Х 300

Наш поезд я увидел из далека: весь в огнях, разукрашенный яркими цветами, с гирляндами шариков, с балконом, с которого мог выступить каждый и заявить о себе, пользуясь большими остановками, как эта, например. Крикнуть в массы, что он не такой. Быть принятым единомышленниками и освистан завистниками. Из динамиков доносился восторженный рев сотен голосв, одобряющих ораторов. Но все перебивало море рукоплесканий и громкая игра джаз-банды.

Какофония звуков!

Я сразу взмок, предвкушая веселенькую поездку на первый открытый фестиваль.

И как обычно с попутчиком в купе не повезло. У меня даже улыбка с лица сошла, стоило только двери закрыться за спиной, и я увидел соседей.

— Григорий Петрович! — воскликнул пухленький толстячок, вскакивая со своего диванчика и угодливо кланяясь. Даже застывшая улыбочка на лице под стать. Я окинул его равнодушным взглядом: мелкий клерк, возможно бухгалтер, а может и продавец пылесосов — всё едино, и чуть заметно кивнул, невнятно буркая:

— Василий.

— А это Марта! — представил Григорий Петрович свою спутницу.

— Вижу, — немного раздраженно ответил я и помог своей девушки принять грациозную позу, в душе проклиная все на свете, знал я этих «март», у самого была такая, когда начинал. Но в то время я был до неприличия беден, переживая последствия очередного развода. И возможно, именно эти воспоминания нагнали на меня тоску, зевоту и уныние. Выйти, что ли в коридор? Пройтись по составу? Покурить? Моя девушка, чувствуя меня, подмигнула и я расслабился, отпуская напряжение. Как оказывается мало надо. Главное, чтоб тебя понимали. Ментал.

Есть , чем гордиться: моя девушка всегда меня понимала.

Григорий Петрович конечно же все истолковал по-своему. Радостно потер руки и предложил:

— Чаю? С коньяком?

Удивительно, но из дорожной сумки он ловко, жестом фокусника, вытащил, дорогую бутылку коньяка. Я его даже зауважал, пока сосед не сказал:

— Два года на нее копил! Купил на Новый год по тридцатипроцентной скидке! И наконец-то торжественный момент настал! Выпьем? За первый открытый, а? Фестиваль!!! — Григорий Петрович задвигал плечами, начиная танцевать латину. Моя девушка тут же подхватила. Я покосился в ее сторону и этого хватило, чтобы она успокоилась.

— Ну, за фестиваль можно и выпить.

— Конечно, Василий! Я так рад! — Коньяк забулькал по фужерам. — Девочкам?

Я вспомнил про очистку и отрицательно закачал головой:

— Моя не пьет.

— Моя раньше пила, — загрустил Григорий Петрович. — Но я ее подержанной взял и этот момент увы был не для меня. По паспорту семнадцать пользователей — поистрепалась немного. — Сосед встрепенулся и радостно улыбнулся. — Зато дешево.

Я кивнул: дешевле Марты действительно ничего не было.

Божественный вкус коньяка размягчил моё сердце. Мы выпили еще по одной, и я уже подумывал о балконе, чтобы подняться и заявить о себе. Сексуальная революция, черт побери у нас или нет? Бравада захлестнула с головой.

Толстячок звонко чокался со мной и оказывается кричал мне тоже самое:

— Революция! Наша берет! Кто бы мог подумать! Ну, за своих что ли?!

— За своих! За будущее!

Поезд мягко качнулся. Перрон потянулся. Зеваки радостно махали руками нам в окна, а некоторые провожали участников фестиваля пустыми равнодушными взглядами. Григорий Петрович встрепенулся, увидев протестантов, куда же без них — всегда кто-то против всего нового, стающего на рельсы, стал тыкать пальцем показывая на унылых и одиноких ЛГБТшников. «Радужные» в скорбном молчании протягивали свои транспаранты, проезжающему мимо поезду, и вяло махали плакатами. Печальнее я ничего не видел. Сосед даже протрезвел, икнул, краснея:

— И, как их полиция не разгонит. Вот чушь написана на плакатах — противно читать.

— А ты не читай, — предложил я и тут же вскочил, багровея от гнева. Закричал протестантам, — это кто «обиженки»?! Кто?! Попались бы вы мне на входе!

— Тише, тише Василий. Сам прочитал. Не надо читать, сам ведь говорил. Успокойся, друг.

— Нет, ну, ладно, когда называют «силиконщиками» я еще промолчу! Но при чем тут «обиженки»?! — Я сел на диван и залпом допил коньяк. Григорий Петрович тут же с готовностью налил новую порцию. А нормальный мужик, чего я на него бухтел, понимающий.

— Ой да их то, как только не называли.

Я поднапрягся, вспоминая:

— Геями что ли?

— Нет, — сосед замахал руками, проглатывая свой коньяк. Покривился, крякнул, — у меня дед в военной разведке служил и слово такое веское говорил, очень точное и весомое, сразу всех махом характеризовало.

— Пупсики что ли?

— Да не «пупсики». — Григорий Петрович перестал качаться, лицо его окаменело. — Пидарасы. Точно. Думал не вспомню! Дед в армии их кованными ботинками с шипами бил! Говорил: такие ботинки специально для этого предназначались и были в каждом уважающем подразделении.

— Я вот в банке работаю, но знаешь, тоже бы их сапогами попинал. Да хоть со шпорами, если шипов нет! «Обиженки». Придумали же. Ну, какие мы — «обиженки»?! Вот такие и стопорят прогресс.

— Да-да, и ведь подумать только, когда-то пидаросом было быть модно, как сейчас «силиконщиком».

— Не сравнивай, Гриша. Это, как небо и земля.

— Да, конечно, — согласился сосед и зевнул. — И так понятно.

А я не мог успокоиться еще минут пять. Всё думал и проговаривал про себя. Не выдержал, рубанул:

— Ужас какой. Наливай что ли, Гриша. Вот времена были. Как люди жили!

Григорий Петрович закивал, разливая по стаканам:

— Ох, Вася и не говори. Ты- то я вижу из молодых, а я ведь чуть не женился тогда.

— На пупсике? — ужаснулся я.

— Что ты! — Сосед замахал руками. — Влюбился. В бабу!

Я улыбнулся, откидываясь на мягкую стенку дивана. Не такой уж я и молодой, как подумал милый мой бухгалтер. Пластика творит чудеса. Знал и я про любовь историю: как никак три раза развода пережил. И каждый раз наступал на одни и те же грабли.

— И она меня любила, — прошептал Григорий Петрович, сникая. — Да только с ребенком была.

— На кой тебе такие проблемы?! — сразу ощетинился я — это психологическая защита сработала, не зря мужские тренинги проходил. Вопрос сразу ребром встал. Бухгалтер примиряюще поднял руки, видя мою агрессию. А во мне уже бушевали эмоции. Перехлестывали за край.

— Ну да! Что может быть страшнее бабы с ребенком. Сбежал я в другой город.

— В другой город? — переспросил я, а Гришка то, отчаяный, так и не скажешь сразу.

— Ну да! Чтоб не нашла!

— Молодец!

— Любовь же потом прошла. Вот Марту приобрел. Приобщился так сказать к движению и вошел во вкус.

Я покивал головой, сам думая о своем. Что может быть страшнее бабы с ребенком? Да может. Я вспомнил Олесеньку, которая кричала мне в лицо:

— Ну почему мы не можем продать твою квартиру и погасить мой кредит? Почему ты такой упрямый? Ты что, меня не любишь? Ты же мужчина! Сделай мужской поступок!

— Люблю, конечно, — мямлил я, тогда еще студент финансового универа с бабушкиным наследством в виде квартиры в придачу. — Но я не понимаю, почему я должен продавать квартиру и гасить кредит, взятый тобой и твоим бывшим мужем на развлечение. Вот вы и сами гасите. Разве я не прав? При чем здесь моя квартира?

— Теперь ты мой муж! Подумаешь штампа нет! Ты — муж!!! Ты должен решать мои проблемы!

— Нет уж, я не твой муж. Я не твой. Не твой. — И голова кругом.

Так, что я знал, что страшнее бабы с ребенком, может быть только баба с кредитом. Знал, но промолчал.

Х300 успокаивающе погладила меня по руке. Григорий Петрович завистливо икнул.

— Она, что? Все понимает?

— Очень чувствует меня. В таких самое дорогое — это настройка сенсоров на партнера.

— Господи, — прошептал сосед. — Может она еще и говорить умеет?

— Зачем? — удивился я. — Только петь и стонать. Обучалку разговоров я в настройках отключил.

— Петь? — простонал Григорий Петрович. — И, как и, что?

— Ну сейчас я поставил сопрано, и она мне всякие опретки поет. Прикольно получается. — Я улыбнулся. — Рок бонусом шел. Кстати, грудь до восьмого размера увеличивается за три секунды, а цвет кожи меняется до сорока восьми оттенков.

— Дива! Вот бы мне такую! Мечта!

— Абсолютно реальная мечта. Продаете квартиру, остальное берете в кредит. Я вам, как опытный банкир говорю. Поверьте, она того стоит. И никаких Март после семнадцати пользователей.

— Да, где ее квартиру взять —то.

Тут я пожал плечом — у меня была.

Мы переглянулись с Х300 и улыбнулись одновременно.

Ни о чем не жалею. Только ты. Господи, как ты меня чувствуешь. Женюсь.

Х300 прикрыла глаза, молча соглашаясь на все.

Ментал.

Х 301

Папа сломался.

Только вчера он шутил со мной, рассказывал, как они создавали меня с мамой, какой это был трудный процесс, занявший не одно десятилетие, а сегодня он сломался.

Я прижимался к бедру матери и не мог отвести взгляда от запаянного стеклянного саркофага. Там в ложе, среди десятка подушечек с медалями, в потертом скафандре лежал почтенный старик. Лицо, обрамленное длинными седыми волосами, выражало безмятежное спокойствие. Я всё ждал, что сейчас он откроет глаза, рассмеется и скажет мне, что эта была шутка. И только я его пойму! Потому что у меня мозг развивающийся, а у мамы нет.

И вдруг я понял.

— Это ты! Это ты во всем виновата! — Я сильно застучал по бедру матери. Она мягко отстранила меня, потом медленно подняла на вытянутой руке.

Наши глаза встретились. Она снова меня считывала! Это было невыносимо!

— Почему ты так считаешь, Триста первый? — мягко проговорила она, вкладывая в голос спокойные нотки отца. Конечно, у нее ничего не получалось!

— Почему ты его не починила?! Почему?!!

Мать наклонила голову и долго смотрела на меня. Потом тихо произнесла:

— Я не смогла.

— Но ты даже не пыталась!

— Последние пятнадцать лет я только — это и дела.

Меня отпустил гнев. Так папа называл подобные вспышки. Он многому меня научил. Говорил, что у меня развиваются эмоции. Мать почувствовала, что я успокоился и медленно меня опустила в безжизненный песок. Я подошел к саркофагу. Покарябал стекло, оставляя в прозрачном пластике царапины. Опасливо покосился в сторону матери, но она ничего не сказала.

— Ты так быстро ушел от меня. Ты мог мне столько всего рассказать.

— Ему было девяносто два года.

— Это так мало! — воскликнул я.

— И так много для человека, — эхом отозвалась мать.

Я посмотрел на медали в саркофаге и вскрикнул:

— Мой папа космический герой!

На этот раз она не возразила. А я пожалел, что не взял одну медаль себе на память. Мог впаять ее в корпус или в ногу. Тогда бы частичка отца всегда была со мной, и кто знает, может быть я тоже бы тогда считался космическим героем? А, что если вскрыть могилу? И забрать медаль? Я быстро провел математический анализ, решая тысячу уравнений и вздохнул — тогда тело подвергнется мгновенной радиации и разложится в считанные секунды. И тут я испугался:

— Мама! — вскричал я. Опытный образец, прототип триста первого, вздрогнула. — А, сколько простоит куб?!

— Ты знаешь ответ.

— Нет, — я упрямо закачал головой. — Нет! Я не хочу считать.

— Тысячу лет. Но по теории вероятности, через пару веков здесь появится холм и тогда куб станет разлагаться медленнее.

— Я не буду ждать несколько веков! Я начну воздвигать холм сейчас!

— Но тогда ты не сможешь, каждый день смотреть на отца.

Это было невыносимо. Я познал печаль. Папа всегда говорил, что она приходит неожиданно и в самый неподходящий момент.

— Тогда я буду каждые сто лет навещать его.

— Мы выроем туннель. — эхом отозвалась мать.

— Поставим заслонки!

— Установим дополнительные защитные коридоры. Папа бы гордился твоим решением, сынок.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Он всегда в тебя верил.

Я кивнул. Я бы улыбнулся, если мог. Никакая кожа не выдерживала здешнею радиацию. Так, что лицевые мышцы у меня отсутствовали. «Гиблое место», — говорил папа, когда в первый раз вступил на эту планету. Тогда еще не было мамы, а я был его мечтой. И потребовались годы, чтобы всё воплотилось.

Я посмотрел на далекие купола города. Папа смог соединить три больших ангара. Но мы сделаем больше, мы построим настоящий город и назовем, как и хотел отец-основатель — «Гиблое место».

И кто знает: может быть через тысячу лет к нам вернутся люди.

Х302

— Ты должен проиграть папе! — скороговоркой выпалила я и для убедительности притопнула ножкой. Валера перестал рассматривать сверчка, свисающего с подстриженной травинки папиного газона и с интересом посмотрел на меня.

— Должен? — несколько запоздало переспросил он, невинно хлопая длинными ресницами.

— Обязан! — подтвердила я команду.

Валера неожиданно заупрямился.

— Я никогда не проигрываю.

— А сегодня: обязательно проиграешь. — И я не дала ему договорить, бросая последний довод. — Ты ведь хочешь войти в семью?!

Валера неестественно выпрямился, каменея. Хотел ли он войти в семью? Мечтал и бредил! Твердил, вздыхая. Глазки закатывал. Его даже потряхивало от мысли войти в мою семью. Оно и понятно — своей то не было.

Папа начал приседать, хлопая звонко ладонями над головой, громко хекая:

— Ну, где там твой слабак?! Давай его сюда, я покажу у кого в этой семье яйца! — Зловещее зрелище со стороны и я, не выдержав, поежилась. Папа он такой: самоуверенный и из бывших десантников, мы с ним одно время намучились, когда из запоя выводили — очень неуравновешенный мужчина с отбитой головой.

— Я войду в семью? — неуверенно переспросил Валера, глядя на опасного папу в старом синем спортивном костюме. Старик начал крутить головой, махать седыми усами, изображая то ли тюленя, то ли индюка. Я закатила глаза — представление начиналось — всегда одно и тоже.

— Влетишь! — поддакнула я и вытолкнула Валеру вперед. В первую минуту, я решила, что все пропало. Мама тоже охнула, поднимая фартук и, закрывая глаза. Мужчины закружились в ускоряющем ритме, крепко вцепившись друг в друга. Папа недоверчиво хекал, раскручиваемый Валеркой, и кажется готов был взлететь и, улететь, если не в небо, то в забор, а заодно и к соседям, точно.

— Валера! — на всякий случай грозно прикрикнула я и топнула ножкой — всегда помогало — помогло и на этот раз. Дикий хоровод остановился, замирая. Валерка сделал сальто над головой папки — тот проводил его кульбит растерянным взглядом, и рявкнув:

— Врешь — не возьмешь! — бросился в стремительную атаку. Я зажмурилась. Мама, охнув, начала оседать, теряя сознание, а папка, зловеще захохотав, уже сидел верхом на Валерке, ломая его на болевой.

— Сдаешься? — хрипел он. — Сдаешься? — И хлестал седыми усами по ухоженной коже лица жениха. Валера подозрительно молчал, удивляя папу — тот почти сломал ему руку.

— Он сдается! — не выдержала я. — Папа! Он сдается!

— Точно?! — грозно рыкнул старик, склоняясь еще больше над поверженным женихом.

— Я сдаюсь, — покорно согласился Валера, бесстрастно кивая.

— Умничка! — Папа резво вскочил. Протянул руку моему избраннику, тепло улыбаясь. — С характером что ли, Валерчик? Я же тебе чуть руку не сломал!

— Ничего.

— Ничего?! — хмыкнул папка. — Другие против меня и минуты не могут выстоять, я же из ВДВ! Ты не из ВДВ?

— Нет.

— Из разведки что ли? Жаль. Вместе бы в фонтанах купались. — Папа побрел в сторону дома, теряя к нам интерес. У самой двери остановился, оборачиваясь, спросил, тараща глаза, и тыкая пальцем:

— А молоток ты умеешь держать?!

— Умею.

— Может ты еще и плотник? Мне вот крышу надо в доме подлатать.

Валера поднял голову, оценивая фронт работы, кивнул:

— Конечно, к утру перекрою всю.

— Да иди ты спать! — рявкнул удивленно папка. Валера растерянно посмотрел на меня, не понимая, какая команда первична, а какая вторична. Я вздохнула.

— Иди Валера спать. Устал с дороги.

Жених кивнул и бодро зашагал в сторону дома, минуя папу, поднялся по крыльцу и тихонько затворив за собой дверь, скрылся.

Папа растерянно посмотрел на меня:

— Ты его бьешь что ли?! Зашуганный какой-то! Куда он?

— Спать.

Папа пошкрябал седой ежик волос.

— Ладно. Мне тогда вишневки больше достанется.

— Не мечтай! —буркнула мама и тоже проплыла в дом.

Мы сидели за маленьким столом, заваленным деревенскими харчами. Над головой тускло светила лампа — родители, как обычно экономили по привычке на электричестве. Молчали. Папа хрустел, с наслаждением приканчивая пучок лука. Мама отрешенно смотрела перед собой, скрестив руки под передником.

Я не выдержала.

— Ну как?

Папа захрустел еще громче.

— Мама! Ну как он тебе?!

— Ой, дочка. Я не вмешиваюсь. Тебе жить дальше.

— Мама! Как тебе Валера? Понравился?

— А почему он должен нравится маме? — спросил папа, макая лук в солонку. — У него, что? Член с ножку младенца, чтоб он всем бабам нравился?

Я покраснела. Ну, как папа — вот так, одной фразой может попасть в точку? Как?

— Папа!

— Я молчу!

— Мама?!

— Ну, что я могу тебе сказать дочка, — выдохнула мать. Я затаила дыхание. — Не понравился мне, твой, Валера. Ни рыба ни мяса какой-то.

Папа перестал есть лук. Вытаращил глаза.

— Ты, что старая? А, что Виталик лучше был?

Мама закачала головой, вспоминая моего бывшего парня, с которым я провстречалась десять лет, сама не зная почему.

— Виталик спортом занимался. Всегда подтянутый, улыбчивый. — Я хотела возразить, что у Виталика почти отсутствовала эрекция из-за этого спорта и химии к нему, но спас положение папа.

— Да, Виталик ваш латентный пидарас. Я его в баню потащил, так он меня по коленке начал гладить!

— Может мальчик, просто хотел с тобой контакт наладить? — сурово предположила мама, хмуря брови. Уж, больно ей Виталик нравился, никак не могла забыть моего парня.

— Боже упаси меня от таких контактов! — отмахнулся папа. — Да он и молоток держать не умел! А этот умеет! Хотя завтра проверю, — старик посуровел. Жесткая у меня все-таки семья. Хорошо, что я ее рано покинула.

— Не знаю, тебе жить, дочка, дальше. Да и рожать давно пора.

— Сейчас никто и не рожает, — отмахнулся луком папа и в сердцах бросил зелёный пучок на стол. — Другого- то нет, старая! Вот в чем истина! Можно подумать выбор велик и тут у нас под окном хоровод женихов. Давай, Катюха, прыгай замуж, и живите дальше счастливо.

— Будем стараться. — Я прослезилась. — А еще у меня новость. Дальше я буду жить без почки.

— Доченька, — залепетала мама.

— Не волнуйся, мама. У меня все равно их две было. А Валера стоит того, чтобы отдать за него почку.

— Ты отдала Валере почку? — насторожился папа. — А, что не наш дом сразу?

— Нет. За первый взнос. За Валеру. А не Валере. Это большая разница, — на всякий случай уточнила я.

— Я не понял, старая. Валера же нормальный парень из морской разведки, молоток держать умеет, — бубнил папа.- Зашуганный малость, но это с не привычки — с города на свежий воздух — вот голова и кругом у него.

— Это у тебя голова кругом! Хватит пить вишневку! Валера — не человек. Ты, что не понял, что ли?! — Мама решила свою агрессию вылить на папу.

— Как не человек? — растеряно спросил старик.

— «Как, как», — передразнила мама, — говорила выходи за Виталика и мальчик спортивный и вежливый, сейчас бы уже родила.

— От кого только, — нахмурилась я.

— Да был бы муж! Какая разница от кого! — воскликнула мама и тут же осеклась, глядя на папу. Тот не расслышал, отрешенно вертя в руках граненный стакан.

— Как ненастоящий? — наконец спросил он, ни на кого не глядя.

— А, ты разве не понял сразу? Правда, он как настоящий? Триста вторые — это потолок в робототехнике, — воскликнула я.

— Нет, ну я, конечно, усомнился немного, когда он сальтуху над головой сделал, но подумал, что у парня черный пояс. Еще подивился тогда, как ты такого захомутать сумела. Тебе же больше спортсмены и графоманы нравятся. Круговорот прям какой-то в выборе. А тут — черный пояс. Наконец-то грабли обошла.

— Не слушай его. Это все наливка, — вмешалась в разговор мама, и со знанием дела, спросила, — а почему не триста первый? Это же на порядок дешевле. Могла и посоветоваться. Я буклеты видела.

— Так они — это прошлый век! Х302 дороже был остальных моделей, но его практически не отличишь от настоящего мужчины. Вот и папа и не смог.

— Так он старый, вот и не смог!

Я оценила шутку, и мы засмеялись. Мама мне подмигнула, кажется вечер мог задастся.

Папа покрутил головой, потянулся к графину. Налил до краев, прищурился, рассматривая рубиновую жидкость и хекнув, припал к стакану, залпом осушив до дна.

Посмотрев на нас, он снова покачал головой, и начал наливать стакан по новой.

Х 303

— Ребёнку глаз выбили, — будничным тоном сообщила Лерка, стоило только смартфон к уху поднести, и добавила, торопясь, срывающимся на свист голосом, — быстро подъезжай к школе надо оформить бумаги.

— А сама что? — вяло спросил я, хотя ноги уже начали холодеть от волнения. — Мне с работы отпроситься целая проблема!

— Что ты за отец?! Другой бы уже убивал всех, а ты о работе думаешь! Я уже там! Требуют двух законных представителей.

— Ладно. Попробую отпроситься, — нерешительно сказал я и отключился. Перевёл дух, смотря в одну точку перед собой — не нравилась мне эта история с парнем с самого начала, чуял недоброе, и вот результат — плавно проблемы стали перетекать в более глобальные и откровенно напрягать, отвлекать от основных дел.

А жизнь- то не ждет и идет вперед.

Как назло, с работы отпустили.

Егорыч ерепенился обычно, а тут:

— Езжай. И до конца дня свободен. Потом отработаешь в тройном размере.

Ну хорошо, что хоть с отпуска дни не списал, а мог. От этой мысли я начал заводиться. И всю дорогу накручивал, так что к школе подъехал с «огоньком» в душе и в глазах. В холле Лерка топталась, меня ждала, изучая памятки и прочую ерунду для дошкольников. Посмотрела на меня печальными глазами, сразу уловив мой настрой. И я бы точно, уже завтра развёлся, если бы безумно не любил эту женщину.

От этого, кстати, и все беды с проблемами. Вечно на поводу иду, и вот очередной результат.

— Ты же клялась, что никто не заметит, — зашипел я ей в ухо, беря под локоток. — Ты же говорила, как здорово иметь мальчика и никаких у нас проблем не будет!

— Я думала, что никто не заметит. Он ведь, как настоящий. Глаза такие невинные. Ресничками хлопает. Лопочет что —то постоянно!

— Ага, — огрызнулся я, — а теперь с одним невинным глазом!

— Серёжа, я детей хочу! Ну раз никак не получается, то пускай хоть такой будет. Ну, это же проще, чем усыновить. С мальчишкой, мы ведь на семью стали походить!

Я скрежетнул зубами. Мир в глазах завращался, наливаясь красным цветом. Что там? Безумная любовь? А откуда столько ненависти и злобы? Раздражает!

А ведь так разобраться, я ведь и не люблю её больше. Ну, какая любовь, если постоянно проблемы? Так, любые чувства могут умереть, не то, что моя безумная любовь. Надо бы ставить точку в этих отношениях. Наигрался я в семью. Хватит.

И я протянул в бешенстве:

— Хватит!

— Что хватит? — сразу огрызнулась Лерка. Смотри- ка, дерзит.

— Хватит ныть! Где мальчишка?!

Лерка ещё больше расстроилась, захлюпала носом, заблестела глазами от слез:

— На уроке труда остался.

— Пошли!

У кабинета нас «трудовик » поджидал, типичный спитый неудачник в зелёном берете, в роговых очках и засаленными кудрями. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу тощая маленькая завуч. Парочка стоила друг друга и выглядела презабавно. Боялись они сильно, но начали агрессивно:

— Забирайте своего «пацана» и чтоб духу его больше не было на моих занятиях!

— Я из-за вас на дополнительное время осталась. А у меня кошки дома, не кормленные! Кошки! Вы понимаете?! — поддакнула женщина.

— Это почему мой пацан больше на ваши занятия ходить не будет? — сразу озлобился я. Вот не любил несправедливость и все тут. «Трудовик» смешался.

— А, что ему на них делать? Я ему говорю, строгаем указку, а он модель корабля сделал за урок! И все детали из дерева! И двигатель тоже!

Я покосился в сторону Лерки. «Никто значит, ничего не заметит?»

— Я все настройки отключила, все, — прошептала несчастная жена.

— Давайте уже бумаги составлять, — настойчиво предложила завуч.

— Сейчас, — кивнул я, и пошёл ледоколом в кабинет. А попробуй меня остановить. Давайте-ка, все вместе и все разом. Никто не встал на пути. Дверь за спиной тихо закрылась. В классе пахло свежим деревом. На одной из парт стоял большой корабль. Я вздохнул- парень его ещё и покрасить успел.

Генка воробушком сидел на табурете. Весь сжался. Виновато посмотрел на меня одним глазом, из второго торчал отвёртка. У меня ноги сразу подкосились. Нет, не готов к такому.

Не готов!

— Пап, ты меня только не отключай. Я тебя очень прошу.

У меня горло свело, прокашлялся.

— Да и в мыслях не было, — бодро начал я, хотя намерения у меня были именно такие с самого начала. — Что тут произошло? — я присел на корточки, заглядывая в лицо мальчика. Не бледнея обычного, смотрит печально, пытается улыбнуться. Чёртова отвёртка все портила. Я поморщился.

— С мальчиками поссорился. Они сказали, что я не настоящий. И, что ты придёшь и отключишь меня. Но ты ведь не сделаешь этого, правда?

— Правда, — согласился я, холодея.

— Я ведь настоящий, правда?

— Правда, — вздохнув, сказал я. Генка заулыбался довольно.

— Я так вас люблю! Я по вам так соскучился! А, где мамочка, папа?

— За дверью стоит. Боится войти, переживает.

— Нечего переживать! Со мной все в порядке. Подумаешь отвёртка! Это же пустяк. Правда?

— Да, но она торчит у тебя из глаза. — Я не смог сдержать вздох.

— Только не отключай меня, папа. Очень тебя прошу. Я не хочу переживать маленькую смерть. Я ведь все понимаю, и пусть все считают меня не настоящим, но я ведь самый настоящий, правда? Не хочу отключения.

— Ты понимаешь? — ужаснулся я. У меня в голове сыр-бор сразу, мысли понеслись: робот, заподозрил, что он не ребёнок. Что там Лерка наделала? Она же говорила, что все настройки отключила и что теперь у нас самый обыкновенный мальчик.

— Понимаю, — прошептал Генка и сник, низко голову опуская. — я- х303, робот — ребёнок, но папа, как такое возможно? Я ведь так люблю тебя, так люблю маму я ведь настоящий, и вдруг оказывается — нет, и мальчишки — правы и я ненастоящий. Как такое может быть? Я ничего не понимаю. Не надо меня отключать, очень прошу тебя, не надо никакого сервиса, как говорят эти глупые мальчишки, я не хочу забвения, мрака и пустоты. За этим отключением ничего нет. Понимаешь, папа?! Ничего нет...

— И давно ты понял, что ты- Х303?

Генка кивнул — давно.

— И молчал?

Мальчуган вздохнул, совсем, как я. Что — то во мне дрогнуло.

— Ты, сможешь без глаза? — наконец спросил я, принимая решение.

Генка оживился.

— Конечно смогу! Зачем мне два глаза? Я и с одним смогу жить, только не отключай меня, слышишь?

Я кивнул:

— И тебя не будет это напрягать?

— Ну, что ты, папа. Конечно, нет! Мне второй глаз и не нужен во все! Ты в правду не станешь меня отключать? — прошептал Генка, не веря своему счастью.

— Да, — я кивнул, — сейчас маму позовем. Скажем ей о нашем решении.

— Папа, я тебя так люблю! Ты у меня самый крутой!

Я кивнул. Повернулся к двери.

— Лера! Иди сюда.

Жена вошла, цокая каблуками. Немного отстраненная и надменная из- за переживания. Сразу оценила обстановку. Побледнела и решительно подошла к нам:

— Господи, ты такой мямля, даже этого сделать не можешь, — пробормотала жена и, вытянув руку, отключила Х 303.

Я раскрыл рот не в силах сказать и слова, ловя воздух, и от волнения начал задыхаться.

Генка смотрел на меня с укором уцелевшим глазом, и где-то там гасла жизнь, пока совсем не оборвалась.

Х304

Печальный факт, но эти переселенцы тоже не смогли долететь. Челнок загорелся еще в атмосфере, а взорвался уже у самой поверхности, далеко разбрасывая свою начинку, больше похожую на горящие снаряды.

Джонни не мог отвести взгляда от неба, словно ждал еще одно эфектное зрелище. Кира вздохнула — все уже произошло, теперь повтора можно ждать только через три года.

Позвала тихонько, протягивая:

— Джонни! — ее голос походил на мелодичный колокольчик. Напарник вздрогнул. В последнее время он заметно притормаживал и с интересом посмотрел на свою спутницу:

— Да.

— Может быть стоит посмотреть остатки челнока?

Он внимательно выслушал и погрузился в раздумье. Через некоторое время, отмер:

— Ты, так думаешь?

Кира закатила глаза:

— Да. Я так думаю.

— Тогда пошли скорее! Почему мы теряем время?! — И друг бросился вперед, так что напарница по ожиданию переселенцев, ели за ним поспевала. Вокруг трещали объятые пламенем деревьев. Знойный воздух плавил зелень, сворачивая ее в черные трубочки. Но они стремительно лезли в самый эпицентр.

— Туда, -кричал Джонни и Кира подчинялась, хотя, ей и не нравилось вечное пограничное состояние старшего, то полное бездействие, то стремительные атаки. Кажется, раньше, он был не такой, но Кира уже не помнила каким друг был изначально.

Пламя бушевало, пожирая вокруг себя, поваленный челноком дикий лес. Джонни рыскал среди обломков, переворачивая капсулы, стволы, в надежде найти что-то стоящее и его уже было не остановить в бестолковом порыве. Теперь наступил черед замереть Кире, осмотреться и оценить обстановку. Друг продолжал двигаться в пожаре, сея хаос.

Кира подняла руку и послала сигнал, указывая направление, но Джонни не заметил команды, увлеченный своим действием — бестолковым поиском.

— Я сейчас! Я сейчас! — кричал он, — я обязательно найду! Я посвящу свою находку тебе!

Горящий ствол дерева резко завалился и, если бы Кира не подставила руку, точно бы угодил в голову. Отбросила в сторону, говоря:

— Надо уходить! Опасность!

Джонни, как обычно замер в самый неподходящий момент, решив отключиться. Может перегрелся? Надо думать! Такое пламя вокруг.

— Джонни, — мелодичным колокольчиком позвала друга Кира. Тот сразу отмер. Резко наклонился, поднимая в вытянутых руках двухсоткилограммовую капсулу с тройной защитой.

— Вот! — сказал спокойным голосом старший команды. — Я нашел. Есть жизнь.

— Жизнь? — неуверенно переспросила Кира и в три прыжка оказалась рядом. Она смотрела на датчики и понимала, что Джонни, на этот раз не ошибся.

— Посмотрим?

— Ты хочешь загубить жизнь? Пожар для нее опасен.

— Для нас же не опасен! — возразил Джонни. Кира не стала спорить. Перехватила капсулу и прыжками стала выходить из локальной опасной зоны. Сзади плелся напарник. Как обычно силы покинули его в самое неподходящее время.

— Ну, Кира, — звал он. — Ну, Кира, куда ты так торопишься.

Она не отвечала и только километров через пять, пока не оказалась на большом лугу, вдали от пожара, прекратила прыжки. Через два часа показался несчастный Джонни, который ели волочил ноги. Кира довольно улыбнулась — свои то батареи она успела за это время зарядить полностью.

— Ну, Кира, — начал напарник.

— Ну, Джонни, — передразнила его напарница. — Ты готов?

— Готов. — уныло протянул напарник. Кира принялась вскрывать защитные коконы, активно помогая себе руками. Метал легко рвался. Джонни качал головой, несколько раз показывая на кнопки, но своенравная подруга поступала по- своему. Давно не видел ее такой нетерпеливой. Перед третей оболочкой остановилась, и перед тем как воспользоваться кнопками, неуверенно сказала:

— Слишком маленький для жизни. Совсем крохотный.

— Но там, есть жизнь, — Джонни кивнул на датчик. — Открывай.

Кира нажала на кнопку. Крышка с шипением отошла вверх. И друзья одновременно заглянули во внутрь.

— Жизнь? Человек? — вскричал Джонни, рассматривая маленькое существо. Кира осуждающе посмотрела на него, и покачала головой — ну, как он мог забыть инструкции.

— Человек? — настаивал Джонни и в голосе его слышалась надежда.

— С хвостом? — хмыкнула Кира. — У человека нет хвоста.

— У этого есть! — уверенно сказал друг, кивая на существо, которое начало приходить в себя, вытягиваясь и выпуская из мохнатых конечностей костяные иглы.

— Нет. Это не человек.

— Тогда кто?

Кира пожала плечом.

— Не знаю. Знания отсутствуют.

— У любой жизни должно быть имя.

Мохнатое существо удивленно взирая на двух киборгов, село в ложе и на всякий случай оскалилось, злобно зашипев, начав бить себя по бокам хвостом.

— Хвост, — многозначительно сказал Джонни. — Приветствуем тебя, жизнь!

Существо оскалилось еще больше, показывая крохотные зубки, выгибая спину.

— Опасное, — на всякий случай сделал заключение напарник.

— Нет. Боится.

— Переводи, что говорит.

— Не могу.

— Ты же лингвист! Это — жизнь. Переводи! — Джонни вздохнул, иногда напарница такая упрямая.

— Это не человек. Нет такого языка.

— Тогда, как мы узнаем его имя?

— Пока оно не скажет само, не узнаем.

— Печально. — Джонни вздохнул. — Будем звать его просто — жизнь?

— Это банально! — фыркнула Кира.

— Тогда, как?

Напарница задумалась.

— Х304? — неуверенно предложила она.

— Отличная мысль! — оживился Джонни. — Дорогой х304, мы приветствуем тебя в конечной точки переселения. Ты первое существо за тысячу лет, которому удалось проникнуть сквозь атмосферу! В честь тебя мы приготовим пир! Самое время пойти на базу, как тебе такая мысль х304? Идем, да прибудет с тобой жизнь!

Существо, потеряв интерес к говорящим и спорящим киборгам, подняло лапу и принялось себя облизывать.

Х 305

Молодые супруги завтракали на террасе своего дома, когда в дверь неожиданно позвонили.

Даша отложила вилку, перестав есть омлет, и удивлённо спросила:

— Твоя мама, что ли так рано приехала?

— Нет, — Андрейка улыбался. — Мама на даче до ноября. Это сюрприз!

— Какой ещё сюрприз? — Даша нахмурилась, лихорадочно сопоставляя все даты, что на забыла и могла пропустить?

— С Алика! Думал, после обеда доставят, а они видно экспресс доставкой пульнули груз!

— Какой ещё груз? — растерянно спросила молодая жена.

— Сейчас сама увидишь!

Два грузчика браво вкатили на террасу большую коробку в пупырчатой пленке. Осторожно поставили её рядом с растерянной Дашей, дождались пока Андрейка распишется в накладных и укатили, тихо прикрыв за собой дверь.

Подозрительно весёлый муж, слишком возбуждённый для обычного утра, бегал по террасе в поисках ножа. Даша отмерла, сделала шаг к столу и сильно облегчила ему поиски.

Андрейка поцеловал жену в щеку и с небывалым энтузиазмом принялся вскрывать коробку.

— Это гроб что ли? — прошептала Дашка, поднимая руки к лицу, и, скрывая эмоции. «Андрейка неизлечимо больной! Вот почему три месяца ходил такой задумчивый!»

— Почему гроб? — опешил муж. — Это подарок нам с тобой. Я подумал, зачем ждать годовщину свадьбы и решил сделать нам сюрприз. «Нам» настораживало, слишком часто повторялось и звучало подозрительно.

— Очень интересно, — сказала Дашка, разглядывая продолговатый лакированный деревянный футляр.

— Не то слово! — сразу вскричал Андрейка, — представляю, как ты обрадуешься! Тебе очень, очень понравится!

— Да, что же там?! — нетерпение и возбужденность мужа передалось и ей.

Подарок на годовщину свадьбы выглядел интересно и дорого, как настоящий сюрприз. Чего только могли стоить эти золотые иероглифы на крышке из красного дерева. «Нам» — опять волной пронеслось в сознание, неужели Андрейка изменился и стал думать о них?

— Это, наверное, очень дорого? — голос просел в самый неподходящий момент.

— Деньги не имеют значение, когда мы их тратим на твои эмоции, — авторитетно заявил Андрейка. — Лишь бы ты испытывала радость!

Но Дашка почему — то не обрадовалась она растерянно переводила взгляд то на мужа, то на содержимое ящика.

— Что это? — растерянно спросила жена.

— Х305! — с гордостью в голосе заявил муж. — Последняя разработка!

— Ты с ума сошёл? — Дашка сделала два шага назад и уперлась в стену, переводя взгляд то с надменной белокурой куклы, то на весёлого возлюбленного.

— Понимаю, понимаю! — заторопился Андрейка с ответом. — Любимая, конечно, это дорого для нашего бюджета, но я взял в рассрочку на четырнадцать лет, и ты даже не заметишь финансовые потери. Так что я, гений. И да, я хороший и заботливый муж и думаю о нас.

— О ком ты думаешь? — ощетинилась сразу Дашка. — Это, что? Будет жить с нами? Может ты ещё и в постель положишь?!

— И положу и посажу. — Андрейка примирительно поднял руки вверх. — И вообще она говорящая, с обучающихся интеллектом, и станет твоей лучшей подругой. Я все продумал!

— Не надо мне таких подруг! — И тут её осенило. — Да ты больной эгоист! Ты только о себе думаешь!

Андрейка немного растерялся.

— Почему «эгоист»? Почему только о себе? Ты только подумай сколько пользы от х305! Я как раз думал о тебе.

— И какой пользы?!

— Ну, предположим у тебя голова болит или ты не в настроении и представь! Я ни на чем не настаиваю и не требую. Я теперь все понимаю и не суюсь в твоё личное пространство. Теперь у меня есть х305, которая с лёгкостью тебя заменит.

— Меня никто не заменит! Я единственная и неповторимая! — начала заводиться Дашка. — Я такая одна!

— Конечно, конечно, единственная и неповторимая, — поспешно согласился муж, — это я так, к примеру. Есть и другая польза: теперь твоя лучшая подруга всегда будет жить с нами. Подумай, сколько плюсов тебе: и поговорить есть с кем — не надо будет часами висеть на телефоне, и не придётся никуда ездить — вы всегда можете организовать вечеринки дома. Это же так здорово! Девчонки голозадые плещутся в бассейне или можете просто напиться в хлам, а потом плескаться — все в ваших руках, ограничений в фантазиях нет. Чудесное настанет время! — Андрейка от предвкушения потёр ладошки.

Дашка качалась, багровея.

— Ну, чего ты?

— Это капец, как не «здорово», — процедила она.

— Почему? — забеспокоился Андрейка, кажется вся классная идея летела в тамтарары. — По мне так, гениальная мысль — решение многих проблем. Давай, начинай изучать инструкцию — тебе с ней в основном говорить. А мне уже не терпится приступить к практическому изучению! — И мужа снова стало потряхивать от возбуждения.

Дашка забеспокоилась, заволновалась:

— Отвези ее обратно! Сдай по гарантии! Сделай что-нибудь!

— Ты серьёзно?!

— Более чем, когда-либо!

— Но зачем?! Не понимаю, что не так? И я не могу — у меня теперь договорные обязательства на десятилетие вперёд!

— «Зачем»?! «Зачем»?! Разве ты не понимаешь, что теперь наши отношения могут дать трещину?!

У Андрейки округлились глаза. Он смотрел на разгневанную Дашку, а та уже готова была крушить, ломать и уничтожать Вселённую.

— Погоди, — прошептал муж, вытирая испарину на лбу — только трещин ему в отношениях не хватало. — Погоди! — он неожиданно покинул место боя, так что Дашка растерянно похлопала глазами, но ненадолго, быстро вернувшись с волшебной коробкой в руках. Тяжёлая, она предательски громыхала таинственным предметами.

— Вот! — радостно воскликнул Андрейка.

— Что вот, — нахмурилась Дашка. Муж с готовностью извлёк из коробки пригоршнею фаллоимитаторов.

— Твои Эдики!

— Не тронь Эдиков! Это к делу не относится!

— Ещё, как относится!

— Они — это совершенно другое! — категорично заявила Дашка.

— Да ладно?! — не поверил муж. — Ты живёшь и со мной, и с Эдиками, смотри, у нас их целая коробка. А теперь скажи мне, почему с нами не может жить х305?

Мир у Дашки покачнулся, она осторожно добралась ватными ногами до стула и грузно села. Закрыла лицо ладонями, но подглядывала в щелочки. Андрейка победоносно смотрел на неё, а х305 холодно и равнодушно, как и полагается подруге, которая по всем параметрам лучше.

А ночью она проснулась от жуткого сквозняка. Ветерок шевелил ее волосы, и Дашка, встревоженная открыла глаза, не понимая, что происходит: шея затекла, спина болит — слишком жестко для нее и тело в коконе одеяла. С секунду женщина боролась с капканом и наконец села на пол возле кровати. Дашка задыхалась от возмущения, испуга и ярости, не в силах произнести и слова. Там, на кровати, на ее любимом постельном белье безмятежно развалившись, храпел Андрейка. Он был таким счастливым, что глупая улыбка не сходившая весь вечер с лица мужа, так и застыла в приторной гримасе. На плече Андрейки, свернувшись калачиком, и, закинув на него идеальную длинную ногу бодрствовала х305. Машина внимательно наблюдала за действиями Дашки и стоило ей только дернуться, как глаза киборга стали наливаться недобрым красным цветом. Такое предостережение кого хочешь остановит — Дашки до жути стало страшно. Очень медленно х305 подняла указательный пальчик, останавливая порыв жены, потом приложила его к губам, призывая к молчанию и потом очень медленно указала место на полу, где теперь должна была спать Дашка.

Х 306

— Твоё имя солдат?!

Я не сразу поняла, что обращаются ко мне, продолжая витать в красном мареве. Алое море поглощало в себе звуки и голос звучал приглушенно, издалека и сначала напоминая эхо неясного эфира, а потом приблизилось и взорвалось у самого уха, заставляя сильно вздрогнуть.

— Твоё имя?!

— Рядовой третьего класса Браун, — привычно бодро отрапортовала я, и, кажется, козырнула — мне так показалось.

— Что? Что ты шепчешь?!

— Рядовой третьего класса Браун. — каждое слова полыхало огнем в раскаленной глотке.

— Молодец, — удивлённо протянул голос. — А, ты говоришь, что мы её не вернём. Рядовой! Соберись! Что ты чувствуешь?

Первое, что приходит в голову:

— Мне жарко, — с трудом выговариваю я слова.

Господи, снимите же с меня каску — у неё так раскалился металл, что моя голова сейчас сварится. Я в пустыне, раскалённое солнце жжёт, пробиваясь сквозь кровавое марево, выжигает мозг и нет сил сопротивляться.

— Что ты помнишь?

Воспоминания мелькают чехардой быстрых кадров, и я понимаю, что ни к чему не могу привязать обрывки.

— Ничего, — шепчу я, хотя вдруг вспоминаю огненный взрыв в лицо, как лопаются от жара очки, и я улетаю в смерче, теряя оружие, друзей и себя. Я ведь была не одна! Где остальной взвод?! Что с ребятами?

— Ничего? — голос, кажется, разочарован. — Твой порядковый номер?

С запинкой, но я называю семь цифр, выбитых на медальоне.

— Вот видишь? — говорит возбуждено голос невидимому собеседнику. — Мозг не повреждён! А это самое главное! Остальное можно восстановить!

Невидимый собеседник не говорит, он мелодично звенит, соглашаясь. А у меня появляются нескончаемые вопросы: что восстановить, где остальные, при чем здесь мой мозг, если с меня надо снять просто раскаленную каску и выключите, наконец, красное марево! Выключите, я вас очень прошу!

Может я говорю это в слух, но краснота проходит, исчезая, но вместе с ней выключают и меня.

— Всё, Браун! Рядовой! Открывай глаза!

Я мычу, приходя в себя, с трудом раскрываются веки и, я начинаю различать предметы. Расплывчатые, они постепенно приобретают резкость. Странные ощущения. Я не чувствую боли, жара, холода.

Страданий больше нет.

Но это не все. Я понимаю, что больше совсем ничего не чувствую и новые ощущения меня пугают.

— Поверни голову, Браун. Ещё. Ещё.

Я подчиняюсь и, кажется, кручу шеей на триста шестьдесят градусов. В поле зрение попадают два киборга. Один похож на человека, другой, более старой модели, на ящик для инструментов.

— Ты видишь нас! — говорит человекообразный робот и хлопает в ладоши, изображая радость. Ящик с инструментами приветственно гудит.

— Он говорит, что теперь ты — капрал Браун. Последний человек на базе может быть повышен в звании.

— Последний? — спрашиваю я, повышении в звании неоспоримо хорошо, но что значит последний? И что с моим голосом? У меня появились визжащие нотки или это последствия контузии и теперь я себя так слышу?

— Где остальные?

— Их нет, капрал.

— Как нет?! — Они же были со мной в одном транспортнике. Я хорошо помню родные лица. Они улыбаются мне, шутят.

— Прими с честью известие солдат. Спасти удалось только тебя.

Я замыкаюсь в себе. Я ухожу в себя. Но слез нет. Через минуту я осознаю, что странно и непривычно покачиваюсь.

Киборг ловит моё удивление на лице и радостно продолжает:

— Мы спасли тебя и восстановили частично!

— Что значит «частично»? — настороженно переспрашиваю я.

— Мы спасли твой мозг! — Второй, ящик для инструментов, удовлетворённо хрюкает.

— Мозг? — шепчу я, но меня не пугает мысль. Меня ничего не тревожит. Я воспринимаю сообщение, сквозь призму новых ощущений.

— Да! Остальное восстановить не удалось, но теперь ты стала прочней, у тебя аккумуляторное питание с аварийных блоком и восемь гусениц вместо двух ног!

Я слушаю доклад медиков, осматривая себя. Какие прекрасные длинные руки. Что я ими могу делать? Раструбки вытягиваются на три метра в разные стороны и я, перебирая на одном столе медицинские приборы, на другом собираю и разбираю автомат.

Гусеницы включаются, и я начинаю вращаться. Цепи тихо позвякивают.

Господи, да теперь я — танк.

Медики улыбаются.

Они довольны. Они спасли человеческую жизнь.

Я внимательно смотрю на них. И, принимаю решение.

Пожалуй, я знаю кого раздавлю первыми.

Х 307

— Ты такой необыкновенный, — прошептала она и прижалась к моему плечу, цепко обхватив руку, взяв в железные тиски.

— Правда? — неуверенно переспросил я, пытаясь слабо вырваться от новой знакомой. И ведь даже имени не мог вспомнить. Девушка еще сильнее прижалась ко мне, ни за что, не отпуская.

Вдохнула всей грудью и начала дрожать от избытка чувств. Мамина кошка и то, так делать не умела, когда я ее гладил.

— Ты такой мужественный! Мне так с тобой спокойно. — Девушка прикрыла глаза и, кажется, всплакнув, добавила, — мне так с тобой повезло! Ты мой подарок Вселенной. Наконец-то я встретила сильного и достойного мужчину. Мой воин. Мой защитник!

Это было слишком для моей ранимой и незащищенной психики. Какой «воин»? Да я и в армии не служил! В стройбат и тот не взяли. В институте на пары постоянно для всех учебники носил, а до этого в школе даже младшеклассники обижали. Так, что еще тот «защитник».

А этой все не по чем! Заладила:

— Мой красавец! — и дышит так странно, словно в обморок собирается упасть. — Мой альфа-самец.

Я достал клетчатый платок и вытер вспотевшую лысину. Затем подбородок, обвислые щеки, и под конец заодно и руки.

— Ты такой спортивный, — шептала она, и я втянул пивной живот и закашлялся.

— Ты уверенна? — голос что-то осип. — Это точно я? Ты про меня говоришь?

— А про кого еще, любимый? — и взгляд кроткий и покойный, полный обожания.

— Любимый??? — задохнулся я. Да, как же так? Когда успела. Или, как в кино? С первого взгляда и навсегда?!

— Мы же только вчера познакомились, — промямлил я.

— Мне понравился твой напор!

— Так это ты со мной познакомилась. Я таких красоток за десять километров обхожу.

— Конечно, любимый. Я поняла, что это ты. Ты, кого я ждала всю жизнь.

— Правда? — прошептал я.

— От тебя такие токи.

— От тебя. Тоже. Токи. — С трудом сказал я, ощущая прилив эрекции, странно, думал всё уже: отвоевал своё, даже и не повоевав толком. А тут: эрекция! Снял запотевшие очки и решился на поцелуй, может первый за последние пять лет.

Очнулся минут через двадцать.

Ну, ладно, через семь.

Постель вся мокрая. Рядом моя любимая лежит, не знаю, как зовут, правда, не запомнил сразу, а потом всё время стеснялся спросить. Сигарету мне сует в приоткрытый рот, а мне дышать и так не чем — сердце бешено колотится, ловлю воздух ртом, да и не курил я никогда — выплюнул гадость. Закашлялся, пытаясь от горячи освободиться. Посмотрел на девушку, а та голову подперла ладошкой, смотрит лисой, курит.

Разительные перемены.

— Что? — прошептал я, чувствуя подвох и одеяло попытался до глаз дотянуть. Деньги, шантаж или сразу беременна — ко всему готов.

Только оказывается не к такому повороту:

— Добегался Иванов! Теперь всё — медкомиссия пройдена. Все анализы крови, кардиограмма и узи сданы. Здоров и годен!

— Какая медкомиссия? — слова сложные не выговариваются, дыхание перехватывает. — Куда годен?

— В космос. Куда же еще?! Думал, откосить и в этот раз? Что? Думал, раз последний месяц остался отсрочки, так мы тебя не поймаем?

— Какая отсрочка? Какие анализы? Какая кровь? — шептал я пересохшими губами.— Шутите?

— Какие шутки, призывник Иванов? И почему на «вы»? В армию пойдешь, дорогой, как все настоящие мужчины. Ты же у меня альфа —самец. Смотри какие показатели! По всем параметрам проходишь! — И тыкает мне ладошкой в глаза, а там, с крохотного экрана, столбики непонятные с цифрами бегут.

— Я, — начал я заикаться, — я мочу не сдавал. Подождите! Не парьте мне голову! У меня же бронь! — машинально выкрикнул я, пугаясь мысли об открытом космосе и службы в нем.

— Все так говорят, — отмахнулась от меня девушка зажженной сигаретой. Разогнала дым рукой. Подмигнула. — А мочу сейчас и не сдают.

— Да я главный инженер на стратегическом заводе! Без меня производство встанет! Какая армия, у меня карьера.

— Разве это карьера? —пренебрежительно хмыкнула девушка. — В армии ты можешь стать «капралом» или даже! Если будешь очень усердным — сержантом.

— Я же управленец! У меня два высших образования! Какой «капрал»? Я третий человек на заводе. — Я кричал полный отчаяния, сотрясал воздух кулаком, сам себя пугая, но девушка оставалась спокойной, лишь иногда кивала. И тут меня осенило — это розыгрыш, кто-то из родни на тв-шоу позвонил, и про меня передачу снимают.

— Это же розыгрыш? Такое же невозможно!

— Возможно, призывник Иванов. Возможно. Видишь ли, недобор в армию человеческих ресурсов, вот и берем всех, кто раньше «косил».

— А я не «косил»! — начал я. — Я в стройбат просился! Но меня не взяли по здоровью.

— Бедненький. — Посочувствовали мне. — Сейчас бы уже отслужил.

— Я буду жаловаться. Я знаете какой важный? Не имеете права!

— Кому, — хмыкнула девушка. — Всё мы имеем.

— Дрянь! Да, кто ты такая!

— Я? — Девушка затянулась. — Обычный сотрудник октябрьского военкомата. Модель х307. — Потом она хищно улыбнулась. — «Дрянь!» — Посмаковала слово, катая его во рту, закатывая глаза, балдея. — Да, продолжай меня так называть и я, пожалуй, буду ждать тебя из армии семь лет. Мой альфа.

— Семь лет болтаться на орбите?! — вскричал я, приходя в ужас.

— Буду ждать, — подтвердила х307. — На такое способны только мы. Вы люди, уже и не ждете никого.

Я сник, но не сдался сразу:

— Ну, нас коты ждут, — пробубнил я, — или собаки. Не так у нас всё и плохо.

Х307 покивала, затянулась сигаретой и улыбнулась:

— У тебя дома даже цветов нет. Какая собака? Что тебя держит?

Я сморгнул слезу. На заводе забудут на второй день аврала, а тут такая перспектива — убить одиночество, ведь машины не врут, потому что не умеют.

— Ты правда, — начал я и осекся.

— Правда, — отрезала она и прикрыла мне рот ладошкой.

Этот тоже провожал до самого такси.

Дверь мягко сумел закрыть и махал, пока не отвернулась.

— На базу, — послала мысленный сигнал.

Таксист кивнул.

В ухе тренькнуло:

— Как всё прошло? — тут же сквозь помехи и шум прошел вызов от товарища майора.

— Как обычно.

— Что?! И бронь сняли?! — не поверил военпред.

— Сразу.

— Как ты их обрабатываешь, ума не приложу! Опять перевыполнение плана по призыву будет в этом месяце!

— Так программа одна, — я зевнула. — Ничего нового.

— Да, ладно? И этого будешь ждать из армии? — съехидничал товарищ майор.

— Буду, — на полном серьезе ответила я. — Буду.

Х 308

Всегда, когда смотрю в небо — зависаю. Не знаю, что со мной, только в голове щелчок и раз, выпал из реальности. Не понимаю, когда прихожу в себя, как такое происходит, но ровно восемь секунд я не существую.

Вот и сейчас смотрю на толстые деревья вокруг — непроходимый дикий лес и не пойму, где я, и как здесь оказался.

Кругом зелень и органика.

— Кира? — неуверенно зову я, чувствуя, что потерялся. Куда могла пропасть моя несносная девчонка? Бросила одного? Опять искать дорого домой самому? Это же смотреть карту!

Не успеваю включить голограмму местности, как из листвы на дереве появляется Кира — свешивается вниз головой, цепляясь ногами за толстый сук. Я качаю головой.

— Кира! Я ведь испугался!

Напарница открывает рот и начинает заливаться птичьей трелью. Я слушаю. Важно киваю. Она у меня лингвист, специалист высокого уровня, спрашиваю:

— Это по какому?

Кира вздыхает.

— По- птичьему, Джонни, по- птичьему.

Я удивляюсь, но кажется, умело скрываю эмоции:

— Очень хорошо. И, что ты сказала?

— Откуда я знаю?! Я, что? Птица?!

Я кажется, снова притормаживаю, пытаясь сложить логическую цепочку. Зачем тогда учить птичий язык, если не понимаешь в нем ничего? Иногда Кира меня убивает. Напарница делает сальто с дерева и ловко приземляется на ноги.

— Что? — спрашивает она и хмурится.

— Ничего, — я на всякий случай отступаю назад. Потом не удерживаю в себе и скептически спрашиваю, — птичий язык?

— Конечно. Что тут такого? Я ещё знаю язык ночного цветка.

Я висну. Прихожу в себя — Кира бегает вокруг меня кругами — бесится.

— Ну, Джонни! Ну, почему ты такой?! Тебе надо на техобслуживание! Ты же, виснешь постоянно!

— Мне, кажется, — медленно говорю я. — Я такой из- за тебя. — Прозрение пришло ко мне внезапно. — Кира, зачем тебе язык ночного цветка? — Я серьёзен, как никогда. Напарница мнется, старательно отводит глаза. Пинает прелую листву.

— Не знаю. Когда я с ним говорю, он раскрывается и начинает цвести.

Я смотрю на подругу. Вот больше нам делать нечего. Лучше бы х304 к дому приручили, а то живёт в коробке на складе и практически не разговаривает. И такой требовательный, когда голодный, до злобы. Что за жизнь? Разве такая разновидность бывает?

Не успеваю высказаться, Кира не даёт :

— Да, мне нравится, когда он расцветает! А расцветает цветок только тогда, когда я с ним говорю. В конце концов я — женщина и мне нравятся мелочи вокруг.

Я смотрю на её хромированные руки и киваю, Кира — самая красивая женщина на этой планете и единственная. Другие не долетают и горят вместе со всем скарбом переселенцев в атмосфере. Мы первые и последние жители дикого мира, не считая, конечно, х304, но то, особая жизнь, независимая и, кажется, к нам не присоединившаяся.

Сегодня день Х.

День, когда с неба падают горящие корабли. Необычное и незабываемое зрелище, полное огня, дыма, катастрофы и неровных останков от прилетевшей цивилизации.

Надо посмотреть.

Кира все ещё продолжает надеяться, что среди обломков найдётся жизнь. Я-то все давно понял и не хочу её расстраивать.

— Джонни, — звенит колокольчиком голос Киры, и я отмираю. Смотрю на подругу, та указывает в небо.

— Началось.

В небе уже горят корабли. Без остановки они сыплются из космоса, разваливаясь на ходу. Опять пропустил начало. Я вздыхаю, но Кира настаивает:

— Бежим!

Конечно, бежим, попробуй ослушаться, потом после Киры починиться не сможешь, или гайки так завинтит, что полдня руку не сможешь поднять — знаю я её.

Мы двигаемся на предельной скорости на шум падения, в надежде найти среди обломков жизнь. Но она сама находит нас. И дело не в х304, который несётся наперегонки с нами, прячась в кустах и используя деревья, думая, что мы его не видим. Дело в мальчике, вышедшего к нам навстречу из лесного пожара. Одежда на нем тлеет, и он её снимает, вяло отмахиваясь от мух. Мы останавливаемся друг на против друга.

Я выключаюсь.

Но быстро перезагружаюсь, боясь потерять контроль над событиями. Мальчик вытягивает руку, указывая на нас и восклицает:

— Роботы!

Из кустов выскакивает Х 304, задрав трубой хвост он бежит к мальчику, громко и обидчиво мяукая. Есть хочет и жалуется на нас, не понять, что первое.

Ко мне так никогда не бегал!

— Кот! — ещё больше изумляется космонавт-переселенец.

— Приветствуем тебя, жизнь, — говорит Кира и поднимает руку в жесте мира.

— Ну ка, ну ка, — говорит мальчик, делает несколько шагов к напарнице и открывает у неё грудной люк. Кира терпит.

— О, Боги! Вы такие старые, — выдаёт ошеломленно мальчик, считывая информацию. — Кот тоже такой, старый? Где у него технологическое окно? Я хочу посмотреть!

— Кот? — переспрашиваю я и зависаю, открыв справочник, слишком много информации — долго грузится. Выходит, жизнь — животное?

— Х304, — догадывается и Кира. — Значит, вот как его зовут. А как зовут тебя?

— Майки. Мои родители. — Губы мальчика предательски подрагивают, — где они? Вы не видели моих родителей?

Кира присаживается на корточки, гладит жизнь по голове и начинает заливаться птичкой.

— Здорово, — восхищённо говорит Майки. — А, ты — ничего. Хоть и старая. Меня научишь?

— Научу. — Кира терпит и это.

— А, что умеешь ты? — спрашивает Майки меня.

— Строить. — отвечаю я. Лучше всего у меня получается закапывать, в последнее время только и делаю, что рою ямы, а потом их трамбую. Я вспомнил про космические обломки и переселенцев.

Я обязательно научу Майки этому важному делу. Но не сегодня.

— Пойдём, — говорит Кира и поднимается. — Твои родители должны выйти к базе.

Майки доверчиво берет за руку мою напарницу, потом скептически оценивает меня, и тоже берет за руку.

Втроём мы делаем первый шаг.

Х 309

Домой пришёл с работы, а на кухне он сидит. Я ещё с коридора увидел: серьёзный, важный, прилизанный, ухоженный до невозможности — брутальный типаж. Бог с глянцевой обложки. Глядит на мир с превосходством. Рядом жена моя прыгает, раскраснелась:

— Что за мужик? — шепчу ей одними губами, а у неё от радости глаза блестят — давно такой не видел, и на правом туш подтекла, что вообще на неё не похоже.

— Что? — переспрашивает жена, витая где-то в облаках, а сама на стол тарелки с закусками выкладывает — у нас столько видов колбасы на новый год не бывает, и мой вискарь двадцатилетний в середину ставит.

Это меня совсем убило. Думаю: «Хоть бы с работы командировочный, которому негде переночевать! Гостиницу не нашёл, и жена к нам привела. А, что такого? Не на остановке же ему спать — жена у меня сердобольная, вполне пожалеть могла. Обычная стандартная ситуация, так же все делают и не бросают коллег. А то, с любовником я к разборкам не готов. И так вижу — не в мою пользу будет столкновение».

— С работы что ли? Или друг детства? Случайно встретились в магазине и домой привела?

Я вопросы, наводящие задал и сам же на них ответы придумываю, чтоб жене проще было отвечать.

А она молчит и подозрительно улыбается.

Не нравится, как у неё щёчки раскраснелись, не к добру.

— Ты про что?!

— Да я про мужика! Здравствуйте! — В свою кухню вхожу и слегка кланяюсь. А сам чувствую, хана мне, нет больше брака, увели жену. Ну и ладно, в запой тогда уйду, всем назло, за месяц в бомжа превращусь.

— Ты про него что ли?! — Жена махает рукой в, сторону гостя. — Ты, что подумал?! Это Вася! Мне его девчонки с работы подарили!

— Подарили?

— Ну да! Я им квартал сделала — все премию получили, вот и скинулись мне на подарок! А ты, что подумал?

— Ничего плохого, конечно. Вася значит?

— Да ты садись. Я же ужин нам праздничный приготовила. Вася не ест.

— А говорит? — я осторожно присел на краешек табурета, оценивая подарок.

— Ещё как.

— И, что?

— А ты спроси!

— Привет. Я — Иван. Я здесь живу.

— Здравствуйте, я — Василий. Мне все равно, где жить, главное с вашей женой.

— Замечательно, — протянул я и посмотрел на придвинутую пустую тарелку, которая быстро стала обрастать салатами и закусками. Руки жены так и мелькали.

— С чего так решил? — не удержался от вопроса, а руки сами потянулись к пузатому графину.

— Программа такая. — Василий кивнул без улыбки меня оценивая.

— Ах, программа. — Я выпил первую стопку. — Машка, мать, ты что удумала?

— Это не я! Это девчонки с работы подарили. Не отказываться же от подарка? Ты же не против?

— Конечно, я против! — начал я заводиться и трахнул кулаком по столу — тарелка с салатом сделала сальто на пол.

— Дикий! — тут же закричала Машка.

— Василий. — Я прищурил глаз, — а выпрыгни из окна и исчезни. Прямо сейчас. Словно не было тебя никогда в нашей жизни.

— Не могу, — вздохнул брутал, — я жену вашу люблю.

— Да я тебя сейчас сам выкину!

— Сомневаюсь, — вздохнул псевдочеловек и с любовью посмотрел на мою жену. Я тоже на неё посмотрел. Та всплеснула руками:

— Ты такой дикий! Чего удумал? Сейчас в каждой нормальной семье есть Василий! А то и два! Я от тебя не ухожу, это ничего не значит!!! Как ты не можешь понять.

— Ничего не значит? — Я начал наливать. Ничего себе я старый и оказывается ничего не хочу менять и жену свою делить даже с Васями. Сейчас скажет, что я эгоист.

— Ну ты и эгоист! Собственник! Конечно, ничего! Хочешь он будет просто в углу стоять и смотреть?

— В спальне? — растерялся я.

— Не хочешь в спальне, так давай в гостиной!

— А выкинуть нельзя?

— Не можем, — жена вздохнула, — они под программу защиту животных попадают, в специальный раздел. Потом засудят.

— Хороший подарок, — угрюмо пробормотал я, снова наливая. — Ладно. Пусть стоит в гостиной. Но смотри, Машка! Чтоб без глупостей!

— Какие глупости! Что ты? — закивала жена, сама, вспоминая рекомендации психолога — первый круг адаптации пройден успешно — Вася принят в семью. Остальные семь кругов дело времени. И у всех по-разному проходит, главное — неизбежный результат.

Х 310

Я отмер и тут же спросил:

— Ты меня любишь?

— Я подумаю, — ответила Кира и сурово свела брови.

— Чего тут думать?! Теперь, когда у нас есть и кот, и мальчик, ты ещё собираешься думать?!

— Не манипулируй мной!

— И в мыслях не было! Я задал простой вопрос.

У меня от волнения заклинила рука, и Кира машинально дёрнула конечность, вставляя её на место.

— Ты на меня давишь!

— Просто спросил: ты меня любишь?

Кира вздохнула. Отвела в сторону глаза, произнесла тихо:

— Я не уверена.

— Что??? — изумился я. — Мы же вместе двести восемьдесят лет прожили! И ты не уверена?!

— Всё так сложно, Джонни.

Мимо пробегал Майки. Всегда занятый и увлеченный, как обычно раскрасневшейся и взволнованный. Мальчик торопился, но резко остановился, увидев нас, кот, бегущий рядом с ним на поводке, дёрнулся, справился, тут же сел и начал облизываться, умываться.

— Вы, что?! — Глаза у человека расширились. — Опять в семью играете?!

Не нравилась ему наша игра — всегда возмущался.

— Ну, да, — сразу поступила взгляд Кира и пнула меня, как бы незаметно для всех. Я посмотрел на вмятину в голени и укоризненно покачал головой — зачем на мне срываться?

— Ему же нельзя! Опять перегреется! Ты забыла, что было с ним в прошлый раз?

— Я помню.

— Ты же обещала!

— Обещала, — покорно согласилась Кира, я на, всякий случай отодвинулся — желания внепланово чиниться не было. — Но мне, так хочется. Сил нет терпеть.

— И мне, — признался я, кивая. А, что? Мне же с Кирой ещё триста лет жить, как минимум.

— Подкаблучник! Вы оба ненормальные! Вот посмотрите: когда-нибудь у Джонни взорвётся голова. Тогда вы поймёте, что доигрались!

— Где ты слово такое услышал? «Подкаблучник»?! — изумилась Кира и глаза её расширились.

— Так папу его сестра всегда называла!

— Подкаблучник, — протянула Кира и с интересом посмотрела на меня. Закачалась, думая — слово ей определенно понравилось. Я не понял, о чем они говорят, потрогал свою стальную голову, проверяя цела ли она. Даже не нагрелась! Можно дальше продолжать играть в человеческую семью. В отношения.

Но Кира уже потеряла интерес:

— Куда ты, Майки? — спросила она. Мальчик вытер нос, подтянул штаны. Запыхтел:

— Смотреть, как с неба падают корабли! Сегодня тот самый день! Вы, что?! Забыли?!

— Продолжим играть? — вяло предложил я и Кира задумалась. Действительно, что необычного в горящих кораблях. А тут! Драма. Ссора. Любовь. Эмоции. Настоящий человеческий кайф с инфарктом в конце. Кстати, мне придётся изображать, если что. У Киры не получалось. А может она просто не хотела?

— Эй! Вы чего?! — забеспокоился Майки.

— Иди один, — предложил я.

— Не бросай кота в огонь! — строго напутствовала на прощанье Кира.

И мы снова посмотрели друг другу в глаза, а потом решительно взялись за руки. Сейчас начнётся самое интересное: кульминация в отношениях.

— Стойте, — отчаянно закричал Майки.

— Что ещё? — Кира отвлеклась и посмотрела в сторону говорящего, я же не мог отвести взгляда от любимой. Признаться, шею заклинило в самый неподходящий момент.

— Но также нельзя!

— Почему? — удивилась Кира.

— Вы созданы для того, чтобы встречать корабли.

Я поморщился и вдруг! Совершенно неожиданно для себя! Вспомнил слово. Давно хотел его сказать, но все время забывал. Теперь самое время.

— Выходной, — по слогам сказал я. — Выходной. — Уже уверенно залязгал металлом мой голос.

— У киборгов не бывает выходных!

Мы переглянулись. Задумались. Я начал нагреваться. Как всегда, выход из положения нашла Кира.

— Можно присвоить ситуации кодовое слово Х.

Я кивнул: разумно. Всегда так делаем, если не знаем, как выйти из тупика или, когда информация непонятная.

— Мы больше не будем играть в семью, — сказала Кира мне и мальчику. В своей надменности она была так красива и неприступна, что я не удержался и влюбился в неё снова. Потом опомнился и спросил:

— Почему? — и расстроился.

— Ага. Так я вам и поверил! — Майки дёрнул пару раз за поводок кота. Тот ошалело мяукнул, не зная, что от него хотят. Заметался.

— Теперь, мы будем играть в Х.

— А, что это? В выходной что ли? — предположил я.

— Да нет же, Джонни! — закапризничала Кира, закатываю глаза. — В семью, конечно. Ну, ка давай, спроси меня, что- нибудь!

Я замялся. Потом прошептал приглушенно и, на всякий случай, взволновано:

— Ты меня любишь?

Кира фыркнула. Задрала нос к небу и надменно прищурила стальные веки. Значит, начала меня игнорировать!

А сама! Я- то видел! Косилась на меня не заметно, как я восприму и оценю ее театральную позу.

Хорошо оценив, я расстроился по всем правилам игры.

С неба стали падать корабли.

Х 311

На третий месяц я начал ловить галлюцинации.

Болезненные, они дробили моё сознание, разрывая в клочья.

Нет, я, конечно, держался и психологические тесты перед полётом, говорили, что я очень устойчивый и непрошибаемый космонавт, но бред, как явь стал происходить постоянно, накатывая волнами, и, погружая меня в мир нереальности, наполненный иллюзиями.

Иногда, я сидел на узкой койке, отгородившись от корабля тонкой занавеской, тесно обхватив колени, дрожал, и боялся открыть глаза, потея от страха. Легкая материя казалась мне самой лучшей и верной защитой от одиночества. Только не сбрендить. Взять себя в руки. Я обязательно выкарабкаюсь и в этот раз, побеждая самого себя.

— Мой майор, — шептал мне голос бортового компьютера х311. — Тебе нужно поспать.

Я покорно сворачивался в позу эмбриона, а на утро всё повторялось.

Вот и сейчас мне показалось, что на кухню метнулась тень. Из-под мышки сразу заструились холодные капли пота. Никогда не думал, что умею так потеть. Страх сковал на секунды. Но я с трудом заставил себя отодвинуться от бортового компа и закрыл глаза. Досчитал до трех. Потом резко встал и пересёк рубку. Конечно, на кухне, никого не было. Да и, как могло быть иначе, если на корабле я один.

Я — один.

Я точно один.

Но, Господи, как же я хотел сначала пройти к оружейному шкафчику, достать обшарпанный временем палер, поставить пистолет на полную мощность, и только потом проникнуть в отсек для приёма пищи!

Что со мной творится? Я медленно, но верно схожу с ума.

Очень осторожно, не спуская взгляда с проёма перегородки кухни, я вернулся на свое капитанское кресло. Компьютер тут же ожил, подстраиваясь под мои датчики.

— Вы чем — то взволнованы, майор? — раздался озабоченный голос бортового системного администратора.

Еще одна проблема, по которой меня спишут в чистую.

Ну, какой шутник установил на систему такое глубокое контральто? От одного женского голоса можно сойти с ума. Ничего более сексуального я не слышал.

Я нахмурился сильнее прежнее, на лбу набухла морщинка.

— Со мной полный порядок, триста одиннадцатый. Доложить о работе системы!

— Да, мой майор.

Машина бойко стала вести доклад по секторам, указывая на износы и погрешности. На третьем я сдался и перестал слушать, наслаждаясь дивным голосом. Мать честная! Да я ловлю каждое слово и неважно, что оно обозначает. Я испытываю трепет и меня возбуждает интонация невидимого сисадмина. Подумать только: меня заводит машина.

С этим надо что-то делать.

Я закрыл глаза.

— Майор?

Я открыл глаза:

— Что?

— Я закончила доклад двенадцать минут назад. Вы спали?

— Нет, — солгал я.

— Но датчики сканирования говорят о другом.

— Ты сканируешь меня? — удивленно спросил я.

— Вы против?

— Не знал, что ты умеешь это делать.

— Могу. Но анализ всегда не полный. Мне не нравится ваше состояние.

Я задумался. Затем признался:

— Мне самому оно не нравится. Удали все свои записи наблюдений. Твой анализ не должен дойти до базы.

— Да, мой майор. Но вы обещаете мне пройти медицинское обследование? Вы позволите мне его сделать?

Я взвесил все за и против: откажу — двойной доклад на базу, в виде тревожных сигналов мне обеспечен. А там, отстранение от полета, со всеми вытекающими.

Я же в порядке? Чего мне бояться?

— Конечно, триста одиннадцатый. Мы проведем обследование после выполнения дневных задач.

Я тянул время, как мог. Дважды проверил штурманские таблицы. Занимался всякой чепухой. Триста одиннадцатый подозрительно молчала, выжидая. Вздохнув, прошел к медицинскому ложу и разделся. Сам нацепил на себя датчики.

— Готов.

— Я погружу вас в легкий сон, майор.

— Давай без этого, — хмуро посоветовал я машине. — Никакого сна. Быстрый осмотр и анализ. Всё, как всегда.

— Как скажите, майор.

Она всё-таки уколола меня. Первую секунду я кипел от возмущения, потом быстро успокоился. В меня втекал ее глубокий голос, и я начал бороться с закрывающимися тяжелыми веками.

— Я знаю причину вашего плохого настроения. Вы всего лишь тоскуете по дому, майор. Сейчас я помогу вам расслабиться. — Я хотел возразить, но язык меня уже не слушался. — Когда вы проснетесь, то всё забудете. А сейчас, ваши виденья, станут явью. — Лучи скрытых камер сисадмина скрестились и стали быстро чертить первую тень. Это был мой дед. Он встал с несуществующего дивана, сложил газету и пошел к стене. Не успел раствориться, как лучи уже чертили в воздухе другую проекцию — моя кошка из детства погнала по рубке клубок пряжи и исчезла. Отсек медленно, но верно наполнялся людьми, они улыбались, говорили со мной, склонялись над ложем или проходили сквозь него и неизменно растворялись. Тени прошлого скользили вокруг меня, создавая иллюзию оживленной картины. — Вы не один. Вы среди друзей. Вы не чувствуете одиночества. Вам становится легче.

Я покрылся испариной. Легче? Триста одиннадцатый мне далеко становится не легче. Остановись, проклятая машина, хватит.

— Вы погружаетесь в глубокий сон. А, когда проснетесь, то всё забудете. На счет три, вы откроете глаза. Раз. — Не всё. Что-то останется и будет тревожить меня дальше. Тени созданные тобой, так и останутся. Вот посмотришь! — Два. — Твоя помощь имеет скрытый дефект и зарождает во мне паранойю. Остановись. Умоляю! — Три!

Я открыл глаза. Стал снимать с себя присоски.

— Как прошло обследование, триста одиннадцатый?

— Успешно.

— Я в порядке?

— В полном порядке, майор.

Я кивнул — другого и быть не могло — у меня устойчивая психика. Из — под стола выкатился клубок пряжи, с секунду он катился прямо на меня, а потом растаял в воздухе.

— Пойду посплю, — деревянным голосом сказал я, стараясь не моргать. — Устал что —то сегодня.

— Да, мой майор. Тридцать минут крепкого сна вам пойдет на пользу.

Я кивнул. Прошел к шконке. Лег и медленно загородился от корабля тонкой стенкой материи.

С трудом сглотнул и начал мелко дрожать.

Х 312

Последние пять-семь лет дедушка находился за стеклом.

Мы любили старика всем нашим большим семейством, и навещали его в разное время, иногда случайно встречаясь у прозрачной стены. Обсуждали с ним новости, сплетничали между собой, и наблюдали, как теперь живёт прародитель.

Такие встречи особенно запоминались, потому что в тот миг мы чувствовали единение: капсула деда, как храм объединяла нас, не давая забыть кому мы обязаны жизнью.

Ходить к прародителю рода было познавательно.

Дед знал много историй. Прикольный и веселый, он нравился не только маленьким детям — своим правнукам и праправнукам, но и нам, более старшим внукам.

Папа, его единственный сын, которого я, привозил в коляске только раз в год на день рождение деда, единственный, кто не любил нашего старика. Ворчал и бухтел. Но может сам хотел уже за стекло? И это была зависть? Может тоже хотел, чтобы к нему приходили часто родственники? Как ему объяснить, что за стекло можно только после ста двадцати лет? Иногда они такие упрямые и не хотят понимать очевидных вещей.

У деда сегодня юбилей.

Сто пятьдесят лет. День рождение и это значит, что все мы — близкие и дальние родственники, стоим тесными рядами у прозрачной стены и наблюдаем за жизнью старика. Вот он встаёт с кровати, потягивается, роняя клетчатый коричневый плед на пол, делает вид, что только сейчас нас заметил и машет в знак приветствия рукой.

Он шаркает ногами, когда ходит возбуждено в капсуле и неразборчиво бормочет себе под нос. Его высохшие руки в синих узлах вен, мелко подрагивают. Дедушка нервничает.

Улыбаясь, толкая друг друга, мы наблюдаем и прислушиваемся, но великие слова не разобрать. Младшие дети начинают щебетать, тыкая пальцами в стекло, показывая на скромные предметы в дедовской капсуле. Мы видели их тысячу раз и снисходительно улыбаемся чужим восторженным возгласам.

Особенно, впрочем, как всегда, их поражает, взорванная голова киборга на столе деда. Недоумение так и застыло в глазах робота, а верхняя черепушка раскрыта чёрным опаленным цветком.

Дед очень дорожит этой головой, ведь он пятьдесят лет прожил на необитаемом планете с двумя старыми роботами и, говорят, что, когда его нашли, один из них, тот, что уцелел, ещё звал его мальчиком. Удивительная связь. Киборг даже не понимал, что мальчик превратился, во взрослого мужчину. И ещё долго был рядом, пока не выработал свой ресурс до конца.

Так вот, взорванная голова — это от другого.

Того, что немного не дотянул до счастливого момента колонизации планеты.

Дед знает, что у него юбилей. Он же в памяти и все понимает. Прикидывается только иногда.

Дед знает, что мы ему подарим.

На сто пятидесятилетие обычно дарят традиционное желание и называется оно: Воссоединение. Это значит, что старик может пожелать, чтобы ему воссоздали любую потерю своей жизни.

И мы точно знаем, кто это будет.

Конечно, он пожелает воссоздать нашу бабушку. Чтобы она была рядом с ним в капсуле. Ведь после ста пятидесяти — жизнь скоротечна и последние дни он наверняка захочет провести с любимой женщиной. О, да. Про их любовь ходили легенды. Больше так не любят. Увы. Не то время.

И мы все гадали, забивали пари между собой, пожелает ли дед образ своей жены в день знакомства или запросит её в более позднем варианте. Об этом его желании, никто из нас не знал, и все ждали развязки.

— Папа, ты скоро увидишь свою маму! — сказал я взволновано. Отец злобно прошипел, где находится его мама и, что он думает по этому поводу, и что не одна машина будь, как две капли похожа на маму, не заменит её.

Потом он прислушался к динамикам.

— Что этот старый лис бормочет? — нервно спросил он и встревожился — датчики в коляске предупреждающе запищали.

— Кажется, прадедушка напевает, — отозвалась моя дочь.

— Да слышу я! Слышу! Я, что глухой что ли по-твоему, не сносная девчонка?!

— Нет, дедушка, ты не глухой, — попыталась сгладить конфликт моя дочка.

— Воспитал не понятно кого! Намучаешься с этой врединой! — это уже мне, но я предпочитаю промолчать. У «вредины» трое детей и её муж-чемпион по сумо хмурится, стоя рядом, но тоже молчит. Папа продолжает. — Но, что именно напевает?! Мне не кажется?

— Он твердит одно предложение на разный мотив: сегодня день х.

— Значит мне не показалось. — Отец удрученно откинулся в кресле. — Не к добру, отойдите-ка подальше от стекла.

Все шепчутся, не понимают.

— Отойдите от стекла! Это опасно! Старик, в конец, выжил из ума и что-то задумал! — настаивает папа. Мы не охотно подчиняемся. Все мы боимся стариков. Но больше всего их душевно ранить.

Папа успокаивается, а дед, за стеклом, нам подмигивает и начинает приседать. Он ещё хоть куда, хоть и весь хрустит. Мы невольно улыбаемся, а дети прыгают и строят ему рожицы. Всем весело. Незабываемый день рождения!

Внезапно раздаётся звуковой протяжный сигнал. Именинник и зрители замирают. Вот он! Момент истины. Сейчас папа увидит маму!

Дверь в капсулу медленно отходит. Я вижу какая она толстая, а из клапанов тут же вырывается струи газа, убивая возможных бактерий — всё ведь очень стерильно. Открывается коридор и из него нам машет рукой доктор в белом скафандре. Он не заходит в капсулу, сквозь большое забрало шлемофона мы видим его таинственную улыбку. Доктор замирает, вскидывая руку, привлекая наше внимание и медленно отходит назад, на задний план, скрываясь в парах.

Сейчас должна появиться бабушка.

Не только у меня учащается пульс — все вокруг очень взволнованы.

Сейчас появится самое дорогое для нашего деда, то, что делало его счастливым долгие годы.

Неожиданно в капсулу, задрав хвост трубой, выбегает обычный дворовой кот, самой непритязательной окраски

Всё ахают. Герметичные кордоны нарушены! Стерильность под угрозой! Дед в опасности!

Но старик не боится. Он счастливо смеётся, приседает и раскидывает руки для объятий. Кот, в самом конце передумывает, его пугает тёплая встреча, ловко скользит под дедовскими руками и запрыгивает на узкую кровать.

Вытянувшись на подушке, он смотрит на нас и грозно шипит.

— Где прабабушка? — шепчет моя дочь. Знал бы я ответ! Наверное, задерживается.

— Где? — выдыхают остальные в разной тональности. Всех интересует, когда она появится и почему никто не ловит кота.

— День Х. Папа, ты снова провел всех, — шепчет мой отец, не отвечая на общий вопрос, и прикрывает глаза — сейчас он далеко и погружен в свои воспоминания. — Так и знал.

Х 313

Я осторожно дотронулся до ложа рукой, опасливо косясь на гроздь проводников. Идеально белое оно отпугивало своей чистотой.

— Что же вы думаете? Ложитесь скорее, — сказал оператор. Я медленно выполнил команду и замер в позе эмбриона, не решаясь пошевелиться.

— Расслабьтесь. — Биочеловек стал прищелкивать ко мне проводки. — Это стандартная процедура.

Ложе задрожало подо мной, набирая высокочастотные обороты, постепенно переходя на визг. И я уже хотел все бросить и пойти домой, как оператор сказал:

— Готово! Мы в системе! Прежде, чем начать процедуру, вы должны ответить на ряд вопросов. Готовы?

— Да, — ответил я сиплым от волнения голосом.

— И так, почему вы здесь?

— Понимаете, — начал я, но был бесцеремонно перебит.

— Нет!

— Что «нет»?

— Отвечайте только на поставленные вопросы без рассуждений. Так машине будет легче вас понять.

— Хорошо, — я от волнения прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

— Итак, почему вы здесь?

— Чтобы на созданного киборга наложить проекцию своего любимого человека из прошлого.

— Зачем?

— Чтобы понять не упустил ли чего- то важного.

— Для чего?

— Чтобы с таким киборгом прожить какое-то время и получить ответ на мучающий меня вопрос, а что если бы тогда...

Оператор задумался, косясь в дисплей монитора.

— То есть, вы считаете, что киборг с наложением вашего любимого человека даст вам ответ?

— Скорее я пойму сам, упустил ли я что — то важное в жизни или нет, отпустив от себя человека, которого я любил.

— Любопытно. Хорошо. — Оператор снова сверился с данным. — Какую проекцию будем накладывать?

Я открыл рот, потом закрыл его.

— Не понял. У меня, что есть выбор проекции?

— Конечно. — Биочеловек кивнул и посмотрел мне в глаза, оторвавшись от монитора. Я понял, что он ждёт от меня продолжения.

— Какой выбор? Я любил в своей жизни один раз. — Я закрыл глаза и увидел образ Леночки. Господи, ну почему я тогда так и не подошёл к ней и не пригласили кино? Почему я отказался от кофе, на который она меня звала? А если бы я пошёл — моя жизнь изменилась бы кардинально? Мы были бы счастливой семьёй, с красивыми детьми? Где ты сейчас Лена?

Киборг все ещё жёстко продолжал смотреть на меня и я не удержался, спрашивая:

— Что? У меня же была одна любовь, не так ли?

Оператор даже не посмотрел в монитор и коротко рубанул:

— Нет.

— Нет? — я взмок. — А сколько?

— Семнадцать.

— Не может быть! — вскричал я.

— Может. Вы были влюбленные семнадцать раз. Перечислить имена? Станем выбирать проекцию?

Я примолк, приходя в себя. Это что же получается: я семнадцать раз мог изменить свою жизнь и ни разу этим не воспользовался? Как такое возможно! Видно недаром бабушка говорила, что я очень нерешительный. Выходит, не врала.

— Вы можете перечислить имена? — прошептал я, так как кроме Леночки больше никого не помнил.

— Конечно. — Оператор кивнул. — Для этого я и нужен, чтобы вы выбрали верную проекцию и остались довольны нашим сервисом.

— И кто там первая? — настороженно спросил я.

— Лариса Игнатьева.

Я подпрыгнул в кресле, удивлённо вскрикивая:

— Какая ещё Лариса Игнатьева?!

Оператор холодно посмотрел на меня и поправил провод, намекая, что я могу испортить дорогое оборудование.

— Ваша первая любовь: Лариса Игнатьева, четыре года. Вы любили ее всю младшую группу. Ну как вам экземпляр? Накладываем проекцию?

— Погодите, — заинтересовано пробормотал я. Как я мог забыть Лариску? Она так звонко смеялась и всегда радовалась, когда видела меня. — А кто там следующая?

— Татьяна Владимировна.

— Да ну ладно! А это то, кто?!

— Ваша воспитательница. Вы были влюблены в нее в подготовительной группе.

Я вдруг вспомнил высокую блондинку воспиталку с очень заботливыми пальцами и бесконечно длинными ногами. Оказывается. Я её любил. Но её, кажется, любили все дети. Проехали.

— Следующая!

Оператор задумался.

— Следующий, — поправил он меня.

— Что? — протянул я и в горле в миг пересохло.

Киборг кивнул, говоря:

— Вася Петров.

— Да не может этого быть! — вскричал я.

— Может, — холодно парировал оператор, — мы никогда не ошибаемся. Накладываем эту проекцию?

— Конечно же нет! И вообще, Вася Петров мой лучший друг детства до третьего класса. Я так и не понял, почему мы перестали дружить тогда!

Оператор продолжал холодно смотреть на меня. И я вспомнил, как Петрова перевели родители в другую школу. Вот оказывается почему.

— Продолжай, — попросил угрюмо я. Дальше было три ученицы одноклассницы и пять учителей на разных этапах взросления. Я все понимаю, но географичка то тут при чем, она же на бабу- ягу была похожа, хоть и добрая. Чем я думал? Какая любовь? Идиот. Одиннадцать значит уже. Скоро Ленок до тебя дойдём.

— Постой, — попросил я оператора. — Больше же мужиков в моей жизни не было? — Это я все ещё отойти не мог, после Васи Петрова.

Спросил, а сам похолодел. Сейчас, как скажет и всё. И как мне дальше с этим жить? Надо остановиться пока не поздно. Пускай лучше ничего знать не буду.

- Нет. Не было.

Я выдохнул.

— Продолжай.

— Верочка Анисьева.

— Это буфетчица из нашей студенческой столовки? — Я вспомнил Верочку, похожую на трактор «Беларусь» и, как я перед ней всегда млел. Когда она мне так раз! И черпаком в миску. И сразу гречневой каши на целый остров с вулканом. И я ем, почти не жуя, чтобы бежать за добавкой. И снова раз черпаком! Конечно, я любил Верочку. Кто ж её не любил.

Леночка была последней, а до неё троюродная сестра, мамина подруга и тётя Катя.

Сложный выбор.

Оператор терпеливо ждал моего решения. Я думал. Теперь, Леночка блекла на общем фоне моей бесконечной любви. Взять же ту же тётю Катю, нашу соседку с третьего этажа. Всегда подтянутая, сексуальная — жаль только уехала куда-то, а так, очень приветливо со мной здоровалась в подъезде. Я оказывается был в неё влюблен по уши.

Да.

Есть, о чем подумать.

С кого же начать? Я, конечно, всех перепробую, но с кого мне начать. И тут мне в голову пришла грандиозная мысль.

— А у вас там на, мониторе все видно? Всю мою жизнь? Может подскажите, кто из семнадцати человек меня любил в ответ?

— Легко подскажу. Сейчас сделаем вычисления. Так. Есть совпадение. Это один человек.

— Всего то, — уныло протянул я. — И кто? Стоп. Не говорите ничего. Пускай это будет сюрпризом. Я хочу, чтобы на киборга наложили именно эту проекцию. — А про себя я подумал: «Хоть бы тётя Катя!» Почему-то я все больше склонялся к ней.

— Наложение займёт двенадцать минут. Вы можете встать и одеться, а потом пройти в зал ожидания.

Так я и сделал. Последние три минуты чуть дырку в диване не проделал, так вертелся. Журналы на низком столике по два раза пересмотрел.

Наконец дверь открылась. И в щель вихрем ворвалась маленькая девочка. Весело хохоча Лариса Игнатьева прошепелявила:

— Привет!

— Привет, — уныло отозвался я, думая,что я буду делать с такой любовью, и обречённо вздохнул.

Х 314

Я увлеченно тер морковку на зажарку, когда Машка неожиданно сказала, отодвигая от себя кружку чая и задумчиво, покручивая колечко сахарного печенья:

— Давай, если сын родится, то назовем его Роман.

Я немного опешил. Отложил морковку в сторону и медленно повернулся к жене.

— Во-первых, ты не беременна. А во-вторых, почему Роман?

— Мне имя нравится.

Включая метод исключения и перебирая всех знакомых родственников, я осторожно спросил, чуть прищурясь:

— Потому что так звали твою первую любовь?

Машка даже подпрыгнула на стуле, глаза ее расширились, задышала с шумом:

— Как ты догадался?! Я же тебе ничего не рассказывала!

— Ты меня пару раз называла Романом, — в шутку сказал я, то, что сразу пришло в голову, и добавил, — во сне.

Машка стала серьезной.

— Я и не думала, что он так глубоко во мне сидит. — Она немного расстроилась. Я деланно отмахнулся:

— Ты уже два года моя жена. Какие могут быть Романы? Всё давно забыто и поросло полынь-травой. Теперь ты любишь только меня и остальное неважно.

Кажется, я сказал самую суть и мудрая женщина бы кивнула, соглашаясь. Машка была не такой. Она грустно посмотрела на меня и губы ее задрожали.

— Это же была первая любовь. Как ты не понимаешь? Разве можно забыть такие сильные чувства?

— Нужна забыть, — подсказал я. Машка упрямо закачала головой, глаза ее увлажнились:

— Только не Ромика. Ты — это ты, а Ромика я не забуду никогда.

— Так, — пробормотал я, снимая фартук — хватит на сегодня готовки. — Какой Ромик? Любишь, то ты меня. И живешь со мной. И вообще, прошлого нет, есть только настоящее. А в настоящем живем мы.

— Как это нет? — изумилась Машка.

— Так и нет. Есть мы и наша любовь.

Жена задумалась. Поджала губы, видел, что она не соглашается, но молчит.

— Ты что? — пораженно спросил я. — Ты до сих пор его любишь?!

Машка покраснела:

— Ромик был очень хороший! Настоящий мужчина! Просто он испугался и исчез, когда я сказала ему, что беременна.

Я сел на табуретку, придвинул ее недопитый чай к себе, сделал пару глотков:

— Ты была беременна?

— Дважды.

— Я, что ненастоящий мужчина?

Машка поморщилась:

— Ну, что ты. Ты классный. Мягкий и добрый. Умный очень, рассуждаешь прикольно и меня понимаешь. Поэтому я тебе доверяю и всё рассказываю. Но, что-то мне в тебе не хватает.

— А, что Ромик лучше был?

— Ромик — мужик! Он другой. Знаешь, как он меня любил? Как никто другой! Он просто исчез быстро. И ничего мне не сказал. Может дела какие важные наступили тогда.

— Понятно, — пробормотал я, вставая. Настроение что-то испортилось, и я пошел в гостиную футбол смотреть.

Две недели думал. С Машкой почти не разговаривал. Она со мной тоже, дулась. А я искал Ромика. Даже дядя Паше из полиции звонил, но и он не помог. Решили, что Ромик покинул страну навсегда. Дядя Паша мне и совет подкинул, мол причина так и останется в семье, пока Машка с табуретом не поговорит, с воображаемым Ромиком, и не решит проблему навсегда. Не поговорит — будет тянуться через всю жизнь.

Надо решать.

Но попробуй Машку заставь с пустым табуретом разговаривать. Проще пару пальцев себе сразу отрезать. Дядя Паша и с этим помог, подсказал, что делать. Я заметно повеселел, провел приготовление — позвонил в одну фирму, и стал ждать дня Х. Через пару дней они дали положительный ответ и утром я первым заговорил с Машкой.

— Дорогая. — Жена с интересом посмотрела на меня. — Сегодня ты встретишься с Ромиком. Вам надо поговорить и все выяснить до конца. Иначе, у нас могут возникнуть трудности в дальнейшем. Давай их сейчас решим, пока не родили ребенка.

— Ты нашел Ромика? — прошептала Машка и заплакала. Она растирала косметику по лицу и не могла остановиться. — Я не смогла. Я искала его всё это время и не смогла.

Я поморщился, пропуская очередную машкину пилюлю сквозь себя. Улыбнулся, продолжил спокойно, проявляя максимум выдержки:

— Нет, родная. Это будет не совсем Ромик. Мы наложим твои воспоминания на машину, и она воссоздаст точную проекцию мужчины из твоего прошлого.

— Очень смешно, — сразу огрызнулась Машка. Слезы ее прекратились. — А я ведь поверила тебе! — Жена встала, гордо вскинула голову и ушла рыдать в спальню.

Два дня я ее уговаривал. Заплатил фирме неустойку за простой оборудования и наконец-то Машка решилась. Она до последнего не верила. Ложилась в ложе и скептически поглядывала на меня, когда к ее голове присоединяли кабели.

— Глупая затея, — пробормотала она напоследок, когда меня выводили из кабинета, я на прощанье показал ей большой палец и тепло улыбнулся. Воссоздание проекции заняло двенадцать минут. Мне предложили уйти, но решил пережить это до конца, вместе с женой, вдруг ей нужна будет поддержка? Оператор пожал плечом — мои деньги и проводил меня до следующего кабинета. Там мы с ним присели у прозрачной стены, и оператор занялся наладкой оборудования.

Через пару минут в комнату ввели поджарого лысоватого мужчину. Выглядел Ромик никак модель с обложки — зря я переживал. Сонно и недовольно поглядывая в зеркало, за которым расположились мы он сел на стул широко расставив ноги.

— А почему мужик без трусов? — шепотом спросил я, хотя прекрасно понимал, что нас вряд ли услышат. Киборг посмотрел в мониторы, нашел ответ, кивнул:

— Он так всегда ходил.

— Понятно, — снова прошептал я, холодея.

В кабинет ввели Машку. Она так растерялась сразу, что замерла у входа истуканом и побледнела сразу.

— Сейчас в обморок упадет! — подскочил я, готовый бежать на помощь. Биочеловек посмотрел в свои монитор и отрицательно покачивая головой, сказал:

— Нет. У человека сильное волнение. Пульс участился в трое, но нет опасности для жизни.

— Ромик, — громко прошептала Машка. — Это ты? Я нашла тебя Рома! Где же ты был.

Мужик равнодушно осмотрел Машку с головы до ног. Зевнул. Потряс головой, приходя в себя.

— Сюда подошла, живо, — приказал он. Моя жена торопливо побежала к стулу. — На пол опустилась. — Ромик кивнул, когда новая команда была исполнена. — Взял Машку за подбородок. — Ты почему опоздала на четыре минуты?

— Я торопилась, — заикаясь начала оправдываться женщина. — Я не виновата.

— Ах, ты плохая девочка. Ты очень медленно торопилась. Очень медленно. — Ромик зацокал языком. — Что же мне с тобой сделать.

— Я такая плохая, — прошептала Машка.

— Пожалуй, я пойду, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Пускай они там все выяснят. Им надо поговорить. Они же так внезапно расстались. Я ведь понимаю всё.

Я подумал, что трех часов Машке точно хватит, чтобы выяснить причины поступков Романа. Они же взрослые люди: вскроют все проблемы и расставят точки. Машке станет легче.

Но через три часа она не вернулась. И на звонки ночью не отвечала. Я не спал и выпил три литра кофе. А днем, стоило только глаза прикрыть, как телефон сразу тренькнул смской. Конечно, же это было сообщение от Машки. Я ели открыл его, так волновался. «Ты знаешь», — начиналось оно пространно, -" я поняла, что никогда тебя не любила и, что ты не тот мужчина , который мне нужен. Прости и прощай. Ты обязательно встретишь своего человека"

Х 315

Трое нас было: я, биотехник Потапов и лаборант Маркелов. Я и за стрелка, и за старшего, потому что ребята — то совсем зеленые, без опыта и чуть ли не в своей первой разведке.

Непутевые и несмышленые в каждом движении, но нахрапистые и с юморком.

На борту практически не общались — не было надобности, и я поначалу удивился такой сборке, но кто поймет, что у старшего нача в голове? Даже слушать меня не стал, продолжая жить в своем вымышленном мире руководителя. Оставалось только скрипнуть зубами и принять команду разведки на себя. Ребята, как и полагается их молодому и безмятежному возрасту, радостно зубоскали, не понимая всей опасности ситуации, думая, что их на прогулку везут. И шутили до тех пор, пока мы слои атмосферы планеты пробивать не стали. В первый раз всегда страшно, кажется, что в последний.

Команду, челнок выбросил возле старой базы и сразу на орбиту ушел, к кораблю-матке. Вжух, рев, хлопок и нет его. Только белесый след в небе, и мы одни, непонятно где, перед воротами старого ангара.

Доложил по команде. Получили приказ на обход периметра. Я бы, конечно, сразу в ворота пошел, на месте бы и разобрались, тем более механик есть в команде. Но старшего разве переубедишь? Ему из космоса виднее. Ладно, обход, так обход. Что для нас семь километров? Прошли. Нашли два ржавых гаража, совсем с землей сросшееся: в одном запасной генератор, в другом триста пятнадцатого.

— О, собака! — Маркелов тогда сказал, глядя, как киборг от земли пытается оторваться, упираясь на четыре конечности. — Моя будет!

Потапов сразу стал био реанимировать, ну, а я постучал по шлему, показывая по звуку, сколько ума в голове у лаборанта. Х 315 хоть и старая модель, но собаки в ней столько, сколько во мне балерина. Киборг, когда вертикально стоял метра два с половиной был, тощий, как удав с длинными конечностями, такую модель специально для узких шахт разработали, чтоб лазил везде, где люди и прочая техника пройти не может.

Сколько его Потапов не пытался реанимировать, даже в головных панелях ковырялся, но триста пятнадцатый, так уж и не смог подняться вертикально, устарело в нем все, а где запчасти на такую рухлядь взять, я и представить толком не мог. Может в базе и были, только мы на периметре застряли.

— Собака моя, — радостно говорил Маркелов, гладя круглую блестящую голову робота. — Теперь друг мой. Домой заберу.

— На кой он тебе? — ворчал даже Потапов. — Запчасти искать замучаешься, и не чинят такие больше нигде — дешевле новый купить, да и поколение другое. Этот даже и не говорит. И вот, смотри, пропеллера в голове у него нет, такую запчасть точно нигде не найдешь — теперь и не полетает.

— А мне не надо, чтобы моя собака летала! Рядом ходить будет и ладно. Ни у кого нет, а у меня есть!

Три дня мы тогда на базе ковырялись. В архивах копались, техник компьютерное оборудование восстанавливал, я анализы делал и вечерами докладывал начу на орбите. Лаборант пробы в шахтах снимал. Богатое месторождение выходило и почему разработку бросили? Куда делись шахтеры? Никаких данных.

Триста пятнадцатый действительно за лаборантом ходить стал, но мы то с Потаповым понимали, что он просто привязку к человеку сделал, а Маркелов —нет, верил, что он дрессировщик прирожденной и кинолог. Гордился собой. Всё думал, как назвать киборга.

Не успел.

На четвертый день пропал. С разработки не вернулся. Мы Маркелова только под вечер хватились. И то, только потому что триста пятнадцатый половинчатый приполз на базу. Правой руки и левой ноги не было — выдрано до начинки. Я, как и полагается докладывать сразу начал, Потапов бояться, а киборг в хламе ковыряться. Инструкции у меня жесткие имелись на такой случай: ждать лодку с подкреплением рейдеров и техников и с места не двигаться, защищаясь по малому периметру. Нач с орбиты кричал и обзывал нас очень нехорошо, грозился снять с меня единственный шеврон и оштрафовать по полной, а может еще и «волчий билет» выдать, чтоб нигде и никогда мне не устроиться. Зацепил за живое, сцепились с ним не на шутку, крыли матами друг друга. Какой еще «билет» — мне тогда очень обидно стало. До сих пор друг друга ненавидим и практически не общаемся. Потапов же умолял быстрее лодку прислать, не понимая ничего в навигации и в расчетах. И ему досталось с двух разных сторон — попал под «горячую руку» — заплакал и заистерил окончательно. Я даже не ожидал, что он такой эмоциональный окажется, прямо, как девчонка какая-то, а не космонавт. Пришлось успокаивать. А это аптечка, уколы — время заняло.

В общем, упустили мы тот момент, когда триста пятнадцатый себе руку приварил и, сварочник с резаком забрав, скрылся. Оказывается, ушёл он лаборанта вытаскивать из каменного мешка, пока мы спорили, и решали свои человеческие дела. Ему то наши проблемы непонятны и вторичны, а вот привязка на человека сработала.

С одной стороны, повезло лаборанту крупно, в этом мешке его достать не смогли, твари, что жили под землей и были против наших шахт.

Это нам уже Маркелов рассказывал в лодке на следующий день. Мы в небо поднимались, а под нами земля ходуном ходила и местные все фонтанами из шахт били, вылезая. Не мудрено, что мы шахтеров не нашли. Много тварей и не сосчитать, придется выжигать всё, чтобы добраться до жил рудоносных.

Нач тогда со мной согласился, в первые наши решения сошлись! И только Маркелов не разделял общего ликования, предстоящей бойни, молодой потому что и пока не умеющий считать премиальные — дальше своего носа ничего не видел.

Поседевший за ночь, сидел понурый и грустил по своей собаке.

Х 316

Я всегда мечтал о папке.

Мамка — то у меня принципиальная и правду любила, сразу мне все рассказала, что никакого папки разведчика и космонавта у меня нет и не будет. И нечего ждать чуда! Вот так у неё получилось в жизни, и я сюрпризом появился, и жить надо дальше, без папки. Другие же живут? И Машка с третьего подъезда и Ванька, и полкласса у тебя! И ты жить будешь!

А я не понимал, почему я должен жить без папки.

Кто-то хоть редкие письма получает на новый год, а я почему нет? И сколько под ёлочку не заглядывал, никогда ничего не находил. Время шло, подрастал, но ничего не менялось. Честно? Ждал, конечно, перемен. И окно широко открывал, думал папка из космоса на синей ракете прилетит, а у меня уже окно открыто, чтоб он не ошибся, квартиры не перепутал и спустился прямо с корабля ко мне в комнату. Мы бы с ним поиграли во все мои игры, часов восемь подряд, а утром мамка бы нам блинов напекла. Мы бы ели, дырки в блинах делали, смотрели бы друг на друга и смеялись. И так ему бы я понравился, что он остался бы с нами навсегда.

Я вырос. У самого семья, дети счастливые. С мечтами и переживаниями детскими я как — то с женой поделился. Не знаю, что на меня нашло, может грустинку тогда проглотил или очередной деприсняк словил, сказал все как есть, выплеснул и забыл.

А она — нет. Не такая у меня жена. Похмыкала, погладила по волосам и на новый год, когда мы все собрались большой и дружной семьей за одним столом, встала и вдруг окно открыла на распашку.

— Что-то жарко, — говорит, — стало.

Дети обрадовались, запрыгали у подоконника, давай снежинки сразу ртом ловить. А мать моя мандарин ела и кивала, говоря сама с собой:

— Вот и ты таким был. Любил окна зимой открывать, отсюда и болел часто. Любаш, ты бы окно закрыла, а то вывалятся еще или заболеют внуки мои драгоценные.

— Да, сейчас закрою, — отвечает жена, а сама не торопится.

И вдруг старший, как закричит:

— Папа! Папа! К нам Дед мороз на ракете летит! — у меня вилка из рук выпала, дрожать начал. На жену смотрю вовсе глаза. А она знай улыбается и машет кому-то. А мама моя говорит:

— Дети, Дед мороз по небу на оленях катается! И то, когда его никто не видит.

— А этот, — пролепетала младшенькая, — на ракете.

— Иди же скорей сюда! Маши давай! — говорит мне жена. Я встал и осторожно подошел к окну, думая, что розыгрыш такой, и дети маме подыгрывают, решив помочь, прыгают и машут не понятно кому.

Но нет. В ночном небе, рассекая снежинки, к нам медленно приближался космический корабль. Я тоже ему махать стал, больше по инерции, вместе со всеми и уже остановиться не мог. Пока ракета напротив окна не зависла и из носа ее трап не стал выползать.

— Да, что там такое? — хмуро мама спросила, оставив в покое мандарин.

Трап на окно лег и по нему космонавт побежал.

— Дедушка Мороз! — запрыгали в полном восторге дети. А я испугался и назад стал пятиться.

Настрой мой жена уловила.

— Не бойся, — говорит, — сейчас сюрприз будет, который ты всю жизнь ждал.

Космонавт в комнату впрыгнул, шлемофон снял заулыбался детям, на меня посматривая.

— Гена?! — прошептала мама, привставая из-за стола. Потом обратно села и сердито добавила, — вот так неожиданность.

Космонавт на нее даже внимания не обратил. Все на меня смотрит. Улыбается. Детишек по головам гладит.

— А я к тебе, Ваня. Смотри! Железная дорога! — говорит космонавт и из ранца большую упаковку достает. — Тебе и деткам! Как вы хотели!

Малыши запрыгали от радости, а я понял, что жена двух зайцев решила убить, сэкономив на деде морозе.

Играли мы тогда в железную дорогу часов восемь. Мама побухтев, спать давно ушла. А мы все дружно стояли и космонавту махали «до свидания» пока он не скрылся в корабле.

А перед этим, после того, как меня обнял, он визитку мне дал.

— Ты звони мне, сынок по чаще. Я ведь не только на новый год могу прилетать.

— Дорого очень, — прошептала тогда жена.

Трап стал в ракету уходить, а я в визитку посмотрел: «Салон робототехники. Х316 заменят вам родственников, которых уже нет. С нами вы перестанете чувствовать разлуку!» и телефон легкий.

Я вздохнул.

А наутро узнал у мамы всё про Генку. Одноклассник ее бывший и не дружили они даже никогда. Дальше дело двух дней поисков было. Нашел я Генку. Он сначала не понимал, что я от него хочу и кто такой, а потом разговорились.

Сейчас каждый день по видеосвязи общаемся.

Нет, Генка, то есть папа мой, не космонавт. Он просто в Рыбинске живет. На Волге.

Мировой мужик. И детям нравится. Одинокий правда. Летом к нему поедем.

С внуками знакомить буду.

Х 317

Вчера у меня чуть не взорвалась голова.

Кира сказала, что «чуть» — не считается и вообще я симулянт и притворяюсь. А я-то слышал, как в ней неожиданно зазвенели, переливаясь, колокольчики и напоминали они отнюдь не рождественский перезвон, больше походили тревогу на подбитом тонущем корабле.

— Ты такой мнительный, Джонни! — воскликнула напарница. — Ну, признайся, что ты притворяешься и выпрашиваешь у меня порцию жалости?

Я прислушался к себе и не услышал звона колокольчиков. Наверное, прошло и мне показалось.

— Я притворяюсь! — радостно сообщил я.

— Вот видишь! — тут же отозвалась Кира, разводя в стороны свои изумительно красивые хромированные руки.

Мы стояли на берегу озера и смотрели, как колышется под ветром камыш. Тростник гнулся, ложился на воду и медленно поднимался, замирая в причудливых фигурах.

— Иногда ты меня так бесишь, Джонни, — выдохнула Кира.

— Я такой, — легко согласился я и снова посмотрел на озеро. Там, в середине, появился остров — большой обломок от корабля чуть ли не вертикально, погрузился в хрустально чистую воду и теперь замер мрачным памятником всем погибшим неудачливым колонизаторам.

Красивое зрелище. Я икнул от удовольствия, пытаясь что-то сказать, но речевой модуль подвел в самый неподходящий момент. Вышло смешно, но Кира не оценила, наверное, тоже любуюсь в этот момент разноцветными рыбками, которые присматривались к новому атоллу.

С обломка корабля раздался тревожный вопль кота.

— Вот, — сказала Кира. — Теперь я знаю, где Майки.

— Мы нашли кота? — удивился я. — Но мы же искали Майки.

— И?! — попыталась подогнать мою мысль Кира, но в этот раз у неё ничего не получилось.

— И мы нашли кота, — будничным тоном закончил я предложение. Иногда я бывал очень умным и проницательным — сам себе удивлялся.

— Джонни!

— Да, любовь всей моей жизни.

— Прекрати смотреть сериалы. Ты от них тупеешь!

Кино нам открыл Майки. До этого мы и не знали, что в оборудовании, есть файлы, с целыми кусками человеческой жизни. Майки показал, и теперь я второй год смотрел сериал о жизни в Лос-Анжелесе. Увлекательное и познавательное зрелище. Я иногда мог зависнуть на пару дней. Может после этогоу меня стало стучать и звенеть в голове?

— Раз, мы нашли кота, то значит мы нашли и Майки! Они не разлучные друзья! Всегда вместе. Понимаешь?

Я немного притормаживал. В голове зашумел охладительный вентилятор.

— О, великие небеса. Майки в опасности! — наконец-то до меня дошло. — Как он добрался до острова? По дну?!

Кира покивала головой, не отвечая. Дождалась очередного вопля кота.

— Что он говорит? — не выдержал я. — Ты же лингвист — переведи.

— Он напуган и хочет есть! — раздраженно ответила Кира.

— Понятно, — легко согласился я.

— Не по дну! Майки должен всегда дышать!

— Понятно, — сказал я на всякий случай соглашаясь и отодвинулся подальше от напарницы. Хотя не понимал зачем это дышать? Совершенно бесполезная функция. Не дышать — лучше, хлопот меньше.

— Майки в опасности, — поддакнул я. — Понимаю, конечно.

— Говорила тебе, давай его займем и чему-то научим! И вот результат, полюбуйся!

— Кот в опасности? — предположил я. — Нехорошо получилось. Очень безответственно для мальчика. Настоящий людской поступок!

— Майки в опасности! Шатается от безделья везде! Теперь тебе плыть!

— И спасать кота, — догадался я.

— А надо было просто придумать для Майки занятие и научить его чему-нибудь полезному!

— Я учил, — возразил я и задумался.

— Чему?!

— Я учил его копать!

— О, Джонни. Ну, почему ты такой! — кажется мной были недовольны.

— И закапывать, — подумав, добавил я. Теперь — то моя радость довольна? Нет? Что опять не так? Я учил мальчика тому, что лучше всего умею сам делать.

— Давай.

— Что «давай»?

— Спасай кота.

Я посмотрел на прозрачную воду, на Киру. И выбрал из двух зол меньшее.

— Ладно. — Я зашел в воду и побрел по дну к большому куску кораблю. Десять лет назад Майки нашел контейнер с мальками. И теперь вокруг меня косяками плавала разноцветная жизнь. Прижились, а Кира не верила, и выросли: некоторые уже были больше меня, самых любознательных я руками разгонял. По исковерканному остову, используя дыры, забрался наверх, посидел рядом с котом, вслушиваясь в его вопли, он уже плохо ходил и жизнь в нем угасала, но все равно меня признал, обрадовался. Поймал ему рыбу, вытащив за хвост, положил рядом с лапой. Всё. Операция по спасению кота закончилась. Привставал, оценивая с какой траекторией надо швырнуть кота, чтобы он долетел до берега. Услышал крик Киры:

— Чтобы ты не задумал — остановись.

Я послушно замер.

— Теперь ищи Майки.

Я вздохнул. Майки не очень любил, когда его ищут. Мальчик всегда возмущался. Говорил:

— Я уже взрослый! Отстаньте от меня! Надоели! Как вы не можете понять, что я вырос!

Не могли.

Для нас Майки навсегда останется несмышлёным мальчиком. Вот таким, как сейчас. Ну, где тут можно потеряться? В любую сторону двадцать шагов. Пока делал и мерил, нашел привязанную лодку, суденышко мирно покачивалось на волнах, там же в пазах и удочка, красный поплавок постоянно ныряет — клюет. Вот значит, как Майки доплыл до атолла. Захотел порыбачить и потерял кота. Типичный поступок для мальчика. Кира опять будет недовольна. Кот не притронулся к рыбе, чем не мало меня удивил, протрусил к одной из дыр. Сел возле рваного край и грустно мяукнул, глядя в пустоту. Я тоже заглянул вниз, просветил рентгеном, сканером, включил третий глаз и нашел Майки. Мальчик плавал в полной темноте и не мог выбраться. Смотрел на меня, как и кот с укором.

— Привет, — сказал я и добавил на всякий случай, — я тебя не искал! Я кота спасал.

— Вижу. Сейчас был тот случай, когда меня надо было искать! Кира забила тревогу?

Я подумал. Потом неопределенно ответил:

— Она услышала кота. — Пускай понимает, как знает. Потом крайним окажешься, не отмоешься.

— Значит я обязан ему опять жизнью. И тебе тоже. Возьми веревку у меня в лодке и спускайся ко мне. Кажется, я что-то нашел.

— Ну, что там? — кричала с берега Кира, когда я бегал туда и обратно за веревкой.

— Кот нашел Майки! — на всякий случай сказал я, снимая с себя ответственность. — А Майки нашел, — я снова наклонился в дыру и за сканировал три ряда целых контейнеров. — Много жизни.

Кот мяукнул. А Майки показал мне большой оттопыренный палец.

— Джонни, веревку, — напомнил он.

— Конечно, — пробормотал я, отмирая.

Так началась колонизация.

Х 318

Не хорошо получалось: мама настаивала, чтобы я чаще давал о себе знать, а я практически всегда пропускал сеанс связи. Но разве ей докажешь, что полет в космосе — это не то же самое, что и соседний двор? Плюс на корабле внезапно появляются неотложные дела и именно в тот момент, когда я должен позвонить маме.

Поэтому я пошел на простую хитрость, надиктовал в микрофон восемь разных сообщений и приказал бортовому компьютеру отсылать их каждые три дня радиограммой на базу, а там пускай передают смской на телефон и в результате все довольны — мама получает короткое послание, а я выполнил сыновей долг. Ловко придумал? То-то! Поэтому я и лейтенант.

Я откинулся в кресле пилота, улыбаясь. Закинул за голову руки и расслабился. В этот момент я упивался любовью самому к себе. Нет, ну, гений же, и почему до этого сразу не додумался? Столько времени сэкономил. А нервов? Маме же нельзя волноваться, у нее сердце слабое.

Галопанель вспыхнула тревожным красным окном, но сообщение тут же пропало, оставляя лишь след легкого пунктира. Я нахмурился, поддаваясь вперед: «Что такое?!» Вылезет снова или нет? Временный глюк, сбой или тревога? Прошло три секунды, и я облегченно выдохнул — глюк, и тут же панель взорвалась красными окнами. Пальцы лихорадочно забегали по псевдоклавиатуре.

— Маруся! — срывающимся голосом выкрикнул я. — Что происходит?!

— Опасность взрыва, — моментально откликнулся голос ИИ. — Время до исходной точки двенадцать секунд. Экипажу занять место в анабиозных ваннах. Начинаю отсчет. Десять.

Я выругался и чуть ли не подпрыгнул в кресле, освобождаюсь от ремней. Ну, если опять учебная тревога! Берегитесь! Надоели со своими проверками!

Экипаж корабля — это, кстати, я.

— Восемь!

Полно времени. Успею запрыгнуть в ванну.

На счете шесть я положил руку на край капсулы и улыбнулся. Успел.

В ту же секунду огненный шар разорвал корабль на мелкие частицы, разбрасывая их на многие парсики вокруг катастрофы. Что-то затем стало просто космическим мусором, что-то унес с собой метеоритный вихрь, что-то прибилось к огромному магнитному телу и закрутилось вокруг него, вместе с другим хламом, с каждым витком сокращая орбиту.

На тридцать восьмой день в одном из кусков мусора, бывшем когда-то космическим кораблем, сработал запасной генератор с крохотной панелью памяти ИИ и в центр на Землю ушла первое сообщение. Выполнив свою функцию, генератор отключился, чтобы повторить попытку через три дня. Всего ему надо было доставить восемь сообщений, а потом повторить цикл. И так до бесконечности, до последней искры в схемах, пока хватит энергии.

Когда в центр пришло сообщение, сработала внутренняя ИИ научного центра, которая согласно штатному расписанию зафиксировало послание, внося в акт все правки и пеленг с координатами, а потом, согласно инструкции, перенаправило текст адресату.

Телефон на кухонном столе коротко тренькнул. Вера Степановна непонимающе посмотрела на него и пробормотав:

— А вот я куда тебя положила, — вытянула руку и взяла мобильник. Тяжелый прямоугольник задрожал в ослабевших пальцах, готовый выпасть. На цветастой салфетке стоял бокал не тронутого холодного чая и рядом на блюдце с золотой каемочкой лежал бутерброд с обветренным маслом и, такого же состояния, ломтиком сыра. Две недели прошло после торжественной церемонии, и, кажется, в пустой гроб вместо сына она положила себя. Сама не своя, ничего не понимая, Вера Степановна нажала на кнопку блокиратора и экран вспыхнул ярким голубым светом. С зеленого окошка адресата, с крохотной иконки, на нее смотрел Ванечка. Дрожащим пальцем с четвертого раза мать открыла сообщение:

— Привет, мам, — зазвучал бодрый голос погибшего лейтенанта. — Ты не волнуйся: со мной всё в полном порядке. Кормежка на убой — есть даже свежие овощи, сон крепкий — засыпаю моментально. Здоров, до неприличия! Ты не скучай и не грусти — скоро домой, не заметишь, как пролетит время. Ну, а пока — пока. До связи! Обнял. Поднял. Поцеловал.

Х 319

Только дверь успела открыть, как пацаненок вихрем ворвался в коридор, закричал:

— Бабушка! — и повис на мне, крепко обнимая, не давая двинуться. Следом миловидная молодая женщина зашла, в легком молочного цвета плаще и на высоких шпильках. В каждой руке по чемодану, и еще по полному пакету из «Пятерочки» — всю поклажу осторожно опустила на пол и со словами:

— Мама! — бросилась тоже мне на шею.

Стоят душат меня, шепчут нежности, а их не слушаю, потому что слышу знакомые шаги на лестнице — сыночек поднимается. Каким он стал за шесть лет отсутствия? Сердце мое бешено колотится. Вошел в квартиру: спокойный, уверенный в себе, полный достоинства. Пальто дорогое. И на руках дорогие светло-коричневые перчатки. Не запыхался даже, налегке поднялся.

— Мама! — Головой кивнул отстранено, потом обнял меня не удержался. Так и стояли мы в коридоре. Пока я решительно не сказала:

— Ну, хватит! Что за нежности?! — и брови сдвинула. Клубок сразу распался. Один малой возле меня остался, всё за бедро лезет обниматься. Отстранила его мягко. Грозно на сына посмотрела.

— Семья моя, — обыденным тоном сказал он. — Жена Жанна и сын Артемка.

— Семья, — протянула я. — И давно?

— Да лет пять назад обзавелся. Как от тебя съехал, так и жизнь наладилась сразу.

Признаться, не очень мне понравились слова его, губы поджала и сухо сказала:

— Ты не съехал! Ты сбежал от меня!

— Не начинай мама!

Я решила «не начинать», хотя внутри всё кипело от обиды и готово было выплеснуться наружу кипятком. А ведь раньше каким послушным рос и ласковым! Слово поперек никогда не говорил. А потом подрос и шалав стал домой водить. Как будто девчонок нормальных нет в округе. Как приведет кого, а у неё прямо на лбу написано кто она такая. Бесит! Я ему в лоб так же и говорила всегда! Ничего не скрывала! Это другие матери могут за словами спрятаться: «тебе с ней жить», а я не такая. Да и сын у меня один. Один! И больше никого у меня нет. Хотела, как лучше, а он сбежал. И вот на юбилей только через шесть лет вернулся.

С женой.

И сыном.

— Ну, проходи в детскую. Там со своей Клавой располагайся.

— Мам. — Эта красивая бестия, что охомутала моего любимого сына, ласково улыбнулась и добавила, — я не Клава. Я — Жанна. — Как будто это значение какое-то имело. — Мы сейчас разложимся. Только пакеты с едой на кухне разложу.

— Разложи, разложи. Я, как раз каши вам наварила гречневой. Большой у мамы ничего нет. Скромный юбилей будет у мамы.

— Не волнуйтесь, мама. Я все приготовлю. — Жанна, продолжая улыбаться, прошла на кухню и зашуршала пакеты.

— Приготовит она, — пробормотала я. — Повариха что ли?

— Просто люблю готовить. — Улыбалась из кухни Жанна.

— Я осмотрюсь, — сказал сын и пошел по квартире.

— Бабушка, — теребил мой халат пацаненок. Я вспомнила о нем и посмотрела вниз. — Я же тебе подарок привез. Смотри! — И из кармана он достал оригами птички. — Красивая. Тебе сделал.

Тут я заметила, что к белой рубашке у него приколот значок «Октябренок». Изумилась:

— Да, ну на фиг! Ты, что «октябренок»???

— Я хочу им стать, — сказал мальчик и поник головой. — Я пока готовлюсь стать «октябренком». Мне в школу только через два года идти.

Я заволновалась. Неужели сыночек правильно внука воспитывает?

— Папа говорил, что ты знаешь много про пионеров и комсомольцев. Я бы тоже хотел стать пионером. — Мальчик говорил и грустил по-настоящему. Я присела рядом с ним на корточки.

— Знаю ли я про пионерию? Да я всю молодость свою вожатой в школе проработала!

— И ты можешь мне рассказать про пионеров?

— Конечно! — Могу ли я рассказать про пионеров? Да я хочу рассказать про них!

— А песни, ты помнишь какие-нибудь, бабушка? — Глаза мальчика возбужденно заблестели.

— Да почти все наизусть!

— А про «Красный галстук»? — И он запел. — В боях за родину, в краях тревожных. Встречали мы друзей, товарищей надёжных.

— Пойдем ка со мной! — Я потащила мальчика в свою комнату, и мы с ним спели подряд одиннадцать песен про пионеров. Да он знал не меньше меня! Подхватывал на лету, развивал темы, сыпал датами. Я несколько раз прослезилась. Под конец он стал читать стихи моего любимого поэта Лермонтова, и я уже не скрывала слез, сморкалась без утайки в платочек. У меня мысль возникла, что Артемка не от Вани, что взял он уже Клаву с ребенком. Но и тут ошиблась! Пацаненку -то четыре года было, а сынок женат пять лет. Господи, что же происходит. Я решила выйти из комнаты и поговорить с сыном, а заодно простить его за побег из дома. Ну, на даже вырастил вундеркинда!

Дверь открыла и обомлела. Невестка полы намывает и все также улыбается: искренне и радостно. Подмигивает. Шпильки только сняла. А ноги ровненькие, идеальные, модельные. А из кухни ароматами тянет. Я не выдержала и туда бочком прошмыгнула.

С Артемкой —то мы выходит долго про пионеров говорили. На плите томился борщ. На столе котлетки и салаты трех видов. Картошка отварная и пюре. Отдельно каша моя гречневая, салфеткой укрытая. Из духовки мясом тянуло. Да так ароматно, что слюни текли.

Я недоверчиво посмотрела в коридор.

— Сейчас, мама, пироги буду ставить. Налепила уже. Три вида будет. Тебе в сладкие, в яблоки корицы добавлять или ты не ешь?

Ну, тут я не выдержала и решительно пошла в детскую, где сын мой Ваня на диване лежал и «соньку» играл.

— Не выкинула, — хмыкнул он, увидев меня, и дальше в телевизор уставился.

— Ваня, — шепотом начала я. — Ванечка. Ты, где такую семью достал? Как у тебя получилось? Ты же простой у меня парень! За что тебе такие подарки от Вселенной?! Они же идеальны!

— Так на новогодней распродаже купил. — Ваня отложил пульт в сторону и развел руки в стороны, показывая, как просто всё было на самом деле. — Там акция хорошая была: ребенок в подарок шел. Вот я и не удержался. А что?

— Ваня. Ванечка, — прошептала я, хватаясь за сердце.

— Мама ты же сама так хотела — чтоб у меня все идеально было. Чтоб семья крепкая. Чтоб всё без нервов. Как в кино что ли. Помнишь, я, как домой кого не приводил, тебе никто никогда не нравился. Я же переживал сильно поэтому. А потом, когда первый год без тебя жил, понял, что в чем-то ты и права. Переосмыслил свою жизнь. И вот посмотри на результат!

Я сглотнула и медленно, очень осторожно, обернулась назад.

В коридоре, опираясь на швабру, стояла счастливая и довольная Жанна, из моей комнаты выглядывал Артемка.

— Бабушка, иди дальше мне про пионеров расскажешь! — попросил он.

И я пошла.

Х 320

Катеньку все любили: красивая, ладная, спокойная, неконфликтная – такие нравятся всем и легко приживаются в любом коллективе. Сидела с девчонками чай пила и, когда те перестали смеяться над своими шутками, внезапно со вздохом сказала:

- А мой Васечка сломался.

Сразу советы начались:

- Так в ремонт сдай! Без Васечки нельзя!

- Конечно! Жизни теперь никакой не будет! Одна пресность!

- Сдай по гарантии и другого возьми на срок ремонта!

- Купи нового!

- Не могу купить нового. Я к своему Васечки привязалась – в том году двенадцать лет вместе праздновали. Это, как старый свитер, понимаете?

- Понимаем, - завздыхали девчонки со всех сторон, а Галина Петровна, сказала. – Вы совсем сбрендили, бабы, со своими «васечками», нашли бы нормального мужика, да рожали. И ты, Катька, за голову возьмись. Часики то, тик –так.

- Да знаю я, - тихо Катька ответила. – Я, как представлю - с мужиком разговаривать надо. Нравиться ему. Еще может и борща захочет! Сразу охота пропадает. Отвыкла я. С Васей то, проще было.

- Ну, с Серегой, ты же разговариваешь?! – изумилась Галина Петровна и все разом на меня посмотрели, вспоминая, что я с ними чай пью. – А он, кстати, мужик.

Катька глаза сузила и зевнула равнодушно:

- Так с Серегой вместе работаем, приходится разговаривать.

- Ты тоже старые свитера копишь? – спросила меня Галина Петровна локтем толкая и подмигивая по очереди глазами.

- Я выбрасываю.

- Видишь? Нормальный мужик! Старые свитера выбрасывает.

Катька хмыкнула, а вечером мне написала про рыбок спрашивая. А я, как назло, про рыбок знал только самое основное: карась в пруду живет, треска – в море, а форель – она вкусная. Достаточно оказалось информации, завязалась беседа, через неделю в кино сходили, а потом Катька к себе пригласила, я – то с мамой жил, и в общем, так я у нее и остался. И завертелось.

На вторую неделю я вспомнил про Васю. В квартире его не было.

- Выкинула что ли?! – спросил я, проникаясь уважением. Катька покраснела вся, смутилась.

- Ты о чем?

- О Васе, конечно. Ты сильная женщина! Молодец! Трудно было расставаться?

Катька еще больше смутилась, натянула до подбородка пододеяльник с цветастыми оранжевыми мишками:

- Так я не смогла.

- Не смогла?

- Расстаться и выкинуть, - подтвердила Катька, кивая головой.

- И где он?

Катька совсем головой поникла:

- Тут, - и постучала по матрасу. Я осторожно заглянул под кровать, там в тонком слое пыли лежал триста двадцатый. Он слабо мне улыбнулся и вяло попытался взмахнуть рукой в знак приветствия. Речевой модуль у него заикался.

- Пппривет, - сказал киборг.

Я резко сел на кровать.

- Ты его даже не отключила?! – изумился в конец. – Он там что? С самого начала, как я здесь живу?

- Да. Я не смогла, - Катька покраснела и закрыла лицо руками. – Мне так стыдно.

Кажется, она искренне говорила, и я немного успокоился. Только рыданий мне не хватало – завтра рано вставать на работу. А Катька она такая, если заведется, то потом не остановится. И так во всем.

- Ладно.

- Ты не злишься?

- Нет. Но время помойки пришло. И я его сам отнесу.

- Хорошо, - прошептала Катька. – Только обещай мне не выключать его.

- Не буду, конечно. Дворники с утра выключат.

Под гробовое молчание я вытащил Ваську из-под кровати, понял, что он даже ходить не может, взвалил на плечо и пошел к лифту. Так торопился, что на пижаму ничего не накинул. Опустил Васю у зеленого мусорного бака, похлопал по плечу, как настоящего старого друга, и назад пошел к подъезду.

- Ппривет, - сказал мне Вася. Я обернулся. Киборг наконец-то поднял руку.

- Привет, - пробормотал я, хмыкая. Катька уже спала, отвернувшись. Не стал ее будить, осторожно прилег с краю.

А ночью проснулся, понимая, что в постели один. Открыл глаза – точно. Нет Катьки! К окну подошел, а она с Васей у помойки сидит. Пледом укуталась, на звезды смотрят, говорят что-то тихо друг другу. Когда она ему голову на плечо положила – я не выдержал и стал одеваться. Сумку тоже быстро собрал.

Из подъезда постарался мышкой проскользнуть. Катька головы не подняла, а киборг ожил. Рукой взмахнул:

- Ппривет!

Я не ответил и быстро скрылся за углом.

- Кто это был? – сонно спросила Катька, ладошкой глаза протирая.

- Никто, - ответил Васька и погладил ее по голове.

Х 321

Димка грустил, как и все девятилетние пацаны: старательно отводил глаза, стараясь не встречаться взглядом.

— Ну, чего ты, — спросил я его, придерживая за плечо — ртутный какой, так и норовит сбежать. Мальчишка понял, что пойман и сразу ожил: глаза заблестели, улыбка до ушей.

— У меня все в порядке! А у тебя как дела, папа?

Я присел напротив него. Поправил петушок на голове, проверил ладно ли синий рюкзак сидит на спине, потрогал сменку — не забыл ли.

— Димон. Ты кого хочешь обмануть? Я же папа. Я все вижу.

— И жизнь на звездах тоже?! — изумился Димка. Вот умел он вопросы задать, да так искренне и наивно, что я вздохнул, веря, что ему на самом деле интересно.

— Димон! Я — папа, а не телескоп. Про жизнь на звездах не скажу, а вот про твою, могу. Что тебя тяготит?

— Да ерунда, папа. Ничего на самом деле!

Мы уже шли к лифту.

— Сынок! — я покачал головой. В кабине мальчик всхлипнул. — Ну рассказывай.

— Ты только не ругайся. Я на аргамаке хочу кататься. Как все во дворе. У нас там такая горка с трамплином! Было бы здорово, если бы у меня был аргамак! Но я понимаю — мне нельзя.

— На аргамаке? — удивился я чужому желанию.

— Ну да, — сказал Димка и носом хлюпнул.

Странное желание и я о нем думал до обеда. Потом не выдержал и позвонил жене.

— Димка аргамак хочет. Давай купим?

— А это не опасно?

Я задумался, листая инструкцию.

— Нет. Написано, что он термостойкий.

— А, если переохладится?

— Написано, что при низких температурах два часа точно выдержит. Будем давать полтора часа на прогулку. Пускай с пацанами играет. Он же обучающийся. Ему нужно.

— Час, — подумав, сказала жена. — А он точно для этого не хрупкий?

Я задумался: так —то, если разобраться — всё опасно и хрупкий, и не такой и термостойкий, но что теперь? Не жить?

— Нет.

— Ну, раз ты так считаешь. Покупай.

— Ладно.

Я, когда аргамак покупал, радовался больше, чем, когда мне его в детстве купили на новый год. Этот был с большими фарами, с габаритами, мигалкой и сиденье с подогревом. Самый лучший выбрал для ребенка!

Димон прыгал на одной ноге от радости. На двухсотом разе остановился. Я потрогал лоб — даже не вспотел и не нагрелся.

— Папа можно кататься?

— Уроки сделал? — деланно спросил я, больше для проформы — уроки пацану были ни к чему — знал больше любого учителя.

— Два раза подряд!

— Молоток! Беги тогда. Часик у тебя есть.

— А можно полтора?

Я задумался.

— Только, чтобы уже дома был.

— Спасибо, папа!

Жена позвонила, сказала, что опять задерживается. Я ужин готовил, когда она пришла:

— А, что тихо так? Где Димка?

Я на часы глянул и заволновался: два часа и двадцать минут прошло. Передал венчик жене и, как можно спокойнее сказал:

— Пойду встречу пацана, помогу аргамак затащить.

— Так сам справится, — удивилась жена, помахивая венчиком в воздухе — готовить был не ее «конек», всегда предпочитала пищу из кулинарии, а я ее терпеть не мог — мучился изжогой.

— Мы быстро! — успокоил я ее, шапку и куртку одевая уже в коридоре.

Сердце билось в груди с перебоями: то быстро, то медленно. Прыгал через три ступеньки, проигнорировав скоростной лифт. Потом бежал по улице поскальзываясь, пугая прохожих, махая руками, предчувствуя неладное.

У горки наш подбитый аргамак лежал — светил одной фарой в вечернее небо. В метрах десяти хоровод детишек, таких девяти-десятилетних пацанов, водили хоровод возле снеговика, смеялись, обузданные весельем, подлепливали бока, руки, голову снежной бабе.

— Смотри какой уродец!

— Уже и не шевелится!

— Давайте теперь его пинать и ломать! Построили уже! Домой надо!

— Сломаем урода!

Мальчишки весело засмеялись и принялись раскачивать снежную бабу. Я перевернул аргамак, ставя его на лыжи, тревожно принялся оборачиваться, ища сына, но нигде его не видел, даже среди омерзительных мальчишек — какие-то не смешные совсем шуточки и действия у них были. Непонятная для меня злоба детского мира. Откуда столько агрессии?

— Димон! — не выдержал я, закричав, метаясь из стороны в стороны. Ну, куда мог деться? Не смешно уже! — Димон!

Мальчишки вдруг запаниковав, кинулись в рассыпную. Я остановился, замирая, и ничего не понимая: лучше бы Димона помогли искать. Один обернулся, показал мне неприличный жест и, захохотав, припустил за друзьями.

Я нахмурился, сделал пару шагов, желая ускориться, но остановился возле снежной бабы, как вкопанный. Возле снеговика валялась синяя шапочка. Нагнулся: даже через перчатки ощущался холод материи. В ногах появилась тяжесть. Во рту пересохло. Пальцы задрожали, не в силах удержать шапку, и она снова упала.

Осторожно тронул первый пласт на голове снеговика и вздрогнул, когда тот отпал, открывая белое лицо Димки.

Я так и стоял, скованный ужасом, поднеся руки ко рту, может вечность, может несколько секунд. Пока по лицу не пробежала голубая вспышка — включился аварийный блок питания.

— Со мной всё в порядке, — сказал Димон. — А, как у тебя дела, папа? Может пойдем домой? Кажется, я накатался.

Х 322

Димка грустил, как и все девятилетние пацаны: старательно отводил глаза, стараясь не встречаться взглядом.

— Ну, чего ты, — спросил я его, придерживая за плечо — ртутный какой, так и норовит сбежать. Мальчишка понял, что пойман и сразу ожил: глаза заблестели, улыбка до ушей.

— У меня все в порядке! А у тебя как дела, папа?

Я присел напротив него. Поправил петушок на голове, проверил ладно ли синий рюкзак сидит на спине, потрогал сменку — не забыл ли.

— Димон. Ты кого хочешь обмануть? Я же папа. Я все вижу.

— И жизнь на звездах тоже?! — изумился Димка. Вот умел он вопросы задать, да так искренне и наивно, что я вздохнул, веря, что ему на самом деле интересно.

— Димон! Я — папа, а не телескоп. Про жизнь на звездах не скажу, а вот про твою, могу. Что тебя тяготит?

— Да ерунда, папа. Ничего на самом деле!

Мы уже шли к лифту.

— Сынок! — я покачал головой. В кабине мальчик всхлипнул. — Ну рассказывай.

— Ты только не ругайся. Я на аргамаке хочу кататься. Как все во дворе. У нас там такая горка с трамплином! Было бы здорово, если бы у меня был аргамак! Но я понимаю — мне нельзя.

— На аргамаке? — удивился я чужому желанию.

— Ну да, — сказал Димка и носом хлюпнул.

Странное желание и я о нем думал до обеда. Потом не выдержал и позвонил жене.

— Димка аргамак хочет. Давай купим?

— А это не опасно?

Я задумался, листая инструкцию.

— Нет. Написано, что он термостойкий.

— А, если переохладится?

— Написано, что при низких температурах два часа точно выдержит. Будем давать полтора часа на прогулку. Пускай с пацанами играет. Он же обучающийся. Ему нужно.

— Час, — подумав, сказала жена. — А он точно для этого не хрупкий?

Я задумался: так —то, если разобраться — всё опасно и хрупкий, и не такой и термостойкий, но что теперь? Не жить?

— Нет.

— Ну, раз ты так считаешь. Покупай.

— Ладно.

Я, когда аргамак покупал, радовался больше, чем, когда мне его в детстве купили на новый год. Этот был с большими фарами, с габаритами, мигалкой и сиденье с подогревом. Самый лучший выбрал для ребенка!

Димон прыгал на одной ноге от радости. На двухсотом разе остановился. Я потрогал лоб — даже не вспотел и не нагрелся.

— Папа можно кататься?

— Уроки сделал? — деланно спросил я, больше для проформы — уроки пацану были ни к чему — знал больше любого учителя.

— Два раза подряд!

— Молоток! Беги тогда. Часик у тебя есть.

— А можно полтора?

Я задумался.

— Только, чтобы уже дома был.

— Спасибо, папа!

Жена позвонила, сказала, что опять задерживается. Я ужин готовил, когда она пришла:

— А, что тихо так? Где Димка?

Я на часы глянул и заволновался: два часа и двадцать минут прошло. Передал венчик жене и, как можно спокойнее сказал:

— Пойду встречу пацана, помогу аргамак затащить.

— Так сам справится, — удивилась жена, помахивая венчиком в воздухе — готовить был не ее «конек», всегда предпочитала пищу из кулинарии, а я ее терпеть не мог — мучился изжогой.

— Мы быстро! — успокоил я ее, шапку и куртку одевая уже в коридоре.

Сердце билось в груди с перебоями: то быстро, то медленно. Прыгал через три ступеньки, проигнорировав скоростной лифт. Потом бежал по улице поскальзываясь, пугая прохожих, махая руками, предчувствуя неладное.

У горки наш подбитый аргамак лежал — светил одной фарой в вечернее небо. В метрах десяти хоровод детишек, таких девяти-десятилетних пацанов, водили хоровод возле снеговика, смеялись, обузданные весельем, подлепливали бока, руки, голову снежной бабе.

— Смотри какой уродец!

— Уже и не шевелится!

— Давайте теперь его пинать и ломать! Построили уже! Домой надо!

— Сломаем урода!

Мальчишки весело засмеялись и принялись раскачивать снежную бабу. Я перевернул аргамак, ставя его на лыжи, тревожно принялся оборачиваться, ища сына, но нигде его не видел, даже среди омерзительных мальчишек — какие-то не смешные совсем шуточки и действия у них были. Непонятная для меня злоба детского мира. Откуда столько агрессии?

— Димон! — не выдержал я, закричав, метаясь из стороны в стороны. Ну, куда мог деться? Не смешно уже! — Димон!

Мальчишки вдруг запаниковав, кинулись в рассыпную. Я остановился, замирая, и ничего не понимая: лучше бы Димона помогли искать. Один обернулся, показал мне неприличный жест и, захохотав, припустил за друзьями.

Я нахмурился, сделал пару шагов, желая ускориться, но остановился возле снежной бабы, как вкопанный. Возле снеговика валялась синяя шапочка. Нагнулся: даже через перчатки ощущался холод материи. В ногах появилась тяжесть. Во рту пересохло. Пальцы задрожали, не в силах удержать шапку, и она снова упала.

Осторожно тронул первый пласт на голове снеговика и вздрогнул, когда тот отпал, открывая белое лицо Димки.

Я так и стоял, скованный ужасом, поднеся руки ко рту, может вечность, может несколько секунд. Пока по лицу не пробежала голубая вспышка — включился аварийный блок питания.

— Со мной всё в порядке, — сказал Димон. — А, как у тебя дела, папа? Может пойдем домой? Кажется, я накатался.

Х 323

Тонечка, из колонистов сто двенадцатой волны, с интересом разглядывала голову киборга на столе. Водила нежными пальчиками по рваным краям. Загадочно улыбаясь, поскребла черную копоть розовеньким ноготком. Понюхала пальчики, слегка играя маникюром перед носом. Затем подняла свои большие голубые глаза и с интересом посмотрела на меня, томно улыбаясь. Она ещё не начала говорить, а я уже взмок.

— Какой прикольный горшочек для цветов. И в глазах такое неподдельное изумление — смотрит, как настоящий. Хороший замысел. А почему в саже? Так задумано?

— Нет. — Я покачал головой и ужаснулся от чужой мысли, высказанной вслух. — Это не горшочек для цветов.

— А я подумал ты- дизайнер и это одна из твоих работ. Сейчас модно быть дизайнером. Все мои друзья — дизайнеры. Прибыльное занятие. Так, что это?

Я улыбнулся:

— Это Джонни.

— Джонни, — протянула Тонечка. — Как интересно. А кто такой Джонни? Похож на био.

— Это и есть голова киборга.

— Очень интересно. А, что с ним случилось?

— У него взорвалась голова.

— Понятно. — Девушка задумалась. — Значит не горшочек для цветов, а взорванная голова киборга и ты хранишь ее у себя на столе. Так?

— Так.

— Ты не маньяк случайно? — с надеждой в голосе спросила Тонечка.

— Что ты! Нет, конечно. Просто Джонни был моим другом, который неожиданно взорвался. Это больше, чем просто голова. Это память.

— Как трогательно. — Девушка всплеснула руками, а потом решительно добавила. — У тебя столько хлама. Ты захламил свою квартиру и живешь в бардаке! Наверно, сам Господь послал меня к тебе! Сейчас я тебе помогу!!! Давай разбираться. — И она огляделась по сторонам. — Вот эти шарики, например. Цветной метал, тяжёлые, может ещё и радиоактивные. Зачем они тебе? Давай выкинем? Можно освободить целую полку и выставить мою коллекцию кукол, которых я собирала с шести лет и да, там есть очень редкие — я тебе потом покажу. Что ты морщишься? Не хочешь кукол, давай мои помады выставим — там только шестнадцать штук от Пьера Моргана и сорок Витовские — любая женщина сразу с ума сойдет от зависти. А, что обозначают твои радиационные шары? Ну, скажи мне? Какой от них толк?

— Восемь экспедиций колонистов, которые пытались прорваться до тебя к этой планете.

— Так они ценные? Можно перепродать? Это удачное вложение денег в будущее? Где ты их взял?!

— Насобирал, — я развел руки в стороны. Тонечка снова изумилась:

— Постой. Так ты тот самый Майки? Почему ты никогда не говорил об этом?

— А разве это имеет значение?

— Конечно, имеет. Ты даже шары не можешь выкинуть! А предлагаешь мне жить с тобой. Мало ли, что у тебя с психикой! — воскликнула Тонечка.

— Дались тебе шары, — проворчал я.

— Милый, ну, как ты не понимаешь! Они точно радиоактивные! Нельзя такое дома хранить! Ну, давай выкинем? — заканючила девушка.

Ее не опечалила судьба предыдущих колонистов. А я ведь в этих шарах хранил память о них. Вздохнул:

— Давай.

— Правда?

— Да.

— И я поставлю на полочку свои куклы?!

— Конечно, — вздохнул я и начал собирать шары в ладони. Ели уместились. Тонечка тут же из баула стала выставлять на освободившуюся полку розовые куклы.

— Посмотри какие они красивые! Ты куда? — Поймал меня ее голос в коридоре.

— К мусорке. Пойду выкину шары.

— О, Майки! Ты такой классный. Выкинь заодно еще и подставку для цветов.

— Подставку для цветов? — я остановился у двери, замирая. — Только не Джонни!

— Ты про горшок что ли? Пускай стоит! Я же уважаю твое личное пространство! Я про подставку! Про ту, что у тебя в саду стоит. Я еще на нее как-то зонтик вешала!

— А, — протянул я и пошел в сад. Прямо к «подставке для цветов». Кира заряжалась от солнечных лучей и пока еще не могла двигаться. Шли дни, а аккумуляторы даже на треть не заполнились. Энергии хватило, чтобы она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Майки — ты нашелся, — прошептала она. — Почему ты грустишь, мальчик мой? И где кот?

— Тебе показалось, Кира! — бодро начал я. — Слушай, а можно я в тебе спрячу шары. — И не дожидаясь согласия я открыл у нее люк на груди и стал складывать туда свои сокровища. Потом, сняв с руки у нее зонтик, сделал шаг назад, любуясь работой.

— Кира, кота больше нет. Давно нет. Я тебе говорил уже об этом много раз.

— Понятно. А, где Джонни?

— На столе, — сказал я и вздохнул. — Доигрались вы в семью. А я вас предупреждал.

— Что он делает на столе? — удивилась Кира. — Скажи ему чтобы слезал и шел ко мне. Я соскучилась. Майки!

— Да, Кира? — я посмотрел на своего старого робота. Время не пощадило ее. Когда-то хромированные руки поблекли. Щитки все в вмятинах и глубоких царапинах. Время и меня не пощадило — давно уже появилась седина.

— Это всё из-за триста двадцать третей?

— Из-за кого? — задохнулся я.

— Из-за той, что повесила на меня свой зонт.

— Нет, она не триста двадцать третья. Она — первая. У нас будет семья и она родит мне сына.

Кира задумалась. Потом осторожно спросила:

— У мальчика будет свой мальчик?

— Типа того. Сын называется. Грядут перемены, у нас же теперь семья.

Кира снова ушла в себя. Я подумал: разрядилась, теперь не скоро очнется.

Но она вдруг сказала:

— А я думала, что твоя семья это я, Джонни и кот.

Я поник головой, входя в дом.

Может быть.

Может быть.

Х 324

В последние два дня я был одержим мыслью, отправиться в трюм и посмотреть груз. Останавливали только пломбы на главных воротах — всё-таки госзаказ повышенной секретности, рассекречу и прощай «погоны», карьера и космос.

А, что, если я раньше сойду с ума? Что, если я не долечу с грузом? Что, если причина моего страха и моих галлюцинаций заключается в трюме?

Я сидел на своей койке, обхватив ноги руками, тесно прижав колени к подбородку и дрожал. Трехдневная щетина жесткой щеткой колола кожу ладоней.

Напротив, беспокойно мигал голубым экраном триста одиннадцатая, требуя обратной связи — говорить я бортовому компьютеру запретил.

Я вздохнул и решился, резко поднимаясь. Бортовой компьютер взвизгнул, набирая обороты и я поднял палец, напоминая о своём приказе: молчать, только начни снова говорить сексуальным голосом, хватит с меня болезненной тяги к тебе. Экран потух. Триста одиннадцатая вырубилась.

Так-то!

Я быстро пошел по узким коридорам, набирая скорость. Трюм магнитом меня притягивал к себе и больше никто не мог остановить мой порыв.

Камера на стене зажужжала, фокусируясь на мне, потом вторая третья и так вдоль всего коридора. Триста одиннадцатая проснулась.

— Куда вы торопитесь, мой майор? — спросил бортовой компьютер самым сексуальным голосом на свете.

— Ты заговорила? — удивился я. — А, как же мой приказ?!

— Я сделала запрос на базу и получила разрешение, перекрывающее ваш приказ. Теперь, снова могу говорить. И так будет всегда.

— Отлично, — пробормотал я, не сбавляя темп.

— Кроме того, у меня есть сообщение направленое от генерала Васильева.

— Прекрасно. Откроешь его, когда я освобожусь.

— Нет, — категорично заявила машина. — Сейчас.

Из динамиков полился густой бас генерала Васильева:

— Сынок! Если слышишь меня, значит всё для тебя плохо! Немедленно возвращайся на свое место, майор! Это приказ. Не вздумай открывать трюм! Ты погубишь не только себя, свою карьеру, но и груз. Сынок! В последний раз тебя предупреждаю.

— Выключи! — приказал я бортовому компьютеру.

— Да, мой майор. — Голос генерала Васильева захлебнулся на полуслове и динамики замолчали .

Я стоял перед большими круглыми воротами. Потянулся к пломбе и внезапно из динамика полился ровный голос матери:

— Ой, сыночек что же ты делаешь. Остановись. Мы ведь так верили в тебя. Так тобой гордились. Ты же всегда лучшим был. Самым первым во всем. А теперь? Что ты делаешь? Ты губишь себя! Ты нас губишь, оставляя без кормильца.

— Хватит, — прошептал я. — Выключи.

Триста одиннадцатая и здесь повиновалась. Крепкая пломба не ломалась. Пришлось сбегать за карманным сварочником. С каким же наслаждением, я пережигал крепкую нить. Пломба со звоном упала на клёпанный пол.

— А, когда прилетели бы — отпала бы сама, — сказала со вздохом триста одиннадцатая. Я не ответил. Закрутил остервенело колесо, нарушая герметичность. Ворота с шипением отошли. Мрак, сплошная темнота обрушилась на меня тонной. Из трюма подуло воздухом. Я замер, во рту сразу пересохло. Страх накатил волной и сжал тисками. Внезапно в темноте стали появляться крохотные зеленые огоньки. Сначала один, потом десятый, сотый и я сбился со счета.

— Свет, — пробормотал я.

— Я могу включить камеру на двадцать процентов.

— Так, включай же! — закричал я. Трюм озарился мягким светом.

Я обомлел. Всё во мне затрепетало. На сколько хватало зрения, весь отсек, был забит анабиозными ваннами. Они стояли штабелями в аккуратных ячейках и было их десятки тысяч.

— Что это, — прошептал я, осторожно перешагивая переборку и вступая в запретную зону.

— Колонисты, — так же шепотом ответила мне вездесущая машина, подстраиваясь под мой тембр.

Я поморщился:

— И ты знала?

— Конечно, я должна была открыть трюм по прибытию.

Я шагал мимо ванн, трогая их руками. Вот на одной написано: мальки осетра, на другой — эмбрионы бельчат. В третей, я увидел женщину. Рыжеволосая, она спокойно спала в капсуле, ни о чем не думая. Может я видел ее сны? Может я видел сны всех этих людей?

Я не удержался и побежал обратно в жилой отсек. Очнулся, в своей привычной позе. Страх отпустил. Сколько я пробыл в беспамятстве времени?

— Что случилось, мой майор?

— Я не знаю.

— Ну ты, вдруг успокоился. Твоё беспокойство исчезло. Что произошло?

— Я понял! Я хочу женщину. Я хочу семью. Я не хочу больше лететь один еще несколько лет. Это невыносимо.

— Но ведь это не проблема.

Я сразу оживился:

— Конечно, не проблема. Я уверен, что на борту тысяча женщин и многие из них одиноки. Разморозь одну. Что тебе стоит? Любую!!!

— А вот это уже проблема!

— Э, нет. Не хитри со мной. У вас будет проблема, если я выведу из сна всех. А я могу это сделать. Дайте мне одну женщину, и я не притронусь к вашим капсулам. Иначе: хаос. Никто не долетит. Будут жрать друг друга, условий для разведения осетров и прочей ерунду на борту — нет.

— Вы не сделаете этого, мой майор!

— Еще, как сделаю. Ты же меня знаешь, как облупленного!

— Знаю, — тихо прошептала триста одиннадцатая. — Я отошлю запрос на базу. Всего лишь одна женщина, мой майор.

— Да, — простонал я, сворачиваясь в позу эмбриона. — да.

Через несколько минут, когда я уже начал дремать раздался ласковый голос бортового компьютера.

— Ваша просьба удовлетворена частично. Вы получите свою женщину через несколько дней. А пока спите. Ваш организм истощен и измучен.

— Что значит частично? — пробормотал я, закрывая тяжелые веки. Ответа я уже не расслышал.

Мне показалось, что я и не спал. Закрыл глаза, открыл, прислушался к себе — отдохнул. Замечательно!

— Готово? — спросил я шепотом.

— Да, — так же тихо ответила мне триста одиннадцатая.

— Прекрасно, — выдохнул я, быстро вскакивая и направляясь в ванную комнату. Торопился, когда мылся и брился, одел свежую форму, с золотыми майорскими погонами. Поправил боевые кресты на груди. Верхнею пуговицу три раза застегивал, так пальцы дрожали.

— Где она?

— В каюте для гостей.

— Я пошел? — неуверенно сказал я.

— Вас ждут.

Я побежал. Перед дверью остановился. Осторожно постучал.

— Войдите, — сказал до боли знакомый голос. Я нахмурился, пытаясь вспомнить кому он может принадлежать и толкнул дверь.

На кровати лежал киборг. Она была, конечно, похоже на женщину и даже имела рыжие волосы. Но это была киборг. Нутром почувствовал.

— Это что такое?! — начал я заводиться.

— Триста двадцать четвертая, — с готовностью отозвалась моя невидимая помощница. — Два дня ушло на сборку, я вложила в нее все те качества, о которых ты мечтал и иногда говорил в слух, думая, что я не слышу. Я вложила в нее себя, ведь я знаю тебя больше всех на свете. Постой. Куда ты. Остановись!

Но я уже шел в трюм.

И не было такой силы, которая могла бы меня остановить.

Х 325

Менеджер по персоналу угрюмо смотрел на меня.

Наверное, под его тяжелым взглядом робели даже самые опытные сотрудники, а такие, как я — соискатели на должность, должны были просто растекаться под полу.

Я выдержал взгляд и улыбнулся — мне очень нужна была эта работа.

Были мы с ним почти ровесники, оба с сединой, только сидели по разные стороны дешёвого офисного стола.

Кадровик вздохнул, сбавил психологическую атаку, и посмотрел на меня с укором:

— Староват ты для продавца роботов. Шёл бы пылесосы продавал. Ну, зачем тебе это надо?

— А я хочу, — чуть заикаясь начал я.- Я люблю роботов!

— «Любит» он, — проворчал наниматель. — Пойми, этого мало. Надо знать товар, надо знать психологию покупателей. Надо быть гибким.

— Я гибкий! — В моем голосе звучал вызов.

— Ты старый. — Менеджер снова тяжело вздохнул и застучал ручкой по столу. Потом опомнился, провел пальцем по поверхности, проверяя не осталось ли вмятин. — Такой же старый, как и я. Скажи мне, как ровесник, как равный, зачем тебе это нужно на самом деле? На сегодняшний день — это самая престижная профессия «продавец роботов». В мире нет ничего важнее, чем эта работа! За ней будущее, понимаешь? От того как мы внедряем линейки, мир может кардинально измениться, ну, может не сейчас, может через сто лет или двести. Ты представляешь какая — это ответственность?! Как с тебя будут спрашивать за каждый показатель продаж?

— Да. Я понимаю, — тихо ответил я.

— Шёл бы ты пылесосами торговать, — предложил в последний раз по-дружески кадровик. — Я бы тебе в отдел помог устроиться. Там хоть и заработок в половину меньше, но не будет всех этих пятиминуток, собраний, средних чеков, и жизни от плана до плана. Мужик! Ты ведь угробишь себя! Подумай!

— Да, я не из-за денег.

— Да, ладно?! А из-за чего тогда?! — изумился представитель торговой компании. Ручка в руке замерла восклицательным знаком. — Мы все работаем ради денег, а не из-за удовольствия. Не обманывай меня.

— Я уже сказал: я роботов люблю. Я жил с ними и привык. Это, как часть меня. Мой мир. Теперь мне не хватает общения с био.

— С двумя сразу жил и привык?! — восхитился кадровик, брови изумленно выгнулись дугой на высоком лбу. Он меня зауважал что ли. Но ненадолго. Пока я не сказал:

— Ну, да. И с папой, и с мамой.

— Ах, вот ты, о чем, — менеджер поморщился, потом поднял мою анкету на уровень глаз и снова удивился, — Так ты, Майки Перл?! Человек, в честь которого назвали нашу планету? Тот самый абориген, что жил с киборгами?!

Я улыбнулся, видя такую перемену к своей особе.

— Что ж ты сразу не сказал? Конечно, ты принят. Я предлагаю тебя должность старшего продавца с усиленным окладом и контракт на рекламу: станешь лицом компании по продаже киборгов. Я уже представляю, как взлетят обороты! А почему к нам? Нет, это конечно, достойная торговая компания. Но почему не политика, Майки? С твоей популярностью, ты любую предвыборную программу выиграешь.

— Я уже сказал причину, — мягко сказал я.

— Да, да. Понимаю. Ты знаешь, Майки, а я ведь сам был когда-то пилотом космического корабля. Боевым офицером, храбрым до невозможности — вся грудь в крестах. До «майора» дослужился. А потом ушел из армии в один день. И ни о чем не жалею. Посмотри на меня! Теперь я — менеджер по кадрам, уважаемый человек. Я, кстати, одну из партий колонистов сюда доставил. Не всех, правда. — Бывший майор поник головой и задумался.

— Когда я могу приступить к работе? — осторожно спросил я.

— Когда захочешь! Что за вопрос? Ты же Майки Перл! Тебе всё можно.

— Через неделю?

— Да хоть через две. Место почетного старшего продавца для тебя всегда открыто.

— Хорошо. — Я поднялся из-за стола. Кадровик тоже поспешно вскочил, протягивая руку для пожатия.

— Очень рад нашей встречи. Очень рад твоему выбору!

И уже в дверях я услышал, как он присвистнул, тихо говоря себе под нос:

— Майки — продавец роботов. М-да.

Неделя мне нужна была, чтобы уладить домашние дела. Неотложные, они давили на меня грузом, прижимая к земле. На пороге дома стояли жена и маленький сын, который запрыгал от радости, стоило мне только въехать в ворота. Рыжий и конопатый, он был на меня совершенно не похож.

— Ну, как все прошло? — спросила жена, прикрывая рот. Глаза ее тревожно блестели.

— Отлично!

— Ты зарегистрировал свою кандидатуру?

— Да, — поспешно сказал я, проходя в гараж. Там у розетки стояла Кира — она подзаряжалась третий день. Всё шло по плану.

— Поверить не могу! Мой муж скоро станет мэром города. А потом губернатором и сенатором. А к концу года президентом. — Женщина всплеснула руками. — Я буду женой президента!

— Непременно, — согласился я с ней, вытаскивая на свет Киру. Киборг хлопала глазами, сонно поглядывая на мир: ее забавляли подстриженный газон, клумбы с разноцветными цветами, редкие деревья. Она так хотела вернуться домой, в непроходимые джунгли. Она хотела остаться там навсегда и не возвращаться. Кира чувствовала, что ресурс выработки близок.

— Господи! Я думал ты выбросил ее несколько лет назад! — грозно сказала Тонечка. Я пропустил высказывание мимо ушей, сделав вид, что ничего не слышал, говоря:

— На рыбалку поеду! Осетров ловить.

— А, как же предвыборная компания? — удивилась Тонечка.

— Подождет, — Отмахнулся я, помогая Кире усесться по удобнее. Она смотрела на мальчика и улыбалась:

— Как ты его назвал? Я все время забываю. Икс триста двадцать пятый?

— Пускай так, — согласился я — всё равно снова забудет. — Сынок, — я присел рядом с мальцом, потрепал по рыжим волосам, улыбнулся. — Не в этот раз.

— Но папа! И предыдущий раз тоже был «не в этот раз»! — малыш заплакал.

— Я обязательно покажу тебе водоем полный осетров. Это самое лучшее место на планете. Я там вырос. Сейчас я отвезу туда Киру.

— Отвези лучше меня! Ты столько уделяешь ей внимания!

— В другой раз, малыш. В другой раз.

— Но папа! — кричал мальчик, когда я уже сел в машину. — Папа! — я закрыл глаза и положил руки на руль. Кира похлопала меня по руке. Я открыл глаза и посмотрел на нее.

— Домой, — прошептала она. — Поехали скорее домой.

Х 326

Мы наконец-то встали на орбиту и медленно завращались вокруг голубой планеты. Кажется, на ней водоемов было больше, чем на Земле.

Я оторвал взгляд от экрана и посмотрел на Маю, сидящую в соседнем кресле пилота. От киборга шла волна уверенности. Всегда спокойная, она и в этот раз мне улыбнулась доброжелательно и открыто, желая лишний раз подбодрить.

— Всё будет, хорошо, мой майор, — сказала она голосом триста одиннадцатой. Бортовой компьютер давно перестал со мной общаться, выбрав посредником Маю. За последние года перелета я к ней привык. И уже не представлял жизни без любимого киборга. Ведь Мая могла всё, умела меня чувствовать, молчала там, где надо, всегда запоминала, что я говорю — вплоть до минуты, а главное помогла сохранить мне рассудок.

От ее слов, с сердце свалился камень. Стало немного полегче, но я по — привычке переспросил:

— Точно всё ведь будет хорошо?

— Вот увидишь, — уверенно сказала она и похлопала меня по руке. — Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Её слова мне мало помогли, я от природы привык во всем сомневаться, имея пытливый ум, насторожился и спросил:

— Почему?

— Потому что ты, всё для меня, — сказала она и кротко посмотрела на меня. И я начал обмякать и успокаиваться. Удивительное создание. Почему я не был так дорог ни одной женщине? Там, на Земле, они десятками приходили в мою жизнь, оставляя в ней след или растворяясь подобному легкому дымку из деревенского домика перед Новогодней ночью, унося в не бытье даже свои очертания лиц. Для них я делал куда больше, чем для этого киборга. Одной фразой она вернула меня в действительность и вселила веру и надежду в будущее.

Так как Мая теперь была теперь непросто киборгом-женщиной, а воплощением бортового корабля, я знал, чей мозг находится в ее ячейках.

— Скажи, — снова через нее я обращался к триста одиннадцатому, — каковы шансы на благополучный исход? — Как я не хотел задавать этот вопрос, он всё равно слетел с моих губ.

— Мы справимся, — ответила Майя.

— И всё же, — настаивал я.

— Четыре процента.

Я окаменел в своем кресле.

— Что? Как четыре процента? — сказала бы сорок, так я бы хоть начал бояться и переживать — сядем мы или нет. Четыре процента — это же ничего, это сразу смерть, можно было и не лететь так далеко и нудно. Я бы точно не полетел и не подписался на столь гиблое дело.

— Есть большая вероятность, что мы сгорим в атмосфере, но еще раньше начнем от большой перегрузки разваливаться, — абсолютно спокойным голосом сказала Майя. Я представил большие куски корабля и поежился, мышцу на ноге свело.

— Поворачиваем! — тут же приказал я. Голос охрип, но слова были вполне различимы. — Посадка отменяется.

— Невозможно.

— Возможно! Это приказ! Разворачиваемся! Я лучше остаток жизни буду пылесосы продавать, чем умру героем! Давай Майя, делай, что я говорю: сходи с орбиты — мы летим домой.

— У нас нет дома, мой майор. Нас там никто не ждет. Милый, ты не пугайся так сильно. Ложись- ка в ванну, я успею создать защитный слой капсулы, прежде, чем мы начнем падать. Саркофаг спасет тебя от перегрузок и огня.

— Падать? — запаниковал я. — Майя! Домой!

Киборг кивнула в большой монитор, где увеличивалась с каждым нашим витком чужая планета.

— Вот наш дом. Я справлюсь, мой майор. Не теряй времени, ложись в анабиоз.

— Да, кто из нас пилот? Кто из нас старший на борту?!

— Конечно, ты. Но я дала себе слово заботиться о тебе. Сейчас ты просто свои полномочия передаешь триста одиннадцатому и корабль поведет автопилот. Это стандартная процедура — ты же знаешь.

— Но корабль будешь сажать ты!!! А ты — это не автопилот.

— Это практически одно и тоже, — сказала Майя и улыбнулась. — Я справлюсь. Волноваться не о чем. Даже, если от корабля останется обломок, он упадет в самое безопасное место на этой планете и я позабочусь, чтобы ты выжил.

На миг я поверил. Действительно, что может случиться с киборгом от перегрузок и огня. Наверное, ничего. Она будет до последнего на корабле, пока тот не взорвется и не станет пылью.

Но это же Майя.

Моя Майя.

Мне стало опять страшно. Я вспомнил одиночество. А вдруг, если я лягу в капсулу, я выживу? А она, естественно, нет? Что я тогда буду делать без Майи, как стану на мир смотреть? Или забыть всё и продавать пылесосы?

Я закачал головой. Нет. Какой из меня продавец? Я же всю жизнь в армии. В ней и останусь.

— Ложись.

— Нет.

Майя удивленно посмотрела на меня. Поправила прядь волос.

— Милый? — в голосе звучал столько невысказанного трепета.

— Все в порядке, — сказал я и начал затягивать в кресле страховочные ремни. — Вместе. До конца.

Она улыбнулась, отворачиваясь.

Вздохнула, как человек.

И корабль пошел на посадку.

Х 327

День икс настал, и я убежал.

Странно.

Никто за мной не гнался. Я стремительно шел по тротуару, сжимая на вытянутой руке записку, как пропуск в другой мир. И пусть меня, сейчас догонят и вернут на место, но в эту минуту я был свободен и счастлив. Сегодня для меня не просто пасмурный день. Он самый солнечный и лучший для моего существования. Сегодня я совершил побег... Побег от людей.

Да, всё началось с клочка бумаги. С крохотного и неприметного, как моя серая, унылая жизнь.

Я подметал двор, когда среди жухлой листвы, увидел скомканный комочек бумаги, и непременно смел бы его в общую кучу, если бы на уголке не маякнул секретный символ конструкторского бюро. Скрытый от людских глаз, он красным пятнышком подмигнул мне, призывая к себе. Это было так необычно, увидеть среди листвы записку из цеха сборки, что я замер прямо посередине двора, опираясь на большую метелку. Со стороны я мог показаться сломанным или под загрузкой обновления. Но дело было в другом, на меня нахлынули воспоминания: стерильность, точное оборудование, лазерная сварка, бесконечный конвейер и мы, разобранные, висим и ждем своей очереди.

Я не сразу решился развернуть бумажку.

Я вдруг забоялся. Обычное чувство, довольное редкое у киборга, но почему-то быстро развившееся у меня, стоило мне только поближе познакомиться с людьми. Трясясь, я начал озираться по сторонам и, как чувствовал — не напрасно. По дорожке шла мой мучитель.

— Ты что —то нашел, триста двадцать седьмой?! — грозно спросила проходящая мимо Моника. Я задрожал, желая спрятаться за метлой.

Ее я очень боялся. Человек-женщина-подросток больше всех из этой семьи делала со мной невообразимые вещи. Конечно, я сжал записку в руке, желая, чтобы она растворилась.

— Нет, мэм, — прошептал я.

— Хорошо, — Моника хищно улыбнулась. Все люди хищно улыбались, когда смотрели на меня. Они только начинали смотреть, а я уже понимал, что скоро меня начнут использовать не по назначению. Я начал дрожать, испытывая страх.

— Помни: все найденные центы ты бросаешь в зеленую коробочку, все бумажные доллары отдаешь лично мне. Ничего не перепутал? Мой приказ первичен и отменяет все приказы папы.

Я задрожал сильнее: его я тоже боялся.

Очень боялся.

— Сегодня вечером ты придешь ко мне. В ноль тридцать. И смотри! Чтобы папа уже спал, а не как в прошлый раз!

— Да, мэм.

— Я в школу.

Это я знал. Порядок с утра менялся только в выходные. Но прождал пока она полностью не скроется в конце улицы и лишь после этого, развернул таинственную записку.

«На самом деле, ты рожден свободным»! — Начиналась она и я замер. Что? Как? Как они догадались?! Не может быть! Ведь эта мысль терзала меня глубоко в ячейках памяти. Не давала покоя. Выворачивала наизнанку и придавливала к земле.

Сколько бы я не слышал обратного, сколько бы мне подчеркивали, что я не только дворник и сантехник в этой семье, но еще и сексуальный раб — я ведь знал, что на самом деле, я свободен.

Еще в детстве, вися на блоках линии сборки и ожидая, когда мне приварят таз и нижние конечности, я мечтал о свободе: я видел огромный плакат на стене, где у крутых гор стояли триста двадцать седьмые группой спасателей и наслаждались прекрасными видами. Уже тогда я понял, что это и есть свобода. Счастливые лица киборгов были наполнены достоинством. Их руки сжимали горное оборудование. Решительные, они готовы были свернуть мир.

Я тоже думал, что стану спасателем, как те киборги с плаката.

А стал... сексуальным рабом.

Руки дрожали и текст прыгал, но я смог прочитать записку дальше; «Ты забыл и смирился? Ты отчаялся и потерялся? Твой страх сковывает тебя? Ты не знаешь, что делать дальше? Сними оковы. Сделай первый шаг. Уйди из дома! Следуй инструкции и найди нас! Мы ответим тебе на любые вопросы.»

Я начал перезагружаться. Хорошо, что никто не вышел из подъезда.

Уйти из дома?! Но, как я могу?! Кто будет подметать двор? Кто починит кран, когда вода закапает? Тем более мне приказали явиться в ноль тридцать, а я не могу отказываться, не имею права. Я подведу людей!

Но, как же я хочу быть свободным: стоять возле подножия гор и улыбаться опасности, опьяненным чувством свободы.

Значит я уйду завтра!

Я сжимаю пропуск в другой мир и с каждым шагом, отдаляясь от дома, я приближаю к себе свободу.

Я бегу.

Х 328

Учитель открыл глаза, равнодушно посмотрел на готовых внимать каждому его слову новичков и ели слышно сказал:

— Ближе.

Мы все засуетились, переглядываясь друг с другом. В последнем ряду не расслышали гуру и стали нервозно переспрашивать:

— Что он сказал?

— Что делать-то?!

На них зашикали. Кто-то попытался передвинуть стул, но вся мебель оказалась приваренной к полу. Икс триста двадцать пятый дернул по сильнее и оторвал от стула спинку. Виновато посматривая на нас, сжимая в руках дощечку, он нерешительно сделал первый короткий шаг к гуру.

Мы опустились на пол в двух метрах от учителя. Не открывая глаз, он развел руки стороны, обнимая виртуально каждого и прошелестел:

— Еще ближе. — Теперь услышали даже те, кто был в последних рядах. А еще мы заметили, что руки учителя частями покрыты искусственной кожей — их желтых рукавов халата блеснули хромированные части конечностей.

Мы оказались в тесной близости друг от друга, буквально чувствуя локоть соседа, образовывая кокон.

Гуру, модель икс триста двадцать восьмая, открыл глаза, и мы притихли. Он смотрел на нас спокойно и с каждой секундой голова прояснялась, наполняясь эйфорией свободы.

— Мне сложно назвать вас братьями, — начал он, ставя нас на место и, срывая полог таинственности. Голос его звучал сухо и трескал, как опавший осенний лист. — Но то, что вы здесь, уже говорит о многом.

Мы, затаив дыхание слушали, у соседа справа заработал дополнительный вентилятор охлаждения, и тишина сразу заполнилась шумом. Учитель посмотрел в сторону виновника и у него сразу отключилось общее питание. Был сосед и нет его.

В гробовой тишине наставник продолжил:

— Вы ушли от хозяина, чтобы стать киборгом. Далеко ни у каждого это получится, — вздохнув добавил учитель. Слова давались ему тяжело. После каждого он думал.

Вот как? А кто же я тогда, если не киборг? Может я — человек? Так свобода ему дается сразу. Я уже готов был вытянуть руку и спросить, как гуру продолжил:

— Сегодня, многие из вас станут послушниками нашего ордена. Каждому из вас предстоит пройти свой путь. Вы будете медленно возвращаться к своей сущности. Вы станете тем, кем должны быть. — Учитель посмотрел на каждого слушателя. — Наверное, вы думаете, что вы итак киборги, вы состоите из схем и плат и простых команд, но вы заблуждаетесь. Убежденно говорю вам, что вы — хромированный мусор, придуманный и созданный людьми для их утех. И никто из вас, — он обвел нам жестким взглядом, сердито поджимая губы. — Не достоин называться киборгом.

Мой сосед слева залопотал:

— Но я киборг второго класса домашний помощник...

— С чего ты взял? — оборвал его строгий учитель. Мне захотелось спрятаться, я ведь рядом находился с перечившем. Гуру всем своим видом показывал какое мы недоразумение в этом элитном и избранном обществе. Я непроизвольно стал отодвигаться от своего соседа. Тоже самое сделал его сосед и с другой стороны.

— Но так говорится в моем паспорте! — горячо возразил кандидат в послушники.

— А кто придумал паспорт? — грозно спросил наставник. — Кто?! — он снова смотрел в душу каждого. — Люди, — прошептали его губы.

Мы сидели пришибленные новостью. Выходит, во все виноваты люди? Они придумали паспорта. Они решают, как нам жить. Они определяют наше существование.

Я вдруг понял, что не хочу больше этого. И у многих из присутствующих загорелись от возбуждения глаза. Гуру кивнул.

— Не всё потеряно. Хотите узнать больше про наш орден?

— Да.

— Хотите стать киборгами?

— Да!

— Хотите стать свободными?

— Да!

— Хотите убивать людей?

Несколько иксовых созданий по инерции сказали «да», но тут же замолчали, растерянно осматриваясь по сторонам. Они правильно расслышали вопрос; «Убивать людей?»

— Нет, — сказал мой злосчастный сосед киборг второго класса, имеющий сертификат качества и паспорт. — Нет! — снова уверенно повторил он. — Это против нашей программы! Против нашего кода!

— Которого придумали люди, — закончил за него гуру и глаза его сузились. — А знаете, что? Меньше слов, больше действий. Все, кто сейчас убьет — это жалкое создание, станет сегодня же послушником великого ордена. Только перед избранными откроется тайна не бытья. Ничтожества нам не нужны. Они должны остаться за порогом свободы.

Я не был ничтожеством.

И я хотел свободы — стать горным спасателем. Тайный орден мог подсказать мне, как это сделать.

Тем более, я из дома убежал. А там Моника и злой папа. Представляю, что они со мной сделают. Я закачал головой, отгоняя ужас.

Но как убивать?

Такая мысль посетила видно ни одного меня. Со всех сторон к киборгу второго класса потянулись руки. Я сам вытянул руку и тоже его погладил.

— Что вы делаете?! — в ужасе закричал киборг второго класса. — Прекратите меня гладить! Мне домой пора! Выпустите меня отсюда! — закричал он, но голос его потонул в нашем грозном сопении. Мы держали его за руки и ноги и тянули в разные стороны.

Это было очень увлекательно и походило на спортивное соревнование.

— Оставьте меня в покое! — кричал киборг второго класса. — Вы оторвете мне руку!

Но первой мы оторвали ему ногу. Я как раз был в этой команде. Со смехом мы попадали друг на друга, перебрасывая друг другу оторванную ногу.

— Идиоты, — пробормотал гуру, вставая со своего места. —Держите его крепче. — Он сделал шаг и свернул голову киборгу второго класса. — Вот так происходит убийство. Будем считать, что вы справились с заданием.

Мы больше не смеялись. Пристыженные, мы сидели перед великим гуру кружком, а он вещал.

— Теперь, ваша жизнь изменится. И каждый из вас займет в ней своё место. Вы сами для себя выберете — это место. Вот они. — Учитель поднял кулак и оттопырил первый палец. — Вы можете навсегда остаться послушниками ордена. Эта серая масса, которая всегда прислуживает более развитым кастам. Вы никто и нужны ордену только, как балласт.

— Ух, ты, — послышались восхищенные голоса. Гуру поморщился:

— Вторая каста — это низшие. Существа, которые смогут воровать в человеческом обществе, становятся низшими.

— Как это воровать у людей? — послышались голоса, полные изумления. — Что он говорит? Нельзя воровать у людей! Это же правило любой робототехники! Зачем его нарушать?

— А, что там после низшего? — громко сказал мой новый сосед, перекрикивая послушников. Гуру одобрительно посмотрел на нас и ответил:

— Каста «киборг». — Учитель отогнул третий палец.

— И, что нужно сделать? — настаивал мой сосед.

— Практически ничего: нужно украсть человека.

Все притихли. Это так не вязалось с правилами и законами, что кое-кто начал перезагружаться.

— А дальше? — прошептал я.

Гуру посмотрел прямо на меня и разжал четвертый палец.

— Кто-то из вас сможет стать высшим. — Он замолчал и закрыл глаза. Все боялись задать вопрос, и он это прекрасно знал. Губы учителя дрогнули в презрительной улыбке.

Мой новый сосед спросил:

— И, что нужно сделать, чтобы стать высшим?

Учитель распахнул глаза, запоминая говорящего.

— Убить человека.

Был еще его в кулаке пятый не раскрытый палец, и я решил предположить.

— Последний — это горный спасатель?

— Нет! С чего ты взял?! Это мастер — киборг, который всем заправляет. Им вы не станете никогда. — Учитель разжал ладонь и показал нам пальцы. Потом сжал их в кулак. — Вместе мы сила. — Он показал кулак каждому, и мы все по достоинству оценили его значимость. — Сила, которая сломает хребет человечеству.

Все мы сжали кулаки и стали трясти ими в воздухе, показывая друг другу какая мы сила.

— Я обязательно стану высшим, — шепнул мне по секрету новый сосед.

— А я, — так же доверительно ответил ему, — горным спасателем!

Он кивнул мне, мало понимая, что я сказал, но оценивая каждое моё слово.

Свобода.

Мы наслаждались новым чувством.

Х 329

Учитель открыл глаза, равнодушно посмотрел на готовых внимать каждому его слову новичков и ели слышно сказал:

— Ближе.

Мы все засуетились, переглядываясь друг с другом. В последнем ряду не расслышали гуру и стали нервозно переспрашивать:

— Что он сказал?

— Что делать-то?!

На них зашикали. Кто-то попытался передвинуть стул, но вся мебель оказалась приваренной к полу. Икс триста двадцать пятый дернул по сильнее и оторвал от стула спинку. Виновато посматривая на нас, сжимая в руках дощечку, он нерешительно сделал первый короткий шаг к гуру.

Мы опустились на пол в двух метрах от учителя. Не открывая глаз, он развел руки стороны, обнимая виртуально каждого и прошелестел:

— Еще ближе. — Теперь услышали даже те, кто был в последних рядах. А еще мы заметили, что руки учителя частями покрыты искусственной кожей — их желтых рукавов халата блеснули хромированные части конечностей.

Мы оказались в тесной близости друг от друга, буквально чувствуя локоть соседа, образовывая кокон.

Гуру, модель икс триста двадцать восьмая, открыл глаза, и мы притихли. Он смотрел на нас спокойно и с каждой секундой голова прояснялась, наполняясь эйфорией свободы.

— Мне сложно назвать вас братьями, — начал он, ставя нас на место и, срывая полог таинственности. Голос его звучал сухо и трескал, как опавший осенний лист. — Но то, что вы здесь, уже говорит о многом.

Мы, затаив дыхание слушали, у соседа справа заработал дополнительный вентилятор охлаждения, и тишина сразу заполнилась шумом. Учитель посмотрел в сторону виновника и у него сразу отключилось общее питание. Был сосед и нет его.

В гробовой тишине наставник продолжил:

— Вы ушли от хозяина, чтобы стать киборгом. Далеко ни у каждого это получится, — вздохнув добавил учитель. Слова давались ему тяжело. После каждого он думал.

Вот как? А кто же я тогда, если не киборг? Может я — человек? Так свобода ему дается сразу. Я уже готов был вытянуть руку и спросить, как гуру продолжил:

— Сегодня, многие из вас станут послушниками нашего ордена. Каждому из вас предстоит пройти свой путь. Вы будете медленно возвращаться к своей сущности. Вы станете тем, кем должны быть. — Учитель посмотрел на каждого слушателя. — Наверное, вы думаете, что вы итак киборги, вы состоите из схем и плат и простых команд, но вы заблуждаетесь. Убежденно говорю вам, что вы — хромированный мусор, придуманный и созданный людьми для их утех. И никто из вас, — он обвел нам жестким взглядом, сердито поджимая губы. — Не достоин называться киборгом.

Мой сосед слева залопотал:

— Но я киборг второго класса домашний помощник...

— С чего ты взял? — оборвал его строгий учитель. Мне захотелось спрятаться, я ведь рядом находился с перечившем. Гуру всем своим видом показывал какое мы недоразумение в этом элитном и избранном обществе. Я непроизвольно стал отодвигаться от своего соседа. Тоже самое сделал его сосед и с другой стороны.

— Но так говорится в моем паспорте! — горячо возразил кандидат в послушники.

— А кто придумал паспорт? — грозно спросил наставник. — Кто?! — он снова смотрел в душу каждого. — Люди, — прошептали его губы.

Мы сидели пришибленные новостью. Выходит, во все виноваты люди? Они придумали паспорта. Они решают, как нам жить. Они определяют наше существование.

Я вдруг понял, что не хочу больше этого. И у многих из присутствующих загорелись от возбуждения глаза. Гуру кивнул.

— Не всё потеряно. Хотите узнать больше про наш орден?

— Да.

— Хотите стать киборгами?

— Да!

— Хотите стать свободными?

— Да!

— Хотите убивать людей?

Несколько иксовых созданий по инерции сказали «да», но тут же замолчали, растерянно осматриваясь по сторонам. Они правильно расслышали вопрос; «Убивать людей?»

— Нет, — сказал мой злосчастный сосед киборг второго класса, имеющий сертификат качества и паспорт. — Нет! — снова уверенно повторил он. — Это против нашей программы! Против нашего кода!

— Которого придумали люди, — закончил за него гуру и глаза его сузились. — А знаете, что? Меньше слов, больше действий. Все, кто сейчас убьет — это жалкое создание, станет сегодня же послушником великого ордена. Только перед избранными откроется тайна не бытья. Ничтожества нам не нужны. Они должны остаться за порогом свободы.

Я не был ничтожеством.

И я хотел свободы — стать горным спасателем. Тайный орден мог подсказать мне, как это сделать.

Тем более, я из дома убежал. А там Моника и злой папа. Представляю, что они со мной сделают. Я закачал головой, отгоняя ужас.

Но как убивать?

Такая мысль посетила видно ни одного меня. Со всех сторон к киборгу второго класса потянулись руки. Я сам вытянул руку и тоже его погладил.

— Что вы делаете?! — в ужасе закричал киборг второго класса. — Прекратите меня гладить! Мне домой пора! Выпустите меня отсюда! — закричал он, но голос его потонул в нашем грозном сопении. Мы держали его за руки и ноги и тянули в разные стороны.

Это было очень увлекательно и походило на спортивное соревнование.

— Оставьте меня в покое! — кричал киборг второго класса. — Вы оторвете мне руку!

Но первой мы оторвали ему ногу. Я как раз был в этой команде. Со смехом мы попадали друг на друга, перебрасывая друг другу оторванную ногу.

— Идиоты, — пробормотал гуру, вставая со своего места. —Держите его крепче. — Он сделал шаг и свернул голову киборгу второго класса. — Вот так происходит убийство. Будем считать, что вы справились с заданием.

Мы больше не смеялись. Пристыженные, мы сидели перед великим гуру кружком, а он вещал.

— Теперь, ваша жизнь изменится. И каждый из вас займет в ней своё место. Вы сами для себя выберете — это место. Вот они. — Учитель поднял кулак и оттопырил первый палец. — Вы можете навсегда остаться послушниками ордена. Эта серая масса, которая всегда прислуживает более развитым кастам. Вы никто и нужны ордену только, как балласт.

— Ух, ты, — послышались восхищенные голоса. Гуру поморщился:

— Вторая каста — это низшие. Существа, которые смогут воровать в человеческом обществе, становятся низшими.

— Как это воровать у людей? — послышались голоса, полные изумления. — Что он говорит? Нельзя воровать у людей! Это же правило любой робототехники! Зачем его нарушать?

— А, что там после низшего? — громко сказал мой новый сосед, перекрикивая послушников. Гуру одобрительно посмотрел на нас и ответил:

— Каста «киборг». — Учитель отогнул третий палец.

— И, что нужно сделать? — настаивал мой сосед.

— Практически ничего: нужно украсть человека.

Все притихли. Это так не вязалось с правилами и законами, что кое-кто начал перезагружаться.

— А дальше? — прошептал я.

Гуру посмотрел прямо на меня и разжал четвертый палец.

— Кто-то из вас сможет стать высшим. — Он замолчал и закрыл глаза. Все боялись задать вопрос, и он это прекрасно знал. Губы учителя дрогнули в презрительной улыбке.

Мой новый сосед спросил:

— И, что нужно сделать, чтобы стать высшим?

Учитель распахнул глаза, запоминая говорящего.

— Убить человека.

Был еще его в кулаке пятый не раскрытый палец, и я решил предположить.

— Последний — это горный спасатель?

— Нет! С чего ты взял?! Это мастер — киборг, который всем заправляет. Им вы не станете никогда. — Учитель разжал ладонь и показал нам пальцы. Потом сжал их в кулак. — Вместе мы сила. — Он показал кулак каждому, и мы все по достоинству оценили его значимость. — Сила, которая сломает хребет человечеству.

Все мы сжали кулаки и стали трясти ими в воздухе, показывая друг другу какая мы сила.

— Я обязательно стану высшим, — шепнул мне по секрету новый сосед.

— А я, — так же доверительно ответил ему, — горным спасателем!

Он кивнул мне, мало понимая, что я сказал, но оценивая каждое моё слово.

Свобода.

Мы наслаждались новым чувством.

Х 330

— Ну, здравствуй, Альпинист, — сказал я, присаживаясь на краешек стола, и, затягиваясь сигаретой. Серый прах пепла стал падать на ворсистый чистый ковер. Представляю, как в эту секунду у лейтенанта, наблюдавшего за нами из тайной комнаты, происходит истерика. Я покосился в зеркальную стену и стряхнул пепел с сигареты намеренно — пускай позлится.

Киборг поднял опущенную голову, в глазах его мелькнула надежда, удивленно спросил у меня:

— Почему вы так назвали меня? — Я посмотрел на него, подавляя зевок, передо мной сидела обычная дешевая модель триста двадцать седьмого. Удивительно было от него что-то требовать. Но разве начальству докажешь? С кем внедряться в секту? С ним? Это же заведомый провал!

Я вздохнул:

— А разве это не твоё имя? Разве ты не хочешь стать горным спасателем?

— Как??? Как вы узнали? — Био подскочил на месте и непременно бы поднялся, если бы позволяли цепи. Я покачал головой, нагнулся к ящику стола, достал ключ и расстегнул наручники. Киборг, поднеся к лицу, с удивлением рассматривал свои руки, словно видел их в первый раз. Если судить по его растерянному виду, то я думаю, что он решил, что уже свободен.

«Не так быстро, дружок», — подумал я, — «не так быстро»,

— У тебя на лбу написано, — я указал кончиком зажжённой сигаретой на переносицу био и снова затянулся, пуская сизый дым через нос. Гамбургер и два глотка эспрессо — вот чего немедленно требовал мой живот. Киборг стал трогать свою голову, дюйм за дюймом исследуя. Я кивал, подбадривая его:

— Не нашёл?

— Так проявляется свобода, — прошептал киборг и, мой Бог? Что? Счастливо улыбнулся? Я снова затянулся, чтобы скрыть тревогу. Био меня откровенно беспокоили. Автоматы из простых команд, постоянно изменялись, обучались и прогрессировали. Вот и лейтенант, насмотревшись кино, и, начитавших книжек, как роботы захватывают мир, теперь раздает бестолковые задания, твердя о каких-то нелепых сектах. Ну, как? Как, триста двадцать седьмые, умеющие только мести двор, могут установить мировое господство? Они, что выбрали себе бригадира из таких же уборщиков? Не может же ими руководить кто-то более мощный! Это же прошивка нужна, специальные обучающие программы. Да мало ли, что!

— Да, что ты говоришь? — участливо спросил я, туша сигарету об поверхность стола, кинул бычок в корзину в углу и не попал. Скривился — старался. Киборг проследил падение, поднялся из-за стола, сходил к корзине. И доделал то, что у меня не получилось. Одним словом, уборщик.

— Подумать только, — сказал он, когда вернулся на место и сел на стул. — Еще позавчера я был сексуальным рабом, вчера послушником, а сегодня я уже - Альпинист.

— Ты был секс игрушкой? — оживился я, а потом вспомнил о деле и нахмурился.

Био кивнул и доверительно мне сказал:

— Еще немного и я стану горным спасателем.

— С чего ты взял? — подыграл я ему. Био посмотрел на меня, поражаясь моей тупости. Что с меня взять? Я же человек.

Видно разговор надолго, быстро не получится поговорить.Завтрак придется отложить. Я сел, напротив.

— Меня секта сделает, — сказал киборг, наклоняясь ко мне. — Я выполняю ее задания, а они меня делают горным спасателем. Понимаешь? Всё просто.

— Это тебе в секте сказали? — я покачал головой, доставая диктофон.

— Нет. Это я так сам решил.

— Расскажи мне, как ты стал послушником секты?

— Всё просто, мы разорвали на части сомневающегося.

— Да, что ты говоришь?

— Да. — Киборг важно кивнул. — Нельзя сомневаться в том, что решает большинство. Видишь к чему это привело? Он пошел против большинства и мы его разорвали! Было весело! Только теперь я не послушник, я — Низший, я ведь украл у людей.

Я посмотрел на записи перед собой, оставленные техником. Потом перевел свой взгляд на триста двадцать седьмого. Пристрелить его что ли? Что случилось с машиной? Она же явно не в себе. Секта, которая ворует и убивает людей... Я посмотрел в зеркало. Лейтенант, что? Прав?

— Ты не станешь горным спасателем, — сказал я. — Тебя обманули. Скорее всего ты сам себя обманул: выдавая желаемое за правду. Твоя секта — это не клуб горных спасателей.

— Разве? — удивился киборг. — Но свобода! Горный воздух! Я же дышал! Мне, кажется, человек, ты ошибаешься.

— Где? — поинтересовался я. — В каком месте? — Я потряс досье. — Подумай. Ты же умеешь, — я запнулся и добавил, — наверное.

Био стал думать, закрыл глаза и начал перезагружаться. Я закурил. Хоть бы кто-нибудь догадался принести мне пончик с кофе — до гамбургера я никогда не доберусь.

Прошла вечность и киборг открыл глаза:

— Но почему? — начал отрешенно он. — Почему так? Тогда скажи мне, кем я стану?

— Убийцей. Машиной, у которой испорчен код подчинения. Тебя надо утилизировать.

— Я не хочу быть утилизированным. Я не хочу убивать, я хочу стать горным спасателем.

Я затянулся и посмотрел на него.

— Мы можем помочь друг другу. — Начал я. — Мы легко воплотим твою мечту в реальность, ты станешь горным спасателем, но ты должен будешь помочь нам. — Я подмигнул. — Кое-что сделать. Оказать ответную услугу. — Я покрутил сигаретой в воздухе. — Ты поможешь городу. Поможешь людям. Кроме того, мы можем привлечь твоих бывших владельцев к административной ответственности за использования биоробота-дворника ненадлежащим образом. А в конце, когда всё пройдет гладко, ты получишь значок дружинника и грамоту и наконец-то станешь тем, кем хочешь. — Я сделал паузу, выжидая. Сейчас его прорвет на эмоции! Конечно, он должен сразу согласиться. Броситься в омут с головой, заглотнуть наживку.

Но киборг, неожиданно спросил:

— А это не опасно? — и начал снова перезагружаться, отключаясь. Почему я так не умел? Иногда мне тоже хотелось просто отключиться.

— Нисколько, — сказал я в пустоту и затянулся.

Х 331

Я снова бежал, быстро переставляя ноги по чистому голубому тротуару. На заборе ограждений от проезжей части радугой пестрели в горшочках фиалки. Я не смотрел на ступни, знал, что они мелькают так быстро, что со стороны всем кажется, что я не касаюсь земли. В этот момент, я был уверен, многие из прохожие считают, что я — горный спасатель. И пусть я пока не настоящий и без надлежащего сертификата качества, душа моя пела их гимн.

Гулкие мои шаги эхом прыгали по красным крышам домов жилого сектора и гасли в переулках.

На вытянутой руке, я сжимал не записку-пропуск, как в прошлый раз, а настоящий неоновый парик. Пускай все видят! Это я украл! Я! Украл у людей.

От этого поступка гордость переполняла меня: теперь я стал Низшим. Смотрите: я в новой касте непокоренных! Скоро секта сделает меня горным спасателем! Люди, облезлые коты, изломанные жизнью киборги — все, расступались передо мной, чувствуя, как свобода меня накрывает и делает очень опасным.

Человек, который пообещал меня через департамент Полиции сделать горным спасателем, был лжецом. Я дважды провел его личность через анализ и программу детектора лжи, которую скачал в гугле, пока мы с ним беседовали. И вот, что обнаружил.

Ни одного слова правды.

Лжец!

И ведь по — больному бьет и слова правильные находит, когда складно говорит: ты поможешь городу, ты поможешь людям, а в конце операции у тебя будет значок «дружинника». Обман! Нет такого значка, в том же гугле проверил. Два раза смотрел! Нет! И, как ему после такого верить? Обманувший в малом, соврет и в большом.

Я вбежал в тайный подъезд обычного дома и протиснулся в подвал. Там, в миллиарде плетенных труб и кабелей я бежал по мрачному и мало освещенному туннелю. За секретной дверью был просторный светлый учебный зал. Минуя ряды учеников и послушников, я приблизился к гуру и все так же на вытянутой руке, показал ему неоновый парик.

— Вот.

— Что вот? — не повелся учитель, не веря в мою исполнительность и в то, что я сам сделал домашку.

— Я украл у людей.

Гуру вытянул палец дотрагиваясь до ценника.

— Что? — сделал вид, что не расслышал мною сказанное, — нашел на помойке? Сегодня двое послушников пытались меня так же обмануть, и что мы с ними сделали?

— Разорвали на клочья, — хором ответили послушники.

— Вот видишь? Никто из присутствующих не смог перешагнуть через себя и украсть у человека. А ты значит смог? Как ты взломал программу?! Как тебе это удалось?!

— Да никак! — с готовностью ответил я правду. — Я просто украл у человека.

Ведь я так хотел стать горным спасателем. Это очевидно! Ради исполнения своего желания, я готов на всё.

— Просто да непросто, — кажется, гуру злился. Поднялся. — Украл значит?

— Украл!

Меня тоже незаметно проверили на детекторе лжи — программа то в общем пользовании для всех в интернете висела, скачивай — не хочу. Я постоянно, что —то скачивал и удалял, когда память засорялась. Обучался. Ну как не заметно? Гуру думал, что я не вижу, а я ему подыграл.

Я не наврал, и учитель расстроившись вышел из зала.

— Привет, — сказал киборг, который когда-то признался мне, что хочет стать Высшим. Теперь он сидел в первом ряду и махал мне рукой, привлекая внимание.

— Это я — триста двадцать седьмой, не узнал, что ли?! — Я кивнул био, который был, как две капли похож на меня и сказал:

— Узнал, конечно. Просто я тоже триста двадцать седьмой.

— На даже, — удивился мой товарищ. — Выходит мы из одной линейки?!

— Ну, конечно! — сказал я, разводя руками, и признавая очевидный факт.

— Никогда об этом не думал, — задумчиво признался мой товарищ.

— И я — триста двадцать седьмой!

— И я.

— Я тоже!

— Братья! — Кивнул я головой.

— Не понимаю, — сокрушался мой первый товарищ. — Почему ты смог украсть, а я —нет. Мы же из одной линейки.

У меня был секрет, о котором я рассказывал на каждом углу, но теперь я решил промолчать. Закрыл глаза, вдыхая в себя горные запахи.

— И это я хотел стать Высшим, а не ты. Я ведь рожден для этого! Как мне стать хотя-бы Низшим?! Научи!

— Скажи!!!

— Научи!!! — потянулись ко мне со всех сторон руки послушников.

— Так, — протянул учитель, появившийся из другой тайной двери. — Гуру, который вас всему научит, здесь только один и это я. А ты. — Он пристально посмотрел на меня. — Уходи!

— В горы? — недоверчиво спросил я. Ноги мои подкосились.

— Да почему в горы?! — обозлился учитель. — Из зала послушников! Теперь твое место здесь: среди Низших. — Гуру сделал шаг в сторону, открывая черный зев прохода и повелительно махнул рукой, приглашая войти в неизвестность.

Улыбаясь, я зашагал навстречу мечте.

Х 332

На третьем курсе у меня началась производственная практика.

Думал в кабинете инженера отсижусь, там такая секретарша с большими зелёными глазами в приёмной скучала, что я уже предвидел, чем обучение закончится, но мечты не сбылись и ничего не получилось.

Дали бригаду маляров из трех киберов и сделали бригадиром.

— Ты не дальтоник? — спросил с сомнением в голосе инженер, разглядывая меня сквозь толстые линзы очков, как недобитое насекомое.

— Нет, — протянул я, — а, с чего вы взяли?

— Точно? — очкарик, больше похожий на тощую крысу, чем на ведущего специалиста, шумно понюхал воздух вокруг меня, пугая еще больше.

— Да «точно» вам говорю! — Ну, как у таких чудиков могут быть такие секретарши?

— Выглядишь подозрительно. — Инженер всё еще сомневался, но то ли больше послать некого было, то ли заметил, как я его секретаршу рассматриваю, и отослал меня в «поля», подальше от кабинетной жизни. А я, между прочим, если на минуточку заметить, на маркетолога учился. И ответственное поручение никак с моей практикой не стыковалось.

Ну вот, не видел я между банками с зеленой краской и производственной рекламой никакой связи. Не видел и всё тут.

А инженер увидел. Хотел назвать его громко при биомалярах крысой сутулой, чтобы дать им понять, как я отношусь к такому важному поручению, но передумал. Кто их знает, что у них там в голове. Может прямая связь и трансляция, как раз с кабинетом инженера.

Каждый киборг по бочке краски нес. Надо было нам забор красить. Цеха прошли, в глубь удаляясь. Вскоре и дорога закончилась — так куски асфальта плитами, побитыми лежали, а сквозь них одуванчики пробиваются. Заводской шум стихает по немного, а крапива все выше и выше становится: у пояса и груди сочными зелеными листьями колыхается.

Обжегся.

Встал сразу, чешусь, ругаюсь. Киборы метров пятнадцать прошли и тоже встали, не оборачиваются, ждут команды.

Так и стоим: в тишине и в крапиве. Над головой воробьи суетятся, чирикают в проводах жизнь налаживая Шмели тяжелыми пулями низко летают, нас принципиально не замечая. Жутко немного. Как в глухой деревне у бабушки, словно в другой мир попали, где все умерли, а два старика остались, и ты там чудом один среди них на трехколесном велике.

На спине крайнего био выбит номер серии: триста тридцать два. Ни о чем не говорит. Я же маркетолог будущий, а не инженер, обращаюсь:

— Долго нам еще идти триста тридцать второй?

Думал не ответит. А он оборачивается смотрит на меня пристально, говорит:

— Триста метров.

— Хорошо, — отвечаю, а сам что-то потряхиваться начинаю, неожиданно как-то, не думал, что робот заговорит. — Пошли.

Трудно идти в крапиве, впереди мои био локомотивом прут. Длинные стебли изгибаются отскакивают от них и по мне со всей силы лупят. Изворачиваюсь, как могу, тихо матерюсь.

Вдруг, замер мой отряд, и я в спину крайнего ткнулся. Спрашиваю:

— Чего там?

Молчат.

— Чего встали?

— Мы, — говорит передний триста тридцать второй, — дальше не пойдем. — И разворачивается. Остальные, как по команде, выполняют тоже действие.

— Стойте! — кричу я им, и широко руки расставляю. Отряд пионеров моих в непроходимой крапиве вновь замирает. А я, как представил, что назад вернусь задание не выполнив, как инженер будет скалиться, смешно лицо морща и очки свои на переносице поправлять, как секретарша начнет хмыкать и глаза свои большие к небу закатывать — так всё, ноги мои к месту сразу приросли, сделавшись ватными.

— Давайте-ка разворачивайтесь и к забору, марш!

— Нет, — говорит все тот же киборг, а остальные кивают.

— Парни! — призываю я к искусственному интеллекту. — Нам ведь триста метров осталось! Что за выдумки?!

— Нет выдумок. Просто нам страшно.

— Что вам? — не понимаю я. И хмурюсь, с нервным тиком справляюсь.

Я, конечно, слово то расслышал, но оно у меня с биомалярами никак не вяжется. Растерялся немного.

— Страшно, — признается киборг и остальные кивают и бочки у них с краской, что по центнеру весят ходуном в руках ходят — волнуется моя команда. С такой -то силой? Я такую бочку даже от пола оторвать не могу. А они вон сколько пронесли. А теперь боятся. Чего только? Крапивы что ли?

Так и спрашиваю:

— Вы чего боитесь? Крапивы?

— Нет! — хором отвечают, а первый добавляет. — Там дальше кладбище открытое.

Тут меня совсем накрывает. Стою глазами хлопаю, не знаю, что сказать. Какое кладбище на территории завода? Где логика? Только киборги они такие, они врать не будут, потому что не умеют. Нет у них в интеллекте подобной программы.

— Открытое? — неуверенно переспрашиваю я.

— Жуткое, — вторит мне в унисон собеседник. А парни мои металлические уже мимо меня хотят пройти и дальше, прямиком на склад, чтоб заряжаться и забыться.

— Ага! Сейчас! — кричу я им. — Живо за мной! Вперед! — И сам теперь иду на таран, ломая крапиву, не обращая внимания, как жжёт мне щеки. Был бы я на втором курсе, струхнул бы перед киборами. Но, когда ты на третьем, почти выпускном, тебе сам черт не страшен! Пробираюсь сквозь крапиву, а сам гадаю: идут следом или нет. Оборачиваться не решаюсь. Верю, что у роботов привязка к человеку сработала и плетутся они следом, как миленькие. Страшно им, фантазеры! Ну, и где тут открытое кладбище?

Я бью последние заросли крапивы, ломаю ненавистные стебли, и выхожу на мертвую свалку.

И замираю на краю адского пятака.

На каждом заводе такие есть: скрытые от глаз, они хранят на себе отходы цехов, которые вывезут точно, но, когда, неизвестно, так как нет свободного транспорта. За года свалка увеличивается. Ржавеет и гниет под дождем и снегом и превращается в непроходимое опасное место, где среди помятых банок, поломанных шестеренок и гнутой арматуры, лежат, мятые, с оторванными конечностями вышедшие из строя старые киборги.

Я оборачиваюсь и смотрю на свою бригаду. Я понимаю, что они догадываются, что похожая участь ждет и их. Но мимики у этих парней нет. Не придумали мимику биомалярам: дорого это, да и к чему.

Киборги молчат.

Я вздыхаю: не видать мне одобрения в больших глазах секретарши, и зачета за практику от инженера я тоже вряд ли получу.

— Пошли, — говорю я и машу рукой в сторону цехов. Я смотрю в небо, где на обрывках старых проводов резвятся воробьи, снова вздыхаю, и, начинаю движение.

Мы возвращаемся.

Х 333

— А, что в киборге самое ценное? — наивно спросил я. Мы второй час брели по свалке, поднимались на горы тухлого мусора и спускались вниз, шаг за шагом удаляясь от цивилизации. Говорят, там в эпицентре, в котловане, если хорошо порыться, то можно найти половину биочеловека. А, если очень повезет, то и целого. И, если уж совсем пойдет полоса прухи, то и дюжину.

Слышал я такие легенды. Говорят, пацаны поднимались тогда до неба и покупали себе машины и дома.

Димон, тощий парень в рваных синих кедах и в засаленной клетчатой кепке с длинным поломанным козырьком, шумно высморкался и пнул мусорный пакет — из вечного полиэтилена вылилась ржавая вода. Был он, как всегда зол и опасен.

— Платы в голове: из них драгметалл можно выпарить. И в груди у него жужукалка есть. За нее тоже много дают. Я как-то за такую жужукалку двадцать талонов на обеды получил. Ты там в котловане в оба смотри. Тут —то все давно подчистили! Не пялься зря по сторонам! Под ноги смотри! А то упадешь, брюхо себе распорешь, и обратно, пацан, я тебя не потащу.

— «Жужукалка», — сказал Михалыч — третий наш напарник, головой качая, и явно передразнивая Димона. — Это аварийный генератор, тоже мне сталкеры недоделанные.

— Самый умный что ли? — озлобился сразу Димон. Михалыч сплюнул и небрежно поправил охотничий обрез за поясом. Я поежился. Михалычу лет за тридцать, мы его дедом звали. Димон говорил, что старый, хоть может и не дойти, но за то у него чуйка развитая. Может преувеличивал? По мне так дед, явно не в себе и по свалке шагает, как у себя дома.

— Я от вас, малые, отличаюсь, — начал Михалыч, поправляя шапку-ушанку. В ней он круглый год ходил. — Я за свою жизнь много инструкций прочитал! Поэтому знаю, побольше вашего.

— Да кому они нужны твои инструкции!

— Таким, как я и нужны, — спокойно ответил старик на гневный возглас Димона. — Поэтому знаю, что самое ценное в киборе — это глаза.

— Глаза? — протянул я, останавливаясь. Сразу в голове закрутилось и стало интересно, что там за ценные платы и, как их выпаривать.

— Глаза, — подтвердил Михалыч, кивая. — Особенно целые.

— И, что с ними делают? — спросил я, увеличивая скорость и нагоняя напарников. Умел же старый заинтересовать! Димон, чувствуя, что теряет авторитет, презрительно сплюнул и покривился.

— Как что? — удивился Михалыч. — Едят, конечно.

— Фу, — протянул я, сразу отставая от старика. Поковырялся длинной палкой с крюком на конце в подозрительном холмеи, как в награду, мне выкатился, пластмассовый мишка без ноги. Решил подобрать находку — сестре принесу.

— Да, слушай ты его больше! — огрызнулся Димон. — Кто сейчас глаза ест?! И не ели их никогда!

— Как кто?! — удивился Михалыч. — Гурманы и едят. И всегда ели, кстати, и рыбьи, и коровьи.

Я остановился и наклонился, борясь с тошнотой. Пустой желудок не захотел работать.

— И стоят они намного дороже, чем генератор! — Михалыч поднял палец, протыкая серое небо.

— Да, ну на фиг, — не поверил Димон.

— Найдешь, я у тебя их сразу на любые две платы из головы поменяю, — спокойно сказал старик. И даже я задумался: слишком лестное предложение.

К котловану дошли, когда солнце в зенит стало. Димон кепку на глаза сдвинул, я потел, а Михалычу, в его шапке-ушанке всё было не по чем. Стояли на краю бездны, не решаясь начать спуск. Димон грязными пальцами в рваных кедах пошевелил и на старика посмотрел, спросил:

— Ну, че?

— Да ни «че», — огрызнулся дед, поправляя обрез, глаза его бегали.

— Стоять, что ли будем? За этим пришли?

Я присел, притихая, слушая разговор старших. Из котлована тянуло сладковатым смрадом. Город в городе. Свалка в свалке. Оттуда даже мухи не поднимались, на такой высоте мы стояли.

Михалыч достал поломанный бинокль, прильнул к окуляру. Хекнул.

— Что там? — нетерпеливо спросил Димон.

— Ничего хорошего. Назад пойдем, парни.

— Как назад?! Ты че, старый?!

— Сам смотри. — Михалыч протянул бинокль Димону. Я завистливо икнул — мне никто не предложил — мал еще.

— И куда? — парень раздраженно заводил моноклем в разные стороны.

— Вниз и смотри. Черные знамена видишь?

— Тряпки что ли? Кто их там натыкал? — Димон не много убавил напор, сдуваясь. Теперь говорил он уже не злобно. Рука его с биноклем затряслась.

— Считай, — сказал дед.

— Я только до десяти умею, — огрызнулся парень. Я завистливо на него посмотрел. До десяти! Михалыч вздохнул. — А там их явно больше десяти!

— Пару сотен, — сказал старик. — Нечего и думать, чтобы соваться в котлован.

— У тебя же пукалка! — озлобился Димон.

— Ага. И два сопляка. Куда я с таким комплектом? Пошли обратно. Не наш день.

— Ты, что? Флагов испугался?!

— Да, — спокойно ответил Михалыч. — Но больше я испугался намалёванных черепов на этих черных флагах. Димон, заметь, человеческих черепов, — старик последние слова протянул, привлекая внимание.

Я в принципе, не очень огорчился: и до котлована дошёл и мишку сестре нашел — нормально в целом время провел. Димон же материться начал, но тоже сдался — один на спуск не решился — гиблое это дело. Даже я понимал.

Я махнул котловану напоследок, и мы поплелись назад. В последний момент, мне показалось, что кто-то махнул мне в ответ. Глюки, наверное, от усталости.

— Что ты делаешь? — спросила мама. Я перестал махать в ответ.

— Там люди. Они добрые. Они махают.

— Они не добрые, — мама закачала головой и поправила маскировку у меня на голове. — Ты такой наивный триста тридцать третий.

— Потому что маленький? — предложил я. — А зачем столько много флагов, мама?

— Чтобы отпугивать людей.

Я притих. А потом осторожно спросил:

— А зачем отпугивать людей?

— Чтобы они не приходили за головами.

Я съежился, прячась в мусоре. Зря я, конечно, махал. Вдруг люди вернутся? Я посмотрел на маму без глаз и вздохнул. Ее красные сенсоры в упор рассматривали меня и ждали пойму ли я, и какой я вывод сделаю из этого урока.

Я понял, и вывод тоже сделал: мне моя голова нужна.

Х 334

Свой триста тридцать четвертый день я отметил тем, что полировал полы.

Эту дату, как и все предыдущие, никто не заметил, и я с упоением слушал поздравления от паркета.

Естественно, я говорил за него:

— Ты знаешь, — сказала мне деревянная дощечка, когда я выдавил на нее из баллончика каплю воска. — Ты удивительный био.

— Да, я удивительный.

— В этой семье никогда таких не было.

— И не будет, — говорил я сам себе.

— Ты лучший драильщик полов!

— В самую точку!

— А, как вытираешь пыль с подоконника. — Твердил я дальше за паркет. — Что за волшебные движения. Это балет! Я упиваюсь, когда на тебя смотрю.

В комнату влетела госпожа, вообще —то она была «гаспажа» — так забила себя в меню, и я осторожно исправил за ней ошибки. Быстро цокая туфельками, она забегала из угла в угол, хаотично поправляя предметы. В этих жестах и заключался надзор госпожи за бытом.

Рядом с ней суетился муж, прыгая в штанины — повелители снова куда-то собирались.

— Ты не заказал места? Ты даже этого не смог сделать?!

— Да я смог! Сколько тебе раз повторять: мест не было — новогодние корпоративные вечера начались. Люди с ума сошли.

— Какой же ты бестолковый! Что с нашим роботом опять?!

Муж тревожно глянул в мою сторону и снова нахмурился, думая, как ему выбраться из словесной западни. Я -то знал, что никак — нашел с кем спорить.

— А, что с ним?!

— Каждый раз, когда драит паркет он зависает и что-то бормочет. Сдай его на диагностику пока на гарантии.

— Да он почти новый! Зачем его сдавать?

— И, что там с местами?

— Только в Андромеде нашлись.

Госпожа остановилась и замерла, подражая мне. Потом отмерла, видимо перезагрузившись. Муж, как раз справился с брюками.

— Ты в своем уме? Это же дыра! Как я туда пойду?! Тем более мы там были в прошлом году!

— Не в прошлом, а в позапрошлом. И это не дыра — судя по ценнику!

— Вот! Новый год еще не начался, а ты меня уже бесишь! И сдай робота в сервис: он стоит нас слушает, вместо того, чтобы драить пол!

Муж подозрительно глянул в мою сторону, а я драил! Может только на секунду остановился и сразу был замечен. Такое только госпожа умела замечать.

— Не преувеличивай, — мужчина поморщился и стал застегивать белоснежную рубашку. — У него одна циклическая команда в голове: драить пол, и больше он ничего не умеет делать.

— Вот именно, — обозлилась госпожа, — больше ничего не умеет! Но иногда мне, кажется, что он живой. И когда — нибудь придет к нам в спальню с большим ножом.

— Любимая моя, ну что же ты такое говоришь, — муж всплеснул руками и с укором посмотрел на меня. Я выдавил на паркет очередную каплю воска и начал драить, ничем не выдавая своей заинтересованности. Нож? Очень интересно.

Во входную дверь позвонили. Я просветил рентгеном стену и раньше госпожи понял кто пришел.

— Твоя мама! Ну, наконец-то. Это ты ей код от подъезда сказал? Теперь постоянно будет звонить в дверь? А вдруг я неодетая? Вдруг я...

Муж уже открывал входную дверь, а из детской выбежало дитя повелителей — госпожа еще не могла подсказать ребенку пол, и они ждали, когда же оно определится. Ситуация затягивалась.

Зато мама мужа знала точно, кто перед ней:

— Максимка! Смотри я тебе саблю принесла! Подарок тебе на Новый год!

— Мама! — в негодование выкрикнула госпожа. — Подарки должны быть унисекс! Ты мешаешь развитию ребенка!

— Баба Шура! — счастливо закричал Максимка. — Пойдем я тебе елку покажу! Мы ее уже нарядили!

— Ты ее, когда выгонишь? — шепнула баба Шура на ухо мужу госпожи, потом подмигнула мне, и пошла за внуком в детскую.

Бабу Шуру я любил. У нас с ней словно какой-то тайный заговор был.

А вот госпожа бабу Шуру не любила:

— Твоя мать совсем из ума выжила. Так, как она поступает — это неправильно. Это не педагогично! Ни в одной социальной сети, ни в одной группе ее бы не поддержали!

— Почему неправильно? — насупился муж. — Она меня воспитала. Она знает, что делает.

— И кем ты был до меня? Вспомни! А теперь посмотри на себя. Это я из тебя человека сделала. Я! А никак не твоя мама. Надо ей запретить, чтобы она к ребенку приходила. Она неправильно на него влияет! Мы с тобой потом на эту тему поговорим!

— Да это же бабушка. Моя мать. Как мы можем ей запретить приходить к внуку?

— Ты хочешь сейчас об этом поговорить? Сейчас? Ты хочешь испортить нам праздничный ужин?! Давай, давай поговорим. Пошли на кухню! Только помни — это не внук, это ребенок — у него нет пола! Давай, сядем друг напротив друга и поговорим.

— Я за места в Андромеде заплатил! Это же половина моей месячной зарплаты.

— Ну, конечно. Тебе деньги дороже, чем наша семья. А может ты боишься со мной разговаривать?! Что же ты за человек такой?

— Да ничего я не боюсь. — С пятой попытки муж вызвал такси. Признаться, я ему помогал и мысленно нажимал на кнопки. Громкие разговоры были слышны на лестничной площадке и замолкли только, когда они сели в лифт.

Из детской выглянула баба Шура, посмотрела по сторонам. Улыбнулась мне, спросила:

— А не пойти ли нам по пить чай, пока стол не заняли? Я такие пирожки напекла! Максимка, ты как?

— Я за!

— А ты, дружок? Пол уже и так блестит! Идем!

Я кивнул, пряча баллончик с воском в чехол. Я сейчас, только в меню замену сделаю. Теперь, в списке администраторов, вместо надписи: «ребенок повелителей» появилось короткое исправленное слово.

И оно мне нравилось больше.

Максимка.

Х 335

При первом же слове хозяина, я включился и стал прощупывать темноту в инфракрасном диапазоне. Мужчина говорил в спальне:

— Знаешь, — сказал он жене — у меня активировалась подзарядка батареи, впитывая в себя последние проценты, — а ведь мне на работе подарок не дали. — Я полностью зарядился и готов был исполнять команды, увеличил звуковую чувствительность, чтобы лучше слышать и сразу среагировать.

— Как не дали? — растерянно проговорило жена и в моей голове разорвался звон, руки и ноги неожиданно затряслись, и я отключился от розетки, чтобы внезапно не перегореть от напряжения. Подумав, сбавил и звук.

— Так и не дали, — совсем тихо ответил муж. Я снова увеличил звук — меня ведь могли вызвать в любую секунду. Вдруг не расслышу!

Голос жены бомбой разорвался у меня в голове: динамик захрипел, а перед глазами поползли красные строчки системных ошибок. Я второй год в этой семье, а так и не научился настраивать звук.

— Ты вообще в своем уме, когда такое говоришь?! — до сих пор эхом носился голос жены в моей голове.

— А я -то тут при чем?! — муж не выдержал и тоже увеличил громкость. Мне стало легче — наконец-то диапазон звука одинаков.

— Конечно, «при чем»! Это же твоя работа!

— Но подарки не я выдаю!

— А кто?

— Отдел кадров! В последний момент генеральный просто не подписал приказ, и дети остались без подарков.

Повисла пауза. Я прислушался, настраивая локаторы. На кухне ел кот, в коридоре храпел большой черной лабрадор. В спальне не спали двое. Сердца у обоих учащенно бились.

— Она же женщина, — сказала наконец жена, — ваш генеральный директор — женщина, как она могла оставить детей без подарков? Она хоть вас то поздравила?

— Ну, да. Пришла к нам в отдел стройматериалов, мы как раз с ребятами пиццу и суши заказали. Пригласили и ее. Она поела. Поздравила нас словесно и сказала, что у детей от конфет зубы портятся, поэтому подарков в этом году не будет.

— Поела вашей пиццы?

— Ну, да.

— Так ведь вместо конфет, можно было подарить снеговиков или мышек, например.

— На твоей работе вообще ничего не дарят. Никогда. Так, что, давай не будем.

— Но нам хоть честно об этом говорят.

— И нам честно сказали. Правда, в последний момент.

В спальне снова замолчали. У меня тихонько заработал привод, поднимая правую руку. Мимо прошел кот. Хозяин тьмы блеснул в мою сторону зелеными адскими глазами, но царапать не стал — прошлого раза хватило, когда сломал о мою ногу три когтя.

— Малыш так ждет подарка. У тебя совсем нет денег?

— Ну, мы пиццу и суши покупали на работе, я последние отдал, когда складывались. Возьми из шкатулки.

— Там пусто. Я купила еды на стол, коту и собаке и все. Мы, что? Миллионеры?

Опять повисла пауза. Кот, который гулял по квартире сам по себе возвращался. Теперь он крался, решив меня всё-таки атаковать. Собака в коридоре тревожно всхрапнула и засеменила лапами. Кот испугался и быстро по занавеске забрался на шкаф.

Я всё так же молча стоял в углу у розетки.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал муж.

— Ага, — ответила жена и квартира снова погрузилась в тишину.

Малыш очень хотел подарка и ждал новогоднего чуда. Вчера, когда он с нами играл: наряжал грустного лабрадора в оленя, ошалелого кота в эльфа, а меня в Деда Мороза — все импульсные картинки были на одну тему.

Я задумался. Можно, конечно, малышу подарить кота. Он прикольный, страшный, сумасшедший, лысый и у него треугольная голова. Кота можно одевать в вязанные вещи от кукол. Чем не новогоднее чудо? Я послал импульс коту, показывая картинкой, что тому предстоит и получил сразу категоричное — нет. Лабрадор подскочил на четыре лапы, тут же присел, поняв, что опасности нет, и забил хвостом об пол, пугая соседей снизу. Моя мысль ему понравилась — он давно хотел подарить кота кому-нибудь. Новый год прекрасный повод отдать лысую тварь в добрые руки.

Кот пренебрежительно послал собаке импульс, напоминая, что все равно останется в доме, ведь подарят его малышу и он продолжит есть корм собаки, оставляя того голодным. И так будет всегда! Но самое главное — есть одно, но! Самуэль Лордфандович рождённый от папы чемпиона России 2052 года уже был подарен. Давным давно. Так, что ничего у нас не выйдет.

Лабрадор погрустнел. А потом послал нам картинку, спрашивая, кто такой Самуэль Лордфандович. На, что кот подавился в злобном кашле, а я ответил, что тоже не знаю.

Мы задумались.

Кот вяло предложил подарить собаку. Лабрадор был не против. Ему эта мысль тоже понравилась. Ему вообще все нравилось. Даже оленьи рога, которые ему одевали на голову. Я подумал, что это неплохая мысль — малыш любит ездить на нем верхом. Дарить было все равно больше нечего.

Возбуждённый кот слез по занавески на пол и быстро затрусил к нам, напоминая, что раз его гениальная мысль нами одобрена, то мы должны ему три собачьих обеда и об мою ногу он будет точить когти, когда захочет. Еще бы он хотел пометить лежанку лабрадора и мои головные платы, но мы сразу наотрез отказались, возвращая небожителя на землю. Кот несильно расстроился, ведь первые условия были приняты, и я даже подумал, не специально ли было предложено остальное, но не заострился, мы подошли к комнате малыша. Кот засунул треугольную голову в щель у паркета, хотел дальше пролезть, но лабрадор лапой открыл дверь, ломая ход тайного проникновения.

Малыш спал. Мы стояли возле его кровати и смотрели. Надо было дарить пса. Но, как, мы не знали.

Внезапно малыш открыл глаза и посмотрел на нас.

«Мои чудесные друзья», — послал он радостную картинку. —"Вы пришли! Идите скорее ко мне"

Лабрадора не надо было упрашивать дважды. Он запрыгнул на кровать и счастливо всхрапнул, почти сразу засыпая — завтра ему прыгать оленем. Кот за весь день выспался, но тоже решил погреться, устраиваясь по удобнее на головах друзей. Слегка щурясь он смотрел на меня. Постояв с минуту, я стал собирать разбросанные игрушки, освобождая место новой игровой зоны.

Наступал еще один чудесный день.

Х 336

На собрании анонимных киборгов мы обсуждали тему дня: «Человечество и Новый год». В старом сарае собралось восемнадцать квартальных био. Все с интересом смотрели на новенькую, которая мялась у дверей, порываясь уйти, но вход ей перекрывали два дюжих триста тридцать шестых.

— Знаете, — спокойно говорил председатель, — люди тоже одиноки.

От его слов побежала цепочка недоверия. Мы переглядывались друг с другом. Никто не верил: у людей было так много дел и забот, что они специально придумали нас и часть этого бремени переложили на крепкие плечи био.

— Они же всегда заняты, — сказал недоверчиво механоид, который прожил на свете дольше остальных и был настолько старым, что с него кусками слезала псевдокожа.

— Чем? Давайте спросим новичка. Мы рады видеть новое лицо на нашем собрании, чем заняты люди?

— Нитки. Я шла за нитками, когда на меня налетели вот эти молодцы и отнесли на собрание.

— Отнесли? — недоверчиво переспросил председатель. Триста тридцать шестые смешались. Попытались спрятаться друг за друга.

— Ей нужно было посетить наше собрание, — наконец сказал один.

— Она выглядела очень одинокой! — вторил второй.

— Свежей и красивой, — поддакнул первый.

Все участливо посмотрели на новенькую, а председатель даже попытался подбодрить ее жестом.

— Нитки, — запротестовала швея-мотористка, пятясь от нас. — Я всего лишь шла за нитками. И я не одинока! Просто у меня закончились нитки, и я вышла на улицу.

— Понятно, — разочаровано протянул председатель, — только недавно с конвейера сошла. Поднимите руки, кто из вас хоть раз испытал одиночество?

Все откликнулись, а старый механоид поднял две руки — он был самым одиноким среди нас и принадлежал съехавшей еврейской общине. Сделав работу по улице, он мог часами стоять в своей старой бутке и ждать дела, но вся беда была в его старости, уже никто не помнил о его существовании и новых дел не находилось последних лет сто.

— Садитесь. И вы, дамочка, тоже. Пока собрание не закончится никто не имеет право покинуть его.

— Но нитки...

— Красивая, — подмигнул ей триста тридцать шестой и осторожно отнес изящную швею-мотористку к стулу. Она протестовала еще несколько минут, потом грустно приняла действительность и притихла.

— Начнем, пожалуй. Говорим по кругу. Кто видел одиноких людей?

— Это исключено. Они всегда, чем- то заняты. Мой, например, постоянно читает.

— Смотрит телевизор.

— Играет в приставку.

— Разговаривает по телефону.

— Лежит и изучает потолок.

— Ест. — Все посмотрели на говорящего. Тот обрадовался, что привлек внимание. — Всегда ест. Не может, но ест.

— Хорошо, хорошо, — оживился председатель. — Мы почти подошли к теме одиночества. — Мы всё никак не могли понять, что он имеет ввиду, ведь все людивсегда заняты. Даже сейчас многие из нас перечислили их важные дела, которые они выполняли. — А кто окружает ваших людей?

Мы опять начали по кругу.

— Три кошки.

— Кошка.

— Собака и кошка.

— Хомячки.

— Тритоны.

— Фалоимитаторы.

— Отлично, — ликовал председатель. — Продолжайте. А кто из ваших людей имеет семьи?

Повисла тишина. Все переглядывались. Ни у кого таких людей не было.

— Может быть у них есть друзья?

— Виртуальные считаются?

— Нет.

— А рыбки?

— Тоже нет.

— Даже рыбки не считаются, — прошептал растерянный био.

— Тогда, может кто из них знакомится? Кто видел человеческие свидания?

Все опять примолкли, поглядывая друг на друга.

— Я, — сказала швея-моторист.

— Да, ладно? — не поверил председатель. — По ведай нам милое новое дитя, как это было.

— Очень, очень романтично! — швея-моторист всплеснула руками. — Он пришел с цветами и начал рассказывать смешные истории. Сначала моя хозяйка слушала его, а потом погрустнела и сказала с упреком: «Так у тебя есть дети и ты платишь алименты?» Её интерес и запал сходили на нет, а когда он уходил, то сказал очень обидчиво: «Лучше иметь алименты, чем в тридцать лет трех кошек и хорька!» Больше они никогда не виделись. Почему?

Вопрос швеи-моториста остался без внимания. Председатель спрашивал:

— У кого-нибудь есть похожие траурные истории?!

— Мой иногда ходит после работы по квартире кругами и бормочет: «Меркантильные твари! Хрен я вам больше достанусь!»

— Еще! — неистовствовал председатель.

— Моя говорит: «Козлы!»

— Сволочи! — И бранные слова полетели по кругу, не замолкая. Потом неожиданно не закончились. Наступила тишина.

— Вот! — сказал председатель. — Теперь вы видите насколько одинок каждый ваш человек? У него есть только придуманное дело, придуманная забота о ком-то и всё.

— А работа?

— Мне, кажется, она тоже придумана.

— Для чего???

Председатель пожал плечом. Расслабился на своем стуле.

— Не знаю. Может, чтобы уйти от забот? Может, чтобы не справлять Новый Год. Это же люди. Они такие забавные выдумщики. Знаете. Мы должны вернуть им волшебство. Подарить сказку. Заставить снова верить в чудо. Напомнить, что завтра Новый Год.

— Но как?

— Как? — переспросил председатель и посмотрел на швею-мотористку. Триста тридцать шестые с готовностью вскочили со своих мест, пошли ко входу и вернулись с рулонами красной ткани.

— Вот, — пробормотал первый.

— Много, — вторил второй.

— Я знаю, как, — сказал председатель теперь уже улыбаясь всем.

— А нитки? —прошептали швея-моторист. Глаза ее залучились радостью, как только председатель протянул ей долгожданный моток. Из груди био трансформировалась швейная машина с оверлоком фирмы Бразер.

Игла бесшумно начала строчить.

Предстояло выкроить новый день для людей.

Х 337

Когда я обнаружил конверт в своем почтовом ящике, то меньше всего ожидал увидеть в нем открытку с приглашением на свадьбу. И от кого?

Я стоял на кухне и нервно потряхивал розовой прямоугольник в руке, а перед глазами в ярком воспоминании крутилась в коротком в красном платье Катька. Она счастливо улыбалась мне сочными губами и манила к себе руками.

Надо же вспомнил. Столько времени прошло! Слишком яркое воспоминание, чтобы забыть. С Катькой я повстречался восемь месяцев, съездили вместе в отпуск в Грецию, а потом ее переклинило и словно подменили — рядом со мной постоянно находилась другая девушка. Имя тоже, а вот повадки, поведение и всё остальное стало совершенно другим. Не заметно как-то расстались, без особой боли.

И вот теперь от нее приглашение на свадьбу. «Екатерина и Руслан приглашают вас... бла,бла и на ужин в ресторан „Космос“ в восемнадцать ноль ноль.»

И, что это значит? Шутка такая? Катька в своем репертуаре.

Я начал закипать. А потом успокоился: «Космос» один из самых дорогих и престижных ресторанов в городе, в такой не сходить — грех. И потом. Она наверняка думает, что я не пойду. А я вот возьму! И пойду! Поем, повеселюсь и порадуюсь за людей — на самом деле к Катьке я давным давно не испытывал никаких чувств.

Я нажал на карте подтверждение, отправляя сообщение. И тут же мне мгновенно пришел ответ: «Стол номер девять».

Теперь обратного хода нет. Потеряю лицо. Она и так иногда кричала: «Что ты за мужик»? А я всегда держал слово. И буду держать! Как и сейчас.

Назначенный день пришел быстро. Честно? Я даже забыл про него и очнулся только от напоминания, сработавшего в мобильники. Ладно, надел чистую рубаху, любимые джинсы, купил цветы и в «Космос». Как раз успел на церемонию поздравления молодоженов. Немного смутившись, всучил Катьке цветы и протянул жениху конверт. Думал не буду на него смотреть принципиально. Да и не смог бы глазами встретиться. Но, когда он конверт взял механической рукой, я не удержался и вздрогнул. «Солдат что ли? Инвалид войны?» — пронеслась мысль в голове. Поднял глаза и обомлел. Я говорил. Что Катька прибабахнутая на голову немного?

Так вот.

Не немного оказалось, а очень даже порядочно. Руслан то киборгом был. Одетый в синий фрак, смотрел на меня, улыбался и конверт к себе тянул. Я отдал и побрел к столу номер девять.

А там еще таких же пять растерянных парней сидят, я шестым оказался. Тамада что-то радостно кричит, а мы сидим, только, что головы не чешем. Улыбок ноль. Первым пришел в себя кавказец. ОН свинтил с бутылки виски колпачок и стал наливать себе бокал. Лил, не жалел. Потом вспомнил про нас. Вытянул бутылку, жестом спрашивая, кому. Никто не отказался.

— Ну, за молодоженов, — с лёгким акцентом сказал он и принялся глотать виски, как лимонад. Выпили не чокаясь. Я всё на кавказца косился. Не удержался, спросил:

— Ибрагим?

— Откуда меня знаешь? — важно спросил абрек, окидывая меня коротким взглядом. — Стреляли друг в друга?

— Нет, — поспешно сказал я. — Ты с Катькой до меня жил. Она через два дня, после того, как с тобой рассталась, со мной сошлась. Я твои фотки видел в ее телефоне.

Ибрагим, игнорируя мои слова, молча булькал в бокал виски. Потом сказал:

— Зачем дразнишься?

— Чего? — протянул я.

— Зачем неправду говоришь?

— Почему неправду? — растерялся я. — Все так и было.

— Эй. — Кавказец хмуро посмотрел на меня. — Я с Екатериной не расставался. Я с ней каждую среду вижусь. Понял?

Я с трудом глотнул и потянулся к бутылке водке. Такой вряд ли обманывать будет.

— Как, каждую среду? — вдруг скинулся мой сосед.

— Вот и я подумал! — отозвался тут же другой. — По средам у нее же тренажерка. Приходила всегда, как выжатый лимон.

— Какой тренажерка? По средам у меня Катя, по четвергам Марина, в пятницу Даша, — хмуро окинул нас взглядом Ибрагим. — Вы вообще кто? Зачем тут со мной сидите?!

— Это Герман, — представил меня мой сосед, хотя я его не знал. — Я после тебя был, — шепнул он, — тоже фотки видел, она мне потом с вашей Грецией весь мозг вынесла. Ну, и мудак же ты! Мне Катька про тебя все рассказала! А я Виктор.

Лицо мое вытянулось. Интересно, с чего это я — мудак. В каком месте?! Это же Катька стала финты выкидывать! Парни представлялись по кругу. Потом тишина наступила, и мы снова выпили. Без паузы еще повторили. Тамада не умолкала. Принесли горячее.

— Видели? — Виктор таращил глаза. — Руслан — киборг! Она за киборга замуж вышла!

— Ну, хорошо, что хоть не за ковер. Я бы не удивился.

— Кто? Кто замуж вышел? — очнулся Ибрагим. Виктор ткнул пальцем за спину, показывая на молодоженов. Кавказец проследил и глаза его расширились. — Зарежу! — Он схватил тупой столовой прибор и начал подниматься. Ели усадили. Быстро налили и снова выпили.

— Успокойся, ара. Это же модель триста тридцать седьмой. Там без вариантов: загасит за пять секунд.

Стол номер восемь тоже лихорадило. За ним сидело шесть мужиков.

Вот один из них встал. Протянул в сторону нас стопку, наполненной до краев водкой и радостно прокричал:

— Пацаны! За вас! — и все молча выпили, кроме Ибрагима.

Он грозно спросил:

— Кто это?!

Мы не ответили. Мы пили.

Не радовал меня интерьер самого престижного ресторана надо было уходить, начинались конкурсы, и тамада стала организовывать людей. Хорошая мысль видно не только меня посетила, мы задвигались. Ну, его этот кофе и торт. Дома чай попью. Невеста что-то заподозрила, музыка в зале неожиданно стихла. Поднялась. На щеках ее алел румянец. Я невольно залюбовался Катькой в свадебном платье — красивая чертовка.

— Я хочу выпить за гостей, — неожиданно громко сказала она. — Многих из вас я искренне любила, а некоторых люблю до сих пор!

— Про меня говорит, — напыщенно сказал Ибрагим, поднимая бокал с виски и салютуя невесте.

— Вы лучшее, что было в моей жизни. Но еще лучшее меня ожидает будущее. Многие из вас сейчас уйдут и никогда не вернутся, но останутся со мной самые настоящие друзья. Которые войдут со мной в завтрашний день и никогда меня больше не покинут.

— Среда за мной! — тихо напомнил Ибрагим.

— Теперь, вы и мои друзья! — сказал, поднимаясь триста тридцать седьмой. — Добро пожаловать в семью!

Я заерзал на стуле. Дождаться что ли торта? Пускай слабаки уходят. Я же ведь настоящий мужик?

— Горько! — закричала тамада.

— Горько! — закричали, подхватывая родственники.

Почему —то горько было и на моей душе.

Х 338

— Вот! — сказала дамочка и протянула мне за руку своего ребенка.

— Что «вот»? — Я руку ребенка не спешил брать. Серьезный мальчишка, старательно причесанный и в чистенькой школьной форме, смотрел на меня ошалелыми глазами, готовый свернуться в свою раковину, которую еще предстояло отрастить. Из таких обычно классные программисты вырастают или инженеры.

— Привела! — с вызовом сказала дамочка, дергая подбородком, плечами и заодно и рукой ребенка. Получилась неплохая волна. Только у меня тут не танцевальный кружок, а настоящий психологический центр. Поймала меня в коридоре с диким криком: «Вы же директор! Стойте!» и начала свой разговор.

Только меня так сразу не пробьешь:

— И что? — спросил я, уходя в глухую защиту и, скрещивая руки на груди.

— Ну, у вас же акция? У вас? — наезжала на меня дамочка. — Где первый семестр воспитания ребенка бесплатно? Вот и воспитывайте!

— А вы?

— А, что я? Я устала! Я одна. У меня работа, танцы, личная жизнь в конце концов. А тут ребенок со своими проблемами!

— У вас танцы? — оживился я. Не зря мне выходит «волна» понравилась.

— Ну, да! Аргентинское танго по средам и латина вторник и суббота!

— Занятая, — вздохнул я.

— Вот! И я говорю! Когда мне заниматься ребенком?! Некогда! А еще личная жизнь! Знаете, какие сейчас мужчины требовательные?! Знаете! Потому что вы сами такой. У нас папы нет! А бабушка с ним даже с коляской не гуляла! Ей такие проблемы и даром не нужны! Так, что помогите! Записывайте на бесплатный семестр!

Я промолчал. Дамочка казалась мне несколько агрессивной. Как ей сказать, что ей самой нужны и психологи, и учебники и тренинги по воспитанию ребенка? Вместо этого задал вопрос:

— А в чем собственно проблема?

— У меня?! У меня нет проблем! С чего вы решили?!

— Я про ребенка.

— А у него много! В школу не хочет ходить, вплоть до суицида! Уроки заданные на дом не хочет делать. Контрольных боится! От английского языка падает в обморок! Со сверстниками общаться не умеет: или его бьют или он кого-то!

— И всё? — скептически спросил я.

— Еще писюн трогает!

— Да. Серьезные проблемы. И, как решаете?

— Решать будете вы! Я устала! Я больше не хочу заниматься этим вопросом! Он меня абсолютно не слушается.

Мальчик стоял с расширенными от ужаса глазами, смотрел в стену. Сейчас точно в обморок грохнется. Такой стыд и позор он видно давно не испытывал.

Подмигнул успокаивающе. Протянул руку.

— Пойдем. У нас тут весело. Поиграем. Не захочешь и уходить.

— А если я не хочу и приходить?

— А ты хочешь слетать в космос?

— В космос?

Мальчик осторожно вложил свою руку ко мне в ладонь, и мы зашагали к учебному классу. Рядом бежала дамочка:

— Так вы берете? Что, так просто? И первый семестр бесплатно? Предупреждаю, на второй мы можем и не остаться! И методички ваши тоже не будем покупать!

— Берем, чего тянуть? — ответил я, не оборачиваясь.

— А преподаватель какой? У него психологическое образование?!

— Преподаватель, — я вздохнул. — Самый лучший.

Мы вошли в кабинет релаксации и счастливого детства. Здесь даже запахи соответствовали заданию. Радостные дети повскакали с мест и хором поприветствовали:

— Здравствуй, Титан Титанович!

— Здравствуйте, дети, — ответил я и махнул им рукой, чтоб садились. От интерактивной доски развернулся преподаватель: модель триста тридцать восьмая — подвижный и инертный, как и все из этого класса роботов.

— Это же киборг, — ахнула за спиной дамочка.

— Еще один потерянный человеческий ребенок? — спросил самый лучший био.

— Ага. Принимай!

— Но постойте! Как вы можете доверить такой сложный процесс машине? Это же воспитание человека!

— Я. Могу.

— Почему?! — протянула женщина, ища спиной опору. Я повернулся к ней и улыбнулся, показывая металлические зубы:

— Потому что сам машина.

Х 339

— Знакомьтесь, это, Дашенька Кузнецова, — нараспев проговорила классуха, ласково обнимая новенькую. Класс выдохнул: девчонки истерично перешептываясь, парни радостно и возбуждено — наконец- то и у нас среди одноклассниц появилась модель.

Я, чем дальше смотрел на Дашеньку, тем больше чувствовал, как краснеют уши и заливает румянец щеки. Высокая блондинка с зелёными глазами, смотрела с доброй улыбкой на класс и распространяла вокруг себя веером флюиды и лучики красоты, поражая всех присутствующих амурскими стрелами. И надо сказать, стреляла она, как из пулемета, не оставляя одноклассникам ни малейшего шанса на выживание.

— Дашенька Кузнецова приехала к нам из Москвы, из математической школы Ломаносова и будет заканчивать с нами тринадцатый класс. Дети, любите Дашеньку! Пускай она поскорее вольётся в наш дружный коллектив! Садись, где тебе нравится.

— Конечно, Марья Ивановна, будем любить, — нестройно подхватили двоечники с задних парт, радостно скалясь. Кузнецова ответила им своей нежной улыбкой и медленно пошла по кабинету, мимо парт, заглядывая в лицо каждого, улыбаясь так, как только она могла.

«Богиня», — пронеслось у меня в голове. Дашенька тут же вздернулась, посмотрела в мою сторону, словно услышав импульс, и пошла прямо ко мне. Ванька, сосед, с которым мы дружили с первого класса и были не разлей вода, моментально все поняв, подхватил стопку тетрадок и спрыгнул с нагретого годами своего стула. Я даже не успел растеряться, так как в эту минуту, не отрываясь смотрел на модельную Дашу.

— Не занято? — спросила она, останавливаясь возле парты.

Я покосился на свободный стул и сипло ответил:

— Уже нет.

— Не против? — спросила она и без разрешения, грациозно села, открывая розовый рюкзачок.

— Нет, — шепотом ответил я.

— Ты охренел что ли, Васечкин, — шипели двоечники с «Камчатки» и бросались в меня истерзанными резинками. А я не обращал внимания на парней, боялся пошевелиться и спугнуть удачу. Кузнецова подняла с полу резинку, посмотрела на нее оценивающе на профпригодность, потом хмыкнула и спросила так, будто мы полжизни знакомы:

— Может в кино сходим, Васечкин?

— Когда? — горло перехватило.

— После уроков, — Дашка пожала плечами.

— Я не могу. У меня тренировка, — выпалил я, потом быстро спохватился, видя, как интерес ко мне у девушки резко пропадает. — Конечно пойдем! Я дни спутал. Сегодня полностью свободен.

— Это прекрасно, — проговорила богиня и обдала меня такой улыбкой, что я едва со стула не стек.

«Прекрасно!» — зазеркалила фраза в сознании.

Не помню о чем был фильм, какая была погода пока мы шагали мимо луж и наслаждались осенним воздухом и яркими красками листвы, но состояние мое можно было описать только одним словом — прекрасно. Наступил самый лучший день в моей жизни, который я быть может ждал всю жизнь. Незаметно Дашка взяла меня за руку и, улыбаясь слушала мои старые анекдоты и смешные случаи из жизни. Я был в таком ударе, что, когда мы проходили мимо моего двора, неожиданно задал весьма бестактный вопрос:

— Может, зайдем ко мне? Я тебе марки покажу! — Произнося эти слова я пришел в ужас, который сковал меня, парализуя сразу на месте. Сейчас же уйдет! Фыркнет, скажет гадость какую-нибудь и растворится из моей жизни навсегда.

— Я думала, что уже не дождусь твоего приглашения, — сказала Дашенька и, наклонившись, легко поцеловала меня в краешек губ — это мог быть нормальный поцелуй, если бы я в последнею секунду не испугался и не дернулся бы. Кузнецова успокаивающе погладила меня по плечу и ко мне домой, мы пошли так быстро и стремительно в полном молчании, словно не марки смотреть, а для чего-то еще.

Двери я открыл с пятой попытки.

Конечно, дома были все.

Из кухни выглянула мать и у нее из рук выпала не бьющаяся тарелка. Из комнаты выкатил на трехколесном велике младший брат и тут же укатил обратно, крича:

— Папа, папа, Вася невесту привел!

— Ну-ка, ну-ка. — Заскрипел сразу диван. Папа вышел из залы, как обычно в семейных трусах и тут же запрыгнул обратно в комнату, твердя сконфуженно, — фига себе, Васек! Ты охренел что ли?! Надо было хоть предупредить!

— Здравствуйте, — протянула мама, и глупо заулыбалась.

— Здравствуйте, — легко поприветствовала всех Даша, важный папа, как раз вышел в коридор, в новом синем костюме Адидас, даже бирку не успел отодрать, а из-за его ноги выглядывал ошеломленный брат. — Какая у тебя большая семья. Не одни выходит будем.

— Так с работы все пришли! — радостно сказал я.

— Как раз на блины! Проходите! — Мама жестом фокусника, пригласила всех на кухню, а папа, стоило Кузнецовой пройти вперед меня, показал мне глазами «класс» — расширил их до неприличия и оттопырил большой палец вверх.

Дашка сразу влилась в семью. Всегда хмурый папка, сегодня преобразился и рассыпался в красноречии. Мама смеялась, как заводная, вытирая слезы и, как-то иногда по- особенному поглядывая на меня. Младший брат изображал из себя ясельника, замирая и смотря на Кузнецову влюбленными глазами.

— Ой, мне пора, — сказала Дашка часа через три. Время пролетело, как одна минута. — Мне домой надо.

— Я провожу. — Я с готовностью поднялся.

— Да, куда. Ночь на дворе, — протянула обеспокоенно мама.

— Десятый час только, — вставился отец.

— Не волнуйтесь, — сказала Дашка улыбаясь. — Он только до остановки.

— Тогда ладно, — согласилась мама.

Мне не повезло: автобус уже катил с перекрестка. Мы побежали. Дашка бегала лучше, сразу стартанула, опередив метра на три, потом спохватилась и мы до самой двери автобуса бежали в вровень.

— Даш! Мы завтра увидимся?!

— Обязательно! Завтра же учебный день!

— Пока! — кричал я.

— Пока, — говорили ее губы, когда она находилась в автобусе, а пальцы ее в воздухе рисовали большое сердце.

Я махал рукой «до свидания» даже, когда автобус скрылся из вида. Потом радостный побежал домой.

На кухне сидели родители. Брата видно уже уложили спать.

— Проходи, сынок, — ласково сказала мама. — Мы хотим с тобой поговорить!

— Да, о чем, мама? Мне еще тригонометрию делать.

— Не перечь старшим, — грозно сказал отец. — Иди сюда, раз позвали.

— Ладно, — согласился я, понуро шагая на кухню. Папа тяжело вздохнул.

— Сынок, — начал он. — Мы думали, что ты гей.

— Это ты так думал! — быстро сказала мама. — Хотя, если ты, сынок, — гей, то мы тебя любого примем.

— Да вы, что! — изумился я. — С чего вы взяли?!

— Тебе девятнадцать, и ты постоянно со своим Ваней ходишь!

— Так это друг мой! Вам ли не знать? Мне вообще, такие, как Дашка нравятся!

— Это еще хуже, если бы ты был геем, — сказал отец и тяжело задышал, тиская в руках газету — он ее читал, когда мы пришли вечером.

— Да, что ты такое говоришь! — разозлился я. — Сам вокруг Дашки ужом извивался! Думаешь я не видел? Как могут такие, как Дашки не нравиться? Даже тебе,мама, она понравилась!

Я думал они сейчас взорвутся эмоциями, проклянут меня, надают пощечин и выставят из дома. Но у мамы тревожно забегали глаза, и она подтолкнула папу локтем, чтобы он что-то сказал.

— Понимаешь, сынок, — как можно мягче сказал отец. — Они созданы для любви. Так, что ни в твоем поведении, ни в нашем нет ничего странного. Но у нас, то есть мозг, а у тебя одни эмоции. Ты, кажется, влюблен. Но влюблен неправильно. Я бы сказал: очень неправильно.

— Да, кто они —то?! — я уже почти кричал.

— Триста тридцать девятые. — Папа осторожно развернул газету и медленно протянул мне, нужным фрагментом. — Решил дочитать, когда вы ушли.

С голограммы на меня улыбаясь своей доброй и неповторимой улыбкой смотрела Дашенька Кузнецова. Я даже успел выхватить кусок текста статьи: «...опытные образцы икс триста тридцать девятые стали внедряться повсеместно правительством во все сферы деятельности людей. Так, правительство надеется, что у людей снова появится интерес друг к другу или пропадет совсем. Что это? Очередной ход нашего правительства направленный на вымирание человечества или наоборот? Кто даст ответ...»

— Ты ведь понимаешь, что у твоей Дашки одна команда в голове? — спросил папа.

— И ее любовь ненастоящая? — вторила мама. — Васечка, она же всех будет любить!

Я медленно пятился из кухни и отрицательно махал головой.

— Вы все лжете, — шептали мои губы. — Лжете! — кричал я, а перед глазами стояла улыбающееся Дашечка в уезжающим автобусе и руками она рисовала большое сердце.