Особняки

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дориан

Длинные черные волосы, безжизненные локоны с секущимися кончиками. Темно-синее платье, скомканное в руках и задранное до колен. Загорелые ноги с рельефными икрами и содранными коленками. Она была настоящим кошмаром. Помню, как презрительно скривил губы, наблюдая за тем, как она карабкается на осыпающуюся каменную стену, а ее ступни чернеют от грязи.

Она была совершенно не похожа на женщин и девушек, которых я знал. На мою мать. Моих теток. Мою бабку с ее неизменным жемчугом. На мою сестру и ее подруг. Все они были из высшего света с идеальными прическами и безупречной осанкой. Сплошь богатые девочки с безукоризненным воспитанием. На их щеках никогда не было пятен пыли. Их ногти никогда не были обломаны или обкусаны до мяса.

У них не было темнокожих отцов из Северной Африки и эксцентричных мертвых матерей-француженок.

Они не имели ничего общего с Адриенной Хаминой.

Напевая себе под нос, Адриенна шла по мшистой каменной стене, ставя одну ногу перед другой, словно канатоходец. И хотя это должно было вызывать у меня отвращение, я не мог отвести взгляд от ее грязных босых ног, так уверенно ступающих по стене.

Ее мать только-только предали земле, и девчонка Хамины была явно не в себе. Ну, по крайней мере, так все перешептывались, стоя в гостиной, пожевывая канапе и потягивая красное вино. Я слушал эти перешептывания без особого интереса. Мне было шестнадцать, и единственной причиной, по которой я вообще оказался в поместье Хамины в тот роковой день, была какая-то таинственная деловая связь наших отцов. Сейчас-то я хорошо знаю их бизнес, поскольку после смерти отца взял его дела в свои руки. Но тогда я ничего не знал, да и мне было плевать.

Я умирал со скуки. В те времена мне часто бывало скучно. Слишком умный и слишком испорченный для собственного блага. В тот день я жаждал неприятностей, хоть капельку острых ощущений. И неприятности, конечно же, сами меня нашли.

Я проскользнул на кухню и вышел через заднюю дверь, словно какая-то прислуга. Оказавшись на весеннем солнце, я побрел по извилистой тропинке, ведущей в заросший сад. Отойдя от дома на достаточное расстояние, я закурил сигарету и глубоко затянулся. Под пиджаком моего костюма была спрятана наполовину пустая бутылка скотча, которую я стащил из библиотеки Хамины. Я планировал устроить себе собственную вечеринку.

И тут я увидел ее.

Я до сих пор помню это так, словно все было вчера.

— У тебя нет еще одной? — окликнула она, застав меня врасплох за моим разглядыванием.

В ее голосе слышался легкий французский акцент, а губы были потрескавшимися и бледными, но пухлыми. Мои глаза скользнули по ее рту, пока я вынимал сигарету из своего. Я протянул сигарету ей, вздернув бровь, совершенно не стараясь показаться вежливым. В те времена я был самоуверенным мелким засранцем. Природа щедро наградила меня деньгами, смазливой мордашкой и большим хером. В шестнадцать лет мне хватало мозгов понимать, что эти три атрибута далеко меня заведут.

Она спрыгнула со стены, позволив юбке опуститься до икр. Ее шелковое платье было помятым и грязным, как я заметил, снова скривив губы. Однако ее это, похоже, совершенно не волновало. Она запустила руку в свои растрепанные волосы и взяла сигарету. Она взглянула на меня, делая долгий, медленный вдох, и сердце у меня в груди замедлило свой темп. Насколько я помню, от нее пахло землей, потом и каким-то цветочным ароматом, который я не мог распознать. Но не это было в ней самым запоминающимся.

Ее глаза были карими. Но не того скучного, блеклого карего цвета. А сияющего, огненного, янтарно-карего. И хотя она выглядела так, словно не спала несколько дней, а ее веки отяжелели, я видел, насколько особенными они были. В их таинственных глубинах плясали ум и бунтарство. И еще секреты.

Магия .

— Кто ты? — спросила она, нарушая тишину и отводя взгляд.

Я пожал плечами, извлекая еще одну сигарету из пачки, спрятанной во внутреннем кармане.

— А ты кто такая? — выпалил я в ответ, чиркая зажигалкой.

— Адриенна, — сказала она, выпустив струйку дыма из ноздри. Я тут же понял, что она училась в школе-интернате, как и я. Только богатые детишки из школ-интернатов еще будучи подростками умели смолить так, словно выкуривали по пачке в день всю свою жизнь. — Адриенна Хамина.

— Вот дерьмо, — сказал я, изображая сочувствие. — Так это твоя мать умерла?

— Так мне говорят.

— Я видел тело. Она совершенно точно мертва, — ответил я, вспомнив хрупкий рыжеволосый труп на похоронах.

Девчонка прищурилась, и за ее взглядом вспыхнуло пламя.

— Я предпочла не видеть ее такой, — сказала она. — Я хочу притворяться, что она отправилась в долгий, расслабляющий отпуск.

— Это по-идиотски, — ответил я.

— Может, для тебя, — пожала она плечами, делая очередную затяжку. — Но я буду думать так, как мне хочется.

— Ты туго соображаешь? — спросил я, демонстрируя всю свою юношескую жестокость во всей красе. — Или просто пиздец какая тупая?

Признаю, это был не лучший мой момент.

— Уходи, — просто сказала она, отворачиваясь от меня и вышагивая обратно к стене. Затем она снова задрала юбку, и я мельком заметил ее белые трусики, когда она подняла ногу. Она снова забралась на стену, пока сигарета опасно балансировала у нее между губами. Она вновь начала свой балансирующий акт, ставя одну ногу впереди другой.

И хотя на тот момент у меня были серьезные сомнения в ее здравомыслии, я не повернул обратно к дому. Она тянула меня к себе, как магнит, и я был бессилен с этим бороться. Вместо этого я спустился к стене и пошел по земле рядом с ней, пока она изо всех сил старалась меня игнорировать.

— У меня есть скотч, — сказал я, поднимая бутылку.

— Оставь себе, — ответила она. — Такое пьют только старики.

— Хочешь немного развлечься? — спросил я.

Тут она рассмеялась, и этот звук навсегда въелся в мою душу. Это был грубый, гортанный звук, ни капли не легкий и не изящный. Она даже не прикрыла рот рукой, как сделала бы настоящая леди. Она просто откинула голову назад и рассмеялась, сверкнув зубами.

— Развлечься? — передразнила она, смеясь снова.

К тому моменту я был абсолютно уверен, что она чокнутая. Но она была такой охуительно красивой, что мне было плевать. Я мог закрыть на это глаза, потому что мне было шестнадцать, и я был сексуально озабочен.

— У меня припрятано немного кокса на заднем сиденье отцовской машины, — сказал я, стараясь говорить так, будто мне вообще все равно. — Кокаина. Угощу тебя дорожкой. Почувствуешь, как летаешь, клянусь. Сможешь оставить все это дерьмо позади.

— Уходи, — повторила она, устремив взгляд в небо.

— Все, что тебе нужно сделать взамен — это отсосать мне, — сказал я.

Она так резко взглянула на меня, что потеряла равновесие. Она пошатнулась и издала пронзительный вскрик от удивления. Я бросил бутылку в траву и протянул руки, готовый поймать ее, если она упадет. Но она не упала.

Она выпрямилась и пошла дальше как ни в чем не бывало, ее грязные ноги изящно находили путь по камням. Я снова уставился на ее ноги, думая о том, как бы мне хотелось увидеть ее на коленях передо мной. Я сказал это, просто чтобы вызвать у нее реакцию, но мысль о том, как она обхватывает мой член губами и смотрит на меня снизу вверх этими глазами... что ж, от этого образа было трудно отделаться. Я привык получать то, что хотел, во всех аспектах своей жизни. Девчонки в школе без проблем вставали на колени, стоило мне только попросить. В том возрасте секс был единственным, о чем я думал.

Секс с Адриенной Хаминой в тот момент казался чертовски хорошей идеей.

— Сколько тебе лет? — спросил я, даже не утруждая себя попытками скрыть свой интерес.

Она все равно не обращала на меня особого внимания.

— Уходи, — снова сказала она.

— Скажи, сколько тебе лет, и я уйду, — сказал я, нагло и беспардонно солгав. Я совершенно не собирался возвращаться в ее большой мрачный дом, пока в этом не возникнет необходимости. Там пахло смертью. И я не собирался бросать свою маленькую игру, пока не выиграю.

— Пятнадцать, — сказала она, внезапно спрыгнув прямо передо мной и швырнув нашу сигарету в траву. — Почти.

— Мне через месяц исполнится семнадцать, — сказал я, скользя взглядом по ее фигуре. Она была стройной, но ее круглые груди едва помещались в платье. Я предположил, что похороны были настолько внезапными, что у нее просто не было времени подогнать платье по фигуре. Или, возможно, у нее случился скачок роста. В любом случае, ее декольте приковало мое внимание. Ее сиськи были такими же, как и она сама — непокорными, совершенно естественными и отвлекающими.

— В октябре, — произнесла она, и я моргнул, снова переведя взгляд на ее лицо.

— Что?

— Мне исполнится пятнадцать в октябре, — тихо сказала она.

Я схватил ее прежде, чем успел сообразить, что делаю, обхватив ее за талию. Она не сопротивлялась поначалу, лишь уперлась ладонями мне в грудь. Тепло ее рук просачивалось сквозь мою рубашку, пока я смотрел на нее сверху вниз. Как только ее тело коснулось моего, мой член стал твердым как сталь. Ее глаза расширились, когда она поняла, что происходит. Она знала, что я хочу ее. Я уткнулся лицом в ароматную теплую кожу между ее шеей и плечом. Ее волосы щекотали мне нос, пока она отбивалась от меня. Мне нравилось, что она пахла ветром, солнцем и грязью. Она пахла жизнью. Я провел рукой вниз по ее заднице, и она застонала, этот звук завибрировал в ее груди.

— Отвали, — прошипела она, пока мои губы скользили вверх по изгибу ее шеи к уху. Я втянул бриллиантовый гвоздик ее серьги губами, скользя по нему языком. Она дернулась, прижимаясь ко мне, ее пальцы впились мне в грудь.

— Адриенна, — прошептал я ей на ухо, толкая ее назад, пока она не уперлась задницей в каменную стену. — Ты девственница?

— Оставь меня в покое, — процедила она сквозь зубы.

Я провел ртом по ее подбородку и отстранился, чтобы взглянуть на нее. Она сжала руки в кулаки и схватила меня за воротник рубашки.

— Позволь мне заставить тебя почувствовать себя лучше, — сказал я, поднимая руку, чтобы сжать ее сиську. Я провел большим пальцем по ее твердому соску сквозь ткань платья, и по моему телу пробежала дрожь вожделения. Ее тонкий лифчик был совершенно не способен удержать меня подальше от нее. В этот момент ничто не могло удержать меня от нее.

—Кто ты? — спросила она, прожигая меня своим темным взглядом.

— Неважно, — ответил я и поцеловал ее.

Она дернула меня за галстук, едва не задушив, но я не остановился. Мой поцелуй не был учтивым и утонченным. Он не был выверенным, отточенным и рассчитанным. Я был озабоченным подростком, впервые вкусившим пьянящую девушку; девушку, которая, как оказалось, будет преследовать меня следующие пятнадцать лет. Поцелуй был небрежным и мокрым, и я никак не мог насытиться. Она извивалась, прижимаясь ко мне, вращая бедрами, словно хотела сбросить меня, но я был слишком силен для нее. Я опустил руку на ее колено и закинул его себе на бедро. Я не был с ней нежным; я был грубым. Мне было плевать, сделаю я ей больно или нет. Мне было плевать, хотела она, чтобы я прикасался к ней, или нет.

Я просто брал то, что хотел.

Подол ее платья скользнул к талии, обнажив гладкую кожу бедра. Я прервал поцелуй, когда моя рука нашла ее теплую обнаженную кожу. На мгновение я смог лишь уставиться на свои пальцы на ее бедре. Ее кожа была покрыта мягким пушком, который волшебным образом ловил солнечный свет. Я провел большим пальцем по ее мягкой плоти, гадая, вся ли она выглядит так же. Свежая. Нетронутая. Мягкая. Мною овладело желание раздеть ее догола и пройтись руками по всему ее телу. По каждому дюйму. А потом, когда мои руки закончат свои исследования, я пущу в ход рот и язык, открывая все ее тайные чувствительные места.

Она использовала мое отвлечение на ее голую кожу против меня. Она сильно толкнула меня, когда я меньше всего этого ожидал, и я пошатнулся назад. Она сорвалась с места как пуля, побежав по траве босиком. Ее волосы развевались позади нее, и заряд чистого адреналина прострелил мне спину. Я хотел Адриенну Хамину. Я хотел трахнуть ее. Я хотел забрать ее девственность. Я хотел вколачивать в нее свой член снова и снова, пока она не выкрикнет мое имя.

И я бросился за ней, хотя мои итальянские кожаные туфли не привыкли к таким энергичным упражнениям. Она пробежала по простору зеленой лужайки и нырнула под листья огромной плакучей ивы в ее центре. Я последовал за ней, резко затормозив под укрытием ивовых ветвей как раз вовремя, чтобы увидеть, как она карабкается вверх по стволу дерева. Я с благоговением наблюдал, как она забирается все выше и выше на дерево, пока не установила между нами достаточную дистанцию, чтобы чувствовать себя в безопасности. Она перекинула ногу через ветку, чтобы закрепиться, а затем уставилась на меня сверху вниз, ее волосы дико разметались по лицу.

Я никогда в жизни не лазил по деревьям. Я был абсолютно уверен, чтоникто из моих знакомых никогда не лазил по деревьям. Глядя на нее, я почувствовал, что улыбаюсь, хотя должен был злиться из-за того, что она не дала мне желаемого. В конце концов, я всегда получал то, что хотел. Но ей было глубоко плевать на то, чего хотел я. Она расправила юбку на ногах, ее грязная нога свисала вниз. Она тяжело дышала, а ее глаза были широкими и испуганными.

Я так сильно ее хотел, что не знал, куда себя деть.

— Тебе все равно придется когда-нибудь спуститься, — сказал я, проводя рукой по грубой коре ствола, в то время как мое тело зудело от желания к ней.

— Может быть, я никогда не спущусь, — злобно ответила она.

— Спустишься, — сказал я, прикуривая еще одну сигарету.

Я сел на мшистую землю, несмотря на то, что мои сшитые на заказ брюки стоили безумных денег. Я обхватил колени руками и уставился на нее. Ее юбка колыхалась на легком весеннем ветерке, открывая еще больше ее роскошных ног. Солнце светило сквозь зеленые листья позади ее головы, создавая вокруг нее эффект витража. Или ангельского нимба.

— Я ненавижу таких парней, как ты, — прошипела она. — Избалованные, жалкие создания. Думаете, что можете получить все, что захотите.

— Ты не знаешь ни одного такого парня, как я, — ответил я, перекатываясь на спину и закидывая руки за голову.

Она смотрела на меня сверху вниз, а я смотрел на нее снизу вверх. Гнев озарил ее черты, делая их еще более прекрасными.

— Мне плевать, — сказала она, убирая волосы с лица. — Скоро меня здесь не будет, и мне больше никогда не придется видеть никого из вас, мерзких людей.

— Мерзких? — Я приподнял бровь.

— Да, мерзких, — она сморщила нос, как будто чувствовала мой запах даже оттуда, с высоты.

— А тебе понравилось, когда я дотронулся до тебя своими мерзкими руками? — спросил я; часть меня искренне хотела это знать, а другая часть ничуть в этом не сомневалась. — Спускайся, и я тебе покажу.

— Как ты можешь так со мной обращаться? — спросила она. — Моя мама мертва!

— А я думал, она отправилась в долгий, расслабляющий отпуск? — мерзко ответил я.

Она спрятала лицо в ладонях и отвернулась к стволу дерева. Через мгновение я понял, что она плачет, и приподнялся на локтях, чтобы получше разглядеть. Она шмыгала носом, фыркала и рыдала всем телом. Ее слезы не были фальшивыми, рассчитанными на сочувствие или используемыми как уловка, чтобы заставить меня сжалиться над ней. Они были настоящими, и они поглощали ее. Я чувствовал ее горе, насколько вообще был способен что-то чувствовать. Это было завораживающе. Через несколько минут она судорожно вздохнула и резко вытерла лицо, словно злясь на саму себя за слезы.

— Адриенна! — окликнул глубокий голос, эхом разносясь по лужайке. Она замерла.

Я перекатился на бок, оглянувшись в сторону дома. Темная, внушительная фигура Мустафы Хамины стояла у каменной стены, высматривая свою дочь. Я узнал его мгновенно, поскольку знал его по многочисленным званым ужинам и приемам на протяжении всей моей юности. С ним лучше было не шутить, это я мог сказать наверняка. Даже мой отец не осмелился бы перейти ему дорогу.

Ее ноги легко опустились на мох рядом со мной, волосы рассыпались по спине. Мое дыхание перехватило от ее близости. Я поднял взгляд на ее лицо, когда она приложила палец к губам.

— Тсс. Не дай ему увидеть тебя здесь, — прошептала она. Я потянулся к ней, не в силах сдержаться.

Тыльная сторона моих пальцев скользнула по гладкой косточке ее лодыжки, а затем она исчезла. Я смотрел, как она бежит навстречу отцу к стене, а затем наклоняется и подбирает туфли, которые были спрятаны в высокой траве. Она сунула в них ноги и последовала за отцом обратно к темному, внушительному особняку вдалеке.

Она ни разу не оглянулась на меня. Ни единого раза.

В конце концов, когда мое возбуждение остыло настолько, что сердце перестало стучать в ушах, а член снова опал, я встал и направился обратно к стене, стряхивая грязь и листья со своей одежды. Я поднял с земли брошенную бутылку скотча, заодно рыская взглядом по земле в поисках хоть каких-то следов ее присутствия. Ленточка. Заколка. Потерянная серьга. Что угодно.

Но я ничего не нашел.

Она ничего мне не оставила.

После того дня я не видел ее семь лет.

По иронии судьбы, нас свели вместе еще одни похороны.

Мустафа Хамина был мертв. Обширный инфаркт, как бы скучно это ни звучало. Такой прозаичный конец для такого невероятного человека. Когда в тот промозглый зимний день я переступил порог собора Святого Иоанна, играл орган. Вся богатая и влиятельная нью-йоркская элита, знаменитая и не очень, толпилась там так, словно это было совершенно нормально — собрать столько власти и влияния в одном месте в одно время. Я шел среди них, высоко подняв голову и расправив плечи, следуя за отцом к закрытому гробу из красного дерева, чтобы отдать последние почести. Моя невеста шла со мной под руку. Селена. Она была так же обеспечена, как и я, высокая блондинка и всего два месяца как закончила Гарвардскую школу права. Ее отец был другом моего отца и владел успешным виноградником. Мы оба были молоды и купались в деньгах. Это был союз, заключенный на Капиталистических небесах.

Я почувствовал присутствие Адриенны с той самой минуты, как вошел в собор, но смог разглядеть ее только тогда, когда мы подошли ближе. Она стояла ко мне спиной, но я все равно мог сказать, что это она. Она стояла у первой скамьи, пожимая руки и приветствуя скорбящих рядом со своей молодой рыжеволосой мачехой. На Адриенне была нелепая маленькая шляпка, но она ничуть не усмиряла ее волосы. По мере того как мы приближались, сердце в моей груди билось все чаще. Ее черные волосы были такими же непокорными, какими я их помнил, кудрявыми, растрепанными и струящимися по ее плечам и спине. На ней снова было темно-синее платье, но это сидело лучше, чем то, что было на похоронах ее матери. Оно было скроено так, чтобы идеально подчеркивать ее задницу и большие сиськи. В остальном оно было ничем не примечательно, в отличие от всего остального, что было с ней связано.

Когда толпа расступилась и показалось ее лицо, я уставился на нее без всякого стеснения. Она была еще более сногсшибательной, чем я помнил. Раньше мягкая невинность юности скрывала ту изможденную, преследуемую призраками черту ее лица. Теперь это было выставлено напоказ. Ее скулы заострились, а глаза впали от горя. Веснушки усеивали ее щеки и выделялись на фоне сероватой бледности ее кожи. Ее боль была такой ощутимой, что я почти чувствовал ее в воздухе между нами. Это было вызывающее зависимость чувство. Я, как и отец, выполнил все формальности: пожал руку ее мачехе, а затем перешел к Адриенне. Она протянула руку на автопилоте, даже не взглянув на меня.

Так дело не пойдет.

Ее ногти были обкусаны очень коротко, до самого мяса. Костяшки пальцев были исцарапаны, словно она только что ударила кого-то или что-то. На ее шее виднелись пятна, а под левым ухом я заметил засос. Адриенна Хамина была скверной девчонкой, решил я. Она была такой же неухоженной и дикой, как и всегда. Одно скучное сшитое на заказ платье этого не меняло. Я поднес ее руку к своим губам, приоткрыв рот, чтобы провести ее костяшками по моим зубам. Она вырвалась из своего оцепенения и сжала мою руку. Долгое мгновение она смотрела на меня так, словно не знала, кто я такой. Наконец, ее волшебные, таинственные янтарные глаза прошлись по моему лицу, и в их глубинах вспыхнуло узнавание.

— Мои соболезнования, — гладко произнес я. — Адриенна, — я не смог удержаться, чтобы не произнести ее имя, позволяя языку ласкать согласные и слоги.

Ее губы сжались, а глаза прищурились на долю секунды, но затем этот момент прошел. Она опустила руку, и я двинулся дальше по линии, следуя за отцом.

Я не помню остаток службы, кроме того факта, что Селена дрочила мне под пальто, пока пел хор. Это было странно, я бы не принял Хамину за католика, но даже епископ встал и спел ему дифирамбы. Я все время смотрел на затылок Адриенны, мое тело напрягалось каждый раз, когда она двигалась. Когда она подняла руку, чтобы заправить прядь непокорных волос за ухо, я чуть не застонал вслух. Кулак Селены двигался слишком медленно, чтобы я мог кончить, но я ее не останавливал. Это было слишком приятно, чтобы останавливаться. Я почти мог представить, как губы Адриенны трудятся над моим членом, если бы достаточно сильно сосредоточился.

Тогда я был еще слишком молод и глуп, чтобы понять, что такие женщины, как она, встречаются не каждый день. После похорон я вернулся к своей хорошо спланированной жизни. Я женился и занял свое место рядом с отцом. Проблема возникла только после того, как я получил приглашение на один из ежегодных гала-вечеров ее мачехи. Пока я вертел в руках плотную карточку и снова и снова перечитывал фамилию Хамина, внутри меня что-то щелкнуло. Вот так все и началось, как крошечная дырочка в плотине, которая, если ее слишком долго игнорировать, внезапно превращается в зияющую трещину. Моя жизнь была именно такой, какой я всегда хотел ее видеть, и Адриенне Хамине, отчисленной из Оксфорда известной эксцентричной чудачке, в ней не было места. Она была небрежной, мрачной, сложной и далекой, но это не мешало мне быть одержимым теми немногими воспоминаниями о ней, что у меня были. Поздно ночью, когда я ехал в своей машине домой к идеальной жене, мои мысли возвращались к той потерянной девочке на дереве.

Затем это превратилось в наводнение.

Шли годы, и моя одержимость росла и росла, пока не превратилась в эту неуправляемую, неконтролируемую вещь, словно корень дерева, проросший в каждую часть моей жизни. Когда я трахал свою жену, я думал о том, как бы этого хотела Адриенна и как бы она звучала, когда кончала. Когда я летел в самолете по делам, я задавался вопросом, где она сейчас в этом мире, что она видит и о чем думает. Закрывая глаза, я думал о тонких лодыжках, мягких бедрах и спутанных волосах. Я думал и о жестоких вещах, о множестве грязных, грубых и отвратительных вещей. В моих снах она любила пожестче.

Так же жестко, как и я. А может, и больше.

На похоронах я уже видел, что она больше не была испуганной, невинной девственницей. Я мог сказать, что под поверхностью ее кожи крылось что-то темное и злое, словно ночное море, смертоносное, но прекрасное. Может, она этого и не знала, но я видел это в ее глазах, блестящее и манящее. Умоляющее какого-нибудь бедного сосунка проигнорировать опасность и нырнуть, только чтобы утонуть, потому что это было неизбежно.

Как оказалось, я был прав.

Насчет всего.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

Адриенна

Это жаркая, душная ночь в Нью-Йорке. Я нахожусь в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена, одном из моих самых нелюбимых мест на планете. Я всего два часа как вернулась, повидав ад на Земле в Мексике, но всё равно могу сказать это без колебаний. Я бы предпочла оказаться где угодно, только не здесь. Я говорю таксисту поехать по Лексингтон-авеню, но он заявляет, что там слишком сильные пробки. Так что мы едем по Мэдисон и проезжаем мимо пекарни, куда мы с мамой ходили каждое утро перед подготовительной школой. Мы проезжаем мимо таунхауса рядом с углом 77-й улицы, где я провела раннюю часть своего детства. Последующие годы прошли в особняке вверх по Гудзону, но я не собираюсь туда возвращаться, это уж точно. Никогда. Я даже думать об этом не хочу, хотя и не могу ничего с собой поделать. Я вообще нахожусь в этом городе только потому, что пообещала Джессике. Я нарушила столько обещаний, данных ей, но я заставляю себя быть лучше. Можно увидеть лишь определенное количество молодых тел в могилах и побывать лишь на определенном количестве похорон, прежде чем начнешь искать в жизни что-то хорошее.

Джессика — единственное хорошее, что есть в моей жизни.

Я в долгу перед ней и должна тоже быть хорошей, настолько, насколько могу. По крайней мере, я так это вижу.

Наконец желтое такси останавливается. Таксист паркуется позади лимузинов и элегантных иномарок, выстроившихся в ряд у Метрополитен-музея. Обеспеченная и богатая толпа собирается у дверей, смеясь и болтая, прежде чем проскользнуть внутрь на гала-вечер Джессики. Я делаю глубокий вдох, вытаскивая наличные из сумки, мысленно подготавливая себя. Как будто можно хоть как-то по-настоящему подготовиться к змеиному гнезду, в которое я добровольно иду.

Я расплачиваюсь с таксистом и стратегически вылезаю из машины, стараясь ни за что не зацепиться платьем и не споткнуться об него. Я только что из аэропорта и адски страдаю от джетлага, но все же одета по случаю. Едва ли. Полупрозрачное мятно-зеленое платье волочится по земле, мгновенно пачкаясь о городскую улицу. Я перекидываю свою потертую кожаную сумку через плечо и прикуриваю сигарету, нуждаясь в способе потянуть время. Делаю затяжку и пропускаю сквозь пальцы свои густые черные волосы, которые я коротко стригу под боб. Я знаю, что она возненавидит это, но мои волосы — это не то, на уход за чем у меня есть время. Наверное, она возненавидит и мое платье. Ему уже несколько сезонов, и я уже чувствую на себе осуждающие взгляды. Тот факт, что под ним на мне надеты старые побитые походные ботинки, — это просто вишенка на торте. Платье достаточно длинное, чтобы скрыть их... почти. Но с этим ничего не поделаешь. У меня больше нет туфель на каблуках, и у меня не было времени пройтись по магазинам. Я едва успела быстро побрить подмышки в туалете аэропорта, не говоря уже о том, чтобы подобрать обувь к платью.

Я делаю последнюю хорошую затяжку и оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть подъезжающий большой внедорожник. Я наблюдаю, как он притормаживает и останавливается, что-то в нем привлекает мое внимание. Он ничем не отличается от других дорогих машин здесь. Он блестящий. Он черный. Он неброский, но чертовски дорогой. Пока я смотрю, дверь открывается, и из нее выходит мужчина, его дорогие кожаные туфли блестят в свете уличных фонарей. Он застегивает пиджак на талии, а затем поднимает голову. Дыхание перехватывает в горле, когда я понимаю, кто это.

Он все еще выглядит так же. Ну, так же, но по-другому. Он высокий, выше меня. Его каштановые волосы разделены пробором сбоку и безупречно подстрижены и причесаны. Черный костюм идеально сидит на его мужественной фигуре. Симметричные линии его лица выделяются в тусклом свете. Он все так же сногсшибательно красив, как и всегда. Даже больше. Мягкость юности исчезла, и теперь он выглядит пугающе резким.

Его зовут Дориан Армстронг.

Я его едва знаю, но знаю, что ненавижу.

Он поворачивается и протягивает руку своей красивой спутнице-блондинке, помогая ей выйти с заднего сиденья. Ее расшитое пайетками платье облегает ее худую фигуру и сверкает в свете. Вспыхивают несколько фотовспышек — фотографы у входа наконец-то перешли к действию. Он останавливается, чтобы попозировать для фото, блондинка ярко улыбается и прижимается к его боку по команде. Когда фотографы делают свои снимки и двигаются дальше, их улыбки угасают. Я изучаю язык их тел, потому что в этом я хороша. Блондинка как можно скорее отодвигается от Дориана, опуская руки, чтобы приподнять юбку, и направляется вверх по известняковым ступеням ко входу. Разглядывая ее, я замечаю обручальное кольцо с бриллиантом в три карата на ее левой руке. Тут я понимаю, что она его жена. На самом деле, на его безымянном пальце есть парное золотое кольцо. Если бы я следила за светской хроникой, то, наверное, знала бы, что он женат. Думаю, это не имеет особого значения. Я изучаю ее лицо. Она впечатляет, как и подобает любой жене Дориана Армстронга. Она похожа на цветок, белую лилию или розу, или на что-то столь же манящее и банальное. Но когда она не улыбается, она выглядит жесткой и холодной. Какой и должна быть любая жена Дориана Армстронга.

Они не счастливы. Язык их тел кричит о том, что они едва терпят друг друга. Интересно, они все еще трахаются. Это не мое дело, но я не могу не задаваться этим вопросом. Дориан плетется позади нее, похлопывая себя по карманам, и я понимаю, что он ищет сигареты. Рыбак рыбака видит издалека. Очевидно, он так же не смог бросить курить за те годы, что мы не виделись, как и я. Через мгновение он поднимает взгляд, и я чувствую, как напрягается мое тело. Он чует запах дыма, и его взгляд находит мой, словно лазер сквозь темноту. И вот он уже идет ко мне, и мне ничего не остается, как сделать еще одну затяжку и ждать.

На этот раз бежать некуда.

— Есть еще одна? — спрашивает он голосом таким же глубоким и гладким, каким я его помню.

— А что ты за нее дашь? — спрашиваю я, хотя знаю, что мне не стоит с ним связываться. Разговор с ним, вероятно, заведет меня туда, где я не хочу быть, например, на дно темного и сырого колодца, полного всякого дерьма. Медленная улыбка искривляет его губы, и я тут же жалею о том, что задала ему этот вопрос. Не думаю, что хочу знать ответ. Я бросаю окурок на землю и роюсь в переднем кармане сумки, извлекая помятую пачку сигарет. Я кидаю ее ему, чтобы избежать необходимости подходить ближе.

Нет, я не забыла, что он пытался приставать ко мне, когда мне было четырнадцать.

— Необычная марка, — говорит он, разглядывая пачку, последнюю из тех, что я купила перед отъездом из Мексики. Я не отвечаю, просто кидаю ему зажигалку. Он ловит ее и прикуривает, резкие плоскости его лица на мгновение освещаются пламенем. Его жена замечает, что он отстает, и останавливается, чтобы посмотреть, в чем задержка. Она разглядывает меня, быстро оценивает и, видимо, решает, что я не представляю угрозы. Она продолжает подниматься по лестнице одна, без мужа. — Крепкие, — говорит он, и облачко дыма срывается с его губ.

— Мне пора бросать, — говорю я, хотя и не знаю, зачем это произношу.

— Я твержу это уже пятнадцать лет, — отвечает он. — Мне это не нравится, но я не могу остановиться.

Его голос звучит низко и интимно. Звучит так близко, словно он у меня над ухом, несмотря на расстояние между нами.

— И что об этом думает твоя жена? — спрашиваю я. Он приподнимает бровь.

— Она выбирает с чем бороться. — Он глубоко затягивается, и дым змеится из уголков его губ. — Тщательно.

Я чувствую, как мое сердце запинается в груди. Не знаю, чего я ожидала, но странно слышать, как он так небрежно говорит о наличии жены. Я прекрасно понимаю, что мы оба больше не те дети, которыми были при первой встрече, но это все равно странно. В этом нет никакого смысла, но я почти ожидала, что он солжет или сделает вид, что она всего лишь подружка или случайная пассия. Он кажется хорошим лжецом.

Они все такие.

Я делаю шаг, чтобы обойти его по широкой дуге. Я не хочу, чтобы какая-либо часть меня, даже подол юбки, случайно коснулась его.

— Оставь их себе, — бросаю я через плечо.

Я обхожу красную ковровую дорожку, раскатанную по центру лестницы, и всех сливок общества, и пробегаю сбоку, чтобы подняться по простому камню. Я задираю юбку до колен и спешу ко входу, проходя мимо всех остальных гостей в их блестящих нарядах. Я напоминаю себе, что больше не та травмированная девочка, которая встретила Дориана Армстронга все эти годы назад. Я стала старше, мудрее и повидала всякое дерьмо. Я могу постоять за себя. Я только что вернулась со съемок нарковойны, ради всего святого. После того, как я щелкала кадры свежей могилы с изувеченными телами, разлагающимися на палящем солнце, вечеринка, полная мерзких снобов, должна быть легкой прогулкой. Но в этот момент так не кажется. Кажется, что это добровольная сделка с дьяволом.

Я оглядываюсь через плечо, потому что не могу сдержаться. Я чувствую укол чего-то похожего на тревогу в груди, когда вижу, что его глаза все еще устремлены на меня, что он наблюдает за мной. Я быстро отворачиваюсь и игнорирую тонкий голосок на задворках сознания, говорящий мне спасаться бегством. Я вступаю в большие двери на входе в музей, стараясь вместо этого сосредоточиться на реальной причине, по которой я здесь. Через несколько мгновений я увижу ее впервые больше чем за год, и, надеюсь, это компенсирует некоторые бессонные ночи, которые я ей устроила за это время. Увидев меня на этом гала-вечере, который так много для нее значит, она, по крайней мере, улыбнется. В данный момент это все, что я могу ей дать. У меня есть только я сама.

Я сдаю свою кожаную сумку в гардероб и борюсь с желанием повесить камеру на шею. Сегодня я не работаю, но мне легче взаимодействовать с миром через объектив, чем лицом к лицу. От мысли о необходимости вести бессмысленную болтовню или даже просто дышать одним воздухом с кем-либо из этих людей у меня чешется кожа. Я больше не принадлежу к этому миру, но я здесь на один вечер, поэтому решаю выжать из этого максимум. Я быстро выпиваю два шота текилы у бара и заставляю себя направить взгляд вверх, поверх голов всех тех людей, которых я предпочла бы игнорировать. Я не была в Метрополитен-музее много лет. В последний раз я приходила сюда с отцом, когда училась в старшей школе. Мне не терпится прогуляться по тихим коридорам и почувствовать спокойный, неподвижный воздух на своем лице.

Сначала я должна найти Джессику.

Я заказываю текилу со льдом, чтобы потягивать ее, и начинаю высматривать в толпе характерные алые волосы моей мачехи. Она и так высокая женщина, но в такие моменты она просто необъятна. На ней будет кричащее платье и ювелирных украшений на сумму, равную бюджету небольшой страны. Толпа будет расступаться и смыкаться вокруг нее, где бы она ни находилась. Мое сердце замирает, а на лице расплывается улыбка, когда я наконец мельком замечаю ее. Она без умолку болтает на противоположном конце зала, ее ухоженные руки порхают, а бриллианты сверкают, пока она рассказывает о голодающих женщинах и детях в Афганистане. Это ее новейшая миссия. Со дня смерти моего отца восемь лет назад она была поглощена миссией раздавать его деньги, берясь за одно дело за другим. Меня ее филантропия вполне устраивает. Мне не нужны отцовские деньги, не нужен ни один цент из них.

Когда я наблюдаю за ней издалека, медленное, ровное тепло просачивается сквозь меня. Внезапно все это того стоит. Долгий перелет, спешка, толпа — все. Я редко бываю счастлива, но понимаю, что счастлива видеть ее. Больше чем счастлива. Это как лучший наркотик. От этого у меня кружится голова, меня трясет, и я почти выкрикиваю ее имя, но сдерживаюсь. Вместо этого я медленно пробираюсь к ней, мое сердце колотится так громко, что заглушает музыку и шум зала. Я тянусь к ней, кончиками пальцев задевая ее голое плечо. Время словно замедляется, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, затем ее глаза загораются, она обхватывает меня своими костлявыми руками и крепко прижимает к себе. Мой напиток расплескивается и проливается на платье, но мне все равно. Я обожаю запах ее духов.

— Адриенна, поверить не могу, что ты здесь, — тянет она мне на ухо.

— Я же говорила, что приду.

— Ты всегда так говоришь, — говорит она, крепче сжимая объятия. — Выглядишь ужасно. Ты болела?

— А ты выглядишь слишком худой, — говорю я, сжимая ее в ответ и игнорируя ее вопрос. — Как скелет.

— Нельзя быть слишком худой. Разве я тебя ничему не научила? — говорит она с девичьим хихиканьем, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее макияж и кожа безупречны. Платье цвета шампанского идеально оттеняет ее волосы. Ей под сорок, но выглядит она на мой возраст. Чистая, слепая привязанность к ней поднимается во мне, пока мы несколько долгих секунд смотрим друг на друга. Она протягивает руку и пропускает пальцы сквозь мои короткие волосы.

— Ненавижу твои волосы, — задумчиво говорит она. — Они слишком короткие.

— С ними было слишком много мороки, — говорю я. — Длинные волосы непрактичны.

— Они были прекрасны, — упрямо говорит она.

— Они могут отрасти, — говорю я.

— И отрастут, — решительно кивает она, а затем снова притягивает меня к своему твердому телу для очередного объятия. Я понимаю, что она перебарщивает с йогой и слабительным. В ее глазах появляется тот легкий нервный тик, который возникает, когда она не ест. Но она бывшая модель, она не знает другого пути. Она обнимает меня за талию и берет мой напиток. Делает глоток и морщится.

— Это текила.

— Знаю, — она качает головой. — А еще это отвратительно.

— Я пью не потому, что это вкусно, — говорю я, хотя мне действительно вкусно. Чем она холоднее и крепче, тем вкуснее.

— Я хочу услышать все о твоем последнем задании. — Она кладет голову мне на плечо, стараясь не помять свою идеальную прическу. — Скажи мне, что ты фотографировала милых животных, или младенцев, или что-то в этом роде.

— Что-то в этом роде, — бормочу я, делая еще один глоток. Ее помада пачкает край моего бокала.

— Когда-нибудь я открою журнал, увижу фотографию радуги, или заката, или какой-нибудь кинозвезды, и скажу: «Это сняла моя Адриенна», и повешу ее на холодильник, чтобы мы с горничной могли любоваться.

— Можешь повесить мои работы прямо сейчас, — предлагаю я, хотя сомневаюсь, что она видела хоть одну сделанную мной фотографию за последние пять лет.

— Ты права. Тот снимок с отрубленными головами? Идеально. — Она крепче сжимает руку на моей талии, а я игнорирую причину, стоящую за этим жестом. Я знаю, она думает о том, почему я не могу быть похожей на всех остальных женщин здесь: замужней, живущей комфортно, легко и вдали от опасности в роскошном манхэттенском небоскребе. Я знаю, она задается вопросом, почему я не могу быть больше похожей нанее .

И у меня нет подходящего ответа. Я просто знаю, что я не такая. И не могу такой быть.

Мне хочется попросить ее уехать со мной, покинуть эту ужасную вечеринку и пойти куда-нибудь в тихое место. Я хочу, чтобы она поговорила со мной или легла рядом и гладила меня по волосам, пока я засыпаю, как она это делала раньше. В тот момент я бы слушала все, что бы она ни сказала, даже бесполезную болтовню о ее процедурах с ботоксом или расписании йоги. Мне просто хочется слышать ее голос. Но это не длится долго. Никогда не длится. В конце концов, кто-то вторгается в наш пузырь, требуя ее внимания, и она отдаляется от меня, даже если сама этого не хочет.

— А теперь слушай меня, неблагодарная падчерица. Не вздумай снова сбежать, не попрощавшись. — Ее пальцы скручивают ткань моего платья, прежде чем она меня отпускает.

— Не сбегу, злая мачеха. — Я отстраняюсь и театрально вздыхаю. — Ты так легко от меня не отделаешься.

— Не в этот раз. Ты знаешь мой адрес. Жду, что твоя задница сегодня будет ночевать в моей гостевой спальне. Никаких отелей, — говорит она, уже снова растворяясь в толпе. Ей нужно произнести речь или поговорить с крупным донором. Я знаю, как это бывает, но моя улыбка меркнет, когда я смотрю, как она отдаляется все дальше и дальше. Я перекатываю бокал между ладонями, пытаясь успокоить нервы. Протискиваюсь к внешнему краю толпы, пока джаз-бэнд начинает играть «Рапсодию в стиле блюз». Брожу по краям, скользя взглядом по богатым лицам. В детстве я придумывала про них истории: откуда они взялись и куда направляются. Теперь мне не нужно выдумывать истории, потому что я знаю правду. Все они — прирожденные лжецы. Их лица говорят одно, но их глаза и мышцы — другое. Тик здесь, моргание там — вот единственные зацепки, которые их выдадут.

Дориан и его жена среди них, и я ищу его глазами, даже если не хочу этого. Не стоит удивляться, что он здесь, но я удивлена. Я не знала, что он до сих пор связан с фамилией Хамина. Наши отцы были партнерами, но теперь они оба мертвы, и никакой реальной связи не осталось. Конечно, он давал Джессике деньги в виде пожертвований, но интересно, какие к этому прилагались условия, если вообще прилагались. Наши отцы были могущественными людьми. Интересно, насколько могущественен Дориан. А еще мне интересно, действительно ли я хочу знать ответ на этот вопрос. Чем он могущественнее, тем он опаснее.

Кажется, он чувствует себя в этой толпе совершенно как дома, в отличие от меня. Это его территория. Это то место, где он должен быть. Я здесь всего лишь случайный зритель, наблюдатель. Если повезет, я останусь таковой, пока не смогу сбежать. Я не хочу вступать в контакт больше, чем это необходимо. Его глаза блуждают по лицам, и я чувствую, как они приближаются ко мне. Я отворачиваюсь как раз вовремя. Решаю, что достаточно долго сопротивлялась очарованию музея. Пора отправляться на разведку.

Мой отец обожал Египетское крыло.

В детстве я проводила бесчисленные часы в этих прохладных тихих залах, изучая древнюю резьбу на массивных каменных скрижалях. Отец говорил мне, что это мое наследие и что мы произошли от королей и королев, но я не хотела быть королевской особой. Никогда не хотела. Однако с ранних лет я осознала бессмертие, которое могут обрести люди. Грандиозность этой древней истории каким-то образом успокаивала. Их эпоха закончилась. Им больше не приходилось страдать и трудиться, но они все еще продолжали жить. Они были мертвы, но их тела все еще были здесь, выставленные на всеобщее обозрение. Их жизни все еще признавали. Я всегда считала, что в этом и кроется истинная сила.

В том, чтобы никогда не быть забытым.

Неподвижный музейный воздух успокаивает меня. Музыка из главного зала затихает по мере того, как я прохожу дальше. Гуляя, я приподнимаю юбку — мне надоело спотыкаться о подол, и я больше не беспокоюсь о том, чтобы спрятать свои ботинки. Едва уловимый запах хлорки вызывает во мне дрожь узнавания. Странно, как запахи вызывают воспоминания. Я поворачиваю за угол и вхожу в огромный открытый зал с пирамидой. Бассейн в форме рва по краям зала зовет меня по имени. Я запрыгиваю на гладкий край из черного камня и смотрю вниз на воду. Мое лицо отражается обратно. Если присмотреться, то можно почти увидеть более юную версию себя. Мое юное лицо улыбается мне в ответ, и я нахожу утешение в знании, что когда-то была счастлива.

Я напеваю себе под нос в такт оркестру. Не могу назвать песню, но она мне знакома. Она слабо отдается эхом в пустом пещероподобном зале. Я делаю глоток текилы, медленно прохаживаясь вокруг бассейна. Янтарные светильники наверху бросают эфирное свечение на каменные скрижали в центре комнаты. Я чувствую, как еще одна легкая улыбка касается моих губ. Жаль, что у меня нет камеры, чтобы запечатлеть это прекрасное зрелище навсегда.

— Смотри, не упади, — произносит низкий, ровный голос позади меня. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это, но я все равно это делаю, потому что не могу сдержаться. — Я не нырну спасать тебя, — продолжает он. Он стоит у края бассейна, в нескольких ярдах от меня, засунув руки в карманы и расслабив тело, словно человек, считающий себя богом. Его ледяные голубые глаза направлены прямо на меня. По спине пробегает дрожь. Я так надеялась, что этого не произойдет. Я годами пыталась этого избежать. — Этот костюм очень дорогой, — говорит он с намеком на улыбку на губах.

— Не сомневаюсь, — отвечаю я, поворачиваясь к нему спиной и делая медленный глоток текилы. Лед растаял, и она стала водянистой. Однако я не перестаю ее пить. Это единственное развлечение, которое у меня есть.

— И как давно Фонд Хамины устраивает эти гала-вечера? — спрашивает он. — Пять, шесть лет?

— Наверное, — бормочу я.

— Я был на последних четырех, — говорит он почти скучающим тоном. — Должен признаться, это не самое захватывающее событие в моем календаре. На самом деле, поразительно скучное. В прошлом году он проходил в зоопарке Бронкса, ты знала? — Он проводит костяшками пальцев под подбородком и делает шаг ближе. — Думаю, это был предел волнения, который эта публика могла выдержать, чтобы кто-нибудь не упал замертво от сердечного приступа. — Я бросаю на него резкий взгляд, гадая, что именно он пытается сказать. Вряд ли мне нужно напоминать ему, что мой отец умер от сердечного приступа. Интересно, помнит ли он похороны так, словно они были вчера. А может, только я помню. Он слегка усмехается и делает еще один шаг вперед. Я чувствую, как непроизвольно отклоняюсь от него. Мне не нравится, как близко он подходит. Мне это совершенно не нравится. — Определенно, есть более продуктивные и запоминающиеся способы провести время.

— Например, снюхать дорожку кокса с задницы стриптизерши? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю себя остановить.

В его глазах вспыхивает дьявольский огонек, и я понимаю, что, вероятно, сказала совершенно не то, что нужно. Теперь он заинтригован.Дерьмо .

— Тем не менее, я продолжаю приходить, из года в год, — продолжает он, не реагируя на то, что я только что сказала. — Хочешь знать, почему? — Я пожимаю плечами в ленивом полуотказе. Я не хочу продолжать с ним разговор, но не могу остановиться. Не знаю, как из этого выпутаться. Здесь только мы вдвоем. Мой взгляд мечется ко входу, но никто не входит. Я напрягаю слух, но не слышу ни шагов, ни голосов, приближающихся к нам. Никто не придет спасать меня от Дориана Армстронга на этот раз. — Ради тебя, — говорит он, заставляя мое внимание снова переключиться на него.

— Меня?

— Каждый год я принимаю приглашение, задаваясь вопросом, соизволит ли загадочная Адриенна Хамина наконец появиться. Я сказал себе, что не буду тратить свое время в этом году, и все же я здесь. И ты здесь. — Он опускает глаза на мои ступни, а затем поднимает их на мои обнаженные икры и выше.

Я стою, как вкопанная, чувствуя себя в точности так же, как все те годы назад, когда он впервые нашел меня в саду. В нем есть что-то такое странное. Что-то столь же притягательное, сколь и отвратительное. Чем ближе он подходит, тем сильнее я чувствую это где-то глубоко в животе.

— Я здесь, — бормочу я.

— Почему ты уехала из Мексики? — спрашивает он, и я прищуриваюсь.

— Откуда ты знаешь, что я была в Мексике?

— Сигареты, — отвечает он, и я проклинаю себя за то, что отдала ему пачку. Особого значения это не имеет, но с другой стороны, кажется, что имеет огромное. Мне не нравится, что он хоть что-то обо мне знает. Это глупо, но кажется, что даже такие мелочи — это уже слишком.

— Я закончила задание, — говорю я, допивая остатки текилы.

Он наблюдает за мной, проводя языком по нижней губе. Я слежу за этим легким движением, потому что не могу отвести взгляд. Убирайся отсюда, говорю я себе. Беги. Но я просто стою, как идиотка.

— Ты любишь фотографировать трагедии, не так ли? — говорит он. — Ужасные вещи. Какое самое страшное злодеяние ты когда-либо видела? Какую самую страшную вещь из тех, что человек делал с другим человеком, ты когда-либо видела?

— Я не... — Я умолкаю, не желая думать обо всем том, что видела в своей жизни. Я решительно закрываю эту дверь в своем сознании, пока все плохое не начало выплескиваться наружу, как разлившаяся нефть.

— Адриенна, — шепчет он, и я не могу удержаться, чтобы не посмотреть на него. Он достаточно близко, чтобы коснуться меня. Его лицо настолько красиво, что почти больно. Оно настолько дьявольски привлекательно, что я могу представить, как уничтожаю его, разрезаю, пока не увижу только кровь.

— Дориан, — говорю я, хотя и не знаю почему. Он моргает и легко выдыхает.

— Ты помнишь, кто я? — спрашивает он. Каким-то образом я его удивила. — Ты помнишь мое имя?

— Конечно, помню, — говорю я.

— Хорошо, — он звучит довольным. Я понятия не имею, к чему идет этот разговор, но он мне не нравится. Пора действовать. Дрожаще вздохнув, я спрыгиваю со стены и ухожу от него так быстро, как только могу. Я ставлю пустой бокал на выступ и взбегаю по ступенькам на платформу в центре зала, устанавливая между нами как можно большее расстояние. — Ты снова от меня бежишь, — его голос разносится по пустому пространству. — Я тебя пугаю? — Я не утруждаю себя ответом. Я ныряю в боковой коридор и сворачиваю в смежную комнату. Древний саркофаг зияет в центре небольшой, более темной комнаты, защищенный от стихий высоким прозрачным акриловым саркофагом. Из комнаты нет других выходов. Это тупик. Я осознаю свою ошибку секундой позже, когда оборачиваюсь, а он блокирует единственный дверной проем своим большим телом.

Он крупнее, чем я думала, больше, чем имеет на то право.

— Я тебя пугаю? — повторяет он, приподняв темную бровь.

— Нет, — говорю я, хотя сердце выпрыгивает из груди.

— Думаю, что пугаю, — произносит он. — После всего, что ты видела, меня стоит бояться?

— Не льсти себе, — говорю я, но слова звучат дрожаще.

— Поверить не могу, что это действительно ты, — говорит он, делая шаг глубже в комнату и проводя пальцами по каменной стене. — После стольких лет.

— Как зовут твою жену? — внезапно спрашиваю я, пытаясь сбить его с толку.

— Селена. — Он хмурится и пожимает плечами, бросая это имя, словно оно ничего не значит.

— И где она?

— Понятия не имею.

— Может, тебе стоит пойти и найти ее, — говорю я, пятясь назад, пока не упираюсь задницей в каменную стену.

— Мне до нее нет дела. — Он качает головой, и его голубые глаза снова останавливаются на моих обнаженных ногах. Я тут же опускаю юбку. — Расскажи мне про Мексику, — говорит он, застигнув меня врасплох.

— Там было ужасно, спасибо, что спросил, — отвечаю я, напоминая себе, что нужно дышать, пока у меня не началась гипервентиляция. Запах его дорогого одеколона медленно заполняет воздух в маленькой комнате.

— Зачем ты ездишь в эти кошмарные места? — спрашивает он, расстегивая пиджак и делая еще один шаг ко мне.

— Кто-то же должен, — бормочу я, устремив взгляд в центр его груди. Его рубашка ослепительно белая и жестко накрахмаленная. Ни единой морщинки.

— Для этого существует благотворительность. Я жертвую свои деньги, а не себя. — Он склоняет голову, разглядывая меня, словно пытаясь разгадать. — Так гораздо меньше грязи.

— В этом-то и заключается разница между мной и тобой, пожалуй. — Я делаю шаг в сторону, пытаясь обойти его, но он слишком проворен. Он молниеносно выбрасывает руку и обхватывает меня за талию. Он притягивает меня обратно к своей груди, и мое сердце начинает грохотать в ушах.

— Ты отдаешь себя? — тихо спрашивает он. — Ты отдаешь слишком много.

— Это единственный известный мне способ, — говорю я. Я не говорю ему, что единственный способ подавить темные мысли в моей голове — это отправиться куда-то в еще более темное место. Я не говорю ему, что моя жизнь имеет смысл только в том случае, если у меня есть цель бóльшая, чем я сама. Фотографировать — значит создавать историю. Это заставляет один момент длиться целую вечность. И это что-то значит. Но такой человек, как он, человек, который считает себя богом в собственном воображении, никогда бы не понял такой потребности.

— Адриенна, — он снова шепчет мое имя, растягивая слоги низко и медленно. — Ты меня завораживаешь. — Он опускает рот на мою шею, и я вздрагиваю. Его губы касаются моей кожи, и на руках выступают мурашки. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он держит крепко. Другой рукой он обхватывает мою шею сзади, пальцы сжимаются на моем горле. Он с легкостью мог бы меня задушить. Он намного сильнее меня. Я чувствую силу мышц под тонкой тканью его костюма. Мое сердце колотится в груди, и я не знаю, что буду делать.

Я с самого начала знала, что Дориан Армстронг опасен. Аморален. Коварен.

Теперь я в его власти, все по новой.

— Отпусти меня, — говорю я странно спокойным голосом. — Меня ждет мачеха.

Он медленно качает головой, его дыхание щекочет мне кожу.

— Никто из нас не выйдет из этой комнаты до тех пор, пока не закончится «после», — говорит он.

— «После»? — шепчу я, хотя и так знаю. — После чего?

— После этого, — говорит он, но это не ответ. — Я очень долго ждал этого момента.

— Ты даже не знаешь меня, — отвечаю я, но говорить становится все труднее. Мой язык словно распухает во рту. По всей коже бегают мурашки. Я не хочу быть здесь; я бы предпочла оказаться где угодно, только не здесь. Но я не могу пошевелиться. Я бы не смогла вырваться, даже если бы попыталась.

— Мы вообще плохо знаем друг друга, не так ли? — говорит он. — Поэтому нам стоит поговорить. — Он поднимает руку и проводит кончиком пальца по линии моей челюсти. — Я хочу, чтобы мы узнали друг друга. — Смешок слетает с моих губ, хотя ситуация не такая уж и забавная. Хотя нет, забавная. До истерики.

— Зачем? — спрашиваю я, пока он улыбается после моей вспышки.

— Потому что я хочу тебя трахнуть, — говорит он так, словно это самая нормальная вещь в мире. — Разве это не очевидно? — Он приподнимает мой подбородок так, что мне приходится смотреть на него.

— Ты женат, — тупо произношу я, словно никогда раньше не трахалась с женатым мужчиной. В этот момент это кажется моей единственной защитой, единственной причиной, по которой он развернулся бы и ушел обратно на вечеринку. Но это в том случае, если бы он испытывал хоть какую-то вину или боялся последствий за измену в браке. Но чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю всем сердцем, что этого не будет. У этого человека просто нет способности испытывать чувство вины. Теперь наступает его очередь смеяться, и его богатый, глубокий смех заполняет комнату. Я чувствую, как он отдается вибрацией в его груди, потому что он стоит слишком близко.

— Расскажи мне про Мексику, — говорит он. — Расскажи мне все то, что ты не можешь рассказать никому другому. — Я качаю головой и упираюсь руками в его грудь, но он не сдвигается ни на дюйм. Последний человек в мире, с которым я хочу разговаривать, — это Дориан Армстронг. Кроме того, никто не может понять мои командировки, кроме других людей, которые там были. У меня есть друзья «в поле», но мы не говорим об этом. Мы делаем что угодно, только не обсуждаем то, что видели. Мы все через это прошли, и этого более чем достаточно. Дориан не пережил ничего даже отдаленно похожего на то, что пережила я. На самом деле он не хочет знать обо всем, что я видела. Никто не хочет.

— Хочешь послушать про разлагающиеся тела в братских могилах? Разве это не испортит тебе настроение? — Я снова толкаю его, но он лишь притягивает меня ближе, впиваясь кончиками пальцев в мою талию. Я не могу не заметить, что он хорошо пахнет: древесными нотами бергамота, виски, остротой перца и свежестью мяты, и, конечно же, легким запахом дыма, который все еще держится на его одежде. Я не была так близко к мужчине уже пару недель. Я старалась быть хорошей девочкой. Я старалась держать ноги сомкнутыми, даже когда меня грызли скука и бессонница. Но это другое. Это неприкрытое искушение в человеческом обличье, огромное «иди нахуй» моей психике. Он плохой человек, дьявол в отлично сшитом костюме. Я должна сопротивляться ему до тех пор, пока смогу.

Я знаю, чего он хочет.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, он прижимает меня к жесткой акриловой витрине. Гладкий акрил холодит обнаженную кожу моей спины, но острый край врезается в лопатки. Я ахаю — не столько от шока, сколько, возможно, от удивления. Нужно очень постараться, чтобы по-настоящему меня удивить, но ему это, пожалуй, удалось. До меня часто грубо дотрагивались мужчины, но это другое. Это ощущается слишком близко, слишком интимно. Слишком. Кажется, мое сердце вот-вот взорвется. Я уже испытывала подобное чувство раньше. Впервые я почувствовала это, когда столкнулась со смертью. Это страх, но такой глубокий страх, от которого перехватывает дыхание и разум очищается от всех посторонних мыслей. В тот момент я не могла думать ни о чем другом, кроме выживания.

А еще это заставляет чувствовать себя живой.

Особенно когда он накрывает мой рот своим и проталкивает язык между моих губ. Может, я и не понимаю многих вещей в жизни, но вот эту вещь я определенно понимаю. Смешивающееся дыхание. Соединяющиеся тела. Кожа к коже. Секс. Желание. Потребность. Его желание эгоистично и прямолинейно, но его так легко понять. В конце концов, именно это и произошло при нашей первой встрече. Тогда мы были слишком молоды, чтобы знать, что делать с этими чувствами, по крайней мере, я. Я была невинна, растеряна и слишком погружена в свое горе, чтобы распознать это чувство таким, каким оно было. Некоторым мужчинам достаточно лишь раз попробовать. Один отказ или один хороший оргазм — и это все, что им нужно, чтобы вернуться туда, откуда они пришли. Может, и Дориан будет таким же. Но у меня такое чувство, что он гораздо более голоден.

Даже ненасытен.

— Этому не бывать, — говорю я ему в рот. Это неправильно, но не обязательно по моральным соображениям. Это неправильно, потому что то, что он от меня хочет, не будет легким. Что бы он ни хотел от меня получить, это не будет быстро. Это будет долго и болезненно. От одной этой мысли я сжимаю бедра, хотя мой разум протестует. Он стонет, низко в горле, и на минуту я думаю, что он действительно может передумать. Что он может понять, что это ошибка. Но затем он тянется и цепляет рукой верх моего платья. Один резкий рывок, и лиф спадает мне на ребра.

— Как ты этого хочешь? — спрашивает он; его пальцы сжимаются на моем горле, а другая рука обхватывает грудь. Его большой палец задевает мой сосок, и я закусываю губу, чтобы подавить стон. — Жестко? — Он прижимается ртом к моему виску, проводя губами по моей коже. — Хочешь быть на коленях? Тебе нравится сосать член? — У меня перехватывает горло, и я закрываю глаза, чувствуя, что сейчас потеряю сознание. Он прижимается своим телом к моему, глядя на меня сверху вниз сквозь свои темные ресницы. Я едва могу дышать. Он душит меня своим телом, захватывая все мои чувства. Он отстраняется и тяжело вздыхает. Запах скотча в его дыхании опьяняет.

Он победит, думаю я в тот туманный, запутаный момент. Он победит, потому что я ему позволю.

— Ты восхитительна, — говорит он, касаясь своим ртом моего. Я позволяю своему рту приоткрыться. Мои губы кажутся распухшими и покалывают после его нападения на них. Его язык снова находит мой, и он играет со мной. Он лижет и сосет меня, наблюдая за моей реакцией на каждое чувствительное движение. Капля слюны скатывается по моему подбородку, и он ловит ее, следуя по этой дорожке языком. Мои соски твердеют, и когда они задевают его грубую, накрахмаленную рубашку, я не могу удержаться, чтобы не выгнуться ему навстречу. — Скажи мне, чего ты хочешь, — произносит он, его холодные голубые глаза сверлят мои.

— Не этого, — шепчу я. — Я не хочу этого. — Это стоило еще одной, последней попытки, пусть и с призрачными шансами. С тихим смешком он делает шаг назад, убирая руку с моей шеи. Он смотрит на мою грудь с бесстрастным лицом. Весь жар в комнате испарился так же быстро, как и появился.

— Правда? — говорит он, в этом слове нет никаких эмоций. Он звучит почти скучающе. — Я тебе не верю. — А затем он запускает руку в мои волосы и тянет, сильно. Он двигается так быстро, что я не могу отбиться. Я могу только вскрикнуть, когда он грубо разворачивает меня так, что мои груди впечатываются в холодную акриловую витрину. Он прижимает меня лицом к твердой витрине, его ладонь распластана по моей щеке. Моя челюсть вдавливается в неподатливый акрил, и я морщусь, открывая рот, чтобы ослабить давление. Его холодный фасад близок к тому, чтобы рухнуть. Его руки ищут, пока не находят молнию моего платья. Он дергает ее вниз, и я чувствую, как лиф слабеет и распахивается. Платье цепляется за мои бедра — к счастью, иначе оно скопилось бы у моих лодыжек. Я не готова быть абсолютно голой перед ним. Мне нужна хоть какая-то защита от него, и это платье — все, что у меня есть.

Он скользит рукой под ткань моего платья, и я каменею, когда его исследующие пальцы протискиваются между моими бедрами. Он отодвигает мои трусики в сторону и проводит пальцем вверх по чувствительной коже там, словно дразня меня. Я сильно прикусываю саднящую губу, стараясь не застонать. Я этого не хочу, говорю я себе. Я не настолько отчаялась. Но когда он прижимает большой палец к моему клитору, все рациональные мысли покидают мой мозг. Все мои мысли сосредоточены на его пальцах и на том, что они собираются сделать. Я вскрикиваю, когда он без предупреждения вгоняет в меня три пальца, но дыхание перехватывает в сухом горле, и звук резко обрывается. Он даже не отдается эхом от стен маленькой комнаты.

А может и отдается. Я не знаю.

Я ничего не слышу, кроме него — трение его накрахмаленной рубашки, шлепки его кожи о мою, его дыхание в моем ухе. Он вталкивается все жестче и жестче, лишая меня способности издавать звуки. Я мокрая, и ему это нравится, я чувствую. Он медленно выдыхает, его дыхание щекочет мою голую кожу. Затем он просовывает внутрь четвертый палец. Я сжимаю руки в кулаки, пока он грубо, намеренно проникает глубоко. Он жестко трахает меня пальцами, проводя зубами по моему плечу. Я вздрагиваю и дрожу от каждого движения, от каждого нарушения границ.

— Я спрошу тебя еще один ебаный раз. После этого я буду выбирать за тебя, — хрипит он мне на ухо. Я представляю, как он растягивает и заполняет меня, пока я не сломаюсь. Будет больно. Я знаю, что это будет больно, как ничто из того, что я когда-либо чувствовала раньше, но я не боюсь боли. В тот момент я боюсь только того, что случится, если я продолжу бороться. Он будет разрушать меня кусочек за кусочком, пока я не смогу делать ничего другого, кроме как ползать на коленях, умолять и истекать кровью.

Где-то глубоко внутри, мне кажется, это именно то, чего я хочу.

Я думаю, что жажду этого.

— Сделай мне больно, — говорю я хриплым голосом. — Пожалуйста. Просто сделай мне больно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дориан

— Сделай мне больно, — повторяет она, ее голос чист и силен.

Ее слова застают меня врасплох. Могу это признать. Я не ожидал, что она так скоро откроется мне. Но я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по моему лицу, потому что мы наконец-то говорим на одном языке.

Она особенная.

Она всегда была особенной.

Я видел это в ее глазах, когда дернул ее за волосы и сделал ей больно. Ей нравилась боль. Ей нравилось получать боль так же сильно, как мне нравилось ее причинять. Она боится меня, того, что я могу с ней сделать, но это делает боль только лучше. Более приятной. Сейчас ее глаза дикие, и она жаждет этого. Она раскрывает мне свои тайны одну за другой, и это меня заводит. Я возбужден так сильно, как никогда раньше. Я хочу заставить ее кричать и плакать. Я хочу уничтожить ее. Я раздвигаю ее ноги шире, и она стонет, упираясь коленями в акриловую витрину, чтобы сохранить равновесие. Она не выбрита и не вымыта до скрипа. Она не облита парфюмом, не накрашена и не носит дорогое кружевное белье. На ее теле шрамы и синяки, ее волосы пахнут дешевым шампунем, а во рту вкус текилы. Я почти чувствую запах свежей земли, скошенной травы. Густую сырость воздуха на севере штата. Я делаю глубокий вдох, упиваясь этим. Ею.

Она совершенно не похожа на то, к чему я привык.

— Трахни меня, — говорит она, и внутри меня словно щелкает выключатель.

Это то, чего я так долго ждал, и это не похоже ни на один другой подарок, который я когда-либо получал. Люди, места и вещи обычно разочаровывают, особенно если ты тратишь слишком много времени, надеясь и желая их. Реальность никогда не может сравниться с мечтой. Но это не тот случай. Вот каким был бы рай, если бы он существовал. А может, ад. Трудно сказать.

Адриенна мерзкая и грязная, и все, чего я хочу, это валяться с ней в земле. Я вталкиваю в нее пальцы, зарываясь носом в ее волосы. Ее соки стекают по моим пальцам, и я чувствую, как голод покалывает на задней стенке горла и сжимает внутренности. Я слишком сильно ее хочу. Ее тело именно такое мягкое, каким я и хотел его видеть. Она на вкус и запах так же хороша, как я всегда себе представлял. Я хочу снова услышать эти слова из ее уст. Я хочу услышать, как она умоляет. И я услышу. Я хочу трахнуть ее в рот. Я хочу трахнуть ее киску. Я хочу трахнуть ее в задницу. Я собираюсь устроить грязь. Я собираюсь растянуть это надолго. Это будет кроваво и грубо, а когда я закончу, я заставлю ее вылизать мой член дочиста.

К сожалению, еще слишком рано. Я пока не могу стать таким грязным и небрежным, как мне хочется. Я все еще в своем выглаженном костюме и шелковом галстуке, и мне придется вернуться на гала-вечер, когда я с ней закончу. Придется довольствоваться ее запахом на моих пальцах и ее вкусом на моих губах. Это просто вкус того, что грядет, и я готов подождать.

Пока что.

Резко скользнув руками к ее бедрам, я сбиваю ее с ног. Она падает на пол в груду полупрозрачной зеленой ткани. Она перекатывается на спину, ее большие сиськи мило и легко подпрыгивают. Она смотрит в потолок, ее янтарные глаза остекленели и расфокусированы, а руки раскинуты в стороны. Я толкаю ее в ребра носком туфли, и ее прекрасный взгляд находит мой. Хорошо. Я хочу, чтобы ее глаза смотрели на меня.

Я приседаю на корточки и провожу рукой по ее юбке. Я хватаю ее за лодыжку и поднимаю ногу, юбка спадает. Мой взгляд рыщет по ее длинным босым ногам, подмечая каждую царапину, синяк и порез. У нее ссадина на колене и что-то похожее на отпечаток руки на задней стороне бедра. Зеленовато-желтый и пятнистый, старый синяк. Интересно, кто делал ей больно. И кто ее трахал тоже.

Ей не привыкать к боли.

Я провожу пальцем по следу на ее коже, желая стереть его и заменить своим собственным.

— Кто это сделал? — спрашиваю я, желая знать, несмотря на то, что это не имеет особого значения.

Она не отвечает, лишь смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я сдергиваю с нее ботинок и швыряю его через весь пол. Затем сдергиваю другой. Она наблюдает за мной, ее грудь поднимается и опускается с каждым неровным вздохом. Я беру ее пятку в ладонь, проводя большим пальцем по своду стопы. Воспоминание о ее грязных ногах на каменной стене возвращается ко мне. Не знаю, сколько раз в жизни я дрочил на этот образ, но дохрена. Меня заводит всякое извращенное дерьмо, но она единственная женщина, чьи ступни сводят меня с ума.

Я решаю, что буду сосать ее пальцы на ногах, за секунду до того, как делаю это.

Она ахает, когда я втягиваю ее большой палец ноги в рот. Она пытается отстраниться, но я смыкаю пальцы на ее тонкой лодыжке и удерживаю ее на месте. Она пытается отползти назад, и ее юбка скользит по мраморному полу, помогая ей в этом. Нетерпеливо, я рывком притягиваю ее обратно к себе. Я сильно кусаю подушечку ее стопы, и она вскрикивает. В этом звуке смешались боль и удовольствие, и мне это нравится.

Я хочу услышать это снова.

— Мы будем трахаться, Адриенна, — говорю я, потому что это несомненно. Позже я исследую каждый ее дюйм своим ртом. Я обсосу каждый ее пальчик на ногах. Я буду сосать ее сиськи, пока они не станут саднящими и не покроются синяками. Я сделаю все, что когда-либо хотел с ней сделать. И ей это понравится. — К сожалению, нам обоим придется еще немного подождать.

Адриенна

Сначала я не слышу шагов.

Я слишком сосредоточена на том, что он делает, на том, как его пальцы впиваются в мою лодыжку, а его рот ласкает мою ступню. Никто никогда не прикасался ко мне подобным образом. Но не успеваю я опомниться, как он отстраняется от меня, роняя мою ногу. Только тогда я слышу далекие шаги, эхом отдающиеся по коридору, и шиплю, как ошпаренная, отползая от него, пока моя спина не упирается в стену. От желания к нему я мокрая до самых колен. Мои сиськи обнажены, а грудь тяжело вздымается. Осознание всего, что произошло, и всего, что чуть не произошло, подобно ушату холодной воды в лицо.

Он встает и методично разглаживает складки на брюках. Застегивает пиджак, а я наблюдаю за ним, отмечая его почти маниакальное внимание к деталям. За считанные минуты он выглядит в точности так же, как до того, как пристал ко мне. Хладнокровный, спокойный, собранный.

Кроме волос. Прядь волос лежит на лбу — единственная деталь, выбившаяся из идеального образа. Словно почувствовав мой взгляд, он проводит ладонью по идеальным прядям, мгновенно исправляя этот изъян. Он смотрит на меня сверху вниз и склоняет голову. Его глаза снова ледяного голубого цвета и бесстрастны. С таким же успехом он мог бы смотреть сквозь меня, учитывая отсутствие каких-либо эмоций. Его лицо ничего не выдает. Его невозможно прочесть. А может, я слишком напугана, чтобы пытаться. Я не хочу знать, о чем, черт возьми, думает Дориан. Его нефильтрованные, чистые мысли могут просто разрушить меня еще больше.

Шаги затихают прямо перед комнатой. Он поворачивает голову ко входу и без единого слова неспешно выходит из маленькой комнаты. Цоканье его туфель-брогов по мраморному полу отдаляется все дальше и дальше, пока я больше не слышу его шагов. Натянув платье, чтобы прикрыть грудь, я подползаю, чтобы выглянуть за дверь; мое любопытство берет верх. Там стоит другой мужчина, выглядящий грубее Дориана. Он ниже, но коренастый, мускулистый и одет во все черное. Дориан что-то быстро ему говорит, и затем они уходят. Дориан не оглядывается, а вот другой мужчина — да. Я не утруждаю себя попытками спрятаться, потому что он знает, что я там. Это кажется бесполезным.

Затем они поворачивают за угол и исчезают.

Только после того, как их шаги полностью затихают, я наконец позволяю себе расслабиться. Я встаю на дрожащих ногах и стягиваю трусики, вытирая бедра этим клочком ткани так хорошо, как только могу. Я снова одергиваю платье вниз и всовываю ноги обратно в ботинки. Покидая комнату, я прижимаю руку к пульсирующему животу и сутулю плечи от накатившего приступа тошноты. Я оглядываю помещение, гадая, остался ли хоть какой-то след от него или какой-либо признак того, что то, что только что произошло, действительно произошло. Ничего нет; я все еще чувствую его запах в воздухе, но это все, что осталось. Многовековой саркофаг смотрит на меня в ответ, такой же неизменный, как и всегда.

Я выбрасываю трусики в ближайшую мусорную корзину и медленно возвращаюсь на гала-вечер. Моя киска сжимается и разжимается с каждым шагом, и меня тошнит. Мои бедра липкие, а колени слабые. Я чувствую себя дурой. Я чувствую себя слабой. Я приглаживаю волосы, пытаясь пальцами усмирить густые пряди. Губы кажутся распухшими и помятыми. Интересно, очевидно ли то, что я только что сделала. Мне кажется, это написано у меня на лице.

Дориан Армстронг заставил меня умолять. Он даже не всунул в меня свой член, но все равно разрушил меня.

И я ненавижу его за это.

Я держусь краев толпы, джазовая музыка громко и одурманивающе звучит в ушах. Из-за нее я чувствую себя более пьяной, чем есть на самом деле. Джессика машет и зовет меня, но я отворачиваюсь и меняю курс, словно не вижу ее. Я провожу рукой по потному лбу, понимая, что мне нужно убираться отсюда нахер. Я позвоню Джессике завтра, решаю я. Я позвоню ей и выдумаю какую-нибудь глупую отговорку. А потом пообещаю быть дома на Рождество.

Это лучшее, что я могу сделать.

Весь воздух покидает мои легкие, когда толпа расступается, и он оказывается прямо передо мной, вежливо улыбаясь и болтая с другими рукотворными богами, как будто не он только что выебал меня пальцами рядом с древнеегипетским артефактом. Мои ноги не двигаются, хотя я знаю, что мне нужно бежать оттуда ко всем чертям. Его жена обвивает своей бледной рукой его руку и сверкает идеальными зубами. Ее взгляд переходит на меня, и ее улыбка увядает на бесконечно малую долю. Интересно, видит ли она это. Интересно, чувствует ли она запах своего мужа на мне. Интересно, чувствует ли она запах моей киски на его руках.

Затем я понимаю, что пялюсь. Наверное, она думает, что я ненормальная. Я отворачиваюсь и направляюсь в гардероб. Мне нужна моя сумка, и тогда я смогу уйти. Я спешу сквозь хорошо одетую толпу, улавливая обрывки разговоров, проходя мимо.

— Это Адриенна Хамина?

— Она под кайфом?

— Я думал, ее похитил и убил тот картель в Гондурасе?

— Ее отец перевернулся бы в гробу, если бы увидел ее сейчас.

— Если бы у нее не было такой сумасшедшей матери, все могло бы сложиться для нее совершенно иначе, это точно.

Через некоторое время я отключаю слух, не уверенная, действительно ли эти голоса звучат или нет. Я давно научилась не слушать их.

Я забираю свою кожаную сумку и ухожу так быстро, как только могу. Как только я толкаю двери музея, мои ребра словно расслабляются, и я снова могу дышать, пока гул города накрывает меня с головой. Сигналы машин и отдаленный грохот поезда расслабляют мои нервы, но лишь слегка. Мне нужно валить из этого города. Я ни за что не должна была возвращаться, теперь я это знаю. Я комкаю платье в одной руке и спускаюсь по лестнице. Я лезу в передний карман сумки, ища свои сигареты.

— Закуришь? — произносит позади меня гладкий голос, и я почти спотыкаюсь. Я мгновенно чувствую его. Я чувствую его руку в своих волосах, его рот на моем. Я качаю головой и отворачиваюсь, но не могу двигаться достаточно быстро. — Тебе повезло, у меня есть лишняя, — говорит он, его рука смыкается на моем локте, притягивая меня назад. Я вырываю руку из его хватки, но он уже рядом со мной, протягивая зажженную сигарету. Дым пахнет так хорошо, что я не могу устоять. Я выхватываю ее и подношу к губам. Я втягиваю в себя дым глубокой затяжкой, словно от этого зависит моя жизнь, потому что именно так это и ощущается. Мне нужно что-то, чтобы успокоить нервы. Что угодно. — Хороши, не так ли? — говорит он, вставляя последнюю сигарету из моей мексиканской пачки между губ и прикуривая ее.

— Ммм, — бормочу я и отворачиваюсь. Вокруг нас мало людей, но, к счастью, я не совсем одна. Но это не значит, что я могу расслабиться. Отнюдь нет. — Не подходи ближе, — предупреждаю я, но он снова хватает меня за руку, разворачивая к себе.

— Будь в "SoHo House" через час, — говорит он, его рот близко к моему уху. — На стойке регистрации для тебя оставят ключ. — Затем он делает шаг назад и пускает струю дыма через плечо. — Встретимся там.

— Нет, — говорю я, сохраняя свой голос нейтральным и вежливым.

— Я не спрашиваю, Адриенна.

Он проводит рукой по передней части пиджака. Мой взгляд цепляется за его обручальное кольцо.

— Нет, — повторяю я.

— Ты будешь в "SoHo House" через час, — говорит он непринужденно, снова поднося сигарету к губам. — Мы продолжим то, что начали.

— Понятия не имею, о чем ты, — лгу я, сохраняя свой голос беспечным.

Он смеется, низко и опасно, но на его лице нет и тени веселья. Мое сердце замирает от этого злого звука.

— Я сорву с тебя это платье, — говорит он, его голос низкий, но будничный. — А потом я трахну тебя самым унизительным способом, какой только смогу придумать. — Он бросает взгляд вниз по лестнице на улицу, где проезжают машины. — Затем я сделаю это снова и снова, пока мы оба не будем удовлетворены. — Он глубоко затягивается, а все, что я могу сделать, — это стоять там, пока его слова снова и снова повторяются в моем мозгу. — Я не спрашиваю, — повторяет он, затем выдыхает дым прямо мне в щеку.

Я чувствую, как его рука оттягивает спинку моего платья вниз, обнажая кожу под лопатками. Я хмурю брови и в замешательстве оглядываюсь на него.

— Тсс, — шепчет он, и тут резкая, электрическая боль пронзает мой позвоночник, когда он вжимает окурок сигареты в мою кожу. Я слышу легкое шипение горящей плоти и задыхаюсь от шока и боли. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. Только мой высокий болевой порог удерживает меня от того, чтобы рухнуть на колени прямо там. Слезы застилают зрение, моя киска сжимается, пока сладкая агония пульсирует сквозь меня. — Держу пари, тебе это понравилось, — говорит он довольным голосом, щелчком отправляя окурок в темноту.

— Ты ненормальный, — шепчу я. Но он прав. Мне это понравилось.

— Один час, — говорит он.

Я чувствую легкое прикосновение к своей шее. Не уверена, его пальцы это или губы, но в любом случае оно остается на моей коже еще долго после того, как он ушел. Он отпускает мою руку, и я заставляю себя продолжать двигаться вперед. Я продолжаю спускаться, не оглядываясь. Подхожу к улице и вскидываю руку. Желтое такси сворачивает к обочине, и я распахиваю дверь. Я забрасываю внутрь сумку, а затем втягиваю за собой ткань платья. Я ахаю, и в глазах щиплет от слез, когда платье трется о свежий ожог на спине. Я сажусь, подавшись вперед, осторожно, чтобы раненая кожа не касалась винилового сиденья. Это слишком возбуждает. Слишком ошеломляет.

Я ни за что не должна была возвращаться.

— Аэропорт Ла-Гуардия, — говорю я, захлопывая дверь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Дориан

Сорок пять минут спустя, слишком поздно, мне наконец-то приходит в голову гениальная мысль заблокировать паспорт Адриенны Хамины, чтобы не дать ей покинуть страну.

Очень жаль, что именно в этот момент она летит в самолете в Германию.

Я сижу в своем темном, дорогом номере в SoHo House, с твердым членом и кипящим гневом. Кровать все еще застелена. К ней никто не притрагивался. На полу нет воздушного зеленого платья. Здесь нет голой женщины с ушибленной кожей, темными волосами и идеальными сиськами, курящей сигарету в перерывах между марафонскими сеансами траха. Я не чувствую вкуса ее крови на своем языке. Я не чувствую запаха ее возбуждения в воздухе.

Совсем не так я планировал свой вечер.

Я мог бы позвонить другим. Я поселил свою любовницу в лофте в Трайбеке, и она могла бы быть здесь через двадцать минут. Однако сегодня вечером этого недостаточно. Я сижу здесь один в темноте, потому что хочу только Адриенну. Никто другой не подойдет. Пока я не выкину ее из головы, я буду неудовлетворен, несмотря ни на что. Я прижимаю руку к носу. Если закрыть глаза, я все еще могу почувствовать ее запах на своей коже. Я чувствую, как ее киска сжимается вокруг меня, и слышу в ушах ее легкие стоны и крики. Я вижу, как подпрыгивают ее большие сиськи, когда я трахаю ее пальцами, как ее соски взывают к моему языку и зубам. Она оказалась именно такой, как я и думал. Даже больше, если такое вообще возможно. После пятнадцати лет желания, то, что она не разочаровала меня, почти так же шокирует, как и тот факт, что я наконец-то попробовал ее на вкус.

Я ничего не ожидал, когда в этом году снова получил неизбежное приглашение. Я вертел в руках плотную бумагу, читая и перечитывая золотое тиснение. Я сказал себе, что этот год будет последним, что я больше не буду гоняться за девушкой, которая едва ли существовала в реальном мире. Адриенна Хамина существовала в журналах, которые никто никогда не читал, и иногда, раз в сто лет, ее фотографии появлялись в вечерних новостях. Могу признаться, что я хранил своего рода музей, каталогизированную библиотеку для собственных нужд. У меня есть каждая ее фотография, которая когда-либо была опубликована. Глупое хобби — коллекционировать ее, но я не могу остановиться.

Увидев ее перед Метрополитен-музеем, я почти не поверил, что это она, хотя и узнал мгновенно. Ее волосы были короче, лицо — более изможденным, и на ней было отвлекающее внимание платье без бретелек, но я знал, что это она. Когда ее глаза встретились с моими, я почти услышал крещендо оркестра и пение хора, как будто я был в соборе Святого Иоанна в пасхальное воскресенье. Я знал, что мое ожидание подошло к концу. Я знал, что мое время не было потрачено впустую. Но теперь глухое жужжание на задворках моего сознания превратилось в отвлекающий звон в ушах и покалывание под кожей. Я не могу сосредоточиться. Я не удовлетворен. Я дерганный. Я жажду своей следующей дозы.

Я и близко с ней не закончил. Далеко нет.

Мой человек, Брайан, прервал нас в музее, как я и просил. Я хотел убедиться, что не потеряю контроль слишком сильно. Трахнуть ее там было бы ошибкой, но сейчас я об этом жалею. Она была в моих руках, и все же моей маленькой птичке снова удалось упорхнуть. Но теперь я знаю, где она. Я не позволю ей сбежать снова так легко.

Я встаю и морщусь. Мое тело злится на меня за то, что я не дал ему того, чего оно хочет. Моя нижняя половина ноет от неудовлетворенного желания. В груди тяжело, и я знаю, что выкурил слишком много. Говорю себе: никаких сигарет хотя бы пару дней. Я обвожу взглядом комнату, ее простую, но богатую обстановку. Адриенна, наверное, возненавидела бы такое место. Слишком чисто, слишком просто. Слишком мягко. Она бы хотела, чтобы я трахнул ее у стены или на холодной жесткой плитке в ванной. Она бы посмеялась над тем, что можно купить за мои деньги, потому что думает, что ей это не нужно. Она думает, что выше этого. Что ж, она должна знать, что я не шучу. Я могу разрушить всю ее жизнь. Я могу сделать так, что она не сможет найти работу, въезжать и выезжать из страны. Я могу сделать ее жизнь настолько невыносимой, что ей придется приползти ко мне на четвереньках, умоляя о пощаде.

Умоляя меня.

Мне нравится, как это звучит.

Это потребует немного времени и энергии, но сломать ее будет забавным испытанием. Будет приятно смотреть, как она ломается и падает с того возвышенного, но шаткого насеста, на котором она сейчас сидит, глядя на меня сверху вниз и смеясь. Когда она упадет, она наконец окажется именно там, где я хочу.

Подо мной, где ей самое место.

Адриенна

Я теряю себя в сексе.

Мне это легко дается. Всякий раз, когда жизнь становится слишком сложной, секс всегда помогал. Иногда безымянный, но всегда быстрый. Я не горжусь этим, но это работает. Кожа к коже — мой любимый наркотик.

Это приятно, и я закрываю глаза, пытаясь забыть лицо Дориана. Пытаясь забыть ощущение его губ на моих. Пытаясь забыть, насколько хорошо было, когда он делал мне больно. Но когда я думаю об ожоге от сигареты, я кончаю. Мгновенно.

Я просыпаюсь одна, и мне это нравится. В любом случае, мне нужно идти на работу.

Я встаю и одеваюсь после быстрого душа. Бросаю в сумку несколько вещей первой необходимости перед выходом, мысленно составляя контрольный список, чтобы ничего не забыть. У меня есть пара запасных карт памяти, беспроводное зарядное устройство, мой новый зум-объектив, а также мой надежный 85-миллиметровый фикс для портретов и фильтры. У меня есть маленький флакон просроченного солнцезащитного крема, тюбик бальзама для губ и пара резинок для волос. У меня есть платок, который я обматываю вокруг шеи, пока мои глаза мечутся по комнате в поисках того, что я могла забыть.

Мой номер в отеле аскетичный, крошечный и жаркий, как в Аиде, но со своей задачей справляется. Здесь односпальная кровать с довольно новым матрасом и хрустящими, высушенными на солнце простынями. На полу лежит ярко раскрашенная глазурованная плитка, а за окном висит пестрый ящик с цветами. Кажется, на этот раз блох и клопов нет. Этим утром я проснулась лишь с несколькими комариными укусами. С комарами я справлюсь. Это хорошее место, рекомендованное мне другом. Тем самым другом, с которым я случайно переспала накануне вечером.

Я не виню его за то, что он ушел без единого слова. Спать вместе на односпальной кровати в такую жару было бы невыносимо. Кроме того, я думаю, что мы оба предпочитаем спать в одиночестве. Он, как и я, фотограф-фрилансер. Жизнь, которую мы выбрали, на самом деле не для тех, кто любит оседать на одном месте. В конце концов, мы кочевники. Прославленные и чуть более цивилизованные, но кочевники до мозга костей.

Я уже почти вышла за дверь, когда зазвонил старый дисковый телефон на тумбочке.

Понятия не имею, кто может звонить мне сюда. Я нахожусь в номере отеля в самом центре Стамбула, и любой, кому нужно со мной связаться, позвонит на мой мобильный. Я быстро смотрю на часы и подхожу к окну. Игнорируя звонок, я откидываю белые занавески и смотрю на улицу. Несмотря на происходящие беспорядки, внизу, похоже, все идет своим чередом. Машины мчатся, люди суетятся на улицах, живя своей жизнью. Я вижу несколько солдат с оружием, но ничего страшного. Из окна мне видно кафе, и мне интересно, там ли они уже, ждут ли меня. Если так, то лучше бы они уже заказали мне эспрессо и булочку с изюмом. Я закидываю сумку на плечо и вешаю камеру на шею. Я повязываю свою старую объемную толстовку на талию, на случай, если мне придется задержаться допоздна после наступления темноты. Я смотрю на себя в маленькое зеркало у двери и вздыхаю.

Я выгляжу ужасно.

Интересно, что бы подумал Дориан, увидев меня такой. Со свежими следами другого мужчины на шее и темными кругами под глазами. Интересно, захотел бы он меня по-прежнему или отвернулся бы. Не то чтобы это имело значение.

Покачав головой, я хватаю телефон с зарядки, выходя за дверь. Я не писала Джессике с тех пор, как приехала в Турцию. На моей сим-карте заканчиваются деньги, но это не единственная причина. Я чувствовала себя слишком виноватой. Я чувствую себя полным дерьмом из-за того, что уехала вот так, но я сказала ей, что ничего не могу поделать. Просто потому, что я была в Нью-Йорке, это не значит, что мир перестал вращаться. Пока эти красивые, богатые люди смеялись, пили и разбрасывались деньгами, как ни в чем не бывало, начиналась война. И теперь я здесь, потому что это то, чем я занимаюсь. Это лишь частичная ложь. Я могла бы остаться, если бы захотела. Я могла бы быть там сейчас, спать в ее гостевой спальне и позволять ей водить меня на бранч, покупать мне новую одежду и заниматься всеми этими вещами для матери и дочери, которые я всегда надеюсь, что мы будем делать. Однако думать об этом сейчас бессмысленно. У меня новое задание. Я на другом конце света. Это то место, где мне нужно быть.

По крайней мере, так я себе говорю.

Телефон звонит снова, когда я выхожу за дверь, но я не останавливаюсь, потому что опаздываю. Пока я мчусь вниз, стуча ботинками по ступеням, я быстро набираю сообщение для Джессики.

«Я буду дома на Рождество , — пишу я ей. —Я обещаю».

Затем я нажимаю «отправить».

Дориан

За окнами черное небо. Городской горизонт сверкает снаружи, напоминая мне, что я не единственный, кто еще не спит в этот час. Это странным образом успокаивает, пока я смотрю на экран своего нового телефона и наблюдаю, как крошечная точка движется по карте. Адриенна на улице на другом конце света, и я знаю каждый ее шаг. Я знаю, что она только что была в своем отеле, хотя она и не ответила на два звонка, которые я сделал в ее номер. В конце концов, трекер отстает от ее реального времени всего на несколько миллисекунд. Взломать ее телефон было сущим пустяком; это потребовало относительно безболезненного одолжения другу из ЦРУ. Но для меня это бесценно.

Понятия не имею, куда она идет, но она в движении, начинает свой день в городе, находящемся на грани катастрофы, как будто это самое обычное утро. Возможно, она не осознает, насколько нестабильна там политическая ситуация. А может быть, ей просто все равно. Полагаю, это должно было бы стать ударом по моей гордости — то, что Адриенна предпочла зону боевых действий моей компании, но это меня не останавливает. Адриенна не такая, как другие девушки. Она скорее со всех ног рванет навстречу опасности, чем будет нежиться в безопасности. Я этого не понимаю и не одобряю.

Вчера она пропала с радаров, и я потерял ее след на три часа и двенадцать минут. Я не знал, сел ли у нее телефон, или с ней что-то случилось. В любом случае, в эти три часа и двенадцать минут я испытывал некомфортный уровень беспокойства. Я отвлекался во время заседания совета директоров, скользя рукой по твердому комку телефона в кармане, желая каждые несколько секунд проверять трекер, чтобы узнать, не изменилось ли что-нибудь.

Я уже давно не испытывал такого сильного беспокойства за кого-либо.

Это выбивает из колеи.

Когда я увижу ее в следующий раз, я накажу ее за то, что она заставила меня волноваться своей беспечностью. Она бесстрашна, и, возможно, ей наплевать, что с ней произойдет, но теперь это неприемлемо. Что касается меня, она уже принадлежит мне, знает она об этом или нет. А я очень тщательно забочусь о своей собственности. Когда я смогу вырваться через несколько недель, я твердо намерен взять корпоративный самолет, полететь и забрать ее, где бы она ни была. Эта мысль — единственное, от чего мне становится легче, пока я сижу один в своей постели, наблюдая за движением крошечной точки по экрану, вместо того чтобы вытрахать все разочарование прошедшей недели. Я все равно не могу уснуть.

Несколько мгновений спустя она перестает двигаться. Я смотрю на неподвижную точку следующие десять минут, в глазах все расплывается, пока я, затаив дыхание, жду ее следующего шага. Но мои возможности не безграничны. Мне нужно вставать через два часа, поэтому я уступаю потребности в отдыхе. Я выключаю телефон и кладу его экраном вниз на прикроватную тумбочку. Я лежу на спине и смотрю в потолок, пока не проваливаюсь в поверхностный сон, один в своей большой кровати. В любую другую ночь это было бы именно тем, чего я хотел. Но сегодня мне хочется, чтобы кто-то был рядом со мной. На короткое мгновение я подумываю о том, чтобы пройти по коридору и юркнуть в постель к жене, но в итоге решаю, что игра не стоит свеч. Селена — не та женщина, которую я хочу трахать, а я ненавижу утешительные призы.

Мне нужен главный приз. Всегда.

Я просыпаюсь от писка будильника и сажусь без колебаний. Я знаю, что опаздываю, еще до того, как смотрю на часы. Солнце слишком высоко в небе. Мой член тверд и ноет от пренебрежения, но я игнорирую это. Я не задумываясь тянусь к телефону, но позволяю руке замереть над ним, говоря себе пока не проверять, где она. В конце концов, я должен сохранять некоторую сдержанность. Я встаю, потягиваюсь, затем беру свой iPad и рабочий телефон со стола в гостиной своего номера. Я быстро пробегаю глазами по первым полосам «Times», «Post» и «Journal». Я включаю новости перед тем, как отправиться в душ, вычеркивая утреннюю велотренировку. Я говорю себе, что на выходных проплыву лишние круги в бассейне, чтобы компенсировать это.

Я не позволяю себе взглянуть на трекер, пока не сажусь в машину по дороге на работу. Брайан сидит на переднем сиденье, стоический, как всегда, и мы не разговариваем. Нам это ни к чему. Вот что мне нравится в Брайане. Ему не нужно говорить, чтобы я знал, что ему не нравится незажженная сигарета, свисающая с моих губ. Я сказал ему ударить меня по лицу в следующий раз, когда он увидит меня курящим, но технически я не курю. Если бы я прикурил, интересно, сделал бы он это на самом деле, но я не горю желанием это выяснять. Пока мне достаточно вкуса и ощущения этой палочки на губах. Кроме того, это приятное отвлечение, когда я достаю телефон с трекером из кармана костюма, чтобы проверить местоположение Адриенны.

Вспышка раздражения пронзает меня, когда я понимаю, что ее там нет. Я смотрю на чистый экран, используя большой и указательный пальцы, чтобы уменьшить масштаб и проверить прилегающую территорию. Точки нигде не видно. Я тыкаю языком в фильтр сигареты и кладу телефон обратно в карман. Меня охватывает искушение снова позвонить ей в отель, но я говорю себе, что если бы она была в отеле, я бы увидел ее там. Я не могу ее видеть только в том случае, если она выходит за пределы зоны покрытия. По крайней мере, такова моя теория. К тому же, она все равно бы не ответила.

Лишь когда я оказываюсь за своим рабочим столом, реальность бьет меня по лицу сильнее, чем это когда-либо мог бы сделать Брайан. Новости идут на большом широком экране на заднем плане, пока я занимаюсь делами, прижав трубку к уху, а мои пальцы летают по клавиатуре. Три экрана настроены на разные каналы, но внезапно все они передают один и тот же сюжет. На экранах высокого разрешения кадры зернистые и низкого качества, но это не старые съемки. Они новые. Кадры разбомбленного здания. Кадры людей, покрытых кровью и пылью. Кадры частей тел, неподвижных и покрытых обломками. До меня не доходит смысл происходящего, пока я не слышу речь турецкого репортера. Я не понимаю языка, но узнаю его на слух. Я бросаю взгляд на экран телевизора, нахожу на столе пульт и прибавляю звук. Мои глаза следят за бегущей строкой внизу экрана, читая быстрее, чем мой мозг успевает обрабатывать остальную информацию. Трое американских журналистов, предположительно, погибли после взрыва бомбы, прогремевшего сегодня в уличном кафе в Стамбуле, — гласит она.

Взрыв бомбы.

Американские журналисты.

Погибли.

Слова важны, но я не могу их осмыслить, пока на экране не вспыхивают три фотографии, и я встаю, не раздумывая. Мой стол трясется от силы этого движения, а фотография жены в рамке дребезжит, но я едва замечаю это. Я могу только смотреть вперед, на телевизор. Фотография, мелькнувшая на экране, старая, вероятно, еще со времен ее учебы в колледже или вскоре после. На фото ее волосы еще длинные, а глаза такие же затравленные, как и всегда, несмотря на ее слабую, загадочную улыбку.Адриенна . Ее имя проносится в моем мозгу шепотом, словно осенний ветерок. Адриенна — одно из имен в новостях. Адриенна — одна из тех журналистов, которых объявили погибшими. В ушах начинает звенеть, и остального я не слышу.

Я вызываю свою помощницу, которая появляется мгновенно.

— Соедините меня с Джессикой Стоктон-Хаминой. И с консульством США в Турции. Немедленно, — говорю я, и она кивает, не задавая вопросов. Я хлопаю себя по карманам в поисках телефона с трекером. Я не могу удержаться, чтобы не проверить снова, как бы глупо это ни было. В конце концов, могла произойти ошибка.

Всего несколько коротких часов назад я видел, как она двигалась. Я видел ее живой. Но в мгновение ока все изменилось. Пока я спал, Адриенна Хамина зашла в уличное кафе и взорвалась. Пока я спал, она каким-то образом перестала существовать на этой планете.

Я отвел взгляд, и она исчезла навсегда.

До конца дня я уже нахожусь на частном самолете «Armstrong Global», летящем на другой конец света. Никто в консульстве не дал мне достаточно внятных ответов. Были найдены лишь некоторые тела, не все. Опознание не проводилось. Никто ничего не знает. Для меня это неприемлемо. С упорной целеустремленностью, которой у меня не было с той ночи в музее, я планирую выяснить, что именно произошло в кафе. Я планирую найти Адриенну и вернуть ее в Нью-Йорк.

Я верну ее, на сколько бы кусков ее ни разорвало.

Территория вокруг кафе пахнет дымом и смертью. Я никогда раньше не чувствовал такого сильного запаха смерти, но как только я его чую, я узнаю его мгновенно. Здесь тише, чем я думал, несмотря на то, что вокруг много людей: внутри завалов и просто наблюдающих. Пока Брайан останавливает внедорожник, в моем мозгу начинают возникать странные мысли и вопросы. Интересно, как Адриенна увидела бы эту же сцену. Стала бы она сначала фотографировать зевак или бы подлезла под желтую ленту и попыталась бы узнать, что там, внутри кафе? Захотела бы она увидеть всё то, что нормальные люди никогда не захотели бы видеть? Что бы она искала? Была бы она невосприимчива к запаху смерти или он вызвал бы у нее отвращение, как у меня?

Бессмысленно желать ответов на вопросы, которые уже никогда нельзя будет задать.

Турецкий водитель паркует наш джип рядом с машинами экстренных служб перед кафе. Наша команда состоит из шести человек помимо меня и Брайана — четверо, которых я нанимал ранее для различной грязной работы на протяжении многих лет, включая пару наемников, привыкших к таким сценам, и двое турков, которых Брайан нашел до нашего прибытия. Я иду к разбомбленным остаткам кафе, не раздумывая, потому что знаю, что она там. Как только я прохожу мимо машины скорой помощи справа от себя, я вижу тело на земле. Я не вижу лица; фигура накрыта белой простыней, испачканной сажей и ржаво-коричневыми пятнами крови. Я замираю как вкопанный, мной овладевает непреодолимая потребность приподнять простыню и посмотреть, не она ли это. Но что-то меня удерживает. Я пролетел полмира, чтобы сделать это. Я не спал и ничего не ел. Я двигался без остановки с того самого момента, как узнал о взрыве, и до сих пор, с одной-единственной целью. Однако теперь, когда я здесь, кажется, будто все замерло.

— Я поговорю с тем, кто возглавляет расследование, — говорит Брайан мне на ухо. Его голос тихий и заземляющий. Я киваю, и жизнь снова ускоряет свой ход.

— Я хочу, чтобы именно мы нашли ее, — говорю я. — Мне нужно все. Мне нужна ее одежда. Ее обувь. Мне нужна ебаная кофейная чашка, из которой она пила.

— Я знаю, — отвечает он. Мои глаза горят, и я поднимаю руку, чтобы потереть их. Это будет долгий день, я это чувствую. Он уже был долгим. И он становится только длиннее. Я делаю шаг вперед, и тут чувствую руку на своем плече. — Может быть, тебе стоит начать с отеля, — произносит Брайан, его голос звучит еще тише, чем раньше. Он натягивает шарф, висящий у него на шее, чтобы закрыть рот и нос, и я вдруг чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Понятия не имею, как можно привыкнуть к такому хаосу. Жаль, что я не мог получить ответ от Адриенны, но теперь уже слишком поздно.

— Я останусь, — говорю я, и вот так просто решение принято.

Всего лишь на этот один день я хочу пожить так, как жила Адриенна. Я хочу увидеть то, что видела она. Я хочу испытать все, включая ее смерть. Мне плевать, насколько это будет тревожно, отвратительно или некомфортно. На самом деле, у меня нет другого выбора.

Я разбрасываюсь деньгами, и в конце концов мы получаем доступ на место происшествия. Джессика Стоктон-Хамина прислала мне недавние фотографии Адриенны. Двое из моих людей ходят и показывают их рабочим, задавая вопросы. Остальные из нас ищут. Это нелегкая задача, и далеко не чистая. К тому же она почти невыполнима. Днем мои люди случайно находят ее камеру — расплавленный и испещренный рытвинами кусок пластика и металла, через дорогу, под кустом. Мы знаем, что это ее камера, потому что ее имя выгравировано на серебряной табличке, привинченной к нижней части фотоаппарата. «Собственность А. Хамины», — гласит надпись вместе с едва читаемым адресом абонентского ящика. Когда мне передают ее, мне почти не хочется к ней прикасаться. Я в перчатках, но это все равно кажется осквернением святыни. Я провожу большим пальцем по краю таблички, перечитывая ее имя снова и снова. Только тогда до меня по-настоящему доходит.

Единственное, что от нее осталось, — это, возможно, вещи, которые она оставила после себя.

После того, как ее камеру кладут в пакет и бережно помещают в один из бронированных кейсов, которые мы привезли с собой, я оставляю Брайана и остальных и иду в ее отель. Идти недалеко. Мне видно его от кафе. Некоторые нижние окна разбиты, но в остальном он не пострадал. Оконные ящики все еще полны цветов. Птица по-прежнему щебечет на дереве перед входом. Я раздаю еще немного денег, и не успеваю опомниться, как стою посреди ее крошечного номера, вдыхая ее аромат в последний раз.

Ее кровать все еще не заправлена, как будто она только что встала с нее и собирается вернуться. На стуле у окна лежит стопка одежды, а на комоде — простая пластиковая расческа. Ее потертая кожаная дорожная сумка расстегнута и открыта, как будто она только что закончила рыться в ней в поисках свежей одежды. Стены простые, а постельное белье тонкое и дешевое. Здесь она провела свою последнюю ночь, и это злит меня. Если бы она не была такой упрямой, она могла бы быть живой и здоровой в Нью-Йорке прямо сейчас, окруженная всей той роскошью, которую она заслуживала. Я бы дал ей всё. Квартиру в престижном районе. Машину в личное пользование. Одежду, драгоценности, фотолабораторию — всё, о чем она могла только мечтать. Всё, чего бы она ни пожелала.

Я слишком долго задерживаюсь в этой убогой комнате. К тому времени, как я заканчиваю собирать ее вещи и спускаюсь к своим людям, солнце уже низко над горизонтом.

Мы работаем, пока солнце не садится, а воздух не становится прохладным. Мы сворачиваемся и едем в наш пятизвездочный отель в хорошем районе города. В вестибюле играет музыка, почти так, будто война не готова вот-вот разразиться. Я принимаю душ и смываю со своей кожи вонь от перелета и места взрыва, а затем всю ночь ворочаюсь в своей мягкой постели. Утром мы встаем и начинаем все сначала.

Но этот день отличается от других.

Прежде чем мы успеваем начать снова бесконечно просеивать сотни крошечных кусочков, которые когда-то были людьми, одному из моих парней звонят. Американку привезли в небольшую больницу на окраине города с массивной кровопотерей и внешними травмами в день взрыва. Она жива, но едва-едва, говорят они. Они слышали, что группа богатых американцев кого-то ищет. За правильную цену они скажут нам название больницы. Я знаю, что это может быть мошенничеством. Я знаю, что это может быть чушью. Но я не сомневаюсь. Мы с Брайаном и двое других парней едем по сбивчивым указаниям, пока не находим больницу. Я почти шокирован, когда персонал подтверждает, что американку привезли сюда после взрыва. Я иду за врачами и медсестрами через ряды коек, мои люди следуют за мной. Когда они наконец останавливаются у единственной металлической кровати в конце палаты, мне с трудом удается сохранить самообладание, пока они расходятся и позволяют мне увидеть женщину на койке.

От нее у меня захватывает дух.

Ее лицо усеяно порезами и покрыто засохшей кровью, но ее красота нетронута. Она бледна, и ее кожа имеет серый оттенок из-за потери крови. Губы пересохли и потрескались. Черные волосы прилипли ко лбу от пота. Глаза впавшие и закрыты. Она под седативными препаратами, поэтому не знает, что я здесь. Вероятно, она понятия не имеет, в каком затруднительном положении находится. Я обхожу кровать сбоку и накрываю ее руку своей. Ее костяшки исцарапаны, под ногтями кровь. Но по крайней мере у нее все еще есть обе руки и все пальцы.

— Это она, — говорю я врачу и киваю Брайану. Он знает, что нужно сделать всё необходимое. Заплатить им, подписать всё, что он должен подписать. Я немедленно забираю Адриенну из этой больницы, и мы будем в самолете меньше, чем через час. Она летит домой со мной, обратно в Нью-Йорк, где она и должна была быть с самого начала.

К сожалению, она возвращается домой не такой, какой уезжала.

Я откидываю простыню с ее нижней половины, как будто срываю пластырь. Медсестра у кровати опускает глаза, но я не отвожу взгляд. Я хочу видеть, что они с ней сделали. На это тяжело смотреть, но я смотрю, хотя и истощен, и мне трудно сохранять самообладание. Это новая реальность, говорю я себе. Глядя на нее сверху вниз, я подавляю все свои эмоции и загоняю их подальше, пока не перестаю что-либо чувствовать. Я не чувствую жалости. Я не чувствую грусти. Я оцепенел. Ее жизнь в моих руках, и я не отношусь к этому легкомысленно. На самом деле, это единственное, в чем я уверен, стоя в этой чужой больничной палате и видя всю ее кровь и всю ее боль.

Адриенна Хамина теперь принадлежит мне.

Навсегда.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дориан

Локвуд был построен в 1920-х годах моим прадедом, в самом разгаре экономического бума. Это массивный особняк в тюдоровском стиле с двумя крыльями и тридцатью комнатами. Вокруг него на много миль раскинулись тщательно ухоженные сады, но сам дом темный, холодный, мрачный и даже близко не претендует на звание моего любимого места в мире. На самом деле, я понятия не имею, где находится мое любимое место в мире, но если бы мне пришлось выбирать, это точно был бы не Локвуд. После смерти моего отца он стал дорогим альбатросом на моей шее. Это раскидистое, уродливое чудовище.

К счастью для меня, это еще и идеальное укрытие.

Моя жена Селена предпочитает оставаться в городе или в нашем пляжном домике в Саутгемптоне по выходным, так что она редко сюда наведывается. На самом деле, она скорее улетит на виноградник своих родителей в Калифорнию, чем совершит почти двухчасовую поездку вверх по Гудзону. Там нечем заняться, говорит она. Не с кем поговорить. И я ее не виню. На самом деле, я сам всячески поощрял ее неприязнь к этому поместью. Я хочу, чтобы она знала: здесь для нее ничего нет. Локвуд находится в глуши, он безлюден и далек от любых подозрений. Но как бы я ни ненавидел его по разным причинам, я не могу держаться от него подальше.

Это лучшая игровая площадка для моих извращенных желаний.

А там, где дело касается Адриенны, все мои желания — извращенные.

Локвуд весь мой, так же как и она. Каждый камень, каждый кирпич, каждый квадратный дюйм принадлежит мне. Меня успокаивает напоминание об этом, как будто я наконец-то могу расслабиться, подъезжая к надвигающейся громаде дома. Массивный каменный фонтан на подъездной дорожке булькает и бьет струями, когда я выхожу из машины. Надо мной на ясном ночном небе уже видны звезды. Я поднимаюсь по ступеням к парадному входу, с облегчением вздыхая, когда переступаю порог. Я и не понимал, насколько был напряжен. Сколько я себя помню, моя кожа была натянута на костях, а мышцы были сжаты в тугой комок. Мне нужна разрядка. Отчаянно.

Жестоко.

Прошло три недели с тех пор, как Адриенна находится в Локвуде, и никто не знает, что она здесь. Ни моя жена. Ни Джессика Стоктон-Хамина. Никто, кроме Брайана и персонала, который я нанял, чтобы заботиться о ней. В первые пару дней я привез врача с Западного побережья, но с тех пор ее состояние стабильно. Судя по тому, что говорят мне медсестры, она идет на поправку. Я не видел ее с тех первых, наполненных болью дней, и предвкушение сжигает меня изнутри.

Я распахиваю дверь и тут же слышу ее крики, эхом разносящиеся по дому. Я улыбаюсь, услышав резкий звон бьющегося стекла. Кажется, крылья моей маленькой сломанной птички прекрасно заживают. Я иду через фойе и поднимаюсь по массивной лестнице к ее комнате. В доме, как всегда, полно теней. Панели из красного дерева, покрывающие стены, впитывают свет хрустальных люстр, как губка. Я иду по коридорам, мимо написанных маслом портретов давно умерших родственников, к комнате, которую я ей отвел. Это большая гостевая спальня в левом крыле дома, примыкающая к старому кабинету моего отца и библиотеке.

Чем ближе я подхожу, тем громче становятся крики. Дверь открыта, и я останавливаюсь на пороге, осматривая представшую передо мной сцену. Три украинские медсестры, которых я нанял, стоят вокруг кровати, выдавая шквал фраз на своем родном языке, пока пытаются усмирить Адриенну. Я вижу, как она вырывается, ее плоть такая же бледная, как и белые простыни, на которых она мечется. Ее черные волосы волочатся по подушке, пока она мотает головой из стороны в сторону. В конце концов ее крики переходят в низкое, животное хрюканье, когда она выбивается из сил.

Мой взгляд притягивает серебряный поднос на полу. Ее ужин разбросан по бесценному персидскому ковру, а пролитая еда уже въелась в сотканную вручную шерсть.

— Что здесь происходит? — спокойно спрашиваю я, и медсестры поворачиваются ко мне. Две женщины помоложе бледнеют, а старшая, главная, сужает глаза и раздувает ноздри от разочарования, словно упрямая лошадь.

— Она не будет есть, — выплевывает она, ее седеющие волосы выбиваются из тугого пучка на макушке. — Сэр, — добавляет она как бы невзначай.

— Вот как? — спрашиваю я, склонив голову, чтобы поймать взгляд Адриенны в просвете между телами медсестер. Она смотрит на меня в ответ, ее глаза дикие, а грудь тяжело вздымается.

Главная медсестра рявкает пару слов по-украински, и медсестры отходят от кровати. Теперь я наконец-то могу хорошенько рассмотреть Адриенну. На ней тонкая, пропитанная потом сорочка. Это сорочка Селены, ручной работы из Италии. На Адриенне она смотрится чертовски лучше, даже если сама она выглядит как дерьмо. Я сразу замечаю, что она пугающе худая. Ее ребра выпирают. Скулы заострились. Волосы тусклые и сальные. В комнате пахнет кровью и немытым телом. Несмотря на силу ее вспышки, она слаба, я могу это сказать.

Гнев вспыхивает во мне докрасна.

— Для чего я вас нанял? — спрашиваю я. Мой голос даже не повышается, но они чувствуют опасность. Старшая медсестра делает шаг вперед, как бы заслоняя собой молодых.

— Она не будет есть, — повторяет главная медсестра, пытаясь объясниться.

— Для чего я вас нанял? — спрашиваю я снова, вкладывая в голос нотку холодной жестокости.

— Чтобы... ухаживать за молодой леди, — отвечает медсестра, и ее лицо бледнеет.

— Она не выглядит ухоженной, — говорю я, делая шаг к старшей медсестре.

— С ней сложно, мистер Армстронг. — Ее голос срывается на шепот.

— Она выглядит как смерть, — говорю я, глядя на пожилую женщину сверху вниз, мой взгляд ни разу не дрогнул. К ее чести, она не отводит глаза. — Если ее здоровье продолжит ухудшаться, я лично привлеку вас к ответственности. Если она умрет в результате вашей халатности... что ж. — Я фыркаю презрительным смехом, хотя мне совсем не смешно. На мгновение, натужное дыхание Адриенны остается единственным звуком в комнате. — Я лично расчленю вас, оторву руки и ноги и брошу в Гудзон. Никто по вам скучать не будет.

Главная медсестра моргает, но она хорошо выдрессирована. Она никак не реагирует, кроме того, что мышцы на ее лице напрягаются. Вот за что я люблю иностранную прислугу. Они никогда не сомневаются в том, что я сделаю то, что говорю. Они никогда не ставят под сомнение свое место на тотемном столбе. Через мгновение она один раз кивает.

— Да, мистер Армстронг. — Она делает шаг назад и опускает глаза в пол. Покорность. Мне это нравится.

— Ты, — говорю я, указывая на клубничную блондинку-медсестру, которая пытается спрятаться у всех на виду возле двери. Она молода, ей не больше двадцати с небольшим, и выглядит она до смерти напуганной. То, как расширяются ее глаза от страха, когда она понимает, что я обращаюсь к ней, сжимает мою грудь от злого возбуждения.

— Д-да? — спрашивает она, склонив голову.

— Принеси мне еще один поднос с тем, что бы это ни было. — Я указываю на месиво на полу. Она кивает, и все три женщины поспешно выходят из комнаты.

Успокаивающе вздохнув, я снова поворачиваюсь к Адриенне. Она смотрит на меня, глаза остекленели, а голова покоится на плече, словно слишком тяжелая, чтобы ее поднять. Я снимаю пиджак и перекидываю его через каминное кресло с высокой спинкой, стоящее рядом с камином. Ее глаза следят за мной, когда я переступаю через серебряный поднос на пути к кровати. Я стою над ней, сохраняя нейтральное выражение лица, пока снимаю запонки и «Ролекс» и кладу их на прикроватную тумбочку.

— Как ты,ma petite1 ? — спрашиваю я, позволяя взгляду скользнуть по ее хрупкому телу.

— Не надо, — говорит она охрипшим голосом. Она тяжело сглатывает, затем продолжает. — Не называй меня так. — Я улыбаюсь, закатывая рукава своей хрустящей белой рубашки. Она медленно натягивает простыню себе на колени, пряча от меня ноги. — Где я? — спрашивает она.

— А как ты думаешь, где ты?

— Там, где я не хочу быть.

— Ах. — Я не могу сдержать легкую улыбку. — Но ты жива.

— Разве? — Она отводит взгляд, уставившись в угол комнаты. Я прослеживаю за ее взглядом. Обои — прекрасная парча с принтом павлинов, но они недостаточно интересны, чтобы надолго удержать ее внимание.

— Почему ты не ешь? — спрашиваю я, ослабляя галстук.

— Не голодна, — шепчет она, отстраняясь от меня. Я стягиваю галстук через голову и бросаю его на прикроватную тумбочку.

— Очень жаль,ma petite, — говорю я, наклоняясь к ней и кладя руки на матрас. — Ты будешь есть.

Она качает головой, опуская глаза на мои руки. На мою левую руку, если быть точным. Мое обручальное кольцо ловит свет, заявляя о себе. Тихо посмеиваясь, я выпрямляюсь и стягиваю золотой ободок с пальца. Я бесцеремонно бросаю его к остальному моему барахлу. Она легко вздыхает, откидываясь на подушки, словно на то, чтобы говорить, ушли все ее силы. Дверь открывается, и медсестра-блондинка делает шаг в комнату с подносом в руках.

— Оставь и иди, — говорю я. Медсестра держит голову опущенной и ставит поднос на столик рядом со стулом. Затем она снова выбегает, закрывая за собой дверь. Я подхожу к подносу и изучаю его содержимое. Миска говяжьего бульона. Морковь на пару. Ржаная булочка. Чашка чая с медом. Неудивительно, что она не хочет есть. Но она будет.

Когда дело касается ее тела, она не имеет права голоса.

Она будет делать то, что я ей скажу.

В конце концов она это усвоит.

Адриенна

Дориан Армстронг здесь.

Он здесь, в комнате со мной прямо сейчас, как бы невероятно это ни казалось. Его присутствие настолько огромно, что занимает всё пространство. Внезапность его появления почти трудно осознать, но если события последних нескольких недель меня чему-то и научили, так это тому, что мир меня ненавидит. Может быть, это значит, что я действительно мертва. Может быть, застрять в одной комнате с Дорианом Армстронгом на всю оставшуюся жизнь — это моя собственная, запатентованная версия ада. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я здесь. Сидя в этой душной, но роскошной комнате и вкушая собственную вонь, мне кажется, что прошли годы. Я смотрю, как он несет поднос с едой к кровати. Я не собираюсь есть, но мой желудок болезненно сжимается от запаха еды.

Что-то в нем изменилось, но я не могу понять, что именно. Он кажется менее скованным, если такое вообще возможно. Менее холодным. Его осанка более расслаблена, а тело менее напряжено. Даже когда он приставал ко мне в музее, он держался скованно, словно боялся потерять контроль. Когда он подходит к кровати, я отодвигаюсь от него, даже несмотря на то, что мои движения медленные и вялые. Я не знаю точно, какой лекарственный коктейль давали мне эти славянские стервы, но от него я чувствую себя одурманенной и разбитой. Худшая часть боли теперь кажется дурным сном, но я бы хотела, чтобы мой разум был яснее. Мне нужна ясность, чтобы иметь дело с дьяволом с голубыми глазами-льдинками.

— Где я? — повторяю я, чувствуя себя так, словно у меня во рту каша. Я знаю, что он мне не ответит, но всё равно спрашиваю.

— Сядь, — говорит он, ставя дымящуюся миску на прикроватную тумбочку. Мясной запах бульона притягивает мой взгляд к миске, и у меня текут слюнки. Я прикусываю нижнюю губу зубами, заставляя себя отвести взгляд.

— Я хочу к Джессике, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Я хочу с ней поговорить. Она знает, где я?

— Сядь, — повторяет он, словно я ничего и не говорила.

— Я не голодна. — Я смотрю на него снизу вверх, заставляя себя встретиться с ним взглядом.

— Если хочешь, я могу распорядиться насчет зонда для кормления, — говорит он.

— Зачем ты это делаешь? — шепчу я. Вспышка белой электрической боли бежит вверх по моей левой ноге, я сжимаю челюсти и ахаю. Он резко бросает на меня взгляд, но я стискиваю зубы и терплю. Я не хочу, чтобы меня снова накачали наркотиками. Я не хочу снова засыпать, во всяком случае, не сейчас. — Если я не хочу есть, я не обязана.

— Вот тут ты ошибаешься, Адриенна. — Он садится на кровать, прислонившись спиной к старинному изголовью и скрестив длинные ноги перед собой. Я натягиваю простыню повыше на грудь, прекрасно понимая, что я воняю и выгляжу как черт знает что. Из-за боли я вся колючая и дерганая, а он расслаблен, спокоен и чист. Он пахнет так же соблазнительно, как и еда, может, даже больше. Он похлопывает себя по коленям. — Иди сюда, — властно командует он.

Я прижимаю кулак к своему урчащему животу. Я хочу, чтобы он ушел. Его запах, смешанный с запахом еды, — это уже слишком. Без предупреждения он хватает меня под мышки и подтягивает к себе. Я вскрикиваю, когда бинты на моих ногах скребут по простыням. Я деревенею в его хватке, моя голова откидывается назад, а глаза закрываются, когда боль пульсирует во мне. Он затаскивает меня к себе на колени, пользуясь моим всё еще измененным состоянием. Простыня сползает с моих ног, и прохладный воздух ударяет по моей скользкой коже. На моих бедрах выступают мурашки и вызывают еще одну волну боли. Я стону и непроизвольно дергаю бедрами, прижимаясь потным лицом к его чистой рубашке. Я глубоко вдыхаю, его запах смешивается с резкой агонией боли. Все мое тело сжимается.

Секс.

Грубый и первобытный.

Ошеломляющий, дурманящий секс.

Вот что мне это напоминает. Это пиздец, но я не могу перестать об этом думать.

Он потирает мою челюсть большим пальцем, пока боль стихает до терпимого уровня. Затем он берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на него.

— Ты помнишь, что с тобой случилось? — спрашивает он. Я не могу не смотреть на его рот, когда он говорит. Его нижняя губа толще верхней и не такая жестокая. Она выглядит почти мягкой. Почти. Я качаю головой «нет», надеясь, что наконец-то получу хоть какие-то ответы.

— Что последнее ты помнишь? — Я смотрю на него, не желая говорить, что именно я помню последним. Музей, конечно. Гала-вечер Джессики. Я помню холодный, твердый пол. Его грубые руки. Его губы на моих. То, как он причинил мне боль, в более чем одном смысле, но также заставил меня чувствовать себя хорошо. Достаточно хорошо, чтобы заставить меня стонать и бесстыдно умолять. — Ты помнишь кафе? — спрашивает он, и я хмурюсь в замешательстве. Он тихо цокает языком и качает головой, словно я ребенок, которого он должен отругать. — В кафе была бомба,ma petite. Они сказали, что ты погибла.

— О, — говорю я, потому что не могу придумать, что еще сказать. Кажется, он говорит правду, несмотря на то, что он прирожденный лжец.

— Ты помнишь, как я пришел к тебе в больницу в Стамбуле? — спрашивает он с бесстрастным лицом. — Ты была полумертва. Вся в крови. Такая маленькая в той белой металлической кровати. Я не мог оставить тебя там, Адриенна. Поэтому я привез тебя обратно.

— Почему? — спрашиваю я едва слышным голосом. — Какое тебе дело, буду ли я жить или умру? — Он на секунду прищуривает глаза, и если бы я не была так близко, я могла бы пропустить легкую заминку в его дыхании.

— Вот в чем вопрос, — говорит он, а затем проводит языком по нижней губе. Мой взгляд цепляется за это легкое движение. Без лишних слов он наклоняется и берет с подноса миску и ложку. Его руки обвивают меня, а я слишком слаба, чтобы оторвать голову от его груди. Он окунает ложку в бульон и подносит ее к моим губам, словно я ребенок, который не может есть сам. — Ешь, Адриенна, — говорит он, его голос вибрирует в груди и отдается в моей щеке. Я дергаюсь, проливая горячую жидкость на переднюю часть его ослепительно белой рубашки. Он фыркает невеселым смехом, затем подносит к моим губам еще одну полную ложку. Запах бульона опьяняет, и я непроизвольно открываю рот. Я стону от удовольствия, когда ароматный бульон обволакивает мой язык.

Я слаба. Уже во второй раз с начала этой войны я позволяю ему победить.

Но это не будет нашей последней битвой.

Остаток бульона он скармливает мне в молчании. С каждой ложкой я чувствую себя всё лучше и лучше. В животе тепло и тихо, впервые за несколько дней. Даже ногам становится лучше, если такое возможно. Когда миска пустеет, он возвращает ее на поднос, а затем кормит меня приготовленной на пару морковью. На этот раз он делает это пальцами. Я не пытаюсь сопротивляться. Я начисто слизываю еду с его пальцев каждый раз, когда он подносит кусочек к моим губам. Его пальцы длинные и изящные, и есть что-то странно эротичное в том, чтобы видеть их испачканными в еде. Сказать по правде, в этом мужчине эротично всё. Секс просто сочится из его пор, он ничего не может с этим поделать.

— Может быть, завтра они принесут десерт, — говорит он, вытирая руки тканевой салфеткой.

— Шоколадный торт, — ляпаю я не подумав. Он поднимает бровь, но ничего не отвечает.

Он осторожно снимает меня со своих колен, но я всё равно морщусь от боли в ногах. Впрочем, я действительно чувствую себя лучше. Отсутствие голода притупило боль. Я откидываюсь обратно на мягкие пуховые подушки, пока он ставит посуду обратно на поднос. Он ставит пустую посуду точно так же, как нашел ее, аккуратно расставляя всё на подносе. Я наблюдаю за ним, и во мне поднимается желание перевернуть этот поднос. Если бы моя рука была достаточно сильной, я бы, возможно, так и сделала.

Я хочу увидеть, как его упорядоченная жизнь рушится. Я хочу увидеть, как рухнет его контроль. Я хочу увидеть настоящего Дориана, того Дориана, которого я впервые встретила у стены рядом с домом моего отца. Того Дориана, который схватил меня и прижался лицом к моей шее так, словно не мог насытиться. Того Дориана, который побежал за мной по высокой траве. Я знаю, что настоящий Дориан сидит там, под этой доводящей до бешенства невозмутимой и спокойной поверхностью, и рвется наружу.

Он поворачивается ко мне, и на этот раз я не утруждаю себя тем, чтобы прикрывать то, что осталось от моих ног. Я хочу увидеть его реакцию на тот ужас, в который превратилось мое тело. Я хочу увидеть жалость, отвращение или грусть. Что угодно. Но он не дает мне ничего. Его голубые глаза остаются холодными. Его осанка по-прежнему расслабленная, но контролируемая. На его дорогой белой рубашке коричневое пятно от бульона, и это зрелище доставляет мне удовольствие.

— Разве я не отвратительна? — спрашиваю я. — Разве я не вызываю у тебя отвращение?

— Ты воняешь, — говорит он, как будто это отвечает на мой вопрос.

— Когда ты впервые увидел меня в больнице, что ты подумал? Ты подумал, что я похожа на трехногую собаку, которую ты не можешь заставить себя усыпить? Ты почувствовал ко мне жалость? Ты вообще что-нибудь почувствовал?

Еда дала мне достаточно сил для этого потока слов, вырвавшихся из моего рта. Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на него, желая получить ответы.

— Честно? — спрашивает он, его голос становится тихим. От его тона по спине пробегает дрожь. Это напоминает мне сон, который приснился мне, когда я была в тумане боли. Сон, где он трахал меня так, как я жажду, чтобы меня трахали. Сон, где его дыхание было грубым в моем ухе, когда он вталкивался в меня так, словно не мог остановиться.

Я киваю, потому что, хотя и ожидаю, что он солжет, я всё равно хочу знать правду.

— Когда я увидел, что с тобой случилось, я был... сбит с толку, — говорит он, его глаза скользят по моей нижней половине тела. — У тебя были красивые ступни.

Эти его тоскливые слова посылают еще одну дрожь по моему позвоночнику, и я ерзаю бедрами. Приступ грусти, острый и непроглядно-черный, пронзает меня. Я заставляю себя посмотреть на собственные ноги. Теперь они неровные, бугристые. Они обрываются тупо, а не изящно, как раньше. Я никогда раньше особо не думала о своих ступнях. А теперь они — всё, о чем я думаю. Онибыли красивыми, понимаю я. Но теперь их нет.

— После того, как шок прошел, я осознал всю прелесть ситуации, — продолжает Дориан. — В день, когда ты потеряла ноги, судьба сделала мне великий дар. — Я резко смотрю на него, гнев поднимается, перекрывая грусть. Как он смеет говорить мне это, когда я страдаю сильнее, чем когда-либо в своей жизни? Кровь всё еще пятнает мои бинты. Боль всё еще очень реальна. На самом деле, это единственное, что сейчас кажется реальным. Ни Дориан, ни эта большая странная комната. Всё это похоже на кошмар. — Я смотрел на тебя на той больничной койке и понял, что ты больше никогда от меня не убежишь.

Он проводит костяшками пальцев правой руки по чувствительной коже моего бедра. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь от его прикосновения. Он тяжело вздыхает, как будто на его плечах лежит тяжесть всего мира. То, что он говорит дальше, уничтожает меня, потому что я знаю: он верит в это всей своей черной душой.

— Никто не знает, что ты здесь. Никто за тобой не придет. Никто не заберет тебя у меня. — Его пальцы находят грубый край бинта на моем бедре. Я смотрю, как его изящные, длинные пальцы танцуют по пропитанной кровью марле, сердце подступает к горлу. — Ты моя, Адриенна, — говорит он будничным тоном. — И ты ничего не можешь с этим поделать.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Дориан

Я несу ее в ванную, смежную со спальней, поражаясь тому, какая она легкая. Легкая как перышко. Ее тонкие руки обвивают мою шею, а голова покоится на моем плече. Она не сопротивлялась, когда я поднял ее. Не ответила после того, как я сказал, что она принадлежит мне. Она просто замерла, ее глаза остекленели, отгораживаясь от меня.

Я раскрыл слишком много.

Я отнял у нее последнюю надежду.

Полагаю, меня не должно волновать, что она мной недовольна. В конце концов, она женщина, которая ценит свою свободу. К несчастью, свободы у нее больше нет, хочет она это признавать или нет. Она моя пленница. И останется моей пленницей. Точка.

Я усаживаю ее на унитаз, и она смотрит в пол. Я тяну верх пропитанную потом сорочку с ее бедер, затем поднимаю ее левую руку, затем правую, стягивая тонкую ткань через голову. Я швыряю дорогую шелковую сорочку в мусорное ведро. Там, откуда она взялась, их еще много, всех цветов радуги. Она жалко сутулится, но не утруждает себя тем, чтобы прикрыться, и я это ценю. Я хочу посмотреть на нее мгновение, и я смотрю.

Обожаю ее сиськи и все остальные места, где она мягкая и гладкая. Сейчас она слишком тощая, но так будет не всегда. Она ерзает бедрами на сиденье, пытаясь устроиться как можно удобнее, но я знаю, что ей это трудно. Я вижу, что она еще не привыкла к тому, как теперь ощущается ее тело. Без веса голеней и ступней ее равновесие нарушено. Я сажусь на корточки и кладу руки по обе стороны от ее ребер, чтобы поддержать ее.

— Тебе станет лучше, когда ты вымоешься, — говорю я, хотя знаю, что это ложь.

Тот короткий кайф, который дала ей еда, проходит. Она уплывает от реальности, и я знаю, что должен ее вернуть.

Впереди у нас длинная ночь.

Я включаю воду в душе и расстегиваю свою испачканную рубашку. Бросаю ее на пол и скидываю туфли. Когда вода становится горячей, я ставлю ее новую скамейку для душа под плотную струю. Пар наполняет ванную, пока я спускаю брюки и снимаю их. Она открывает глаза, словно чувствуя мою наготу. Она приподнимает бровь, и вот так просто возвращается ко мне.

— Великий Дориан Армстронг, — горько произносит она. — Великолепен, даже когда вялый.

Я знаю, что ее слова колкие, но не могу сдержать улыбку.

— Очаровательная Адриенна Хамина, — отвечаю я. — Изысканна, даже когда пахнет смертью.

Она фыркает от смеха, опуская голову, чтобы скрыть улыбку, но я ей не позволяю. Я поднимаю ее за подбородок, и ее улыбка меркнет, в янтарных глазах вспыхивает огонь. У меня возникает искушение засунуть свой член ей в рот и позволить ей показать мне, насколько я великолепен, но всему свое время. Я поднимаю ее, и она обвивает руками мою шею, словно боится упасть. Как будто я когда-нибудь позволю ей упасть. Я опускаю руки на ее мягкую задницу, пока несу ее в душ. Когда я усаживаю ее на скамейку, она откидывает голову назад, смачивая волосы. Когда она устойчиво сидит, я делаю шаг назад и снова любуюсь ею. Вода ручейками стекает между ее тяжелыми грудями, вниз к кустику волос между бедер. Она вздыхает, когда горячая вода ласкает ее тело, и этот звук посылает по мне волну вожделения.

Блядь, я хочу попробовать ее на вкус.

Хочу втянуть ее мягкие соски в рот и поигрывать по ним языком, пока они не затвердеют. Я хочу сосать ее, пока она не закричит, не закорчится и не начнет умолять меня трахнуть ее. Я хочу вбивать свой член в нее, пока не перестану понимать, где кончается она и начинаюсь я. Но я этого не делаю. Я стою в стороне, даже когда моя эрекция твердеет, потому что хочу насладиться моментом. Адриенна — мой приз. Не знаю, что я сделал, чтобы заслужить такой приз, но я ее не отдам. Ни за что, блядь, не отдам.

— Где ты взял эту уродливую штуку? — спрашивает она, проводя ладонями по белому пластику сиденья для душа.

— В приюте для инвалидов и немощных, — говорю я.

— К кому из них отношусь я? — легко спрашивает она, балансируя одной рукой и поднимая другую, чтобы зачесать волосы назад под водой. Черные пряди вьются вокруг изгиба ее шеи, и я облизываю губы. Обычно я не склонен откладывать удовольствие, но в ее случае я знаю, что оно того стоит. Вода каскадом струится по ее коже, и я хочу поймать каждую каплю ртом.

— Выбирай сама, — говорю я, проводя ладонью правой руки по головке своего члена. Это легкое движение заставляет меня стиснуть зубы. Я беру шампунь с полки. Это ее дешевый французский бренд. Тот самый, что я видел в ее номере отеля. Когда я наливаю каплю на ладонь, я чувствую тонкий аромат жимолости и мяты, который застрял у меня в голове с той ночи в музее. Я сокращаю расстояние между нами, и она удивленно вздрагивает, когда я легко опускаю руки на ее голову. Она не сопротивляется, когда я втираю шампунь в ее волосы. Через несколько мгновений она закрывает глаза и издает тихий легкий вздох.

Этого достаточно, чтобы я возбудился до предела.

Она снова открывает глаза и медленно поднимает их, чтобы встретиться с моими. Я чувствую, как она изучает каждый дюйм моего тела, и это лишь сильнее меня заводит. Затем ее взгляд снова опускается на мой член, губы слегка приоткрываются, пока она изучает его. Я провожу рукой по ее лицу. Белая пена скользит по ее щеке, а затем падает на грудь. Это самое сексуальное зрелище, которое я когда-либо видел в своей жизни.

— Открой рот, — говорю я, и она упирается рукой в мое бедро, чтобы удержать равновесие. Она медленно открывает рот, дразня меня своим скользким розовым язычком. Я болезненно вплетаю пальцы в ее прекрасные волосы, она морщится и стонет. Она поднимает руку, обхватывая пальцами толстое основание моего члена. Она медленно направляет меня к своему открытому рту, ее прерывистое дыхание щекочет мою влажную кожу.

Когда она обхватывает головку своими пухлыми губами, это словно сбывшаяся мечта. Я не двигаюсь, хотя мне хочется рвануться бедрами и протолкнуть себя ей в глотку. Наблюдение за тем, как мой член исчезает в ней, делает со мной что-то необъяснимое. Она втягивает меня глубоко и стонет, от этой вибрации у меня сводит яйца. Ее глаза закатываются, и я заставляю себя взять себя в руки. Если я этого не сделаю, то не смогу насладиться ею так, как хочу.

Я отстраняюсь, и она делает глубокий вдох через нос. Тяжело сглатывает, готовясь ко мне. Затем она проводит языком по нижней части моего члена и снова всасывает меня. Я даже не пытаюсь сдержать улыбку, расплывающуюся по моему лицу, когда она подчиняется мне. Я давно ничего так сильно не хотел; а еще мне давно не приходилось так упорно трудиться ради того, чего я хотел. Побеждать — это приятно. И еще это так правильно, когда ее рот на мне, именно так, как я себе и представлял. Я ослабляю хватку на ее волосах и снова начинаю их мыть, смахивая пену с ее лба большими пальцами. Она мягко работает своим горячим ртом, ее ногти скользят вниз по моему бедру.

— Блядь, — шиплю я, когда чистое удовольствие пронзает мою грудь и пускает корни. — Люблю, как ты сосешь мой член, — шепчу я, прежде чем успеваю себя остановить. Эти слова правдивы, но мне не нравится произносить подобное дерьмо вслух. Я не использую такие слова, как «люблю». Их нет в моем обычном, повседневном словарном запасе. Мне также не нравится, как она заставляет меня говорить правду вместо лжи. Я привык лгать. Ложь — мой основной инструмент.

Она проводит розовыми губами по моей коже, оставляя за собой скользкий след слюны. Я тяну ее за волосы, и она запрокидывает голову назад. Она сосет кончик, вращая вокруг него языком, ее глаза полуприкрыты, но не отрываются от моих. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, как она трахает меня ртом и рукой, медленно. Безумно медленно. Она сводит меня с ума, но я не спешу кончать, поэтому не наказываю ее за это.

— Хочешь узнать обо мне кое-что? — спрашивает она, затем снова облизывает головку. — Обо всем, что я делала? — Я не отвечаю, и она не перестает дрочить. — Обо всех мужчинах, с которыми я была? — Я смотрю на нее сверху вниз, мои мышцы напрягаются от ее слов. — Я трахаюсь с мужчинами везде, где бываю. Мне даже не обязательно знать их имена. — Она проводит рукой вверх по мне, потянув ровно настолько, чтобы мне пришлось стиснуть челюсти, дабы не издать ни звука. — Наверное, я с кем-то трахалась в Стамбуле. Наверное, я сосала ему член точно так же. Но я не могу вспомнить.

Она откидывает голову назад под струю воды, и шампунь стекает по ее телу. Но она не ослабляет хватку на мне. Мой взгляд падает на ее грудь, и я хочу ее сжать. Укусить. Я хочу заставить ее ахнуть. Она играет со мной, пытается меня разозлить. И это работает.

Я толкаюсь бедрами и притягиваю ее к себе. Заталкиваю член обратно ей в рот, и она всасывает меня глубоко с тихим стоном. Я вталкиваюсь в нее хладнокровно, жестко ее трахая. Она скулит, давится и впивается ногтями в мои бедра, но я не останавливаюсь. Я представляю тех... всех тех других мужчин, которые у нее, вероятно, были за эти годы, всех других мужчин, которые использовали ее так же. Я представляю капли спермы на ее лице. Затем я представляю, как моя сперма будет выглядеть, вытекая из ее хорошенькой розовой киски после того, как я только что трахнул ее. Адриенна была создана для того, чтобы быть покрытой моей спермой, а не чьей-то еще. Довольно скоро она это поймет. Я планирую вдолбить ей это начиная с сегодняшней ночи.

Мой оргазм сначала взрывается в груди. Я задыхаюсь от его интенсивности. Моя разрядка всё длится и длится, и я проталкиваюсь всё глубже и глубже, пока она не заглатывает меня почти целиком. Я практически у нее в блядской глотке. Я не вытаскиваю, пока чертовски не уверюсь, что она проглотила всё, что я мог ей дать. Я закрываю глаза, представляя, как моя сперма выжигает ее изнутри. Она давится и издает рваные, болезненные звуки. Из ее глаз текут слезы. Наконец, когда я удовлетворен, я отпускаю ее, и она отшатывается от меня так быстро, что едва не падает со скамейки. Она давится и кашляет, хватаясь руками за горло.

— Это то, чего я заслуживаю, — выдавливает она, глядя на меня снизу вверх так, словно она победила.

— Единственный мужчина, с которым ты отныне будешь трахаться, — это я. Всякий раз, когда тебе захочется от ненависти к себе затрахаться до беспамятства, ты будешь прыгать на мне, пока не сотрешься в кровь. Ты будешь давиться только моим большим, великолепным членом, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Я ненавижу себя за то, что позволил ей задеть меня, но она устроила это дерьмо намеренно.

Теперь ей придется пожинать плоды.

— Не двигайся, — рычу я, и она не отвечает. Она просто смотрит на меня своими большими, таинственными, безумными глазами. Она знает, что сейчас будет. Я сжимаю руку на ее горле, удерживая ее на месте, когда она начинает вырываться, а затем отмываю ее, пока не буду удовлетворен. Когда она достаточно чистая, я закидываю ее на плечо, и вот тут она начинает сопротивляться. Она размахивает руками, брыкается бедрами и бьет меня по спине и плечам, но мне плевать. Я широким шагом вхожу в спальню и бросаю ее на кровать. Мы оба насквозь мокрые, но мне насрать.

Я устал ждать.

Я поворачиваюсь и хватаю свой галстук с прикроватной тумбочки, пока она пытается уползти от меня. Она вцепляется в простыни и тащит себя по матрасу, оставляя за собой мокрый след на белье. Я ловлю ее за секунду до того, как она переваливается через край кровати. Я смыкаю руку на ее бедре, и она кричит. Я тащу ее обратно к себе и хватаю за запястья. Она снова кричит, вжимаясь лицом в матрас, пока я туго обматываю шелковый галстук вокруг ее запястий, привязывая их к левому столбику кровати.

Кровать антикварная, огромный итальянский каркас с балдахином. В изголовье из вишневого дерева вырезана Дева Мария в окружении пухлых херувимов. Я смотрю в пустые глаза резьбы, натягивая руки Адриенны. Она выгибает спину и сопротивляется, но я сильнее ее. Она перекатывается всем телом, но не может меня сбросить. Она не сможет сбежать, никогда. Скоро она это поймет.

— Отпусти меня! — кричит она. — Отпусти меня, ты, мерзкий кусок дерьма!

Я замираю от ее слов, улыбка кривит мои губы. Я обожаю, когда она называет меня так.

Когда она крепко и надежно привязана, я провожу рукой по бугоркам ее позвоночника и по острым углам лопаток, пока мои пальцы не находят маленький круглый ожог в центре ее спины. На ней есть и другие отметины от взрыва и другие, более старые шрамы, но эту оставил я. Она моя. Она резко перестает кричать, когда мой палец обводит круглый след от моей сигареты. Он едва зажил, и когда я прикасаюсь к нему, моя потребность в ней только возрастает. Мне нравится видеть свою метку на ней. Ее спина поднимается и опускается, и я чувствую, как ее сердце бьется со скоростью миля в минуту под кожей.

— Я мерзкий, — признаю я, наслаждаясь тем, как это слово ощущается во рту. Я наклоняюсь вперед и целую ее в плечо, затем прижимаюсь губами к ее уху. — Я буду самым омерзительным, грязным, порочным ублюдком, который тебя когда-либо трахал, — шепчу я, мой член возвращается к жизни и становится всё тверже с каждым произнесенным словом.

Я скольжу взглядом вниз по ее телу, оглядывая ее идеальную задницу и кремовую кожу. Мои колени утопают в матрасе, когда я сажусь на нее верхом и убираю мокрые волосы с ее лица. Она вздрагивает, когда капля воды стекает по ее шее. Я провожу тупой головкой члена между мягкими половинками ее задницы, вспоминая, что именно она хотела, чтобы я сделал в музее.

Тогда я отказал ей, потому что не хотел потерять себя в ее тьме. Не хотел, так сказать, валяться в ее грязи. Поэтому сдерживался. Я держал себя в руках и едва не упустил шанс дать ей именно то, чего она хотела. Того, чего мы оба хотели. А потом я едва не потерялее , Адриенну Хамину, единственного человека, который хоть что-то значит для меня в этом дерьмовом мире.

Я больше никогда не совершу эту ошибку.

Отныне я буду давать нам обоим то, чего мы хотим, тогда, когда мы этого хотим.

Я больше не боюсь испачкаться.

На самом деле, я собираюсь устроить огромный, блядь, бардак, и мне будет нравиться каждая его минута.

Адриенна

Я кручусь и верчусь, как свинья на вертеле. Он привязал меня так туго, что я почти не могу пошевелиться, но при каждом малейшем движении боль снова поднимает свою уродливую голову. Вот как всё будет, понимаю я. Он будет использовать меня ради любого удовольствия, какое только сможет получить. Что касается его, вся моя власть исчезла. Я должна просто лежать и терпеть.

И я терплю.

Когда он проводит руками вверх по моим бедрам, а затем грубо раздвигает их, мое сердце подпрыгивает в груди. Моя челюсть ноет, а в горле саднит от траха в лицо, которым он меня наказал. Я всё еще чувствую его вкус на губах и его запах в носу. Мои руки натянуты до предела, а запястья ноят от давления. Всё равно всё болит. Я к этому привыкла. Я выгибаю спину, пытаясь снять напряжение. Простыня подо мной гладкая и дорогая, но ее нити всё равно кажутся грубыми для моей чувствительной кожи. В душе он трогал меня везде, но почти не обращал настоящего внимания на кожу, взывающую к его прикосновениям. Мое тело ощущается саднящим, на грани. Я знаю, что будет дальше, но в то же время не знаю. Я не могу предугадать, что он со мной сделает теперь, когда я полностью в его власти.

Его руки очерчивают выпуклость моей задницы, и я чувствую, как на коже выступают мурашки. Он медленно выдыхает, вонзая пальцы в мою распростертую плоть, и я дергаюсь вверх навстречу его прикосновению. Я хочу этого, несмотря ни на что. Он пересаживается на кровати, перемещаясь позади меня, но я его не вижу. Я снова вжимаюсь лбом в матрас и приказываю себе дышать, пытаясь унять барабанный бой бьющегося сердца. Когда я чувствую его язык, я не могу сдержать испуганный звук, слетающий с губ. Он раздвигает меня так, будто владеет мной, будто каждый дюйм моей кожи принадлежит ему и ждет его прикосновений. Он не колеблясь исследует мое самое чувствительное место. Он вообще не колеблется.

— Подожди, — шиплю я, хотя знаю, что это сделает его лишь упрямее. Мне нужна минутка, но я знаю, что не получу ее.

— Заткнись, — отвечает он, в голосе нет ни капли злобы. На самом деле он звучит так, будто запыхался, будто его сердце бьется так же быстро, как и мое.

Но это невозможно. Дориан Армстронг не позволяет себе быть таким уязвимым, как я сейчас. Он бы этого не допустил. Я стискиваю зубы, когда он опускает голову, чтобы снова вылизать мою задницу. Ласкания его языка то длинные, то короткие, совершенно непредсказуемые. Его пальцы впиваются в мою плоть, а движения становятся всё более и более возбужденными. Раньше это было похоже на эксперимент, словно он просто хотел узнать, какая я на вкус, как я отреагирую. Теперь же похоже, что он этого жаждет. И это пугает и возбуждает одновременно. Он проталкивает кончик языка внутрь тугого кольца мышц, и я выгибаю спину, приподнимая бедра над матрасом. Галстук врезается в кожу запястий, когда я двигаюсь, но я не могу заставить себя не подаваться ему навстречу.

После всей боли, дискомфорта, шока и общего ужаса, которым была моя жизнь в последнее время, то, что он делает, — этохорошо . Знаю, мне не следует в это верить. Я не должна покупаться на то, что он предлагает, но это чертовски приятно. Мои глаза закрываются, и я могу сосредоточиться только на его языке и на том, что он им делает. Это превращается в ритм стаккато: длинно и коротко, плавно, а затем грубо, глубоко и поверхностно. Я двигаю бедрами в такт с ним, хотя из-за этого мои бедра вжимаются в кровать, а в спину стреляет боль. А может, именно поэтому я и двигаю бедрами. С каждой крупицей удовольствия, которую он мне доставляет, приходит и вспышка боли.

Это делает всё еще лучше. Чище, если в этом есть хоть какой-то смысл.

Это ошеломляет, но меня волнует только ощущение. Я вращаю бедрами, гоняясь за его языком, но он позволяет мне побеждать чаще, чем проигрывать. Дает мне то, что я хочу, словно читает мои мысли. Его язык проникает всё глубже и глубже внутрь, раскрывая меня всё шире и шире. Я хочу всё, каждый дюйм его толстого, шершавого языка, и мы бездумно двигаемся вместе, пока он не издает низкий звук в горле и не отстраняется. Я скулю и снова выгибаю спину, когда на меня обрушивается прохладный воздух. Я вся растрепанная, влажная, пульсирующая и неудовлетворенная. Он отсаживается, его колени касаются моих внутренних поверхностей бедер, но он не прикасается ко мне долгие несколько минут. Я слышу, как он дышит, но приказываю себе не смотреть.

Он сползает с кровати, и я больше не могу сдерживать любопытство. Я поворачиваю голову, выдувая изо рта струю воздуха, чтобы убрать волосы с глаз. Это работает лишь отчасти. Я не могу видеть его полностью, когда он подходит к шкафу в углу. Я никогда не видела, чтобы кто-то открывал его с тех пор, как я в этой комнате, и пытаюсь разглядеть, что он делает, но не могу. Я зажмуриваюсь, не уверенная, что действительно готова к тому, что будет дальше. У меня нет выбора, но я не уверена.

Я снова открываю глаза, когда он ставит колено на матрас и забирается обратно на кровать. Он возвращается между моих ног прежде, чем я успеваю запротестовать. В горле пересохло, так что я всё равно не знаю, смогу ли сделать что-то, кроме как стонать или хныкать. Он снова гладит мои бедра и задницу, его руки теплые и сильные. Затем он тянется вверх, по изгибу позвоночника, а потом обхватывает мои сиськи. Я чувствую, как головка его твердого члена скользит между моих ягодиц.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — говорит он, его голос мрачный и глубокий, как черная магия. Я помню, именно это он спросил в музее, когда я дала ему ответ, который, вероятно, шокировал нас обоих. На этот раз шока нет. Я уже знаю, что он собирается сделать; и он тоже. — Ты всё еще хочешь, чтобы было больно?

— Да, — говорю я, мой голос скрипучий и чужой.

Он посмеивается, убирая волосы с моей шеи. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает электрическая дрожь. Затем он прижимается губами к моему плечу, отвлекая меня ровно настолько, чтобы я не ожидала того, что он делает дальше. Я рычу, как животное, когда он погружает палец в мою задницу. Он разработал меня, но я всё равно не готова. Мои мышцы сжимаются вокруг него, и я знаю, что его большой член покажется огромным по сравнению с этим. Он грубо вводит и выводит палец, и я приподнимаю бедра над матрасом, непроизвольно желая, чтобы он проник глубже, даже если это больно.

Я ненавижу его, правда, ненавижу, но я всё равно этого хочу. Я всё еще хочу его.

Комната освещена двумя лампами, отбрасывающими тени по углам. Тяжелые бархатные шторы задернуты на окнах. Остального мира не существует. Растерзанные войной страны, нарковойны, голод и геноцид не существуют здесь. Это моя жизнь теперь — жизнь в роскошной тюремной камере. Комната с мягкими стенами, в которой можно биться головой о стены и где тебя будут трахать, но из которой никогда не выйти. Это похоже на дурной сон, но я знаю, что если всё будет зависеть от него, я никогда не проснусь.

— Как ощущения? — спрашивает он, медленно отстраняясь.

— Не останавливайся, — выдыхаю я.

Он открывает бутылку, и я мгновенно понимаю, что было в шкафу. Чувствую на коже прохладную жидкость и вздыхаю с облегчением. Я не была уверена, что он задумал, но смазка дает мне точно понять, что он хочет сделать. Он вталкивает внутрь меня два пальца, на этот раз медленнее. Он готовит меня, его пальцы раздвигают меня. Я извиваюсь и стону, пока он мучает меня, понемногу. Ему это тоже нравится, я вижу. Ему нравится то, что он со мной делает.

Я кричу, когда он вдавливает в меня головку своего члена, растягивая меня шире, чем я могла себе представить. Боль расцветает во мне, но он не останавливается. Он толкается бедрами и вгоняет себя в меня, дюйм за дюймом. Я снова дергаю руками, хотя знаю, что это бесполезно. Чувствую себя натянутой до предела, словно вот-вот сломаюсь. Острая боль простреливает прямо к моим плечам, когда он проводит руками по центру моей спины. Я ахаю, когда удовольствие от его прикосновений смешивается со всеобъемлющей болью. Я сжимаю задницу вокруг его члена, и он резко выдыхает. Его руки скользят вниз к моим ребрам, кончики пальцев касаются выпуклостей моих сисек. Я выгибаю спину выше, желая, чтобы он снова обхватил мою грудь своими большими руками. Я хочу удовольствия так же сильно, как и боли.

Я просила о боли, но жажду и его прикосновений тоже, потому что я слабая. Я закрываю глаза, когда его руки продолжают скользить вниз к моим бедрам, игнорируя мою безмолвную просьбу. Его пальцы впиваются в мою кожу, и я знаю, что сейчас будет. Он отстраняется назад, но не выходит из меня полностью. Я пуста, но всё еще напрягаюсь вокруг него. Это чувство — чистая пытка. Как и ожидание. Я знаю, что он разорвет меня, вопрос лишь в том, когда. Я закусываю губу, прижимаясь лицом к мягкой части руки, пытаясь подготовиться. Когда он снова вталкивается в меня, я кричу опять, но мой голос заглушается в ушах. Всё, что я слышу, — это барабанный бой моего сердца. Я в ужасе от боли, понимаю я. Страх — это кайф. Он делает боль острее, а разум — яснее.

Туман, окружавший мое существование, наконец-то исчез. Всё, что я знаю, — это Дориан. Дориан везде. Он — это всё. Он жестко трахает меня, каждый толчок глубже предыдущего. Его большой член — это всё, о чем я могу думать. Блаженная агония расслабляет мою челюсть и заставляет глаза закатываться, когда пот на спине становится холодным. Мои легкие не могут расширяться достаточно быстро, пока я глотаю воздух. Его руки снова блуждают, вверх по ребрам и по плечам. Он дышит так же часто, как и я, и долгое время я фокусируюсь лишь на ритме его дыхания. Чем безумнее он становится, тем яростнее его дыхание. По мере того как нарастает его исступление, моя реальность обретает предельную четкость.

Я натянута как струна, а мой мозг острый как булавка.

Я слишком долго находилась в тумане. Странно снова чувствовать себя живой.

Одной рукой он хватает меня за волосы, оттягивая голову назад, пока вталкивается в меня.

— Ты идеальна, — говорит он, и я слышу удовольствие, густое в глубине его горла. Ему нравится моя боль и нравится трахать меня. Это осознание посылает по моему телу дрожь чистой, извращенной похоти. Я приму всю боль, которую он захочет мне причинить, потому что… а что еще я могу сделать? — Хочешь еще? — спрашивает он, но я не могу ему ответить. Мой язык слишком пересох, и я не могу пошевелить ртом. Я потеряла всякий контроль.

Он падает на меня, прижимаясь грудью к моей спине. Он весь такой же мокрый, как и я. Это пот или вода из душа. Неважно; мы сливаемся воедино, наши влажные тела скользят. Он бьется в меня, словно не может себя контролировать, и я жалею, что не могу видеть его лица. Я хочу смотреть, как он меня трахает. Хочу видеть, как напрягаются мышцы его груди и расширяются зрачки. Его невозмутимый фасад наконец-то рухнул. Его пальцы сжимаются в моих волосах, и он издает низкий, дикий звук, ускоряя свои толчки. Он глубже во мне, чем кто-либо когда-либо был, и он на этом не останавливается. Он хочет уничтожить меня изнутри, я в этом почти уверена. В музее ему это практически удалось.

Теперь я знаю, почему он тогда не трахнул меня в задницу. После этого я бы превратилась в бескостное, кровавое месиво. Интересно, сильно ли я сейчас кровоточу. От этой мысли моя киска сжимается.

— Адриенна, — шипит он. — Скажи мне, чего ты хочешь.

Я пытаюсь заговорить, но вырывается лишь стон. Он рычит, звук вибрирует в его груди, и с силой толкается в меня. Мои бедра втираются в матрас, и я раздвигаю ноги шире, когда мой клитор трется о простыню подо мной. Эта агония — экстаз, и я хочу кончить, больше всего на свете.

Боже на небесах, я хочу кончить, пока член Дориана заполняет меня.

— Сильнее, — шепчу я.

— Тебе этого недостаточно? — Его голос напряжен, и я знаю, что он близок к потере контроля.

Он обхватывает рукой мое горло, а другой рукой обхватывает меня за талию, намертво припечатывая к себе. Мое сердце замедляется в груди в ожидании. Он не разочаровывает. Он упирается коленями и вонзает свой большой член в самую мою суть. Белая раскаленная боль прошивает меня, и я издаю рваные, раненые крики. Я едва узнаю звуки, которые издаю. Они первобытные, жестокие и бессмысленные. Он прижимается губами к моему уху, рычит и стонет, атакуя мой мозг каждым звуком своего удовольствия. Я больше не могу думать; я могу только чувствовать его и слышать его. Он овладевает мной, целиком и полностью.

— Блядь, я хочу вскрыть тебя, — рычит он, его дыхание горячо обжигает ухо. — Я хочу содрать с тебя кожу заживо. — Его слова работают в тандеме с трением, нарастающим на моем клиторе, и я чувствую оргазм, за которым гонюсь, он совсем рядом. — Я хочу твою кровь, — продолжает он, трахая меня. — Я хочу всю тебя.

— Забирай. Забирай всё, — говорю я, потому что хочу, чтобы он это сделал.

Он может забрать всю мою кожу, кости и кровь. По правде говоря, они уже у него.

И он это знает.

Я полностью в его власти.

— Кончи для меня, Адриенна. Я хочу, блядь, почувствовать это, — требует он, его голос звучит так, будто он в моем мозгу, а не в ухе. Когда он опускает голову и кусает меня за плечо, я полностью теряю контроль над своим телом. Его зубы вонзаются в мою кожу, и я кончаю так сильно, как никогда раньше. Мой оргазм неистовый, и я бьюсь под ним, не в силах больше кричать, пока боль и удовольствие сливаются во мне в единую силу. Я сжимаюсь вокруг его члена и больше никогда не хочу его отпускать. Он напевает мое имя, пока трахает меня сквозь мой оргазм. В этот момент я бы сделала для него всё что угодно. Я бы умерла. Я бы убила. Я бы брала его член глубоко в глотку каждый день до конца своей жизни.

В этот момент он для меня — всё. Никто никогда не займет его место, я это знаю. Ни у кого не хватит смелости трахать меня вот так. Поверьте мне, я искала. Мое тело обмякает под ним, когда удовольствие идет на спад, а боль возвращается с новой силой, словно удар кулаком в затылок. Падая в пустоту, я чувствую, как его тело напрягается. Он делает один последний, сокрушительный толчок. Он вытаскивает, прежде чем кончить, и я чувствую, как его разрядка выстреливает мне на спину. Затем он наваливается на меня, и я жалобно стону, когда он дергается и перекатывается бедрами по мне. Мой покалывающий клитор стимулируется каждым его движением, снова заводя мое истерзанное тело.

Он замирает на мне, но больше не входит. Вместо этого он прикусывает мочку моего уха, выводя меня из ступора.

— Я никогда тебя не отпущу, — шепчет он.

Я чувствую, как что-то мокрое капает с моего плеча и стекает по руке, и мне интересно, не кровоточу ли я. Я чувствую, как его сперма высыхает на моей спине. Чувствую еще больше липкой влаги там, где мы соединены, и по спине пробегает дрожь.

Он грязный ублюдок, грязнее, чем я думала.

Но и я тоже.

Дориан

Я выпутываюсь из объятий женщины, которая только что воплотила все мои мечты, сгорая от нетерпения увидеть, что я с ней сделал. След от моего укуса на ее плече всё еще кровоточит, а ее кровь и моя сперма размазаны по моей груди. Я провожу пальцами по этому месиву и подношу к губам. Я хочу чувствовать ее вкус на языке, пока смотрю. Я приподнимаюсь и опираюсь на локти. Когда я смотрю вниз на себя, мне открывается прекрасное зрелище.

Как и следовало ожидать, ее мягкая плоть и мой член перепачканы ярко-красным. Мне должно быть противно. Я должен быть в ужасе. Но я чувствую тепло, разливающееся по ребрам, и улыбку, кривящую мои губы. Она принадлежит мне. Теперь я знаю это лучше, чем когда-либо. Не в силах сопротивляться, я снова погружаю свой член в нее, чтобы еще раз попробовать. Теперь ее тело более открыто для меня, и это облегчает вход, но я всё равно вталкиваюсь в нее грубо. Она дергается, ее тело сжимается в ответ на мое вторжение.

— Я не могу, — стонет она, и ее слова пронзают меня вспышкой похоти. — Я не выдержу.

— Сможешь, — говорю я, снова проводя зубами по ее плечу. — Ты выдержишь больше.

— Дориан, — хрипло шепчет она, и от ее тона кровь приливает к моему мозгу. Я убираю волосы с ее щеки и касаюсь губами ее виска. — Отвяжи меня, — говорит она, ее голос всё еще немногим громче дыхания.

— Еще нет,ma petite , — отвечаю я, а затем снова вталкиваюсь в нее. Я делаю глубокий вдох, вдыхая ее боль, как одержимый. Я чувствую запах железа от ее крови, а также сладкий запах ее возбуждения и соленый запах моей спермы. Это всё, чего я хотел. Всё, чего я так долго ждал.

Я скольжу рукой вниз по ее телу, находя ее киску. Она влажная, и мои пальцы легко скользят внутрь нее.

— Я не могу. — Она извивается подо мной, но мне плевать. Я трахаю ее пальцами и дразню клитор, перекатываясь бедрами по ее заднице. — Отвяжи меня, — рычит она, удовольствие возвращает ее к жизни.

— Нет, — говорю я, улыбаясь и замирая. Я не вхожу и не выхожу из нее, как мне того хочется. Я просто жду. Чем больше я ее дразню, тем сильнее она сжимается вокруг меня. Я чувствую, как мои пальцы качают внутри нее. Я просовываю еще один палец, и она издает сдавленный звук. — Чувствуешь, каким твердым ты меня делаешь?

— Блядь, — задыхается она, но я не останавливаюсь. — Это уже слишком.

Я посмеиваюсь над ее неистовством, зная, что еще один оргазм уже в моих руках. Я хочу, чтобы она снова задушила мой член своими спазмами. Это было божественное чувство. Она снова бьется в путах, пока я пытаю ее, хотя и знает, что это бесполезно.

— Чувствуешь, как каждый мой дюйм зарыт в тебе? — Я снова хватаю ее за волосы, поворачивая ее лицо к себе. Ее глаза закрыты, а с кончика носа капает пот. — Чувствуешь, какой я большой?

— Да, — говорит она сильным и умоляющим голосом.

— Ощущается довольно великолепно, не так ли? — Я не могу удержаться, чтобы не поддразнить ее, она приоткрывает глаза, но не смотрит на меня. Я высовываю язык и ловлю пот, стекающий по ее лицу.

— Дориан Армстронг, я ненавижу тебя, — заявляет она шипящим шепотом, а затем все ее тело дрожит, а веки трепещут.

Ее второй оргазм застает нас обоих врасплох, и мы синхронно стонем. Она пытается отстраниться от меня, но я не перестаю работать над ее клитором, пока трахаю ее, медленно и мокро, пока тоже не кончаю снова. Вторые оргазмы всегда слаще первых. Я переворачиваюсь на спину и закрываю глаза: это ощущение настолько близко к наркотическому кайфу, насколько я вообще когда-либо испытывал. Наркотики никогда меня не интересовали; секс — да. Он делает меня счастливым, я не знаю, как еще это описать. Вот какими мы должны были быть. Трахающиеся. Истекающие кровью. Кричащие. Раскаленные докрасна.

Спустя какое-то время я приподнимаюсь и встаю с кровати. Стоя, я нахожу свои брюки и натягиваю их. Я приглаживаю рукой волосы, которые всё еще мокрые от душа и пота. Я чувствую на себе ее взгляд, когда подбираю рубашку с пола.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

Я игнорирую ее и прикладываю мобильный к уху. Два гудка, затем на другом конце берут трубку.

— Иди в ее комнату, — говорю я и бесцеремонно вешаю трубку. Я бросаю телефон на столик и сажусь в кожаное кресло с высокой спинкой напротив нее. Я морщусь, когда ткань брюк трется о мой чувствительный член. Понятия не имею, когда буду готов трахнуть ее снова, но я определенно с нетерпением этого жду.

— Отвяжи меня, Дориан, — говорит она, ее голос ровный, но янтарные глаза сверкают от гнева.

Тихий стук разносится по комнате, и она вздрагивает. Главная медсестра открывает дверь и замирает на пороге. Более молодая медсестра-блондинка останавливается позади нее.

— Займись ею. — Я откидываюсь на спинку стула, хладнокровный и спокойный, как будто я только что не затрахал Адриенну до полусмерти.

— Господи, спаси ее, — говорит главная медсестра по-украински. Я плохо знаю язык, но эту фразу уловить могу.

— Бог не может спасти ее от меня, — говорю я, и медсестра смотрит на меня так, словно я монстр. Так оно и есть.

— Что вы с ней сделали? — обвиняюще произносит она, подходя к Адриенне.

Маленькая блондинка идет рядом с ней, не сводя глаз с Адриенны. Она ни разу не смотрит на меня. Адриенна закрывает глаза и прижимается лицом к своей руке. Она знает, что они видят. Они думают, что с ней жестоко обращались и подвергали насилию. То, что они думают, не так уж далеко от истины. Адриенне стыдно. Мне — нет. В этом разница между нами.

Главная медсестра освобождает Адриенну, бросая мой галстук на подушку. Адриенна вжимается в матрас так, словно хочет исчезнуть, но поворачивает лицо так, чтобы одним глазом смотреть на меня поверх своей руки. Медсестры суетятся вокруг нее, осматривая и отмывая. Адриенна моргает, когда они дотрагиваются до нее, но не двигается и не издает ни звука. Я прикуриваю сигарету, наслаждаясь своим послевкусием. Я пробегаю взглядом вверх и вниз по ее распростертому телу, всё еще благоговея перед ней. Я до сих пор не могу поверить, что она моя. Это как сон.

— Ей нужен отдых. Она слаба. У нее жидкая кровь, вот почему она так сильно кровоточит, — заявляет главная медсестра, когда вся кровь вытерта, ее лицо сурово.

— Ей нужны швы? — спрашиваю я.

— Нет. Но ей нужно время, чтобы зажить. — Ее глаза обвиняют меня через всю комнату, словно она думает, что я снова трахну истерзанную задницу Адриенны сегодня же вечером, словно у меня нет самоконтроля. Опять же, она не так уж далека от истины, но я не хочу нанести Адриенне непоправимый ущерб. Я хочу причинить ей боль, но не хочу разрушить ее окончательно. Она слишком идеальна, чтобы ее разрушать.

— Вон, — говорю я.

— Ей нужно обезболивающее, — говорит медсестра, поднимая ампулу с морфином и втыкая в нее иглу.

Глаз Адриенны расширяется, и я киваю, четко и ясно уловив посыл.

— Нет. Больше никакого морфина. — Я качаю головой, делая долгую затяжку сигаретой.

— У леди очень сильная боль, — говорит старшая медсестра, хмуря брови.

— Больше никакого морфина, — повторяю я.

— Вы наняли меня заботиться о ней. Позвольте мне делать мою работу. — Теперь она злится, и я встаю. Я свирепо смотрю на нее, и, к ее чести, она не сразу отступает.

— Теперь ты хочешь выполнять свою гребаную работу? — лениво произношу я, выдыхая облако дыма. Ее лицо краснеет. — Если я увижу еще одну ампулу морфина в этой комнате... — Я замолкаю, позволяя моей тишине сказать остальное. Она сужает свои водянистые серые глаза, но не отвечает. — Оставьте нас, — говорю я, не в силах удержаться, чтобы не дотронуться до Адриенны. Я зажимаю сигарету губами и сокращаю расстояние между нами. Медсестра-блондинка делает шаг назад от кровати, но суровая баба рядом с ней не отступает. Она натягивает простыню на Адриенну, как будто это защитит ее от меня. Я провожу рукой по плечу Адриенны к ее спине, и она издает легкий вздох, как будто ей нравится, что я дотрагиваюсь до нее.

— Ей нужен отдых, — повторяет главная медсестра. Я поднимаю на нее глаза и одариваю холодным взглядом. К счастью для нее, она понимает намек. Поджав губы, она суетливо выходит из комнаты. Маленькая мышка-блондинка молча следует за ней.

— Ты, — говорю я, когда она собирается закрыть дверь. — Завтрак завтра в 7:00 утра. И ни минутой позже. — Она воровато кивает и наконец-то спасается бегством.

Она закрывает за собой дверь, не слишком мягко. Я делаю еще одну долгую затяжку сигаретой, снова опуская взгляд на Адриенну. Я провожу костяшками пальцев по гребню ее лопатки. Она молча смотрит на меня снизу вверх, пока я снова обвожу круглый ожог в центре ее спины. Я вынимаю сигарету изо рта, перекатывая ее в пальцах. Затем протягиваю ей. Предложение мира.

Она поднимает руку и берет ее. С болезненной гримасой сдвигает бедра, медленно переворачиваясь на бок и делая долгую затяжку. Я расстегиваю брюки и позволяю им упасть на пол.

— Я бросаю, — бормочет она, и струйка дыма вырывается из ее носа.

— Я тоже, — говорю я, скользя в кровать рядом с ней. Делаю мысленную пометку распорядиться о смене белья завтра, но пока меня вполне устраивает лежать в нашей грязи. Я хочу пахнуть ею, когда проснусь утром. Хочу видеть ее кровь на своей коже.

Она протягивает мне сигарету, я делаю последнюю затяжку, а затем бросаю окурок в холодный чай, который всё еще стоит на подносе возле кровати. Она перекатывается на живот, отворачивая от меня лицо.

— Больше никакого морфина, — говорит она, ее голос уже отяжелел от усталости.

— Насколько всё плохо? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы прижаться кончиком носа к ее спине. — Боль?

— Она приятная, — бормочет она. — Она тихая.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Адриенна

Я просыпаюсь в агонии. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать, в надежде, что это пройдет. В комнате темно, но я чувствую его тело рядом со своим. В неподвижном воздухе я слышу биение его сердца. Мой живот сводит судорогой, и я сворачиваюсь в позу эмбриона. К сожалению, движения только усиливают боль. И всё же я не могу перестать двигаться. Я не могу лежать спокойно. Я сжимаюсь и разжимаюсь, в голове пульсирует, а зрение затуманивается. Я пытаюсь сосредоточиться на его сердцебиении и ритме его дыхания, но они теряются в белом электрическом гудении боли.

Когда его рука ложится мне на спину, я подпрыгиваю, словно ошпаренная. Он обвивает свое большое тело вокруг моего, и все мои нервные окончания трещат от электричества. Я вжимаюсь лицом в пуховую подушку, чтобы заглушить крик.

— Перевернись, — говорит он мне на ухо, его гладкий, глубокий голос дает мне якорь. Он вытаскивает меня с края пропасти, и я позволяю ему перевернуть меня на спину. Я зажмуриваюсь, когда острая боль пронзает мои внутренности. Моя нижняя половина трещит от боли. Отсутствие морфина — это какая-то особая форма пытки. Я злобно стону, мотая головой из стороны в сторону по подушке в поисках прохладного места. — Ш-ш-ш, — бормочет он, а затем опускает руки на мои бедра, медленно разминая напряженные мышцы.

Я поднимаю руки и нахожу его лицо в слабом свете. Провожу пальцами по скулам, натыкаясь на щетину. Колючая щетина отвлекает и возбуждает меня. Я хочу видеть его неидеальным. Хочу видеть его первозданным и нечистым. Я продолжаю исследование, запуская руки в его волосы. Я тяну за пряди, позволяя им упасть ему на лоб. Он издает тихое рычание и перекатывает голову в моих руках, позволяя пальцам исследовать всего его целиком.

Его скулы острые, а кожа теплая. Я опускаю большой палец на его нижнюю губу и очерчиваю там мягкую кожу. Он открывает рот, и я погружаю палец внутрь, проводя подушечкой большого пальца по линии его ровных зубов. Он прикусывает кончик моего пальца, и острая дрожь пробегает прямо по моему центру.

Его руки тоже блуждают. Он тянет их вверх по моим бедрам к впадине талии, очерчивая те части меня, которые всё еще целы. Я шиплю, когда его пальцы касаются низа моей груди. Мои соски тут же твердеют, умоляя о его внимании без моего разрешения. Я хочу, чтобы его рот был на мне, понимаю я. Я хочу, чтобы удовольствие от его горячего влажного рта смешалось с болью, которая пульсирует во мне.

Я знаю, что боль — это всего лишь реакция клубка нервов под кожей. Может быть, когда-нибудь я научусь быть властелином боли и буду чувствовать ее только тогда, когда захочу. Может быть, я смогу обуздать силу агонии и использовать ее в своих целях. Использовать ее, чтобы сделать удовольствие чище, яснее и сильнее.

Я хочу быть чистой, ясной и сильной. Всем своим сердцем.

У меня были мужчины с тех самых пор, как я потеряла девственность в пятнадцать. Я спала с ними, потому что они хотели меня, а я хотела разрядки, побега. Я редко хотела их самих. Но Дориан Армстронг не такой, как остальные. Он не похож ни на кого из тех, кого я когда-либо встречала.

Словно прочитав мои мысли, он опускает лицо к моей левой груди. Пока его большие руки разминают мягкую тяжесть моих сисек, он проводит губами, а затем носом по моему чувствительному соску. Дразнит меня. Насмехается. Он скользит между моих ног, и я стискиваю зубы, подстраиваясь под его теплый вес. Я жду, когда боль утихнет, пока он покусывает и вылизывает меня так, словно хочет меня не меньше, чем я его. Его пальцы теребят мой правый сосок, пока он глубоко заглатывает левую сиську. Его язык кружит по моей чувствительной коже, и я зажмуриваюсь, сжимая кулаки в его густых, красивых волосах.

Он занимается любовью с моей грудью своим ртом, и мне интересно, как давно он хотел это сделать. Как долго он ждал возможности вот так прикоснуться ко мне? С того самого первого дня, на похоронах моей матери все те годы назад, когда он дотронулся до меня без моего разрешения? А может, на похоронах моего отца, когда он посмотрел на меня этими ледяными глазами, сжал мою руку, произнес мое имя и заставил меня думать о плохом.

Тогда я чувствовала себя виноватой за то, что думала о жестком, одурманивающем трахе на похоронах моего любимого отца. Я чувствовала себя настолько виноватой, что после этого отправилась на поиски наказания. Я ненавидела человека, пробудившего эти чувства, но нашла кого-то другого, кого-то достаточно подходящего. Теперь бежать некуда. Больше не к кому бежать. Моя ненависть к Дориану лишь заставляет меня желать его еще сильнее.

Он глубоко стонет в горле, выпуская сосок изо рта, а затем проводит языком по моей грудной клетке, чтобы атаковать правый. Мой левый сосок пульсирует и покалывает, желая вернуть его внимание, но он игнорирует его безмолвный крик. Он проводит рукой обратно вниз по моему телу и сквозь влажные кудряшки между ног. Я вздрагиваю и открываю рот, желая, чтобы он заполнил меня. Каждую дырочку. Он исполняет мое желание без всяких просьб.

Он вводит в меня три пальца, в то время как его рот ни на секунду не замедляется на моей груди. Я прижимаю ладони к лицу, вдыхая запах его волос и кожи головы, пока его пальцы и рот работают в тандеме. Его запах пряный и опьяняющий. Я чувствую запах его пота и кожи повсюду вокруг себя, мускусный и резкий. Свой я тоже чувствую. Я засовываю пальцы в рот, посасывая их, пока он занимается со мной любовью.

Он проводит зубами вверх по ложбинке моей груди, оставляя за собой огненный след. Затем он хватает меня за запястья и отбрасывает мои руки ото рта.

— Не надо, — просто говорит он, не отрывая взгляда от моего, пока сползает вниз по моему телу. Я вижу его слюну на своих сиськах, поблескивающую в полумраке. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы наблюдать за ним. Он прекрасен, когда прижимается ртом к моему клитору. Он медленно погружает в меня пальцы, пока проводит мокрым языком по моему самому чувствительному месту. Его пальцы издают хлюпающий звук, когда он трахает меня ими.

Мне тяжело удерживаться в приподнятом положении, но я не могу отвести взгляд, когда он зарывается лицом в мою киску. Это самое сексуальное зрелище, которое я когда-либо видела. Ни один другой мужчина не выглядел так хорошо между моих ног. Он сгибает пальцы внутри меня, пока перекатывает мой клитор между зубами, а затем всасывает. Когда он отстраняется, я вижу себя у него на всем лице.

— Ты на вкус... — он обрывает фразу, его веки лениво опускаются, словно он под кайфом от наркотиков.

— Какая я на вкус? — шепчу я, поворачивая тяжелую голову набок, чтобы положить ее на плечо.

Он не отвечает; вместо этого он снова опускает голову и пробует меня еще раз, проводя языком вверх и вниз по моей щелочке. Он ритмично двигает рукой по мне, и я чувствую, какая я мокрая. Мои бедра скользкие, и я чувствую, как мои соки стекают по заднице.

Наконец, когда я больше не могу терпеть, я падаю на спину и стискиваю зубы от боли при этом движении. Он чувствует, как напрягаются мои мышцы, и теребит клитор, пока я не застону. Моя спина начинает выгибаться, а пальцы путаются в простыне. Я чувствую его имя на своих губах и пытаюсь себя остановить, но это безнадежно.

— Дориан... — бормочу я, и это слово вьется в моем мозгу. —Дориан , — повторяю я, потому что я мазохистка. Знаю, он станет высокомерным, поняв, как сильно я его хочу, но не могу остановиться. Мысли о его высокомерном, мерзком рту на моей насквозь мокрой киске — это уже слишком.Реальность происходящего — это слишком.

Я почти чувствую, как поджимаются мои отсутствующие пальцы на ногах.

Оргазм не бывает нежным. Это неистовая волна, которая обрушивается на меня, и я теряю способность помешать ей захлестнуть меня. Я откидываю голову назад на подушку, волосы путаются на лице и щекочут чувствительную кожу. Ползучий жар разливается по всему телу, пока я дергаюсь и стону в него. Он тоже издает звуки — низкие, грубые звуки в горле — пока сосет и вылизывает меня на протяжении всего моего оргазма. Боль и удовольствие пульсируют во мне и ревут в ушах, когда он вытаскивает из меня пальцы.

Я качаю головой «нет», желая его вернуть, и вдруг он нависает надо мной. Я поднимаю голову и вжимаюсь ею в его грудь, водя носом по нему. Я хочу его запах, его настоящий запах. Землистый запах его кожи под дорогим одеколоном и дорогим мылом. Его мокрые руки находят мой рот, и он засовывает их внутрь. Я чувствую на них свой собственный вкус и стону, свежее возбуждение расцветает в животе. Я сильно их сосу, пока он приподнимается и начинает дрочить член прямо перед моим лицом. Я помню, каким он был прошлой ночью — горячим и тяжелым на моем языке.

Капелька предсеменной жидкости стекает с кончика, и я стону, желая попробовать ее на вкус. Он дрочит жестче, в такт вталкивая пальцы мне в рот. Затем он рычит со вздохом и выстреливает горячими лентами спермы прямо на груди, которым только что поклонялся. Я прикусываю его пальцы, и следует еще один взрыв спермы. Я чувствую, как она густо стекает по моей коже.

Он вытаскивает руку из моего рта и проводит ею по месиву у меня на груди. Я не жду, пока он вернет мне пальцы — я хватаю его за запястье и сама подношу их ко рту. Я провожу языком по его длинным пальцам, высасывая всё без остатка. Меня и его.

— Какой я на вкус? — спрашивает он, его голос низкий и хриплый.

Я медленно выпускаю его изо рта, наслаждаясь тем, как ощущаются кости под его кожей.

— Ты на вкус как я, — говорю я, когда ко мне возвращается голос.

— А какая ты на вкус?

— А я на вкус как ты. — Я снова втягиваю его пальцы в рот, закрывая глаза, когда последние капли его вкуса скользят по моему горлу.

— Блядь, — выдыхает он, его член уже снова наливается. Он слезает с меня, к счастью, осторожно, чтобы не задеть мою левую ногу, и ложится на бок. Моя кожа такая чувствительная, я знаю, что любое движение отзовется болью, как ослепляющий удар молнии в мозг. Мне нужна минута, чтобы прийти в себя. Он забирает пальцы и проводит ими по своей груди. Он вытягивается рядом со мной, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему телу. Его сперма остывает, подсыхает и стягивает кожу на груди, но я не делаю ни малейшей попытки вытереть ее.

Мы лежим в тишине, и я закрываю глаза. Мои мышцы дергаются и мерцают, словно блики яркого солнца на озере, но боль снова стала терпимой. Спустя какое-то время я снова вслушиваюсь в его сердцебиение в тишине. Странно — я не привыкла спать рядом с одним и тем же мужчиной больше одной ночи. Интересно, как долго он планирует здесь оставаться. Интересно, принадлежит ли ему эта роскошная тюрьма. Интересно, где мы. Интересно, как долго он планирует меня держать. Может, он и думает, что я нужна ему сейчас, но он избалованный засранец, который всю жизнь получал то, что хотел. Навсегда — это, блядь, очень долгий срок. Полагаю, скоро я ему наскучу, и тогда он отпустит меня к моей жизни. Вернее, к тому, что от нее осталось. А сам вернется к жене. Может, он позволит мне вернуться к Джессике, и она позаботится обо мне.

А может, я выброшусь из окна и покончу с собой.

Я еще не до конца оставила эту мысль.

Тихий стук в дверь нарушает тишину, и я непроизвольно напрягаюсь. Тянусь за простыней, но он плашмя прижимает руку к моему животу. Я бросаю на него взгляд, и он отрицательно качает головой. За то недолгое время, что я его знаю, я успела понять, как сильно ему нравится меня унижать. Ему нравится, когда медсестры видят, что он со мной сделал. Ему нравится, что я ношу доказательства его страсти у себя на сиськах. Спорить бесполезно, поэтому я не утруждаю себя сопротивлением. Я пожимаю плечами и откидываю голову на мягкую подушку, мои соски твердеют, когда непрошеная дрожь стыда пробегает по телу.

Стыд. Мой старый добрый друг.

— Войдите, — говорит он, его гладкий голос разносится по комнате. Ирина, самая молодая и пугливая медсестра, входит в комнату с серебряным подносом. Запах еды доносится до меня, и мой желудок сжимается под его рукой. Я чувствую запах бекона, яиц, сливочного масла и сливок. Судорожно сглатываю от аромата сытной пищи. Отголоски боли всё еще вызывают тошноту. Она бросает взгляд на наши обнаженные тела, переплетенные на кровати, и ее глаза расширяются. — Поставь поднос возле кровати и забери старый, — говорит Дориан скучающим голосом. Его взгляд следит за ее движениями по комнате, пока он сгибает и разгибает пальцы на моем животе. Его прикосновения как-то успокаивают тошноту, но мне не нравится, как он на нее смотрит. Кажется, целая вечность уходит у нее на то, чтобы собрать старый поднос, но наконец, наконец-то она поспешно выходит из комнаты, больше на нас не оборачиваясь. Дверь тихо закрывается за ней, и мы снова одни.

— Мне не понравилось, как ты с ней обращаешься, — говорю я.

— С кем? С этой маленькой мышкой? — спрашивает он, хмуря брови так, словно не понимает, хотя всё он прекрасно понимает.

— Ее зовут Ирина, и тебе следует оставить ее в покое. Она тебе не ровня.

— А ты, значит, ровня? — Он проводит зубами по изгибу моего плеча. — Что, если я скажу тебе, что я ее уже имел? Что я уже заставил ее опуститься на колени и пустить в ход ее дрожащий маленький ротик?

— А Маркету ты тоже имел? — легкомысленно спрашиваю я, хотя от мысли о том, что молодая, невинная Ирина сосет его член, мне хочется залепить ему пощечину по самодовольному лицу. Я знаю, что он меня дразнит, но мне это не нравится.

— Маркета... эта суровая старая баба? — спрашивает он, а затем запрокидывает голову и смеется. Звук низкий и бархатистый, и мне хочется уткнуться носом в его покрытый щетиной кадык и глубоко вдохнуть. — Могу честно сказать, что эта мысль никогда не приходила мне в голову. Хм-м. — Он делает вид, что задумывается. — Держу пари, ее пизда на вкус как борщ.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться его глупой шутке. Он отвратителен, и он засранец. Может, он и лучший секс в моей жизни, но он также и дьявол во плоти.

Просто нелепо, что мне приходится постоянно себе об этом напоминать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Адриенна

На обоях в моей комнате напечатано по меньшей мере двести павлинов. По крайней мере, столько я насчитала сегодня. В конце концов мне приходится закрывать глаза, когда они начинают уставать и сохнуть. Из-за этого я сбиваюсь со счета, и мне приходится начинать все сначала. Я стараюсь не думать о нем, но это невозможно, потому что больше думать не о чем.

Он не возвращался уже несколько дней. Я сбилась со счета, сколько именно.

Не то чтобы я считала.

Каждый день в этом месте тянется долго и скучно. Я подтягиваюсь к краю кровати и свешиваю голову вниз, играя в игру, в которую играла еще девочкой. Я жду, когда кровь прильет к голове, а затем сажусь, прежде чем потерять сознание. Когда я была моложе и глупее, я стояла на голове, пока мои подруги Изабель и Лорел стояли рядом. Они ловили меня за ноги, когда я теряла сознание и начинала падать. Затем я возвращала им услугу, и мы смеялись и смеялись, пока наши закружившиеся маленькие головки плыли.

Мой первый кайф, но не последний.

К счастью, наркотики никогда не были моей темой. От этой пули я увернулась. Если бы у меня была тяга к героину, как у Лорел, я бы, наверное, уже была мертва. Нет, моим кайфом по выбору всегда был секс. Если быть честной с самой собой, вероятно, все началось в тот самый первый день, когда я встретила Дориана. Когда он обнял меня и прошелся своими мерзкими руками по всему моему телу, во мне расцвело чувство. Постыдное, мерцающее чувство.

Я не знала, что это такое, пока не потеряла девственность с Беннеттом Уэлшем, отцом одной из моих одноклассниц. Он втолкнул себя в меня, и внезапно все обрело смысл. Почему моя мать сделала то, что сделала. Почему мой отец так быстро женился снова после ее смерти. Почему Дориан погнался за мной под ивой. Весь мир вращается вокруг секса, и долгое время я тоже вращалась вокруг него. Я переезжала из города в город, от любовника к любовнику, пытаясь разобраться во всем, что творится у меня в голове.

Полагаю, мой образ жизни наконец-то аукнулся мне и укусил за задницу.

Теперь я — игрушка богатого человека. Моя единственная работа — открывать рот и раздвигать ноги. Не думаю, что когда-нибудь к этому привыкну. Когда его нет рядом, я понятия не имею, чем должна заниматься. Выздоравливать, наверное. Я скучаю по своей камере, хотя мне здесь и нечего фотографировать. Комната большая, но вид из окна не меняется. Можно лишь определенное количество раз посмотреть на потолок или стену, прежде чем запомнишь каждую трещинку и лепнину на штукатурке. Каждого павлина.

Я снова падаю на спину, позволяя голове свеситься к полу. Сегодня боль уже меньше, но у меня такое чувство, что она никогда полностью не пройдет. Боль поселилась в моей голове навсегда, вместе со стыдом, похотью и тьмой. Теперь, когда мой разум прояснился и я свободна от морфина, я могу в полной мере оценить всю тяжесть своего положения. Моя свобода полностью исчезла. Я не могу сесть в самолет и сбежать. Я не могу фотографировать чужие трагедии и игнорировать свои собственные. Я не могу затрахать себя до беспамятства.

В миллионный раз я пробегаюсь по своему мысленному списку способов покончить с собой.

Повеситься на простыне. Разбить стакан или тарелку и перерезать запястья. Выброситься из окна. Утопиться в ванне. Принять смертельную дозу нелегального морфина, который Маркета приносит каждое утро.

Все мои варианты проблематичны.

Я оказалась слишком слаба, чтобы продолжать голодовку. Это был бы лучший способ. С морфином я была сильнее. Если бы Дориан не вернулся и всё не испортил, это могло бы сработать. Но без еды мое зрение затуманивается, а голова начинает кружиться. Давление внутри черепа нарастает, капля за каплей. Интересно, что было бы, если бы я закрыла глаза и заснула в таком состоянии. Может быть, я бы никогда не проснулась. Но с другой стороны, я бы, скорее всего, проснулась.

Я в отчаянии.

Тихий стук в дверь прерывает мои глупые мысли. Я провожу рукой по матрасу и нахожу столбик кровати. Я подтягиваюсь, чтобы сесть, мышцы на моей руке напрягаются. Мое сердце стучит в ушах, когда кровь отливает от головы. Ирина входит в комнату и коротко кивает мне.

— Мисс Адриенна, — говорит она. — Мне нужно поменять вам бинты.

Без Дориана она ведет себя со мной смелее. Мы обе более расслаблены, когда его здесь нет. Маркета же приходит только по утрам, чтобы проверить мое давление и показатели. Другую девушку, Катю, я не видела уже несколько дней. Я подвигаю задницу к краю матраса, используя силу верхней части тела, чтобы передвигаться. Ирина застенчиво улыбается и берет марлю с прикроватной тумбочки. Мы не разговариваем, пока она разматывает компрессионные бинты на моей правой ноге. Марля под ними усеяна моей засохшей кровью. Я наклоняюсь вперед, мое любопытство наконец берет верх. Я не смотрела на себя со взрыва, и я знаю, что должна смириться с тем, как я теперь выгляжу. Когда она снимает марлю, я морщусь — она цепляется за мою рану, а затем я обнажена. Кожа на моей культе бледнее, чем на остальной части ноги, и покрыта пятнами. Сшитый лоскут кожи закрывает конец кости. Из шва сочится кровь и прозрачная жидкость.

Я делаю глубокий вдох.

— Вы прекрасно заживаете, — тихо говорит Ирина, оборачивая мою ногу чистой марлей. — Как боль? — Она говорит одно и то же каждый день, и я задаюсь вопросом, насколько хорошо она знает английский. К сожалению, я знаю только несколько слов по-украински. Я не отвечаю, просто смотрю, как она переходит к левой ноге. Теперь, когда я знаю, чего ожидать, взглянуть на свою вторую культю оказывается не так уж страшно. — Лекарство? — шепчет она, когда заканчивает, словно Дориан может ее услышать. «Лекарство» — ее примитивное кодовое слово для морфина.

— Нет, — я решительно качаю головой. Она кивает, ее глаза широко раскрыты, она комкает использованную марлю в своих руках в резиновых перчатках. Она не одобряет, но и не спорит. — Спасибо, Ирина, — говорю я по-украински.

Она склоняет голову, и я улыбаюсь ей в ответ. На самом деле она мой единственный друг. Это самое большее, что я сказала кому-либо за весь день, не считая «спасибо», когда она принесла мне завтрак.

— Вы делать упражнения сегодня? — спрашивает она, поднимая на меня свои серые глаза.

Я киваю. Конечно, я делала упражнения. Больше нечем заняться. Я делаю их два-три раза в день. Я растягиваю мышцы, чтобы они не атрофировались, хотя не знаю, зачем я утруждаюсь. В конце концов я полностью поправлюсь, но всё равно останусь в том же положении.

— Читали что-нибудь хорошее в последнее время? — спрашиваю я ее. Она непонимающе поднимает бровь. — Книги? Что-нибудь хорошее?

— А! Книги. Я принести вам книги.

Она кивает и поворачивается, чтобы уйти, словно ей не терпится сбежать от меня.

— Подожди, — говорю я, наклоняясь вперед. Она останавливается и оглядывается через плечо. И тут я замечаю, как ее глаза метнулись в правый верхний угол комнаты. Я подавляю в себе желание посмотреть туда же, хотя хочу знать, что она там видит. — Где книги? — спрашиваю я, наблюдая за ее глазами. — Там есть библиотека?

Ее глаза снова метнулись в угол.

— Я принести вам книги, — повторяет она, и я замечаю, что ее лицо раскраснелось. Она напугана.

Я киваю и отпускаю ее. Она поспешно выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Я подвигаюсь вперед по кровати и хватаюсь за столбик, чтобы не упасть. Я всё еще не привыкла к своему новому телу, и потерять равновесие очень легко. Я позволяю ногам свеситься с края, словно у меня нет никаких забот на свете. Затем я начинаю искать.

Мой взгляд скользит по всей лепнине. Окно, примыкающее к углу, закрыто тяжелыми бархатными шторами. Из-за края выбивается полоска света. Я щурюсь, пытаясь рассмотреть что-то сквозь тени. И тут я вижу ее. Крошечный укол мигающего зеленого света, прикрепленный к маленькой черной камере. Настолько маленькой, что я, наверное, никогда бы ее не заметила, если бы не искала специально. Я поворачиваюсь так, чтобы оказаться лицом к камере. Я смотрю на нее довольно долго, зная, что он смотрит на то, как я смотрю на него. Мне так одиноко, что знание того, что он там, даже как-то успокаивает. Даже несмотря на то, что я его ненавижу. Я долго думаю о том, что я хочу ему сказать. Чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю, что единственное, чего я хочу больше всего на свете, — это свобода. Даже если это лишь видимость свободы.

— Инвалидное кресло, — говорю я, глядя прямо в объектив, и на него. — Я хочу инвалидное кресло.

Когда я просыпаюсь три дня спустя, рядом с кроватью стоит блестящее черное инвалидное кресло, ожидающее именно меня.

Дориан

Ей нравится мой подарок. Я смотрю, как она соображает, как забраться в инвалидное кресло. Она не ждет помощи. Она просто делает это. Она чуть не падает, когда кресло откатывается от нее, но удерживается. Она выпрямляется, а затем использует руки, чтобы втянуть себя в него. Я вижу, как она тяжело дышит от напряжения. Какое-то время она сидит в кресле с широкой улыбкой на лице, словно выиграла важный забег. Она гордится собой.

Она проводит ладонями по колесам, а затем катится вперед. Она передвигается вокруг кровати, дюйм за дюймом.

Я жду, пока она поймет, что все еще в ловушке.

Я сделал ей подарок, но у него есть свои ограничения. Я по-прежнему единственный, кто может дать ей свободу, и я не собираюсь этого делать. Наблюдая за тем, как она маневрирует по комнате, теперь наступает моя очередь улыбаться. Я знаю, что она вот-вот это поймет. Она подъезжает к двери. Это изящный, широкий дверной проем, и кресло может в него проехать. Надежда уже близко. Она продвигается вперед, пока не ударяется коленом о дверь. Затем она тянется к ручке и поворачивает ее.

Заперто.

Она наклоняется вперед и дергает за нее, но дверь не поддается. Она пробует снова и не добивается успеха и во второй раз. Наконец, она откидывается назад и в разочаровании сжимает руки на бедрах. Она смотрит на меня, и я не могу не улыбнуться еще шире. Она злится на меня, но меня это устраивает. Мне нравится видеть ее злой. Это значит, что к ней вернулся боевой дух. Она выглядит здоровее, чем в тот последний раз, когда я держал ее в объятиях. Ее сиськи практически вываливаются из сорочки, сшитой для моей менее одаренной жены. Лицо немного смягчилось. Волосы становятся длиннее. Теперь они почти касаются плеч. Я хочу намотать на руку темные пряди и сильно дернуть.

Прошло слишком много времени с тех пор, как я навещал ее.

Пришлось срочно лететь в Китай, от чего я не мог отказаться. Затем бесконечные обязательства перед Селеной — вечеринка по случаю дня рождения мэра, а затем Бал основателей на Гувернорс-Айленде. Я не хочу раскачивать лодку прямо сейчас. Моя жизнь с Селеной построена на шатком фундаменте из правильного сочетания секретности и открытости. Селена не знает о моем бизнесе, но она знает о Коре, любовнице, которую я содержу в Трайбеке. Она не питает иллюзий относительно моей верности. Наш брак построен не на привязанности или нежных чувствах. Это брак по расчету и ради приличий. Я все еще изредка трахаю свою жену, но это не стоит высоко в списке моих приоритетов. До тех пор, пока она обеспечена дизайнерской одеждой и поместьями за миллионы долларов, она не путается у меня под ногами.

Однако Селена не должна знать об Адриенне. Никто не должен.

Я знаю, что моя одержимость Адриенной опасна. Она может полностью разрушить тот хрупкий баланс, который я поддерживаю в своей жизни. Я жажду ее общества, и это ощущается как постоянный, ноющий голод в ямке желудка. Никто другой меня не удовлетворяет. Пока что мне приходится держать ее на севере штата, что для меня неудобно. Когда мне хочется быстро потрахаться, у меня нет времени ехать ради этого два часа. В конце концов, когда она поправится, я перевезу Адриенну в город. Но сначала мне нужно будет найти квартиру, достаточно безопасную, чтобы держать ее там. Мне придется придумать, как держать ее взаперти и прятать от всех.

Я делаю мысленную пометку поручить Брайану начать поиск подходящей квартиры для Адриенны, может быть, в центре или в Бруклине. Такую, которую я смогу обезопасить, как Форт-Нокс. С большими деньгами в этом городе возможно все. Я наблюдаю, как она разворачивается вокруг кровати и направляется к первому окну. Она распахивает тяжелые шторы и наклоняется вперед, позднее утреннее солнце красиво освещает ее лицо. Даже на паршивом изображении в прямом эфире с камеры я вижу, насколько неземное у нее лицо. Она эфирна. Идеальна. Я обвожу контур ее лица пальцем по экрану моего iPad. Мое настроение мрачнеет по мере того, как твердеет мой член. Я хочу ее, но пока не могу заполучить, и этот холодный факт выводит меня из себя.

Она пытается распахнуть окно, и я почти усмехаюсь. Окна забиты гвоздями. Ее спальня находится на втором этаже, и я не собираюсь рисковать ее безопасностью. Она с силой опирается локтями на подоконник и смотрит наружу. Интересно, о чем она думает. Держу пари, она проклинает меня на нескольких разных языках у себя в голове. И действительно, через мгновение она поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Затем она поднимает руку и показывает мне средний палец.

Тут уж я не могу сдержать смех.

Я думаю, ей определенно понравился бы Бруклин. Я найду ей место с видом на мост и город. Ей понравится такой вид, решаю я.

— Сэр, — говорит Брайан, входя в мой кабинет с белым конвертом в руках. Я поднимаю взгляд и киваю в знак приветствия. — Наконец-то получил посылку, которую вы ждали.

Он поднимает мягкий конверт среднего размера, и я вскидываю бровь.

— Это все?

— Это все.

Он кладет конверт на мой стол, отступает назад и скрещивает руки на груди. Я снова опускаю глаза на экран перед собой и смотрю, как Адриенна подкатывает к следующему окну и пытается его открыть. Те же результаты. Если уж на то пошло, она упряма. Я подавляю желание улыбнуться в присутствии Брайана. Понаблюдав за ней еще несколько секунд, я выключаю iPad и кладу его рядом с конвертом.

— Ты уверен? — поворачиваюсь к нему и откидываюсь на спинку стула.

— Я поручил нашим людям осмотреть всё место целиком. Кроме камеры, это единственный ее след, — говорит Брайан своим глубоким, рокочущим голосом. Я знаю, что он просеял все дерьмо, куски тел и обломки, потому что я просил его об этом. Я знаю, что то, что он говорит, — правда. — Нам пришлось ждать результатов тестов ДНК, отсюда и задержка. Я снова киваю, кладя руку на конверт. Он практически пуст, но я чувствую что-то твердое и острое на самом дне. — Это все, что вам нужно, сэр? — спрашивает Брайан, его лицо — маска без эмоций.

— Мне нужно, чтобы ты начал подыскивать охраняемое здание. Такое, которое мы сможем оборудовать и закрыть. — Мой телефон начинает звонить, и я пожимаю плечами, раздосадованный тем, что меня отвлекают. — В Бруклине.

— С какой целью?

— Комплекс, — говорю я, уголки моих губ изгибаются вверх без моего на то позволения. — Как Локвуд.

Я знаю, он поймет, что это значит. Брайан моргает, и я знаю, что это его способ подтвердить мой запрос. Мой телефон вибрирует рядом с клавиатурой, и когда я тянусь, чтобы ответить на звонок, он поворачивается и выходит так же тихо, как и вошел.

Пока я разговариваю с главой моего подразделения в Пекине, я ищу в ящике стола тяжелый золотой нож для писем моего отца. Спустя несколько секунд я не могу его найти. Раздраженный и нетерпеливый, я хватаю конверт и разрываю его. Я высыпаю содержимое на ладонь, и моя грудь сжимается.

Это единственный осколок бежевой кости длиной около пяти дюймов и сложенный листок бумаги.

Я перекатываю прохладный кусок кости в руке, проводя большим пальцем по крошечным бороздкам на поверхности. Края острые и зазубренные. Я подношу его к носу и вдыхаю. Он пахнет дымом, кровью и смертью. Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на том, что говорит женщина на другом конце провода. Она выдает сложные цифры на мандаринском, и я знаю, что должен быть внимательным, но не могу.

В своей руке я держу частичку Адриенны.

Это часть ее левой большеберцовой кости, судя по сложенной бумаге в конверте. Брайан отдал ее на экспертизу судмедэксперту, потому что знает меня так же хорошо, как я знаю сам себя. Он был уверен: мне необходимо точно знать, что именно я держу в руке. Мне необходимо точно знать, где эта кость находилась в ее ноге. Я одержим идеей учесть все ее части до единой. Ее вещи из отеля, ее расплавленная камера, а теперь и ее кость — все это в моем распоряжении. Я не могу поверить, что этот маленький кусочек, который я держу в руке, — все, что осталось от ее ног. Это странно, но в то же время невероятно увлекательно. Это дает мне чувство власти.

Я хочу получить ее всю, и скоро она у меня будет.

И она ничего не сможет с этим поделать.

Адриенна

Мне нравятся мои новые колеса.

Я катаюсь взад-вперед по ковру так много раз, что на нем уже появляются колеи. Я перекатываюсь от кровати к окнам и обратно. Это хоть какое-то занятие, и по крайней мере теперь у меня есть естественный свет. Я раздвинула шторы, и комната мгновенно посветлела и стала менее тоскливой. Мое настроение улучшилось вместе с комнатой. Я и не понимала, как долго пробыла без солнца. А еще мне приятно размять мышцы. Мои руки получают хорошую тренировку. Знаю, что завтра они будут болеть, но мне все равно.

Я возвращаюсь к окну и снова смотрю наружу. Вдали я вижу знакомую реку Гудзон с ее безмятежной стеклянной гладью и темно-синей водой, поэтому теперь я знаю, что нахожусь недалеко от города. В этом есть некое утешение. Несмотря на то, что я долгое время избегала города и дома моей семьи, странно приятно знать, что я близко. По крайней мере, я знаю, где находится ближайший аэропорт.

Жаль только, что я понятия не имею, где мой паспорт.

Насколько хватает глаз, вокруг деревья и земля, но очень мало домов. Дориан привез меня в большое поместье, как я догадываюсь. Акры частной земли, с лабиринтом из английских живых изгородей и большим прудом на краю участка. Я вижу бригаду садовников, работающих в лабиринте, и бью основанием ладони по окну, проверяя, можно ли привлечь их внимание. Они не поднимают глаз и не обращают на меня никакого внимания. Я наблюдаю за ними какое-то время, пока они не скрываются из виду.

По-моему, ранняя осень. Скоро у меня будет день рождения. Листья на деревьях уже начали желтеть и краснеть. Я хотела бы открыть окно и впустить свежий воздух в комнату. Здесь пахнет лекарствами, кровью и мной, и теперь, когда я вижу землю снаружи, я схожу с ума от сидения взаперти еще больше. Я смотрю на камеру. Маленький зеленый огонек мигает, как всегда.

Мой постоянный спутник.

Я объезжаю кровать, не торопясь, потому что мне некуда спешить. Ужин еще как минимум через час. Я подкатываюсь к стопке книг возле кровати, лениво пробегаясь глазами по корешкам. Там есть книги, которые я никогда раньше не читала, книги, которые обычно меня заинтересовали бы. Но ни одна из них не кажется привлекательной, и это вгоняет меня в депрессию. И тут я замечаю что-то блестящее на полу, маленькую штучку наполовину в тени между кроватью и тумбочкой. Я собираюсь с духом и наклоняюсь вперед, чтобы изучить эту блестящую мелочь. Вскоре я понимаю, что это запонка. Одна из запонок Дориана.

Я вытягиваю руку, пытаясь дотянуться до нее, но кончики моих пальцев едва скребут шерстяные петли ковра. Я откатываюсь назад, освобождая себе место. Затем, как можно более изящно, я продвигаю задницу вперед в кресле. Делаю глубокий вдох и бросаюсь вперед на руки и оставшееся колено. Шок от приземления простреливает меня насквозь, и долгое время я просто остаюсь так, с задницей, торчащей в воздухе.

Наконец, я ползу вперед, впиваясь пальцами в ковер. Я смыкаю руку на прохладном металле запонки и вытаскиваю ее из-под прикроватной тумбочки. Перекатываюсь на спину и подношу ее к свету. Запонка дорогая, конечно. Она из платины, а на драгоценном металле выгравированы его инициалы. Я поворачиваю голову, выискивая глазами на полу вторую половину пары. Нахожу ее за столиком, она лежит на проводе от лампы. Я дотягиваюсь до нее с некоторыми усилиями, но это заставляет мое сердце биться быстрее. Это как-то похоже на приключение.

Я подношу подходящую пару к лицу и смотрю на них. Мне нравится, как эти вещицы ловят свет. И если быть честной с самой собой, мне нравится, что теперь у меня есть частичка его, какой бы маленькой и незначительной она ни была. В моем мозгу разворачивается маленькая фантазия. Я представляю, как он просыпается рядом со своей белокурой женой и идет к своей нелепо обустроенной гардеробной. Я представляю, как он одевается в дорогую рубашку и костюм. Я улыбаюсь при мысли о том, как он ищет эту пропавшую пару запонок. Мне нравится представлять его лицо, когда он ищет. Мне нравится мысль о том, как он суетится, когда не может найти свою любимую пару. Он бесящий, злой человек, и мысль о том, что он злится, когда не получает желаемого, делает мой день.

Это жалко, но это правда.

Я провожу большими пальцами по его инициалам на платине. На секунду я подумываю их проглотить. Может, я подавлюсь ими, и это будет ему поделом. Как поэтично — умереть с его модными запонками, застрявшими у меня в горле. Я сжимаю их в руке и опускаю руку на грудь. Я смотрю в потолок, и с моих губ срывается хихиканье. Один смешок перерастает во множество, и не успеваю я оглянуться, как уже смеюсь до слез, текущих по лицу. В эти дни мне приходится искать радость там, где я могу ее получить.

Я не помню, когда смеялась в последний раз.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Дориан

Она пытается вскрыть замок.

Я еду через весь город в своем огромном черном внедорожнике, наблюдая за Адриенной в ее спальне. Там, на севере штата, она сидит возле своей двери в новом инвалидном кресле, ковыряясь в замке вилкой из бесценной коллекции столового серебра моей прабабушки. Делаю мысленную пометку: отныне она будет получать еду только с пластиковыми приборами. Никаких ножей, никаких вилок. Только ложки.

Может быть, ложка-вилка, если ей повезет.

Прошло два дня с тех пор, как я подарил ей это кресло, и она становится беспокойной. По правде говоря, она не находит себе места уже несколько недель. Она почти поправилась, так что боль ее больше не сдерживает. Она умная женщина с творческим складом ума, а я держу ее взаперти, и ей нечем убить время, кроме как придумывать планы побега.

Не слишком умно с моей стороны, как я начинаю понимать.

Я должен занимать ее своим членом.

Я смотрю, как она возится с этим ебаным замком, и любопытство берет верх. У нее нет ни единого чертова шанса открыть дверь, но мне нравится смотреть, как она пытается. Мне нравится мучить ее, совсем немного. Мне нравится давать ей крохотную каплю надежды, а затем резко ее отбирать. Иногда я бываю тем еще бессердечным мудаком. Но она должна знать, что в наших отношениях вся власть принадлежит мне. Она должна знать, что она принадлежит мне, полностью. Со временем она это усвоит, но пока что мне доставляет удовольствие выводить ее из себя.

Звонит телефон, и я смотрю на определитель номера.

Селена.

— Чего тебе? — спрашиваю я, отвечая на звонок и не трудясь скрыть раздражение в голосе.

— И тебе добрый день, любовь моя. — Голос жены источает мед, и я сразу понимаю, что ей действительно что-то нужно. — Как твой день? — воркует она.

— Чего ты хочешь? — повторяю я, снова опуская глаза на экран iPad, чтобы наблюдать за Адриенной.

— Кто-то не в духе.

— Был долгий день, — отвечаю я.

— Еще только час дня, глупенький, — говорит она со своим фирменным фальшивым смехом. — Мы могли бы встретиться на поздний ланч, если хочешь. Я даже позволю тебе трахнуть меня в туалете «Per Se», если тебе нужно снять стресс.

Самое печальное, что у меня возникает соблазн принять ее предложение. Моя вчерашняя встреча с Корой и близко не уняла тот раздражающий зуд, который мучил меня неделями.

— Я подумаю об этом, — говорю я, потому что мой член уже стоит.

— Я забронирую столик, — мурлычет она. — Так вот, у меня есть отличная идея. Выслушай меня. — Я не отвечаю, просто смотрю на зернистое изображение Адриенны. Ее груди колышутся в такт движениям, пока она пытается вскрыть замок. В следующий раз, когда я увижу ее, я трахну ее в сиськи, решаю я. А потом кончу прямо на ее прекрасное лицо. Мой член требует разрядки, и я опускаю руку на бедро, сопротивляясь желанию передернуть прямо здесь и сейчас. — День Благодарения. Я думаю, в этом году нам стоит куда-нибудь уехать, только вдвоем. Может быть, в Германию. Или в Скандинавию. Как насчет Дании? Тебе там нравится.

— Селена, — говорю я предупреждающим тоном.

— Я не позволю тебе снова сплавить меня в Напу. Это выглядит ужасно, что мы никогда не проводим праздники вместе.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой, — говорю я отстраненно, подаваясь вперед на своем сиденье. Я недоверчиво смотрю на экран: Адриенна опускает локоть, и дверь распахивается. Я чуть не смеюсь вслух. Она оглядывается через плечо в мою сторону и победоносно улыбается. — Сукина дочь, — бормочу я, ощущая, как меня охватывает смесь гнева и восхищения. Она — сплошной сюрприз. Полагаю, от нее и не следовало ожидать меньшего.

Она медленно открывает дверь, кресло делает ее движения неуклюжими. Затем она подкатывается к порогу и выглядывает в коридор. На своем iPad я переключаюсь на вид с камеры, установленной в правом углу коридора. Я вижу ее, хотя свет там тусклый. Я наблюдаю, как она дюйм за дюймом выбирается наружу, уверенный, что далеко она не уйдет. Она ударяется креслом о дверной косяк, но затем выравнивается и продолжает двигаться вперед.

— У тебя нет семьи, кроме меня, — говорит Селена мне в ухо, но я ее почти не слушаю. — Выглядит странно, что ты не приезжаешь на виноградник. Если ты не будешь осторожен, люди могут начать думать, что ты не любишь собственную жену.

В ее устах это звучит как угроза, но не думаю, что для кого-то секрет, что я не люблю свою жену. Наш брак был организован нашими отцами, и это была хорошая партия. Не более и не менее.

У Селены есть привычка забывать о части «не более».

Адриенна выкатывается в коридор. Справа от нее ряд закрытых дверей — библиотека, старый кабинет моего отца и еще одна спальня. Слева от нее тянется коридор, ведущий в остальную часть дома. Она решает повернуть налево, как я и предполагал. Она медленно катится по персидскому ковру, активно работая руками. Я вижу линии мышц на ее руках и спине, отчетливо проступающие под кожей. Я знаю: чем больше она будет практиковаться, тем сильнее и быстрее станет.

Впервые я жалею о своем решении купить ей инвалидное кресло.

— Может, в этом году мы поедем на север штата вместо виноградника. Мама с папой могут остановиться в Локвуде с нами, разве нет? В это время года на Гудзоне так красиво, — продолжает Селена.

— Нет, — говорю я тоном, не терпящим возражений. — На праздники ты едешь домой, как и каждый год. Я остаюсь в городе и работаю, как и каждый год.

— Посмотрим. — Ее тон ужесточается, бросая вызов, и на свет появляется истинная Селена.

Ей нравится притворяться, что у нее вата вместо мозгов, но я знаю правду. Она умна и избалована. Она думает, что заслуживает всего, чего захочет. К ее несчастью, я умнее и безжалостнее. Она думает, что мы играем в одну и ту же игру, но она даже не вышла на поле.

— Да, посмотрим, — отвечаю я, и кровь стынет в жилах, когда Адриенна всё ближе и ближе подбирается к лестнице.

Я ничего не могу поделать, только наблюдать, как она заглядывает за край перил, а затем на дюйм приближается к верхней ступеньке. Я меняю ракурс, переключаясь на камеру в фойе. Я вижу ее на вершине лестницы; ее лицо кажется бледным и призрачным в свете люстры. Изогнутая лестница величественна, широка и высечена из твердого, неумолимого известняка. Она сидит на краю верхней ступеньки, и я вижу, как она обдумывает это. Я вижу, как она борется с выбором. Если она бросится вниз по ступенькам, она совершенно точно умрет. Падение убьет ее. Я почти вижу ее израненное, переломанное тело внизу лестницы. Я вижу, как ее кровь заливает каменные ступени. Я вижу улыбку на ее лице перед смертью от осознания того, что она победила.

— Блядь! — рычу я, и мой голос эхом разносится в замкнутом пространстве автомобиля. Я слышу голос Селены в трубке, но, не раздумывая, сбрасываю звонок. Швыряю его через весь салон и подношу планшет к самому лицу, в нескольких дюймах от носа. От моего дыхания стеклянный экран запотевает, пока я смотрю на нее. — Адриенна, только, блядь, не делай этого, — шиплю я, словно она может меня услышать. Она наклоняется вперед и кладет локти на бедра. Она смотрит прямо перед собой, как будто видит то же, что и я — свое мертвое тело у подножия лестницы. Чем дольше она сидит там и обдумывает это, тем сильнее сжимается моя грудь. — На север штата, — наконец произношу я.

— Сэр? — отзывается мой водитель, Эллис, когда понимает, что я обращаюсь к нему.

— Мне нужно в дом на севере штата, — говорю я. — Прямо сейчас, блядь.

На Лексингтон-авеню он поворачивает направо, и мы направляемся на север. Я заставляю себя расслабиться. Я знаю, что чем дольше она сидит на вершине лестницы и размышляет о самоубийстве, тем меньше вероятность, что она это сделает. Она струсит и повернет назад. Но я продолжаю смотреть, а она не разворачивается. Она просто продолжает смотреть в бездну.

Наконец, спустя целую вечность, у подножия лестницы появляется старшая медсестра. Она спешит вверх по ступенькам и толкает Адриенну обратно в ее комнату. Она зовет вторую медсестру, ту серую мышку, и вместе они укладывают Адриенну в постель. Она не дерется с ними и не огрызается. Она не сопротивляется им. Она позволяет им укрыть себя одеялом. Старшая медсестра, Маркета, бросает взгляд в сторону камеры, прежде чем утащить свою толстую задницу из комнаты. Она знает, что я наблюдаю за ней. И знает, что у нее серьезные неприятности. Медсестры снова запирают Адриенну в ее комнате, и я смотрю, как они скрываются в своих комнатах внизу. Они взбудоражены и расстроены, но думают, что опасность миновала.

Я-то знаю правду.

До конца еще очень далеко.

Я велю водителю развернуть машину. Затем нахожу свой телефон и перезваниваю Селене.

— Какого черта, Дориан?! — она отвечает после первого же гудка. — Ты бросил трубку?

— Встретимся на ланч через полчаса, — говорю я, нисколько не впечатленный ее вспышкой гнева. — И никаких трусиков.

— Ты серьезно? — фыркает она, словно не собирается выполнять свое недавнее обещание.

— Ты слышала меня, — говорю я. — Никаких трусиков.

Затем я вешаю трубку.

Адриенна

Я должна была это сделать.

Должна была покатиться вперед и позволить гравитации решить все мои проблемы.

Но я этого не сделала. Не смогла.

Я утыкаюсь лицом в подушку, пряча улыбку. Он видел меня, я точно это знаю. Теперь ему придется прийти за мной. Ему придется прийти и наказать меня. Я знаю, что, должно быть, окончательно свихнулась, если хочу, чтобы он вернулся, но я до зуда жажду его. Я хочу знать, чего он от меня хочет. Он дразнит меня инвалидным креслом, но затем приказывает медсестрам запереть дверь, чтобы не выпускать меня. Он играет со мной, забавляется, и я не знаю почему.

Мне нужны ответы.

Я никогда так долго не сидела без дела. Я так много переезжала, что раньше у меня просто не было времени скучать. Теперь я вернулась в Нью-Йорк, в место, которое ненавижу больше всего на свете, и я застряла. Мне нужно чем-то занять свой разум, иначе я сойду с ума. Он знал, что, давая мне кресло, играет со мной злую шутку. Он думал, что на шаг впереди, но я доказала обратное. И я буду продолжать это доказывать.

Ирина приносит ужин, и я разворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Увидев меня, она не улыбается. У нее бледное лицо, и она не поднимает глаз на камеру. Она уставилась на поднос, ставя его на стол. Я принюхиваюсь. Повар становится все более изобретательным с моими блюдами. Ушли в прошлое пресные бульоны и вареные овощи. Я чувствую запах мяса, розмарина и других божественных ароматов. Еще и лимон. Я заставляю себя сесть и протягиваю руки, внезапно ощутив зверский голод. Со вздохом Ирина подносит мне поднос, но пятится назад, как только отдает его.

— Зачем вы это сделали? — спрашивает она тихим шепотом. — Он будет злиться.

— Он будет злиться на меня, и ни на кого больше, — говорю я, ставя поднос на колени.

И в самом деле, там жареная утка с подливкой, спаржа на пару и бокал красного вина. Сбоку, в маленькой пиале, лежит приличный шарик лимонного джелато. Я замечаю еще кое-что. Столовое серебро и изысканный фарфор заменены пластиковой посудой. Я тихонько выдыхаю. Он больше не рискует.

— Он будет злиться, — повторяет она и уходит.

Я ем утку и спаржу руками, потому что из столовых приборов он оставил мне только пластиковую ложку. При этом я смотрю в камеру, гадая, смотрит ли он, как я запихиваю еду в рот словно дикарка. В конце концов, именно такой я и становлюсь. Вот в кого он меня превращает. Хотя я и так никогда не была особо цивилизованной.

Когда мой желудок успокаивается, я решаю попробовать подползти к инвалидному креслу. Я нечасто пыталась ползать, только в туалет и обратно. Мне нужно к этому привыкать. Теперь, когда боль медленно, но верно становится все более терпимой, будет проще. Я сползаю на край кровати и хватаюсь за столбик. Медленно опускаюсь на пол, мышцы рук кричат в знак протеста. Последние несколько дюймов я просто падаю и приземляюсь на задницу. Меня пронзает легкая, но острая боль — маленькое напоминание о том, что я еще не до конца оправилась после последнего нападения Дориана, хоть это и было много дней назад. Не уверена, сколько именно, но кажется, что прошла целая вечность.

Я упираюсь руками в пол и начинаю тащить себя вперед. Пока я ползу дюйм за дюймом, мои ноги волочатся сзади. Я использую левое колено, чтобы продвигаться вперед. В конце концов, я нахожу ритм, работая руками и ногами в тандеме. Это неуклюже, но вполне выполнимо. К тому времени, как я добираюсь до инвалидного кресла, я вся в поту и тяжело дышу. Я не в форме, но со временем это перестанет быть проблемой. Чем больше я буду использовать руки, тем сильнее стану.

Мне просто нужно набраться терпения.

В детстве я лазила по деревьям и бегала босиком. Став взрослой, я гуляла по Великой Китайской стене. Я поднималась к великим храмам в Тибете и лазила по руинам в Перу. А теперь моя самая большая проблема — забраться в инвалидное кресло так, чтобы не упасть на задницу или не свалиться от усталости. Когда я наконец-то устраиваюсь в кресле, то могу лишь долго сидеть в нем, ожидая, пока сердцебиение придет в норму. Я настолько отвлечена, что не слышу, как он подходит, пока не становится слишком поздно, чтобы хоть как-то подготовиться.

Он выглядит таким резким, словно острие ножа.

По спине пробегает змейка предвкушения.

Я опускаю руки на резиновые колеса кресла и немного откатываюсь назад, делая вид, что боюсь его. Словно хочу сбежать. Я знаю, что это только еще больше выведет его из себя. Он отталкивается от двери и делает шаг ко мне.

— Адриенна, — произносит Дориан, мое имя звучит гладко с его губ, но я улавливаю предостерегающий тон.

Возможно, снаружи он холоден и невозмутим, но под этим фасадом он чертовски зол на меня. Иначе бы он не приехал. Меня не было в его идеально спланированном расписании на сегодня, да и завтра у него напряженный день. Он не хочет здесь находиться, но я заставила его приехать и разобраться со мной. Моя дерзость была слишком раздражающей и опасной, чтобы ее игнорировать.

И хорошо.

— Что ты сегодня делала? — спрашивает он. Как муж, вернувшийся с работы и увидевший жену на кухне, подметающую пол. Бесстрастно. Скучающе. Я быстро прикидываю, как мне следует ответить, ведь он и так все знает. Интересно, стоит ли попытаться спровоцировать его еще сильнее. Интересно, стоит ли игра свеч. По-видимому, я молчу слишком долго для него, и на фасаде появляется трещина. — У меня нет на это времени, — нетерпеливо говорит он. За долю секунды он оказывается передо мной и хватает меня, его пальцы впиваются мне в подбородок, поворачивая мое лицо к нему. — Что ты сегодня делала?

— Ничего, — вру я, мои губы двигаются автоматически.

— Не пизди мне. — Он опускает лицо так, что оно оказывается в нескольких дюймах от моего. Я чувствую запах его одеколона, разлитый в воздухе вокруг меня. Я делаю глубокий вдох. Я знаю, что комната будет пахнуть им еще долгие часы после того, как он уйдет. Не знаю, должно ли это бесить меня или успокаивать. На данном этапе я совершенно запуталась во всем, что касается его. Он прочищает горло, возвращая мое внимание к своему рту. — Ты вела себя безрассудно.

— И что? — отвечаю я, не сводя глаз с его губ и зубов. Мне нравятся его зубы, решаю я.

Его прикосновение даже лучше, чем я помнила. Я так истосковалась по его вниманию. И вот теперь он пришел за мной, как я и знала. Как я и хотела.

— Я не позволю тебе разрушить мою собственность.

— Твою собственность? — я деликатно касаюсь колес кресла. — Это был подарок.

— Я говорю не только о кресле, — произносит он, поглаживая большим пальцем под моей нижней губой. — Всё в этом доме — моя собственность.

— Всё? — тупо повторяю я.

— Не прикидывайся дурочкой, — говорит он. — Тебе это не идет. — Он цокает языком. — Я знаю, что ты сегодня делала. И я не могу этого позволить.

— Если тебя здесь нет, как ты собираешься меня остановить? — невинно спрашиваю я.

— Я мог бы тебя привязать, — он склоняет голову. — Но тебе это может слишком понравиться. — Я смотрю на него снизу вверх, он смотрит на меня сверху вниз, и мне интересно, как долго я смогу это продолжать. — Я могу держать тебя под кайфом. В бреду. Податливой. — Меня пронзает приступ страха, и он это чувствует. Его глаза загораются едва сдерживаемым злорадством. Он знает, что я ненавижу наркотики. Они пугают меня. Наверное, это единственное в мире, что еще способно меня напугать. Даже если просыпаться каждый день в такой жизни — это кошмар, это все равно лучше, чем пребывать в полусне. Когда я под кайфом, я словно и не мертва, и не жива. Я простосуществую . Уж лучше быть мертвой, если такой будет вся моя жизнь. — А, — тянет он. — Теперь я привлек твое внимание.

— Я хочу выйти на улицу, — говорю я, отгоняя страх. Я не могу отступить перед ним. Не сейчас.

— Там холодно, — отвечает он. — Ты заболеешь.

— Мне все равно. Мне нужен воздух. Мне нужен кислород. Мне нужно слышать ветер, и птиц, и...

— Планировать побег? — спрашивает он с коротким, жестким смешком. — Отсюда не сбежать,ma petite . Если ты продолжишь упрямиться, с этим придется что-то делать.

— Если ты продолжишь меня игнорировать, с этим придется что-то делать. Но тебе это не понравится, — выплевываю я, устав от нашей обманчиво сердечной беседы.

Как бы мне хотелось выцарапать его жестокие, красивые глаза. Как бы мне хотелось сбежать отсюда и никогда не оглядываться. Я хочу слишком многого.

— Это угроза?

Я знаю, что сейчас дерьмо полетит на вентилятор.

Он бросается ко мне, хватает за шею и запрокидывает мою голову назад. Я удивленно ахаю, хотя мне следовало это предвидеть. Он выпрямляется во весь рост, нависая надо мной, сидящей в кресле. Я в крайне невыгодном положении, но со мной так всегда, когда дело касается его. Я бью и шлепаю его по груди, но это его не останавливает. Он обходит кресло сзади, не убирая руку с моего горла. На глаза наворачиваются слезы, застилая зрение, пока я отбиваюсь от него, пытаясь сделать вдох. Свободной рукой он проводит пальцами по моей щеке и зарывается в волосы.

— Мы с тобой должны прийти к согласию, — говорит он, когда у меня перед глазами начинает темнеть. Он сжимает руку на моем горле, и я чувствую, как мое тело непроизвольно дергается. Я вот-вот потеряю сознание, и я ничего не могу с этим поделать. Он держит меня своей непоколебимой железной хваткой. Внезапно отпадают все вопросы о том, кто здесь главный, если они вообще когда-либо были. — Я устанавливаю правила, а ты будешь подчиняться, — говорит он. Я не могу ответить, поэтому молчу.

Я просто закрываю глаза и жду, когда тьма поглотит меня. Затем он убирает руки. Пока я давлюсь и хватаю ртом воздух, он вывозит меня из комнаты и везет по темному коридору. Портреты давно умерших людей смотрят на нас сверху вниз, пока мы проезжаем мимо. В поле зрения появляется лестница, и дыхание замирает в груди.

Он собирается столкнуть меня вниз.

Девушка может только надеяться.

Он резко останавливает меня у самой верхней ступеньки. Лестница уходит вниз, в фойе, и я вижу внизу манящий черно-белый шахматный мраморный пол. Я наклоняюсь вперед; прохладный затхлый воздух дома сжимает меня в своих объятиях. Так тихо. Так темно. Наше дыхание — единственный звук. Люстра наверху излучает мягкое, теплое свечение. Я этого не боюсь, решаю я.

Сегодняшняя ночь так же хороша для смерти, как и любая другая.

— Что ты там видишь внизу? — спрашивает он, наматывая мои волосы на кулак и оттягивая мою голову назад. Я смотрю на него снизу вверх, а он на меня сверху вниз, его лицо каменно, как никогда. — Ты видишь то же, что и я? — Его голос разносится эхом в жестком, пещероподобном пространстве.

— Там ничего нет, — говорю я, стараясь не скулить от боли.

— Посмотри еще раз, — усмехается он, его терпение почти на исходе.

— Там кровь, — шепчу я, мой голос охрип от недавнего удушья. — Повсюду.

— А что еще?

— Там тело. Женское.

— Не просто женское. Твое, — продолжает он. — Но ты едва узнаваема. Каждая косточка в твоем теле сломана.

— Я мертва. — Я поднимаю руку и нащупываю его запястье сквозь путаницу своих волос. Я была слишком слаба, чтобы толкнуть себя вниз, но он не слаб. Он зол и хочет причинить мне боль — возможно, достаточно сильно, чтобы действовать не раздумывая. — Сделай это, — шепчу я голосом настолько тихим, что сама себя едва слышу. — Отпусти меня.

У него ходят желваки, глаза скрыты в глубоких тенях при тусклом свете.

— Нет! — внезапно ревет он, застигнув меня врасплох. Его голос бьет по ушам, он рывком вытаскивает меня из кресла и швыряет на пол.

Я тяжело приземляюсь на бедро, ковер подо мной едва смягчает удар о твердый пол. Я вскидываю глаза, встречаясь с ним взглядом, колеблясь между страхом и гневом. Он стоит как вкопанный, его силуэт вырисовывается в свете люстры. Я вижу, как он сжимает и разжимает кулаки, словно пытаясь удержать контроль. Затем он поворачивается и хватает кресло за колеса. Он поднимает кресло, как пушинку, и швыряет его, его мышцы напрягаются под костюмом. Оно с грохотом летит вниз по ступеням; звук подобен взрыву в тихом доме, пока оно беспрепятственно кувыркается до самого низа.

Он хватает меня, и я кричу, потому что ничего не могу с собой поделать. Он довел меня до грани. Я не знаю, что, черт возьми, он собирается сделать дальше, и это одновременно захватывает и наводит ужас. Его пальцы вплетены в мои волосы и в простую ночную сорочку, что на мне. Я слышу треск рвущейся ткани и понимаю, что он порвал дорогой шелк, но ему абсолютно насрать. Он тащит меня к краю верхней ступеньки, мягкая кожа на моих ягодицах горит от трения о ковер, а затем скользит по гладкому известняку. Мои руки вцепляются в его предплечья, и я едва успеваю ухватиться за перила, прежде чем сползаю прямо за край.

Инвалидное кресло лежит на боку на полу внизу, погнутое и искореженное. Колесо уныло вращается, но теперь ему уже ничто не поможет. Ступени усеяны кусками металла. Оно не подлежит восстановлению. При виде его там внизу мой разум пустеет. На его месте могла бы быть я. Хочу ли я оказаться на его месте? Я не знаю. Он дает мне пощечину, возвращая меня в настоящее. Я снова кричу, отталкиваясь от него, и мы мгновение боремся на вершине лестницы. Наше положение шаткое, но он, кажется, этого не замечает.

— Этого ты хотела? — рычит он мне в лицо, пока я пытаюсь его оттолкнуть.

Внизу я слышу голоса. Я знаю, что медсестры внизу, в очередной раз наблюдают за моим унижением. Возможно, и кто-то еще. Я поворачиваю лицо, чтобы заглянуть сквозь балясины. Я вижу фигуру и уверена, что это Ирина, но в тусклом свете ее волосы отливают рыжим. Как пламя. Но потом она поднимает лицо, и оказывается, что это вовсе не Ирина. Ее лицо бледно, а глаза большие, круглые и все понимающие. Она выглядит точно так же, как в последний раз, когда я ее видела. Рыжие волосы вьющимся ореолом обрамляют ее лицо, черты лица тонкие и красивые, не тронутые временем.

Это моя мать.

Ее не должно здесь быть. Она совершенно точно мертва. Я хватаюсь за скользкие каменные перила, пытаясь рассмотреть ее получше, но он мне не позволяет. Он держит меня крепко, как бы я ни извивалась. Я чувствую, как у меня отвисает челюсть, а затем я кричу, кричу и не могу остановиться. Он так сильно дергает меня назад, что кажется, моя рука вот-вот сломается. Я падаю на спину на ковер, сорочка задралась до талии. Я полуголая, но мне все равно.

—Je suis désolée! 2 — слышу я собственный крик, но это похоже на сон. Я не в себе. Я снова ребенок, четырнадцатилетняя девочка, бегущая по высокой траве за домом. Пытающаяся сбежать. — Мне жаль! Пожалуйста! Пожалуйста! — Он хватает меня за запястье и начинает тащить по коридору. Я снова слышу голоса, но не могу разобрать слов. Уши заложены от криков, да к тому же сердце громко колотится.

— Не трогайте его, — произносит Дориан, его глубокий голос прорезается сквозь мое спутанное сознание. — Не смейте, блядь, трогать. Оставьте все там. — Он указывает за перила, выкрикивая приказы тем, кто стоит внизу, в фойе.

Смутно я задаюсь вопросом, там ли еще моя мать внизу. Я слышу собственные крики, но теперь меня не остановить. Мне хорошо знакомо это чувство. Разум меня покинул; У меня истерика. Мой логический ум отодвинут на задний план, и другая я — та, которую я прятала — показывает себя. Он наклоняется и закидывает меня себе на плечо, унося обратно в мою спальню, в роскошную тюрьму. Я убираю волосы с лица, отчаянно пытаясь еще раз хорошенько разглядеть фойе, но не могу. Я ее не вижу. В этой темноте я вообще ничего не вижу.

Дориан

Все красное. В буквальном смысле, перед глазами пелена красного цвета. Я хочу разбить ее лицо в кровавое месиво или вдалбливать ее киску в небытие. Я так не злился уже очень давно, а может, и никогда. Я швыряю ее на кровать, и она плюхается на бок, как тряпичная кукла. Сегодня вечером она в потрясающей форме, но, впрочем, как и я.

Очевидно, мы пробуждаем друг в друге абсолютно худшие качества.

Я не знаю, что ожидал найти, когда решил приехать сюда после последней встречи за день. Знаю только то, что я взбешен и чертовски возбужден. На кровати она наконец затихла, выгнув спину и тяжело дыша; ее глаза бешено вращаются, словно она сошла с ума. Может, мы оба сошли. Я срываю с себя пиджак и захлопываю дверь. Я бросаю пиджак на стул и смотрю на нее сверху вниз. Волосы прилипли к ее влажному от пота лбу, и она поднимает руки, чтобы закрыть лицо. Она издает тихий, жалобный стон, но я игнорирую его и сдергиваю ремень. Я силой переворачиваю ее на живот и хватаю за руки. Я обматываю ремень вокруг ее запястий и затягиваю, пока она кричит в матрас. Затем я переворачиваю ее обратно. На ее сорочке есть неровная дыра; я цепляю ее пальцем и разрываю тонкую ткань прямо посередине, обнажая перед своим взглядом всю ее раскрасневшуюся кожу.

— Извиняйся, — говорю я, мой голос спокоен, несмотря на бешеный пульс. — Извиняйся за то, что заставила меня уничтожить подарок, который я тебе сделал. — Она изо всех сил пытается приподняться на локтях. По ее щекам текут слезы, на губе кровь. Понятия не имею, почему она истекает кровью, но вид этого злит меня еще больше. Мне не нравится, что ситуация вышла из-под контроля. Совсем не нравится. Ее янтарные глаза широко распахнуты и безумны. Она двигает челюстью, а затем подается вперед и плюет на меня. Ее слюна с примесью крови пачкает мою белую рубашку в ту же секунду, как касается ткани. — Ты об этом пожалеешь, — говорю я, тщетно пытаясь сохранить голос ровным и спокойным.

Что не так с этой женщиной?

Было бы так легко сделать это: столкнуть ее с лестницы и смотреть, как она кубарем летит вниз. Было бы больно признать поражение, но это положило бы конец всему этому хаосу, который я сам себе устроил, всей этой странной ситуации. Видеть ее сломленной и уничтоженной было бы горькой пилюлей, которую мне пришлось бы проглотить. Жертвой. Я могу попытаться думать о ней в этих холодных терминах и притворяться, что она не добралась до меня, но она добралась. Мысль о ее смерти вызывает во мне не просто гнев. Она вызывает у меня желание разрушить всё вокруг. Я решил оставить ее, оставить ее себе, а я упрямый сукин сын. Теперь она моя, и никто из нас ничего не может с этим поделать.

Я сбрасываю одежду, потому что больше не могу ждать. Она отталкивается на локтях, подтягиваясь к изголовью кровати, пытаясь создать между нами дистанцию. Я заползаю на кровать, и ее ноздри раздуваются, когда она вжимается в подушки. Она ахает, когда я раздвигаю ее ноги и утыкаюсь лицом в ее киску, проводя языком по щелочке и пробуя на вкус всю ее горькую сладость. Но я на этом не останавливаюсь. Я веду языком сквозь ее влажные кудряшки вверх по животу, кружу вокруг пупка, а затем продолжаю двигаться на север. По ее ребрам, царапинам и шрамам на ее мягкой коже. Я беру ее правый сосок в рот, и она дергает бедрами навстречу мне. Я злобно улыбаюсь, отпуская ее сиську.

— Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — говорю я. — Из-за этого всё и затевалось?

Она кривится и дергает плечом, словно пытаясь освободиться от моего ремня. Я прижимаю ее спиной к кровати, навалившись на нее всем весом, чтобы она не могла пошевелиться. Головка моего члена упирается между ее мягкими бедрами, и нужно лишь немного сманеврировать, чтобы протолкнуть себя в ее киску, такую непокорную и в то же время такую влажную.

Но в мои планы это не входит.

Я собираюсь отказать себе в этом удовольствии, потому что тем самым я откажу и ей. Я хочу быть эгоистичным сегодня вечером, игнорируя ее потребность кончить. Я хочу оставить ее неудовлетворенной и умоляющей. Я хочу оставить ее кричащей, чтобы я продолжил. Тогда она будет наказана. Я поднимаюсь на колени, прижимая ее под собой. Я смотрю на нее сверху вниз, проводя членом по линии ее подбородка. Мое сердце бешено колотится, а дыхание прерывистое. Она встречает мой ровный взгляд своим, но я чувствую, что ее сердце тоже колотится с бешеной скоростью. Я сжимаю бедра, сдавливая ее ребра ровно настолько, чтобы причинить ей дискомфорт. Она ахает, и я пользуюсь ее приоткрытым ртом. Я просовываю большой палец между ее зубов, удерживая рот открытым и позволяя ей хорошенько смочить меня.

Я хочу всю ее. Я такой эгоист.

Я убираю палец и провожу им по всем ее сиськам, очерчивая круги на ее правой ареоле ее же блестящей слюной. Она вздрагивает, и идеальные мурашки покрывают ее кожу.

— Просто сделай это, — говорит она сквозь стиснутые зубы, вращая бедрами, словно у нее есть хоть малейший шанс скинуть меня.

Я улыбаюсь, потому что она хочет этого, но не может получить. Я приподнимаюсь, склоняясь над ней. Я веду членом по ее лицу, по ее носу. Мои яйца трутся о ее щеку. Она пытается отвернуть лицо, но я не позволяю. Я шлепаю ее по губам своим тяжелым членом, и она покорно их раздвигает.

Но я не даю ей взять себя в рот.

Пока нет.

Я сажусь обратно на ее живот и грубо хватаю ее за сиськи. Я перекатываю их мягкую, чувствительную тяжесть в пальцах, сжимая и лаская до тех пор, пока она не начинает метаться головой и скулить. Затем я сильно выкручиваю ее соски, пока ее глаза не распахиваются, и она не издает сдавленный стон. Она извивается подо мной, но я щипаю еще сильнее. Она замирает, ее янтарные глаза встречаются с моими. Они светятся в свете лампы, и жгучая ненависть в них заводит меня еще сильнее, если такое вообще возможно.

— Хорошо, — говорю я, слово срывается до того, как я успеваю себя остановить. Я сильно дергаю ее правый сосок, просто так. Она приглушает стон, и я не могу удержаться, чтобы не рассказать ей, как я собираюсь ее наказать. — Ты не кончишь, — говорю я. — Ты будешь лежать и принимать это. — Она щурится, но не отвечает. — Скажи: «Да, Дориан, я не собираюсь кончать», — говорю я, просто чтобы позлить ее еще больше.

— Да, — произносит она мягким, хриплым голосом. — Я не собираюсь кончать.

— Дориан, — подстегиваю я. — Назови мое имя.

— Я не собираюсь кончать,Дориан , — передразнивает она монотонным голосом.

— Спроси, можно ли тебе отсосать мой член, — требую я, снова дергая ее за сосок.

От таких издевательств он приобретает темно-багровый цвет. Блядь, я хочу попробовать его на вкус, но не делаю этого. Она делает медленный вдох: мой вес мешает ей дышать.

— Можно мне отсосать твой член? — говорит она через минуту с пустым лицом.

Эти слова заставляют мой член твердеть, несмотря на мертвый взгляд в ее глазах.

— Не думаю, Адриенна.

Я провожу рукой по своей головке, пытаясь держать себя в руках. Я устраиваюсь над ее грудью, водя членом по ее набухшим сиськам. Они прекрасны: сжатые, упругие и истерзанные. Именно такой она мне и нравится. Я делаю выпад бедрами, скользя головкой члена вверх по ложбинке между ее грудями. Затем я сдвигаю их вместе, прижимая их теплую тяжесть к себе. От вида ее идеальных сисек по обе стороны моего члена я чуть было не кончаю прямо здесь и сейчас. Я закрываю глаза и начинаю двигаться взад-вперед в этом мягком, тесном пространстве, поглаживая большими пальцами ее затвердевшие соски. Я запрокидываю голову, сосредотачиваясь на ощущениях. Ее мягкая, благоухающая кожа. Стук ее сердца под моим членом. Ее ребра, расширяющиеся о мои бедра.

Как, блядь, я мог так долго держаться от нее вдали?

Я ускоряю темп, не зная, надолго ли меня хватит. Я даже не вошел в ее киску, а она все равно лучший секс в моей жизни. Я опускаю глаза и смотрю на нее; мне нужно ее видеть. Она смотрит на меня снизу вверх, ее рот слегка приоткрыт, мышцы на шее напряжены. Ее ключицы резко контрастируют с гладкой кожей, и я хочу обвести их языком. Ее шея покраснела там, где я грубо с ней обращался. Ее губы красные, а в уголке рта запеклась кровь. Обожаю видеть метки, которые я на ней оставил.

Впрочем, она не стонет. Она не кричит. Она молча кипит подо мной, всё ее тело сжато. Я использую ее для своего удовольствия, но она не дает мне ровным счетом ничего. Я вращаю бедрами, позволяя похоти взять верх. Я рычу и двигаюсь сильнее. Мои яйца налились тяжестью, но оргазм не наступает.

— Блядь, — шиплю я, желая наказать ее, но чувствуя, что наказываю и себя тоже.

Я думаю о ее сочной киске, поглощающей мой член. Думаю о своих губах на ее губах, как я облизываю, сосу и ловлю все ее стоны. Я ждал, блядь, слишком долго.

Я стискиваю зубы и отстраняюсь, игнорируя пульсацию в члене. Он стоит так сильно, что почти прижат к животу. Я скольжу руками вверх от ее сисек к челюсти. Я опускаю лицо к ее рту и целую, силой проталкивая язык между ее губ. Я запускаю руки в ее волосы и грубо тяну ее вверх, навстречу себе. Она стонет мне в губы, и этот сладкий звук чуть не убивает меня.

— Скажи мне, как ты хочешь, чтобы тебя трахнули, — говорю я, нуждаясь в том, чтобы услышать эти слова с ее губ. Она сжимает челюсти, упрямится. Я улыбаюсь, потому что собираюсь трахнуть ее жестко, и знаю, что именно этого она и хочет. Я отталкиваю ее от себя, и она падает обратно на матрас. — Ты будешь умолять меня позволить тебе кончить, — говорю я, хватая ее за бедра.

Она снова дергает мой ремень, тщетно пытаясь освободиться.

— Не буду, — бормочет она, ее глаза буквально светятся от этих слов.

— Будешь. — Я широко раздвигаю ее бедра.

Я вижу, что она стала влажной ради меня, и провожу головкой члена вверх по ее щелочке, предвкушение пробегает по моему позвоночнику. Она выгибает спину так, словно тоже больше не может ждать. И я не заставляю ее больше ждать. Напрягая руки, впиваясь большими пальцами в ее тазовые кости, я насаживаю ее на себя, совершая толчок. Она откидывает голову назад, обнажая горло, когда я погружаюсь глубоко внутрь нее. С минуту я не могу пошевелиться, так как ее скользкий канал сжимается вокруг меня. Я просто позволяю этому чувству проскользнуть сквозь меня и пустить корни.

Обожаю трахать Адриенну Хамину.

Отказать себе в ее киске — это уже просто не вариант.

Я бьюсь о нее снова и снова, наблюдая, как подпрыгивают ее большие сиськи. Она вскрикивает, когда я втираю свои бедра в ее, и я наклоняюсь над ней, упираясь руками по обе стороны ее лица. Я вдавливаю колени в матрас и резко подаюсь бедрами, втираясь в нее на всю длину. Она опирается на локоть и толкает себя назад, отстраняясь от меня. Я разочарованно рычу, когда мой член выскальзывает из нее. Я хлопаю ее по шее ладонью и вжимаю в мягкость кровати. Она извивается, но я снова вталкиваю член внутрь и долблю ее киску, пока она не начинает кричать. Она хочет бороться со мной, и мы оба обожаем, когда я побеждаю.

Я наваливаюсь на нее всем весом, обхватываю руками и прижимаю к себе. Наше тяжелое дыхание сталкивается, пока мы двигаемся вместе, дюйм за дюймом приближаясь к краю кровати. Она приподнимает бедра и так сильно упирается коленом мне в бок, что я думаю, не останется ли там завтра синяка. Она приподнимает голову, прижимаясь виском к моему плечу. Я чувствую, как напрягается всё ее тело, и знаю, что она вот-вот кончит.

— Только посмей кончить, — рычу я ей в ухо. Она стонет — протяжно и разочарованно.

Она трется об меня бедрами, втирая свой клитор в мой таз. Я отклоняюсь назад, вытаскивая член из нее до того, как она меня ослушается.

— Нет! — шипит она.

Она приподнимает бедра, и кончик моего члена скользит по ее влаге. Я не могу удержаться, чтобы не войти глубоко снова. Она ахает, откидывая голову в сторону, пока я наполняю ее. Затем ее руки каким-то образом освобождаются, и она дает мне пощечину. Ремень свободно свисает с ее правой руки, я хватаю кожу, прижимая ее руку к матрасу. Она толкается в меня и обвивает свободную руку вокруг моей шеи, крепко прижимая к себе. Ее тело прижимается к моему, пока я трахаю ее, и комната исчезает.

Она — единственное, что имеет значение.

Ее ногти впиваются мне в плечо, и боль лишь подстегивает меня. Я вот-вот кончу, я это чувствую. Я сбавляю темп, желая, чтобы это чувство длилось как можно дольше. Она пытается поднять прижатую руку, и я позволяю ей это. Я хочу, чтобы она боролась со мной. Это достаточно отвлечет мой член. Но она удивляет меня. Она зарывается пальцами в мои волосы, и это ощущение божественно.

Я трахал многих женщин. Черт, за последние два дня я трахнул парочку. Но никто не прикасается ко мне так, как Адриенна. Я связываю их, привязываю и не позволяю им прикасаться ко мне. Я трахаю их продуктивно. Я делаю свою работу и удовлетворяю зуд, до следующего раза. Я не целую их так, как целую ее. Ни одна из них не имеет такого вкуса, как она. Ни с одной из них не чувствуешь того же, что с ней.

Наверное, это я схожу с ума нахрен.

Что такое одна женщина, одна киска, в мире, полном их?

Она сильно дергает меня за волосы, возвращая меня к себе. Я утыкаюсь лицом ей в шею, а она кладет ладони мне на плечи и толкает назад. Я следую за ней, мой член не желает покидать ее тесный жар. Мы скользим еще на несколько дюймов, и ее голова свешивается за край кровати. Я атакую ее обнаженное горло, проводя зубами по гладкой коже. Ее сиськи подпрыгивают, я хватаю их и сжимаю. Она закидывает руки за голову, когда мы падаем с кровати, пытаясь смягчить удар. Я переворачиваю нас на бок, чтобы не навалиться на нее всем своим весом. Мы жестко приземляемся, а затем она перекатывает нас, пока не оказывается сверху. Ее сиськи тяжело раскачиваются, и я отвлекаюсь на то, как идеально они двигаются. Она наматывает ремень на обе руки и натягивает его мне на шею. Мой член набухает, но она это игнорирует. Волосы падают ей на лицо, ее безумные глаза озорно сверкают, а губы изгибаются в улыбке. Тогда я знаю наверняка. Она — самая дьявольски красивая женщина, которую я когда-либо видел.

— Умоляй, — просто говорит она. — Умоляй меня позволить тебе кончить.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Адриенна

Кожа скрипит, когда я затягиваю ремень на его горле.

Он смеется.

У меня выдалась чертовски сумасшедшая ночь. Это самое большое потрясение с момента его последнего визита. Кажется, я снова становлюсь собой. Каким-то образом он вернул меня к реальности, заставил сосредоточиться только на нем. Я знаю, что на самом деле не видела свою мать, но это видение меня потрясло. Я не видела ее много лет. Она не появлялась, потому что мне стало лучше. До того, как все это началось, мне становилось лучше, клянусь. Но теперь я сношаюсь с Дорианом Армстронгом, словно кошка в течке. Мне нужно еще, еще и еще. Ничто другое меня не волнует.

— Умоляй, — повторяю я, потому что хочу заставить его поплатиться за то, что он такой мудак.

Он широко улыбается, в его голубых глазах пляшут чертики. Он делает толчок бедрами, и головка его члена тычется мне в задницу. Я почти теряю равновесие, но упираюсь забинтованным коленом в пол. Больно, но я игнорирую это. Игнорировать боль становится все легче. Он снова толкается, на этот раз поднимая бедра выше, пытаясь сбросить меня. Бог любит троицу, и когда я заваливаюсь набок, он пользуется моментом. Он снова оказывается на мне в мгновение ока. Перебрасывает ремень через плечо и прижимается ко мне. Когда он проникает глубоко, это похоже на возвращение домой.

Я становлюсь зависимой от того, как он ощущается внутри меня.

Я обхватываю его руками, проводя ладонями вверх и вниз по его спине, запоминая, как перекатываются его мышцы при каждом движении. Он трахает меня так, словно нуждается во мне, словно он так же вышел из-под контроля, как и я. Когда он трахал мою грудь, он был холоден и бесчувствен. Затем что-то изменилось, и я не знаю, что именно. Мне всё равно. Мне нравится он такой. Я хочу его таким, какой он сейчас.

— Умоляй меня трахать твою киску, пока ты не кончишь, — произносит он губами у самого моего уха.

От его слов меня пробирает дрожь. Он жестко вбивается в меня, и я вскрикиваю, чувствуя, как оргазм снова нарастает. Он чувствует, как я напрягаюсь, как сжимаются мои бедра, принимая его все глубже и глубже. Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, бросая мне вызов кончить без его разрешения. Глядя ему прямо в глаза, я просовываю руку между нами и нахожу свой клитор. Мои пальцы и его член работают в унисон, живот сжимается, а дыхание перехватывает в горле.

Он скользит руками вверх по моему телу, вколачивая меня в ковер. Когда он сжимает мой воспаленный сосок, я сдаюсь. Я выгибаю спину и бьюсь о него, моя киска сжимается вокруг его большого члена. Оргазм накатывает на меня без его разрешения. Он расцветает в моем животе и растекается по всему телу. Я чувствую, как мои соки покрывают его член. Он издает сдавленный звук где-то глубоко в горле и врывается в меня все сильнее и сильнее. Боль простреливает меня, и я впиваюсь пальцами в его спину.

— Грязная маленькая пизда, — шипит он мне на ухо. Его дыхание сбивается, и он стонет. —Блядь !

Это слово звучит резко, когда он вдавливает свое тело в мое. Он хватает меня за руки и пригвождает их над моей головой. Я не борюсь с ним, потому что не могу. Он такой сильный, и я так ужасно его хочу. Мне плевать, кем это меня делает. Мне плевать, что я ненавижу его и должна испытывать к нему отвращение. Я просто хочу его.

Мой рот находит его, и я втягиваю его язык. Он стонет, подтягивает колени по ковру и выгибает спину. Его член похоронен глубоко во мне, так глубоко, что я знаю: я буду чувствовать его еще долго после того, как он уйдет. Я буду мечтать о том, как он трахает меня вот так. Он отпускает мои руки и переносит свои на мои бедра. Он вколачивается в меня, удерживая за бедра, не давая мне ускользнуть по полу. От его неистовой страсти не сбежать. Я приглушаю свой крик о его рот. Его член захватывает меня, и я почти не могу этого вынести. И тут его руки снова оказываются на моей шее. Я не могу за ним угнаться. Он окончательно слетел с катушек: кусает и сосет мои губы, душит и трахает меня, как животное.

И я обожаю каждую отвратительную минуту этого.

Когда он кончает, все его тело напрягается, а рот замирает на моем. Он пытается отстраниться, но я хватаю его и крепко держу. Он опускает руки на мои бедра, раздвигая их еще шире, и делает один сильный толчок. Затем второй. Издает низкий стон и выплескивает свою горячую сперму внутрь моего истерзанного тела. Его лицо каменеет, когда он кончает, словно он не может вынести того факта, что потерял контроль. Наконец, его тело расслабляется, растворяясь в моем. Я покрываю поцелуями его щеку и ухо, затем провожу носом по линии его плеча, вдыхая запах его пота и чувствуя жар, исходящий от его тела.

— Я знала, что ты придешь, — говорю я, приглушая слова о его кожу. — Если я буду плохо себя вести.

Он не отвечает, просто продолжает прижимать меня к полу своим большим телом. Я сосредотачиваюсь на том, как секс струится по моим венам; это чувство сильнее всего остального. Все остальное отступает на задний план. Пугающее призрачное видение. Гнев. Страх. Я знаю, что это не продлится вечно, но я концентрируюсь на этом ощущении, потому что это все, что у меня есть.

И он. Сейчас у меня есть он.

— Я так не делаю, — говорит он почти про себя, медленно вытаскивая из меня член. — Я никогда так не делаю. — Он приподнимается на локтях, чтобы посмотреть, как выскальзывает.

Я вижу его сперму, молочно-белую и густую, облепившую всю его головку, и чувствую, как она вытекает из меня. Я не могу оторвать взгляд, даже несмотря на то, что мой живот сжимается, а соски болезненно ноют. Меня заводит вид того прекрасного беспорядка, который мы устроили.

— Ты предпочитаешь кончать мне на сиськи, — говорю я, не спрашивая, потому что и так знаю ответ.

Он окидывает взглядом мое тело, а затем останавливает его на мне. Глаза все еще горят, в них нет ни капли холода. Он облизывает губы, и я повторяю его движение, потому что хочу почувствовать его вкус. Словно прочитав мои мысли, он опускает руку к члену и проводит ладонью по всей его всё еще твердой длине. Затем он снова погружает свой член в меня, поднося руку к моим губам. Я высовываю язык, чтобы попробовать его, закрывая глаза, когда его вкус взрывается у меня во рту.

Мне нравится его вкус. Соленый, горький, густой и злой.

— Я не могу забеременеть, — шепчу я, откидывая голову на ковер.

Он лениво двигает бедрами, вытирая руку о мои сиськи. От нежелательной беременности меня защищает ВМС, но я уверена, он и так об этом знает. Наверняка он знает и о моем аборте в семнадцать лет. Держу пари, к этому моменту он знает обо мне всё, что есть в официальных записях.

— А как же тот парень, с которым ты трахалась в Стамбуле? — спрашивает он; его голос грубо звучит в моем ухе. Он с силой бьется о меня, и я вздрагиваю. — Ты позволяла им кончать внутрь этой грязной пизды?

— Вряд ли, — говорю я, приподнимая бедра ему навстречу. Он издает низкий рык и кусает меня за плечо, достаточно сильно, чтобы пустить кровь. Я прикусываю язык, чтобы не вскрикнуть. Мне нравится знать, что у меня есть что-то против него, что-то, что заставляет его видеть перед собой красную пелену. — Нет, — наконец отвечаю я на его вопрос. — Я тоже так никогда не делаю.

— Ты... — Он умолкает, и я чувствую, как его член снова разбухает во мне. — Хочешь, чтобы моя сперма капала из всех твоих дырочек?

— М-м-м, — я могу только застонать, не в силах вымолвить ни слова.

Говорить трудно, когда его руки сжимают мою шею. Поэтому я крепко держу его, ведь это все, что я могу сделать. Я смыкаю свое тело вокруг него, не желая отпускать.

— Умоляй об этом, — говорит он, и я слышу триумф в его голосе.

Он думает, что нашел то единственное, о чем я готова умолять. И прямо сейчас, когда мой разум помутился, и я не могу вспомнить времени, когда его не было внутри меня, он прав. Он ослабляет хватку на моем горле, и я делаю резкий вдох.

— Пожалуйста, Дориан, — умоляю я без малейших колебаний. Я не хочу снова испытывать унижение, когда его холодная, контролируемая сперма оказывается на моих сиськах. Я хочу чувствовать его тепло внутри себя, когда он теряет над собой контроль. Я хочу видеть его лицо, когда его сперма наполняет меня. — Пожалуйста.

Он ухмыляется, как настоящий мудак, но мне все равно.

Никогда еще не было такого мужчины, как Дориан Армстронг.

Не для меня.

Когда придет время, я выберусь отсюда. Я побегу со всех ног и никогда не оглянусь, но я никогда его не забуду. Ни за что на свете.

Утром солнце светит сквозь высокие окна, и комната наполняется светом. Я просыпаюсь в своей большой кровати и переворачиваюсь. Мои груди касаются мягкой простыни, и я стону, когда соски болезненно ноют. Они потемнели и покрылись синяками. Горло тоже болит, и я осторожно сглатываю, садясь в постели. Мне хватает нескольких секунд, чтобы всё понять.

Я одна.

Он ушел, не оставив и следа, кроме белой массы, размазанной и засохшей у меня между бедер.

Не могу сказать, что удивлена.

Но я в бешенстве.

Дориан

Джессика Стоктон-Хамина поднимает на меня свои полные слез глаза. В тусклом свете ресторана ее слезы блестят, как бриллианты. Селена тянется к ней, и их руки с одинаковым безупречным маникюром встречаются в центре стола.

— Они продолжают твердить, что властям потребуются месяцы, чтобы разобрать все обломки, — говорит Джессика. — Они пока не нашли никаких ее следов, но она... исчезла. — Ее хирургически увеличенные губы приоткрываются, и она делает судорожный вдох. — Бесследно исчезла.

— Боже мой, — произносит Селена, качая головой, ее лицо — маска фальшивого сочувствия.

— В ночь гала-вечера я умоляла ее остаться со мной в Нью-Йорке, — продолжает Джессика. — Но она не захотела. Она всегда была такой независимой. Всё, что ей когда-либо было нужно, — это паспорт и фотоаппарат.

Она замолкает, зажмурив глаза, пытаясь сдержать рыдание. Я перевожу взгляд на Селену, которая отвечает мне красноречивым взглядом.

«Избавься от нее ».

— Не могу представить, через что ты проходишь, Джессика, — вкрадчиво говорит Селена. — Быть взорванной вот так... это ужасно. — Она вздрагивает, ее обнаженные плечи слегка подрагивают.

Джессика кивает, и одинокая слеза скатывается по ее щеке в ложбинку на груди. Она сорокалетняя женщина, но прекрасно сохранилась. Ее кожа молочно-белая и без единого изъяна. У нее большие и выразительные глаза. Я понимаю, что в ней нашел отец Адриенны.

А еще у нее задница, как у девушки вдвое моложе.

К счастью для меня, она заботится об Адриенне, и это то, что нас объединяет. И это также то, что, как я знаю, я смогу использовать против нее.

— Посмотрите на меня, — говорит она, осторожно смахивая слезу со щеки, чтобы не размазать тушь. — Я уже собиралась уходить, а теперь сижу и вся обливаюсь слезами. Как будто это чем-то поможет. — Она выдавливает слабую улыбку, и Селена кивает. Я вижу, что терпение моей жены на исходе. Я улыбаюсь в свой стакан, делая глоток воды. Я наслаждаюсь этим, должен признать. — Я подошла не просто так, клянусь. — Затем Джессика снова переводит взгляд на меня. — Дориан, я хотела поблагодарить тебя за щедрое пожертвование в прошлом месяце. Корпорация «Армстронг» всегда прекрасно показывает себя на Ежегодном гала-вечере Хамины, и ты знаешь, что для меня это значит очень много.

— Всегда пожалуйста, Джессика, — говорю я, впиваясь взглядом в ее глаза. — Хамина был хорошим человеком. Мой отец был о нем очень высокого мнения, как и я.

— Он был великим человеком, — тихо произносит Джессика.

— Может быть, ты сможешь основать фонд в честь бедной Адриенны. Уверена, ей бы это понравилось, — тараторит Селена, но мы оба даже не смотрим в ее сторону.

Джессика тяжело сглатывает под моим пристальным взглядом.

— Я также хотела поблагодарить за цветы, которые ты прислал на панихиду, — продолжает Джессика. — Ты был слишком щедр.

— Не бывает такого понятия, — говорю я, чувствуя, как моя жена напрягается рядом со мной. — Как «слишком щедр».

До этого момента Селена не знала, что я потратил целое состояние на цветы для панихиды по Адриенне. Она также не знает, что вместо себя я послал Брайана, чтобы он наблюдал за службой и видел, кто приходил и уходил. Впрочем, она слишком недальновидна, чтобы придавать этому значение. Ей просто не нравится, что я снова оставил ее в неведении. Ей нравится думать, что она знает обо мне все. Разумеется, она ошибается. Очень, очень сильно ошибается. Но это не имеет значения. Заботы моей жены — не мои заботы. В моей голове зарождается мысль, план. Способ извлечь дополнительную выгоду из этой ситуации с Джессикой и пополнить мою коллекцию.

Я позволяю себе вежливую улыбку, затем отодвигаю стул и встаю.

— Я провожу тебя, — гладко произношу я, протягивая руку Джессике. Она моргает, словно не уверена, но через мгновение берет меня под руку. — Я скоро вернусь, любовь моя, — бросаю я Селене через плечо.

Она сужает глаза и подносит свой мартини к губам. Ей не нравится, что я оставляю ее одну за столом из-за другой женщины, но мне плевать. Я веду Джессику через дорогой ресторан, мимо всех тех людей, которых мы видели на бесчисленных благотворительных вечерах и приемах. Меня не интересует светская болтовня, и я уверен, что Джессика уже сыта ею по горло. Она льнет ко мне, вцепившись пальцами в мой пиджак, и машет рукой какой-то паре в углу.

— Если я снова начну плакать, то официально стану здесь персоной нон грата, — шепчет она мне на ухо.

— Так не плачь, — отвечаю я.

— Легче сказать, чем сделать, — бормочет она, когда мы подходим к дверям.

Я распахиваю их, она кивает и выходит; ее бедра покачиваются так, словно она прекрасно знает, насколько хороша ее задница в этом облегающем платье. Я следую за ней, пока она роется в своей крошечной сумочке в поисках талона на парковку. Она протягивает его парковщику, а затем поворачивается ко мне, теребя застежку сумки.

— Я подошла не только для того, чтобы поблагодарить за пожертвование и цветы, — говорит она, и я киваю, потому что знаю. — Но и за твою помощь в день... — Она умолкает, словно не может произнести это снова. — В тот день.

— Я не сделал ничего значительного, — говорю я.

— Нет, сделал, — шепчет она. — Знать, что кому-то не все равно и он попытался, значило для меня очень много.

— Мне не удалось получить много информации, и я прошу за это прощения, — гладко лгу я. — Я думал, что смогу помочь больше, чем получилось, но все было слишком сумбурно.

— Ну, больше ничего нельзя было сделать, — говорит Джессика. — Когда я услышала новости, меня словно парализовало. Я не знала, что делать. Не знала, кому звонить. Ты помог мне. Я буду вечно благодарна.

— Вечность — это долго, — говорю я, засовывая руки в карманы брюк. — Она была со странностями, не так ли? — говорю я.

— Со странностями. Да. — Джессика кивает, на ее губах появляется тень улыбки. — Слишком умная и красивая на свою беду. Слишком талантливая. — Джессика умолкает и отворачивается от меня, переводя взгляд на оживленную городскую улицу. — Она ненавидела все это дерьмо. Все это... — она обводит рукой вокруг. — Она пришла на тот гала-вечер только потому, что знала, как много это для меня значит. А потом мне даже не удалось с ней толком поговорить. Я была так занята всеми остальными, что не уделила внимания единственному человеку, который был по-настоящему важен. — Джессика стискивает челюсти, собираясь с силами, чтобы сдержать слезы. Она обхватывает себя руками, и я вижу, насколько она уязвима. Я практически чувствую это на вкус. — Она была последним, что от него осталось. Я обещала ему, что позабочусь о ней, но я не справилась, — продолжает она низким голосом, словно разговаривает сама с собой. — Она не позволяла мне заботиться о ней. А теперь ее нет.

— Она исчезла не бесследно, — говорю я. — Я все время думаю, что должно же было что-то остаться. Что-то, что можно похоронить.

— Они не хотят со мной разговаривать, — говорит она, ее лицо снова осунулось. — Я пыталась, мой адвокат пытался. Власти утверждают, что расследование продолжается, а от консульства никакой помощи.

— Хочешь, я попробую еще раз? — Я поднимаю руку и кладу ей на поясницу. Надежно. Успокаивающе. Утешающе. Она делает резкий вдох, удивленная моим прикосновением. — Теперь, когда все немного улеглось, думаю, у меня появилось больше пространства для маневра. Прорвемся через бюрократию. Может быть, вернем ее домой.

Она несколько раз моргает, осмысливая мое предложение.

— Да. Это то, чего я хочу, — говорит Джессика, ее голос звучит тверже.

— Я могу сделать это для тебя. — Я наклоняюсь ближе. — С легкостью.

— Почему? — спрашивает она, глядя на мои губы. Я вознаграждаю ее улыбкой. — Почему ты готов это сделать?

— Потому что я вижу, как много она для тебя значила, — говорю я, отступая на шаг, когда парковщик возвращается с ее белым купе.

Она бросает на меня долгий взгляд, словно пытаясь понять, каковы мои мотивы. Сомневаюсь, что она догадается, чего я добиваюсь, и я не даю ей никаких подсказок. Через минуту она сдается.

— Спасибо, — наконец произносит она, и я почтительно киваю, как будто я не змея в траве с тайными планами.

Я смотрю, как она спешит к своей шикарной маленькой машине и уезжает. Она элегантная и дорогая — именно та машина, которую я и ожидал от нее увидеть. Когда ее красные задние фары сливаются с остальными на улице, я достаю сигарету из пачки в кармане пиджака и прикуриваю. Вкус горящего табака мгновенно напоминает мне об Адриенне. Я почти чувствую ее пахнущие дымом губы на своих.

Когда Адриенна была в морфиновом дурмане, она звала Джессику. Меня удивляет, насколько искренней кажется их связь. Я думаю, Адриенна действительно любит ее, по какой бы то ни было причине. Я могу использовать это в своих интересах. Их отношения — это рычаг давления, который я могу применить против них обеих, если потребуется. У меня такое чувство, что в конечном итоге он мне понадобится. И хотя Адриенна, кажется, постепенно оттаивает по отношению ко мне, сомневаюсь, что она уже готова сдаться.

Но она сдастся. Другого выхода нет.

Я знаю, что слишком привязался к ней, к сожалению. После того случая с инвалидным креслом я потерял контроль и трахал ее, забыв обо всем на свете. Я растворился в ней, но до сих пор не знаю, чего именно я от нее хочу. Я не знаю, как долго продлится эта одержимость. Я мог бы проснуться завтра, найти новую игрушку, и тогда моя одержимость закончится.

Но почему-то я знаю, что выдаю желаемое за действительное.

Я бросаю окурок на землю и растаптываю его. Затем возвращаюсь в тусклую столовую к своей скучной жене. Лавируя между столиками, я думаю о том, что сказала Джессика: о том, как Адриенна все это ненавидит. Она радуется как свинья в грязи, когда находится как можно дальше от высшего общества Нью-Йорка. Я вспоминаю гала-вечер Хамины и то, как все мероприятие, казалось, било ключом от возможностей, когда она была рядом. Интересно, насколько менее скучным было бы все это, будь она рядом со мной. Я думаю о том, как шептал бы ей на ухо грязные вещи. Как трахал бы ее в шикарном туалете ресторана, вроде этого, или на заднем сиденье моего Бентли по дороге домой. Заставил бы ее надеть роскошное платье, едва прикрывающее ее прекрасные сиськи. Запускал бы руки в ее волосы и путал пальцы в густых прядях на глазах у всех. Демонстрировал бы ее шрамы, шрамы, которые оставил я. Заявлял бы на нее свои права у всех на виду. Дал бы всему миру знать, что Адриенна Хамина принадлежит мне. Что я приручил неукротимую.

Эта фантазия вызывает на моем лице улыбку, от которой я не могу избавиться. Затем я вижу свою жену, и реальность с грохотом возвращается.

— Бедная Джессика, — говорит Селена, когда я возвращаюсь на свое место. — Какой кошмар.

— Она только что потеряла дочь, — говорю я, выступая в роли адвоката дьявола.

— Дочь?! Да они практически ровесницы, — хихикает Селена, и я вижу, что она выпила лишнего. — Она должна быть в восторге. Теперь в семейном котле Хамины больше нет лишних ртов. — Селена прыскает в салфетку.

— Я не хочу говорить об Адриенне Хамине, — отрезаю я. — Она мертва, конец истории.

— Ты прав. Взорванная мертвая девушка — ужасная тема для ужина. — Селена наклоняется вперед, ее глаза блестят в свете свечей. — Я хочу поговорить о праздниках.

— Думаю, на сегодня мы закончили разговоры, — говорю я.

— Знаешь, я не отступлюсь от этого. Можешь просто дать мне то, чего я хочу.

— И чего же именно, Селена?

— Я хочу провести праздники с мужем. Я хочу подать тебе индейку и батат на День Благодарения. Я хочу видеть тебя рождественским утром. Я хочу, чтобы ты сам вручил мне подарок, а не поручал это своему помощнику.

— Почему? — спрашиваю я, скучая от этого разговора, но искренне недоумевая, зачем мы его ведем.

— Потому что люди так делают, — пожимает она плечами, словно это все объясняет. — Но, может быть, ты предпочел бы провести Рождество со своей шлюхой в центре города. — Ее глаза гневно вспыхивают, и я медленно выдыхаю через нос. На долю секунды я думаю об Адриенне. Проснуться рядом с ней рождественским утром. Каково бы это было? — Или, возможно, ты предпочел бы утешать бедную, грустную Джессику Стоктон-Хамину.

Тут я не могу удержаться от смеха.

В кои-то веки Селена не так уж далека от истины.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Адриенна

За окном дует ровный ветер, но впервые за несколько дней дождь не барабанит по оконным стеклам. Солнце светит слабо, но наконец-то показывает себя, пробиваясь сквозь тучи, словно оно тоже устало прятаться. Делая утреннюю растяжку, я воспринимаю это как хороший знак. Знак того, что сегодня наконец-то тот самый день.

Я готова к приключениям.

Пусть у меня больше нет инвалидного кресла, но я никогда не была из тех, кто может долго сидеть на одном месте. Невозможно вечно лениться и валяться без дела, так и с ума сойти недолго. У меня есть предел того, сколько я могу читать или считать павлинов на обоях. Я каждый день тренировалась ползать. У меня получается очень быстро. Мои руки стали сильнее, чем когда-либо до происшествия. Живот подтянут, плечи расправлены, больше не сгорблены от боли. Правда это или нет, но я чувствую, что снова могу сама о себе позаботиться. Чувствую, что могу сделать все, что задумаю.

И все мои мысли устремлены на улицу, на просторы за пределами этого дома.

За последние две недели он приходил трижды. Каждый раз он трахал меня так, словно умирал от голода и жажды, а утром исчезал, как ни в чем не бывало. Будто на глади его спокойной жизни не было ни единой ряби. Каждый раз я пытаюсь сказать себе, чтобы не злилась. Не имеет значения, что он делает. Неважно, что я жажду его каждую минуту после пробуждения, пока он, кажется, вполне доволен тем, что просто вписывает меня в свое расписание вместе со всем остальным дерьмом, которым занимается целыми днями.

Это не должно иметь значения, и мне должно быть плевать.

Но почему-то это важно, и мне не плевать.

Я начала отмечать уходящие дни на столбике кровати, выцарапывая по черточке каждый день вилкой, которую прячу под матрасом. Ирина начала оставлять дверь незапертой, то ли из доверия ко мне, то ли из небрежности — не могу сказать наверняка. Маркета всегда её запирает, но я довольно неплохо наловчилась вскрывать замок. Вскрытие замков — навык, приобретенный мной еще в детстве, и он всегда мне пригождался. Мне потребовалось две недели, но я наконец-то досконально изучила верхний этаж. Ближе всего ко мне находятся библиотека и домашний кабинет. На другом конце коридора — еще несколько спален, солнечная комната и запертая комната, в которую я пока не смогла проникнуть. Я знаю, что он наблюдает за мной, следит, как я перемещаюсь по дому, но он меня не останавливает. Не знаю почему, да мне и все равно.

Сегодня я решила, что спущусь вниз.

Я жду, пока Ирина не принесет мне завтрак. Лежу в кровати и притворяюсь спящей, когда она входит, и она меня не тревожит. Как только она закрывает за собой дверь, я сажусь, готовая действовать. Я ем немного — только фруктовый салат и одно яйцо. Не хочу, чтобы мне приспичило в туалет во время моего приключения, поэтому игнорирую чай и свежевыжатый апельсиновый сок. Я засовываю свою контрабандную вилку в компрессионный бинт на левом бедре и спускаю себя на пол. Несколько дней назад мне доставили новый гардероб — полный платьев, которые я бы ни за что на свете не надела. Но в посылке также оказались свитера и мягкая домашняя одежда. В продуваемом сквозняками старом доме с каждым днем становится всё холоднее, поэтому я натягиваю мягкий белый свитер крупной вязки поверх нового черного трикотажного комбинезона. Так здорово снова иметь нормальную одежду. Надеюсь, я больше никогда в жизни не увижу этих бледных шелковых сорочек.

Я убираю волосы с лица, но с этим мало что можно сделать. Теперь они стали раздражающе длинными. Бросив взгляд на камеру в углу, я поворачиваю ручку. Дверь не заперта, и я улыбаюсь. Воспринимаю это как хороший знак. Мое приключение начинается без сучка без задоринки. Я ползу по уже знакомому персидскому ковру, мимо зловещих портретов, выстроившихся вдоль коридора. Я не отрываю взгляда от пола перед собой, потому что физически ощущаю на себе их мертвые взгляды. Они наблюдают за мной.

Я ненавижу этот коридор из-за портретов, но не позволяю их осуждающим взглядам сбить меня с цели. Я добираюсь до лестницы и вглядываюсь сквозь балясины на этаж ниже. Я знаю, что у него повсюду камеры, но пока он не мешал моим исследованиям. Я стараюсь как можно больше держаться в тени, и в коридоре так темно, что я надеюсь, он меня все равно не увидит. Внизу тихо. В фойе никого нет, и я не слышу ничьих голосов. Я подтаскиваю себя к верхней ступеньке и начинаю спуск. Я чувствую себя немного как ребенок, который впервые учится спускаться по лестнице. Я сползаю задницей с каждой ступеньки, опускаясь на руках. Получается медленно, но система хорошая. Я чуть не теряю равновесие один раз, но страхую себя своей более длинной ногой.

К тому времени, как я добираюсь до низа, я вся в поту, но не останавливаюсь. Гладкий мраморный пол позволяет мне легко подтягиваться и скользить к парадной двери. Это огромная дверь с высоко расположенной ручкой, до которой я едва могу дотянуться, даже приподнявшись на колене. К тому же, она заперта. Я тяжело опускаюсь на задницу, чтобы собраться с мыслями. Парадная дверь была моим первоочередным вариантом, но в таком огромном доме должно быть много выходов. Я смотрю налево, затем направо. Слева от меня — темный дверной проем, ведущий в большую гостиную с алым ковром и такими же шторами. Похоже, здесь не делали ремонт лет сорок, будто Дороти Дрейпер была всё ещё жива и здорова. Слева также находится роскошная столовая со столом такого размера, что за ним, кажется, могли бы разместиться тридцать человек. Дом до невозможности показной.

Я выбираю столовую, потому что могу спрятаться под широким столом, используя его как щит от тех, кто может случайно пройти мимо, а также от камер. Вдоль стен выстроились окна, но подоконники высокие, и я не думаю, что смогу подняться достаточно высоко, чтобы поднять рамы. Я двигаюсь дальше, убедившись, что горизонт чист, прежде чем покинуть укрытие стола. Вдалеке я слышу мужской голос, но, кажется, он доносится с другой стороны дома. Мое любопытство задето. Я думала, что со мной здесь только медсестры? Но, с другой стороны, кто-то же должен готовить мне еду каждый день. Кто-то должен следить за поместьем. Я тащусь по полу, а на моей одежде и руках почти нет пыли. Очевидно, кто-то поддерживает чистоту в этом огромном доме.

Интересно, сколько людей у Дориана в штате. Интересно, сколько людей знают, что меня держат здесь против моей воли, и не сделали ничего, чтобы помочь мне. Хотя, Дориан не дурак. Он наверняка требует строгой преданности от своих сотрудников. К тому же, единственные люди, с которыми я контактировала, — это медсестры. Возможно, они единственные, кто знает о моем поистине жалком положении.

Я ползу вдоль плинтуса вглубь комнаты. Из столовой можно попасть в две другие комнаты, и я выбираю ту, где больше света. Оказывается, это был лучший выбор. Я закрываю за собой дверь, запираясь в солнечной комнате, обставленной плетеной садовой мебелью с ярким принтом в виде пальмовых листьев. На стене прямо передо мной — французские двери, ведущие прямо в сад. Я приглушаю радостный писк ладонью.

Я подтаскиваю пуфик к двери, стискивая зубы, когда его ножки издают громкий скрежет по полу. Я замираю и прислушиваюсь. Но нет ни шагов, ни голосов. Кажется, меня никто не услышал. Убедившись, что никто не идет, я ставлю пуфик вплотную к двери. У меня уходит больше времени, чем нужно, чтобы взобраться на него и выпрямиться. Я практиковалась забираться в кровать и слезать с неё, но без столбика кровати мне трудно удерживать равновесие. Когда я наконец оказываюсь наверху, я как раз на той высоте, чтобы вскрыть замок. Я вытаскиваю вилку из бинта и принимаюсь за дело. Замок поначалу поддается с трудом, и чем дольше я вожусь, тем больше нервничаю. Я бросаю взгляды наверх, по всем углам комнаты, выискивая камеры или мигающие зеленые огоньки. Я их не вижу, но это не значит, что их там нет.

Наконец, замок поддается, и дверь распахивается без предупреждения. Я вываливаюсь вместе с дверью, падая плашмя лицом на внутренний дворик из красного кирпича. У меня болит нос, и я знаю, что на локтях и колене останутся синяки от падения, но, думаю, в целом я в порядке. Я лежу в оцепенении, чувствуя, как по мне скользит прохладный ветерок. Я вздрагиваю, но не от холода. Я вздрагиваю, потому что наконец-то чувствую, как жизнь снова вливается в мои кости. Я так давно не чувствовала дуновения ветра. Я не ощущала запаха земли — грязи, деревьев и травы — наверное, целые месяцы. Я была взаперти в душном доме так долго, что на мгновение все, что я могу делать, — это впитывать в себя прекрасную дикость природы. Я лежу и слушаю щебетание птиц и шум ветра в кронах деревьев. Если сильно прислушаться, можно услышать отдаленный шум реки Гудзон, и я понимаю, что она близко. Доносится даже слабый гудок невидимой лодки, где-то вдалеке. Если пробыть здесь достаточно долго, может проехать и поезд, направляющийся дальше на север. Это слишком много всего и сразу, я почти теряю себя в чистой радости от всего этого. Было время, когда вы бы меня и за деньги не смогли заставить приехать в долину Гудзона, но теперь это место просто кажется домом. Все виды и звуки знакомы и дружелюбны. Я не испытываю страха. Я не чувствую ничего, кроме волнения. В конце концов, я приподнимаюсь на ободранных ладонях и окидываю взглядом горизонт, пытаясь выбрать направление, куда двигаться.

Дориан

Я нашел Кору через год после того, как женился на Селене.

Я встретил её на открытии художественной выставки или в опере, что-то в этом роде. Я помню, на ней было белое платье без трусиков под ним. Я пожирал её глазами весь вечер, пока она цеплялась за руку мужчины, с которым пришла. Еще до конца ночи я поставил её на колени в отеле вниз по улице. Было в ней что-то, что привлекло мое внимание. Она казалась такой сочной и мягкой, абсолютно отличной от холодной и жесткой Селены. Впрочем, она не была глупой или наивной: она быстро подписала мое соглашение о неразглашении и без колебаний позволила мне заботиться о ней. Она переехала в квартиру, которую я ей приобрел, и позволила мне содержать её так, как я считал нужным. Быть с ней было легко. Она стала частью моей рутины во всех смыслах.

— Появилась другая, — говорит она, сжимая свои пухлые губы в тонкую линию. — Где ты её нашел?

Она стоит в ванной перед зеркалом, одетая в черный кружевной бюстгальтер и пару шелковых шорт, волосы повязаны ярким платком. Она наносит макияж — по какой-то странной причине мне всегда нравилось наблюдать, как она это делает. Именно тогда, наблюдая за ней в ванной, я осознаю, почему выбрал Кору. Она напоминала мне об Адриенне. Я никогда не удосуживался спросить Кору о её происхождении, а она никогда не стремилась им поделиться, но, изучая её сейчас, я понимаю, что эти две женщины похожи — темные волосы, темные глаза, мягкие губы, большие сиськи. Разумеется. Эти женщины — полные противоположности, но их черты схожи. Они обе вызывают у меня желание обхватить их руками, притянуть к себе и зарыться в них. Они заставляют меня на мгновение забыться. За исключением того, что с Адриенной это не мимолетное чувство. Это чувство длится и длится, и легче не становится. По правде говоря, это изощренная форма пытки. Самобичевание.

Пока я стою там, в лофте Коры, нехватка у меня самосознания становится внезапно очевидной. Я презираю то, что когда дело доходит до Адриенны, я предсказуем. Я так долго хотел её, что это желание проникло в мою жизнь как вирус, влияя на мои решения, мои склонности и мои пристрастия. Моя одержимость выходит из-под контроля.

— Никого нет, — говорю я, хотя мы оба знаем, что это ложь.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, её кисть для макияжа застывает у щеки.

— Сколько у меня времени? — спрашивает она.

— Две недели. Потом я продаю этот лофт. — Она стискивает челюсти, но не устраивает сцену.

Она не из таких женщин. Она всегда знала, что этот день в конечном итоге настанет. Она расслабляет плечи, и я понимаю, что она переварила информацию. Темная туча проплывает над головой, но грома и молний не предвидится.

— Мне понадобятся ресурсы. Чтобы переехать, — говорит она, а затем снова отворачивается к зеркалу.

— Разумеется, — соглашаюсь я, доставая телефон из кармана пиджака.

Тридцать минут спустя пятьдесят тысяч были переведены на её счет, а я уже еду обратно в верхнюю часть города. Я прикуриваю сигарету, чтобы успокоить нервы, пока мы все дальше и дальше уезжаем от Трайбеки. Я больше не могу жонглировать тремя женщинами. У меня всего один член и ограниченное количество времени. Кроме того, если быть до конца честным с самим собой, я все равно хочу трахать только Адриенну.

По крайней мере, сейчас.

Когда-то я испытывал нечто подобное к Коре. Когда я впервые её встретил, я должен был заполучить её. Но это никогда не было так, как с Адриенной. Моя потребность в ней так сильна. Так неподъемна.

Что же такого в этой конкретной женщине?

У меня нет ответов. Только неоспоримые желания и страсти.

Я все еще ищу для нее надежное убежище в Бруклине. Я подумывал о том, чтобы ради удобства перевезти её в лофт, раз уж он скоро опустеет, но это небезопасно. Во-первых, Селена знает, где он находится. Она бывает весьма любопытной, когда захочет, моя жена. Предстоит немало работы, чтобы найти для Адриенны по-настоящему безопасное место. Пока я не найду подходящее место, у меня нет другого выбора, кроме как продолжать ездить на север штата, чтобы видеться с ней. Одной ночи раз в несколько недель с ней недостаточно, но это всё, что я мог себе позволить. Теперь у меня будет больше свободного времени. Я пренебрегаю работой, но с этим ничего не поделаешь. Я был рассеян. Я приводил свой план в действие и воспринимал ее как должное. Я раздражен и нахожусь на взводе, но конец уже близок. Мне просто нужно продержаться еще совсем немного.

Скоро моя жизнь снова станет гладкой и беззаботной.

Мой брак с Селеной будет сохранен, и я по-прежнему смогу вести свою тайную грязную жизнь с Эдриенн. Я продолжу быть изменяющим ублюдком, как мой отец до меня, и его отец до него. Я буду проживать несколько жизней и хранить секреты так, словно от этого зависит моя жизнь. Я буду эгоистом и стану думать только о своих личных нуждах и желаниях. Это та единственная семейная традиция, которую я буду свято блюсти.

В конце концов, я Армстронг. До мозга костей.

Вернувшись в свой офис, я с легким сердцем провожу серию встреч. Я более собран, чем был за последние недели. С каждой минутой я чувствую себя все лучше и лучше из-за того, что отпустил Кору. Я уже мыслю острее, словно снова могу сосредоточиться. Такое чувство, будто с плеч свалился тяжкий груз. Мой крест всё ещё висит на моей шее, но эту ношу я вынести могу. Лишь во второй половине дня я наконец позволяю себе уделить минутку Адриенне. Я откидываюсь на спинку кресла и разблокирую iPad с намерением проверить, как она там в своей комнате. Рядом со мной на столе начинает вибрировать телефон. В конце концов, он умолкает, но затем начинает звонить снова. Я хмурюсь и тянусь за телефоном, чувствуя, как меня окатывает странное, дурное предчувствие. И точно, на определителе номера не Кора и не Селена. Звонят по линии из дома на севере штата.

— Она пропала, мистер Армстронг, — трещит в моем ухе тяжелый голос медсестры. — Когда мы проверили ее кровать, ее там не было.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю через нос, прежде чем сказать то, о чем пожалею. Я знаю, что Адриенна не могла уйти; ей некуда идти. Она должна быть где-то в доме. Они просто её еще не нашли.

— Она не могла уйти далеко, — произношу я, стискивая зубы, чтобы не сорваться на крик. — Обыщите каждый дюйм дома.

Мне следовало уделить ей больше времени. Мне следовало уделять ей больше внимания. Мне не следовало позволять ей бродить по верхнему этажу. В ту же секунду, когда я впервые увидел, как она выходит из комнаты, мне следовало приковать её цепью к кровати. Я был слишком мягок. Видя, как она передвигается с большей уверенностью, видя, как её черты снова оживают от целеустремленности и любопытства, я что-то почувствовал. Это заставило меня захотеть видеть её счастливой, а не просто покорной. Это сделало меня глупым. Это было ошибкой.

— Мы обыскали всё, — говорит медсестра, и я слышу страх в её голосе.

Я не знаю, боится ли она меня или боится за Адриенну.

— Найдите ее, — говорю я, вставая так резко, что мое кресло откатывается назад и врезается в шкафчик за моим столом. Остаток дневных встреч и дел мгновенно забыт. — Я уже еду.

Воздух бодрящий, когда я выхожу из машины в Локвуде. Сухие листья хрустят под моими ботинками. Железные ворота тяжело закрываются за моей спиной, и я знаю, что она никак не могла покинуть поместье. Я говорю себе, что она в доме, потому что не хочу представлять её на улице в такую погоду. Она слишком слаба, чтобы перелезть через стены вокруг территории, даже если бы и могла. Я знаю, что когда-то она мастерски лазила по деревьям, но теперь и этого она сделать не может. У меня акры земли, но я уверен, что они уже проверили домик у бассейна и теннисные корты. Сады огромны. Я прикажу своим людям прочесать каждый квадратный дюйм. Пусть заглянут под каждый куст и осмотрят каждый выступ. Ночь будет холодной, и эта маленькая игра, в которую она играет, может обернуться куда серьезнее, чем она, вероятно, задумывала.

Если только это не очередная попытка разорвать мою власть над ней.

От этой мысли у меня сжимается в груди, и я ослабляю галстук на шее, направляясь в дом. На самом деле она не пытается покончить с собой. Она слишком упряма, чтобы умереть. По крайней мере, именно так я говорю себе в тщетной попытке сохранить спокойствие. Старшая медсестра стоит наверху лестницы, когда я вхожу в фойе. Её лицо красное и покрыто пятнами, и я знаю, что она боится меня. Я сужаю глаза, глядя на неё, и она поджимает губы. Мне даже не нужно ничего говорить. Мы оба знаем, что в этом её вина. Ей и должно быть страшно. Если с Адриенной что-то случится, следующей я приду за ней.

Брайан откашливается у меня за спиной, и я поворачиваю голову в его сторону.

— Кажется, она выскользнула через солнечную комнату, — говорит он. — Садовник считает, что она может быть в садах.

— Тогда почему он не ищет? — спрашиваю я.

— Он говорит, что искал, — отвечает Брайан.

— «Искал» — в прошедшем времени. — Я в раздражении качаю головой. — Я хочу, чтобы все активно искали, пока она не будет найдена.

— Да, сэр, — тихо отзывается Брайан.

Я слышу, как он уходит так же тихо, как и появился, чтобы проследить за тем, чтобы немногочисленный оставленный мной персонал приносил пользу.

Мне плевать на все остальные их обязанности. Своевременный ужин сейчас не имеет значения. Стрижка кустов сейчас не имеет значения. Единственное, что имеет значение, — это Адриенна. А она мастерски умеет прятаться.

Я прохожу через столовую в солнечную комнату, осматривая пол в поисках любых её следов. В комнате я сразу вижу, что вещи лежат не на своих местах. Пуфик сдвинут на дюйм. На импортной мексиканской плитке виднеется легкая царапина. Французские двери закрыты, но я замечаю отметины на латунном замке левой створки. Я подхожу к двери и присаживаюсь перед ней на корточки. Я провожу пальцем по выбоинам на металле. Разумеется, она вскрыла замок.

— Хитрая маленькая пизда, — шепчу я, чувствуя, как во мне вспыхивает нечто сродни гордости, определенно приправленное возбуждением. Моя Адриенна умна и изворотлива. Она отказывается ломаться или сдаваться, несмотря ни на что. Даже когда я делаю ей больно и пытаюсь её сломать, она борется с этим. Даже когда я запираю её, она отказывается быть под моим каблуком. Это бесит и беспокоит, но это также и вызов. Мне хочется притягивать её всё ближе и ближе каждый раз, когда она мне сопротивляется. Но эта игра, в которую мы играем, становится всё более опасной. И всё более утомительной.

Я встаю и открываю дверь. Я смотрю на сады перед собой, на лабиринт из живой изгороди и любимый яблоневый сад моей бабушки вдалеке. Бодрящий воздух пахнет свежестью, но облака серые и молочные. У нас осталось не так много времени до наступления ночи. Я слышу голоса, зовущие её по имени. Они разносятся ветром. Разумеется, она им не ответит. Неважно, насколько ей будет холодно, грязно, голодно или жаждо, она им не ответит. Она предпочтет умереть в грязи, чем закончить этот свой глупый маленький бунт.

Но я всё равно одержу победу.

Когда небо темнеет до черноты, начинается дождь. Он начинается с легкой мороси и превращается в крупные капли, шлепающие по крыше и земле. Мы объезжаем территорию на гольф-каре садовника, пока не промокаем до нитки. Мы проверяем сады, теннисные корты и английский сад. Медсестры проверяют дом. Они заглядывают в каждый шкаф, под каждую кровать. В глубине души я уже знаю, что её нет в доме, но они всё равно проверяют. Часы идут, а мой взгляд все время возвращается к лабиринту из живой изгороди. Посаженный моим прадедом и спроектированный тем же архитектором, который работал над садами в Кенсингтонском дворце, он является одной из гордостей Локвуда. Это место, где я в юности проводил бесчисленные часы, играя с солдатиками и пытаясь превзойти самого себя в шахматных партиях раз за разом. Я заботился о его поддержании из года в год, потому что это такая же неотъемлемая часть ландшафта, как и река Гудзон. Это единственное место, которое осталось проверить.

— Мистер Армстронг, нам стоит подождать до утра, — говорит садовник.

Я едва слышу его сквозь шум дождя, но мне все равно плевать, что он там говорит. Никто не остановит меня от того, чтобы найти её сегодня ночью. В лучшем случае она будет просто замерзшей, уставшей и голодной, когда я её найду. В худшем... я не хочу думать о том, что может случиться с ней, одинокой и промокшей во тьме. Интересно, боится ли она. Интересно, о чем она вообще думает. Интересно, жалеет ли она об этом маленьком приключении. Сомневаюсь.

— Я знаю этот лабиринт как свои пять пальцев, — говорю я Гонсало. — Я смогу её найти.

— Я уже искал, мистер Армстронг. Я же вам говорил, — отвечает он, но я слышу неуверенность в его голосе.

— Ты проверил весь лабиринт? Заглянул в каждый угол и каждый тупик?

Он отводит от меня взгляд, и я понимаю, что нет.

— Он слишком большой, — произносит он, качая головой. — Это займет часы.

Лабиринт пугает, особенно в темноте. Чтобы пройти его, требуется час, если знать дорогу. Разумеется, я знаю дорогу, но чтобы проверить всё целиком, действительно потребуются часы пешком, чуть меньше на гольф-каре.

— Отвези меня ко входу, — приказываю я. Он колеблется, но понимает, что отказ обернется для него худшими последствиями, чем подчинение.

Он поворачивает руль, и мы направляемся в сторону нависающего темного лабиринта. Я смотрю на него и всем сердцем чувствую: она там. Я знаю, что она прячется от меня в том самом месте, где, как ей было известно, я смог бы её найти. Она знает, что я такой же упрямый, как и она. Она знает, что я не остановлюсь, пока не найду её.

Никто из нас не остановится. Надеюсь, именно на это она и рассчитывает.

Адриенна

Здесь холодно и в целом прескверно, но мне доводилось проходить и через худшее. По крайней мере, я так себе говорю, потому что дрожу так сильно, что мне физически больно. Кости ломит. Кожа исцарапана и саднит. Мои бинты насквозь промокли и испачкались, как и одежда. Я заблудилась в лабиринте, но я не то чтобы сильно пыталась найти выход. На самом деле, я даже не знаю, о чем думала. Моим первым инстинктом после выхода из особняка было найти место для исследований. Я знала, что они будут меня искать, а лабиринт так и манил. Когда я уходила, у меня не было четкого плана. Я просто хотела быть свободной. И теперь я свободна.

У меня ушло много времени, чтобы добраться до центра лабиринта, не знаю точно, сколько именно. Наверное, вся вторая половина дня. Солнце проделало путь по небу и скрылось под густыми серыми тучами, пока я тащила себя по стриженой траве и гальке вдоль дорожки. Лабиринт — это истинное произведение искусства; кусты изумрудно-зеленые и идеально подстрижены. В некоторых потайных уголках стоят мраморные статуи — идеальные копии древних статуй греческих богов. Или, может быть, это не копии, не могу сказать наверняка. Как бы то ни было, они прекрасны, и они составляли мне компанию весь день. Время пролетело незаметно, и я даже не помню, когда в последний раз была так счастлива. В общем и целом, это был веселый день, полный радости и возбуждения. То, что я считаю захватывающим в эти дни, отличается от того, что было в прошлом, но сами чувства остались прежними.

К сожалению, все хорошее когда-нибудь заканчивается. Из последних сил я втаскиваю себя в уютный уголок, занятый безрукой статуей. Это женщина с округлыми бедрами, маленькой грудью и луком, перекинутым через плечо. Кажется, она вполне подходящая соседка. Я прислоняюсь спиной к основанию статуи и пытаюсь расслабиться. При такой сильной дрожи это почти невозможно, но я все равно пытаюсь. Я так устала, что, кажется, могла бы проспать что угодно. Как только я перестаю двигаться, адреналин улетучивается, и меня придавливает тяжелая усталость. Дождь бьет по мне, но через какое-то время я перестаю его замечать. Чем больше проходит времени, тем сильнее это успокавает. Я не двигаюсь, чтобы смахнуть его с лица, просто позволяю воде стекать каскадом. В конце концов, он прекратится. По крайней мере, земля стала мягче от дождя.

Я спала в палатках на твердой земле и бетоне. Спала на деревянных церковных скамьях и тонких раскладушках. Бывало и похуже, напоминаю я себе. Жизнь в доме Дориана, по его правилам, сделала меня неженкой. Теперь я привыкла к мягким кроватям, горячим ваннам и трехразовому питанию, но раньше в моей жизни такого не было. Однажды, после смерти мамы, я уснула на старой иве возле нашего дома. Я забралась в листву и уснула на одной из самых высоких веток. И только немного повзрослев и оглянувшись на эту ситуацию, я осознала, насколько это было опасно и глупо. Будь я помладше, я бы, наверное, сказала себе, что на моей стороне ангел-хранитель или что за мной присматривает Бог. Но теперь я знаю, что это была просто слепая, глупая удача. Это не имело ничего общего с благословением или божьей милостью. С таким же успехом я могла бы упасть и свернуть себе шею. С таким же успехом я могла умереть и в Стамбуле. И всё же, я здесь. Где бы это «здесь» ни было.

Пальцы начинают неметь, поэтому я прячу их под свитер и прислоняюсь головой к гладкому мрамору. Я задремала на какое-то время, не знаю точно на сколько. Я не смогла бы бодрствовать, даже если бы попыталась. Веки слишком тяжелые. Пока что я могу игнорировать холод и голод. В конечном итоге мне придется об этом побеспокоиться, но не сейчас. Сейчас я просто хочу спать.

Дождь стихает и превращается в легкую дымку, покрывая меня слоем поблескивающих капель росы. Она оседает на моих ресницах и волосах. В какой-то момент я перестаю дрожать; я привыкла к холоду. В лабиринте становится тихо и спокойно, и я действительно чувствую себя в безопасности. Думаю, я не прочь остаться здесь навсегда. Я ни капли не скучаю по той шикарной тюремной камере, в которой меня держал Дориан. Мне не нужны роскошные простыни или мягкий матрас. Мне не нужна дорогая одежда. Мне не нужна изысканная еда, приготовленная шеф-поваром специально для меня. Ничего из этого мне не нужно. Мне нужна только я сама и кислород. И природа. Я бы еще не отказалась от фотоаппарата, но нищим выбирать не приходится.

Не знаю, сколько времени я пробыла на земле, прежде чем заметила слабый желтоватый свет. Я также слышу голос, но он настолько тихий, что это мог быть призрак или шум ветра. Мои глаза упрямятся и не хотят открываться шире, поэтому я снова их закрываю. Я слишком истощена, чтобы двигаться. Я понимаю, что он нашел меня, только когда чувствую теплые руки на своем лице. Я слышу, как он произносит мое имя, но голос звучит приглушенно, словно он зовет меня сквозь стеклянное окно. Я прижимаюсь к нему, не раздумывая. Он тоже мокрый, но все еще теплый. Теплее, чем я. И пахнет от него хорошо. Дождем, хвоей, сандаловым деревом, кожей и... им самим.

— Зачем ты это сделала? — говорит он; его голос звучит прямо у моего уха. Он кажется злым. — Что с тобой не так?

— Помолчи, — говорю я, но не знаю, произношу ли я это вслух. Может быть, я просто так подумала. — Я пытаюсь спать.

Он прижимается своим лбом к моему и запускает руки в мои волосы. На секунду он крепко прижимает меня к себе, и я наслаждаюсь этим больше, чем следовало бы. Хоть он и ужасен, и я его ненавижу, мне всегда нравится прижиматься к нему. Он грубо обхватывает меня руками и поднимает на ноги. Я с ним не борюсь. В этом нет смысла. К тому же, у меня совсем не осталось сил. Мое приключение окончено, и я знаю, что он превратит мою жизнь в ад из-за этого, но в его больших теплых объятиях я просто не могу заставить себя волноваться об этом. Он снова побеждает.

Дориан

Оранжевое солнце пробивается из-за горизонта за её окном, и пока небо окрашивается в розовые и пурпурные тона, словно спелый синяк, я пытаюсь сдержать всё, что бушует внутри меня. Я мог бы задушить её, но вместо этого складываю руки на коленях. Теперь она в безопасности, укутанная в пуховое одеяло и три стеганых покрывала. Её темные волосы пачкают подушку, но всё остальное, кроме лица, скрыто под постельными принадлежностями. Её лицо гладкое и чистое. Порезы обработаны, и её выкупали. Выглядит так, будто ей комфортно. Спокойно. Я держусь на безопасном расстоянии, наблюдая за ней из кресла на другом конце комнаты.

После долгого душа я наконец-то снова чувствую тепло. Под толстым кашемировым халатом я абсолютно голый, но медленно согреваюсь от самых костей. В обычно темном камине потрескивает огонь, и я смотрю в пламя, пока мои мысли мечутся со скоростью света. Я не спал и не могу остановить поток мыслей. Я не могу перестать думать о том, что она была едва в сознании, когда я нашел её в лабиринте. Не стану отрицать — это меня напугало. Напугало сильнее, чем я могу с этим справиться. Вынося её оттуда, прижимая её маленькое тело к своему, я твердил себе, что этого больше никогда не повторится. Если придется привязать её к кровати и держать под кайфом, чтобы не дать ей снова попытаться сбежать — я это сделаю. Я до сих пор не знаю, почему она это сделала. Рискнула жизнью ради такой глупости, словно её жизнь ничего не значила. Даже если она не ценит себя и свое тело, то я ценю. Это значит для меня больше, чем я мог себе представить. Я хочу её, я всегда хотел её, но никогда не думал, что всё будет вот так. Никогда не думал, что каждое мгновение бодрствования будет занято мыслями о ней. Мыслями о её нуждах и о том, как о ней позаботиться. Мыслями о том, как сделать её своей. Мыслями о том, как удержать её. Мыслями о том, как трахать её — в каждой позе, всеми мыслимыми способами и во всех мыслимых местах. Я думаю о том, чтобы увезти её в шато, которое я содержу в Париже, или арендовать яхту на Средиземном море и плавать с ней месяцами. Я знаю, думать о таком — идиотизм, но ничего не могу с собой поделать. Адриенна словно наложила на меня какие-то чары. И я не могу их разрушить. Самая большая проблема в том, что я не уверен, что хочу их разрушать.

Я похерил всё свое расписание на неделю и, вероятно, вызвал серьезные подозрения у Селены, но я бы сделал всё это снова. Я бы помчался в Локвуд миллион раз, если бы я был ей нужен. Я бы бросил всё и приехал за ней, если бы она попросила. Я стараюсь быть сильным и держать себя в руках, но с каждым днём это становится всё труднее. Особенно учитывая то, как она постоянно проверяет меня на прочность. Ей нравится испытывать меня.

Она открывает глаза. Её веки отяжелели от усталости. Она тихо стонет, и я мгновенно вскакиваю на ноги. Пересекаю комнату и подхожу к ней, потому что, даже несмотря на свою ярость, я всё равно хочу быть рядом с ней.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчу я, нежно проводя костяшками пальцев по её мягкой щеке. Она делает глубокий, глухой вдох и моргает, фокусируя на мне свой взгляд. По моей спине пробегает дрожь, когда наши глаза встречаются. — Тебе достаточно тепло?

Она медленно кивает, словно все еще спит. А затем удивляет меня.

— Я хочу фотоаппарат, — говорит она. — Такой, какой у меня был. Я снова хочу фотографировать.

Прежде чем я успеваю ответить, она снова закрывает глаза. Я провожу рукой по изгибу её плеча вниз, к впадинке на талии. Одеяла толстые, но я всё равно чувствую её тело под ними. Однако я не собираюсь ложиться с ней в постель, как бы сильно мне этого ни хотелось. Скоро, когда я буду не таким уязвимым, злым и потрясенным, я вернусь за ней. Не сегодня ночью. Сегодня ночью я могу сделать то, о чем пожалею. Но я не забуду. Она еще пожалеет о том дне, когда доставила мне столько неприятностей.

— Я заставлю тебя страдать, зверушка, — говорю я, глядя на её прекрасное лицо. — Я пока не знаю как, но я заставлю тебя пожалеть о том, что ты вообще выходила из этой комнаты. — Я вдавливаю пальцы в толстое стеганое одеяло, чувствуя тепло её тела сквозь слои. — Это обещание.

Затем я заставляю себя развернуться и уйти, тихо закрыв за собой дверь.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Дориан

Я лично не видел поместье Хамина уже несколько месяцев, но Брайан говорит мне, что эта разваливающаяся крепость все еще стоит. Он рассказывает, что парадные ворота почти намертво заржавели, а плющ бесконтрольно разросся и теперь покрывает весь фасад дома. Старая плакучая ива всё ещё стоит на заросшем заднем дворе; нет ни прислуги, ни садовника. Адриенна позволила этой многомиллионной собственности полностью сгнить. Пока она жила в канавах в странах третьего мира и подрывалась на бомбах, она владела первоклассным куском недвижимости и притворялась, что его не существует. Какая-то часть меня задается вопросом, почему она пренебрегала домом своего детства, какая-то часть понимает это, а другой части абсолютно плевать.

Я знаю только то, что хочу его получить, и Джессика Стоктон-Хамина отдаст его мне.

Разумеется, она этого еще не знает.

Застряв в пробке на Уэст-Сайд-Хайвей, я проверяю телефон. Мой адвокат прислал документы на проверку, и я уже дважды их читал, но просматриваю еще раз. Селена уехала на выходные на виноградник своей семьи в долине Напа, так что мне не нужно о ней беспокоиться. Я могу полностью сосредоточиться на поставленной задаче, правда, я постоянно отвлекаюсь. Я курю сигарету и барабаню пальцами по колену, стараясь не проявлять нетерпения. Поездка в даунтаун занимает больше времени, чем мне бы хотелось; Джессика скоро будет в лофте. Я планировал приехать раньше нее, чтобы убедиться, что всё остальное на месте и готово. Сегодня вечером я наконец-то получу последнюю часть головоломки. Сегодня вечером я наконец-то получу полный и абсолютный контроль над Адриенной. Она этого еще не знает, но узнает. Жду не дождусь увидеть выражение ее лица, когда она это осознает. Однако мне предстоит еще кое-что, кое-что, что принесет мне огромное удовлетворение. То, чего я ждал последние две недели.

Я наконец-то придумал, как отомстить Адриенне.

Мне потребовалось несколько дней напряженных раздумий, но когда идея пришла ко мне, я понял, что она идеальна. Это убьет двух зайцев одним выстрелом и даст мне всё, чего я хочу. Это определенно жестокий план, но я хочу причинить ей боль за то, что она причинила боль мне. Я хочу причинить ей такую сильную боль, чтобы она больше никогда не подумала сделать это снова. Я хочу продемонстрировать свою власть, потому что быть сильным — это приятно. Мне определенно не нравится, каким слабым я себя чувствовал, находясь посреди холодной, мокрой ночи в поисках ее в лабиринте.

Неудивительно, что после приключения в лабиринте из живой изгороди она заболела гриппом. Три дня она была прикована к постели с высокой температурой и ознобом. Три дня я оставался в городе, но наблюдал за ней утром, днем и ночью. Я почти не мог функционировать из-за озабоченности ее состоянием, и это было для меня неприемлемо. После сегодняшнего вечера это больше не будет висеть надо мной. После сегодняшнего вечера она поймет, насколько я серьезен; она будет знать, что это не та игра, в которой она может выиграть. Моя победа всегда была гарантирована, осознает она это или нет.

Тем временем Брайан заезжает на подземную парковку под зданием. Он паркуется на месте, ранее предназначавшемся для Коры; мы вместе поднимаемся на лифте на верхний этаж и молча идем в лофт. Кора съехала с относительно небольшими проблемами; прежде чем все было сказано и сделано, она, конечно, потребовала больше денег, которые я отдал ей без жалоб. Избавиться от нее стоило того. Расторжение нашего контракта прошло в основном чисто, и это я ценю больше всего.

Лофт уже подготовлен к тому, что я запланировал. Он пуст, если не считать стола, стульев и огромного секционного дивана, который тянется под окнами. На кухонной стойке также установлен небольшой телевизионный монитор с плоским экраном. Я бросаю взгляд на углы главной комнаты — все камеры на месте, фиксируя каждое наше движение. Когда здесь жила Кора, я иногда присматривал за ней, но не так пристально, как за Адриенной. С Корой это было скорее сексуальным интересом; я смотрел на нее, когда хотел кончить. С Адриенной всё иначе.

Каждый раз, когда я смотрю на Адриенну, я чувствую себя так же, как в детстве, когда ходил в зоопарк в Центральном парке. Это опьяняло по совершенно другой причине: я стоял за ограждениями вольеров и придумывал истории о существах в их естественной среде обитания. Какими дикими и свободными они, должно быть, были, и какими загнанными в клетку и скучающими они были в неволе; у меня никогда не было ни малейшего желания жить дикой жизнью, даже в детстве, и мне это было не нужно; я удовлетворял все свои потребности, воображая их жизнь, и наблюдая за тем, как за этими великолепными зверями, прирученными и ухоженными, ухаживают таким неестественным образом, — я не могу сказать вам, почему мне это нравилось, просто нравилось.

Джессика опаздывает на двадцать минут, ссылаясь на пробки. Она одета в шубу до щиколоток, хотя сегодня вечером не настолько холодно, чтобы это было оправдано. Темный цвет оттеняет неестественную рыжину ее волос и болезненную бледность лица. Брайан впускает ее, и она осторожно, настороженно входит внутрь, словно не совсем понимает, чего ожидать. Я подавляю желание ухмыльнуться, наливая ей бокал вина. Это будет весело, думаю я, очень весело.

— Спасибо, что пришла, — говорю я спокойно, чтобы расслабить ее. — Обещаю, я не отниму у тебя много времени.

Я мог бы сказать ей, что это будет быстро и безболезненно, но это ложь.

В этом не будет ничего безболезненного.

Адриенна

Я слышу, как Ирина раз за разом повторяет мое имя. Я чувствую ее руки на своих плечах, она трясет меня. Я пытаюсь оттолкнуть ее, но металлический наручник на запястье, приковывающий меня к изголовью кровати, ограничивает мои движения. Цепь длинная, но она запуталась вокруг столбика кровати и подушки; я раздраженно скулю. Она твердо намерена меня разбудить, хотя сама виновата, что я в таком состоянии. Это она выполняла его приказы, это она трижды в день колет меня иглой. Это она не хочет меня отвязывать; на самом деле, только она. Я не видела ни Маркету, ни другую медсестру уже много дней; по крайней мере, мне кажется, что прошли дни. Я не могу быть уверена.

— Просыпайтесь сейчас же, — говорит она, и я слышу нотки страха у нее в горле. — Вы можете открыть глаза?

— Да, — говорю я, хотя во рту пересохло. — Просто не хочу.

К счастью, звук моего голоса заставляет ее перестать меня трясти; я стону и ворочаюсь, пытаясь снова устроиться поудобнее.

— Вы спали достаточно долго, — говорит она, ее голос уже звучит издалека. — Как вы себя чувствуете?

— Воды, — говорю я, наконец-то открывая глаза; у меня першит и болит горло с тех пор, как он вынес меня из лабиринта. Я была больна какое-то время после этого, и все еще чувствую слабость. После всего того ползания, что я делала, и всей силы, что я обрела, после моей болезни мои мышцы кажутся вялыми от усталости. Я плохо питалась. Если я хочу снова стать сильной, мне нужно есть. Мне нужно снова начать делать упражнения; мне нужно снова начать жить.

— Вот, — говорит она, и я поднимаю голову, когда она прижимает прохладный стакан к моим губам. Я жадно выхватываю стакан из ее рук и пью большими глотками; жидкость приятная, кожа горит. С тех пор как жар спал, моя кожа кажется горячее обычного. Думаю, это кровь под кожей пытается передать мне сообщение. Моя кровь хочет пульсировать, а сердце хочет биться. Я вкусила свободы, и мое тело снова хочет ее вернуть.

— Спасибо, — бормочу я, когда снова могу говорить. — Я голодна.

Она качает головой.

— Еды пока нет, — говорит она.

— Что это? — спрашиваю я, обратив внимание на телевизор, стоящий в изножье кровати на тележке с колесиками.

Его там не было, когда я ложилась спать, а телевизор я не смотрела очень давно. Но ответа я не получаю; она уже закрывает за собой дверь, уходя без единого слова и оставляя меня наедине с телевизором. Это старая модель, громоздкий ламповый телевизор; интересно, откуда он взялся. Я сажусь, и на мгновение у меня кружится голова от того, что вся кровь приливает к мозгу. Я прижимаю основание ладони ко лбу и придвигаюсь вперед, натягивая цепь наручников во время движения. Это бесит, как он считает необходимым приковывать меня цепью; я ненавижу это. Но сейчас мое внимание приковано к другому; я наклоняюсь вперед и подтягиваюсь ближе к краю кровати. К телевизору подсоединены провода, они тянутся по полу и выходят за дверь; мой взгляд скользит по ним. Интересно, что на другом конце.

Интересно, что он задумал.

Я поворачиваюсь и смотрю на мигающий зеленый огонек камеры; я знаю, что он смотрит. Я чувствую на себе его взгляд, как если бы он был здесь, в комнате со мной. Я поднимаю руку, обращая его внимание на тонкий, но прочный серебряный браслет на моем запястье. Я гремлю цепью; ответа, конечно, нет — только постоянно мигающий огонек. Он такой же раздражающий, безмолвный и далекий, как и он сам. Интересно, что бы он почувствовал, если бы я решила не играть в его игру. Если бы я закрыла глаза, натянула одеяло на голову и игнорировала его. Прежде чем я успеваю обдумать эту мысль, позади меня раздается электрическое гудение и треск статики, и телевизор включается сам по себе.

Я ахаю от неожиданности и приподнимаюсь на локтях, чтобы посмотреть; на экране — женщина. И мужчина.

— Никогда не думала, что встречу тебя ниже 14-й улицы, — говорит женщина, ее голос разносится эхом по комнате, в которой они стоят. — Это твой лофт?

— Он как раз выставлен на продажу, — говорит мужчина. — Хочешь купить?

Я резко втягиваю воздух. Картинка не кристально чистая, и из-за плохого соединения есть помехи, но я знаю, на кого смотрю. Я узнаю мгновенно.

Джессика одета в шубу, которую подарил ей мой отец, я легко её узнаю.

— Это напоминает мне то время, когда я только переехала в город, — говорит она. — Я жила в нескольких кварталах отсюда.

— О?

— В лофте с другими моделями из моего агентства, у нас во всех комнатах стояли двухъярусные кровати от пола до потолка, — она смеется, легко, но безрадостно. Я подползаю вперед, насколько могу, пока металл не врезается в запястье. — Другие девушки приходили и уходили так быстро, что я едва успевала запомнить их имена.

— Ты была моделью? — спрашивает он, но по тому, как он спрашивает, я знаю, что он уже знает ответ, он играет с ней. Или льстит ей, не могу сказать наверняка, но в любом случае, мне это не нравится.

— Да, — слабо отвечает она и отпивает вино, которое он ей дал.

— Откуда ты? — спрашивает он, тоже поднимая свой бокал с вином, но не отпивая из него.

— Висконсин.

Я удивлена, что она отвечает правду, она не любит рассказывать людям, откуда она родом. Ей нравится притворяться, что она из более особенной среды, среды, которая сделала ее более достойной той жизни, которую оставил ей мой отец. Я бы отдала всё на свете, чтобы вырасти в том уютном маленьком домике, в котором выросла она. Мы часто смеялись над тем, как наши такие разные жизни привели нас в одно и то же место. Как мы всё равно оказались вместе, несмотря ни на что.

— Могу честно сказать, что никогда не был в Висконсине. — Он двигает бедрами, и, хотя я не могу четко разглядеть выражение его лица, я знаю, что он издевается над ней. Насмехается в своей до боли высокомерной манере.

— Уверена, такому человеку, как ты, незачем туда ехать, — говорит она, ее голос звучит еще легче, чем раньше.

— К сожалению, у меня не так много времени на бессмысленные поездки, — он ставит свой бокал, так и не сделав ни глотка.

— Дориан... — начинает она, но он поднимает руку.

— Ты права, — говорит он, не давая ей закончить. — Наше время драгоценно, не так ли? — Я сглатываю комок в горле, гадая, что он делает. Зачем он показывает мне это и что задумал насчет Джессики; у меня очень плохое предчувствие. Оно оседает в ямке моего желудка, отбивая всякие мысли о голоде; теперь я рада, что не поела. Меня уже тошнит. — Позволишь взять твое пальто? — спрашивает он, и она быстро качает головой.

— Адриенна, — говорит она, и мое сердце подпрыгивает в груди. Конечно, это обо мне, разумеется. Он улыбается, и я хочу дотянуться сквозь экран и оттащить её от него. Я хочу защитить её.

— Ах, да. — Он делает жест рукой, и в поле моего зрения попадает мужчина, о присутствии которого я не знала. Он одет во всё черное и немного ниже Дориана, но плотнее, коренастее. Он кажется смутно знакомым, но я не могу разглядеть его лицо достаточно хорошо, чтобы сказать наверняка. В руках у него прямоугольный чемоданчик, вдвое больше обычного дипломата. — Я приобрел некоторые артефакты, которые могут тебя заинтересовать. — Он указывает на большой стол слева от кухни, и мужчина ставит чемоданчик на стол. Затем мужчина в черном снова исчезает, отходя к краям кадра, где я не могу его видеть. — Пожалуйста, Джессика, — Дориан выходит вперед и отодвигает один из стульев с высокой спинкой по бокам стола. — Садись.

После минутного колебания она повинуется, проскальзывая на сиденье и присаживаясь на самый краешек. Она скрещивает ноги в коленях — без сомнения, по привычке. Я вижу, как ее нога на каблуке дрожит и подпрыгивает, и я практически чувствую ее нервозность сквозь экран.

— Что это? — спрашиваю я в пустоту, но всем сердцем желая, чтобы она меня услышала. — Что он тебе пообещал?

Дориан

Все складывается почти идеальнее, чем я мог себе представить.

Джессика проводит рукой по волосам, словно стесняется находиться так близко ко мне. Ее обручальное кольцо, усыпанное бриллиантами, ловит свет современной люстры, висящей над нами. Это впечатляющее ювелирное изделие, но я и не ожидал ничего меньшего от ее покойного мужа. Судя по всему, у него был либо хороший вкус, либо очень хороший ювелир; изделие крупное, но не кричащее. Оно сияет так, как может сиять только хорошо добытый и искусно ограненный бриллиант. На самом деле, оно лучше любого ювелирного украшения, которое я дарил Селене. Интересно, восхищалась ли когда-нибудь Адриенна этим кольцом на пальце Джессики. Интересно, был ли у нее когда-нибудь вкус к таким вещам. Интересно, хотела ли она когда-нибудь, чтобы мужчина сделал ей такой подарок.

У меня много вопросов об Адриенне, на которые, вероятно, никогда не будет ответов.

В этом у нас с Джессикой есть нечто общее.

Я обхожу стол и придвигаю к себе черный чемоданчик. Я бросаю взгляд на Брайана, и он кивает; он знает, что в чемоданчике, как и я — в конце концов, это одни из моих величайших сокровищ. Я кладу ладони на гладкую кожу чемоданчика, и меня охватывает чувство собственничества. Я не хочу ни с кем делиться, но это необходимое зло. «Никогда не раскрывай свои карты», — любил говорить мой отец. Сейчас я чувствую, что раскрываю слишком много карт, но с этим ничего не поделать. Не теряя больше ни секунды, я отстегиваю замок и открываю чемоданчик.

Он разделен на отделения, в каждом из которых лежит один или два предмета, завернутых в пластик. Сверху лежит упаковка латексных перчаток, я достаю пару и надеваю их. Джессика слегка покачивается на стуле, и я смотрю на нее; она бледнее, чем раньше, если такое вообще возможно. Она смотрит на чемоданчик, и я понимаю ту нездоровую завораживающую тягу, которую она, должно быть, испытывает — чувство, когда нужно посмотреть, но смотреть не хочется.

Я вытаскиваю несколько предметов в пластиковых пакетах и раскладываю их на столе один за другим. Сначала — вещи, найденные в отеле: ее расческа, затем пара ее брюк, затем рубашка. Когда я раскладываю предметы, Джессика издает тихий звук в глубине горла, но не более того. Как ни странно, никаких слез. Затем я достаю потертую кожаную спортивную сумку, которая была с ней в ту ночь в музее. Она все еще упакована так, как Адриенна оставила ее в отеле. Я не вынимал из нее ни одежду, ни другие предметы, она сохранилась в первозданном виде. Удивительно, но именно к этому предмету тянется Джессика, ее рука вдавливается в пластиковую упаковку.

— Где ты ее нашел? — выдыхает она.

— Отель, в котором она остановилась, — говорю я. — Вниз по улице от кафе.

— Я подарила ей эту сумку. — Джессика смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Когда ей было семнадцать.

— Хочешь увидеть больше? — спрашиваю я. Она кивает, и я знаю, что она у меня в руках. Я решаю дать ей еще одну вещь, вторую по величине драгоценность в моей коллекции. Я осторожно вытаскиваю изуродованный кусок пластика, словно он на вес золота, и так оно и есть. Он стоил всего, что мне пришлось сделать, чтобы заполучить его: всего, что мне пришлось увидеть, всей этой суеты, неприятностей и опасностей. Я осторожно открываю пластиковый пакет, и запах, исходящий оттуда, неописуем: пепел, гарь, выжженная земля. Джессика тянется к нему, но я держу его вне пределов ее досягаемости. — Мы нашли его через дорогу от кафе, в сточной канаве. — Я поднимаю его и изучаю остатки фотоаппарата на свету. Объектив разбит и погнут набок, кнопки расплавлены. Вся штуковина скособочилась и сплюснута с одной стороны. Тонкий кусок ремешка, который остался, изношен и обгорел по краям. Теперь это похоже на произведение современного искусства — обычный предмет, превращенный во что-то необычное. — Он был с ней, когда произошел взрыв, вероятно, его вырвало прямо из ее рук.

— Дай мне его, — говорит она, и мне приходится подавить улыбку, слыша ее отчаянный тон. — Мне нужно кое-что проверить.

— Ты сомневаешься, что он ее?

Я осторожно переворачиваю его в руках, открывая помятую металлическую пластинку на дне. Она резко встает, отодвигая стул так быстро, что тот чуть не падает. Она прижимает руки ко рту, подавляя сдавленный крик, она по-прежнему не плачет, но это вряд ли имеет значение. Это та реакция, которую я хотел, это та реакция, которая мне была нужна. Брайан делает шаг вперед, но я останавливаю его взглядом, до конца еще далеко.

— И это все? — говорит Джессика, и я слышу боль в ее голосе. — Это все, что осталось? То, что может поместиться в пакетиках и коробках? — Она качает головой, словно не может этого понять. — А где остальное? Где остальная она? — Она указывает на меня пальцем, ее глаза блестят от эмоций. — Разве ты не искал везде? Разве ты не искал ее?

— Есть еще, — говорю я. — Но я не уверен, что ты этого захочешь.

— Я хочу все, — умоляет она.

— Вернись и сядь. — Я расправляю пластик на столе и ставлю сверху фотоаппарат.

— У него есть остальное? — Она игнорирует меня и поворачивается к Брайану. — Ты был там? Вы нашли ее? — Брайан смотрит мимо нее на меня пустым взглядом, он хранит молчание, несмотря на ее мольбы. — Ответь мне!

— Сначала нам нужно обсудить дела, — говорю я. — Оплату.

— Оплату?

— Разумеется, — невинно говорю я. — Я определил цену моего времени, рабочей силы и услуг.

Она смотрит на меня, и я вижу, как до нее медленно доходит, она вспоминает наш разговор у ресторана. Она вспоминает, что должна мне. Она делает глубокий вдох и берет себя в руки — в конце концов, она светская львица. Пусть она и родилась в Висконсине, но она знает, что сейчас мы очень далеко оттуда. По-своему, она обладает властью, не такой хитрой и умной, как другие знакомые мне женщины, но она не просто так выживала одна все это время. Она будет благоразумной, именно на это я и рассчитывал. Она шагает ко мне и напряженно садится, снова скрестив ноги. Она намеренно отводит взгляд от предметов на столе, хотя резкий запах от камеры трудно игнорировать.

— Продолжай, — говорит она.

Адриенна

Я напряженно смотрю на экран до боли в глазах, пытаясь понять, что происходит. Я вижу, как Дориан пододвигает стопку бумаг к Джессике, я вижу на столе свою сумку. У него все мои вещи, но он никогда мне об этом не говорил. Он никогда не говорил мне, что ходил в мой отель. Наверное, это не должно меня удивлять, но я не понимаю, зачем ему хранить вещи, которые ничего не значат ни для кого, кроме меня. Моя старая спортивная сумка, мой фотоаппарат, даже такая простая вещь, как пластиковая расческа? Я не понимаю, что он пытается мне сказать.

Единственное, что я понимаю, — это как сильно задевает Джессику вид всего этого. Я хочу прокричать ей, что я еще жива, что это не единственное, что от меня осталось, но не могу. Он знает, что я не могу. Я понимаю: это наказание, которое он для меня придумал. Видеть, как ей больно, и быть не в силах ничего с этим поделать. Я могу лишь наблюдать и страдать, пока он медленно поворачивает нож. Он хочет, чтобы я чувствовала себя абсолютно одинокой в этом мире, чтобы мне не на кого было опереться, кроме него. Он может забрать у меня Джессику вот так просто. Он может дать ей миллион причин отказаться от моих поисков. Он может дать ей доказательство моей смерти и заставить её думать, что я ушла и никогда не вернусь.

Он смотрит на меня через камеру, пока Джессика просматривает документ, который он ей передал. Он знает, что я смотрю. Он знает, как мне тяжело, и он улыбается, еле заметно, но улыбка есть, я знаю, что есть.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашивает Джессика, вновь привлекая мое внимание к себе. — Почему?

— Разве это имеет значение?

— Да, — говорит она.

— Дом заброшен, он разваливается, это рухлядь под снос, которая стоит на первоклассном участке недвижимости. — Он пожимает плечами. — Разве это недостаточно веская причина?

— Я не знаю. — Она смотрит на бумаги перед собой, и я бы отдала всё на свете, чтобы прочитать их. Я хочу знать, чего он от неё хочет, так же сильно, как и она.

— Тебе не нужна эта недвижимость. — Он наклоняется вперед, положив ладони плашмя на стол. — Это для тебя обуза. Как и для неё.

— Ты ничего об этом не знаешь, — огрызается Джессика.

— Она принадлежала ей, не так ли? Это написано прямо в документах. Ей явно было наплевать на дом, иначе он не был бы в том состоянии, в котором находится сейчас. Верно? — Он приподнимает бровь. — Тебе он не нужен, Джессика, это будет истощать тебя: налоги на недвижимость, содержание — даже подготовка к продаже будет сплошной морокой. — Она не отвечает, просто продолжает смотреть на бумаги. — Отдай его мне.

— Что получу я? — Она наконец поднимает на него глаза. — Что я получу за то, что отпишу тебе поместье?

Я с шумом втягиваю воздух, когда наконец становится кристально ясно, что происходит. Дориану нужно поместье Хамина. Ему нужен дом, который мой отец оставил мне после своей смерти. Ему нужно единственное место в мире, которое мне никогда не было нужно. И я понятия не имею, почему.

— Всё это, — говорит он, обводя рукой стол, все мои вещи. — Ты получишь те вещи, которые имеют значение, вещи, которые значили для Адриенны больше всего.

— Я хочу большего, Дориан, — говорит она, стиснув челюсти. — Ты обещал мне больше.

— Ты просила меня разобраться с этим, — говорит он тихим голосом. Я слышу опасность в его словах, потребность контролировать ситуацию. Он хочет того, чего хочет, и он сделает все, чтобы это получить, что бы это ни было. Очевидно, ему нужен дом моего отца, он не остановится, пока Джессика не согласится отдать его ему и не подпишет бумаги. Я знаю это, и я уверена, что теперь это знает и Джессика. — Я разобрался, вот цена, которую я назначил. — Он выпрямляется во весь рост и тянется за предметами на столе. — Разве эти вещи для тебя не бесценны? Единственные в своем роде?

Один за другим они возвращаются в чемоданчик, пока на столе не остается только фотоаппарат. Он поднимает его и берет пластиковый пакет из-под него. Он помещает его внутрь, медленно, осторожно, словно боится повредить его, что абсурдно, потому что он и так уже бесполезен и испорчен. Джессика наблюдает за ним, сидя неподвижно, с прямой спиной. Когда он собирается положить камеру обратно в чемоданчик, она вскидывает руку.

— Хорошо! — говорит она. — Можешь забирать. Забирай поместье Хамина.

Дориан

Я смотрю, как она ставит подпись на линии, смотрю, как она подписывается своим именем с экстравагантными и наивными закорючками и петельками. У нее девичья подпись, женственная. Мне нравится, как темные чернила смотрятся на белой бумаге, как нечто необратимое. Она быстро ставит подпись и отодвигает контракт, и вот так просто поместье Хамина становится моим.

Моя коллекция теперь полна.

— Ценю ваше сотрудничество, — говорю я, передавая бумаги Брайану, чтобы он спрятал их в надежное место.

— Что еще у тебя для меня есть? — спрашивает она умоляющим взглядом. — Ты сказал, что есть еще.

— Да, — киваю я. — У меня есть кое-что еще.

— Что это? Скажи мне.

— Достать это было гораздо сложнее. Верно, Брайан? — спрашиваю я, когда он возвращается в квартиру, закрыв за собой входную дверь. Он поднимает глаза на меня, но ничего не говорит. — Потребовалось гораздо больше усилий, как искать иголку в стоге сена. — На ее лице мелькает буря эмоций, она не пытается их скрыть, и мне интересно за этим наблюдать. Все женщины, которых я знаю, скорее умрут, чем проявят эмоции, но только не Джессика. Она не смогла бы это сдержать, даже если бы попыталась, ее лицо как открытая книга, ее так легко читать. — Ее разорвало на куски, — говорю я сухо. — Поверь мне, это было непросто.

— Это часть ее, — шепчет она. — Не так ли?

— Целый человек не может просто так бесследно исчезнуть в воздухе, верно? — говорю я, засовывая руки в карманы. Я теряю терпение, но мне нужно напоминать себе сохранять хладнокровие. Я чувствую на себе взгляд Адриенны. Я не уверен, что хочу, чтобы она знала всё. Я не уверен, что хочу, чтобы она знала эту часть.

— Нет, — выдыхает она. — Я знала, что должно было хоть что-то остаться.

— Я даю тебе выбор, — говорю я. — Ты можешь забрать этот чемоданчик прямо сейчас, и мы будем в расчете, я выполню свое обещание, и мы оба разойдемся своими дорогами.

— Что ты имеешь в виду? Ты же сказал, что есть еще.

— Есть еще, но это не часть этой сделки.

— Ах ты кусок дерьма, — говорит она, вставая. — Ты меня шантажируешь!

— Я не делаю ничего подобного, — говорю я, издавая смешок без капли веселья.

— Ты шантажируешь меня моей мертвой дочерью!

— У нас была сделка, Джессика, — я пожимаю плечами. — Вот и все. Ты попросила меня кое-что для тебя сделать, и я сделал, у меня есть то, что тебе нужно, а теперь я просто обсуждаю условия.

— Скажи мне, что у тебя есть. — Ее трясет от злости. Я вижу, как дрожат ее плечи, даже под толстым пальто. Интересно видеть ее такой. Мне это нравится. Это заставляет меня хотеть подтолкнуть ее еще дальше, чтобы распалить ее еще больше.

— Разденься, — говорю я ровным тоном. Я хочу, чтобы они все думали, что мне до смерти скучно все это. На самом деле, все, о чем я могу думать, это как отреагирует Адриенна, она все это видит. Трудно не улыбнуться, думая об этом, не могу дождаться, когда снова ее увижу. Она, наверное, готова выцарапать мне глаза. Она, наверное, планирует мою смерть.

— Дориан, — резко говорит Джессика. — Что ты сказал?

— Ты хочешь остальное из того, что у меня есть, — говорю я. — Значит, ты должна сделать для меня кое-что еще.

— Я уже подписала бумагу, — говорит она. — Я сделала то, что ты просил.

— Это только часть дела. — Я пожимаю плечами. — Тебе не нужна была эта собственность, ты даже не ездила туда с момента ее смерти, тебе было плевать на нее, следовательно, переписать ее на меня ничего для тебя не значило.

— Это значит очень много! — говорит она, делая шаг вперед. Стук ее каблуков по деревянному полу отдается эхом в комнате. — Это было единственное, что осталось: дом, где она выросла, дом, в котором она жила с моим покойным мужем, и я отдала его тебе в обмен на то, что у тебя есть, ты заключил сделку!

— Поместье было в обмен на ее вещи, это отдельный разговор, мы оба должны отказаться от чего-то равной ценности, — говорю я. — У меня есть нечто очень ценное, нечто бесценное, и ты хочешь этого, не так ли?

— Эта собственность стоит миллионы, — шипит Джессика.

— А сколько стоит Адриенна? — спрашиваю я. — Сколько стоят похороны? Могила, которую можно навещать?

— Могила? — она моргает.

— Да, могила, — говорю я. — Брайан очень дотошен, он не оставил камня на камне.

— Что вы нашли? — ее голос звучит так разбито, если бы у меня было сердце, мне могло бы стать ее жаль за то, что я собираюсь сделать. Но мне не жаль, это наказание для Адриенны, а Джессика — просто жертва войны, бедная простолюдинка, оказавшаяся на линии огня. Но я не могу ее пощадить, выиграть эту войну слишком важно. — Скажи мне, пожалуйста.

— Сколько еще ты готова за это отдать? — спрашиваю я из искреннего любопытства. Раньше, когда я не знал Адриенну так хорошо, как сейчас, я бы поклялся, что эти две женщины почти не заботятся друг о друге. То, как Адриенна сбегала в каждый уголок мира, заставляло меня думать, что у нее нет тесных связей ни с кем. Но теперь я знаю, что это то, что Адриенна делает, когда предоставлена сама себе: она бежит, она прячется. Наверное, Джессике было больно знать, что Адриенна предпочла бы быть где угодно, лишь бы не в Нью-Йорке. Я вижу теперь, что любовь между ними сложна, но гораздо сильнее, чем я, вероятно, могу понять. Единственное, что я понимаю, это то, что это достаточно сильная связь, которой я могу манипулировать. И я это делаю.

— Сколько ты хочешь? — спрашивает она. — Я могу перевести средства, я могу отдать тебе все, что у меня есть.

Я точно знаю, сколько у нее ликвидных активов. Я мог бы попросить всё это и смотреть, как она изо всех сил пытается выбрать между тем, что осталось от денег Хамины, и тем, что осталось от его дочери. Однако у меня есть идея получше.

— Сними одежду, — повторяю я.

В комнате воцаряется мертвая тишина, пока мои слова повисают в воздухе. Затем она резко выдыхает и прижимает кончик языка к уголку рта, словно пытаясь решить, что делать. На долю секунды мне становится интересно, пошлет ли она меня нахуй. Я бы и пальцем не пошевелил, чтобы остановить ее, если бы она так решила. Она может уйти в любой момент: купчая на особняк Хамина уже моя, и одного присутствия Джессики здесь достаточно, чтобы наказать Адриенну. Остальное — просто излишество, медленное проворачивание ножа, уже вонзенного в сердце Адриенны.

— Что будет потом? — спрашивает она. — Если я... сделаю, как ты говоришь?

— Мы здесь взрослые люди, Джессика, — говорю я, приподнимая бровь. — Ты и так знаешь, что будет.

Она делает медленный, прерывистый вдох, и я понимаю, что она это сделает. Наверное, я понимаю это раньше нее. Она опускает глаза в пол, и я чувствую запах ее поражения. Он сладкий. Не такой сладкий и вызывающий зависимость, как у Адриенны, но достаточно сладкий.

— А как же он? — спрашивает она, переводя взгляд в сторону Брайана, но не глядя на него.

Он тоже не смотрит на нее. Просто смотрит прямо перед собой на стену, без эмоций, потому что он хороший солдат. Интересно, думает ли он о том же. Это не первый раз, когда я играю в эту игру, наверное, он уже привык. Но Коре нравилось, когда он смотрел, даже если она притворялась, что это не так. Коре нравилось, когда он делал с ней и другие вещи, и ему тоже. Даже если он прямо об этом не говорил.

Я пожимаю плечами.

— Он останется, — говорю я. Она зашла слишком далеко, но дверь все еще открыта, однако она не понимает, что та вот-вот закроется. Возможность положить конец моей маленькой игре почти исчезла. — Выпей еще, — предлагаю я. Я возвращаюсь на кухню и снова наполняю ее бокал вином, наливая медленно. Кажется, Джессика благодарна за эту отсрочку и подносит бокал к губам. Я смотрю, как она пьет эту "жидкую смелость", и в моей груди нарастает чувство удовлетворения.

Это будет здорово.

Когда бокал пустеет и она больше не может тянуть время, она поднимает на меня свои полные слез глаза. Я не отвожу взгляд, она знает, что я серьезен — конечно, это игра, и притом простая, но я не шучу. Она поднимает дрожащие руки и сталкивает пальто с плеч. Оно скользит по ее рукам, и она позволяет ему упасть на пол с глухим стуком.

— Продолжай, — говорю я.

Под ним на ней мягкое кашемировое платье с запахом, завязанное на бедре. Ткань плотная и богатая, она драпируется так, что почти скрывает то, насколько она пугающе худая. Судя по всему, она нормально не ела, кажется, это вышло за рамки естественной склонности светской львицы к «диетам» и переросло во что-то большее. Я привык к тому, как женщины из общества следят за фигурой. Фигура Селены всегда в приоритете у нее. Моя мать и бабушка были не исключением, однако такой худой я Джессику еще не видел. Интересно, замечает ли она, какой хрупкой стала. Интересно, волнует ли ее это.

Она развязывает платье, и оно распахивается, открывая ее гладкий живот и тонкий кружевной бюстгальтер. Я вижу ее розовые соски сквозь ткань, даже с того места, где стою. Я сопротивляюсь желанию взглянуть на камеру в углу комнаты. Я знаю, что Адриенна наблюдает за всем этим, я знаю, что это ее убивает. Я также знаю, что она ничего не может сделать, чтобы остановить это. Джессика медленно снимает платье, складывает его в руках и кладет на стол рядом с собой. Затем она отступает на шаг и поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, словно ожидая дальнейших указаний. От ее покорности по моему телу пробегает холодок, кажется, это дается ей так естественно.

— Сними лифчик и трусики, — говорю я. Я вижу, как напрягаются ее мышцы с ног до головы, как будто она думает, что я наброшусь на нее. Сохраняя свой тон как можно более скучающим, я выдвигаю свое следующее унизительное требование: — Но сапоги оставь.

Она слегка кивает и повинуется, на этот раз двигаясь быстрее, как будто хочет побыстрее покончить с этим. Она стягивает трусики с бедер и сбрасывает их ногой. Затем заводит руки за спину, расстегивает бюстгальтер и позволяет ему соскользнуть по рукам. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться. Сиськи у нее ничего, лучше, чем я ожидал. Она их сделала, но работа выглядит очень естественно. Грудь меньше, чем у Адриенны, очень аккуратная. Подумываю спросить у неё имя хирурга. Уверен, моей жене эта информация бы пригодилась. Впрочем, смешок застревает у меня в горле, когда мой взгляд скользит ниже. Там абсолютно всё выбрито, ни единого волоска. Она выглядит такой гладкой. Очень гладкой. И сейчас она кажется мне красивее, чем когда-либо прежде. Вся эта бледная кожа, веснушки и венки. Я могу разглядеть все её кости под кожей. Я почти слышу, как сердце качает кровь в её груди. Желание так сильно.

Мне хочется её сломать.

Но я не могу. Мы не об этом договаривались. Это наказание для Адриенны, не для Джессики. Женщина передо мной и так уже достаточно наказана. Заходить дальше задуманного было бы просто жестоко. Я могу быть жестоким, даже злым, но для подобных действий есть свои время и место. Джессика не представляет для меня никакого интереса, кроме её полезности. Чтобы её сломать, в неё пришлось бы вложиться, а я знаю свои границы.

Я слегка пожимаю плечами, отпуская этот соблазн.

— Ложись, — приказываю я, указывая на диван в другом конце комнаты. — На живот.

Её челюсть двигается, как будто она хочет что-то сказать, и я вскидываю бровь, гадая, не собирается ли она возразить. Интересно, как далеко я смогу зайти, прежде чем она даст отпор. Но она не произносит ни слова. Она перебрасывает волосы за плечо, поворачивается и шагает к дивану. Я смотрю, как она ложится, наблюдаю за движениями её тела. Диван достаточно большой, чтобы она могла вытянуться во весь рост, но она этого не делает. Она складывает руки и прижимает их к себе, словно пытаясь от меня спрятаться, но её покорность вызывает лишь желание потребовать большего. Надавить ещё сильнее.

Я иду к ней, но она отказывается на меня смотреть. Приседаю перед ней и не могу удержаться, чтобы не провести ладонью по изгибу её спины и ягодицам. Её кожа мягкая, но под ней нет ни грамма жира. Я чувствую выступы её позвоночника и вижу рельеф мышц. От моего прикосновения она покрывается мурашками. Мой взгляд снова метнулся к камере. Как бы мне хотелось сейчас видеть Адриенну. Видеть её реакцию, когда я трогаю Джессику. Я скоро её увижу, но мне не терпится.

— Просто покончи с этим, — говорит она, и я вижу, как она старается быть сильной. Однако её голос дрожит, выдавая её нервозность.

— Как давно ты была с мужчиной? — спрашиваю я. Она хмурится, но по её щеке уже катится одинокая слеза. Она уже плачет, а игры ведь ещё даже не начались.

— Не твоё, блять, дело.

Её глаза вспыхивают гневом, но меня это лишь заставляет улыбнуться. Я изо всех сил стараюсь скрыть улыбку, но редко когда я испытывал такое ликование.

— Я просто хочу знать, нужно ли ему быть с тобой помягче или нет, — произношу я, склонив голову набок. По мере того, как до неё доходит смысл сказанного, гнев в её взгляде гаснет, уступая место неуверенности. Я поднимаю руку к её лицу, проводя костяшками пальцев по линии её подбородка. — Ты думала, это буду я? — спрашиваю я с лёгким смешком. Её рот приоткрывается, когда она понимает, о чём я говорю. — Нет, Джессика. — Я качаю головой. — Я буду просто смотреть.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Дориан

— С-смотреть? — шепчет она.

— Да, — ровно отвечаю я. — Я буду смотреть, как Брайан трахает тебя.

Вне моего поля зрения я слышу, как Брайан издает едва уловимый звук горлом, и понимаю, что он удивлен не меньше нее. Ну, может, не так сильно, но все же удивлен. Делаю мысленную пометку увеличить его пакет опционов на акции с утра. Он этого заслуживает за то, что мирится со мной и моими сюрпризами. Таких, как он, больше почти не осталось. Преданность превыше всего, а он всегда был исключительно профессионален. И теперь он трахнет Джессику Стоктон-Хамина для меня, потому что у меня есть рыба покрупнее. На самом деле, моя любимая рыбка уже извивается на моем крючке.

Я делаю шаг назад и бросаю взгляд на Брайана. Он почти не моргает, направляясь к нам, его лицо, как всегда, ничего не выражает. Он кажется невозмутимым, но я знаю, что за этим спокойным фасадом скрывается жестокость. Она не такая глубокая и темная, как моя, но она есть. Он знает, чего я хочу. Ночи с Корой кажутся чем-то из прошлой жизни, но я знаю, что он все еще помнит. Джессика тихо всхлипывает, когда я поворачиваюсь к нему с улыбкой на лице.

— Брайан, это Джессика, — говорю я, указывая на лежащую женщину, как будто он только что вошел в комнату. Я перевожу взгляд на камеру, и мне не нужно ничего говорить о безмолвном зрителе — о той, кто сейчас смотрит. Он знает. Я опускаю взгляд на Джессику, на ее голую кожу, такую бледную, гладкую и нетронутую. — Джессика, это Брайан.

— Дориан, — жалобно шепчет она.

— Ты все еще можешь уйти, — напоминаю я ей. — Дверь не заперта. — Она переводит взгляд с меня на Брайана и обратно. — Я принесу твою одежду, — предлагаю я, направляясь к столу.

Она садится, на мгновение забыв о скромности.

— Нет, — говорит она, и ее голос звучит тверже, чем раньше. — Я хочу все. Все, что ты мне обещал.

— Хорошо, — просто говорю я.

Она кивает. Мы договорились. Брайан расстегивает ремень, и тяжелый металлический звук эхом отдается в комнате. Я отступаю назад, давая им место, притворяясь незаинтересованным. Хотя сердце в груди бешено колотится. Это то самое омерзительное дерьмо, ради которого я живу. Извращенное. Подлое. На грани криминала. Вот кто я такой. Это то, что меня заводит. Адриенна это знает. Она всегда это знала. Вот почему все те годы назад она залезла на то дерево, чтобы сбежать от меня. Вот почему она улетела в Турцию, пытаясь от меня спрятаться. Вот почему она всю жизнь избегала меня. Она знала.

Теперь узнает и Джессика.

У Брайана лицо человека, способного незамеченным пройти сквозь толпу. Он не уродлив, но и на конкурсах красоты побеждать не собирается. Лучшее описание для него — невзрачный: чистый лист, человек без семьи и привязанностей. Он неприметен, и мне это в нем нравится. Понятия не имею, почему он так предан мне, но как только я понял, насколько он хорош, я поклялся никогда не отпускать его. Я знаю, что ему наплевать на Джессику и на то, зачем она здесь. Я знаю, что он, вероятно, рассматривает это как просто еще одну часть своей работы, а не как какую-то личную награду. По моей просьбе он собирается трахнуть красивую женщину, но я, честно говоря, понятия не имею, волнует ли это его вообще. В конечном счете это не имеет значения. Он сделает это, потому что я этого хочу.

Он встает перед ней, и она отодвигается, больше не глядя на меня. Она смотрит только на него. Ее бравада улетучилась, и я вижу, что она переосмысливает свое решение. Брайан, возможно, выглядит страшнее меня, но он будет с ней нежнее, чем был бы я. Я знаю это наверняка. На самом деле, она легко отделалась, понимает она это или нет. Он ставит колено на диван, между ее ног, и ее дыхание учащается, идеальная грудь вздымается и опускается с каждым выдохом.

Я чую возбуждение, страх, неуверенность — всё это.

Мне нравится власть, которую я имею над ними всеми. По правде говоря, я пьян от нее. Мой член твердеет еще до того, как Джессика начинает скулить.

— Подожди, — говорит она сдавленным голосом.

Я знаю, что ее сердце бьется так же быстро, как и мое. Брайан игнорирует ее и раздвигает ее ноги шире, обнажая передо мной ее красивую киску. Он засовывает два пальца в рот, а затем дразнит ее клитор. Его движения выверенны, холодны. Его лицо тоже не изменилось. Джессика скулит, когда он прикасается к ней, дергая бедрами вверх. Он скользит пальцами внутрь, и она ахает. От этого звука напрягается каждая мышца в моем теле. Я контролирую себя и я упрям, но я не такая машина, как Брайан. Слыша все эти ее тихие звуки, я хочу трахаться. На самом деле я хочу трахаться всю ночь напролет, пока мой член не обмякнет, пока все мои силы не иссякнут, пока я не покроюсь потом, спермой и кровью. Звучит просто божественно.

Джессика издает отчаянный гортанный звук, когда он вгоняет в нее пальцы. Внутрь и наружу, внутрь и наружу, с каждым разом все жестче. Она запрокидывает голову, и ее руки впиваются в кожу дивана. Надеюсь, она его испортит. Я хочу увидеть следы ее ногтей, когда он закончит. Если Брайан все сделает правильно, она порвет его насквозь. Он хватает ее за бедро и поднимает ногу так, что ее колено упирается в спинку дивана. Она все еще в своих черных кожаных сапогах, и это прекрасное зрелище. Кремовая кожа и черная кожа сапог. Впервые за эту ночь я вижу, что ситуация пробирает и Брайана. Его движения становятся быстрее и грубее, нетерпеливее. Я вижу, как его спокойный фасад медленно рушится. Я не могу сдержать улыбку.

Соблазнительно остаться так близко и посмотреть шоу, но я бы предпочел посмотреть его вместе с Адриенной. Так будет наиболее приятно. Как бы тяжело это ни было, я отворачиваюсь и иду на кухню, где стоит монитор. Я включаю его и, наконец-то,наконец-то , вижу ее. Она лежит на животе на краю кровати и смотрит. Ее ночная рубашка задралась до бедер, а руки скомкали одеяла. Наручник все еще закреплен на ее запястье, поблескивая в свете телевизора. Она в шестидесяти милях отсюда, но кажется, что она прямо здесь, рядом со мной. Я чувствую ее гнев. Ее отвращение. Ее ненависть.

Это хорошо, говорю я себе. Очень хорошо.

Адриенна

Мужчина в черном нависает над Джессикой, полностью одетый, несмотря на ее наготу. Он грубо прикасается к ней, делает с ней вещи, которые я не хочу видеть. Вся эта ситуация кажется неправильной. Я не должна на это смотреть. Они не должны этого делать. Ничего этого не должно происходить.

И тем не менее, это происходит.

Я хочу отвернуться. Я хочу закрыть глаза и притвориться, что ничего этого нет, но не могу. Это Джессика — моя лучшая подруга, моя семья, один из немногих людей на Земле, которые мне небезразличны. Как бы мне хотелось помочь ей, но я не могу. Я могу лишь наблюдать, как этот мужчина трогает Джессику. Я могу только кричать в экран, но никто меня не слышит. Я кричу ему, чтобы он оставил ее в покое. Я кричу ей, чтобы она остановилась. Я кричу ей, чтобы она бежала из квартиры и никогда не оглядывалась.

Но она меня не слышит.

Она на собственном опыте узнает, что все, что предлагает ей Дориан, не достается даром, и я ничего не могу с этим поделать. Она была невинна. Она была в отчаянии. Черт, может, она думала, что справится с ним. Но она ошибается. Так ошибается. Я никогда не недооценивала Дориана Армстронга, потому что вижу, кто он такой на самом деле. Я увидела это с первой секунды нашего знакомства. К несчастью, Джессика, вероятно, к этому слепа. Она никогда не умела разбираться в людях. Она слишком большая оптимистка.

Мужчина проводит рукой вверх по ее телу и сжимает ее грудь. Почти кажется, будто он знает, что я смотрю, потому что все его движения четкие и видимые, как если бы он позировал для камеры. Я ненавижу его, хоть и не знаю. Не так сильно, как Дориана, но почти так же. Он соучастник. Он пешка. Он такая же часть этой игры, как и все мы. Когда он наклоняет голову, чтобы всосать ее сосок в рот, я ненавижу его еще больше.

Я давно не чувствовала такой отчаянной злости. Если бы я могла, я бы голыми руками уничтожила все в этой комнате. Но больше всего я хочу уничтожить его. Хочу сделать так, чтобы он больше никогда не пытался причинить мне боль через Джессику. Он мог бы причинять мне боль каждый день. Он мог бы силой брать меня, избивать, обжигать и ломать меня до конца моей жизни, и мне было бы все равно. Я это заслужила. А Джессика — нет. Она не идеальна, но она чиста. Бесхитростна. Любящая. Наверное, она плакала по мне каждый день с тех пор, как я исчезла. Вероятно, она была единственным человеком на моих похоронах, не считая какого-нибудь проповедника, которого она наняла, чтобы он произнес обо мне добрые слова.

Теперь моя очередь плакать по ней.

Зрение затуманивается от наворачивающихся слез. Я ничего не могу поделать, чтобы они не текли по моим щекам. Я давно не плакала и ненавижу себя за то, что такая слабая. Ненавижу себя за свою беспомощность. Впрочем, это он сделал меня такой. Я не знаю, как причинить ему боль. Все, чего я хочу в жизни, — это причинить ему боль. Но он знает, как причинить боль мне. Он знает, как ранить меня так глубоко, что я могу никогда не оправиться.

Джессика вскидывает голову, отворачиваясь от меня, когда мужчина водит губами по ее телу. Он сосет и кусает ее соски, проводит руками по ее бедрам. Джессика упирается руками ему в плечи, и я вижу, что ей страшно. Раскаленный докрасна срез боли пронзает меня, и я, уткнувшись лицом в одеяло, кричу. Это так больно, хуже всего, что когда-либо делал Дориан. Как бы мне хотелось быть холодной и безэмоциональной, как он. Иногда я могу такой быть. Иногда кажется, что из меня выжали все до последней капли эмоций. Но не сегодня. Джессика так близко, но я не могу к ней прикоснуться. Не могу сказать ей, что жива. Не могу ее предупредить. Я не могу сбежать, и она тоже. Он сделал так, что нам остается только страдать.

И мы страдаем.

Дориан

Джессика громкая. Громче, чем я ожидал.

Она выгибает спину и стонет, пока Брайан трахает ее. Она кусает щеки изнутри, пытаясь вести себя тихо, но это не помогает. Она впивается руками ему в грудь, сжимая пальцы в кулаки, но не сопротивляется. Она крепко зажмуривается, но иногда ее глаза широко распахиваются, особенно когда Брайан вбивается в нее жестко и быстро. Она ахает и вскрикивает, подставляя горло, как хорошая сабмиссивная сучка. За этим поистине прекрасно наблюдать. Отличное шоу.

К несчастью, мои глаза видят только Адриенну. Моя маленькая сумасшедшая извивается на кровати, сворачиваясь в позу эмбриона. Я наклоняюсь вперед и кладу руку на экран. Я чувствую кончиком пальца статическое электричество, когда провожу им по ее лицу. Вероятно, прямо сейчас она замышляет мою смерть. Эта мысль заводит меня больше всего остального. Она должна знать, что я всегда буду иметь превосходство. Она должна знать, что никогда не победит. Думаю, это станет последним гвоздем в крышку гроба ее бунтарства. Ради ее же блага, надеюсь, что так.

Диван скрипит, когда Брайан приподнимается над Джессикой и отстраняется. На его лбу блестит пот, но он все еще полностью одет. Он не расстегнул ни единой пуговицы на рубашке. Его брюки спущены до бедер, но на этом все. Он даже обувь не снял. Джессика приподнимает бедра, но ее руки безвольно опускаются. С расширенными зрачками она наблюдает за тем, как он сдвигает ее бедра и переворачивает на бок перед собой. Она совершенно не сопротивляется, когда он снова скользит в нее из новой позиции, впиваясь пальцами в ее бедро. Джессика закидывает руку на лицо, пока он вдалбливается в нее снова и снова. Звуки их ебли заполняют комнату, кожа бьется о кожу.

Адриенна больше не двигается. Она просто лежит там, но больше не смотрит на экран. Нет, теперь она смотрит на меня. Она пристально смотрит в камеру, как будто чувствует, что я наблюдаю за ней. Я снова провожу пальцем по ее лицу, мечтая прикоснуться к ней.

— Смотри, до чего ты меня довела, зверушка, — шепчу я. — Ты вынудила меня наказать тебя.

Разумеется, она ничего не отвечает, но и не отводит взгляд. Я вижу мокрые дорожки на ее щеках. Она плакала. Я знаю, что мое наказание возымело успех. Но пока я смотрю на нее, первоначальное ликование улетучивается, и вместо него остается лишь оцепенелое чувство неудовлетворенности. Звуки удовольствия и покорности Джессики внезапно перестают меня возбуждать.

В них зияет пустота.

Не знаю, что это, но мне это не нравится. Мое настроение мрачнеет, пока я сижу в полупустом лофте и смотрю, как моя Адриенна плачет на своей большой одинокой кровати. Джессика и Брайан отходят на задний план. Я знаю, что не смогу поехать к ней сегодня ночью, даже если захочу. Я не планировал возвращаться в Локвуд еще две недели, просто чтобы заставить ее страдать еще больше. Я не стану менять свои планы, но я злюсь на себя за то, что вообще об этом подумал. Адриенна заслужила это наказание. Но это и так зашло слишком далеко. Я в последний раз провожу рукой по ее фигуре на мониторе, а затем выключаю его. Экран гаснет. Я пересекаю комнату и, не раздумывая больше ни секунды, выдергиваю шнур камеры, транслирующей картинку Адриенне.

— Хватит, — говорю я достаточно громко, чтобы Брайан меня услышал.

Хреново заставлять его останавливаться до того, как он кончит, но мне плевать. Игра окончена.

Почти.

Джессика охает, когда Брайан замирает внутри нее прямо посреди акта. Я возвращаюсь к столу и снова открываю чемодан. Внутри лежит отдельная черная коробка из змеиной кожи, которая по-настоящему не помещается ни в один из отсеков. Ей не место в этом чемодане с остальными вещами. Обычно я храню ее в сейфе в своем кабинете. Это жемчужина моей коллекции, самый важный предмет. Именно ее я доставал и разглядывал бесчисленное количество раз. Это то, чего я жажду больше всего на свете, почти так же, как если бы она все еще была прикреплена к женщине, которой принадлежала.

Брайан прочищает горло и встает. Он быстро поправляет одежду, скомкав в руке использованный презерватив. Затем он скрывается в спальне, оставляя нас с Джессикой наедине. Я слышу шум льющейся в ванной воды и знаю: когда он вернется, он будет чист и станет выглядеть так, словно ничего не произошло. Джессике повезло меньше. Ее кожа раскраснелась, на груди, шее и бедрах виднеются красные отметины. Тушь размазалась под глазами и потекла по щекам. Впрочем, выглядит она ярко. Живой. Я провожу руками по коробке, внезапно почувствовав себя вымотанным, как если бы это я только что энергично ее трахал.

— Одевайся, — говорю я, и она встает на дрожащие ноги и делает именно это.

За несколько секунд она уже натягивает платье, чтобы прикрыться. Она запахивает и завязывает его, не утруждая себя тем, чтобы снова надеть нижнее белье. Она медленно проводит руками по волосам, снова и снова, взлохмачивая их еще сильнее, не отрывая взгляда от коробки в моих руках.

— Это оно? — спрашивает Джессика, не сводя глаз с коробки. Ее голос больше не дрожит. Она больше совсем не кажется напуганной. Интересно, чувствует ли она такое же оцепенение, как и я. — Это то, что ты мне обещал?

Я крепче сжимаю коробку в руках. Для меня то, что находится в этой коробке, ценнее почти всего на свете. Странно, но мне кажется, Джессика, возможно, единственный человек на Земле, способный понять это так же, как и я. Я открываю коробку и смотрю на этот мрачный маленький предмет, покоящийся на черном бархате. Я поворачиваю ее к ней, и она делает шаг ближе, чтобы рассмотреть получше. На несколько секунд я даю ей время осознать увиденное. Когда она охает и отшатывается, я понимаю: она догадалась, на что именно смотрит.

— Это кусок левой большеберцовой кости Адриенны. Кости ее голени, — поясняю я, глядя на гладкий тонкий осколок. — Это все, что от нее осталось.

— Этого не может быть, — произносит она так слабо, что будь она чуть дальше, я бы ее не услышал.

— Уверяю тебя, так и есть, — говорю я. — Мы провели экспертизу. Брайан лично руководил процессом извлечения останков.

— Но остальные части... — она замолкает.

— Больше не существуют, — отвечаю я.

— Как это может быть всё? — говорит она, качая головой. — Должно быть что-то еще.

— Мне жаль, — говорю я, хотя во мне нет ни капли сожаления. — Это все, что есть.

— Ты лжец, — говорит она, ее взгляд ясен как никогда. На мгновение я задумываюсь, не видит ли она меня насквозь. Не видит ли она всё вплоть до того места, где находится Адриенна. — Ты сказал мне, что останется достаточно, чтобы похоронить.

— Ты права, — говорю я, закрывая коробку. В дверях спальни появляется Брайан, и я киваю ему. — Я решил, что все-таки не в силах с этим расстаться.

Ее глаза расширяются, когда она понимает, что я серьезно. Она не ценит это так, как ценю я, решаю я для себя. И именно поэтому ей этого не получить.

— Адриенна должна быть со мной! — возражает она, но всё бесполезно.

Она может вопить и кричать, но это ничего не изменит. Я принял решение. Брайан верно оценивает ситуацию и подходит к ней. Он обхватывает ее за талию и прижимает к себе, не давая ей дотянуться до коробки.

— Забирай чемодан, — говорю я, удивляя самого себя. Планируя эту маленькую игру, я не собирался расставаться ни с какими вещами Адриенны, но теперь потерять камеру, сумку и одежду кажется уже не таким уж и важным. Возможно, позже я об этом пожалею. На самом деле, я почти уверен, что так и будет. Но я всё равно позволяю ей забрать его.

Я пододвигаю чемодан к ней и возвращаюсь на кухню. Она кричит и плачет, но это ничего не значит. Я с ней закончил. Она отслужила свою цель. Брайан разбирается с ней, выпроваживая ее из лофта и из моей жизни. В конце концов, снова воцаряется тишина. Впрочем, запах секса, смешанный с ароматом ее духов и гарью от сгоревшей камеры, всё еще витает в воздухе.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Адриенна

Платье длинное и зелёное. Оно расшито пайетками, которые сияют на свету, словно звёзды. Мне даже не нужно его примерять, чтобы понять, что это мой размер. Оно появилось сегодня утром — было перекинуто через изножье кровати.

Прошло почти две недели.

Телевизора давно нет. Вчера с моей кровати исчезли и наручники. Он возвращается. До сегодняшнего дня я не была уверена, когда именно это произойдёт, но теперь знаю. Я сижу в ванне, касаясь подбородком ароматной воды. С тех пор как он уехал, мне стало лучше. Я снова начала делать упражнения. Стала нормально есть. Я хочу быть сильной, когда он вернётся. Мне нужны ответы. С тех пор как он сыграл в свою грязную игру с Джессикой, меня терзают вопросы. Он отключил камеру до того, как всё закончилось. Я хочу знать, что он с ней сделал. Я хочу знать, зачем ему понадобился дом моего отца. Хочу знать, почему он сохранил мои вещи.

Я спускаю воду из ванны и заворачиваюсь в полотенце. Со вздохом подтягиваюсь на край ванны. Перекидываю ноги и опускаюсь обратно на пол. Это просто смешно, на что мне приходится идти, чтобы передвигаться, но я лучше буду полагаться на себя, чем на кого-то ещё. Я ползу обратно в спальню и резко останавливаюсь, увидев у изножья кровати Ирину.

— Я должна помочь вам одеться, — говорит она, и я качаю головой.

— Нет.

— Пожалуйста, — просит она, хмурясь и делая шаг вперёд. — Он будет злиться.

— Я тоже умею злиться, Ирина, — говорю я, пока вода капает с моих мокрых волос на плечи.

—Пожалуйста , — шепчет она.

Я смотрю на водопад мерцающей зелёной ткани, свисающий с края кровати. Мне хочется уничтожить его — разорвать голыми руками. Я устала от его игр. Но я знаю, что если подыграю, то, возможно, получу то, что хочу. Поэтому я киваю, хотя мне больно это делать. Она улыбается и принимается за работу. Она помогает мне надеть платье. Затем укладывает волосы на макушке, используя миллион шпилек, которые впиваются мне в скальп, и делает макияж, а я ей позволяю. Как я должна есть с полным ртом красной помады, я не совсем понимаю, но не жалуюсь. Не спорю.

Когда она заканчивает суетиться надо мной, я смотрю в зеркало и вижу ту, кем никогда не хотела быть. Я выгляжу как девушка, которой мой отец всегда хотел меня видеть, как девушка, которую такой мужчина, как Дориан Армстронг, хотел бы вести под руку. Такую, на которой он мог бы даже жениться. Я ненавижу это.

— Он будет счастлив, — с искренним облегчением говорит Ирина. — Когда увидит вас. — Она улыбается, глядя на меня, а я отмахиваюсь от неё. — Я приведу его.

Она поворачивается и уходит, снова оставляя меня одну. Я откидываюсь в кожаном кресле и провожу руками по бёдрам — пайетки шершавые на ощупь. Я сминаю ткань в кулаках, и желание сорвать всё это с себя выходит на первый план. Я не знаю, чего он от меня хочет. Пытается мучать меня? Разозлить? Соблазнить? Я не уверена. Раньше он никогда не пробовал такую тактику.

Дверь открывается, и я слышу, как кто-то входит в комнату позади меня. Я открываю рот, чтобы разорвать его в клочья за то, что заставил меня нарядиться таким нелепым образом, но когда оборачиваюсь, это не Дориан.

Это мужчина в чёрном, человек с видео.

Мужчина, который трахал Джессику.

— Чего тебе? — выпаливаю я, не подумав.

— Вы готовы? — спрашивает он. У него глубокий, но безжизненный голос. Его лицо тоже ничего не выражает. Пустое.

— Готова к чему? — спрашиваю я, и моё сердце уже начинает колотиться. Я не знаю этого человека, но ненавижу его. Я ненавижу его за то, что он сделал с Джессикой, ненавижу за то, что он делает грязную работу Дориана. Я ненавижу его за то, что он вообще находится в моей комнате.

Он не отвечает, просто идёт вперёд, пока не оказывается прямо передо мной. Игнорирует мой вздох, когда наклоняется и просовывает одну руку мне под бёдра, а другую — за талию. Он легко поднимает меня, и я впиваюсь ногтями в его предплечье вместо того, чтобы обвить руками его шею. Я не хочу прикасаться к нему больше, чем это необходимо.

Я не сопротивляюсь, когда он выносит меня из спальни. В этом нет смысла. Я слышу, как ветер воет в окна, пока он несёт меня вниз. На улице холодает. Я чувствую, как большой дом скрипит и продувается. Становится холоднее. Он плавно спускает меня по широкой лестнице. Я хочу спросить его о Джессике, высказать всё своё презрение за то, что он сделал. Но на это, кажется, нет времени. Когда мы входим в огромную столовую, у меня отвисает челюсть. Хрустальная люстра над столом такая же, как в фойе, и она отбрасывает призмы света на тёмные стены. В центре стола зажжены свечи, и по обоим концам накрыто на две персоны. Тонкий фарфор и столовое серебро. Хрустальные бокалы. В ведерке со льдом на столе охлаждается бутылка шампанского, а воздух пропитан божественным ароматом еды.

— Что это? — подозрительно спрашиваю я, когда мужчина усаживает меня на ближайший стул, во главе стола. Он не отвечает, просто осторожно опускает меня. — Ты думаешь об этом? — спрашиваю я быстро и тихо, прежде чем он успевает отойти, слова сами срываются с губ. — Ты думаешь о ней? О том, что ты сделал?

— Нет, — говорит он, затем выпрямляется во весь рост. Поворачивается и выходит из комнаты без единого слова.

Мне хочется назвать его лжецом, закричать ему вслед, но я знаю, что это бесполезно. Он не станет со мной говорить. Он на меня даже не смотрит. Почти не признает того, что совершил он, того, что совершил Дориан. Я несколько мгновений сижу в комнате одна, молча закипая от злости. Я чувствую запах еды передо мной, восхитительные ароматы мяса и трав. Это каре ягнёнка с мятным соусом, одно из моих любимых блюд. У меня текут слюнки при одном его виде. Когда в дверях в дальнем углу комнаты появляется Дориан, он выглядит так же хорошо, как и эта еда. На нём чёрный костюм и белоснежная рубашка, расстёгнутая на вороте. Его волосы идеально зачесаны назад, и он свежевыбрит. Однако под глазами у него тёмные круги, и выглядит он так, словно не спал нормально уже несколько дней. Я молча разглядываю его, пока больше не могу выносить эту тишину.

— Я не хочу больше видеть этого человека, — говорю я.

— Брайана? Я решил, что вам пора познакомиться, — отвечает Дориан. — Он был к тебе добр, понимаешь ты это или нет. — Он делает шаг в комнату. — Как ты думаешь, кто нашёл тебя в больнице? Как думаешь, кто нанял здесь персонал, чтобы за тобой ухаживать? — Он склоняет голову набок, но, кажется, не насмехается надо мной. Он выглядит серьёзным. — Он предан. Нам обоим.

— А как же Джессика?

— Джессика... — он замолкает, а затем беспомощно пожимает плечами. — Я был с ней слишком жесток, — произносит он, удивляя меня.

Я ищу на его лице признаки неискренности, но не нахожу. Этого не может быть. Он лжёт, пытается одурачить меня, притворяясь, что сожалеет. Но у меня нет времени на этом зацикливаться. Он идёт ко мне, осторожно. Нерешительно. Интересно, о чём он думает. Я никогда не видела Дориана хоть на долю процента менее уверенным в себе.

— У меня для тебя кое-что есть.

Он расстёгивает пиджак и опускается на одно колено рядом с моим стулом. Мой живот снова сводит, и это не имеет ничего общего со злостью или голодом. Это что-то другое.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, откидываясь на спинку стула. Моё сердце вдруг начинает бешено колотиться в груди.

— Завершаю твой наряд, — говорит он, доставая из кармана пиджака синюю бархатную коробочку. Открывает её, демонстрируя сверкающее бриллиантовое колье и подходящие к нему серьги.

— Нет, — говорю я машинально, не задумываясь, но он даже не ждёт моего разрешения.

Он снимает серьги с креплений в коробочке и жестом велит мне пододвинуться ближе. Я просто смотрю на него долгое мгновение, и он вскидывает бровь.

— Адриенна, — произносит он тоном, не терпящим возражений. Я знаю, что эту битву мне тоже не выиграть. По правде говоря, за это вообще не стоит бороться, поэтому я подаюсь вперёд и позволяю ему надеть их на меня. Его руки нежны, а металл холодит, когда он вдевает первую безделушку в моё правое ухо. Я не могу удержаться, чтобы не поднять руку и не провести пальцами по острым граням крупного бриллианта. Это до неприличия дорого, но я же не из камня сделана. Драгоценности тяжёлые и слишком роскошные, а я не привыкла носить такие вещи. — Считай это извинением, — говорит он, и его дыхание легко касается моей щеки, пока он надевает на меня вторую серьгу.

— Не подарком? — спрашиваю я, опуская руку на колени.

— Подарки — для любовниц. — Он достаёт из коробочки колье, ставит её на стол и встаёт. — Ты не моя любовница, — мягко произносит он, и от его тона по моей спине пробегает дрожь.

Я поворачиваюсь, чтобы он мог застегнуть колье на моей шее. Его пальцы касаются моей кожи, когда он поправляет тяжёлое украшение. Оно висит низко, и самый нижний бриллиант уютно устраивается в моей приподнятой ложбинке. Ожерелье ощущается как тяжесть на шее, как ярмо. Я уже покрыта его следами и его клеймами. Теперь я ношу знаки его богатства, словно меня можно купить за деньги, как дорогую драгоценность. Он говорит, что я не любовница, но обращается со мной именно так. Он отступает и смотрит на меня сверху вниз, лёгкая улыбка искривляет его губы.

Он думает, что победил.

Пусть так и думает.

— Это что, свидание? — Я подавляю желание рассмеяться. После всего, через что мы прошли, и всего, что сделали, свидание кажется чем-то слишком ненормальным. Слишком благопристойным. Слишком обычным.

— Ужин, — просто отвечает он. Убирает руки, возвращается к столу и достаёт шампанское из ведерка. — Ни больше, ни меньше.

— Я хочу открыть бутылку, — говорю я, удивляя его.

Его брови дрогнули, но он мне не отказывает. Вместо этого передаёт бутылку и позволяет это сделать. Я всегда открывала шампанское по праздникам. Отец всегда мне это разрешал. Мне двадцать семь лет, но я до сих пор получаю то же удовлетворение от громкого хлопка и шипения шампанского при открытии. Я отдаю её обратно и слизываю пролитое шампанское с пальцев. Его улыбка становится ещё шире, когда он наполняет мой бокал.

— Пей медленно. Ты давно не пила алкоголь, — наставляет он. — Не хотелось бы, чтобы ты отключилась ещё до десерта.

Я хмуро смотрю на него, поднося бокал к губам. Мне хочется ослушаться его и нажраться в хлам, но у меня такое предчувствие, что эта ночь будет долгой. Я не хочу потерять контроль над собой слишком рано. Он несёт бутылку на свой конец стола и наполняет свой бокал. Затем разваливается на стуле; от его прежней осторожности не осталось и следа.

— Ешь, — говорит он через мгновение.

— Я ещё не закончила говорить о Джессике, — отвечаю я.

— Я думал, мы закрыли эту тему. — Он вздыхает.

— Нет, не закрыли! — Я бью кулаком по столу, пытаясь привлечь его внимание. Столовое серебро дребезжит. — То, что ты с ней сделал, непростительно.

— То, что я с ней сделал? — Он вопросительно изгибает бровь. — Я прервал её долгий период воздержания и облегчил её страдания по твоему поводу. Я оказал ей услугу.

— Ты заставил её продавать себя за информацию, а потом сказал ей, что я мертва!

— Она хотела ответов. Я дал ей ответ. — Он снова подносит бокал к губам. — Заставить её трахаться с Брайаном было... прихотью. — Он запрокидывает голову и осушает бокал. — Не лучший мой поступок.

— Тебе это нравилось.

— Поначалу — да. — Он ставит бокал. — Это было жёстко, но я счёл это необходимым.

— Чтобы наказать меня?

— Именно. Чтобы наказать тебя. — Он берёт нож и вилку.

Я ловлю себя на том, что тереблю серьгу, и опускаю руку на стол.

— Чтобы лишить всякой надежды?

— У тебя никогда не было надежды сбежать от меня, — говорит он, поднося к губам стручковую фасоль. — Это то, что ты должна усвоить. — Он откусывает и жует. — Планируешь устроить ещё одну голодовку? — спрашивает он, глядя на мою нетронутую тарелку. — Это же твоё любимое блюдо, разве нет?

— Тебя бы это расстроило? — спрашиваю я.

— Конечно. Я пошёл на многое, чтобы сохранить тебе жизнь. — Он берёт ещё кусок. — За что ты, кстати, так и не сказала мне спасибо.

Он откидывается на спинку стула, и холод исчезает из его глаз. Под жаром его взгляда я снова тянусь к серьге. Не знаю, почему у меня такая потребность прикасаться к этому крупному камню, но я не могу остановиться. Я давно не носила серьги.

— Я тебе наскучу, — говорю я. — И что тогда? — Он отправляет в рот кусок ягнёнка, и у меня урчит в животе, но голод сейчас заботит меня меньше всего. — Очевидно, ты хочешь, чтобы Джессика думала, что я мертва, и перестала меня искать.

— Ты не мертва, ты в долгом отпуске, — произносит он с жестокой улыбкой. В памяти вспыхивает воспоминание: день похорон моей матери. Девочка, босая и наивная, на каменной стене. В этот момент я ненавижу его сильнее, чем когда-либо. Я хватаю бокал и делаю большой глоток шампанского, уже не заботясь о том, ударит ли оно мне в голову. — С чего ты взяла, что ты мне наскучишь? — спрашивает он после долгой паузы.

— Ты меня любишь? — спрашиваю я, опираясь локтями на стол и подаваясь вперёд, словно мне действительно важно знать ответ. Словно я его уже не знаю.

— Нет, — отвечает он, тоже наклоняясь вперёд. — Но хочешь знать кое-что ещё? Кое-что более важное?

— Всё, что я хочу знать, — это сколько времени у меня осталось. Месяц? Год? Может, пять лет? — Мои пальцы снова находят серьгу. — Сколько ещё пройдёт времени, прежде чем ты покончишь со мной? Сколько ещё мне ждать свободы?

— Знаешь, сколько раз я говорил жене, что люблю её? — Он склоняет голову набок, его глаза пляшут в свете свечей.

— Если ты ей это говорил, то это была ложь, — заявляю я.

— Именно, — кивает он. — Я говорил ей, что люблю её, дважды за семь лет. Один раз у алтаря, когда нас объявили мужем и женой. И ещё раз после особенно хорошего траха на заднем сиденье лимузина. — Он слегка посмеивается над воспоминанием, затем снова переводит взгляд на меня. — Я сказал эти слова просто чтобы проверить, почувствую ли я хоть что-нибудь при этом. — Он проводит ладонью по своим идеальным волосам. — Я лгал ей тогда и лгу ей каждый божий день.

— Сколько у меня времени, Дориан? — снова спрашиваю я.

— Я мог бы сказать тебе, что люблю тебя, тысячу раз. Но я не стану. — Он тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула. — По какой-то причине ты пробуждаешь во мне правду.

— Тогда скажи мне правду, — мягко настаиваю я. Он улыбается и возвращается к еде, а я наблюдаю за ним. Такой невозмутимый, такой спокойный и безмятежный. Я провожу рукой по колье, желая сорвать его. — Сколько? — спрашиваю я ещё раз.

— Чёрт возьми, Адриенна, — говорит он, качая головой.

— Сколько?! — кричу я, чувствуя, как подкатывает истерика. Я хочу знать ответ и отказываюсь принимать отказ.

Он встаёт так резко, что стол сотрясается, а его вилка со звоном падает на пол. Шампанское выплёскивается через край моего бокала.

— Никогда! — рычит он, и его голос становится более глубоким и опасным. — Я никогда от тебя не откажусь. — Я потрясённо смотрю на него. — Сколько ещё раз мне нужно это повторить, прежде чем ты мне поверишь?

— И ты никогда не лжёшь, верно? — спрашиваю я. Он с силой хлопает ладонями по столу, и я подпрыгиваю на стуле.

— Только не тебе, — говорит он. — Я никогда тебе не солгу.

— Ну разве я не счастливица.

Я снова провожу рукой по ожерелью и цепляю пальцами тонкую цепочку.

— Только посмей, блять, — шипит он угрожающе низким голосом.

Я смотрю прямо на него и с силой дёргаю колье.

Достаточно сильно, чтобы порвать цепочку.

Достаточно сильно, чтобы выбесить его на хрен.

Дориан

Она смотрит прямо на меня, срывая с шеи ожерелье моей бабушки, и желание задушить её до смерти заставляет меня сжать руки в кулаки. Я отодвигаю свой стул, и она понимает, что я иду за ней. Она опрокидывает свой стул и с силой падает на пол. Пока я надвигаюсь на неё, она швыряет в меня бесценное колье, как кусок мусора. Оно скользит по полированному дереву и ударяется о мой ботинок. Бриллианты невероятно красиво ловят свет. Она пользуется моей минутной заминкой и ползёт на локтях назад, в сторону фойе.

Надо признать, я планировал эту ночь совсем не так.

— Я для тебя ничто! — кричит она, а её расшитое пайетками платье безвольно волочится за ней. — Отпусти меня! Отпусти!

— Почему мы не можем, блядь, вести себя цивилизованно хотя бы один ебаный вечер, — говорю я, чувствуя, как выхожу из себя, хоть и пытаюсь сохранить контроль.

Адриенна действует на меня раздражающе. Она способна так меня разозлить, так свести с ума, что я перестаю соображать. Я смотрю на испорченную еду на столе; восхитительный ужин, который я приготовил специально для неё, стынет и с каждой секундой становится всё более несъедобным.

— Это ты сделал со мной, — говорит она. — Ты превратил меня в это.

— Нет. — Я качаю головой, чувствуя, как вся злость утекает из меня, словно вода сквозь сито. — Это ты сделала со мной.

Она выглядит чертовски красиво с этой высокой причёской, в дорогом платье и с полным макияжем на лице. Выглядит так, словно с лёгкостью могла бы стать женой богатого человека. Но не просто любого богатого человека.

Моей женой.

Это безумная мысль, но с той минуты, как она появилась в моей жизни, я потерял всякое здравомыслие там, где дело касалось её. Я стал бесполезен на работе. Я бросил Кору. Селена не слезала с меня, но я всё равно здесь, с Адриенной, вместо того, чтобы залечь на дно. Потому что я хочу её. Потому что не могу держаться от неё подальше. Адриенна — это заноза, от которой невозможно избавиться. Она гноится и заражает меня всё сильнее и сильнее. Лихорадка бушует. Она в моей крови. Но она не понимает. Она не хочет понимать.

Она особенная.

Я смотрю на неё сверху вниз, и лихорадка закипает в моих костях. В тёплом свете люстры она почти сошла бы за нормальную женщину, если бы не её глаза. Они горят гневом и более чем явным оттенком безумия. Она поднимает руку, и я вижу блеск серебра.

В её руке нож для стейка, и она прижимает его к своей изящной шее.

— Я должна перерезать себе горло прямо сейчас, — говорит она.

— Попробуй и посмотри, что будет, — отвечаю я как можно спокойнее, проверяя её на слабо.

Её глаза расширяются, а затем она с силой втыкает нож вниз, в ткань, которая скопилась вокруг её ног. Она вонзает его в платье и начинает рвать материал руками. Я делаю шаг к ней, и она отодвигается по чёрно-белому клетчатому мраморному полу фойе.

— Держись от меня подальше, — шипит она.

Она выглядит такой красивой и маленькой посреди этого огромного фойе. Её платье искрится, а свет ловит изящный изгиб её плеч. Она вытирает лицо тыльной стороной ладони, размазывая красную помаду по губам. Она в ярости на меня, но тоже не отводит взгляд. Она снова приставляет нож к шее и вдавливает его в кожу. И только когда я вижу капельку красной крови, медленно стекающую по лезвию, я начинаю действовать.

Глаза Адриенны расширяются — она знает, что я иду за ней. Она пытается ползти, но я не даю ей времени сбежать. Я ловлю её на второй ступеньке и хватаю за платье. Рву его посередине, обнажая спину. Хватаю за запястье и сжимаю, пока она с болезненным вскриком не роняет нож. Я подбираю его и смотрю. Я вижу кровь на кончике, сияющую, как рубин. Позади себя я слышу крик и оглядываюсь через плечо. Ирина стоит в дверях столовой, прижав руки к лицу. Сцена перед ней, вероятно, выглядит не очень хорошо, и я могу оценить её желание защитить, но мне тоже насрать. Ничто и никто не отвлечёт меня от того, чего я хочу. Адриенна опережает меня, поднимая руку и отмахиваясь от Ирины.

— Уходи, — говорит она, тяжело дыша, пока лиф платья соскальзывает с её спины.

— У него нож! — Глаза Ирины круглые, как блюдца.

— Убирайся! — пронзительно кричит Адриенна, прижимаясь лбом к краю ступеньки. Её сердце бьётся так быстро, что я чувствую это сквозь кожу.

Я провожу рукой по бугоркам её позвоночника, затем отбрасываю её волосы в сторону и вожу губами по голым плечам, кусая и посасывая мягкую кожу. Она хватается за балясину, пытаясь подтянуться на следующую ступеньку, но я хватаю её за бёдра и рывком тяну обратно к себе. Об Ирине забыто; я скольжу руками вперёд, чтобы обхватить её грудь, и зарываюсь лицом в её шею. Я делаю глубокий вдох, похоть клубится в груди.

Она отталкивается от ступеньки под ней, всё ещё пытаясь сопротивляться. Я становлюсь на колени по обе стороны от неё и приподнимаюсь, сбрасывая пиджак и швыряя его на пол внизу вместе с ножом. Она пользуется моментом, подтягивается на ступеньку выше, и её платье сползает ещё ниже, на бёдра. Я хватаю её за руку и переворачиваю на спину. Минуту я могу лишь заворожённо смотреть на неё. Её грудь вздымается и опускается с каждым вдохом, а она упирается руками в мои плечи. Пятно красной крови блестит сбоку на её горле.

— Не трогай меня, — шепчет она, но глаза говорят обратное.

— Ты сама это начала, — говорю я, наваливаясь на неё. — А я закончу. — Её идеальное тело манит меня, и я не могу удержаться: прижимаюсь губами к её горлу, чувствуя железный привкус её крови. Я слизываю кровь с её раны, а затем зарываюсь лицом в её грудь, прокладывая языком влажную дорожку в ложбинке. Она вцепляется пальцами в мои волосы, и я со стоном беру её сосок в рот. Она скользит руками по моим плечам, её ногти впиваются в ткань рубашки. Я приподнимаюсь и захватываю её рот, нуждаясь в её вкусе на своём языке. Она тянет за мою рубашку, отрывая пуговицы. Я вжимаюсь бёдрами в её, пока её гладкие руки скользят по моей обнажённой груди. — Блять, Адриенна, что в тебе такого? — спрашиваю я со стоном между поцелуями. — Что это?

— Это не любовь, — говорит она, её голос так близко к моему уху.

— Конечно, блять, нет. — Я провожу губами по её уху, касаясь краёв бриллиантовой серьги. — И слава богу. Даже страшно представить, во что бы я превратился, если бы любил тебя.

— Не я сделала тебя таким. — Её ногти царапают мне спину, и я роняю лоб ей на плечо. — Я не виновата.

— Нет, виновата, — шиплю я. — Всё всегда сводится к тебе.

Я провожу руками вниз по её бёдрам, задирая платье до талии.

— Я тебя презираю, — говорит она, и её руки находят мою спину, пока я вожусь с ремнем и ширинкой. — Презираю, презираю.

— Но ты всё равно меня хочешь. И кто ты после этого? — спрашиваю я.

— Никто, — шепчет она. — Я для тебя никто.

— Неправильно, — говорю я. — Ты моя женщина.

Я знаю, что эти слова — правда, как только они слетают с моих губ. Она моя вторая половина, человек, который вытаскивает из меня всё самое худшее и самое лучшее. Объект моей десятилетней одержимости. Но именно реальная она ставит меня на колени, а не фантазия. Запах её кожи. Ощущение её губ. Свет в её глазах. Это гораздо лучше, чем то, чего я заслуживаю.

Но я всё равно возьму это.

Её волосы — тёмный нимб вокруг головы, помада размазана по всему рту, а глаза широко распахнуты и безумны, но она настолько чертовски волшебна, что я едва могу это вынести. Я вхожу в неё, и она вскрикивает, выгибая спину. Бриллианты в её ушах ловят свет, и мой член разбухает от одного вида моих подарков на её теле. Она обвивает меня руками, прижимая к своему мягкому телу.

— Дориан, — шепчет она, и моё имя звучит так сексуально с её губ.

— Ты моя женщина, — повторяю я, вдавливаясь в неё. Я опираюсь на локти по обе стороны от её головы, запирая её в клетку, и вдалбливаюсь в неё, всё жёстче и жёстче. Она приподнимает голову, касаясь своими губами моих. Это мягкое ощущение диссонирует с грубым скольжением моего члена внутри неё, и я чувствую, как сбавляю темп. Ноющее чувство пронзает меня насквозь, когда я содрогаюсь, прижимаясь к ней. Она дрожит подо мной, поднимает руку, обхватывает мой затылок и царапает ногтями кожу головы. — Я от тебя не откажусь. — Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Вот почему ты здесь. Потому что я хочу тебя, ты мне нужна, и никто другой тебя не получит.

Я не могу удержаться и произношу эти проклятые слова, но я хочу, чтобы она знала. Я хочу, чтобы она знала, почему она никогда не сможет меня покинуть.

— Эгоистичный, избалованный мужчина, — шепчет она.

Я подаюсь бёдрами вперёд, позволяя каждому дюйму скользнуть в её райскую пизду. Удовольствие настолько острое, что почти граничит с болью.

— Красивая, безумная женщина, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Мы заслуживаем друг друга. — Она сжимает свою киску вокруг меня, крепче вцепляется мне в волосы, и я запрокидываю голову. Воспринимаю это как знак согласия. Я втираюсь в неё, желая, чтобы она держала меня так до самой моей смерти. Она сдвигает рубашку с моего плеча и прижимается губами к ключице, ведя мокрым языком по моей тёплой коже. Я подсовываю руку под неё и обвиваю её за талию, приподнимая. Я чувствую, как край ступеньки оставил вмятину на её спине. Делаю мысленную пометку позже успокоить эту боль языком. — Держи меня крепче, — говорю я.

Она не сопротивляется. Она плотнее прижимается ко мне, пока я трусь бёдрами о её бёдра. Наши тела движутся в унисон, как единое целое. Напористо, но не жёстко. Это не совсем удобно, но ощущается слишком охуенно, чтобы спешить. Она зарывается лицом в мою шею, глуша свои стоны о мою кожу.

— Мне не жаль, — говорю я, потому что не могу ей лгать, и мне действительно не жаль. Я никогда не жалею. Какие бы ужасные, мерзкие поступки я ни совершал или ещё совершу, они приближают меня к тому, чего я хочу. А прямо сейчас всё, чего я хочу, — это она.

И она это знает.

С каждым толчком моего члена она это знает. С каждым прикосновением моего языка она это знает. С каждым укусом, пощечиной, сжатым кулаком и каплей крови она это знает.

Она знает меня. Она знает нас.

И я тоже.

Адриенна

Я запрокидываю голову, и она бьётся о жёсткое дерево лестницы подо мной. Зрение затуманивается, пока я смотрю на сверкающие кристаллы света надо мной. Он снова это сделал. Он подавил меня своими словами и силой своего естества, хотя я не хочу его прощать. Он и не просил прощения. На самом деле, он бросает своё отсутствие раскаяния мне в лицо.

Оно ему не нужно. Я не знаю, чего он хочет, кроме меня. Может быть, этого достаточно.

Я трясу головой, и зрение снова фокусируется.

Нет, определённо недостаточно.

Когда он вот так меня трахает и прижимает к своему большому, сильному телу, легко забыть обо всём на свете. Но всё не так, как раньше. Тьма не исчезает, когда Дориан трахает меня. Она только растёт и растёт. Она поглощает меня, а я не борюсь. Я позволяю ей взять верх.

Я рву его рубашку, и он отстраняется, позволяя мне хорошенько его рассмотреть, упираясь рукой в стену. Он двигает бёдрами, и я наблюдаю, как перекатываются его жилистые мышцы живота. Мне нравится, как он смотрит между моих ног. Он опускает руку к моему лицу, пальцы едва касаются моих губ.

— Моя маленькая сумасшедшая, — шепчет он.

Я целую кончики его пальцев, затем поднимаю руки над головой, открывая ему своё тело. Он издаёт низкий рык и хватает меня за запястья. Вдавливает их в жёсткое дерево, его пальцы впиваются в мою кожу. Я вскрикиваю, когда моя спина перегибается через край ступеньки, но я не хочу, чтобы он останавливался.

И он не останавливается.

Он входит в меня снова и снова. Двигается медленно и ритмично, словно занимается со мной любовью, хотя это не так. Когда он внутри меня, всё становится проще. Когда он уходит, вот тогда становится плохо. Тогда дни становятся тёмными, воздух кажется неподвижным, а жизнь будто замирает. В ту секунду, когда оргазм распускается в моём мозгу, я точно знаю, как хочу его наказать. Тем же способом, которым он хочет пытать меня.

Сделав так, чтобы это длилось вечно.

Он наваливается на меня, когда кончает, и его хриплый крик прорезает пульсацию в моём мозгу. Я держу его крепко, пока не позволяя ему уйти. Если я его отпущу, я не уверена, что произойдёт. Часть меня хочет, чтобы он ушёл и никогда не возвращался, но другая часть, более настойчивая, просто хочет, чтобы все эти игры закончились. Я хочу знать, о чём он думает. Я хочу знать его планы на меня и на будущее. Я хочу, чтобы он перестал быть таким жестоким. Но важнее всего то, что я хочу быть свободной.

— Вынеси меня на улицу, — шепчу я ему на ухо. — Я хочу посмотреть на звёзды.

К моему удивлению, он не задаёт вопросов. Медленно выходит из меня, и мы оба стонем от этого ощущения. Мы молча поправляем одежду, хотя платье разорвано так, что не подлежит восстановлению. Он накидывает свой пиджак мне на плечи, а затем нагибается, чтобы я могла забраться ему на спину. Это неловко, потому что мы никогда раньше этого не делали, но в конце концов я обхватываю его достаточно крепко, он поднимает меня и молча несёт к двери. Когда холодный ночной воздух бьёт мне в лицо, это кажется почти слишком хорошим, чтобы быть правдой.

Я запрокидываю голову, глядя на чернильно-чёрное небо. Ночь облачная, но кое-где проглядывают звёзды. Это прекраснее всех драгоценностей и хрустальных люстр в мире. Это гораздо ценнее. Глядя на ночное небо, я мысленно возвращаюсь в детство, в ту самую первую ночь, когда я встретила Джессику.

Это был канун Рождества, больше десяти лет назад. Я прилетела, наблюдая за мерцающими огнями города в иллюминатор самолёта. Отец прислал машину, чтобы забрать меня из аэропорта Кеннеди. Я ехала в его новый таунхаус в Челси, и всё это время у меня живот сводило от волнения. Я не видела его несколько месяцев. Я до ужаса боялась сделать или сказать что-то не так и всё испортить. По правде говоря, я вообще боялась того, что ему скажу. Светская беседа с отцом казалась чем-то из области фантастики. О смехе не могло быть и речи. Но всё будет по-другому, говорила я себе. Дом новый. Район новый. Все старые чувства можно оставить в тенях особняка, в котором я выросла, далеко-далеко, и забыть.

Когда машина подъехала к обочине, я сразу поняла, что всё уже никогда не будет прежним. Я знала, что мне больше никогда не придётся возвращаться в то тёмное место. Я знала это, потому что там была Джессика: она стояла в освещённом дверном проёме с улыбкой на лице, словно была рада меня видеть. Я никогда раньше её не видела и понятия не имела, что она невеста моего отца, но одного взгляда на неё было достаточно. Она была одета в Gucci, а на её пальце сверкало огромное кольцо от отца. Волосы у неё были рыжие, не бледные, как у матери, а густые, блестящие, каштановые. Она выглядела здоровой, опрятной и молодой. Выглядела непорочной. Не была сложной и печальной, какой была моя мать. Она была простой. Я полюбила её с той самой первой минуты, как увидела. Мне было шестнадцать, и я отчаянно нуждалась в месте, которое могла бы назвать домом. Джессика предложила мне его, и я жадно согласилась. И на несколько коротких лет мы стали семьей.

Я велю себе перестать думать о Джессике, потому что это отвлекает меня от Дориана. Я так долго убегала от неё и отвергала её любовь после смерти отца. Я чувствую себя такой виноватой. Времени было так мало, а я позволила ему пройти впустую. Я умерла в Турции, а расплачивается за это она. Теперь мы обе одиноки: я в этом продуваемом всеми ветрами старом особняке, а она — в городе, в своём пустом таунхаусе. Мне одиноко больше, чем я хочу признавать, ведь к этому времени я уже должна была привыкнуть к одиночеству. Но дни тянутся дольше, чем когда-либо. У меня слишком много свободного времени и никаких старых способов справиться с этим. Всё, что у меня есть, — это Дориан. Теперь он для меня всё: любовник, друг, тюремщик, враг — потому что он сам хочет, чтобы так было.

Если он этого хочет, он это получит.

Когда я начинаю дрожать, он заносит меня в дом, несмотря на мои протесты.

В моей огромной кровати он снова трахает меня поверх хрустящих, чистых простыней. Он проводит руками по моим синякам и медленно сосёт мою грудь, словно никуда не торопится. Я кончаю дважды, прежде чем он завершает. Я не могу остановиться и не хочу. Я дрожу, вздыхаю и выкрикиваю его имя, как будто простила ему всё, что он со мной сделал. Как будто я забыла. Конечно, я не забыла, просто хочу, чтобы он так думал.

После этого он не засыпает ещё около часа; гладит меня по волосам и шепчет на ухо какие-то пустяки, которые заставляют меня смеяться. Это почти похоже на то, как если бы у нас действительно было свидание, как у двух нормальных людей в городе. Почти как если бы мы только что не пытались сломать друг друга и не играли в свои больные игры. Почти как если бы мы действительно нравились друг другу, хоть чуточку. Но мы играли в эти игры, и я собираюсь сыграть ещё в одну.

Когда темнеет, и единственным звуком в комнате остаётся его ровное, спокойное дыхание и тиканье старых часов в углу, я выскальзываю из его объятий и подтягиваюсь к краю кровати. Я жду её. Я уверена, что она прочитала записку, которую я передала ей ранее. Было трудно быстро и разборчиво нацарапать слова на маленькой бирке от платья, но я уверена, что она смогла прочитать. Мне нужно было действовать быстро, чтобы он не заметил. Но мне это удалось, и теперь время почти пришло.

Глухой металлический звон часов возвещает о начале нового часа. Я привыкла к этому звуку, и он, к счастью, тоже. Он почти не шевелится. Я слышу её за дверью, хотя она старается вести себя тихо. Слышу, как её рука ложится на дверную ручку. Ирина появляется из темноты, призрачное видение в белом. Она находит мои глаза в темноте и протягивает мне маленький сверток. Прежде чем я успеваю сказать спасибо, она снова исчезает, выскальзывая и бесшумно закрывая дверь, словно её здесь и не было. Я знаю, что она напугана, особенно после того, что случилось сегодня вечером. Мне придётся придумать, как снова её успокоить. Мы должны объединиться в знак солидарности. Может быть, так мы станем сильнее. Скоро я это узнаю.

Я разворачиваю маленький кусочек ткани и провожу руками по его содержимому. Небольшой стеклянный пузырёк и шприц кажутся такими знакомыми. Я точно знаю, сколько нужно использовать. Я не хочу делать его совершенно беспомощным, но я хочу, чтобы он стал податливым, как пластилин, в моих руках. Морфин сделает это. Он начал эту войну, но я собираюсь её закончить. Прямо здесь. Сегодня моя очередь играть грязно.

Я не чувствую раскаяния, вводя морфин в его спящее тело.

Я вообще ни о чём не жалею.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Дориан

Мне снится Адриенна, осыпанная драгоценностями.

Они сверкают и переливаются от её шеи до пупка, от пальцев рук до запястий, от пальцев ног до лодыжек. Бриллианты. Рубины. Изумруды. Она сияет, как королева. Королева какого-то давно забытого королевства, оставленного временем позади. Я очарован, совершенно восхищен. Я жажду прикоснуться к ней, а она заставляет меня умолять. И я умоляю. Стоя на коленях.

Я то проваливаюсь, то выныриваю из странного состояния между сном и явью. Я чувствую тепло Адриенны, окутывающее меня, и от этого мне ещё меньше хочется открывать глаза. Я не знаю, как долго я нахожусь рядом с ней, и мне плевать. Я просто хочу остаться здесь навсегда, укутанным ею. Глубоко внутри неё. Но что-то не так. Я чувствую это даже сквозь тупую пелену, осевшую в моем черепе.

— Дориан, — слышу я тихий голос на задворках сознания, и поначалу игнорирую его. Он кажется голосом из прошлого, и я надеюсь, что он исчезнет сам по себе. Я не хочу думать ни о чем за пределами этой постели и за пределами Адриенны. И я уж точно не хочу думать о своей жене, которая сейчас должна быть на другом конце страны. Она должна быть последним, о чем я думаю. К тому же, я едва могу разлепить глаза, а двигаться еще труднее.

К сожалению, голос никуда не исчезает. Он становится только настойчивее. Я продолжаю слышать свое имя, снова и снова. Я приоткрываю один глаз и поворачиваю голову на звук. Когда зрение проясняется, меня встречает нежеланное зрелище. Моя жена стоит у кровати, разодетая в лучшее, что могут предложить универмаг "Бергдорф" и мой кошелек. Она совершенно точно не в Калифорнии. Как бесит.

— Интересно однако, — произносит она; каждое её слово острое, как бритва. Она обводит взглядом кровать, и я могу лишь представить, что она видит.

Со стоном я приподнимаюсь на локте и оцениваю масштаб катастрофы. Я нахожусь в изножье кровати, а Адриенна раскинулась в противоположном направлении, её голова на подушках у изголовья. Её темные волосы рассыпаны по белым наволочкам, словно кровь. Простыня запуталась вокруг наших талий, открывая взору жены захватывающую дух зону от пупка Адриенны до её ключиц. Адриенна всё ещё крепко спит, одна её рука лежит на моих бедрах, а другая закинута за голову. Её прекрасное лицо остаётся спокойным и умиротворенным, и я знаю, что она совершенно не подозревает о ядовитой змее в нашем логове.

Я планирую, чтобы так всё и оставалось.

— Всё это время я думала, что это та кокаиновая шлюха из Трайбеки поддерживает твой маленький член влажным, — шипит Селена. — А ты, оказывается, развлекаешься с цирковым уродом.

— Что ты здесь делаешь? — хриплю я, слова выходят такими невнятными, словно у меня рот набит ватой.

— Это мой дом. Разве я не имею полного права здесь находиться?

— Нет, — говорю я, садясь как можно медленнее, чтобы не потревожить спящую любимую. Я снимаю её бедро со своего и осторожно кладу на матрас, высвобождаясь из нашей постели. — Это не имеет к тебе никакого отношения.

— Херня собачья, — её голос повышается, и я резко смотрю на неё. — Как долго это продолжается? Как давно ты водишь сюда баб?

— Сбавь тон, — говорю я, и она одаривает меня взглядом, от которого у мужика послабее яйца бы ссохлись.

К моему счастью, я не из слабаков. Я заставляю себя встать. Я не могу позволить себе выглядеть перед Селеной одурманенным; она воспользуется любой слабостью. Адриенна — моя величайшая слабость, но Селена этого ещё не поняла.

— Тебе теперь нравятся калеки, муженек? Целой женщины для тебя стало слишком много? — спрашивает она, пока я встаю, изо всех сил стараясь не показать, как сильно у меня плывет перед глазами. Мне следовало быть осторожнее. Это, конечно, вина Адриенны. Она меня опоила, но я не стал сопротивляться, как только понял это. Я просто позволил ей делать со мной всё, что она хотела. Я валялся с ней в постели несколько дней, трахался с утра до ночи, прерываясь только на сон и еду. Это было приятно. Это расслабляло и избавляло от стресса. Но, как и всё приятное, это было обречено на конец. Моя жена только что наткнулась на мой секрет, хотя ещё не понимает, что наделала. Я не могу позволить ей узнать, какую власть она надо мной получила. Это было бы крайне неудобно. — Нормального секса уже недостаточно?

— Я предупредил тебя один раз, Селена, — говорю я, понизив голос. — Не смей её будить.

— А то что? Что, если я разбужу её и выставлю из своего дома? Я вообще подумываю выбросить её в окно.

— Она... хрупкая, — говорю я, заставляя себя не смотреть на Адриенну. Если я посмотрю на неё, знаю, моё лицо выдаст мою привязанность к ней. — И она никуда не уйдёт. Уйдешь ты.

— Хрупкая? — произносит Селена со смехом, от которого могло бы треснуть стекло. — Это такое кодовое слово для недостающих частей тела? Ты извращенец. — Я разминаю шею, напоминая себе, что бить женщину — моветон. Я получаю удовольствие от насилия, но я не совсем неотесан. Кроме того, в моих интересах сохранять цивилизованность. Селена должна уйти отсюда без единой отметины. Она должна уйти отсюда в точности такой, какой пришла. — Оденься. Мне сейчас не хочется пялиться на твой грязный маленький член, — усмехается она, и я чувствую, как часть моей выдержки ломается. Она думает, что теперь она здесь главная, потому что узнала обо мне то, что я пытался скрыть. Однако самое худшее она ещё не поняла, а это значит, что у меня всё ещё есть контроль. Власть всё ещё у меня.

Я хватаю её за руку и тащу из комнаты, она пытается вырваться, но я слишком силен. Она идет за мной в коридор, потому что у неё нет выбора.

— Отпусти меня! — шипит она, и я стискиваю челюсти, когда её голос эхом разносится по огромному особняку вокруг нас. Клянусь, всё, чего я хочу — это тишина и покой, но в последнее время я получаю что угодно, только не это. — Ты не имеешь права так со мной обращаться!

— Имею полное право, — отвечаю я, когда мы подходим к лестнице.

— У нас был договор. — Я слышу слёзы прежде, чем вижу их. Подавляю желание в отвращении закатить глаза. Слёзы ей ничего не дадут, не знаю, почему она на них настаивает. Возможно, они действуют на её отца, но на меня они никогда не действовали и не подействуют. — Ты трахаешь свою шлюху в городе и держишь это в тайне, — продолжает она, её голос густо приправлен манипулятивными эмоциями. — Но это наш дом! Зачем ты притащил сюда кого-то ещё?

— Это ненаш дом. Этомое поместье. В этих стенах я волен делать всё, что мне заблагорассудится, — говорю я, останавливаясь на верхней площадке лестницы.

Я слышу движение в фойе внизу и знаю, что там находятся мои немногочисленные служащие, которые прячутся и делают вид, что не слышат нашей ссоры. Позже мне придется найти виноватого. Нет никаких причин, по которым моя жена могла бы так легко мимо них проскользнуть. Этого бы никогда не случилось, если бы я не отослал Брайана в тот вечер за ужином. Он в городе, без сомнения, поддерживает порядок в моё отсутствие. Я снова совершил банальную ошибку. Я не хотел, чтобы он был здесь, потому что не хотел, чтобы его присутствие расстроило Адриенну. Он бы напомнил ей о Джессике, а я этого не хотел. Я хотел, чтобы Адриенна забыла обо всей этой старой грязи и эмоциональных привязанностях. Ей всё это было больше не нужно. Ей нужен был только я.

Я вижу, что это уже начинает происходить. В глубине души я знаю, что она хочет быть моей и только моей. Ничто не встанет на пути к этому — ни Джессика, ни сиделки, ни Брайан, и уж точно не моя жена.

— Когда ты не пришел домой, я пыталась позвонить. Я проверила лофт этой шлюхи, но парковочное место было пусто. Я поехала к тебе в офис, и тебя там тоже не было, — говорит она, а я ей ни на грош не верю. — А ты всё это время был здесь, трахал проститутку, будто у тебя нет никаких забот.

— Ты приехала сюда, потому что до твоего избалованного маленького черепа никак не дойдет, что то, чего хочешь ты — не всегда то, что важно, — говорю я, стараясь говорить как можно ровнее. Я отпускаю её руки и делаю шаг назад. Гнев пульсирует во мне, но я не его раб. Теперь, когда мы вдали от Адриенны, я чувствую себя более собранным. У меня больше контроля, даже когда я стою здесь голый и всё ещё слегка одурманенный морфином. — Хватит реветь, — говорю я, потому что, в отличие от её отца, у меня на это нет никакого терпения.

Она выпрямляет лицо, и её поведение мгновенно меняется.

— Мы женаты, Дориан, — говорит она, её щеки всё ещё красные от фальшивой демонстрации эмоций. — Это что-то да значит.

— Согласен, — осторожно говорю я. Я знаю, что брак всё ещё что-то значит, просто пока не уверен, что именно. Особенно когда Адриенна мирно спит в нескольких сотнях футов отсюда.

— Ты не можешь так меня не уважать, — говорит она, кладя ладонь мне на грудь.

— Уходи, Селена, — говорю я, потому что устал от разговоров. Я хочу вернуться в спальню и отгородиться от всего остального мира. Я ещё должен заставить Адриенну заплатить за ту выходку, которую она выкинула. То, что Селена здесь — в каком-то смысле её вина. Вернись я в город, когда должен был, моя жена никогда бы не приехала в поместье. Полагаю, теперь это уже дела минувших дней. Адриенна опоила меня, и она за это поплатится. Селена сует свой нос в мои дела, и ей тоже придётся за это расплачиваться.

Становится пугающе очевидным, что в моей жизни слишком много женщин, и все они намерены превратить её в ад. Впрочем, в конце концов они проиграют, а я выиграю, потому что именно так я играю. Вопрос лишь в том, когда, и сколько дерьма мне придётся вытерпеть в процессе. Победа должна стоить всей этой нервотрепки.

— Ты ей заплатил? Она берет почасовую оплату? — спрашивает Селена, понизив голос. — Сколько нынче платят, чтобы трахнуть суку без ног?

— Ты не поверишь сколько, — говорю я, потому что цена оказалась ошеломляющей, и она не имеет ничего общего с деньгами.

— А я-то думала, что это Джессика Стоктон-Хамина, — растягивая слова, произносит она, сверкая глазами. — Я думала, ты хочешь эту старую бабу в качестве какого-то вызова. — Она запрокидывает голову и смеется.

— Я рад, что могу обеспечить тебя бесконечным развлечением, — говорю я, хотя всё мое тело леденеет при упоминании имени Джессики. От Джессики до Адриенны всего один короткий логический шаг. Это слишком близко к правде.

— Знаешь, что развлекло бы меня? — говорит моя прекрасная жена, и улыбка исчезает с её лица так же внезапно, как и появилась. — Я бы предпочла, чтобы никто об этом не узнал. Я бы предпочла не стать посмешищем. Следовательно, ты это прекратишь.

— Это угроза? — спрашиваю я, изогнув бровь. Я почти смеюсь, но вовремя останавливаю себя. Я не хочу её больше провоцировать, но она совсем слетела с катушек, если думает, что это действительно произойдет.

— Нет. Это требование, — в её голосе сквозит мед. — Ты прекратишь это и проведешь праздники с моей семьей. Ты будешь мне хорошим мужем.

Я не люблю сладости, и я также не люблю, когда меня пытаются прогнуть. Забавно то, что моя прекрасная жена не до конца понимает, какой компромат у неё на меня есть. Уверен, она думает, что мне будет стыдно, если наш круг узнает, чем я занимаюсь в особняке в свои свободные выходные. Но она не знает и половины. Я не боюсь тех тупиц в дизайнерских шмотках, которых она так жаждет впечатлить.

— Я подумаю об этом, — говорю я. Она поджимает губы, и я знаю, что это не тот ответ, который ей нужен. К её несчастью, это единственный ответ, который она пока получит. Мне придется придумать, как задобрить её по-другому. Я куплю ей что-нибудь дорогое, может быть, дом в Лондоне, о котором она просила.

Мой финансовый консультант сказал бы мне, что пора начать сокращать убытки. Женщины медленно высасывают из меня все соки. Деньги — не проблема, но я ненавижу выбрасывать их на ветер. Мой брак с Селеной всегда имел срок годности, как я начинаю понимать. Просто только сейчас до меня дошло, что в день нашей свадьбы она была не единственной дурой.

Женясь на ней, я убедил себя, что это на всю жизнь. Стоя тогда у алтаря, я говорил себе, что больше никогда не буду заинтересован в поиске жены. Не было никого более идеального для меня, чем Селена, думал я тогда. Остальные женщины предназначались для траха, а не для брака. Никто другой не предлагал мне тех преимуществ и выгод, которые предлагала она. Она была куском глины, из которого я мог лепить своё подобие, а её связи были безупречны. Однако, стоя на верхней площадке лестницы, голый и всё ещё одурманенный наркотиками, которые Адриенна вколола мне накануне вечером, я понимаю, что был слишком наивен.

Я никогда раньше не считал себя невинным, но теперь понимаю, что был им. День моей свадьбы с Селеной был самым невинным днем в моей жизни. Мои намерения были такими чистыми. Слишком чистыми. Теперь, когда ко мне прикоснулась Адриенна, я больше никогда не смогу быть чистым.

— Селена, отправляйся в Калифорнию, — спокойно говорю я. — Хорошо проведи время.

— Ты меня прогоняешь?

— Тебе вообще не стоило сюда приезжать, — говорю я. Я максимально смягчаю тон, но всё равно хочу, чтобы она поняла: я настроен серьёзно. Я хочу, чтобы она знала: последствия могут быть суровыми, если она меня ослушается. — Но я готов простить тебе этот проступок. — Она смотрит на меня долгую секунду, и я вижу, как шестеренки крутятся в её мозгу. Она не дура, моя маленькая женушка. Она пустая оболочка, а не человек, но она не глупая. Надеюсь, она понимает, насколько в её собственных интересах будет сейчас выйти за дверь и забыть обо всем, что здесь произошло.

— Я больше никогда не хочу видеть эту женщину, — заявляет она, и я мысленно вздыхаю. Какая-то часть меня знает, что она знает. Не знает, кто такая Адриенна, но знает,что она такое. Селена понимает, что Адриенна — это проблема. Адриенна была проблемой с той самой минуты, как я её встретил. И, возможно, теперь Селена осознает то же самое. Правда в том, что именно Адриенна нас погубит. Она уже это сделала. Селена смотрит на меня, и я вижу страх в её глазах. Может, мне кажется, но я могу поклясться, что вижу его. — Я уеду прямо сейчас, если она тоже уедет.

— Она уедет, — говорю я. — Когда я сполна получу то, за что заплатил. — Селене этот ответ тоже не нравится. Она выпячивает нижнюю губу и хмурится. — Если бы ты за что-то заплатила, ты бы тоже ожидала выжать из этого максимум, — говорю я так, словно это самая естественная вещь в мире. И конечно бы она так и сделала. Взывать к её голосу разума — пожалуй, лучший способ в этой ситуации, решаю я.

— Всё это время я считала тебя хорошим бизнесменом, — цокает она языком. — Платить за услуги авансом — никогда не было разумно. — Я не отвечаю, потому что если ей хочется чувствовать себя умнее меня, я позволю ей. Разговор всё равно начинает меня утомлять. Я хочу вернуться, лечь, зарыться в Адриенну и притвориться, что всего этого никогда не было. — Ты хоть понимаешь, как глупо ты звучишь? — она качает головой. — Я не могу вести с тобой серьезный разговор, когда ты стоишь голый и весь пропах дешевыми духами какой-то шлюхи. — Она проводит руками по своим гладким, блестящим волосам, идеально укладывая их на плечи. Затем упирает руки в бока и смотрит мне прямо в глаза. — Я еду в Напу. Когда я вернусь, мы поговорим о Рождестве.

Я киваю и прикусываю язык, потому что не хочу больше говорить. Для меня выгоднее, чтобы она верила, будто одержала верх. У меня в голове уже созревает план, заговор, как избавиться от Селены навсегда. Она наклоняется и клюет меня в щеку, сморщив нос, словно чует Адриенну на мне повсюду. Надеюсь, так и есть. Мне нравится мысль о том, что Адриенна въелась в мою кожу. Мне нравится мысль о том, что её суть смешивается с моей. Мне нравится мысль о слиянии нашей ДНК.

Глядя, как Селена поворачивается и спускается по лестнице, я думаю о том, как легко было бы её столкнуть. Это не потребовало бы почти никаких усилий. Медленная улыбка расползается по моему лицу, когда я представляю её сломанное тело на полу внизу, всё изломанное под странными углами и безжизненное, как кукла. Я мог бы сделать это, и с этим было бы покончено. Но это безумие. Есть слишком много вариантов того, как такой необдуманный поступок мог бы пойти не так. Если бы она, например, выжила. Отделалась бы только сломанной ногой и парочкой ребер. Это была бы трагедия, которую я не мог себе позволить.

Нет, должен быть другой путь.

Мне просто нужно правильно всё спланировать.

Я спускаюсь на пару ступенек и провожаю жену взглядом, пока она не уходит. Её каблуки цокают по мраморному полу, пока она направляется к выходу. Она останавливается и бросает на меня взгляд перед уходом, и я не отвожу глаз. Я жду, пока тяжелая дверь не закроется за ней, прежде чем направиться обратно в спальню. Я останавливаюсь в дверях, мой мозг внезапно снова заволакивает туманом. Я хватаюсь за дверной косяк, пережидая это ощущение. Я мысленно легонько проклинаю Адриенну за то, что она сделала это со мной. Ненавижу быть таким беспомощным, даже если это временно. Она совершенно точно будет наказана, думаю я, и это поднимает мне настроение.

— Дориан, ты где? — слышу я её бормотание с кровати. Звук её голоса пускает волны удовольствия вниз по моему позвоночнику. По голосу она всё ещё спит, но всё равно зовет меня. Я отпускаю дверной косяк и заставляю головокружение пройти. Она протягивает ко мне руки, её глаза всё ещё закрыты. Я забираюсь в кровать и соскальзываю в её объятия, стон срывается с моих губ, когда я пристраиваюсь к её мягкому телу, грудь к груди. Несомненно, именно здесь моё место. Я нежно подтягиваю её бедро, чтобы оно легло мне на поясницу, и её веки дрожат, но она их не открывает. — Куда ты уходил? — шепчет она мне на ухо, пока я расслабляюсь в ней. Тут я замечаю, что серьги моей бабушки всё ещё сияют в её ушах. Это зрелище наполняет меня странным чувством, которое я слишком обдолбан, чтобы сейчас анализировать.

— Я никуда не уходил,ma petite, — говорю я. — Я всё время был здесь.

Адриенна

Он ведет себя странно.

Он знает, что я его опоила. Он знает, что я удерживала его от работы почти неделю. Он знает, что я планировала и дальше пичкать его наркотиками и держать беспомощным в своей постели. Податливым каждой моей прихоти. Он всё это знает.

И, кажется, ему плевать.

— Умная маленькая дрянь, — говорит он, надевая чистую рубашку. Его волосы всё ещё мокрые после душа, и несколько капель темнят воротник. Он выглядит хорошо, как всегда, но в то же время иначе. Он должен быть внешне спокойным, а внутри кипеть от злости. Он должен источать яд и желать заставить меня поплатиться. Но это не так. Он улыбается. Искренне улыбается.

— Ты на меня не злишься? — спрашиваю я, бессознательно заламывая руки под одеялом. Со злостью я могу справиться. Но с этим — чем быоно ни было — я черт возьми не имею понятия, как справляться.

— Нет, — отвечает он. — Я чувствую себя лучше, чем когда-либо за последние годы. Но, возможно, это всё ещё следы наркотика в моем организме.

Затем он смеется, и мои глаза расширяются от удивления. Он смеется в такой момент? Может, морфин подействовал на него сильнее обычного.

— Тогда останься, — говорю я, прежде чем успеваю себя остановить. — Останься здесь со мной.

— Ты же знаешь, я должен идти, Адриенна, — говорит он, подходя ближе к кровати и застегивая рубашку до самого верха. — Ты знаешь каждый мой шаг еще до того, как я его сделаю.

— Нет, — я качаю головой. — С тобой я всегда на ногах.

— Разве? — говорит он, бросая взгляд на пустые места на кровати, где должны быть мои ноги.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — говорю я, но не могу удержаться от нервного смешка из-за иронии его слов.

— Скажи мне, что я сейчас буду делать, — говорит он, понижая голос так сильно, что я чувствую это дрожью по ногам, вплоть до пальцев, которых больше не существует.

— Ты сядешь в машину и поедешь прямиком в офис. Затем скажешь секретарю забронировать столик для неоправданно дорогого ужина с твоей женой. Позже ты трахнешь её, зевнёшь, уснёшь, а на следующий день проделаешь всё это снова, — отвечаю я.

— А потом что? — спрашивает он, наклоняясь еще ближе.

— Я не знаю.

— Нет, знаешь. Ты знаешь, что я вернусь к тебе. Снова и снова. Каждый раз. — Он поднимает руку и проводит пальцем по спинке моего носа. — Но в этот раз ты хотела, чтобы я остался. Ты действительно хотела, чтобы я остался. — Я кусаю губу, потому что не хочу сказать то, о чем потом пожалею. — Ты победила.

— Но ты уходишь, — шепчу я.

— Ты всё равно победила, — с улыбкой говорит он, а затем прижимается губами к моему виску. — Я признаю поражение.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Дориан

Мы с Селеной разыгрываем примерную пару несколько дней.

Я делаю ей сюрприз — новую машину в день её возвращения из Калифорнии. Это тёмно-зеленая Audi, и она, кажется, довольна. Мы не говорим о том, что она видела в Локвуде. Мы вообще мало о чем говорим. Мы продолжаем жить, как будто ничего не случилось, но ни один из нас ничего не забыл.

В субботу мы присутствуем на свадьбе дочери сенатора штата. Селена разыгрывает удивление от того, что я вспомнил об этом, словно ожидала, что я всё отменю, но я не доставляю ей такого удовольствия. Я наряжаюсь в костюм и галстук без единой жалобы. Я предлагаю ей руку, как и подобает мужу. Она улыбается и берет её.

Прием масштабный и роскошный. Подают икру, за которой следует обед из трех блюд. Вечер кажется бесконечным. Мы двигаемся вместе, как властная пара, которой нам было суждено стать, общаясь с публикой. Я чувствую на себе чужой взгляд еще до того, как замечаю её, и мгновенно понимаю: она здесь. Надеюсь, она пришла сюда не только ради того, чтобы повидаться со мной, но у меня есть предчувствие, что именно за этим. Я слегка поворачиваю голову вправо, скользя взглядом по толпе, пока не замечаю мелькнувшие рыжие волосы. Она вся в чёрном и в солнцезащитных очках посреди переполненного бального зала. Волосы распущены по плечам, а не уложены и не убраны с шеи, как обычно. На ней нет помады, а губы кажутся тонкими и поджатыми. Я не хочу иметь с ней дело, только не сегодня. Она больше не представляет пользы, а её присутствие стало нежелательным.

— Это что, Джессика Стоктон-Хамина? — произносит Селена, даже не утруждая себя тем, чтобы перейти на шепот. Она пытается звучать скучающе, но за её словами я слышу яд. Она всё ещё думает, что я запал на Джессику, и, признаюсь, Джессика привлекает к себе больше моего внимания, чем мне бы хотелось. Я был с ней жесток, и выглядит она изрядно потрёпанной. Впрочем, я не чувствую себя виноватым. Она должна была понимать, что Адриенна не вернется домой. Она должна была понимать, что больше нечего раскапывать. Она должна была сдаться. — Выглядит так, словно пропустила визит в салон красоты. Я вижу седые волосы, — говорит Селена, и в её голосе сквозит радостное злорадство.

Я игнорирую её и продолжаю пожимать руки, бездумно благодаря спонсоров фонда моей матери. Джессика подходит ближе. Я скалю зубы, стараюсь держать мышцы расслабленными и концентрируюсь на паре, стоящей передо мной. Мистер и миссис Бруин Вон, которые были достаточно близкими друзьями моих родителей, чтобы посещать их свингерские вечеринки во времена моей юности, заслуживают моего внимания. Я веду с ними бессмысленную светскую беседу, но все мои мысли заняты приближающейся рыжеволосой.

Наконец Воны идут дальше, и я улыбаюсь следующей паре — китайскому миллиардеру и его красивой молодой жене. Прежде чем я успеваю поздороваться по-китайски, Джессика Стоктон-Хамина бросается вперед и встает прямо перед ними.

— Мне нужно с тобой поговорить, — говорит она, и я слышу, как дрожит её голос.

Интересно, она под чем-то? Уверен, миорелаксанты и транквилизаторы ей не в новинку.

— Позвони моему помощнику, — говорю я, отводя взгляд. — Назначь встречу.

— Мне нужно поговорить с тобой прямо сейчас, — шипит она.

Она хватает меня за руку, и я опускаю взгляд на её бледные пальцы, вцепившиеся в мой чёрный пиджак от смокинга.

— Надо же, Джессика, удивлена видеть тебя здесь, дорогая, — воркует Селена рядом со мной. — Какой... интересный образ.

Мы оба игнорируем Селену, пока я заставляю себя посмотреть Джессике в лицо. Я не хочу уделять ей всё свое внимание, но знаю, что это единственный способ заставить её уйти без скандала. Она должна чувствовать, что её слушают. И мне нужно, чтобы она тоже меня услышала.

— Ты мне должен, — говорит она. — Я хочу то, что ты мне обещал.

— Это свадьба. Немного грубо вести себя так странно и отвлекать внимание от невесты, — с легким смешком произносит Селена.

— Заткнись на хрен, Селена, — огрызается Джессика. Я бросаю взгляд через её плечо и нахожу в толпе Брайана. Он не слишком далеко, весь в черном, сливается с гостями. Это то, что он умеет лучше всего. У меня такое чувство, что скоро он мне понадобится. Я ловлю его взгляд и киваю. Он начинает двигаться к нам, медленно, но верно. — Я хочу Адриенну, — требует Джессика, и при звуке её имени я сжимаю кулаки.

— Никакой Адриенны больше нет, — говорю я, сохраняя тихий, но твердый голос.

— Её часть. — Джессика поднимает руку и снимает солнечные очки. Глаза у неё налиты кровью и безумны, и я мгновенно понимаю: договориться с ней или очаровать её не выйдет. Возможно, я совершил ошибку, показав ей кость голени. Надо было просто показать расплавленную камеру. Этот осколок кости — бесценное сокровище. Естественно, Джессика тоже его захотела. — Она принадлежит мне, и я хочу её вернуть.

— Адриенна мертва, — твердо произношу я. Я чувствую на себе взгляд Селены.

— Она бы хотела, чтобы то, что осталось, досталось мне, — говорит Джессика, повышая голос. Достаточно громко, чтобы окружающие могли услышать, о чем она говорит. — Она бы не хотела быть одна. Она бы хотела быть со мной.

— А с чего бы ей хотеть быть с тобой? — спрашиваю я, хоть и понимаю, что это жестоко. — Она не хотела быть с тобой при жизни.

— Отдай её мне! — кричит она. — Ты мне хотя бы это должен. Ты мне должен! — Брайан внезапно оказывается рядом с ней, и я киваю ему. Он обхватывает её за талию, и она отталкивает его. — Не трогай меня!

— Миссис Стоктон-Хамина, рад снова вас видеть, — невыразительно произносит он так тихо, что я едва его слышу. Он сохраняет лицо пустым, ничего не выражающим. Он непревзойденный профессионал, и мне в миллионный раз приходит в голову, как же мне повезло, что он работает на меня. Делаю мысленную пометку выделить ему еще больше опционов на акции, как только вернусь в офис.

Джессика копается в сумочке и что-то достает. Сначала я не вижу, что это, но затем она отталкивает Брайана и поворачивается к толпе. Она поднимает вверх лист плотной бумаги, и я понимаю, что это фотография Адриенны.

— Это моя дочь! — выкрикивает она, и почти все взгляды в зале обращаются к ней. — Мою дочь убили, и всем плевать. Вас всех заботят только ваши дурацкие вечеринки, ваша дурацкая политика и ваши дурацкие деньги!

По толпе прокатывается волна шепота, и я стискиваю челюсти. Завтра это наверняка попадет на шестую полосу светских новостей, если только я немедленно не позвоню своему пиарщику. Меньше всего мне нужно, чтобы на смерть Адриенны пролилось больше света. Адриенна должна оставаться забытой. Она должна оставаться мертвой.

— Господи Иисусе, — произносит Селена, пока Брайан шепчет что-то Джессике на ухо и уводит её. — Она совсем спятила.

— Она не спятила, — отвечаю я, пока Джессика кричит и проклинает Брайана за то, что тот к ней прикасается. Он игнорирует её протесты. Тащит её сквозь толпу, а люди расступаются и отходят в стороны, словно не хотят к ней прикасаться или находиться рядом. Будто её эмоции заразны. Этим людям не по нутру излишние эмоции. Им не нравится, когда всё становится слишком грязно. Мне, честно говоря, тоже. Её маленькая сцена немного подпортила вечеринку, но позже они все будут над этим смеяться.

Я достаю телефон и отправляю короткое сообщение Брайану. Я велю ему проводить её до дома и не оставлять сегодня одну. Она нестабильна, и я знаю, что отчасти в этом моя вина. Я чувствую за неё ответственность, хотя она для меня никто.

Рядом со мной Селена наклоняется и поднимает что-то с пола. Я поворачиваюсь к ней как раз вовремя, чтобы увидеть, как она смотрит на фотографию Адриенны, которую выронила Джессика. Это фотография Адриенны с гала-вечера Хамина в Метрополитен-музее. В одну из последних ночей её жизни, по крайней мере, так считает весь мир. Она не смотрит в камеру фотографа — на самом деле, она выглядит так, словно пытается сбежать от пристального внимания объектива. Её рука прижата к груди, словно она пытается защититься от чужих взглядов. Волосы тёмным ореолом обрамляют её лицо, губы приоткрыты, словно слово вертится на кончике языка.

Интересно, фотография была сделана до того, как я её трахнул, или после. Моя прекрасная Адриенна. В море павлинов она была колибри, упархивающей при первых признаках неприятностей. Больше она никуда не убежит. Не спрячется. Она заперта в моей клетке, и именно там она и останется.

Селена смотрит на меня, но я не могу оторвать взгляд от фотографии. Я хочу забрать её, но не хочу выхватывать её у Селены. Я не хочу, чтобы она знала, насколько сильно мне её хочется. Поэтому я отворачиваюсь и тянусь к ближайшему гостю. Я приветствую их и делаю вид, что всё в порядке. Делаю вид, что Джессика только что не устроила сцену, а Адриенны не существует.

Вечеринка возвращается в нормальное русло, медленно, но верно. Я знаю, что выходка Джессики станет горячей темой в ближайшие дни, но не думаю, что будут обсуждать Адриенну. Что касается всех присутствующих, бедная мёртвая девочка — не тема для светской беседы. Джессика Стоктон-Хамина, однако, вполне жива. Она — честная добыча.

Я запираю всё это внутри и забываю о случившемся на остаток ночи. Селена, кажется, делает то же самое: держится рядом со мной, смеется, когда смеюсь я, и вторит моим любезным речам, обращенным к гостям. Она так легко играет роль идеальной жены. Она сногсшибательна, она не болтает лишнего и вписывается в общество идеально, потому что именно так её и воспитали.

Раньше я ценил в ней эти качества; сейчас всё, что я чувствую — это нетерпение. Я с нетерпением жду той жизни, которая у меня будет, когда я заполучу Адриенну в своё полное безраздельное пользование. С нетерпением жду времени, когда смогу проводить с ней столько ночей, сколько захочу, и никто не будет задавать мне вопросов. Жду не дождусь, когда моя жизнь станет такой, какой она должна была быть всегда. Моя идеальная жена с этим не сравнится.

Только когда мы оказываемся в машине по пути домой, Селена выпускает коготки.

— Что ты должен Джессике Стоктон-Хамине? — спрашивает она обманчиво пресыщенным голосом.

— Мм? — бормочу я, прокручивая электронную почту в телефоне, словно мои мысли не витают где-то далеко.

— Она сказала, что ты ей что-то должен, — бормочет Селена, проводя пальцами по теннисному браслету с бриллиантами на запястье.

— Понятия не имею. Ты же её видела. Она была сама не своя, — отвечаю я, лениво закидывая ногу на ногу.

Селена некоторое время играет со своим браслетом, гул дороги под нами — единственный звук в салоне.

— Что ты пообещал Джессике? — спрашивает она. — Что ты ей пообещал такого, что так её разозлило?

— Тебе действительно так хочется это знать? — невыразительно произношу я. — Это не очень приятная история.

— Да, — говорит она. — Рассказывай.

— Я пообещал помочь в поисках останков Адриенны, — отвечаю я, решив скормить ей крупицу правды. Если я выдам ей крохи, она будет более удовлетворена. Я презираю играть с ней в эти дурацкие маленькие игры, но пока у меня нет выбора. — Я отправил в Турцию команду, и они осмотрели место взрыва. Они нашли её камеру и... кое-что ещё.

— Кое-что ещё? Например?

— Кости. Кровь. Внутренности. — Я поворачиваюсь к ней как раз вовремя, чтобы увидеть, как по её лицу проскальзывает отвращение.

Селена не хочет думать о миленьких девочках, которых разрывает на куски. Она не хочет знать обо всем остальном, что мои люди нашли на месте взрыва. Детская одежда, покрытая пеплом и кровью. Разбитые кофейные чашки и наполовину обгоревшие книги вперемешку с ошметками кишок и мозгов.

— Что ты попросил взамен? — спрашивает Селена, потому что знает меня слишком хорошо. Она знает, что я никогда бы не совершил такой поступок по доброте душевной.

— Я захотел посмотреть, как Брайан её трахнет, — отвечаю я, снова выдавая ровно столько правды, чтобы она не смогла раскусить меня. У Селены отваливается челюсть, и я понимаю: я сказал ей нечто настолько мерзкое, что она просто обязана в это поверить. — Это была больная игра, — говорю я, признавая правду. Я получил от этого то, что хотел, так что мне не на что жаловаться, но я знаю, что это было ненормально. Всё, что я сделал с момента этого несчастного случая с Адриенной, балансировало на темной стороне порока. На данном этапе не осталось черты, которую я бы не перешагнул.

— Джессика на это согласилась?

— Ей были не совсем ясны условия нашего соглашения.

— Ты просто невероятен. — Моя жена качает головой и фыркает, усмехаясь. — Никогда не пойму твоей одержимости этой семейкой.

— Никакой одержимости нет, — холодно отвечаю я.

— Мне кажется, ты стал слишком неаккуратен в своих действиях, — говорит она. — Все на сегодняшнем вечере будут гадать, какая у тебя связь с Джессикой. Они начнут болтать. И тогда всё, что я буду слышать — это шепот за спиной.

— И? — Я слегка пожимаю плечами, хотя ситуация далека от пустяковой.

— И? И мне не всё равно! — кричит она, и я стискиваю челюсти от удивления, вызванного её вспышкой. Эта ситуация становится утомительной. Невероятно утомительной. — Я не позволю делать из себя дуру. — Она делает глубокий вдох, казалось бы, успокаиваясь. — Я приняла решение.

— И какое же?

— После Рождества я хочу, чтобы мы начали пытаться завести семью. К этому времени в следующем году я хочу быть беременной. И ты бросишь кокаиновую шлюху, бросишь проституток и будешь хорошим отцом. И ты будешь приходить домой по ночам. Каждую ночь. — Она резко кивнула. — Вот чего я хочу.

— И кто теперь играет в больные игры? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что она не играет. Она абсолютно серьезна. — Ты не хочешь ребенка.

— Нет, хочу. Всегда хотела. И ты мне его дашь.

— А если не дам? — спрашиваю я, сохраняя свой тон максимально ровным.

— Я перееду за город, в особняк, — говорит она.

— Чушь собачья, — отвечаю я. Ни за что она не запрет себя в изоляции в особняке просто ради того, чтобы что-то доказать. Она злится на меня, но она не настолько упряма.

— Я забеременею, хочешь ты того или нет, — произносит она так легкомысленно, что я понимаю: на этот раз она говорит правду. — Я хочу ребенка и я его рожу. Ты не сможешь менять мои планы только из-за того, что слишком увлекся своими извращенными игрушками.

Я поворачиваюсь и долго смотрю на неё, пытаясь решить, как ответить и стоит ли отвечать вообще. Она думает, что одержала верх, поэтому я решаю позволить ей так думать. Пока что.

Она тянется к своему клатчу и со щелчком открывает его. Я смотрю, как она достает из сумочки сложенную фотографию Адриенны. Мне стоит неимоверных усилий не потянуться и не вырвать её из её пальцев. Она медленно разворачивает её, и я сжимаю руку в кулак. Грубый сгиб проходит прямо по центру фотографии, разрезая Адриенну пополам. Я хочу разгладить его и навсегда сохранить снимок в верхнем ящике моего рабочего стола. Это абсолютно иррационально, но я ничего не могу с собой поделать. Адриенна заслуживает того, чтобы быть помещенной в рамку и почитаемой вечность.

— Она мне никогда не нравилась, — тихо заявляет моя жена.

— Ты её почти не знала, — не могу удержаться я, не сводя глаз с фото.

— Я видела её несколько раз. — Селена стучит пальцем по лицу Адриенны. — Ты брал меня на похороны её отца. Помнишь?

— Конечно, помню. Её отец был очень важным человеком для моего отца.

— А что насчет неё? Она была важной? — Она спокойно смотрит на меня, пока воспоминания пробиваются сквозь мой мозг. Я помню, как прекрасно неуравновешенно выглядела моя птичка на похоронах своего отца. Я помню, как сильно мне хотелось трахнуть Адриенну в тот день, но я не мог. От этих воспоминаний я провожу рукой по волосам и тут же жалею о своём необдуманном жесте. Я никогда не суечусь. Моя жена это знает. Она поймет, что я лгу, если сейчас заговорю. Поэтому я ничего не говорю, хотя мое молчание прозвучит так же громко, как любые слова, которые я мог бы произнести. — Это Адриенна, да? — наконец произносит она. Я не отвечаю. — Та девка в твоей постели. — Она ерзает на сиденье, кожа скрипит от её движений. Я смотрю прямо перед собой, заставляя свое сердце перестать биться так быстро. Мне нужно сохранять спокойствие. Нужно сохранять хладнокровие. — Она выглядела точь-в-точь как Адриенна Хамина.

— Правда? — произношу я, медленно моргая.

— Я её видела, — говорит Селена. — Я видела, как она выглядит.

— Ты не знаешь, что видела. — Я подавляю её взглядом.

— Темные вьющиеся волосы, загорелая кожа, заурядное лицо, — отчеканила Селена. — Правда, конечностей маловато. — Она смотрит на фотографию. Я лезу в карман и нащупываю пачку сигарет, которая там покоится. Вдруг мне до одури хочется закурить, но я не хочу зажигать сигарету при ней. Это тоже будет выглядеть как слабость, нервный тик, который я не в силах контролировать. — Я видела, как ты на неё смотрел. Думаешь, я не обращала внимания, но я обращала. Я видела, как твои глаза следовали за ней по всей комнате. Видела, как ты пошел за ней в музей, как щенок за прыгающим мячиком. А теперь ты трахаешь проституток, похожих на мертвую бабу, и играешь в больные сексуальные игры с Джессикой. — Она цокнула языком. — Так не пойдет, дорогой.

— Не забивай себе голову.

У меня появляется очень нехорошее предчувствие. Добром это не кончится. Впрочем, я знал это всю последнюю неделю. Я всё откладывал составление четких планов, но теперь мне придется исправить эту ситуацию. Время строить планы настало.

— Мне это не нравится. — Она издает легкое мычание горлом. — Совсем не нравится. — Она снова проводит пальцем по лицу Адриенны.

— Мне плевать, — говорю я искренне.

Она выразительно смотрит на меня. Мой ответ её не удовлетворил. Затем, без лишних раздумий, она рвет фотографию посередине. У меня на глазах она разрывает фотографию на мелкие кусочки. Затем опускает стекло и выбрасывает все обрывки из машины, как мусор. Как будто Адриенна ничего не стоит. Кусочки на мгновение вспыхивают в свете уличного фонаря, а затем растворяются в ночи.

— Вот так, — произносит Селена с самодовольной улыбкой, поднимая стекло. — Теперь её нет.

Я чувствую, как мои губы тоже растягиваются в улыбке, вторя ей. Внезапно всё кажется таким простым. Селена не осознает, что наделала. Она не знает, что фотография мертвой женщины только что перевесила чашу весов. Селена сама предрешила свою участь. Она этого еще не знает, но скоро узнает.

Скоро.

— Да, — говорю я. — Её нет.

Адриенна

— Дориан! — Мой голос эхом разносится по комнате, а горло болит от крика, но я не могу остановиться. Он меня не слушает, что бы я ни говорила. Я сажусь и морщусь от фантомной боли в ногах. Они уже почти полностью зажили, но боль всё еще есть. Я привыкла к ней, но сейчас я не в том настроении. Я стискиваю зубы и рычу от бессилия, хватая подушки и швыряя их в ближайшего человека. Это кто-то, кого я не знаю, кто-то, кого я никогда раньше не видела, но они лапают все мои вещи. Ну, вещи, которые подарил мне Дориан. Они пакуют платья, туалетные принадлежности и всё остальное в новый набор кожаных чемоданов, игнорируя меня так, словно меня здесь вообще нет. Никто из них на меня не смотрит, даже когда я воплю и кричу. — Скажите мне, что происходит!

— Адриенна, пожалуйста, — строго произносит он с порога. Он прислонился к дверному косяку, беспечно засунув руки в карманы, словно не происходит ничего необычного. Внешне он кажется почти скучающим, но я его знаю. Он напряжен. Его мышцы натянуты, как струна. Что-то происходит, но я не знаю, что именно.

— Не надо, — говорю я, указывая на него пальцем. — Ты переселил меня в эту комнату, а теперь снова куда-то перевозишь? Зачем?

— Это не твоя забота, зверушка, — говорит он, поднося сигарету к губам, но не прикуривая. — Я пекусь только о твоем благе.

Я смеюсь, звук получается громким даже в шумной комнате.

— Срать ты хотел на моё благо с высокой колокольни, — говорю я, швыряя последнюю подушку в его сторону. Я слишком слаба, а он слишком далеко, и она приземляется в нескольких ярдах от него. Это настолько беспомощно, что даже смешно. Но это всё, что у меня есть. Он опускает взгляд на подушку, а затем снова переводит его на меня. В его глазах вспыхивает искра веселья. Мысль о том, что моё плачевное положение его забавляет, бесит еще сильнее. — Я тебе не зверушка. Я не вещь, которую ты можешь швырять туда-сюда и обращаться так, как тебе вздумается.

— Именно это ты и есть, — говорит он, и я думаю, что он шутит, но не уверена в этом.

Два месяца назад я бы решила, что он серьезен, но в последнее время он стал другим. Мягче. Заботливее. Трахая меня, он шептал мне обещания. Он оставался со мной дольше, уделял больше времени. Ну, по крайней мере, так было раньше. Две недели назад он переселил меня в эту маленькую комнатку, и его визиты практически сошли на нет. Было время, когда мне было бы насрать, как часто он приезжает, но теперь я скучаю по нему. Теперь я хочу, чтобы он был здесь. Я хочу по ночам быть в его объятиях. Мне одиноко без него. Я тоскую по нему. И это меня злит. Проблема в том, что я не уверена, на кого злюсь больше — на него или на себя.

— Я хочу вернуться в павлинью комнату, — говорю я.

— Нет. — Юмор в его глазах угасает. — Ты поедешь туда, куда я скажу, и будешь делать то, что я тебе скажу.

— А то что? — говорю я, свешивая ноги с края кровати.

— Не испытывай мое терпение, Адриенна, — произносит он, и внезапно его голос звучит таким уставшим.

Не задумываясь, я протягиваю к нему руки. Я хочу, чтобы все эти люди ушли. Я хочу остаться с ним наедине. Я хочу, чтобы он снял свою накрахмаленную рубашку, сшитый на заказ костюм и идеально начищенные туфли. Когда он в постели со мной, всё это барахло не имеет значения. Когда мы трахаемся, внешнего мира не существует. Внешний мир, который мы оба хотим забыть, перестает вращаться.

— Иди ко мне, — говорю я. — Отошли их всех.

— Прекрати. — Он вынимает сигарету изо рта и убирает её обратно.

Я опускаю руки к подолу ночнушки и задираю его на бедра. Я не обращаю внимания на грубые шрамы, потому что знаю: ему на них плевать. На самом деле, мне кажется, они ему нравятся. Мне всё равно, смотрит ли на меня кто-то ещё в комнате, по правде говоря, я уверена, что не смотрят. Что касается их, то меня просто не существует. Интересно, это потому, что я выгляжу так трагично, или потому, что он приказал им на меня не смотреть. Так или иначе, это неважно. Единственный, кто меня волнует — это Дориан, а он смотрит на меня, и только на меня. Его глаза потемнели, а лицо напряжено, словно он берет меня на слабо, чтобы я проверила его на прочность.

Я задираю подол ещё выше, обнажая темные волоски на пересечении бёдер, потому что знаю, что это сведет его с ума. Его ноздри раздуваются, и он заглатывает наживку. Он делает рывок вперед, пересекает комнату, и я кусаю губу в предвкушении. Он хватает меня за плечи и толкает обратно на кровать. Он одергивает мою ночнушку вниз, а затем нависает надо мной, вдавливая руки в матрас по обе стороны от моих бёдер.

— Почему ты обязательно должна всё усложнять? — рычит он сквозь стиснутые зубы.

— Скажи мне, что происходит, — отвечаю я, поднимая руку и просовывая пальцы под его пиджак.

— Я больше не могу держать тебя здесь. Поэтому я тебя перевожу, — мягко произносит он.

— Я хочу вернуться в павлинью комнату, — говорю я. — Кровать там удобнее. И там мне никогда не бывает одиноко.

Я вспоминаю резьбу на изголовье кровати в той большой комнате. Никогда бы не подумала, что буду по ней скучать, но это так. Всё в этой комнате более унылое, чем в моей старой. Она кажется холоднее. В ней нет домашнего уюта. Никогда не думала, что скажу это, но в старой комнате я чувствовала себя лучше. В большей безопасности.

— Нет, — он качает головой. — Мы уезжаем из этого дома. Я отвезу тебя туда, где никто тебя не найдет. В такое место, где никому и в голову не придет искать.

Мне это совершенно не нравится.

— Это как-то связано с Джессикой? — спрашиваю я, потому что обязана знать. При упоминании её имени моё сердце сжимается в груди. От мысли о том, что он может снова причинить ей боль из-за меня, мне хочется выпотрошить его, как рыбу.

— Нет, дорогая, — говорит он, поднимая руку, чтобы погладить меня по щеке. — Я позабочусь о Джессике. Не переживай за неё.

— Я тебе не верю. — Я просовываю палец в щель между двумя пуговицами на его рубашке и ощупываю его грудь. Я трусь подушечкой пальца о тепло его спрятанной кожи. Это почему-то успокаивает.

— Я больше никогда её не обижу, если только она не попытается отнять тебя у меня. Уж поверь в это. — Затем он отстраняется от меня, и я разочарованно скулю. Я хочу, чтобы его тело навалилось на моё. Я хочу, чтобы он заставил меня поверить, что заботится обо мне достаточно, чтобы избавить Джессику от своих игр. Но ему, похоже, плевать, убедил он меня или нет. — Ирина! — зовет он, и его голос грохочет на всю комнату. — Пора.

В дверях появляется Ирина, и я успеваю заметить, что она держит в руке прозрачный пузырек и еще что-то, чего я не могу разглядеть. Все мое тело цепенеет, потому что я мгновенно понимаю, что он собирается сделать. Я пытаюсь отползти назад по кровати, чтобы оказаться от них подальше, но он двигается молниеносно, наматывая мою ночнушку на кулак. Он тащит меня к краю кровати, даже когда я отчаянно цепляюсь за простыни.

— Нет! — кричу я, хотя это и бесполезно. — Даже, блядь, не думай об этом!

— Адриенна, не упрямься, — произносит он, напрягаясь в борьбе со мной.

— Я сделаю всё, что ты захочешь! — кричу я. Я отталкиваю его руки, но не могу сдвинуть его с места. — Я поеду, куда скажешь! Не делай этого!

— Доверься мне. — Он оглядывается и ловит взгляд одного из стоящих поблизости людей. — Ты. Держи её за ноги.

Я бросаю на мужчину отчаянный взгляд, но он не смотрит в ответ. Он колеблется мгновение, но в итоге ставит коробку, которую держит, на пол и делает то, что ему велят. Как только его руки касаются меня, я понимаю, что всё кончено, но не могу перестать сопротивляться.

— Пожалуйста, Дориан, — шепчу я. — Доверься мне. Я поеду тихо. Я сделаю всё, что ты скажешь.

— Так будет лучше, любовь моя, — он понижает голос в тон моему. — Я хочу для тебя только лучшего.

— Ты хочешь лучшего для себя, — отвечаю я, наблюдая, как Ирина наполняет шприц жидкостью из прозрачного пузырька.

Я дергаю бедрами, но незнакомец держит мои ноги, а Дориан удерживает меня за плечи, и я не могу отбиваться от них обоих. Я всё еще слабее их; даже мой адреналин не сделает меня настолько сильной.

— Что лучше для меня, то лучше и для тебя, — говорит он, и я знаю, что он верит в это каждой клеточкой своего существа.

Жаль только, что это неправда. Мы автономные существа, верит он в это или нет. Я его рабыня, но я не его вторая половина, сколько бы я ни играла в переодевания. Я ненавижу его. Я ненавижу его за то, что он делает это со мной. Ненавижу за то, что он причиняет боль Джессике. Я ненавижу его за всё, что он сделал, и за всё, что он когда-либо сделает.

Я кричу, когда Ирина касается моей руки. Она ещё даже не дотронулась до меня иглой, но я уже в ужасе. Ирина выглядит виноватой, но она слаба. Она никогда бы не пошла против его воли. Но я всё равно пытаюсь воззвать к её разуму.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Я не хочу. Мне это не нужно.

— Вы от этого уснете, — говорит она мне. Её голос дрожит. — Это вас успокоит.

— Я не хочу успокаиваться. Я хочу быть в сознании.

— Адриенна, — бормочет Дориан.

— Не разговаривай со мной! — кричу я и знаю, что звучу истерично, но мне плевать. Он что-то замышляет, плетёт интриги и не хочет делиться. Раньше он со мной откровенничал. Шептал мне на ухо в постели. О вещах, которые его тревожили. О делах в офисе, о которых он хотел узнать мое мнение. Воспоминания о его родителях. Взамен я подарила ему часть своих собственных воспоминаний и мыслей. Однако когда дело доходит до действительно важных вещей, он не хочет, чтобы я знала. Он хочет отгородить меня от своей жизни. Ему проще держать меня под кайфом и покладистой.

Интересно, рассказывает ли он своей жене то, о чем не рассказывает мне. Интересно, знает ли его жена лучше, чем я.

Это последняя мысль, которая приходит мне в голову, прежде чем Ирина всаживает иглу мне в вену. Морфин начинает действовать почти мгновенно. Края комнаты расплываются, а мой мозг начинает затуманиваться. Вся боль утихает, и так трудно продолжать злиться, когда чувствуешь себя так хорошо. Но я пытаюсь удержать эту злость. Я хочу помнить, как сильно я его ненавижу. Я хочу продолжать злиться. Давление на конечности исчезает, но я всё еще чувствую теплую руку Ирины на своей руке.

— Вон, — говорит он Ирине. — Чтобы твои вещи были собраны через пятнадцать минут.

Она опускает голову, а затем отворачивается.

— Ирина... — бормочу я, но слово дается с трудом. Я пытаюсь поднять руку, чтобы схватить её, но она исчезает прежде, чем я успеваю это сделать. — Я ненав... — говорю я, но затем не могу вспомнить продолжение.

Говорить слишком тяжело. Слишком тяжело держать глаза открытыми. Волны тепла и удовольствия пульсируют во мне. Я ненавижу быть под морфином, но я также обожаю это. Ничего не могу с собой поделать. Это приятно — чувствовать себя хорошо. Это напоминает мне месяцы после смерти отца, когда я пустилась во все тяжкие. Я столько всего перепробовала, чтобы избавиться от боли. И ничего не помогало. По крайней мере, надолго. Я обещала себе, что больше никогда так не поступлю, но теперь у меня нет выбора.

— Адриенна, — шепчет он, и то, как он произносит мое имя, змеей проскальзывает в мой мозг. — Отдыхай, — говорит он. — Не волнуйся. Скоро всё закончится.

Я хочу спросить его, что он имеет в виду, но не могу.

Я больше ничего не помню.

Поместье Хамина в точности такое, каким я его помню. Комнаты здесь всё такие же темные и тихие, и по ночам дом издает всё те же звуки. Он скрипит, оседает и напоминает мне о моем детстве. Обои, которые моя мать привезла из Франции, всё еще на стенах в её спальне. Теперь они выцвели и местами отслаиваются. В комнате тоже пахнет по-другому, землей и плесенью. Плющ оплетает окно в ванной и уже начал пробиваться под закрученные стекла. Каждый день, когда Ирина помогает мне забраться в ванну, я не могу не замечать маленькие зеленые почки на фоне потрескавшейся белой краски. Сначала вода течет оранжевая от ржавчины, но потом становится прозрачной и горячей. Старые трубы лязгают в стенах, пока ванна наполняется. Я сижу на краю, пока Ирина капает в воду эфирные масла, и комната тут же наполняется мягким ароматом лаванды. Она хочет, чтобы я расслабилась, но это сложно. Возвращение в дом моего детства меня не радует.

Я плакала и агрессировала три дня после того, как он бросил меня здесь, но он не вернулся. Насколько я могу судить, здесь нет камер, которые следили бы за мной круглосуточно. Здесь нет никого, кроме меня и Ирины, большую часть времени. Иногда я слышу голоса внизу, в недрах дома, но я больше никого не вижу. И бродить по дому я тоже не пытаюсь. Покидать свою спальню и исследовать увядание особняка — это совсем не то, что меня интересует. Я весь день остаюсь в постели, измотанная скучными часами, проваливаясь в сон и снова просыпаясь. Морфин помогает. У Ирины, кажется, бесконечный запас как его, так и вина. Она приносит его мне до захода солнца, а потом мы наблюдаем из окна за закатом над Гудзоном.

Дни начали сливаться в один.

Оказаться снова запертой в этом доме — это мой худший ночной кошмар, воплотившийся в реальность.

Он не приехал навестить меня ни разу. Он оставил меня гнить в этой огромной старой разлагающейся гробнице. Я не должна удивляться; на самом деле, я никогда не верила, что я ему небезразлична. Он поиграл со мной, пока ему не надоело, как я и знала с самого начала. Соскальзывая в горячую воду ванны, я шиплю от смеси боли и удовольствия. Теперь моё тело болит всегда, с тех пор как я оказалась здесь, и справляться с болью стало гораздо труднее. Горячая вода поначалу ощущается как покалывание иголок в мышцах, но потом становится лучше. Затем я чувствую, как расслабляюсь. Я прижимаюсь спиной к прохладному фарфору ванны и сползаю вниз, чтобы вода покрыла грудь. Ирина стоит рядом с ванной, словно к ней приставили наблюдателя за самоубийцей, словно он боится, что я попытаюсь утопиться. Словно мне нельзя доверять. Но в её глазах есть что-то ещё. Её зрачки расширены, и она, кажется, не может до конца сфокусировать взгляд. Она постоянно моргает и слегка покачивается, словно вот-вот заснёт.

Она снова приложилась к морфину.

— Мыло, — говорю я, не утруждая себя любезностями.

Меня раздражает, что она под кайфом. Она перекатывает голову по плечам, затем медленно тянется и берет кусок мыла с края ванны. Она опускается на колени и придвигается ко мне. Она протягивает мне этот дорогой кусок, который он привез из Франции, и я впиваюсь в него ногтями, оставляя на мягкой поверхности маленькие отпечатки в форме полумесяцев. Он думает, что даря мне такие маленькие подарки, он заставит меня забыть о том, что он со мной делает. Он держал меня похороненной и в какой-то момент захочет меня откопать. Он думает, я приму его с распростертыми объятиями, когда он соизволит вернуться, но мне плевать, сколько дорогих вещей он мне подарит. Я никогда его не прощу.

— Почему вы в таком настроении? — спрашивает она, её акцент становится более сильным и невнятным из-за опиата в организме.

— Ты знаешь, почему, — отвечаю я.

Она подползает сзади и опускает руки мне на плечи.

— Вы думаете о нём?

Она нежно проводит пальцами по моей коже, и я приподнимаюсь, чтобы она могла помассировать мне плечи.

— Нет, — говорю я, хотя это и ложь. Я прикусываю губу, сдерживая стон, который пытается вырваться из горла. Она разминает мои не получающие должной нагрузки мышцы, разгоняя по ним кровь и заставляя их проснуться. Ощущения такие же одновременно приятные и болезненные, как от горячей воды.

— Тогда о чём вы думаете?

— О морфине. Мне не нравится, в каких количествах ты его употребляешь.

— Не волнуйтесь, — произносит она с легким смешком в голосе. — Его хватит. Его всегда хватит.

— Суть не в этом. — Я вырываюсь из её рук и окунаю мыло в воду. Я быстро моюсь, хотя и не знаю, куда спешу. Мне некуда идти. Она опускает руку в воду и брызгает на меня — быстро, прежде чем я успеваю её остановить. Я удивлена её реакцией. Может, она не так сильно обдолбана, как я думала. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на неё, моё раздражение немного утихает. Полагаю, нет смысла злиться на единственного друга в мире, который у меня есть. Если мы не друзья, то я не знаю, кто мы такие. — Я не хочу морфин сегодня. И тебе тоже не стоит его колоть. — Она хихикает и снова брызгает на меня водой. Она не воспринимает меня всерьез. Полагаю, человеку в моем положении вообще трудно добиться серьезного отношения. Впрочем, как и всем остальным.

— Где вы хотите поесть? В постели или у окна?

Она заставляет себя подняться на ноги. Опирается о вешалку для полотенец, чтобы не упасть, а затем хватает одно из висящих там обвисших полотенец. Она не стирала больше недели. Плотные полотенца, которые он купил, чтобы я в них нежилась, с каждым днем становятся всё более обмякшими и затхлыми. Я наклоняюсь вперед и напрягаю мышцы, пока пальцы не касаются резиновой пробки. Я вытаскиваю затычку и смотрю, как вода закручивается вокруг стока.

Вернувшись в спальню, она одевает меня, разворачивая последнюю чистую ночнушку из комода и натягивая её через голову. Затем я откидываюсь на мягкие подушки кровати. Я снова измотана. Моя кожа всё ещё теплая и благоухает после ванны, а желудок пуст, но в этот момент нет ничего такого, ради чего стоило бы оставаться бодрствующей. Сегодня небо было серым и облачным, и весь день шел дождь. Не было великолепного заката над рекой, которого можно было бы ждать с нетерпением. Не было ничего, что делало бы этот день достойным того, чтобы его прожить. Интересно, будет ли следующий день другим. Интересно, будет ли вообще смысл жить завтра.

— Сегодня свежий хлеб. Из вашей любимой пекарни в городе. И курица, запеченная с лимоном.

Ирина всё ещё хихикает про себя, я слышу. Она по-прежнему не воспринимает меня всерьез. Она думает, что сегодняшняя ночь будет такой же, как и все остальные. Ужин, вино, морфин, постель. И, наверное, она права.

— С кем это ты разговаривала раньше? — спрашиваю я, даже не открывая глаз. — Кто приносит еду?

— Не он, — отвечает она.

— Кто-то из его людей? Тот, кому он платит за молчание, чтобы тот оставался безымянным и безликим?

— Кто-то с хорошим вкусом, — со смехом отвечает она. — Сегодня вечером они привезли шоколадный торт. Вот это был сюрприз.

— Мне плевать на шоколадный торт, — шепчу я, переворачиваясь на бок и зарываясь лицом в подушку. Наволочка пахнет моими волосами и мылом. Я помню времена, когда мои простыни пахли им и мной. Нами.

Затем, впервые за несколько недель, происходит нечто по-настоящему интересное.

Звонит телефон.

Мои глаза резко распахиваются, и я приподнимаюсь на локтях. Ирина стоит у двери как вкопанная. Мы обе поворачиваемся и с открытым от удивления ртом пялимся на телефон. Он стоит на прикроватной тумбочке и всё то время, что мы здесь находимся, от него было столько же толку, сколько от пресс-папье. Впервые я подняла и прижала трубку к уху на пятый день своего заточения, когда прошла первоначальная истерика. В ответ не было даже гудка. А теперь этот доисторический аппарат звонит так, словно работал всё это время.

— Мне ответить? — шепчет Ирина, глаза у неё круглые как блюдца. Она выглядит до смерти перепуганной. В очередной раз задаюсь вопросом, какая часть этого страха вызвана наркотиками, а какая — обстоятельствами.

— Да! — говорю я, протягивая руку.

— А как же он? — произносит она, качая головой. — Ему это не понравится.

— Ответь на этот блядский телефон! — ору я. Ничего не могу с собой поделать. Я хочу поговорить хоть с кем-нибудь. Я хочу кричать, плакать и умолять, чтобы меня выпустили из этого кошмара. Мне это жизненно необходимо. Я перекатываюсь и хватаюсь за простыни, подтягивая себя по матрасу в сторону телефона.

Она резко дергается с места и добирается до телефона быстрее меня, с силой накрывая трубку ладонью.

— Я отвечу, — говорит она. Я опускаю взгляд на телефон, сгорая от нетерпения узнать, кто на другом конце провода. Не успеваю я рявкнуть на неё, чтобы она шевелилась быстрее, как она обхватывает трубку рукой и медленно подносит её к уху. — Алло? — говорит она. Я слышу страх в её голосе. Уверена, она думает о том, как Дориан накажет её, если узнает, что она его ослушалась. Отвечать на телефонные звонки не входит в её должностные обязанности. Общаться с людьми за пределами очерченного им круга строго запрещено. Бьюсь об заклад, вся эта история махом обломала ей кайф.

Её глаза снова расширяются, когда кто-то говорит ей в ухо, а затем она швыряет телефон на кровать в нескольких дюймах от моей руки.

— Это вас, — говорит она. По моей груди начинает разливаться тепло — чёрное и густое, словно лужа разлитого машинного масла. Я знаю, что это он. Я знаю, что должна злиться, но, к моему собственному раздражению, чувствую лишь облегчение. Он обо мне не забыл. Он не оставил меня здесь гнить.

Я поднимаю трубку и прижимаю её к уху. Сначала я ничего не говорю. Хочу прислушаться. Я слышу автомобильный гудок. Слышу гул городского движения. Слышу его дыхание.

— Алло? — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Кто это?

Я слышу, как он глубоко вздыхает на том конце провода, и чувствую, как разряд чистого электричества пробегает вверх по моему позвоночнику. Я хочу наказать его за то, что он обошёлся со мной так жестоко. Хочу заставить его страдать. Надо бы бросить трубку и заставить его перезвонить. Надо заставить его доказать мне всё. Но это так трудно. Мне так одиноко без него.

— Адриенна, — произносит он, и я закрываю глаза от глубокого тембра его голоса. Почему-то он звучит так же взволнованно, как и я. Может, я просто это выдумываю, или он притворяется, но звучит это очень искренне. — Тебе больно, моя зверушка? — спрашивает он. — Маленькая мышка хорошо о тебе заботится?

— Мне плохо, — говорю я, вскидывая глаза и встречаясь взглядом с Ириной. Она всё ещё стоит возле кровати, словно ждет, что кто-то скажет ей, что делать. — Я больше не могу здесь оставаться.

— В каком смысле тебе плохо?

— Мне здесь нечем дышать. Меня тошнит. Такое чувство, будто кожа вот-вот начнет слезать клочьями, а сердце вырвется из груди, — говорю я, потому что это правда. Это звучит драматично и наигранно, но это чистая правда.

— Жить будешь, — пренебрежительным тоном отвечает он. — Ведёшь себя хорошо? — растягивая слова, спрашивает он. — Или всё ещё доставляешь неприятности?

— Хочешь знать? — говорю я, прогоняя Ирину из комнаты. Но она не двигается с места. Я хватаю подушку и слабо бросаю в её сторону. Она моргает, но не шевелится, когда подушка бьет её по бедру и падает на пол.

— Ты голодна? Ты уже поела? — спрашивает он.

— Нет. — Я переворачиваюсь на бок лицом к окнам. — Я не хочу есть. Не хочу делать ничего, кроме как спать.

— Я прислал кое-что вкусное, — говорит он, и я улавливаю в его голосе нотки чего-то, вероятно, раздражения. Раз он злится на меня сейчас — отлично. — Я позаботился о том, чтобы еда была свежеприготовленной и горячей, когда её доставят тебе. И вот так ты мне отплачиваешь? Ведёшь себя как маленький ребенок?

— А ты сам ходил из ресторана в ресторан, чтобы ее собрать? Ты сам ее привез? — Я ковыряю складку на простыне. — Ты принес ее мне на украшенном драгоценными камнями блюде и кормил с золотой ложечки?

Он фыркает, и я почти вижу сквозь телефонную трубку, как он качает головой от моих слов.

— Хочешь, чтобы я тебя баловал? — Его голос звучит ближе, интимнее. — Я бы баловал, если бы мог, — мягко произносит он. — Мне тоже всё это дается нелегко.

— Тогда скажи мне. Скажи, почему ты бросил меня здесь. Скажи мне, что происходит.

Я оглядываюсь через плечо, услышав отчаяние в собственном голосе. Я не хочу, чтобы Ирина знала, как сильно мне больно. Но её здесь нет. Я одна в комнате.

— Скоро узнаешь.

— Я хочу знать сейчас!

— Адриенна, — произносит он более резким тоном. — Ты будешь делать то, что я говорю. Ты поешь и приведешь себя в порядок. Ты позволишь Ирине заботиться о тебе. И ты не будешь доставлять проблем. Ты меня слышишь?

— Приезжай ко мне, — говорю я, уже не пытаясь скрыть свое отчаяние. — Я больше не могу здесь находиться. Разве ты не понимаешь? Я не могу здесь быть.

— С тобой там всё будет в порядке, ещё совсем недолго. — Его голос такой глубокий и ровный. Я обожаю его и ненавижу одновременно. Он думает, что всё знает. Думает, что у него есть ответы на все вопросы. Но он меня совсем не знает. Он ничего обо мне не знает, иначе он не оставил бы меня здесь.

Я отшвыриваю телефон и зову Ирину. Я кричу, пока она не приходит. Она была недалеко, так как на это не уходит много времени. Она кладет трубку без спроса, словно уже знала, что я этого хочу.

— Вы хотите есть? — спрашивает она. Я качаю головой. Сейчас я бы кусок в горло не впихнула. Мой желудок сжался в тугой узел. — Не волнуйтесь. Я знаю, что именно вам нужно, — успокаивающе произносит она.

Я не утруждаю себя спорами с ней. Я знаю, что не должна этого хотеть, но всё равно хочу. Уж лучше спать, чем бодрствовать. Лучше быть под кайфом и в отключке, чем жить такой жизнью.

Я не спорю, когда она прижимает иглу к моей вене.

Дориан

Я добрую минуту смотрю на свой телефон, прежде чем убрать его обратно во внутренний карман пиджака. Мне не нравятся противоречивые эмоции, которые этот разговор оставил в моей груди. Не знаю, чего я ожидал, набирая номер, но точно не этого. Мне не следовало звонить, теперь я это понимаю. Услышав её голос, я стал ещё более нетерпеливым. У меня возникает непреодолимое желание поехать к ней, как она и умоляла. Гораздо более сильное, чем мне хотелось бы признавать.

Но я не могу.

Это было бы ошибкой. Мои планы так близки к завершению.

Адриенна — не единственная причина, по которой я делаю то, что делаю. Она — огромная часть всего этого, но я также должен учитывать и свои интересы. Если я смогу оставаться сильным ещё немного, я получу всё, что хочу. Я чувствую, что оно практически у меня в руках. Я чувствую его тепло, но пока не могу прикоснуться. Меня беспокоит то, что ей больно, но ведь ей всегда было больно. Я сделаю всё, чтобы ей стало лучше, как только смогу. Лучше для нас обоих.

Машина останавливается перед зданием, которое я называю своим домом со дня свадьбы. Впрочем, это будет моим домом недолго. Из здания выходит швейцар и открывает мою дверь. Я бросаю взгляд на водителя в зеркало заднего вида. Я привык, что Брайан там или рядом со мной, но я отослал его заниматься моими делами. Я не люблю незнакомцев, но его нанял Брайан. В последнее время мне много чего не нравится, но приходится с этим мириться. Впрочем, ждать осталось недолго. Я уверен, что скоро услышу те новости, которые хочу услышать.

В квартире темно и прохладно; я вхожу и закрываю за собой дверь. Я чувствую в воздухе духи Селены. Кажется, они пропитывают стены, когда её здесь нет. Я прикуриваю сигарету, зная, что дым наполнит мои ноздри и заставит думать об Адриенне вместо неё. Я затягиваюсь дымом, позволяя никотину просочиться в кровь. Это почти мгновенно меня успокаивает. Ну, настолько, насколько я вообще могу быть спокоен в данный момент. Всё кажется таким близким.

Я почти могу представить себе голос Адриенны, эхом разносящийся по пустым коридорам. Я почти слышу её смех или её тихие вздохи. Я продам эту квартиру, когда всё будет сказано и сделано. Я найду новый дом для нас с Адриенной. Даже несколько домов. Один в городе и один в Европе. Квартиру в Гонконге или Дубае тоже, пожалуй, чтобы удовлетворить её страсть к путешествиям. Когда я смогу сделать это для неё, сделать всё, чтобы угодить ей, вот тогда она будет моей, по-настоящему. Как на людях, так и наедине.

С моей нынешней женой было не так сложно. Она хотела всё, что я мог предложить, хотела эту огромную роскошную квартиру, хотела держать меня под руку, пока я сопровождаю её на скучные мероприятия и неоправданно дорогие ужины. Она хотела ту жизнь, которую я мог ей предложить. Она не только хотела этого, она чувствовала, что заслужила это.

Интересно, как долго Адриенна будет сопротивляться мне. Часть меня знает, что она будет бороться со мной до самой смерти, но другая часть считает, что она находится на грани капитуляции. Мы изменились вместе. А может, изменился только я, и я просто не вижу ничего дальше своей потребности в ней. Она заставляет меня совершать поступки. Заставляет рушить собственную жизнь. Делает меня другим. Я всё ещё не понял, что это значит.

Я скидываю туфли в гостиной на марокканский ковер, а затем наливаю себе скотч. Я плюхаюсь в одно из кожаных кресел, которые родители Селены подарили нам на свадьбу. Я никогда не сутулюсь, но сегодня ничего не могу с собой поделать. Кресло большое и удобное, хотя и немного жестковатое. Оно — часть гарнитура, но ни одно из них никогда не используется по назначению. Мы редко принимаем гостей дома. Селена всегда в разъездах по выходным, а я обычно прихожу домой поздно, иду прямиком в душ, а затем спать. Мы словно те пресловутые корабли, расходящиеся в ночи. Мне это всегда нравилось.

Но когда я сижу здесь в темноте с наполовину выкуренной сигаретой в зубах, я бросаю взгляд на соседнее кресло. Я могу представить, как моя Адриенна свернулась там калачиком, накрыв бедра мягким пледом, с темными волосами, рассыпанными по плечам. В ночной рубашке или в чем-то другом, легком и шелковистом. Она захочет, чтобы я приходил домой каждую ночь. Она захочет, чтобы я спал рядом с ней, трахал её и рассказывал о том, как прошел мой день. Ей будет плевать на всё это дерьмо. Ей будет плевать, откуда эта мебель и сколько она стоит. Ей будет плевать, что думают соседи о нашем декораторе или что думает жилищный комитет о наших финансах.

Адриенна была бы счастлива и в какой-нибудь глиняной хижине, спала бы прямо на полу. Впрочем, она всегда поглядывала бы на дверь, в сторону других укрытий в этом мире. Не думаю, что я уже излечил её от этого — её склонности к побегам. Сейчас она зависит от меня, но в то же время полна обиды, потому что считает, что я украл её свободу. Я это исправлю.

Когда всё наконец уладится, я твердо намерен сделать её счастливой. Мне не нравится, насколько она недовольна сейчас в поместье Хамина, но это временно.

Всё это временно.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Дориан

Я замечаю пламя, как только мы добираемся до вершины холма. Небо темное, но языки пламени подсвечивают густой черный дым, устремляющийся ввысь. Это выглядит почти нереально. Похоже на кино, на сцену, которую я смотрю из кресла в зрительном зале. Не может быть, чтобы поместье Хамина горело. Это просто невозможно. Адриенна там, внутри. Адриенна не может ходить. Она не может бежать. Она беззащитна перед огнем.

— Гони, — бросаю я, не раздумывая. — Быстрее.

Машина резко рвется вперед, пока Брайан мчит к поместью. Я кладу руки на ручку двери и жду. Соблазн выпрыгнуть из машины на ходу велик, но я понимаю, что в этом нет никакого смысла. Мне кажется, будто мы двигаемся в замедленной съемке, хотя мы несемся по извилистой проселочной дороге. На мили вокруг ни души. Пожарным и скорым потребуется время, чтобы добраться сюда. Сердце дома превратится в тлеющую кучу пепла еще до того, как кто-нибудь сможет потушить пожар.

Адриенна будет мертва.

Гравий летит из-под колес, когда мы на огромной скорости огибаем извилистую подъездную дорожку и вылетаем к фасаду дома. В воздухе тяжело висит токсичный запах дыма. Пламя еще не охватило нижний этаж дома. Я мгновенно понимаю, что это Адриенна устроила пожар. Она умоляла меня не оставлять её. Но я не послушал. Мне нужно было сделать всё по-своему. Я делал всё это ради неё, ради нас, но она не могла этого знать. Я твердил себе, что она не должна знать, как далеко я готов зайти ради неё. Я не хотел, чтобы она знала, какую огромную власть имеет надо мной. Теперь она может никогда этого не узнать.

Два быстрых удара ногой — и гнилой деревянный забор, ведущий на задний двор поместья, поддается. Я прорываюсь сквозь него, спотыкаясь на каменистой тропинке. С силой приземляюсь на правое колено, но заставляю себя подняться.

— Дориан! — слышу я крик Брайана мне вслед, но не останавливаюсь.

Я с размаху бьюсь плечом в дверь и чувствую, как она содрогается. Бью снова и снова, игнорируя боль. Наконец дерево с треском ломается, и дверь распахивается. Я закрываю лицо рукой и врываюсь внутрь, прорываясь на кухню. Вокруг кромешная тьма, и я не знаю дороги. Дым такой густой, что мне трудно дышать, но я не останавливаюсь. Я должен увидеть её.

Пробираясь вверх по лестнице, я чувствую запах собственной горящей плоти, но продолжаю идти. Я чую и её запах тоже, даже сквозь этот дым. Я слышу, как в темноте она зовет меня. Когда я, наконец, открываю нужную дверь, я понимаю это мгновенно. В центре комнаты стоит большая кровать. Она объята пламенем, и сердце замирает у меня в груди. Я бегу к ней, несмотря на невыносимую боль. Я знаю, что огонь пожирает меня заживо, но мне всё равно.

Только она имеет значение.

На кровати лежит нечто черное, истощенное и скорченное. Я знаю, что это она. Я забираюсь на матрас, спотыкаясь и падая. Я вижу её волосы, опаленные огнем, и руки, скрюченные, как когти. Её пальцы обгорели до костей, но я подношу их к губам. Я целую пепел, чувствуя её вкус в последний раз. Я чувствую, что тоже умираю, и в этом нет умиротворения. В этом нет ни капли покоя. Я бы закричал, но не могу. В то мгновение, когда мир погружается во тьму, я чувствую её пальцы в своих волосах. Я чувствую, как её тело становится мягким, как плоть снова нарастает на её костях. Я не могу обнять её, потому что моих рук не существует. Моих ног не существует.

Не существует ничего, кроме неё.

Пробуждение от этого сна мучительно.

Я резко сажусь, едкий запах дыма всё еще стоит у меня в ноздрях. Я всё еще в квартире, в своем кожаном кресле. Я не в поместье Хамина. Никакого пожара нет, твержу я себе. Адриенна не мертва.

— Блядь, — бормочу я, замечая, что между пальцами всё еще дымится окурок.

Я бросаю его в свой стакан из-под скотча, и он с шипением гаснет в растаявшем льду. Я откидываюсь на спинку кресла, прижимая руку к груди.

Это был кошмар, а не реальность, но отмахнуться от него трудно.

Когда сердцебиение приходит в норму, я выключаю весь свет и иду в спальню. Я долго стою под душем, а потом ложусь в постель, стараясь не думать о сцене из сна. Чувство ужаса оседает где-то под ложечкой, и я не могу от него избавиться.

Утром я вымещаю свое раздражение на беговой дорожке, бегу, пока не начинаю задыхаться, весь мокрый от пота. Отправляюсь в офис, пытаясь сохранить видимость нормальной жизни. Я хочу, чтобы люди видели, как я занимаюсь своими делами. Хочу быть занятым настолько, насколько это вообще возможно. Вечером я иду на ужин в ресторан. Ужинаю в одиночестве, думая о тех ужинах, которые мне еще предстоят, об ужинах, которые я разделю с Адриенной.

Звонок раздается лишь на следующее утро.

Я сижу на заднем сиденье машины по пути на работу, когда телефон вибрирует у меня в кармане. Я лезу в карман и достаю его. Неизвестный номер, но я всё равно отвечаю, не зная наверняка, тот ли это момент, когда моя жизнь официально изменится, или нет.

Тот самый.

— Могу я поговорить с Дорианом Армстронгом? — произносит голос на том конце провода.

Женский голос, твердый и лишенный эмоций. Я его не узнаю.

— Это я, — говорю я.

— Вы супруг Селены Бартелл Армстронг?

— Да, — отвечаю я. Мир за окнами машины словно замолкает. Я больше не слышу автомобильных гудков или шума транспорта. Кажется, будто весь Нью-Йорк ждет этих слов не меньше моего. — Это моя жена.

— Мне жаль, что приходится сообщать вам это по телефону, — говорит женщина, и сердце у меня в груди замирает. — Но эта новость скоро попадет в СМИ, и моя обязанность — первыми уведомить ближайших родственников.

— Какое это имеет отношение к Селене? — спрашиваю я, хотя и так всё знаю.

— Мне очень жаль, сэр, но ваша жена погибла вчера поздно вечером в автокатастрофе.

— Что? — говорю я, хотя расслышал всё кристально ясно. — Вы можете повторить?

Мне просто хочется услышать это снова.

— Селена, ваша жена. Она мертва.

— Она в Калифорнии, — произношу я так, словно ничего не понял. — Она поехала навестить родных.

— Да, сэр. Она погибла здесь, в Напе. — Женщина вовсе не кажется растерянной от необходимости сообщать подобные новости. Интересно, сколько раз ей приходилось это делать, скольким семьям она уже звонила. — Это была авария с участием двух транспортных средств. Она столкнулась с грузовиком на двухполосном шоссе. Мы сейчас допрашиваем второго водителя, но пока неясно, будут ли выдвинуты обвинения.

Она говорит что-то еще, рассказывает новые подробности об аварии, но я перестаю её слушать. Это было быстро. Она ушла быстро. Это то, о чем я просил, и я это получил.

— Спасибо, — говорю я и кладу трубку.

Когда я приезжаю на работу, я уже чувствую на себе пристальные взгляды. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем узнают все. Ответ на этот вопрос не заставляет себя долго ждать, как только я включаю мониторы в своем кабинете. Лицо Селены уже пестрит во всех национальных новостях. Это наша свадебная фотография, но моего лица не видно. Она улыбается, её глаза сияют, а солнце светит из-за её волос, отчего фата выглядит почти как нимб за её головой.

— Селена Бартелл Армстронг, дочь Роджера Бартелла, владельца всемирно известной винодельни «Bar None Winery», ехала на север, направляясь в семейный дом в Дир-Парке, когда поздно вечером в пятницу попала в смертельную аварию. — Телевизор надрывается от мрачных новостей. — Водитель грузовика предположительно уснул за рулем и выехал на встречную полосу, что и стало причиной аварии со смертельным исходом.

Они показывают стоковые кадры с автомобильными обломками посреди дороги и машинами скорой помощи. Затем начинается реклама, и звездный час Селены окончен. Я рад, что мое имя в этом не прозвучало, но это лишь вопрос времени, когда начнется этот рой, а друзья и родственники полезут изо всех щелей, чтобы выразить свои соболезнования.

Я невольно вспоминаю день нашей свадьбы, как наши отцы пожали друг другу руки, словно заключали деловую сделку, а на ней было платье за тридцать тысяч долларов и выглядела она на миллион баксов. В другой вселенной, возможно, мы могли бы быть счастливы. В другой вселенной, возможно, у нас появился бы ребенок, и мы навсегда переехали бы за город. Может быть, мы проводили бы праздники в Напе с её семьей, смеялись бы вместе и держались за руки. Может быть, мы любили бы друг друга.

К сожалению, пик наших отношений пришелся на день свадьбы.

В дверь негромко стучат, и в кабинет входит Брайан. Я бросаю на него взгляд и перехватываю его глаза. Его не было последние несколько дней, он устраивал всё так, чтобы смерть Селены прошла без сучка и задоринки. Найти водителя, готового устроить аварию, было непростой задачей. Пока что, похоже, всё увенчалось успехом. Брайан никогда не расскажет мне никаких других грязных подробностей, а я никогда о них и не спрошу. В этих словах нет никакой нужды. Важно лишь то, что дело сделано. Он пересекает комнату и кладет руку мне на плечо. Я не отстраняюсь от его прикосновения. С этого момента всё сводится к тому, чтобы играть роль скорбящего мужа. Устраивать шоу для всех, кто будет смотреть. Я, конечно, с этим справлюсь. Я помню, каково это — чувствовать горе. Прошли годы с тех пор, как умер мой отец, но я знаю, что могу вновь вызвать эти чувства с минимальными усилиями. Я подавил их, но они никуда не исчезли.

Я буду оплакивать Селену, но всё равно это похоже на первый день всей моей оставшейся жизни.

Не могу дождаться, когда она начнется по-настоящему.

Следующие полторы недели проходят в лихорадке, так как внезапность смерти Селены вынуждает меня планировать поминальную службу в Нью-Йорке, а также присутствовать на самих похоронах в Калифорнии. Для неё будет лучше всего покоиться в Калифорнии, и я лишь для отвода глаз привожу пару ленивых аргументов в пользу того, чтобы перевезти её обратно в Нью-Йорк. Я знаю, что её отец никогда этого не допустит, поэтому не настаиваю. Кроме того, это не в моей компетенции. У Селены было много друзей на восточном побережье, но в душе она всегда оставалась девчонкой с западного.

Самое главное — моя жена больше мне не принадлежит. Я вполне доволен тем, что возвращаю её семье. Стоя у могилы и наблюдая, как её гроб цвета шампанского опускают в землю, я невольно жалею о том, что всё должно было закончиться именно так. Однако я знаю, что Селена никогда бы меня не отпустила. Она бы не исчезла без лишнего шума, как Кора. Она бы настояла на стрельбе из всех орудий. Для неё я был не просто мужем. Я был для неё трофеем, знаком того, что она выиграла в эту жизнь. При разводе она дралась бы со мной не на жизнь, а на смерть.

Возможно, это всего лишь удобное оправдание тому злу, которое я совершил.

Я улетаю обратно в Нью-Йорк как можно скорее и чувствую, как бремя становится легче, едва самолет касается посадочной полосы в аэропорту Кеннеди. Приезжают её родственники и забирают её вещи из квартиры, и по большей части я им не препятствую. Однако, когда их грузчики пытаются забрать два кожаных кресла из гостиной, я этого не позволяю. Почему-то за дни, прошедшие после её смерти, я к ним привязался. К тому же, они в той же мере мои, что и её.

Поминальная служба проходит так же роскошно, как этого хотела бы Селена. Сотни гостей, сто тысяч долларов на одни только цветы и широкое освещение в прессе. Я не жалею средств, демонстрируя свою заботу о ней единственным известным мне способом, единственным способом, доступным таким людям, как я, — разбрасываясь баснословными суммами денег. Не думаю, что она бы одобрила выбор места, впрочем. Я выбрал собор Иоанна Богослова нарочно, должен признаться. Госпел-хор поет гимны, хотя Селена не ступала на порог церкви со дня нашей свадьбы. Я сижу в первом ряду, Брайан рядом со мной. По такому случаю явились даже мои сестры и мать. Выжившие члены семьи Армстронгов редко собираются в одном месте в одно время. Сомневаюсь, что увижу их снова еще по меньшей мере год, но публичная демонстрация солидарности в такое время имеет большое значение.

В целом, всё это испытание выматывает.

Когда толпа скорбящих рассеивается, а её семья, наконец, исчезает туда, откуда появилась, я могу, наконец, расслабиться. Впитать в себя эту тишину. Я медленно возвращаюсь к самому себе. Хожу ужинать в рестораны. Захожу в свой любимый бар выпить на ночь. Я пока не еду за город. Мне кажется, что за мной всё еще следят. Я остаюсь в городе до конца недели, покорно возвращаясь вечером в пустую квартиру, а днем отправляясь в офис и загружая себя работой.

Но я чувствую этот соблазн.

Спустя две недели и один день после смерти Селены я ужинаю в одиночестве, когда кто-то проскальзывает в мою кабинку и прерывает мою трапезу. Она не снимает солнцезащитные очки, хотя освещение в ресторане тусклое. Она выглядит блеклой и обесцвеченной, словно все краски по капле вытекли из неё, оттенок за оттенком. Гнев и боль сделали её тусклой. Но они же сделали её жестче. Боюсь, она сможет меня раскусить, увидеть всё, что я творю, насквозь. Думаю, она услышит ложь, льющуюся из моих уст. Раньше она была наивной. Думала, что всё образуется и закончится хорошо. Считала, что брак с богатым мужчиной означает идеальную жизнь. Теперь она поумнела.

Я попросил Джессику встретиться со мной здесь, и она действительно пришла, поэтому я не уверен, насколько именно она стала мудрее. Любопытство уже однажды вышло ей боком, но она всё еще достаточно зла, чтобы пренебречь этим. Я чувствую, как в её крови кипит ненависть ко мне. Она снова и снова проводит глянцевым ногтем по вене на своем запястье. Я опускаю взгляд на её костлявую руку. Вены поразительно синие под её бледной кожей.

Мне вдруг становится почти жаль, что у неё ничего не вышло. Терпеть не могу, когда красивые вещи теряют свой блеск. Когда-то она выделялась в толпе красивых людей, а теперь она лишь очередное безликое лицо на Лексингтон-авеню. Не знаю, почему она меня всё еще интригует. Однако после этой ночи с ней будет покончено. Полагаю, я обязан оставить её в покое. Я сделал достаточно. Теперь Адриенна моя. Никто ничего не сможет с этим поделать. Я об этом позаботился.

— Хотела бы я сказать, что мне жаль слышать о Селене, — произносит она, даже не утруждая себя тем, чтобы понизить голос в тихом зале ресторана. — Но мне не жаль.

— Понимаю, — отвечаю я, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Скажи ты иначе, я бы тебе не поверил.

— Я могла бы сказать, что обрадовалась новостям о её аварии, потому что это означало бы, что тебе будет больно, — сказала она, постукивая ногтем по коже. — Но ты переносишь это лучше, чем я надеялась.

— Она в земле, — говорю я, подавляя желание пожать плечами. Не хочу казаться слишком равнодушным. Хотя мне кажется, что с Джессикой я могу быть честным. А может, у меня просто слишком хорошее настроение, чтобы обращать на это внимание. Джессика теперь по ту сторону занавеса. Она ненавидит меня за то, что я с ней сделал, но, по крайней мере, мне не нужно притворяться. Я устал и не хочу продолжать этот фарс. Мы оба знаем, что я монстр, нам не нужно больше тратить время на любезности. — Может, я и всемогущ, но не настолько, чтобы предотвратить смерть.

— Особенно если ты этого не хочешь, — добавила она.

Она трет лицо рукой, и я впервые замечаю, что на ней нет обручального кольца.

— Я рад видеть, что тебе стало лучше, — говорю я, меняя тему. — Никаких криков и истерик сегодня. Это уже прогресс.

— Пока нет. — Она слегка поворачивает голову. — Где твой монстр Франкенштейна?

— Кто?

— Твой человек. Где он?

— Я велел ему остаться в машине. Подумал, что ты не захочешь его видеть, — отвечаю я. — Я пытаюсь быть тактичным.

— Я просто хочу знать почему, — говорит она. — Зачем ты это сделал? Ради забавы? Потому что получал от этого какое-то больное удовольствие? Почему?

— Да, — говорю я. — Ты была в отчаянии, и я знал, что смогу этим воспользоваться. Что я и сделал.

Она выдавливает из себя короткий смешок. Или, по крайней мере, я думаю, что это смешок. В любом случае, это горький звук, полный злобы. Я постукиваю пальцем по столу, чувствуя внезапную острую потребность закурить.

— Я не собираюсь сдаваться, — произносит она, подаваясь вперед. Она тянется рукой к лицу и снимает очки. Её взгляд жесткий, решительный. — Я хочу то, что ты мне обещал. — Её веки дрожат, и на мгновение я задумываюсь, не собирается ли она закричать и устроить сцену. А затем она меня удивляет. Она бросает очки на стол и откидывается на спинку стула. — В таком случае я хочу, чтобы ты оставил нас в покое. Хочу, чтобы ты уполз обратно в ту яму, из которой вылез, и больше никогда не смел думать ни обо мне, ни о моей дочери.

Её слова пронзают меня насквозь, и мне приходится подавить улыбку. Это так приятно.

— Я думаю о ней каждый день, Джессика, — осторожно произношу я. Разумеется, это не ложь. Я скучаю по Адриенне каждой клеточкой своего тела. Прошло слишком много времени с тех пор, как я её видел, слишком много времени с тех пор, как я лежал рядом с ней. Но я не хочу раскрывать всю глубину своих чувств к ней, какой бы эта глубина ни была. — У меня столько вопросов о ней. Не думаю, что кто-то сможет на них ответить, даже ты.

— Почему? — спрашивает Джессика, и я вижу, что она действительно сбита с толку.

Я и сам сбит с толку, но уже давно перестал задаваться вопросом, почему испытываю такие сильные чувства к Адриенне. Она просто часть меня. Так уж вышло, и так будет всегда.

— Я заинтригован, — говорю я. — Мне нравится, когда людей не так легко раскусить. К несчастью для тебя, тебя раскусить слишком просто. Могу признать, я этим воспользовался.

— Надеюсь, ты подцепишь неизлечимую болезнь, а твой хуй ссохнется и отвалится, кусок ты дерьма.

Мои глаза расширяются от тех выражений, что извергаются из её милых маленьких губок. Я сглатываю, чтобы не рассмеяться. В этой бывшей модели из Висконсина всё еще остался бойцовский дух. От осознания этого мне становится легче. Я достаю телефон из внутреннего кармана пиджака и быстро набираю сообщение. Затем кладу телефон на стол.

— Тебе повезло, Джессика. — Внезапно я чувствую приступ великодушия. — У меня есть для тебя еще один сюрприз.

— Мне не нужны никакие твои сюрпризы, ебаный психопат, — отрезает она, выпрямляясь на стуле.

Мне кажется, я замечаю легкий проблеск страха в глубине её глаз, и это меня возбуждает.

— Этот тебе понравится. — Я сцепляю руки на коленях и жду. — Обещаю.

Но она меня не слушает. Она смотрит на дверь, провожая взглядом человека, который, скорее всего, только что вошел. Мне не нужно оглядываться через плечо, чтобы понять, что это Брайан. Её лицо застывает, и я гадаю, не переживает ли она заново ту ночь в лофте, вспоминая, как Брайан был сверху, был внутри нее. Интересно, помнит ли она, как сильно она стонала. Он молча лавирует между столиками, направляясь к кабинкам в глубине ресторана. В руках у него до боли знакомая прямоугольная черная коробка из змеиной кожи.

При её виде ком собственничества подступает у меня к горлу. Я говорю себе, что сейчас не время для эгоизма, за последние несколько месяцев я был достаточно эгоистичен. Пора стать добрым хотя бы раз в жизни. Быть милосердным — не всегда означает быть слабым. Иногда это просто умный расчет. По крайней мере, именно так я себя успокаиваю, когда Брайан пододвигает коробку по столу ко мне.

— Что это? — шепчет она, хотя сама всё знает. Её глаза мечутся от Брайана к коробке и обратно.

Она думает, что это какая-то уловка, и я её не виню. Но в этот раз, в виде исключения, никакого подвоха нет.

— То, что я тебе должен, — говорю я, а Брайан тем временем делает шаг назад. Но он нас не оставляет. Он стоит рядом со мной, грозным напоминанием обо всем, что случилось после «смерти» Адриенны. В последний раз я провожу рукой по гладкой, блестящей коже. Затем толкаю её к ней и отпускаю. Она без колебаний хватает её и открывает. Её глаза расширяются, когда она смотрит на сокровище, которое я отдаю, словно она всё еще не может в это поверить. — Теперь она может быть с тобой, — говорю я, но слова застревают в горле. Это на удивление больно. — Её часть, во всяком случае. — Она кивает, и я вижу слезы на её глазах.

Ненавижу слезы.

Она с щелчком захлопывает коробку и вскакивает так резко, что стол содрогается. Она не произносит ни слова, даже не говорит «спасибо», прежде чем схватить сумку, очки и коробку. Она обходит Брайана по широкой дуге, стараясь держаться от него как можно дальше, направляясь к выходу из тусклого зала ресторана. Я не смотрю ей вслед, пока она убегает прочь, как испуганный кролик. В её победе нет никакого триумфа. Лишь здравый смысл сбежать до того, как она снова сможет всё потерять.

Я поворачиваюсь к своему напитку и допиваю его последним глотком. Брайан переминается с ноги на ногу, и я поднимаю на него взгляд. Он смотрит в пол, но я знаю, к чему на самом деле приковано его внимание. Я приказал ему следить за Джессикой с той самой ночи в особняке. Я смутно задаюсь вопросом, не беспокоится ли он о ней, и если да, то что это значит. Я встаю, со стуком опуская тяжелый стакан на покрытый белой скатертью стол.

— Иди догони её, — говорю я.

Воздух прохладный, когда я выхожу в шумную нью-йоркскую ночь. Зима уже почти на пороге, я чувствую это нутром. Ветер проносится в туннелях между зданиями и завывает. Небо затянуто облаками, и я бросаю взгляд наверх. Лишь несколько звезд светят достаточно ярко, чтобы их можно было разглядеть сквозь тучи и ореол городских огней, но этого достаточно. Приятно их видеть. Даже холод сегодня кажется приятным. Моя черная машина ждет у бордюра перед рестораном, с включенным двигателем, ровно там, где я и ожидал её увидеть. Я соскальзываю на заднее сиденье и захлопываю за собой дверь.

— Куда хочешь поехать? — спрашиваю я Джессику, которая сидит на другом конце сиденья, сжимая коробку на коленях так, будто боится её выпустить.

Она не хочет здесь находиться, но у неё нет выбора.

— У меня есть своя машина. Я могу доехать сама.

— Ты не в том состоянии, чтобы садиться за руль, — пожимаю плечами я. — Не беспокойся о своей машине. В течение часа она будет припаркована у твоего дома.

— Я могу взять такси, — отвечает она. — Мои передвижения — не твоя забота.

— Я попросил тебя встретиться со мной здесь, — говорю я. — Следовательно, твое благополучное возвращение — моя ответственность, не так ли?

Она хмурится, но больше ничего не говорит. Только упрямо смотрит в окно, всё крепче стискивая коробку.

— Отвези её домой, — командую я Брайану, который сидит за рулем. Он не отвечает, только кивает.

Ему даже не нужно спрашивать адрес. Он знает. Мы едем в тишине больше десяти кварталов, огни и люди проносятся за окнами сплошным размытым пятном. Мы застреваем на красном светофоре на Бродвее, и секунды кажутся минутами. Я понимаю, что у меня есть к ней вопрос, вопрос, который мне следовало задать давным-давно, но я не сообразил. Вопрос, на который сможет ответить только она, потому что Адриенна никогда бы не стала.

— Почему Адриенна так и не продала поместье? — Я закидываю ногу на ногу, давая понять всем своим расслабленным видом, что получение ответа не имеет для меня никакого значения, хотя на самом деле это не так. — Почему она позволила ему прийти в упадок?

— Я не хочу о ней говорить, — холодно отвечает она.

— Нет, хочешь, — говорю я. — Тебе только и хочется, что поговорить о ней хоть с кем-то. Так что говори.

— Я не хочу говорить о ней с тобой.

— А с кем бы ты предпочла? Мне кому-нибудь позвонить?

— Какое тебе вообще до неё дело? — она поворачивается на сиденье, чтобы взглянуть на меня.

Я снова поражаюсь тому, насколько сильно она изменилась по сравнению с тем, какой была год назад. Исчезла та блаженно-наивная улыбка, те тусклые, но теплые глаза. Больше она не безобидна — ни для меня, ни для самой себя. Это как-то до странности некомфортно — то, как сильно всё может измениться за столь короткий промежуток времени.

— Не думаю, что ты действительно хочешь знать ответ на этот вопрос, — гладко отвечаю я.

— Ты трахал её? — Она цокает языком. — Адриенна трахалась со многими. Сомневаюсь, что ты был для неё кем-то особенным.

Её слова производят именно тот эффект, на который она рассчитывала, но совсем не по той причине, ради которой она старалась. Тот факт, что она была в курсе сексуальных похождений Адриенны, становится для меня неожиданностью. На секунду я замираю и даю осознанию улечься в моей голове. Я твержу себе, что прошлое осталось в прошлом, но смириться с этим всё равно тяжело. Мне не нравится думать о том, с кем Адриенна трахалась раньше, и дело не только в ревности. Я ненавижу мысль о том, что она в отчаянии унижалась ради этого перед людьми, которые не боготворили её так, как боготворю я. Когда я даю ей то, чего она хочет и в чем нуждается, это сродни религиозному опыту. С кем-то другим это равносильно богохульству.

— Наши семьи тесно связаны, — произношу я, тщательно подбирая слова. — Когда ты попросила меня о помощи, я не колебался. — Я указываю на коробку, которую она крепко прижимает к коленям. — А теперь она дома. Верно? — Я пристально смотрю на неё, пока она снова не переводит взгляд на меня.

Я знаю, что ей хочется проклясть меня за то, что я заставил её пройти через такие муки ради останков Адриенны, но она не станет. Она не хочет, чтобы я снова их забрал.

— Адриенна не продала его, потому что у неё голова была не под то заточена, — наконец произносит Джессика. — Она не знала, что делать с поместьем. Поэтому она его игнорировала. В этом она была хороша.

— А что насчет тебя? Почему ты его не продала?

— Оно не было моим, чтобы продавать.

— Она его ненавидела, — констатирую я, даже не утруждая себя вопросом. — Из-за Хамины?

— Адриенна любила своего отца, — говорит Джессика, поднимая глаза, чтобы посмотреть на меня. — Мы все любили друг друга. Неужели это так сложно понять?

— Откровенно говоря, да, — отвечаю я, потому что это сбивает меня с толку.

Я всегда предполагал, что Адриенна боялась своего отца. Считал, что он её бил, или игнорировал, или относился к ней с презрением. Возможно, потому что именно так воспитывал меня мой отец.

— Там были плохие воспоминания, — говорит Джессика. — Её мать умерла в этом доме.

— После продолжительной болезни, — добавляю я, потому что я читал свидетельство о смерти Франсин Хамины.

Ну разумеется, читал. Я прочитал всё, что когда-либо было написано об этой женщине. Но старых статеек на шестой полосе светской хроники и пары журнальных разворотов недостаточно. Я хочу большего.

— Нет, — Джессика покачала головой. — Это было самоубийство.

— Самоубийство? — искренне удивляюсь я. Возможно, мне не следовало бы, но я удивлен.

Адриенна никогда не упоминала о том, что её мать покончила с собой.

— Адриенна была еще ребенком, но она уже так много видела, — продолжает Джессика, не обращая на меня внимания. — Однажды Адриенна рассказала мне, что видела, как её мать трахалась с шеф-поваром на кухне. А когда всё закончилось, эта женщина вела себя как ни в чем не бывало. Она поправила платье и спросила, когда будет готов обед. Другие шептались, рассказывая истории о том, какой красивой и остроумной была его Фрэнни, как сильно он был в нее влюблен. Но с ней всегда было тяжело. Он так рано отправил Адриенну учиться в закрытую школу, потому что она росла заброшенной и никому не нужной.

— Значит, мать Адриенны покончила с собой в этом самом доме, — говорю я себе. Теперь всё обретает куда больший смысл. Абсолютно всё.

— Зачем он тебе понадобился? — спрашивает Джессика, пока Брайан поворачивает налево на усаженную деревьями улицу в Виллидже. — Сейчас от него осталась лишь пустая оболочка.

— Я же сказал. Эта земля стоит огромных денег, — вру я.

— Ты когда-нибудь видел его? — спрашивает она, глядя в окно. — Во времена его расцвета?

— Да, — киваю я, думая о доме и, что более важно, о прекрасной босоногой девочке, которую я там встретил.

Прекрасной девочке, которая даже не подозревала, что уготовила ей судьба. И обо мне, глупом мальчишке, не подозревавшем, как эта случайная встреча изменит всё.

— После её смерти мне следовало бы сжечь его дотла, — говорит Джессика, вырывая меня из раздумий. — Она бы именно этого и хотела. — Её слова вызывают в памяти сон, который приснился мне несколько недель назад.

Я его не забыл. Он был настолько ярким. Я почти физически ощущаю жар пламени на своем лице. Мне становится не по себе. Я не могу избавиться от дурного предчувствия, которое засело у меня под кожей с тех самых пор. Я был уверен, что теперь, когда Селена мертва и похоронена, оно исчезнет. Но оно никуда не делось. Слова Джессики лишь еще больше подчеркнули, насколько прочно оно въелось в меня.

Машина плавно останавливается перед шикарным таунхаусом Джессики. Он находится в симпатичном квартале с зелеными деревьями, но её дом — единственный, погруженный в кромешную тьму. Ни единого источника света. Брайан подъезжает к обочине и паркуется.

— Больше со мной не связывайся, — произносит она. — Я не хочу видеть тебя еще очень долгое время.

Затем она выходит из машины до того, как Брайан вообще успевает вылезти с водительского места, чтобы открыть ей дверь. Я смотрю, как она спешит по ступенькам и скрывается в темном доме. Брайан не пытается последовать за ней, он просто стоит возле машины, пока она благополучно не оказывается внутри.

Мне нравится Джессика, решаю я. Нравится достаточно для того, чтобы оставить её в покое.

Пока что.

Брайан возвращается на водительское сиденье. Я чувствую, что напряжение в салоне по-прежнему висит в воздухе, даже несмотря на уход Джессики.

— Куда теперь? — спрашивает он глубоким и, как всегда, безэмоциональным голосом. Он звучит так же, но сегодня в нем есть что-то иное.

К сожалению, сейчас мне не до этого. Мой разум слишком поглощен всеми теми вопросами, которые у меня еще остались, и тем ужасом, который так до конца и не отступил со времен моего ночного кошмара. Я был твердо намерен сохранять стойкость и продержаться еще день или два. Было важно успокоить семью и друзей Селены видимостью скорби. Было важно не вести себя странно или подозрительно, но Адриенна больше не может оставаться в поместье Хамина. Мне следовало её послушать. Мне никогда не следовало запирать её в этой разваливающейся тюрьме, полной призраков и плохих воспоминаний. Пришло время ей быть со мной. Наконец-то.

— Отвези меня к Адриенне, — говорю я, потому что я ждал достаточно долго.

Мы оба ждали.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Дориан

Дорога длинная, а от моего нетерпения кажется еще длиннее. Я открываю окно и закуриваю, пытаясь успокоить нервы. Я веду себя глупо, и я это знаю. Хотя я не разговаривал с ней уже несколько недель, я знаю, что с Адриенной всё в порядке. Сначала она будет злиться на меня и заставит за это поплатиться, но она будет рада меня видеть. Она будет счастлива покинуть поместье Хамина. Я найду для нее место. Я что-нибудь придумаю. Нужно столько всего сказать, столько всего объяснить. Теперь, когда со всем разобрались, перемены наступят быстро. Она будет счастлива снова вернуться в город, говорю я себе. Она также будет счастлива быть рядом со мной. Я удивлю ее роскошными и дорогими подарками, которые ей будут не нужны, и заставлю ее объедаться изысканной едой. Я позабочусь о том, чтобы она занималась физическими упражнениями, дышала свежим воздухом и жила самой лучшей жизнью.

Для этого мне придется на ней жениться. И я планирую это сделать, когда придет время. Теперь я вдовец, свободный человек. Я пошел на столько жертв, чтобы добраться до этого момента. Теперь единственная преграда — это расстояние между нами. Адриенна покорится мне, а я сделаю всё, что в моих силах, чтобы сделать ее счастливой. Мне страшно подумать, как быстро изменилась моя жизнь, но я больше этого не отрицаю. Я покончил с этим в тот самый момент, когда отказался от Селены и своей старой жизни. Это не приносит ни утешения, ни покоя, но чувства, которые я испытываю к Адриенне, не поддаются контролю. И они никуда не исчезнут.

Я вздыхаю с облегчением, когда в поле зрения появляется зубчатая линия крыши поместья Хамина. Сон о пожаре всё еще так свеж в моей памяти, что я чуть ли не ожидал увидеть языки пламени на фоне темного неба. Но дом остается темным и нетронутым на фоне пейзажа, точно таким же, каким я его оставил. Моя нервозность улетучивается, и ее место занимает искра предвкушения. Сегодняшняя ночь — это первая ночь нашей вечности. Она всё усложнит, но оно того стоит.

Брайан выключает фары по мере нашего приближения. Он вводит код на въезде, и мы заезжаем на подъездную аллею, оставаясь незамеченными для любого, кто мог бы за нами наблюдать. Ворота со скрипом закрываются за нами, и он снижает скорость до минимума, осторожно пробираясь к дому по извилистой, заросшей подъездной дорожке. Думаю, теперь он знает эту дорогу почти наизусть. В конце концов, он бывал здесь чаще, чем я, проверяя состояние дома и своего человека, которого нанял присматривать за всем. Я никогда не встречался с этим человеком, но доверяю Брайану в выборе хороших людей. До сих пор это отлично работало.

Все окна на нижнем этаже дома темные. Лишь две полоски света пробиваются сквозь окна наверху, сквозь щели в тяжелых портьерах. Я знаю, куда смотреть, поэтому легко их замечаю. Адриенна там, наверху, я чувствую ее. Она всё это время ждала, когда я спасу ее, и вот наконец я пришел за ней.

Она будет в ярости от того, что мне потребовалось так много времени.

Брайан паркует машину сбоку от дома, рядом со входом на кухню. Он использует свой телефон как фонарик на неровной каменной дорожке, пока мы молча пробираемся к неприметному черному входу. Перед тем как войти, я бросаю взгляд на большую иву на заднем дворе, потому что ничего не могу с собой поделать. Я почти не могу поверить, что она всё еще стоит, но она там, вырисовывается темным силуэтом на фоне ночного неба. Я знаю, что за ней находится крутой обрыв и река Гудзон, мерцающая внизу. Поместье действительно стоит миллионы. Оно находится в идеальном, живописном месте. В один прекрасный день все эти заросли вырубят, и его истинная красота засияет вновь. Но это не моя проблема. В этот момент, глядя на темные просторы газона, я понимаю, что хочу избавиться от него как можно скорее. Оно мне больше не нужно, если вообще когда-либо было нужно. Единственное, что имеет значение — это женщина внутри дома. И больше ничего.

Дверь приоткрыта, когда мы подходим к ней.

— Замок заржавел, — говорит Брайан, нарушая тишину. Он осматривает замок и качает головой. — Я думал, его починили.

— И почему же нет? — спрашиваю я, приподняв бровь.

Я не привык к тому, чтобы подобные вещи упускались из виду. Брайан прочищает горло, и я знаю, что он тоже. Он распахивает дверь и входит внутрь без лишних слов, и я следую за ним. Я чувствую запах смерти в воздухе, как только переступаю порог.

В доме пахнет в основном гнилью, плесенью и разложением, и эти запахи почти перебивают его, но я всё еще чувствую безошибочный запах смерти. Это напоминает мне о том, как я стоял возле разбомбленного кафе в Турции. Брайан напрягается рядом со мной, и я знаю, что он тоже это чувствует.

— Где твой человек? — спрашиваю я, понизив голос. — Позвони ему сейчас же.

Брайан долго смотрит на меня, но потом делает то, что ему сказано. Он подносит телефон к уху, а я прохожу дальше через кухню. На столешницах громоздится грязная посуда, а также бумажные пакеты и контейнеры от всей той еды, которую я присылал. Состояние дома вызывает тревогу, а ведь я видел только одну комнату.

Я наощупь пробираюсь к лестнице для прислуги, перешагивая через мусор и грязь, усеивающие пол. Я переступал порог этого дома всего дважды. Первый раз, когда был подростком, одетым в свой лучший воскресный костюм на похоронах ее матери. Второй раз был несколько месяцев назад, когда Джессика впервые подписала купчую. Несмотря на то, что я был здесь так мало раз, я не забыл дорогу к ее комнате. Я выбрал ее для нее, потому что оттуда открывался лучший вид на задний двор и реку. Понятия не имею, какая комната принадлежала ей в детстве, тогда меня это не волновало. Сейчас кажется более важным, какая комната была ее, а какая — ее матери. В коридоре темно, но не так, как на кухне. В конце коридора горит одинокое бра, лампочка мигает, словно готовая вот-вот перегореть. Свет тусклый, но он всё равно высвечивает потертости на ковре, вздувшиеся и отслаивающиеся обои. Чем больше я смотрю на это, тем больше ненавижу себя за то, что оставил ее здесь. В спешке желая спрятать ее, я не подумал. Я не проявил заботу.

Это было ошибкой.

Дверь в ее комнату закрыта. Стоя на пороге, я понимаю, что мне страшно ее открывать. По коридору тянет прохладным воздухом, и я чувствую его кожей на шее. Внезапно я чувствую себя не в своей тарелке. Мне здесь не место, так же как и ей. Дом дикий и злой. Я слышу, как он едва слышно скрипит и стонет, когда на улице поднимается ветер. Он пуст, но воздух здесь такой же тяжелый, как в музее. Или мавзолее. Я медлю у двери, гадая, что обнаружу по ту сторону. Я говорю себе, что потребуется всего пара минут, чтобы укутать ее и отнести в машину. К утру мы вернемся в город, и она будет там, где ей суждено быть — со мной. В конце концов она простит меня, и тогда жизнь пойдет так, как ей предначертано.

Я кладу руку на надколотую хрустальную дверную ручку, медленно поворачиваю ее и толкаю дверь. Во всем этом чувствуется что-то неправильное. Я говорю себе, что сон, который мне приснился прошлой ночью, был всего лишь сном. Он родился из стресса, отчаяния и тоски. Это было следствием необходимости сохранять лицо, когда все, чего я хочу — это быть с Адриенной. Жениться на Адриенне. Жить с Адриенной. Возвращаться домой к Адриенне. С этими словами, пульсирующими в моей голове, я открываю дверь.

Я не готов к тому, что там нахожу.

Запах сильный, сильнее, чем я ожидал. Запах гниющей плоти почти вызывает у меня рвотный рефлекс, и я поднимаю руку, чтобы прикрыть рот и нос. На полу валяются мусор, старые тарелки и объедки. Разбитая тарелка валяется у плинтуса рядом с батареей, а к обоям прилипла еда. Чем она была раньше, понятия не имею. Теперь она черная, зеленая и покрытая плесенью. Одежда разбросана повсюду и висит на каркасе кровати. Я оглядываюсь, поначалу не до конца осознавая всю серьезность ситуации. Пока не понимаю, что Адриенны нигде нет. Я бреду к кровати, не обращая внимания на то, по чему ступаю. Но когда под ногой раздается хруст, я останавливаюсь и смотрю вниз. Я знаю, что это, еще до того, как смотрю, но мне нужно убедиться.

Это пустая ампула. И она не единственная на полу. Шприцы тоже усеивают грязный ковер вокруг кровати. Кровать в беспорядке. Простыни испачканы каплями темно-коричневой крови, а также едой и вином. Одеяло сдвинуто и скомкано в ногах кровати, а подушки свалены в кучу посередине. Я вижу очертания ее головы на верхней подушке. Прядь ее волос свернулась на некогда белом египетском хлопке, напоминая мне о том, что когда-то она была здесь. Но теперь ее нет.

В ванной горит свет, а дверь открыта. Когда я поворачиваюсь, чтобы заглянуть внутрь, мне требуется мгновение, чтобы осознать то, что я там вижу. Я бессознательно двигаюсь в том направлении, не уверенный, реально ли то, что я вижу. Я толкаю дверь шире, не обращая внимания на то, что запах становится тем сильнее, чем ближе я подхожу. Я говорю себе, что это не сон, хоть это и похоже на него. В конце концов, мне уже пора бы привыкнуть к смерти.

Она зажата между ванной и раковиной-тюльпаном, одна нога подвернута, а другая вытянута прямо перед ней. Ее кожа в сине-фиолетовых пятнах, а глаза похожи на молочно-стеклянные бусины. Она незряче смотрит на потрескавшийся кафельный пол. Мухи жужжат вокруг ее головы. Одна садится и ползет по ее щеке. Я натягиваю пиджак на нижнюю половину лица и приседаю, чтобы изучить ее. Совершенно ясно, что произошло. Рядом с ней валяется ампула с морфином, а в ладони зажат использованный шприц. Глядя на ее лицо, искаженное смертью, я не могу отделаться от чувства вины.

Я должен был это предвидеть.

— Блядь, — слышу я шипение Брайана позади меня.

Он не утруждает себя тем, чтобы защититься от запаха или зрелища.

— Где твой человек? — говорю я, поднимаясь.

Брайан смотрит на Ирину на полу, и его лицо не выдает никаких эмоций, которые он мог бы испытывать. Я ценю это, потому что, хотя я и не убит горем из-за безвременной кончины Ирины, я чувствую нарастающую панику в отношении того единственного человека, который должен быть здесь, но его нет. Мне нужна его холодная голова. Мне нужно, чтобы он помог мне найти ее.

— Я его еще не нашел, — говорит Брайан, понизив голос. Он знает, что дела плохи.

— Этого никогда не должно было случиться, — цежу я сквозь зубы, не зная, на кого злюсь больше — на себя, на Ирину, на пропавшего охранника или на Брайана.

Брайан отступает в сторону, чтобы дать мне пройти. Я быстро перемещаюсь по захламленной спальне, проверяя первые пришедшие на ум места. Наклоняюсь, чтобы заглянуть под кровать. Распахиваю двери шкафов и роюсь внутри. На вешалках остается лишь пара вещей, которые я ей купил, болтаясь, словно забытая одежда на веревке. Я впиваюсь руками в неношеное шелковое платье, чувствуя, как мной овладевает паника. Я заставляю себя дышать, убеждая себя, что она где-то в доме. Ей страшно, или она спит, или, может быть, она всё еще под кайфом. Понятия не имею, насколько сильно Ирина пичкала ее наркотиками. Судя по виду комнаты, они обе сидели на препаратах довольно долгое время. Узнать наверняка невозможно, пока я не найду ее.

Проблема в том, что в этом доме миллион мест, где можно спрятаться. Если она прячется.

Я плотно закрываю дверь шкафа. Я чувствую, что Брайан ждет у меня за спиной. Мне хочется избить кого-нибудь, что угодно, до крови и хруста костей, но не сейчас. Человек, которого он нанял, облажался, и я накажу его за это позже. А пока он мне нужен.

— Обыщи верхний этаж. Каждый дюйм, — говорю я, и мой собственный голос странно отдается в ушах. Звучит так, будто говорит кто-то другой, а не я. — Я беру на себя низ.

— Мы найдем ее, сэр, — говорит он, и я ему верю. По крайней мере, хочу верить.

Адриенна

Помню, я была голодна.

Я ничего не ела больше суток, а может, и двое. Было так трудно следить за временем. Я звала Ирину, но она не отвечала. Впрочем, мой голос был слабым, и я никак не могла заставить себя говорить громче. Стаканы для воды у кровати, все три, были пусты. В горле пересохло. Я была слаба, но выбралась из постели, используя всю оставшуюся силу верхней части тела, чтобы попытаться опуститься на пол как можно мягче. Я обернула испачканную ночную рубашку вокруг бедер и собрала ткань так, чтобы завязать свободный узел на подоле. Я обнаружила, что так легче передвигаться, когда ткань не слишком волочится. Я устала цепляться подолом за торчащие гвозди. Я потянулась и схватила один из пустых стаканов, пристроила его на коленях и медленно поползла в ванную.

Я жадно глотала воду, пока не поперхнулась, но она была слишком вкусной, чтобы остановиться. Я чувствовала привкус железа в воде, но мне было плевать. Вода есть вода, а я была обезвожена опиатами, которые медленно выветривались из моего организма. Вода с шумом хлестала в ванну, но я наполнила стакан еще раз, прежде чем закрыть кран. Я не могла дотянуться до раковины, так что единственной водой, до которой я могла добраться, был кран в ванной. Впрочем, жаловаться не приходилось. Я была просто благодарна за то, что вообще могла передвигаться.

Напившись вдоволь, я поставила стакан на кафель рядом с ванной, а затем взобралась на унитаз, чтобы пописать. Это было легче, чем раньше, поскольку мы с Ириной придумали систему. Она нашла где-то на территории два деревянных ящика, один выше другого. Из них получились шаткие ступеньки к унитазу. Если быть осторожной и не торопиться, я могла забраться на унитаз сама. Отсутствие необходимости полагаться на кого-то другого, чтобы сходить по нужде, было одним из немногих сносных моментов возвращения в дом моей матери.

Закончив в ванной, я переключила свое внимание на дверь спальни. Первые несколько недель Ирина держала ее запертой, но потом обленилась. Мне было так плохо, что я и так редко вставала с постели, не говоря уже о том, чтобы пытаться передвигаться по дому. В любом случае я не хотела выходить в дом. Я не хотела там находиться. Я не хотела бередить плохие воспоминания. С тех пор как я вернулась в дом, куда клялась никогда не возвращаться, я пряталась от них всех.

Но я была голодна. Впервые за долгое время. Поэтому я позволила своему желудку повести меня к двери. Открыв ее, я глубоко вздохнула, словно не зная, чего ожидаю. Всё выглядело так же, как и тогда, когда мы там жили, только более темным, тусклым и покрытым пылью. Пахло сыростью и плесенью, но сквозь всё это я чувствовала запах свежей жареной курицы. По крайней мере, мне так казалось. Я понятия не имела, который час, но солнце всё еще было в небе. Приближалось время ежедневной доставки ужина.

— Ирина! — позвала я, но мой голос был всё еще слабым.

Он почти не отдался эхом в коридоре. Я попыталась еще раз, а затем прислушалась, не раздадутся ли ее шаги. Спустя несколько мгновений я пришла к выводу, что мне придется идти дальше. Выползать в коридор было сущей пыткой, но я стиснула зубы и сделала это. Это заняло какое-то время, и я вся перемазалась, но я дотащила себя до лестницы для прислуги, которая вела прямо на кухню. Когда я остановилась и прислонилась к стене, чтобы перевести дух, я не слышала ничего, кроме биения собственного сердца. Запах свежей, вкусной еды, однако, наполнял воздух, и мой желудок сжался в ответ. Я открыла рот, чтобы снова позвать Ирину, но тут я услышала это.

Эти звуки невозможно было с чем-то спутать.

Стоны, звучавшие как смесь удовольствия и боли. Стон и скрип деревянной мебели, когда два тела двигались на ней. Я услышала мужской голос, глубокий голос, которого никогда раньше не слышала. Он что-то говорил, но я не могла разобрать слов. Затем легкий смех, смех, который я совершенно точно узнала. Я схватилась за простые деревянные перила, идущие вдоль стены, и опустилась на первую ступеньку. По привычке я старалась вести себя как можно тише. Я привыкла красться по этому дому так, чтобы меня не было ни видно, ни слышно. Прошли годы, но избавиться от этого инстинкта было невозможно. Словно я снова стала ребенком — кралась, подглядывала и пряталась в тенях.

Оказавшись на середине лестницы, я наконец смогла наклониться вперед так, чтобы отчасти увидеть кухню. Я вижу, как он трахает ее, его штаны спущены до колен, а полушария задницы белеют в тусклом свете кухни. Ее ноги обхватывают его, пальцы ног сжимаются при каждом сильном толчке его бедер. Она говорит на своем родном языке, словно одержимая и лишившаяся рассудка. Я понимаю это чувство. Некоторые члены слишком дурманят, слишком совершенны в том, как они скользят внутрь и заполняют тебя. В детстве я не имела ни малейшего представления обо всех этих тайнах. О том, как один мужчина может каким-то образом заставить тебя чувствовать себя лучше, чем дюжина мужчин, хотя можно было бы подумать, что чем больше, тем веселее. Как один мужчина может вызвать у тебя зависимость от того, как двигаются его бедра, как его рот произносит твое имя, как ощущается его тело поверх твоего.

Секс есть секс, всегда думала я. Грязный, быстрый, а когда он заканчивался, ты одергивала платье и продолжала заниматься своими делами. Но так бывает не всегда. Я наблюдала за ними, пока всё не закончилось, пока он не сгорбился, не вздрогнул и со стоном не позвал ее, а она не притянула его к себе. Затем они встали и снова оделись. Они поцеловались, задержавшись на мгновение друг с другом. Потом он приложил телефон к уху и вышел через заднюю дверь. На этот раз я не шелохнулась, хотя и знала, что она меня увидит. И, конечно же, она обернулась и ахнула, увидев меня, сидящую там, на ступеньке.

— Я голодна, — сказала я.

Две недели спустя она умерла от передозировки на полу моей ванной.

Мужчина вернулся, когда услышал мои крики, но не остался. Он вбежал и попытался разбудить ее. Когда это не сработало, он просто оставил ее там, мертвую, в ванной. Меня он тоже оставил, совсем одну. И как бы сильно я ни кричала, он так и не вернулся. Когда я больше не могла кричать, я услышала, как мать зовет меня из коридора, и пошла на ее голос. Разумеется, она всё еще была в доме. Она всегда была там. Она всё это время шептала Ирине на ухо, заставляя ее думать, что наркотики всё исправят. Она почти заставила поверить в это и меня. В конце концов, это всё еще был ее дом, сколько бы лет ни прошло. Она была такой же неотъемлемой частью дома, как фундамент или крыша. Я шла на ее голос по коридору к лестнице. Шла на ее голос вниз, на кухню. Подползя к двери и толкнув ее, я снова услышала это, ясно как день. Я не слышала этого со дня похорон матери, но всё равно узнала.

Дом смеялся надо мной.

Он и сейчас смеется.

Дориан

У меня чувство, что я уже был здесь раньше.

Швыряя мебель по гостиной и слыша, как она с приятным треском разлетается об пол и стены, я испытываю навязчивое чувство, что уже был здесь раньше. Не в этой комнате, не в этом доме, но в такой же ситуации. В конце концов, я искал Адриенну большую часть своей жизни. Отслеживая ее имя и номер паспорта из страны в страну. Следуя за ней по скрытым, темным комнатам в тихих музеях. Пробираясь сквозь обгоревшие обломки в поисках клочка ее одежды, пряди волос или какого-нибудь осязаемого признака того, что она была там. Спотыкаясь в лабиринте из живой изгороди посреди ночи, насквозь промокший от дождя. Она неоднократно обманывала смерть и каким-то образом всегда выходила сухой из воды. Но в этот раз всё по-другому.

В этот раз смерть повсюду вокруг нас.

Пыль едва успела осесть на могиле моей жены. Наверху тоже лежит мертвая девушка, чье тело гниет с каждой секундой. Франсин Хамина тоже умерла в этом доме, я не забыл. Я вижу перед собой пустые глаза и впалые щеки Джессики, когда она сидела рядом со мной в машине и рассказывала мне об этом, выглядя так, будто и сама находится в паре шагов от края. Меня всё это не волновало. Мне было плевать, кто должен умереть, чтобы Адриенна могла жить. Но в какой-то момент придет время расплачиваться за мои грехи. Я только надеюсь, что час расплаты еще не настал.

Я снова выкрикиваю ее имя в сотый раз, хотя и знаю, что она мне не ответит. Я зарываюсь руками в волосы, чувствуя такой уровень отчаяния, какого не испытывал уже давно. Пожалуй, с той самой ночи, когда у моего отца случился инсульт. Ночи, когда из одного из самых могущественных людей Западного полушария он превратился в серый комок кожи и костей на больничной койке. Ненавижу, когда ситуация выходит из-под контроля. Особенно ненавижу то, что мне некого винить в этом, кроме себя самого. Я кричу, зову ее снова и снова, но она так и не отвечает.

— Дориан, — произносит глубокий спокойный голос, возвращая меня к реальности.

— Ты нашел ее? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Думаю, тебе лучше уйти, — говорит Брайан. — Тебе не стоит здесь находиться.

— Я не могу уйти, — говорю я, и желание съездить ему по челюсти с каждой секундой становится всё сильнее. — Я не уйду без нее.

— Тебе нужно дистанцироваться от этой ситуации, — говорит он, игнорируя меня.

Впрочем, его челюсти сжаты, как будто он чувствует удар моего кулака еще до того, как я замахнусь.

— Именно это я и делал! — тут я не выдерживаю и выхожу из себя. От моего самообладания не осталось и следа. — Я ослабил хватку на одну блядскую секунду, чтобы сделать то, что должно было быть сделано, и теперь я не знаю, жива она или мертва. Всё это не имеет никакого смысла без нее!

— Дориан, — повторяет он, и меня еще больше злит то, что он пытается меня успокоить, когда в мире не существует ничего, что могло бы меня успокоить, если с Адриенной что-то случилось. — Она жива.

— Где? Где она?

— Она здесь, где-то на территории. Я могу найти ее, но мне нужно сосредоточиться. И мне нужно, чтобы ты дал мне время на работу. Сможешь? — говорит он.

— Нет, — говорю я, качая головой. Я хватаю лампу с ближайшего столика и швыряю ее в стену.

Чертовски приятно вот так использовать свои мышцы, выплескивать всю энергию, пока сердце не начинает колотиться, а пульс — зашкаливать. Это как бег. Я знаю, что это не продлится долго, и в конце концов я рухну от усталости, но пока это всё, что мне нужно.

— Куда бы она пошла? — спрашивает он. — Где бы она спряталась?

— Я не знаю! — От моего крика, кажется, сотрясается весь дом. А потом я понимаю, что это гром, отдаленно громыхающий у нас над головами. Затем мне в голову приходит мысль — жестокая, злобная, отвратительная мысль. — Где твой человек? — Я повторяю свой прежний вопрос, чувствуя, как внутри меня разгорается черная ярость. — Если он тронул ее... — я замолкаю, потому что не могу закончить мысль.

Одна только мысль об этом невыносима. Она была бойцом, но без Ирины она была бы беспомощна. Затем мне приходит в голову другая мысль. Еще более ужасная. Она злилась на меня. Достаточно сильно, чтобы захотеть отомстить. Достаточно сильно, чтобы захотеть сбежать и бросить меня. Достаточно одинока, достаточно безумна и отчаянна, чтобы попытаться быть с другим мужчиной. В моей голове проносится бредовое кино, и я вижу, как она протягивает руки к безликому мужчине, притягивая его к себе. Я вижу, как она с ним трахается. Блядь, я вижу, как они с Ириной трахают его вдвоем. Я вижу все эти наркотики, которые они вкалывают, все способы, которыми они завлекают и соблазняют его. Я вижу, как этот человек уносит мою Адриенну в темную ночь, далеко-далеко, туда, где я никогда ее не найду.

Это звучит достаточно безумно, чтобы оказаться правдой. С Адриенной вообще никогда не было ничего нормального. С тех пор, как она вошла в мою жизнь, каждый день был непредсказуемым и напряженным, слишком напряженным, чтобы это можно было вынести. Это любовь? Понятия не имею. Знаю только, что хочу ее. Если она сбежала с кем-то другим, я ее накажу. Я буду искать ее, пока не найду, а потом накажу. С этими мыслями, роящимися в моей голове, я чувствую, как из моего горла вырывается звук, и мне требуется минута, чтобы осознать, что это нечто почти нечеловеческое, нечто среднее между воем и криком. Я направляюсь на кухню и толкаю дверь с такой силой, что она с грохотом бьется о стену дома. Я чувствую Брайана позади себя, но не останавливаюсь. У меня лишь одна мысль: мы зря теряем время в доме. Ее здесь больше нет. Она ушла.

Ветер усилился, и листья на деревьях шелестят над головой. Небо угрожающе громыхает, напоминая о том, что в любой момент небеса могут разверзнуться и обрушить на нас ад. Я продолжаю идти, хотя и не знаю, куда направляюсь. Я слышу, как Брайан повторяет мое имя, но игнорирую его. Внезапно все мое внимание привлекает большое темное дерево в дальнем конце двора. Громоздкая тень с ветвями, раскачивающимися на ветру. Не раздумывая, я направляюсь к нему, спотыкаясь о неровные камни, которые когда-то образовывали аккуратную дорожку в сад. Я падаю на одно колено, но поднимаюсь и иду дальше. Я иду вдоль низкой каменной стены, используя ее как ориентир. Территория заросла и одичала. Я продолжаю идти, даже когда спотыкаюсь. Добраться до дерева — это всё, что имеет значение. Не знаю почему. Я не задаюсь этим вопросом. Знаю только, что оно напоминает мне об Адриенне больше, чем любая комната в этом ебаном доме. Именно здесь мы впервые встретились, много лет назад, но дело не только в этом. Когда она забиралась на его ветви, казалось, будто она делала это уже миллион раз. Как будто она знала эти ветви так же хорошо, как свои собственные конечности.

Понятия не имею, сошел ли я с ума, но мне плевать. Если я ошибаюсь, то, возможно, просто брошусь с обрыва, и с этим будет покончено. Падение убьет меня быстрее, чем вода. После этого не будет боли. Но это также будет означать, что я сдался. Сдался, перечеркнув всё, что сделал ради того, чтобы мы могли быть вместе. Забыл обо всем, что мы пережили. Забыл всё, что чувствую. Не знаю, смогу ли я. Я никогда не сдавался, когда дело касалось Адриенны. Я просто не умею.

Корни дерева раскинулись от основания, словно щупальца, заставляя меня спотыкаться на каждом шагу. Но я не останавливаюсь. В тени дерева кромешная тьма, и лунный свет в небе мне ничуть не помогает. Я вытягиваю руки вперед, пока не касаюсь грубой коры ствола, а затем опускаюсь на корточки, шаря руками по земле.

— Адриенна? — слышу я собственный голос. И тут я что-то нащупываю.

Что-то холодное, мягкое, чего здесь быть не должно. Она лежит, прислонившись к грубой коре на пушистом, влажном мху. Я почти не верю в это. Я провожу руками по всему ее телу, от бедер к шее и щекам. Она холодная, слишком холодная. На ней только тонкая рубашка и больше ничего, даже компрессионных бинтов нет. Ее волосы мокрые, а кожа липкая. Я сажусь верхом на ее ноги и приподнимаю ее голову к себе. Хотя здесь нет света, ее кожа всё равно светится каким-то неземным светом. Она всё такая же неземная, какой была всегда.

— Ты напугала меня, — говорю я, хотя мой голос всё еще дрожит, а сердце колотится.

Паника сменяется глухим, приглушенным ревом. Она со мной, говорю я себе. Она со мной, и теперь всё будет хорошо. Только вот это не так. Она холодная и не двигается. Я прижимаюсь своим лбом к ее лбу, пытаясь успокоиться. Я кладу руку ей на грудь, прямо над сердцем. Оно всё еще бьется, но слабо. Ее грудь лишь слегка вздымается и опускается. Дыхание поверхностное, но я чувствую его своими губами. По крайней мере, мне так кажется.

Одна рука покоится у нее на коленях. На ладони лежит что-то блестящее. Я осторожно разжимаю ее пальцы, удивленный тем, что вижу. Это пара моих запонок. Я узнаю их мгновенно. Они пропали несколько месяцев назад. Осознаю, что всё это время они были у нее. Не знаю, что это значит. Я хочу спросить ее, но не могу, поэтому прячу их в карман на потом. Я закидываю ее руки себе на шею. Она не открывает глаз, когда я поднимаю ее и уношу прочь от дерева. Она не открывает их до тех пор, пока мы не оказываемся в машине, мчащейся прочь от нависшего над нами темного дома. Она закутана в мой пиджак и ничего не говорит, только смотрит на меня. Я тянусь и крепко сжимаю ее руку, согревая в своей.

— Я позабочусь о тебе, — это всё, что я произношу.

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

Адриенна

— Подарок, — говорит Дориан, ставя на стол ярко упакованную коробку.

Он балует меня непрестанно, хотя я умоляла его прекратить. Я никогда не смогу с ним расплатиться, а мне не нравится быть у него в долгу. Но, с другой стороны, полагаю, именно в этом и будет заключаться брак с Дорианом Армстронгом. Полагаю, я не могу притворяться, что абсолютно несчастна от такого расклада, но он все равно так бесит.

В конце концов, он не оставляет мне особого выбора.

Я теряю равновесие и хватаюсь за брусья по обе стороны от себя, прежде чем упасть. Помолвочное кольцо с канареечно-желтым бриллиантом на моей левой руке подмигивает мне, ловя солнечные лучи. С меня градом льет пот, и я хочу всё бросить, но не могу. Он оказывается позади меня в мгновение ока. Обвивает мою талию своими сильными руками, помогая удержаться на ногах. Он утыкается носом в основание моей шеи, и мои ноющие, предательские мышцы расслабляются, подаваясь к нему.

Ноги, которые он мне дал, — это комбинация металла и пластика. Они подогнаны под меня идеально. Он уверяет меня, что это лучшее, что можно купить за деньги, и я ему верю. Хотя, если я слишком много об этом думаю, меня бросает в дрожь. Моих настоящих ног больше нет, лишь призраки, но они были воссозданы из искусственных материалов, и это кажется неестественным. Я стою такой же высокой, как и раньше, и стоять вообще очень странно, особенно когда я не чувствую ступнями земли. Всё это так чуждо и нелепо.

Но я полна решимости.

Я поднимаю правое бедро и делаю неуверенный шаг вперед. Моя новая нога поскрипывает, когда сгибается механическое колено. Я до побеления костяшек сжимаю поручни, когда острая боль простреливает до самого бедра. Каждый шаг отдается колющим ударом, но со временем я привыкну к этому ощущению. Я изучу все нюансы этой боли и научусь использовать её, чтобы держаться прямо. Я буду использовать нервные окончания на концах моих культей для ходьбы точно так же, как раньше использовала ступни. Он тоже уверен во мне. Он хочет этого для меня по своим собственным причинам.

Он хочет, чтобы я заняла место его мертвой жены.

Он хочет, чтобы я жила в его новом пентхаусе на Манхэттене. Он хочет, чтобы я была рядом с ним, когда он ходит на благотворительные вечера и светские рауты. Он хочет, чтобы именно я сидела напротив него за ужином, кротко улыбаясь, пока он засовывает руку между моих бедер под столом. Он хочет, чтобы я спала рядом с ним каждую ночь. Его план состоит в том, чтобы я чудесным образом восстала из мертвых и вернулась к жизни не как Адриенна Хамина, а как Адриенна Армстронг.

Он всё еще не научился быть свободным.

Я согласилась выйти за него замуж, и, кажется, я его люблю, но я планирую превратить его жизнь в ад. Я собираюсь перевернуть его идеально упорядоченное существование всеми возможными способами. Он этого еще не знает, но скоро узнает.

Я откидываю голову назад, чтобы опереться на его плечо, и он крепче сжимает объятия. Я вижу запонки — те самые запонки, которые я прятала от него все эти месяцы, — поблескивающие на его манжетах. Его массивные дорогие часы впиваются мне в живот. На нем слишком много одеколона, и меня это бесит. Я предпочитаю естественный запах его кожи. Жду не дождусь, когда смогу потереться своей киской о его лицо и заставить его пахнуть мной, пахнутьнами . Я снова сделаю его грязным, и очень скоро. А пока я с ним не борюсь. Я закрываю глаза и позволяю ему поддерживать меня, потому что ему нравится, когда я на него опираюсь. И мне это тоже нравится.

— Еще один шаг, — шепчет он мне на ухо.

Он скользит рукой вверх по моей влажной майке к моей груди. Я не ношу лифчик, потому что он хочет, чтобы мои сиськи были ему доступны. Он сжимает мой сосок сквозь тонкую ткань, и его прикосновение обещает все те грязные вещи, которые он сделает со мной позже. Мой физиотерапевт, Райан, стоит в нескольких футах от нас и прекрасно видит наши нежности. Его щеки краснеют, и он опускает взгляд.

— На сегодня, пожалуй, пора закругляться, — говорит Райан, прокашлявшись.

Он бывший олимпийский спортсмен, которому поручено снова сделать меня целой. Я верю в него и в себя. Он хороший парень, в конце концов, лучший из тех, кого можно купить за деньги.

— Нет, — говорю я, хотя уже растворяюсь в Дориане и хочу, чтобы он уложил меня и снял эти орудия пыток, которые сейчас прикреплены к моим ногам. Я хочу, чтобы он прошелся своими волшебными руками и своим волшебным языком по моим пульсирующим ногам и заставил их чувствовать себя лучше. Но я могу подождать. — Я могу еще.

— Справишься? — спрашивает Райан.

— Она справится, — говорит Дориан, мазнув губами по мочке моего уха.

Затем он отпускает меня и оставляет стоять самостоятельно. Моя кожа покалывает от отголосков его внимания, и я жажду большего. Он неспешно направляется к креслу на другом конце комнаты и плавно садится. Он спокойно скользит взглядом по всему моему телу, от пластиковых пальцев ног до самого лица. Я вижу его насквозь сквозь эту маску невозмутимости.

Я стискиваю зубы и заставляю себя сделать еще один шаг. Мои руки сильны, и я держусь уверенно, но каждая мышца напряжена. Пока я медленно, дюйм за дюймом продвигаюсь к Дориану, его взгляд прикован к моим новым ногам, и я гадаю, какие отвратительные, извращенные идеи бродят в его порочном уме. Жду не дождусь узнать, что он для меня приготовил. Затем он вскидывает глаза, встречаясь со мной взглядом, и я словно читаю его мысли. Когда я добираюсь до конца дорожки, тяжело дыша, с потом, стекающим по лицу, я знаю, что мы оба думаем абсолютно об одном и том же.

— На сегодня она закончила, — говорит он тоном, не терпящим возражений. Я облегченно вздыхаю, хотя мне кажется, что я могла бы еще. Он протягивает мне руку, словно чувствуя, что я смогу до него дойти. Я отрываюсь от брусьев, и Райан тут же оказывается рядом со мной. Лицо Дориана каменеет, когда Райан обхватывает меня за талию и направляет. Мы двигаемся медленно, наши мышцы напряжены, пока мы боремся за то, чтобы удержать меня в вертикальном положении. Мне больно, но я не останавливаюсь. Я не останавливаюсь, пока не дохожу до него. Я выбрасываю руку вперед, он ловит ее и усаживает меня к себе на колени. Кажется, его совершенно не волнует, что я вся потная прижимаюсь к его чистой одежде, и меня это радует. Это значит, что он останется здесь и у него нет никаких других планов на вечер. — На сегодня всё.

Он отмахивается от Райана, его глаза рыщут по моему лицу, словно ему нужно убедиться, что всё еще на своих местах.

— Спасибо, — говорю я Райану, пока он собирает свои вещи и тихо уходит.

Когда за ним закрывается дверь, Дориан откидывается на спинку кресла, расслабляя позу. Я чувствую, как его мышцы расслабляются подо мной, и не могу удержаться, чтобы не прижаться к нему, устраивая голову на его плече. Мое сердце всё еще колотится, а ноги пульсируют от боли. Мои ладони онемели, а в пальцах покалывает от того, как сильно я сжимала брусья. Я чувствую себя паршиво и нуждаюсь в душе, но так приятно лежать у него на коленях, перекинув свои новые ноги через подлокотник кресла.

— Я очень доволен твоими успехами, — говорит он, убирая с моей щеки выбившуюся кудряшку.

— Лучше, чем ползать? — спрашиваю я.

— Мне нравится, когда ты ползаешь, — говорит он, и настоящая улыбка скользит по его лицу. — Но да, лучше, чем ползать. — Когда он так улыбается, его зубы сверкают, вокруг глаз собираются морщинки, и он выглядит настолько красивым, что становится почти больно. На его щеках пробивается легкая вечерняя щетина. Его лицо теперь выглядит полнее, не таким изможденным, как тогда, когда я валялась в больнице. Он выглядит почти... счастливым. Если дьявол вообще может быть по-настоящему счастлив. Он опускает руку на мое новое колено. Я чувствую вибрацию, но не прикосновение его руки к коже. Я смотрю, как его большой палец поглаживает литой пластик, но ничего не чувствую. — Я пригласил Джессику на ужин в эти выходные, — бросает он как бы невзначай, застигая меня врасплох. Мое сердце снова начинает колотиться.

— Она согласилась? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ.

— Разумеется, — говорит он, лениво протягивая руку и беря коробку со столика рядом с нами. — Открой свой подарок. — Он шлепает её мне на колени. Бумага слишком красивая, чтобы её рвать. Это гладкая зеленая с белым бумага с принтом, перевязанная большим серебряным атласным бантом. Он пытается держать меня в постоянном тонусе, и это работает. Или так, или он пытается сделать меня счастливой. Не могу сказать наверняка. Я тяну за бант, медленно, наблюдая, как он развязывается. Я не разрываю бумагу, вместо этого я отклеиваю скотч по швам, чтобы она сошла одним куском. — Тебе нравится? — спрашивает он, его голос звучит тихо и глубоко в груди.

Я смотрю на коробку, не в силах вымолвить ни слова несколько мгновений.

— Камера, — шепчу я, проводя пальцами по глянцевой картинке на упаковке.

Это топовая модель, более новая и навороченная, чем была моя старая, побитая и потрепанная войной камера. Она дорогая, но это далеко не самая дорогая вещь, которую он когда-либо мне дарил. Однако она — самая прекрасная. Безоговорочно.

— Бренд тот? — Его пальцы ползут вверх по моему колену и ложатся на кожу моего бедра. — Если не тот, скажи мне, и я обменяю.

— Нет, — качаю я головой. — Она идеальна.

— Ты просила об этом давным-давно, — говорит он. — Я не забыл.

Он притягивает меня ближе, а затем обхватывает меня, чтобы отстегнуть мои протезы. Я сжимаю коробку, миллион мыслей проносится в моей голове. Я думаю обо всех местах, куда я отправлюсь, обо всех вещах, которые я увижу. Обо всех сценах, которые я смогу запечатлеть. Обо всех лицах. Почему-то я вспоминаю Ирину. За все те месяцы, что я с ней жила, мне так и не довелось заснять её лицо. А теперь её нет. Он сказал мне, что похоронил Ирину в хорошем месте, где-то с красивым видом. Он сказал, что тот человек, тот, что сбежал и бросил меня, тоже там, вместе с ней. Не знаю, верю ли я ему, но я не стала ставить это под сомнение. Не думаю, что на самом деле хочу знать правду.

Я с облегчением вздыхаю, когда он стягивает мои новые ноги, одну за другой. Я уже начала к ним привыкать, но теперь, когда они сняты, не могу отрицать, насколько так лучше. Особенно когда он начинает массировать мои бедра своими большими руками. Я стону и обмякаю на нем, всё еще крепко сжимая коробку с камерой. Мне понадобится горячая ванна, чтобы полностью расслабить мышцы, но его руки всё равно творят чудеса.

Я знаю, что так будет не всегда; скоро носить протезы станет привычным делом, таким же естественным, как надеть бюстгальтер или нижнее белье под одежду. Он тоже это знает. Он ждет этого так же сильно, как и я. Тогда я снова стану целой. Я поворачиваюсь к нему и смотрю ему в глаза. Он не отводит взгляд, как я того ожидала. Он просто смотрит в ответ, его пальцы всё еще массируют мои бедра. Кровь снова приливает к мышцам, и мое тело снова чувствует себя живым. Завтра я встану и сделаю всё это снова, и на следующий день, и еще через день. Он знает, что я это сделаю. Я буду работать, пока у меня всё не получится как надо. Это единственное, что я знаю наверняка.

Я выйду за него замуж. Я буду делать то, что он хочет, пока что. Я позволю ему пытаться сделать меня счастливой, хотя и знаю, что, возможно, мы перерастем друг друга, и, может быть, он перестанет пытаться. Может быть, всё пойдет прахом. Может быть, это неизбежно. Может быть, однажды я ему надоем, и он захочет избавиться от меня, и тогда со мной произойдет несчастный случай, как с Селеной. Но я не могу этого допустить, особенно сейчас, когда я твердо решила, что хочу жить. Но он дал мне выход. Он дал мне путь к побегу. Он опускает глаза на мои ноги, чтобы посмотреть, как его руки скользят по моей плоти. В этот момент мне становится интересно, думаем ли мы об одном и том же.

Это лишь вопрос времени, когда я научусь бегать.