроет правду. – На кулачках поклянусь, если хочешь. Я знаю, это было здорово, и страшно хочу послушать. – Любопытный, прямо как девчонка. Даже сильнее некоторых – Джози и… и Бесс меня ни о чем не спрашивали. – Так им же неинтересно про драки и всякие такие штуки; им лучше про шахты, героев – в таком духе. Меня это тоже занимает, и я страшно тобой горжусь, но я же по глазам вижу, что до этого было что-то еще, и я не успокоюсь, пока не выясню, кто такие Блэр и Мейсон, кому попало, кто сбежал и все прочее. – Что? – вскричал Дан, да таким тоном, что Тедди подпрыгнул. – Ну, ты про что-то такое бормотал во сне, а дядя Лори гадал, в чем дело. И я тоже. Ну ладно, если не помнишь, так и не надо. – Что я еще говорил? Надо же, чего только не наплетешь, когда у тебя мозги отключились. – Я больше ничего не слышал, но это явно было что-то интересное, вот я об этом и упомянул – так, чтобы освежить твою память, – крайне вежливо произнес Тедди, ибо брови Дана мрачно сошлись у переносицы. После этого ответа лицо его просветлело, и, глянув на мальчика, который так и ерзал на стуле от нетерпения, Дан решил позабавить его игрой в недомолвки и полуправды – так можно удовлетворить его любопытство и обрести покой. – Так, посмотрим. Блэр – парень, с которым я познакомился в поезде, а Мейсон – один бедолага, который был со мной в… ну, типа, в больнице, куда я попал. Блэр сбежал к своим братьям, а Мейсону, скажем так, попало, потому что он там умер. Как, устраивает? – Совсем нет. Почему Блэр сбежал? И от кого попало этому второму? Наверняка драка была – верно? – Да! – Кажется, догадываюсь из-за чего. – Так я тебе и поверил! Ну попробуй угадать. А я позабавлюсь, – сказал Дан, симулируя легкость, которой на самом деле не ощущал. Тед, довольный, что ему позволили высказаться, тут же изложил мальчишеский вариант отгадки, который давно уже лелеял в сердце, – ему казалось, что это недалеко от истины: – Можешь не подтверждать моих догадок, если они окажутся правильными, но ты дал слово молчать. Я все пойму по твоему лицу и никогда не проболтаюсь. Ну поглядим, прав я или нет. Они там занимались всякими лихими делами, и сдается мне, ты тоже в этом участвовал. В смысле, не грабил дилижансы, не вступал в ку-клукс-клан[116] – ничего такого; ты защищал поселенцев, повесил какого-нибудь гада, а нескольких, может, даже и перестрелял – настоящему мужчине иногда ведь приходится, в целях самообороны. Ага! Вижу, что угадал. Не говори ничего – я все вижу по блеску в глазищах да по сжатому кулачищу. И Тед аж загарцевал от радости. – Ну, гони жеребца дальше, старина, только с дороги не сбейся, – предложил Дан, которому некоторые из этих бессвязных слов доставляли неожиданное утешение – ему страшно хотелось подтвердить те, которые являлись правдой, но он не решался. Он мог бы признаться в своем преступлении, но не в последующем наказании, потому что чувство позора все еще угнетало его душу. – Я знал, что угадаю: меня не проведешь! – начал Тед с таким гордым видом, что Дан не выдержал и усмехнулся. – У тебя небось теперь груз с души свалился? Ну, расскажи мне все, ничего тебе не будет – или ты дал слово молчать? – Дал. – Ну тогда не надо. – Лицо у Теда вытянулось, однако через миг он снова стал самим собой и с видом светского человека произнес: – Ничего страшного, я все понимаю, вопрос чести, молчание до гроба и все такое прочее. Рад, что ты заступился в больнице за своего приятеля. Ты скольких человек убил? – Только одного. – Дурного, конечно? – Отъявленного мерзавца. – Ну так не хмурься: я ничего против не имею. Я бы и сам, не раздумывая, набросился на этих кровожадных ублюдков. А потом тебе, полагаю, пришлось скрыться и сидеть тихо. – Очень тихо и очень долго. – Но все закончилось хорошо, ты вернулся на шахту и совершил этот замечательный подвиг. Слушай, я считаю, что все это страшно интересно и почетно. Рад, что все узнал, но не проболтаюсь. – Уж постарайся. Послушай, Тед, допустим, ты убил бы человека – тебе это как? В смысле, разумеется, дурного. Парнишка уже открыл было рот, чтобы произнести: «Да запросто», однако осекся – что-то в лице Дана заставило его передумать. – Ну, если бы из воинского долга или из самозащиты, так, наверное, и ничего страшного, а вот если по случаю, в припадке ярости, я бы, наверное, сильно переживал. Меня бы наверняка преследовала его тень и грызла совесть, как Арама и всех этих молодцов[117] . Но с тобой же не так, да? Бой был честный? – Да, и я был прав, но лучше бы без этого. Женщины иначе смотрят на эти вещи, их они ужасают. Оно тяжело – ну да не важно. – А ты им не говори – они и переживать не будут, – посоветовал Тед, кивая с видом человека, искушенного в обращении с противоположным полом. – А я и не собираюсь. И ты давай держи свои соображения при себе, потому что некоторые из них ни к селу ни к городу. А теперь почитай, если хочешь. На этом разговор прекратился, но Теда он сильно утешил: выглядел он после этого важным, как филин. Несколько недель прошли спокойно – вот только Дана мучила необходимость выжидать, а когда наконец стало известно, что все документы готовы, он начал рваться в дорогу, чтобы забыть за тяжелым трудом неосуществимую любовь и жить для других, если уж нельзя для себя. И вот в одно непогожее мартовское утро наш Синтрам покинул дом, забрав с собой кобылу и собаку, и вновь устремился навстречу врагам, которые одержали бы над ним верх, не будь с ним помощи Небес и человеческого сострадания. – Ах ты господи! Похоже, вся жизнь состоит из одних только расставаний, а чем старше становишься, тем тяжелее они даются, – вздохнула миссис Джо неделю спустя – в тот вечер она сидела в длинной гостиной на Парнасе, куда они пришли, чтобы поприветствовать вернувшихся путешественников. – Но и из встреч тоже, душенька: мы здесь, и наконец-то должен приехать Нат. Во всем надо искать хорошее, как говаривала мумуля, – вот и утешишься, – отвечала ей миссис Эми, радуясь, что она опять дома и никакие волки не бродят больше вокруг ее драгоценных овечек. – Я в последнее время столько нервничала, что не могу не ворчать. Все думаю: что Дан почувствовал, когда не увидел вас напоследок? Решение мудрое, но ему так было бы приятно в последний раз поглядеть на знакомые лица, прежде чем отправляться в дикие края, – с сожалением произнесла миссис Джо. – Так оно было куда лучше. Мы оставили ему записки и все, что, по нашему мнению, может ему понадобиться, а сами ускользнули еще до его прихода. Бесс явно почувствовала облегчение, а уж я и подавно. Тревожная складка на белом лбу миссис Эми разгладилась – она улыбнулась дочери, которая чему-то звонко смеялась вместе с кузинами. Миссис Джо покачала головой, – похоже, хорошее найти оказалось непросто; однако поворчать еще ей не дали, потому что вошел мистер Лори, явно чем-то очень довольный. – Сейчас будет показана новая картинка. Повернитесь-ка все к музыкальной гостиной, добрые мои друзья, сейчас поглядим, как она вам понравится. Назвал я ее «Всего лишь скрипач», как книгу Андерсена. А вы бы какое выбрали название? С этими словами он распахнул широкие двери – прямо за ними стоял молодой человек: лицо сияет, в руке скрипка. Название картины все угадали разом, раздались крики: «Нат! Нат!» – все вскочили с мест. Но первой до Ната добежала Дейзи, а по дороге, похоже, обронила свою обычную сдержанность, потому что прижалась к нему, рыдая от потрясения, изумления, радости – снести их молча ей не удалось. Все дальнейшее определилось этим нежным и судорожным объятием, потому что хотя миссис Мег поспешно отстранила дочь, но тут же сама заняла ее место; Деми с братской приязнью пожимал Нату руку, а Джози танцевала вокруг, точно три ведьмы Макбета в одном лице[118] , и выпевала трагическим тоном: – Уличным был музыкантом, ныне – второй скрипач. Первым станешь потом. Ура Нату, ура! В ответ раздался смех, и настроение сделалось веселым и непринужденным. Последовала привычная канонада вопросов и ответов, мальчики восхищались белокурой бородой и заграничной одеждой Ната, а девочки – его новообретенной импозантностью, ибо он окреп на славной английской говядине с пивом и посвежел от морских ветров, стремительно домчавших его домой; что до представителей старшего поколения, они радовались его первым успехам на профессиональном поприще. Разумеется, всем очень хотелось послушать его игру, и, когда языки притомились, Нат с радостью показал все, на что способен, удивив даже самых ярых скептиков своими музыкальными успехами, а кроме того – энергией и самообладанием, которые полностью изменили робкого и застенчивого юношу. А под конец, когда скрипка – самый одушевленный из всех инструментов – допела самую дивную свою песню без слов, Нат произнес, глядя на лица старых друзей с (как это называл мистер Баэр) «расчувствовавшимся» выражением счастья и удовлетворения: – А теперь позвольте исполнить одну вещь, которую вы все помните, хотя и любите меньше меня. И, встав в позу, которую обессмертил Уле Булль, он заиграл уличную мелодию, которой потешил их в первый вечер своего пребывания в Пламфилде. Все ее вспомнили и подхватили жалостливый припев, который очень точно выражал его собственные чувства: Грустно на сердце и тяжко, Я в краю чужом, Где плантация родная? Где ты, отчий дом? – Вот теперь мне полегчало, – объявила миссис Джо, когда через некоторое время они шагали вниз по склону холма. – Толк вышел не из всех мальчиков, но этот, как мне кажется, преуспеет, и терпеливая Дейзи дождется своего счастья. Нат – плод твоих трудов, Фриц, и я поздравляю тебя от всей души. – Ах, в наших силах лишь посеять зерно с верой, что оно упадет на плодородную почву. Посадил его, может, и я, но ты следила, чтобы его не склевали птицы, а братец Лори обильно его поливал. Словом, урожай – это наша общая заслуга, порадуемся ему, душа моя, пусть он и не чрезмерно обилен. – Что до моего Дана, тут зерно, похоже, упало на каменистую почву, но я не удивлюсь, если в подлинных жизненных успехах он превзойдет всех остальных, ведь за раскаявшегося грешника радуешься сильнее, чем за целую кучу святых, – отвечала миссис Джо, хранившая неизменную верность своей черной овечке, хотя прямо перед ней радостно трусила целая стайка белых. Усталого летописца одолевает сильнейшее искушение завершить свой рассказ землетрясением, которое отправит Пламфилд и его окрестности в столь глубокие недра земли, что ни одному юному Шлиману[119] не отыскать и следа. Но столь мелодраматическая развязка может шокировать моих чувствительных читателей, а посему воздержусь и, предвосхищая обычный вопрос: «Чем же все закончилось?» – кратко отвечу, что все браки оказались удачными. Мальчики преуспели на своих разнообразных поприщах, девочки тоже, ибо Бесс и Джози добились успеха в творчестве и в должный срок нашли себе достойных спутников жизни. Нан осталась деловитой, жизнерадостной, самостоятельной старой девой и посвятила жизнь своим страждущим сестрам и их детям – в этой поистине женской работе она обрела подлинное счастье. Дан так и не женился и вел отважную и плодотворную жизнь среди избранных им соплеменников, погиб от пули, защищая их, и спит вечным сном в лесной глуши, которую так любил; на груди его – прядь золотых волос, на лице – улыбка, которая будто бы говорит, что рыцарь Ауслауг завершил свою последнюю битву и наконец-то обрел покой. Тюфяк стал главой муниципалитета и скоропостижно скончался от апоплексического удара после официального обеда. Долли занимал видное положение в свете, пока не лишился всех денег и не нашел себе приятную работу в ателье модного портного. Деми стал совладельцем издательства и увидел-таки свое имя на вывеске над входом в редакцию, а Роб преподавал в колледже Лоренса; Тедди же затмил их всех, превратившись в великолепного проповедника, славящегося своим красноречием, – к величайшему восторгу своей изумленной матери. Итак, раз никто не разочарован – ибо свадеб было много, смертей мало, а благополучия столько, сколько допускает согласие с ходом вещей, – музыка умолкает, огни гаснут, а над семейством Марч навсегда опускается занавес. ---------- Примечания Примечания 1 «Давкот» (англ . голубиный домик, голубятня) – так назывался домик, в котором, как рассказано в романе «Юные жены», начинали свою семейную жизнь Джон и Маргарет (Мег) Брук.– Примеч. ред. Вернуться 2 Отсылка к роману Джона Буньяна «Путешествие пилигрима», на котором, по сути, построена вся композиция романа Л. М. Олкотт «Маленькие женщины».– Здесь и далее примеч. перев, кроме указанных особо. Вернуться 3 Дженкинс – обидное прозвище журналистов, впервые появившееся в журнале «Панч». Вернуться 4 Пол При – персонаж фарса английского драматурга Джона Пула (1786–1872) «Пол При», проныра, который вечно сует нос в чужие дела. Вернуться 5 Томми Трэддлс – персонаж романа Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфилд» (1850), близкий друг Дэвида; возлюбленная Томми, Софи Крулер, долго не может стать его женой, но он хранит ей верность, и все завершается счастливым браком. Вернуться 6 Клод Мельнот – персонаж пьесы «Дама из Лиона, или Любовь и гордость» (1838) английского писателя Эдварда Бульвер-Литтона; его знаменитый монолог – это признание в страстной любви к девушке Полине. Вернуться 7 Уле Булль (1810–1880) – норвежский скрипач-виртуоз; много выступал в США и был там чрезвычайно популярен. Вернуться 8 Семеро Спящих (Семь отроков эфесских) – персонажи христианской легенды, которые были заточены в пещере, где не умерли, а заснули чудесным сном и проспали почти два века. Вернуться 9 Маттерхорн – один из самых высоких пиков в Швейцарских Альпах. Вернуться 10 Ниагарский водопад на самом деле представляет собой комплекс водопадов на реке Ниагаре, на границе США и Канады. Вернуться 11 Эта фраза – типичный пример «малапропа», или замены нужных слов близкими по звучанию, но неверными по значению, что создает комический эффект. Фраза взята из комедии Ричарда Шеридана «Соперники» (1775), где их произносит миссис Малапроп – от нее и пошло название этой речевой ошибки. На самом деле она хотела сказать: «прибегая к морским эпитетам». Вернуться 12 «Одержимая невеста, или Страшная тайна Холлоу-Эш-Холла» – бульварный роман писательницы Маргарет Блаунт (1872–1898). В принципе, название говорит само за себя. Вернуться 13 Маргарет Воффингтон (1720–1760) была известной английской актрисой и светской дамой. Вернуться 14 Слово «бедлам», обозначающее неразбериху, беспорядок, происходит от названия Бедламской королевской лечебницы, психиатрической больницы в Лондоне. «Бедламская», в свою очередь, это сокращенное «Вифлеемская». Вернуться 15 Пигмалион – персонаж древнегреческого мифа: он изваял статую прекрасной девушки Галатеи и влюбился в нее; сжалившись над несчастным, богиня Афродита ее оживила. Вернуться 16 Имеется в виду один из библейских пророков, отличавшийся величайшей мудростью. Вернуться 17 Это видоизмененная цитата из Песни песней: «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви» (Песн. 2: 5). Вернуться 18 «Аве Мария» («Радуйся, Мария») – название католической молитвы, обращенной к Пресвятой Деве. Существует множество вариантов ее переложения на музыку. Вернуться 19 Девушку(нем.) . Вернуться 20 Родной стране(нем.) . Вернуться 21 Фамилия Ната – Блейк.– Примеч. ред. Вернуться 22 Пеликан считается символом родительской любви и самопожертвования. В частности, существует поверье, что, если нет другой пищи, он кормит птенцов мясом, вырванным из собственной груди. Вернуться 23 Цитата из «Мадригала», который входит в сборник стихов «Страстный пилигрим», приписываемый У. Шекспиру. Перевод И. Палий. Вернуться 24 Строки из стихотворения «Эвтаназия» английского поэта Ричарда Крэшоу (1613–1649). Вернуться 25 Аталанта – персонаж древнегреческого мифа, искусная охотница, ловкостью превосходившая многих мужчин. Вернуться 26 Улисс Грант (1822–1885) – американский политический и военный деятель, полководец северян в годы Гражданской войны в США.– Примеч. ред. Вернуться 27 Слова принадлежат английскому писателю и критику Сэмюэлю Джонсону (1709–1784) и процитированы в его биографии, написанной его другом Джеймсом Босуэллом. Вернуться 28 Имеется в виду развод Наполеона Бонапарта с его первой супругой Жозефиной Богарне ради женитьбы на австрийской принцессе Марии-Луизе. Вернуться 29 Это древнее и вроде бы совершенно безобидное восклицание считается по-английски довольно непристойным и не подходящим для дам. Вернуться 30 Парфянская стрела – выражение в английском языке, означающее решительный довод в споре, приберегаемый под самый конец. –Примеч. ред . Вернуться 31 Фамилия Баэр происходит от немецкого «bär», медведь. Вернуться 32 Имеются в виду известные американские литераторы, современники Л. М. Олкотт: писатель Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) и поэт Джон Гринлиф Уиттьер (1807–1892). Вернуться 33 Милая мамочка(нем.) . Вернуться 34 Потир – чаша для причастия, обычно изготавливается из дорогих металлов, с богатым украшением. Вернуться 35 Оливер Твист – персонаж романа Ч. Диккенса «Приключения Оливера Твиста» (1839). Под «прожорливостью» миссис Джо, видимо, имеет в виду то, что маленький Оливер, живущий в работном доме, постоянно мучается от голода и однажды решается попросить добавки. Это и есть завязка сюжета. Вернуться 36 Новой Земблой в Америке называли очень далекую или даже не существующую страну; на самом деле, разумеется, речь идет о Новой Земле, архипелаге в Арктике. Вернуться 37 В Америке два города с названием Ошкош: в двух северных штатах, Висконсине и Миннесоте. Название происходит от слова «коготь» на языке индейцев оджибве. Для жителей Пламфилда оба города – страшная и далекая глушь. Вернуться 38 Следующими от миссис Пармали предстоит пострадать Оливеру Уэнделлу Холмсу (1809–1894), известному американскому писателю (а также врачу) и знаменитому поэту Генри Уодсворту Лонгфелло (1807–1882). Вернуться 39 Каролина Нортон (1808–1877) – защитница прав женщин, писательница, хозяйка литературного салона. Вернуться 40 Союз молодых христиан – существующая и поныне молодежная организация, цель которой – «укрепление нравственного и физического здоровья». Одно из важных направлений деятельности – организация детских летних лагерей. Вернуться 41 Миссис Стоу – американская писательница Гарриет Элизабет Бичер-Стоу (1811–1896), защитница прав негров, известная прежде всего благодаря роману «Хижина дяди Тома». Вернуться 42 Индейским словом «скво» в американском английском называют женщину. Вернуться 43 Речь идет о пьесе по мотивам одноименного романа уже упоминавшегося английского писателя Эдварда Бульвер-Литтона (1803–1873), – кстати, автора вдохновила знаменитая картина К. И. Брюллова, которую он видел в Милане. Арбак – египетский жрец-убийца, главный злодей книги. Вернуться 44 Фриско – сокращенное название города Сан-Франциско в Калифорнии; теперь это центр цивилизации, а в те времена он был столицей золотых приисков Дикого Запада и центром вольной жизни. Вернуться 45 «Метамора, или Последний из вампаноагов» – пьеса американского актера Джона Огастеса Стоуна (1801–1834), рассказывающая о конфликте между переселенцами-англичанами и местными индейцами; Метамора и его жена Намиока – главные индейские персонажи пьесы. Вернуться 46 «Сад богов» – название живописного участка местности рядом с городом Колорадо-Сити; теперь там национальный парк. Вернуться 47 Собор Святого Марка – главный собор Рима;Капитолийский холм – один из семи холмов Рима, на нем, в частности, находится знаменитая конная статуя императора Марка Аврелия, изваянная Микеланджело. Вернуться 48 У. Шекспир. Макбет. Перевод М. Лозинского. Вернуться 49 Искаженная цитата из романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд». Его героиня Эмма Микобер несколько раз повторяет, имея в виду своего мужа: «Я никогда не покину мистера Микобера». Вернуться 50 Пери – в иранской мифологии – ангельские существа в облике прекрасных женщин; образ этот часто встречается и в европейской литературе. Здесь явная отсылка к роману писателя Томаса Мура (1779–1852) «Лалла-Рук», в который входит поэма «Рай и пери». Вернуться 51 Гёртон-колледж (англ . Girton College) – первый женский колледж Кембриджского университета Великобритании, был основан в 1869 г.– Примеч. ред. Вернуться 52 Квакеры – участники американского протестантского движения, возникшего в середине XVII в. Квакеры живут колониями, одеваются просто, но очень опрятно, женщины-квакерши в литературе обычно изображаются особо миловидными. Вернуться 53 Этот греческий фразеологизм возник в древней Спарте, смысл его – «добиться цели даже ценой жизни, вернуться либо с честью, либо мертвым». Его связывают с тем, что павших воинов принято было уносить с поля битвы на их щитах. Вернуться 54 Мистер Пилликодди – персонаж фарса Мэдисона Мортона (1811–1891) «Бедный Пилликодди», который пользовался тогда популярностью. Сам он, надо сказать, не моряк, а садовод, но обстоятельства сводят его с женой некоего капитана О’Шпигата. Вернуться 55 «Синтрам и его спутники» – одна из нескольких повестей немецкого писателя-романтика Фридриха Генриха Карла де ла Мотт Фуке (1777–1843), которые будут упомянуты в этой книге (кстати, впервые романы де ла Мотт Фуке девочки обсуждают еще в романе Олкотт «Маленькие женщины»). Герои этих повестей – персонажи фольклора Северной Европы, Синтрам – мужественный и вольнолюбивый рыцарь; его искушал дьявол, он согрешил, но впоследствии раскаялся. Вернуться 56 «Мой отец»(нем.) . Вернуться 57 «О небо!»(нем.) Вернуться 58 Аполлион – один из персонажей книги Джона Буньяна «Путешествие пилигрима»», демон-разрушитель, воплощение всяческого зла. Вернуться 59 Мой сын(нем.) . Вернуться 60 Сара Сиддонс (1755–1831) – великая английская актриса, главный кумир всех английских и американских девочек, мечтавших о сцене. Вернуться 61 Имеются в виду героини шекспировских пьес «Ромео и Джульетта», «Отелло» и «Зимняя сказка». Вернуться 62 Порция – героиня пьесы У. Шекспира «Венецианский купец». Вернуться 63 Дора Спенлоу – очаровательная, но непрактичная и легкомысленная девушка, героиня романа «Дэвид Копперфилд», первая жена Дэвида. Вернуться 64 Имеется в виду библейский царь Соломон, который считается образцом мудрости и здравомыслия; был, как и Деми, поэтом. Вернуться 65 У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Действие II, явление 1. Перевод М. Лозинского. Вернуться 66 Первая цитата – из «Гамлета» Шекспира; вторая – из песенки, которая впервые прозвучала в опере американского драматурга Джона Говарда Пейна «Клари, или Миланская дева» (1823). Вернуться 67 «Младенцы в лесу» – английская народная сказка про брата с сестрой, которых злой дядюшка отдал разбойникам, чтобы они бросили их умирать в лесу. Часто используется для постановок в детских самодеятельных театрах и в качестве сюжета рождественских пантомим. Вернуться 68 Полностью пьесы называются «Норна, или Проклятие ведьмы» и «Пленник замка, или Клятва мавританки»; их написала сама Л. М. Олкотт совместно со своей старшей сестрой Анной Бронсон Олкотт Пратт; они были опубликованы с подзаголовком «Комические трагедии, написанные „Джо“ и „Мег“ и разыгранные „маленькими женщинами“». Вернуться 69 Дик Свивеллер иСофи Уэклс – персонажи романа Ч. Диккенса «Лавка древностей» (1840). Вернуться 70 «Кэтлин Мавурнин» – песня, написанная в 1837 г. композитором Фредериком Краучем на стихи некой миссис Кроуфорд. Была очень популярна в США в годы Гражданской войны. Вернуться 71 Джонка – традиционная китайская лодка с одним большим парусом; часто упоминалась в английских романах об экзотическом Востоке, поэтому слово вошло в английский язык и Мэри его знает. Вернуться 72 Капеллан – священник, совмещающий свой сан с иным видом деятельности (например, со службой в армии или работой в полиции). Вернуться 73 Здесь упомянуты персонажи романа Иоганна Вольфганга фон Гёте «Страдания юного Вертера» (1774): молодой поэт Вертер и его возлюбленная Лотта, помолвленная с другим. Роман, который был в то время невероятно популярен, изобилует сентиментальностью, слезами и (как следует из заглавия) – романтическими страданиями. Вернуться 74 Маргаритка по-английски – «дейзи». Вернуться 75 «Войдите»(нем.) . Вернуться 76 Торт(нем.) . Вернуться 77 Имеется в виду английская писательница Шарлотта Мэри Янг (1823–1901), автор длинных назидательно-исторических романов. Вернуться 78 Речь идет об известных английских драматургах Фрэнсисе Бомонте (1584–1616) и Джоне Флетчере (1579–1625). Вернуться 79 Мэдж Уайлдфайер – персонаж романа Вальтера Скотта «Эдинбургская темница» (1818), безумная девушка, склонная к опрометчивым поступкам. Вернуться 80 Хэм Пеготти – еще один персонаж романа «Дэвид Копперфилд», рослый, добродушный и неуклюжий лодочник. Вернуться 81 Квинт Росций Галл (126–62 до н. э.) – известный древнеримский комический актер. Вернуться 82 Согласно римской мифологии, Минерва (в греческом варианте – Афина Паллада) родилась из головы Юпитера. Вернуться 83 Речь идет о горе Олимп, где обитали боги из греческой (а впоследствии и римской) мифологии. Вернуться 84 Пол Ревир (1734–1818) – американский ремесленник, ювелир, гравер, герой Американской революции (то есть войны американских штатов за независимость от Великобритании). Его прославила так называемая «Скачка Пола Ревира»: в ночь с 18 на 19 апреля 1775 г. он проскакал по позициям повстанцев, предупреждая о приближении англичан. Вернуться 85 Видимо, это отсылка к истории французского военного моряка Люка Жюльена Жозефа Касабланки (1762–1798), погибшего в морском сражении: сын его, выполняя приказ отца, не покинул свой пост на палубе, не зная, что отец уже мертв; мальчик погиб тоже. Этой истории посвящено популярное стихотворение Фелисии Доротеи Хеманс «Мальчик стоял на пылающей палубе…» (1826), которое часто декламировали на школьных праздниках. Вернуться 86 Каждый американский университет имеет собственные цвета. У Гарварда это алый, черный и белый. Вернуться 87 Буквально переводится как «мать-кормилица»(лат.) . В переносном смысле так принято называть университет, в котором ты получил образование. Вернуться 88 Сэмюэл Джордж Мортон (1799–1851) был известным американским врачом и естествоиспытателем, аДжон Торри (1796–1873) – крупным ботаником. Вернуться 89 Рутбир , или корневое пиво, – шипучий напиток, изготовленный из коры, снятой с корней дерева сассафрас, с добавлением всевозможных специй. Хотя он и называется пивом, содержание алкоголя в нем очень незначительное (около 1 %). Вернуться 90 Джон Рёскин (1819–1900) – знаменитый английский искусствовед и художник;Филипп Гилберт Хамертон (1834–1894) – английский художник и художественный критик;Анна Браунелл Джеймисон (1794–1860) – первая женщина-искусствовед. Вернуться 91 Здесь упомянуты книги самых прогрессивных женщин того времени: англичанки Фрэнсис Пауэр Кобб (1822–1904) – защитницы прав женщин и животных; американки Анны Брэкетт (1836–1911) – писательницы, художницы, феминистки; сторонницы равных прав на образование для женщин и мужчин Элизы Бизби Даффи (1838–1898) и педагога-просветителя Аббы Гулд Вулсон (1838–1921). Вернуться 92 Флоренс Найтингейл (1820–1910) – английская медсестра, организатор сестринской службы в прифронтовых лазаретах в период Крымской войны, родоначальница сестринского дела в медицине.Альмира Харт Линкольн-Фелпс (1793–1884) – американская писательница, посвятившая всю жизнь развитию женского образования. Вернуться 93 Это отсылка к эпизоду из Библии, в котором юноша, будущий царь Давид, победил сильного, но неловкого великана Голиафа. Вернуться 94 Джордж Элиот – псевдоним английской писательницы Мэри-Энн Эванс (1819–1880); ее романы, особенно «Миддлмарч», пользовались огромной популярностью, их читают и по сей день. Вернуться 95 Шарлотта Бронте (1816–1855) – английская писательница, особенно известная своим романом «Джен Эйр». Вернуться 96 «Мэйфлауэр» – судно, на котором 11 ноября 1620 г. первые английские переселенцы прибыли в Америку; родство с пассажирами этого судна в Америке считается признаком родовитости. Вернуться 97 Джозефина Батлер (1828–1906) – одна из первых английских феминисток;Элен Тейлор (1831–1907) – актриса, защитница права женщин на образование;Энтони Элши-Купер, седьмой герцог Шафтсбери (1801–1885), – английский филантроп, защитник прав бедняков. Вернуться 98 В древнегреческой мифологии Пенелопа – супруга Одиссея, который после Троянской войны 20 лет провел в скитаниях. Ее уговаривали вновь выйти замуж, но она добилась отсрочки до того момента, когда соткет вместе со служанками саван для свекра. Днем женщины занимались рукоделием, а ночью распускали полотно. Вернуться 99 Гарриет Мартино (1802–1876) – писательница и экономист; в своих рассказах в популярной форме излагала основы экономики.Элизабет Браунинг (1806–1861) – английская поэтесса, пользовавшаяся при жизни колоссальным успехом. Вернуться 100 Джордж Брайан Браммелл (1778–1840) – знаменитый английский денди, с крайним тщанием относившийся к своему туалету; его имя стало нарицательным для модно одетого джентльмена. Вернуться 101 Робин Тудл (Билер) – персонаж романа Ч. Диккенса «Домби и сын», довольно нелепый мальчик, который, поступив в школу, пытается выглядеть «как положено». Вернуться 102 «Марсельеза» – написанный в 1792 г. гимн Французской революции, одно время использовалась как гимн Франции; считается синонимом воинственной революционной песни. Вернуться 103 Речь идет об эксцентричной миссис Кэтрин Никльби, матери главного героя романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1839). Ее поклонник действительно кидает ей через забор огурцы и другие овощи. Вернуться 104 В этой древнегреческой басне лев поймал мышку, но она упросила ее отпустить, пообещав когда-нибудь сделать добро и ему. Когда лев попал в сети, мышка перегрызла веревку. Существуют варианты басни И. А. Крылова и Л. Н. Толстого. Вернуться 105 Цитата из Книги притчей Соломоновых (Притч. 19: 17). Вернуться 106 Пифагор Самосский (569–495 до н. э.) – древнегреческий философ и математик, имевший собственную школу;Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) – швейцарский педагог, заложивший основы методов обучения, которые используются и сейчас;Фридрих Вильгельм Август Фрёбель (1782–1852) – немецкий педагог, основоположник системы дошкольного образования. Вернуться 107 У. Шекспир. Отелло. Акт 1, сцена 3. Перевод М. Лозинского. Вернуться 108 Здесь упомянуты имена известнейших немецких философов: Иммануила Канта (1724–1804) и Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831). Вернуться 109 Находясь в Германии, Нат, видимо, читал книги Иоганна Вольфганга фон Гёте. Здесь упомянуты персонажи его знаменитой трагедии «Фауст» (где действие, в частности, переносится в винный погреб Ауэрбаха в Лейпциге и на гору Блоксберг (Брекен), где собираются в Вальпургиеву ночь ведьмы) и романа «Годы учения Вильгельма Мейстера». Вернуться 110 Штейгером на руднике называют начальника участка. Вернуться 111 Евангелие от Матфея (Мф. 10: 39). Вернуться 112 Отсылка к тексту поэмы Эдмунда Спенсера (1552–1599) «Королева фей», где юная невинная Уна своей красотой усмиряет льва и тот становится ее защитником. Вернуться 113 «Рыцарь Ауслауг» – роман уже упоминавшегося Фридриха де ла Мотт Фуке, в котором действуют персонажи немецкого и скандинавского героических эпосов. Ауслауг – мертвая королева, которая является в видениях храброму воину Фродо и вдохновляет его на ратные подвиги. Вернуться 114 «Ундина» – самый знаменитый рассказ Фридриха де ла Мотт Фуке. Вернуться 115 Это отсылка к знаменитой «Божественной комедии» Данте Алигьери (1265–1321) – ее герой отправляется в ад, чтобы воссоединиться со своей умершей возлюбленной Беатриче. Вернуться 116 Ку-клукс-клан (название происходит от сходства со звуком взведенного ружейного затвора) – созданное на юге США в 1860-х гг. тайное общество, объединявшее воинствующих сторонников идеи превосходства белых и расправлявшееся с теми, кто защищал права негров, – вне зависимости от цвета их кожи. Вернуться 117 Речь идет о романе Бульвер-Литтона «Юджин Арам»; он основан на истории жизни реального Юджина Арама, английского филолога и преподавателя, который из корыстных побуждений убил своего друга – сапожника Дэниэла Кларка. Вернуться 118 Отсылка к трагедии У. Шекспира «Макбет». Вернуться 119 Генрих Шлиман (1822–1890) – немецкий археолог, открывший многие древние городища в Греции и Египте. Вернуться ----------