Глава 1. Обещание

“Океан не знает жалости. Но иногда даже он оказывается бессилен перед судьбой.”

…Море было чёрным и неподвижным, как расплавленное стекло. Холод уже давно перестал быть просто ощущением — он стал частью её самой. Роза лежала на деревянной двери, чувствуя, как каждый вдох даётся с трудом. Её тело онемело, но разум всё ещё цеплялся за реальность. Рука Джека всё ещё сжимала её пальцы. Сначала она подумала, что он просто спит. Ведь он так устал… Но время шло, а его хватка не слабела — она была слишком ровной, слишком…крепкой. Роза медленно повернула голову, чтобы взглянуть на него. Его лицо было белым, как мрамор. Губы синие. Глаза закрыты. На ресницах и бровях блестел иней. Ужас пришёл не сразу. Сначала — пустота. Глубокая, оглушающая. А потом — боль, такая острая, что перехватила дыхание.

— Джек… — прошептала она дрожащим, тихим, сиплым голосом. Слёзы замерзали на щеках, не успевая скатиться. — Джек… нет… пожалуйста…

Она поняла: всё это время он держался на поверхности только потому, что она не отпускала его руку. Его тело плавало рядом лишь благодаря ей. Он умер давно — возможно, ещё час назад — и продолжал охранять её даже после смерти. Роза всхлипнула, но звук получился слабым, почти неслышным.

— Я знаю… ты ушёл, — сказала она, глядя на его спокойное, прекрасное лицо. — Но я… я не могу уйти за тобой. Не сейчас. Я пообещала тебе, что не сдамся…и выживу.

Она собрала остатки сил и поднесла его ледяную руку с кольцом железного наручника на запястье к своим губам. Поцеловала — нежно, с бесконечной любовью и отчаянием. Кожа его была, как лёд.

— Я выживу, Джек. Слышишь? Я буду бороться. Я буду жить… ради тебя. Я не дам этому океану забрать и меня. Я обещаю. Я стану той, кем ты хотел меня видеть. Свободной. Я буду жить полной жизнью… за нас обоих. Её голос дрожал, но в нём появилась стальная нота. Она держала его руку ещё несколько долгих секунд, словно прощаясь. Потом, с огромным усилием, разжала пальцы. Тело Джека медленно отплыло от двери. Оно повернулось, словно в последний раз посмотрело на неё, и начало погружаться. Чёрная вода приняла его нежно, почти ласково. Роза смотрела, не отрываясь, пока он не исчез в бездонной тьме. Последнее, что она увидела — его рука, всё ещё протянутая к ней и как ей показалось слабая, голубая вспышка света откуда-то из глубины, но она списала это на разыгравшееся воображение, не доверяя уже своим глазам. Внутри неё что-то надломилось. Но одновременно — что-то родилось. Теперь она была одна. Роза медленно, словно каменея, повернула голову по сторонам. Ничего. Только бескрайняя гладь, усыпанная телами. Десятки, сотни тел в спасательных жилетах, застывших в странных, нелепых позах. Они напоминали ей кукол — больших фарфоровых кукол, которых мать когда-то собирала в гостиной. Только лица этих кукол были чёрными от холода, а волосы смерзлись в сосульки. Над водой стоял тихий, леденящий душу звук. Не крик, не плачь. Это был стон — бесконечный, многослойный хор умирающих, который постепенно затихал, превращаясь в шёпот, а потом и вовсе в ничто. Роза закрыла глаза. Веки слипались, как если бы кто-то пришивал их тонкими ледяными иглами. Ей хотелось спать. Так сильно, как никогда в жизни. Спать и не просыпаться. Прислониться щекой к дереву, позволить воде подняться выше, укутать её всю, как тёплым одеялом…Нет! Она резко открыла глаза и привстала. Роза замерла. Потом медленно, со странным оцепенением посмотрела на свою пустую ладонь. Вдалеке что-то мелькнуло. Маленький огонёк. Фонарь. И ещё один. И ещё. Они двигались зигзагами, то приближаясь, то отдаляясь, и Роза сначала приняла их за галлюцинации — взгляд уже подводил её, двоился, выхватывал из темноты лица тех, кого не могло быть рядом. Но огни были настоящими. Лодка. Четырнадцатая шлюпка. Пятый офицер с утонувшего корабля “Титаник" Гарольд Лоу вернулся сам. Он собрал добровольцев, взял фонари, вёсла и пошёл назад — на поиски живых среди мёртвых.

— Я здесь! — Роза попыталась крикнуть, но из горла вырвался лишь сиплый, каркающий звук. Голос отказал. Лёд сковал связки. Лодка приближалась медленно, останавливаясь у каждого тела. Гребцы свешивались через борт, щупали пульс, светили в лица. Иногда они кого-то поднимали. Чаще — отпускали. Один раз один из матросов заплакал — коротко, по-мужски сдавленно — когда перевернул тело молодой женщины с младенцем на груди. Роза видела, как он отвернулся и долго смотрел в воду, прежде чем взять вёсла снова. Они были ярдах в двадцати от неё, когда луч фонаря скользнул по двери. Роза увидела белое пятно — своё лицо — и замерла. Надо было звать. Надо было шевелиться. Но тело не слушалось. Казалось, кто-то приковал её к этой проклятой двери цепями.

— Ещё один! — крикнул кто-то с лодки. — Слева по борту!

Но они смотрели не на неё. Лодка повернула не дойдя до неё совсем немного и медленно начала удаляться, видно решив, что здесь живых уже нет. Роза в ужасе смотрела, как тает её последняя надежда спастись и она ничего не могла сделать, тело не слушалось, а её тихий крик “Вернитесь!" Слышали разве, что плавающие рядом мертвецы каким уже было всё равно на неё. Но она решила не сдаваться, недалеко с дверью на которой она лежала в воде покачивалось тело мужчины в жилете, на его шее висел маленький, блестящий свисток в какой он перед этим пытался свистеть надеясь, что спасательные шлюпки вернуться и спасут, но так и не дождался. Она не думала. Не взвешивала. Просто поднялась на колени и неуклюже свалилась в воду. Ледяная игла пронзила всё тело разом. Роза закричала, но крик утонул в солёной воде. Она отчаянно забила руками, дыша ртом, хватая воздух кусками, и поплыла к мертвецу. Два гребка. Три. Её пальцы вцепились в его плечо, скользкое от замёрзшей ткани. Она рванула свисток — ремешок не поддавался. Тогда она ухватилась за него онемевшими губами и начала изо всех сил дуть в него. Сначала свист был едва слышен, но она не сдавалась и продолжала в него дуть, вкладывая последние силы и он начал издавать звук тонкий, пронзительный, нечеловеческий. Так кричат чайки, когда над ними заносят нож. Так воет ветер в щелях тонущего корабля. Так плачет сама смерть. Гарольд Лоу резко повернулся на звук и направил в ту сторону луч своего фонаря, естественно сразу ничего не увидел, но понял, что где-то рядом живой человек и тут же дал команду разворачиваться. А Роза всё свистела и свистела в свисток словно боялась, что если она перестанет, то спасательная шлюпка исчезнет. Вёсла взбили пену. Сильные руки схватили её под мышки и перекинули через борт. Роза рухнула на дно шлюпки, на чьи-то ноги, и её сразу накрыли несколькими одеялами — грубыми, пахнущими шерстью и камфорой. Кто-то тёр ей руки, кто-то расстёгивал промёрзшую кофту, бормоча: “Жива, жива, слава Богу…”А она смотрела в небо. На звёзды, которые всё ещё горели над ней, холодные и равнодушные. На место, где “Титаник” ушёл под воду и думала только об одном: “Я выжила. Ты слышишь, Джек? Я выжила ради тебя, как обещала“. Она не знала, сколько они проплавали в темноте. Ей казалось — вечность. Лодка медленно ползала меж тел, покачиваясь на волнах, и тихие голоса матросов отсчитывали живых: “Двое здесь… Ни одного здесь… Ещё здесь, женщина… Всего они подняли ещё пятерых. А потом на востоке появилась бледная полоска рассвета, и кто-то из гребцов вдруг вскрикнул. Все обернулись. Из утренней дымки выплывал корабль. “Карпатия”. Маленький, почти игрушечный пароход по сравнению с тем, что утонул, но живой, тёплый, с огнями в иллюминаторах и трубами, из которых валил пар. Розу подняли на борт в числе первых. Её вели по палубе под руки, поддерживая, потому что ноги не слушались, а зубы выбивали такую дробь, что, казалось, вот-вот рассыплются. В лазарете её раздели, укутали в горячие простыни, влили в рот бренди. Она глотала обжигающую жидкость и плакала — молча, без звука, только слёзы текли по щекам и падали на подушку. Кто-то дал ей серое шерстяное одеяло, принесли юбку, которая болталась на бёдрах. Кто-то принёс сухари и чай. Она не помнила, как оделась, не помнила, как съела сухарь. Она помнила только, что всю ночь и весь следующий день боялась закрыть глаза. Потому что за веками её ждала чёрная вода. На борту она не осталась в лазарете первого класса. Кэл Хокли был, где-то здесь — она знала это. Поэтому, едва она смогла стоять самостоятельно, спустилась вниз, к третьему классу. Завёрнутая в серое одеяло, с обрезанными ножницами волосами, она стала невидимой. Когда Кэл прошёл мимо с офицером, выкрикивая её настоящее имя, Роза сидела согнувшись и накрывшись с головой одеялом, услышав оброненную фразу офицером: “Сэр, вряд ли вы её найдёте здесь в 3 классе”. Сердце билось тяжело. Она не боялась. Она просто не хотела возвращаться в прежнюю жизнь. Та жизнь умерла вместе с Джеком.

Глава 2. Новая жизнь

...Было раннее утро 18 апреля 1912 года. Роза стояла на палубе третьего класса, спрятавшись в толпе, и смотрела на серую громаду, которая росла на горизонте. Статуя Свободы. Медленная, величавая, с факелом, поднятым к небу. Кто-то рядом плакал. Кто-то молился. Кто-то, увидев статую, упал на колени и целовал грязную палубу. Роза сжала губы и прошептала:

— Здравствуй, Америка. Здравствуй, новая жизнь.

Она стояла у поручня, кутаясь в тонкое серое одеяло, которое ей выдали на корабле. Коротко остриженные волосы трепал сырой ветер. Статуя Свободы возвышалась впереди — огромная, зелёная, равнодушная. Она смотрела на неё и думала только об одном: “Я здесь, Джек. Я выполнила первое обещание.” Внутри неё зияла пустота. Каждый раз, когда она закрывала глаза, видела, как его тело медленно уходит в чёрную бездну. Боль была острой, почти физической. Но под ней, как слабый, но упрямый огонёк, теплилась решимость. Её рука скользнула в карман пальто, какое на неё надел Кэл перед тем, как она должна была сесть в лодку. Это движение было скорее рефлекторным, чем необходимостью, многие суют руку в карман просто, чтобы на несколько секунд сменить позу или скрыть своё волнение. Её пальцы нащупали продолговатый предмет и холод металла. Она извлекла это из недр кармана с удивлением рассматривая тяжёлый, голубой камень в оправе на цепочке. Это было то самое ожерелье какое Кэл подарил ей в честь их помолвки и какое она одевала всего раз в жизни, когда позировала Джеку на диване…Кажется это было в другой жизни…и даже не с ней…Она несколько секунд рассматривала бриллиант, потом молча снова сунула его в карман. На пирсе собрались тысячи людей. Родственники, журналисты, врачи, полицейские. Роза видела, как люди бросаются друг другу в объятия, как кричат от радости и горя. В одном углу молодая девушка упала в обморок, узнав, что её мать не выжила. В другом — седой старик тряс кулаками и требовал назвать имена виновных. Роза спустилась по трапу, оглядываясь. Она знала — где-то здесь, в этой толпе, ищет её Кэл Хокли. Она почти физически чувствовала его взгляд, скользящий по головам, высматривающий рыжие волосы и голубые глаза. И она увидела его. Кэл стоял у ограждения, в своём потрёпанном чёрном смокинге, рядом с её матерью. Их лица были бледными, напряжёнными. Кэл вертел головой, вглядываясь в каждого рыжеволосого человека, проходящего мимо. Роза отвернулась. Она наклонила голову, убрав волосы под воротник пальто, и смешалась с толпой третьего класса. Мимо неё прошла женщина с ребёнком, протолкался мужчина с узлом на спине. Она шла за ними, низко опустив голову, чувствуя, как бьётся сердце где-то в горле.

— Роза! — голос Кэла прорвал шум. — Роза, это ты?

Она замерла на секунду, вжавшись в спину какого-то толстяка. Ей казалось, что вот-вот чья-то рука ляжет на плечо. Но ничего не случилось. Кэл повернулся в другую сторону, потеряв её из виду в пёстрой толпе, и крикнул снова, но уже куда-то в другую сторону. Роза выдохнула и пошла дальше. На иммиграционном контроле, среди выживших третьего класса, её спросили имя.

— Роза Доусон, — ответила она спокойно, без дрожи в голосе.

Ей выдали временный сертификат выжившего, вместо утраченных документов дали временную справку куда внесли её данные. “White Star Line” и британские власти предоставили небольшую компенсацию — около 50 долларов. Для бывшей Розы Дьюитт Бьюкейтер это были гроши. Для новой Розы — единственные деньги на начало жизни. Она спрятала их вместе с “Сердцем океана”, которое по-прежнему лежало тяжёлым холодным грузом в кармане пальто. Продавать его она не собиралась. Это был последний подарок от старой жизни и единственная вещь, которую она забрала у Кэла. Он останется при ней. Всякие благотворительные организации предлагали всем выжившим с “Титаника" бесплатное проживание в гостинице, питание, одежду, собирали пожертвования для них. Роза не захотела воспользоваться их услугами, боясь,что Кэл или мать рано или поздно могут найти её здесь, На 50 долларов конечно не сильно разгуляешься, но ждать пока компания выплатит полную компенсацию ей тоже не хотелось. Она вышла из порта на Манхэттен и остановилась. Улицы были серыми, влажными, продуваемыми ледяным ветром с Гудзона. Экипажи грохотали по брусчатке, мальчишки-газетчики орали заголовки про гибель " Титаника”, женщины в шляпах с вуалями спешили по своим делам. Никто не обращал на неё внимания. " Что теперь?” — подумала она. Впервые в жизни ей некуда было идти. Её мать, Руфь ДеВитт Бьюкейтер, наверняка считала дочь погибшей. Траурное объявление уже вышло в вечерних газетах — Роза видела его, когда шла мимо киоска. “Мисс Роза ДеВитт Бьюкейтер, из Филадельфии, числится среди пропавших без вести”. Хорошо. Пусть думают, что она утонула. Так будет проще. Она сделала глубокий вдох, подняла воротник пальто и пошла вверх по Бродвею. Нижний Ист-Сайд в 1912 году был живым, шумным, пропитанным потом и надеждой организмом. Узкие улицы, зажатые между пяти- и семиэтажными кирпичными тенементами, кишели людьми. Воздух здесь всегда был тяжёлым: запахи жареной рыбы, кислой капусты, конского навоза, угля от печей и немытых тел смешивались в густую, почти осязаемую массу. Летом здесь было невыносимо жарко — стены домов отдавали накопленное тепло, а зимой — сыро и холодно, потому что уголь стоил денег. По ночам через тонкие стены слышались крики детей, ссоры на идише, итальянском, польском, русском и немецком. Днём — стук швейных машинок, крики разносчиков и постоянный гул голосов. Роза Доусон оказалась в самом сердце этого мира. Пройдя по улице она остановилась возле рекламного щита, где размещались объявления о сдаче в аренду комнат, вакансии на работу, купли-продажи разных вещей. Она нашла комнату на так называемой фруктовой улице, аренда жилья здесь стоила 3 доллара в неделю — примерно 12–13 долларов в месяц. Для одного человека это было дорого, но хозяйка полька по национальности, миссис Ковальски не сдавала дешевле. Вода — только во дворе, из общей колонки. Туалет — деревянная будка во дворе-колодце, один на несколько десятков жильцов. По утрам очередь тянулась на полчаса. Запах из этой будки поднимался вверх по лестнице и проникал в комнаты. Роза быстро поняла, насколько её прежняя жизнь была оторвана от реальности. Она никогда не носила воду вверх по четырём этажам. Никогда не стирала бельё в корыте с ледяной водой. Никогда не торговалась за каждый цент на рынке Хестер стрит, где толпы женщин в платках кричали, толкались и хватали за руки. Её 50 долларов компенсации таяли быстро. Рента — 3 доллара в неделю. Еда: хлеб (5 центов за буханку), картошка, морковь, немного молока и овсянка — ещё 2–2,5 доллара в неделю. Мыло, керосин для лампы, уголь — ещё около доллара. К концу первой недели у неё осталось меньше 30 долларов. Она начала экономить: ела в основном овсянку и картошку, иногда добавляла дешёвый сыр или селёдку. Каждый день она искала работу. Ходила по швейным мастерским — душным комнатам, где 20–30 женщин и девочек-подростков сидели плечом к плечу за машинками. Воздух был полон пыли от ткани, шум стоял такой, что уши закладывало. Хозяева таких мастерских чаще всего зажиточные евреи смотрели на неё скептически: “Руки слишком мягкие. Английский слишком правильный. Умеешь шить?” Она не умела, но говорила, что быстро учится, но ей отказывали. На седьмой день пожилая ирландка миссис О’Брайен с первого этажа сжалилась и взяла её помогать с уборкой в двух семьях. Платить обещали 1,5 доллара в неделю плюс иногда еду. Работа была тяжёлой: мыть полы на коленях, чистить чугунные плиты, выносить ночные горшки, скрести лестницы. Руки Розы, привыкшие только к карандашу и перчаткам, быстро покрылись волдырями и трещинами. К вечеру спина ныла так, что она едва могла разогнуться. Она возвращалась в свою комнату, умывалась холодной водой и садилась у окна. “Я не умею стирать, — вдруг подумала она с ужасом. — Я не умею готовить. Я не умею топить печь. Я не умею даже иголку вдеть, потому что за меня всегда это делала горничная”. Её воспитывали, как будущую жену богатого человека. Умение выбирать вино, играть на пианино, поддерживать светскую беседу и носить корсет без единой складки на спине — вот и всё её приданое. Никто не учил её выживать. Она достала из тайника в комнате “Сердце океана” и рассматривала его любуясь, как грани играют в свете керосиновой лампы. Слёзы приходили почти каждый вечер.

— Я держусь, — шептала она. — Но, Боже, как это тяжело…

По истечении третьей недели, она начала привыкать к ритму той жизни какую была вынуждена вести. Утром — очередь в туалет и водой, потом уборка. Днём — рынок: нужно было научиться выбирать самые дешёвые продукты и не дать себя обмануть. По вечерам иногда слышала, как в соседних комнатах семьи брали работу на дом: шили пуговицы, подшивали брюки, скатывали сигары. Женщины и дети работали до полуночи при свете керосиновой лампы, зарабатывая по 3–5 долларов в неделю на всю семью. Роза попробовала учиться шить у соседки-итальянки. Та разрешила ей помогать с простыми строчками за еду. Пальцы болели, глаза слезились от напряжения. Через две недели она смогла выполнять самую простую работу, но медленно. Тем не менее она уже зарабатывала около 3 долларов в неделю (уборка + помощь с шитьём). Это едва покрывало ренту и еду. Чтобы сводить концы с концами, ей пришлось начать экономить ещё жёстче: один настоящий приём пищи в день, остальное — хлеб и чай. Она похудела, лицо осунулось, но в глазах появилась упрямая искра. Атмосфера вокруг помогала и одновременно давила. Люди были бедны, но не сломлены. По воскресеньям на улицах играла музыка — аккордеоны, скрипки. Дети бегали между повозками. Женщины обменивались рецептами и сплетнями у колонки. Иногда кто-то делился куском хлеба или старой одеждой. Это была грубая, но настоящая солидарность выживших. Реалистично говоря, девушке без навыков, без семьи и без знания уличной жизни потребовалось бы от 6 до 10 недель, чтобы начать хотя бы минимально сводить концы с концами. Роза достигла этого рубежа к шестой-седьмой неделе. Она нашла более стабильную работу: помощницей в небольшой швейной мастерской на Брум стрит. Рабочий день — 10–11 часов. Зарплата — около 4–4,5 долларов в неделю (для новичка-женщины это было типично; мужчины получали в 1,5–2 раза больше). Условия были тяжёлыми: летом — жара и духота, зимой — холод от плохо закрытых окон. Босс иногда удерживал деньги за “поломанные иглы” или “медленную работу”. Теперь она могла платить ренту, покупать нормальную еду (картошка, хлеб, иногда мясной бульон или яйца) и даже откладывать по 50 центов в неделю на “чёрный день”. Но усталость была постоянной. Она начала узнавать соседей ближе: русскую вдову, которая потеряла мужа на заводе, итальянскую семью с пятью детьми, где все, включая десятилетних, работали. Иногда по ночам она слышала, как кто-то кашляет — туберкулёз был обычным гостем в тенементах. Роза менялась. Её речь стала проще, походка — увереннее, взгляд — острее. Она уже не была той хрупкой девушкой с “Титаника”. Она становилась женщиной Нижнего Ист-Сайда. Но по ночам, когда ветер за окном напоминал шум волн, она прижимала нарисованное по памяти на куске картона, изображение Джека и шептала:

— Я живу, Джек. Каждый день. Как обещала.

Глава 3. Горький хлеб свободы

К июню 1912 года Нижний Ист-Сайд уже не казался Розе чужим адом. Он стал её тяжёлой, душной, но привычной реальностью. Жара стояла невыносимая. Кирпичные стены тенементов нагревались за день так, что ночью в комнатах было невозможно дышать. Люди спали на пожарных лестницах и на крышах, пытаясь поймать хоть дуновение ветра с реки. Её день начинался в 5:30 утра. Стояла в очереди за холодной водой из колонки во дворе, где уже толпились женщины в платках и косынках. Разговоры шли на смеси языков. Роза уже понимала отдельные слова на идише и итальянском. Она научилась кивать, улыбаться и иногда даже вставлять целые слова и предложения. Потом быстрый завтрак — овсянка на воде или кусок вчерашнего хлеба с чаем. В семь она уже сидела за длинным столом в душном помещении, где работало двадцать восемь женщин и девочек от 12 лет. Шум стоял постоянный: стрекот швейных машинок “Зингер”, кашель, редкие разговоры. Воздух был тяжёлым от хлопковой пыли — многие девушки кашляли по ночам, и Розу это пугало. Туберкулёз здесь был обыденностью. Хозяин, мистер Гольдштейн, был строгим, но не жестоким: платил вовремя, но штрафовал за каждую сломанную иглу или брак. Перерыв на обед — полчаса. Большинство женщин приносили еду с собой: кусок хлеба, селёдку, варёную картошку. Роза ела то же самое. Иногда соседка по станку, молодая итальянка Мария, делилась с ней помидором или сыром. Она научилась шить быстро и аккуратно. Пальцы огрубели, на подушечках появились мозоли. По вечерам руки ныли так, что она едва могла держать ложку. Домой она возвращалась около семи. Ноги гудели, спина болела. Она поднималась по тёмной лестнице, где всегда пахло капустой, мочой и жареным луком. В комнате умывалась, меняла блузку и шла на общую кухню готовить. Её ужин обычно состоял из картофельного супа, хлеба и чая. Иногда она позволяла себе яйцо или немного колбасы — это было праздником. По воскресеньям она ходила на рынок. Там кипела жизнь: горы овощей, живые куры, ткани, старые башмаки. Она уже умела торговаться и выбирать самые спелые помидоры или самую свежую рыбу. Эти маленькие победы давали странное ощущение гордости. Постепенно у неё появились знакомые. Мария — двадцатилетняя итальянка с третьего этажа. Она потеряла отца на строительстве и теперь содержала мать и младшего брата. По вечерам они иногда сидели на пожарной лестнице, Мария учила Розу простым итальянским словам, а Роза её— правильному английскому. Мария была первой, кто увидел в ней “что-то особенное”.

— Ты говоришь как леди, — сказала она однажды. — Откуда ты такая?

Роза только улыбнулась:

— Издалека. Очень издалека.

Ещё была миссис Левин — русская еврейка, вдова, жившая через стену. Она иногда приглашала Розу на субботний ужин — немного куриного бульона и халы. Там Роза впервые услышала истории о погромах в России и о надежде, с которой люди ехали в Америку. В районе, где она жила никто особо не лез в душу. Каждый нёс свой груз: кто-то бежал от войны, кто-то от голода, кто-то от долгов. Роза Доусон была просто ещё одной “зелёной” девушкой, которая выжила после кораблекрушения. К августу она уже сводила концы с концами, но жизнь оставалась на грани. Иногда приходилось занимать 25 центов у Марии до получки. Зимой, она понимала, будет ещё тяжелее — нужно будет покупать уголь для маленькой печки в комнате. По ночам, когда жара спадала, она доставала “Сердце океана”. Камень лежал в старом носовом платке под матрасом. Она смотрела на него при свете керосиновой лампы и вспоминала Кэла, мать, роскошные каюты “Титаника”. Всё это казалось ей теперь сном из другой жизни. Чаще всего она смотрела на нарисованный портрет Джека. Проводила пальцем по его лицу и шептала:

— Сегодня я сшила двадцать четыре блузки. Ты бы посмеялся надо мной… Но я держусь. Каждый день я выполняю своё обещание. Иногда приходила тоска такой силы, что она сворачивалась калачиком на кровати и плакала беззвучно, чтобы не услышали соседи. Она скучала не только по Джеку, но и по самой себе — прежней. По горячим ваннам, чистым простыням, книгам, музыке. Здесь не было ничего этого. Но были и моменты просветления. В сентябре она нашла старую коробку акварельных красок на уличной распродаже за 15 центов. По воскресеньям она начала рисовать маленькие картинки: вид из окна, портреты соседских детей, уличные сценки, а также смогла теперь изобразить Джека в более ярких красках, его портрет висел над её кроватью и каждый вечер прежде чем уснуть она мысленно говорила с ним, а утром желала ему “Доброго утра!" Итальянка Мария очень восхищалась её работами и особенно сильно её заинтересовал портрет Джека. Роза не сразу согласилась рассказать ей историю про то как она познакомилась с ним через, что ей пришлось пройти и как благодаря ему она смогла выжить там, где казалось это немыслимым…что Джек пожертвовал своей жизнью ради неё. Память о нём— это единственное, что у неё теперь осталось и только благодаря ей она может перенести черты его лица на бумагу. Марию, как истую итальянку с темпераментом и живым воображением эта история впечатлила до глубины души. Особенно, когда она узнала,что Роза была из аристократического рода и добровольно выбрала путь жить в таких тяжёлых условиях, а могла бы выйти замуж за Кэла, пусть даже не по любви и жить сейчас в своё удовольствие. Но Роза в ответ лишь грустно улыбнулась. Чуть позже Мария уговорила её отнести несколько рисунков в маленькую лавку на Малберри стрит. Хозяин выбрал несколько на продажу — по 25–30 центов за каждый. Это были первые деньги, заработанные тем, что она действительно любила. К октябрю 1912 года Роза Доусон уже существовала. Не жила в роскоши, не тонула в отчаянии — именно существовала. Она похудела, стала крепче, научилась выживать. Её руки были руками работницы, речь — проще, взгляд — твёрже. Но внутри неё всё ещё горел тот маленький огонёк, который зажёг Джек холодной апрельской ночью.

— Я всё ещё здесь, — шептала она, глядя на огни города за окном. — И я ещё только начинаю.

Глава 4. И подо льдом цветут сады

Зима 1912–1913 года обрушилась на Нижний Ист-Сайд с особой жестокостью. Уже в ноябре ветер с Ист-Ривер стал ледяным, проникая сквозь тонкие стены тенементов, щели в окнах и под дверями. Уголь подорожал, и многие семьи топили печки только по вечерам, экономя каждый кусок. По утрам в комнатах стоял такой холод, что вода в тазу покрывалась тонкой коркой льда. Роза работала по-прежнему в швейной мастерской. Она сидела ближе к окну, где дуло особенно сильно. Пальцы мёрзли на металлических деталях машинки, и она часто отогревала их дыханием. Зарплата осталась прежней — 4,25 доллара в неделю, но расходы выросли: уголь, тёплое нижнее бельё (купленное на распродаже), дополнительные продукты, чтобы хоть как-то поддерживать силы. Она начала есть меньше, чтобы хватало на отопление. Холод проникал в кости, а вместе с ним — пришли болезни. Кашель и насморк стали нормой. По лестницам тенемента постоянно слышались хрипы и тяжёлое дыхание. К середине декабря Роза начала чувствовать, как слабеет. По вечерам она с трудом поднималась по лестнице. Температура по ночам на улице падала ниже нуля, и в её комнате даже под двумя одеялами было так холодно, что она спала в пальто. Однажды ночью, лёжа в темноте, она достала “Сердце океана”. Камень холодно блестел в лунном свете какой пробивался через окно. Мысль пришла внезапно и остро: “Я могу продать его. За эти деньги я смогу прожить до конца жизни безбедно нивчём себе не отказывая…Или… найти Кэла. Он в Филадельфии или Нью-Йорке. Упасть ему в ноги, сказать, что потеряла память, что была в шоке. Он простит….Вернёт меня в тёплый дом, с прислугой…чистыми простынями… Слёзы потекли по щекам. Она представила, как придёт к ювелиру и сдаст этот бриллиант, представляя, как ахнут там увидев такое сокровище или положит его в банк под проценты и станет жить на них… Но потом она сама себя одёрнула. К Кэлу она не вернётся даже, если придётся просить милостыню на Бродвее. Не для того она решила порвать с той жизнью, где была просто вещью, какую купили. А бриллиант…это не золотое колечко или серьги, такая драгоценность существует в единичных экземплярах и если она придёт в ломбард или банк в том виде, что сейчас и попытается продать его или положить под проценты, это сразу вызовет подозрение и нездоровое любопытство, откуда у бедной девушки с нижнего Ист-Сайда такое сокровище? Путём нехитрых манипуляций быстро выяснится, кто был последним его владельцем. Имя Кэла Хокли наверняка довольно известно в определённых кругах, а это значит его очень быстро поставят об этом в известность, что одна из его вещей нашлась, а вторая тоже рядом—со всеми вытекающими для неё потом последствиями…Может это конечно всё плод её воображения и ничего такого не будет, но риск был слишком велик, да и потом…это ожерелье единственное, что осталось ей на память, о её прошлой жизни, и в той или иной степени о Джеке. Она спрятала бриллиант обратно под матрас, посмотрела на портрет Джека над кроватью, погладила его рукой и прошептала в темноту:

— Я не сдамся, Джек. Я обязательно выкарабкаюсь.

В конце января болезнь настигла её по-настоящему. Началось с сильного кашля и озноба. Через три дня температура подскочила так высоко, что Роза почти потеряла сознание на фабрике. Она едва дошла до дома и рухнула на кровать. Соседки, с которыми она успела подружиться, не дали ей умереть. Итальянка Мария первой заметила, что Роза не выходит утром и вечером из своей комнаты. Она прибежала вместе с миссис Левин и ещё двумя женщинами — полькой Ханной и русской вдовой Татьяной. Они уложили Розу, накрыли всем, что было — своими одеялами, пальто. Мария бегала за кипятком, делала горчичники из старых газет и горчицы. Миссис Левин варила куриный бульон (на последние деньги всей компании) и кормила Розу с ложечки. Они обтирали её тело влажными тряпками, чтобы сбить жар, и всю ночь дежурили по очереди. В те дни Роза балансировала на грани. Она бредила: звала Джека, плакала, просила прощения у матери. Иногда ей казалось, что она снова на деревянной двери посреди океана и холод уже забирает её. В то время хорошая медицина, в 1912 году для таких, как она, была почти недоступна. Бесплатные или благотворительные больницы для иммигрантов существовали, но туда попадали только в критическом состоянии, и условия там были ужасными: переполненные палаты, риск заразиться ещё больше. Лечение стоило денег, которых у Розы не было. Доктора на дом вызывали редко — визит обходился в 1–2 доллара, что равнялось почти половине недельного заработка. Большинство иммигрантов лечились народными средствами, соседской помощью и молитвами. Именно так и выходили Розу её подруги. Через две недели жар у неё немного спал, но Роза всё ещё была очень слаба. Хозяин мастерской, мистер Гольдштейн, уже собирался её уволить — “Место не может пустовать”. Однако соседки уговорили его подождать. Он сжалился только потому, что Роза всегда была прилежной: никогда не жаловалась, не опаздывала, не делала брак. На десятый день после начала болезни, ещё с температурой 38,5, Роза заставила себя встать. Мария поддерживала её под руку до фабрики. За машинкой она просидела едва четыре часа. Руки дрожали, перед глазами плыло, кашель разрывал грудь. Она едва не упала в обморок прямо у станка. Мистер Гольдштейн, увидев это, покачал головой:

— Иди домой, Доусон. Выздоравливай. Но через неделю чтоб была как штык.

Это было проявлением редкой милости. Роза более-менее начала поправляться только в конце февраля, начале марта. Соседки продолжали помогать. Они собирали для неё еду, по очереди приносили тёплый чай с мёдом (который стоил дорого). Роза медленно набиралась сил. Она сильно похудела, лицо стало бледным и осунувшимся, но в глазах появилась новая глубина. Когда ей стало чуть легче, оставаясь одна в своей крошечной комнате и чтобы не сойти с ума от безделья и тяжёлых мыслей, она доставала акварельные краски, старые обрывки бумаги и начинала рисовать снова. Сначала — простые вещи: вид из окна, заснеженный двор-колодец, силуэт пожарной лестницы. А потом — Джека. Она рисовала его в разных обстоятельствах: улыбающегося на носу “Титаника” с раскинутыми руками, сосредоточенного, когда он рисовал её портрет, смеющегося в трюме третьего класса, и, наконец, спокойного и прекрасного в последние минуты на воде — когда он смотрел на неё и говорил: “Обещай мне”. Каждый портрет она создавала медленно, с любовью и болью. Эти рисунки стали её способом оставаться с ним. Иногда, закончив очередной, она прижимала бумагу к груди и шептала:

— Видишь, Джек? Я всё ещё здесь. Я борюсь. Даже когда хочется сдаться.

К концу марта, когда первые капели начали падать с крыш, Роза уже могла вернуться к работе полностью. Она была слабее, чем раньше, но крепче духом. Зима едва не убила её, но вместо этого закалила. “Сердце океана” по-прежнему лежало под матрасом. Она больше не думала о том, чтобы продать его или искать Кэла. Обещание Джеку стало её якорем в самые тёмные ночи. Март 1913 года пришёл в Нижний Ист-Сайд неожиданно — с капелью, грязными ручьями на мостовых и первым слабым теплом, которое казалось почти невероятным после той зимы. Роза стояла у окна своей комнаты и смотрела, как с крыш падает вода, сверкая на утреннем солнце. Ей казалось, что она видит весну впервые в жизни — так остро, так благодарно. Её тело медленно приходило в себя после болезни. Силы возвращались постепенно, с каждым днём, с каждой чашкой горячего чая, которую приносили соседки. Роза улыбалась им через силу, не уставая благодарить за заботу чувствуя, как тепло расходится по ослабевшему телу. Руки уже не дрожали так сильно, кашель понемногу отступал. Она снова могла работать полный день в мастерской, но теперь что-то изменилось внутри неё. Зима, которая едва не убила её, дала ей то, чего не могла дать ни одна прежняя жизнь: понимание собственной прочности. Она узнала, что способна выдержать больше, чем думала. В мастерской мистер Гольдштейн встретил её без особых сантиментов, но кивнул одобрительно:

— Выглядишь лучше, Доусон. Давай, навёрстывай.

В апреле, ровно через год после того, как “Титаник” ушёл на дно, Роза позволила себе маленькую слабость. Она купила три ветки сирени на рынке — за пять центов, поставила их в жестяную банку на подоконнике. Запах был такой сильный и живой, что у неё закружилась голова. Она смотрела на цветы и вспоминала апрельскую ночь — чёрную воду, звёзды, лицо Джека, белое как мрамор.

— Ты не поверишь, Джек, — прошептала она. — Я жива. Целый год. Ты бы гордился мной, правда?

Она представила его улыбку — ту, самую, с прищуром, какую он дарил ей, когда они стояли на носу корабля. И улыбнулась в ответ, впервые за много месяцев — не через силу, не сквозь слёзы, а по-настоящему. К маю у Розы появилась новая забота. Хозяин лавки на Малберри стрит, куда она носила свои рисунки, сказал, что один постоянный покупатель хочет познакомиться с художницей. Это был мистер Абрамович — пожилой еврей, который держал небольшую галерею в районе Бауэри. Его дочь увидела рисунки Розы в лавке и пришла в восторг.

— Странный он, — сказал Абрамович, рассматривая портрет Джека в тот самый первый раз. — Не по правилам рисованный. Но живой… в них есть что-то… настоящее. Роза пришла на встречу в своей единственной приличной блузке, заштопанной на локтях, но чистой и выглаженной. Она волновалась так, как не волновалась даже перед светскими приёмами в прежней жизни. Абрамович оказался сутулым человеком с седой бородой и очень внимательными глазами. Он долго молчал, глядя на её работы, разложенные на столе.

— Вы рисуете любовь, — сказал он наконец. — И смерть. Иногда — одновременно.

Роза не знала, что ответить. Она просто смотрела на портрет Джека и молчала.

— Я возьму три ваши работы, — продолжал Абрамович. — Выставлю в галерее. Если продадутся — получите половину. Если нет — всё равно получите пять долларов за каждую. Согласны?

Это было больше, чем она заработала бы в мастерской за три недели. Она кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Только, — добавил Абрамович, глядя на неё поверх очков, — подписывайте их своим именем. Не прячьтесь. Художник должен иметь лицо.

Роза взяла кисть и на обороте первого рисунка написала: “Роза Доусон. 1913”. Этим летом она впервые за долгое время почувствовала не просто надежду, а что-то похожее на уверенность. Рисунки действительно начали продаваться. Сначала один — тот самый вид из окна, где сквозь грязное стекло виден клочок неба. Потом портрет соседской девочки с косичками. Потом ещё один — ночной двор, освещённый единственным фонарём. Мария смеялась и обнимала её:

— Я всегда знала, что ты особенная! Все эти леди с богатыми мужьями не умеют ничего, только чай ложечкой мешать. А ты умеешь видеть.

В августе Роза рискнула — она уволилась из мастерской. Мистер Гольдштейн только пожал плечами и сказал:

— Дело твоё, Доусон. Но дверь открыта, если что.

Она не собиралась возвращаться. Теперь она работала дома — рисовала по утрам, когда свет падал с нужной стороны, а по вечерам ходила к Абрамовичу, помогала в галерее за небольшую плату. Это была другая жизнь — не сытная, не богатая, но своя. По ночам она всё так же смотрела на портрет Джека. Но теперь в её шёпоте было меньше боли и больше света.

— Знаешь что, Джек? Я начинаю думать, что однажды смогу не просто выживать. А жить. По-настоящему. Ты бы хотел этого, правда?

Портрет молчал. Но Розе казалось, что его губы чуть заметно улыбаются в ответ.

Глава 5. Выживший

Атлантический океан, примерно в 600 км к юго-востоку от канадского острова Ньюфаундленд. 03 часа 18минут ночи. Джек Доусон давно перестал ощущать собственное тело, какое находилось под водой, оно напоминало замёрзший камень, тяжёлый и чужой. Холод не просто сковал мышцы — он проник глубже, вытесняя боль, страх и даже мысли. Осталось лишь странное оцепенение, будто океан медленно стирал его из мира живых. Тёмная вода покачивала Джека на едва заметных волнах, он полулежал держась за деревянную дверь, на которой лежала дрожа всем телом Роза. Их руки были крепко сцеплены, казалось они пытались поделиться друг с другом остатками своего тепла, какое уходило с пугающей быстротой, а ледяные иглы всё сильнее вонзались в тело, всё больше затрудняя дыхание. Над головой раскинулось звёздное небо — бездонное, равнодушное и удивительно красивое. Те же самые звёзды светили людям на спасательных шлюпках, тем, кто ещё боролся за жизнь, и тем, кто уже никогда не увидит рассвет. Он попытался вдохнуть глубже, но лёгкие отозвались жжением. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

— Не спи... Только не спи, Джек…— приговаривала тихо Роза, с трудом разлепляя посиневшие губы. Джек хотел улыбнуться. Хотел сказать, что всё хорошо. Что он держится. Что обязательно выберется отсюда. Но губы не слушались, только сумел с трудом выдавить, что-то похожее на шутку:

— Р-роза, к-ккогда мы с тобой ввыбб-ееремся, с-снимем номер в отеле, я-яя б-буду целые с-сутки лежать в го-р-ччей ванне, отогре-вваться.

Она слабо улыбнулась, хотела, что-то ответить ему, но сил не было, поэтому просто чуть сильнее сжала его руку. Перед глазами у него начали возникать странные образы. Вот он снова бежит по солнечной улице в Висконсине, ещё мальчишкой. Вот сидит у костра вместе с друзьями, смеётся над какой-то глупой шуткой. Вот рисует на клочке бумаги лицо девушки, которую встретил всего несколько дней назад, а кажется — знал всю жизнь… Доносящиеся отовсюду крики замерзающих в ледяной воде людей становились всё тише, словно кто-то медленно приглушал звук. Джеку начало мерещиться, что это целая армада спасательных шлюпок идёт к ним на помощь и по мере того, как смолкали голоса людей, ему казалось, что их вытаскивают из воды и спасают. Нужно было потерпеть совсем немного, он уже видел, как они направляются к ним, как приветливо машут им матросы. Надо сказать об этом Розе, что они спасены и увидят вдвоём Америку, как и собирались. Свет от фонарей с шлюпок сильно слепил глаза, он решил, что надо прикрыть их пока они не подойдут ближе. Ему даже было уже не холодно, тепло начало подыматься снизу вверх, появилась сонная дрёма. Сейчас, он чуть согреется и как только спасательная шлюпка подойдёт ближе поможет Розе забраться в неё первой. Его мысли начали путаться, холод начал отступать, его голова склонилась набок, оперевшись о край обледеневшей двери, гипотермический шок делал своё чёрное дело и жизнь медленно покидала тело Джека. В этот самый момент осознание происходящего возвращалось к Розе медленно, будто сквозь толщу ледяной воды. Она не понимала, сколько времени прошло — минуты или часы. Тело больше не чувствовало холода, только странную, пугающую лёгкость, словно она уже начала превращаться в призрака. Глаза открылись с трудом. Веки слипались, ресницы смёрзлись в острые ледяные иглы. Роза повернула голову — деревянная дверь всё так же покачивалась на чёрной воде. Над ней было небо. Всё то же бескрайнее, звёздное, равнодушное небо. И вдруг что-то изменилось. Слева, метрах в тридцати, мелькнул слабый жёлтый свет. Роза подумала, что это галлюцинация — ещё одна, из тех, что мучили её последний час. Она видела людей, которые звали её, видела корабли, которых не было, слышала голоса умерших. Но свет не исчезал. Он становился ярче. Это был луч фонаря. Медленный, плавный, он скользнул по поверхности воды, выхватив из темноты тело женщины в спасательном жилете, потом — перевёрнутую шлюпку, потом — что-то большое, деревянное, обломок корабля. Лодка. Настоящая лодка с людьми. Они вернулись. Кто-то вернулся за живыми. Роза рванулась, попыталась привстать, но тело не слушалось.

— Джек, — прошептала она, и голос прозвучал чужим, хриплым, почти мёртвым. — Джек, за нами пришли. Слышишь? Лодка. Мы спасены.

Она сжала его пальцы — сильнее, чем раньше. Потрясла его руку.

— Джек!

Никакого ответа. Тогда она потянула его на себя, пытаясь повернуть лицом к себе. Его тело послушно наклонилось, безвольно, тяжело, как мешок с камнями. Голова запрокинулась, и Роза увидела его лицо при свете далёкого фонаря и замерла. Его кожа была синевато-белой, как у фарфоровой статуэтки. Губы — серые, сомкнутые намертво. Ресницы и брови покрыты тонким слоем инея, который не таял даже от влажного дыхания. Глаза были закрыты словно Джек спал.

— Нет... — выдохнула Роза. — Нет, нет, нет...

Она принялась трясти его руку. Дёргала, будто надеялась разбудить его силой, будто он просто спал и мог проснуться, если бы она была достаточно настойчивой.

— Джек! Проснись! Прошу тебя! Лодка здесь! Они вернулись! Джек!!!

Её голос сорвался на крик, но он вышел слабым, сорванным, больше похожим на стон. Слёзы замерзали на щеках, не успевая скатиться. Она притянула его руку к своей груди и принялась растирать её, пытаясь вернуть тепло в эти ледяные пальцы.

— Только не сейчас... Не сейчас, когда они уже здесь... Ты не можешь! Ты обещал! Ты сказал, что не оставишь меня! — рыдала она, вдавливая его ладонь в своё лицо.

Но рука Джека была мёртвой. Холодной. Тяжёлой. Свет фонарей приближался. Роза слышала голоса — матросы кричали вопрошая, есть ли кто живой? Лодка была уже совсем рядом.

— Помогите! — попыталась крикнуть Роза, но из горла вырвался только сдавленный хрип.

— ПОМОГИТЕ!

Никто не услышал. Лодка шла в другой стороне, обходя тела, освещая лица, двигаясь дальше. Ещё минута — и они пройдут мимо. Не заметят. Исчезнут в темноте, оставив её одну среди мёртвых. Роза посмотрела на Джека. Потом перевела взгляд на свою руку — ту, что сжимала его ладонь, он держался за неё только потому, что она не отпускала его. Потому что даже мёртвый, он продолжал охранять её, не позволяя течению унести своё тело от спасительной двери.

— Прости меня, — прошептала она, глядя в его застывшее лицо.

Медленно, с невыносимой болью, она поднесла его руку к своим губам. Поцеловала ледяные пальцы — каждый, один за другим. Кожу, которая уже никогда не согреется. Руку, которая рисовала её портрет. Руку, которая держала её над пропастью, когда она хотела спрыгнуть с корабля.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я всегда буду любить тебя.

Секунда... Другая… Роза с трудом разжала пальцы. Рука Джека скользнула из её ладони, повисла в воде и медленно словно океан не хотел отпускать его — тело начало погружаться, невесомо отделившись от деревянной двери. Потом повернулось в воде — голова, плечи, руки — всё это двигалось с какой-то нечеловеческой грацией, будто он всё ещё был жив и просто плыл прочь. Чёрная, бездонная вода приняла его. Жадно, но нежно, будто океан знал, кого забирает. Роза смотрела, как его силуэт тает в темноте. Сначала она видела лицо — бледное пятно, которое быстро уменьшалось. Потом только вытянутую руку, всё ещё направленную к ней, к поверхности. Потом — ничего. Он исчез. Но в тот самый миг, когда последний блик от ледяной корки на его волосах растворился в черноте, где-то глубоко-глубоко ей показалось она увидела короткую голубую вспышку, какая тут же погасла, видение которой она списала на разыгравшееся воображение. Джек уже ничего не чувствовал. Холод давно убил боль. Мысли угасли одна за другой, как свечи на ветру. Последнее, что оставалось — смутное ощущение движения. Не его собственного. Какое-то гигантское течение тянуло его вниз, быстро, неумолимо, будто океан решил оставить его себе навсегда. Глубоко внизу, там, где не должно было быть ничего, кроме вечного мрака и давления, способного сплющить сталь, тело Джека Доусона медленно тонуло. Если бы он ещё мог чувствовать страх, он бы закричал. Но страх остался где-то там наверху, вместе с Розой и обещаниями. И вдруг — в самой глубине, на самом дне — словно открылась гигантская дверь. Из неё вырвалась ослепительная голубая вспышка, пульсирующая, как сердце исполинского существа. Вспышка вспыхнула и мгновенно погасла, но за ней последовал мощный выброс — гигантский воздушный пузырь, словно кто-то в самой бездне выдохнул. Пузырь стремительно поднялся и окутал тело Джека, как кокон из живого света и воздуха. В тот же миг, будто невидимый гигантский нож разрезал саму толщу океана прямо посередине, в этот разрез хлынул мощный поток. Тело Джека, обломки деревянной обшивки, сорванные двери кают, куски мебели, чемоданы — всё, что ещё не успело лечь на дно, — летело в эту светящуюся трещину. Вода там не крутилась. Она стекала, будто в огромную невидимую рану в ткани мира. Края трещины дрожали, искрились, изгибались, будто сама реальность надрывалась от боли. Джек, уже почти мёртвый, летел сквозь эту рану, окружённый обломками “Титаника” и сияющим коконом. Сквозь мутную, кипящую пузырями воду он смутно вдруг увидел свет. Не тот бледный, жёлтый свет фонарей, который остался далеко наверху. Это был другой, сине-голубой, пульсирующий, словно сердце какого-то исполинского существа, спящего на дне тысячелетия. Свет приближался. Нет — это он сам приближался к свету. Его несло прямо в эпицентр этого сияния, туда, где вода кипела и искрилась, где сама реальность трескалась по швам. Если бы Джек ещё мог чувствовать страх — он бы закричал. Но он только сквозь полузакрытые глаза мутно видел, как края трещины дрожат и искрятся, как воздушные пузыри не поднимаются вверх, а уходят куда-то в сторону, в никуда, словно сама ткань мира не выдерживает этого чудовищного напряжения… Потом была ещё одна вспышка. Ослепительная, всепоглощающая, сине-голубая. А потом — воздух. Тёплый, влажный, пахнущий солью и цветами. Тело Джека выбросило из воды, как пробку из бутылки шампанского. Он взлетел вверх на добрый метр — подставив лицо яркому солнцу, белому небу и лёгким облакам, потом с громким шлепком рухнул обратно. Но теперь вода была другой. Тёплой, прозрачной, голубой, как небо. Дно — песчаное, белое, с зелёными водорослями — было совсем близко. Он ударился о него плечом, перевернулся и замер, лёжа лицом вниз, в нескольких дюймах от берега. Волны лениво накатывали на его тело, то открывая спину солнцу, то снова укрывая её пеной. В двухстах ярдах от берега в маленькой деревянной лодке двое рыбаков замерли заметив, как из ниоткуда появилось тело и вместе с ним куча корабельного мусора.

— Что это было? — спросил первый, молодой парень с обгоревшими на солнце плечами.

— Не знаю, — ответил второй, старик с морщинистым лицом и седой бородой. — Но что-то упало с неба. Прямо в воду. Они переглянулись. Потом старик кивнул в сторону берега, где на песке темнело неподвижное тело.

— Греби.

Лодка мягко ткнулась в песок. Мужчины выпрыгнули, подбежали к телу и перевернули его лицом вверх. Перед ними был молодой парень — лет двадцати, не больше. Одежда на нём была странная: промокший сюртук, мокрая рубашка, брюки, которые явно шились не для тропической жары. Кожа — неестественно белая, почти прозрачная, с синюшным оттенком. Губы серые. Глаза закрыты.

— Мёртв, — выдохнул молодой, отшатнувшись.

Старик не ответил. Он присел на корточки, приложил ухо к груди незнакомца и замер.

— Жив, — сказал он тихо. — Едва-едва, но жив.

— Но он же холодный, как рыба из ледника! — возразил парень. — Откуда тут такой холод? Мы в Карибском море!

— Не знаю, откуда. — Старик уже стягивал с Джека одежду. — Помогай, переворачиваем его головой вниз. Нужно выгнать воду из лёгких.

Вдвоём они перевернули тяжёлое безвольное тело, уложив его грудью на колено старика. Парень принялся растирать спину Джека — жёстко, сильно, от поясницы к шее, от шеи к пояснице. Старик давил на рёбра, выталкивая воду.

— Давай, парень, — бормотал он. — Давай, не смей умирать. Ты не первый, кого море выплёвывает на этот берег. Дыши. Они менялись, растирали, трясли, давили. Парень уже начал сомневаться — может, старик ошибся, и парень всё-таки мёртв? Может, не стоило тратить силы? А потом Джек закашлялся. Это был страшный, рвущийся звук. Из его открытого рта хлынула вода — мутная, солёная, смешанная с желчью и остатками ледяной ночи. Его выгнуло дугой, судорога прошла по всему телу, и он начал дышать. Жадно, судорожно, со свистом. Рыбаки перевернули его на спину. Старик слегка похлопал Джека по щекам — красным, обмороженным, начинающим опухать на тропическом солнце.

— С возвращением в дерьмовую жизнь, парень, — сказал он без улыбки.

Джек сделал ещё один вдох. Лёгкие горели огнём, каждое ребро отзывалось болью, но он дышал. Он был жив.

Глаза открылись с трудом — ресницы слиплись, веки опухли. Перед ним было чужое небо. Чужое солнце. Чужие люди с тёмной кожей, в каких-то странных одеждах, на фоне пальм и белого песка.

— Роза... — прошептал он. Голос был едва слышен — сиплый, сорванный, чужой. — Где Роза?

Он попытался привстать, но руки подломились. Тело, которое ещё минуту назад было ледяной глыбой, вдруг вспомнило, что такое боль, и обрушило на него всю тяжесть пережитого.

— Лежи, — приказал старик, положив ладонь ему на грудь. — Лежи, говорю. Твоя Роза... не знаю, где она. Но ты здесь. А здесь — Карибы. Джек закрыл глаза. В голове мутилось. Карибы? Этого не могло быть. Этого просто не может быть! Но тёплый песок под спиной не врал. И солнце, жгущее обмороженную кожу, не врало. И запах цветов — сладкий, приторный, незнакомый — был слишком настоящим для галлюцинации. Он открыл глаза снова и посмотрел в небо — синее, безоблачное, чужое. Волны мягко лизали берег, унося обратно в океан остатки его прошлой жизни. А впереди была другая — новая, невозможная, полная вопросов, на которые у океана не было ответов.

Глава 6. Остров, которого нет на карте

Карибское море, остров Санта-Крус, апрель, 1912 года.

Он очнулся от того, что кто-то вливал ему в рот тёплую, горькую жидкость. Вкус был отвратительным — хинин, смешанный с соком какого-то фрукта и, кажется, ромом. Джек поперхнулся, закашлялся, и боль взорвалась в груди с такой силой, что перед глазами поплыли красные круги.

— Пей, — сказал голос на ломаном английском. — Пей, парень. Это выгонит холод из твоих костей.

Он попытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Потом появился запах. Что-то травяное, горьковатое, с примесью дыма и старого дерева. И ещё— запах рыбы. Он был повсюду: в воздухе, в одежде, в самой ткани его снов, которые были липкими, обрывочными и пугающими. А ещё он слышал потрескивание углей. Шорох пальмовых листьев над головой. Женский голос, тихий, монотонный — что-то пел на языке, которого он не знал, но мелодия казалась колыбельной. И море. Море шумело где-то совсем рядом — мерно, убаюкивающе, и этот звук был самым страшным, потому что за ним, в глубине его памяти, скрывалось что-то холодное и чёрное. Он заставил себя приоткрыть глаза, и сквозь узкую щель увидел свет. Не тот, голубой, пульсирующий, который преследовал его в забытьи, а обычный, дневной, жёлто-золотой, пробивающийся сквозь плетёные стены. Он застонал — не от боли, а оттого, что звук собственного голоса показался ему чужим, сиплым, едва живым.

— Тш-ш-ш, — произнёс кто-то рядом, и тёплая ладонь легла ему на лоб. Женская рука, шершавая, с натруженными пальцами. — Не двигайся. Ты ещё слишком слаб.

Он не понял слов — они были сказаны на испанском, который он почти не знал. Но тон и прикосновение не требовали перевода. Прикрыв глаза он снова провалился в темноту. Следующие дни (или недели? он не мог сказать точно) слились в один долгий, тягучий сон. Иногда он приходил в себя — ровно настолько, чтобы выпить пару глотков горького, пахнущего хинином отвара, или чтобы его перевернули на бок и сменили подстилку. Иногда он метался и кричал во сне — тогда та же женская рука гладила его по голове, а мужской голос говорил что-то низкое и успокаивающее. Ему снились сны. Не все из них были плохими. В хороших снах он был мальчишкой в Висконсине. Бегал босиком по пшеничному полю, лазил на деревья за яблоками, сидел на берегу озера с отцом и удочкой. Отец учил его не бояться глубины: “Смотри, сынок, вода только кажется чёрной. А ты зачерпни ладонью — она прозрачная. Так и страх. Он только кажется большим”. В плохих снах была вода. Не та, прозрачная и тёплая, из детства, а чёрная, маслянистая, ледяная. Он сидел в ней по грудь, держась за что-то деревянное, и рядом была женщина. Её лицо он не мог разглядеть — только глаза, огромные, полные ужаса и любви одновременно. Она что-то говорила ему, но слова тонули в шуме волн. А потом он начинал коченеть, и холод поднимался от ног к груди, от груди к горлу, и он знал, что если холод доберётся до мозга, то всё кончится. Но каждый раз, перед тем как тьма смыкалась над ним, он видел свет. Голубой, пульсирующий, идущий откуда-то снизу, из самой глубины. После этого сна он всегда просыпался с криком. Потом снова проваливался во тьму. Следующие несколько дней слились для него в один бесконечный, липкий кошмар. Он бредил — кричал, звал Розу, ругался с Кэлом, умолял лодку вернуться. В бреду снова и снова тонул в чёрной ледяной воде, а потом его выкидывало на берег, и всё начиналось заново. Его тело боролось. Обморожение оказалось серьёзным: пальцы на руках и ногах распухли, покрылись волдырями, кожа слезала лохмотьями. Старик, который спас его и которого звали — дон Карлос, как узнал Джек позже, — каждый день обмазывал его каким-то зелёным месивом из толчёных листьев и золы, бормоча молитвы по-испански.

— Ты пришёл из воды, — сказал он однажды, когда Джек впервые смог сидеть. — Из самой глубины. Там, внизу, есть место, куда не проникает свет.

Джек не ответил. Он сидел на циновке в хижине— стены у неё были сделаны из пальмовых ветвей, пол земляной, в углу висел плетёный гамак. Через открытый проём было видно море — бескрайнее, бирюзовое, ласковое. То самое море, которое должно было его убить.

— Где я? — спросил он наконец. Голос был чужим — хриплым, низким, с каким-то металлическим отзвуком.

— Это остров Санта-Крус, — ответил старик. — Маленький остров. Никто о нём не знает, кроме рыбаков и контрабандистов. Так что тебе нечего бояться.

— Сколько времени прошло?

Дон Карлос пожал плечами.

— Ты пришёл из воды четырнадцать дней назад. Бредил десять. Теперь уже лучше. Но ты всё одно слаб, как новорождённый козлёнок.

— А чего я должен не бояться?— Удивился Джек непонимающе глядя на старика.

— Длинной руки закона, я так понимаю…—дон Карлос показал ему распиленное надвое кольцо наручника, какое было у него на запястье в момент его нахождения в воде.

Джек несколько секунд озадаченно смотрел на него силясь вспомнить, при каких обстоятельствах оно оказалось у него на руке? Но в голове был сплошной туман и чёрная пустота.

— Ты ещё слишком слаб, не напрягайся. Здесь никто тебе не враг и никто не осудит, чтобы ты не сделал.

Последующие дни после того, как Джек пришёл в себя, он не мог ходить самостоятельно — ноги распухли так, что кожа блестела, как на барабане. Он ползал на четвереньках до двери, садился на пороге и смотрел на море часами. Море было везде. Оно шумело ночью, оно сверкало днём, оно пахло солью и водорослями, и этот запах вызывал у него тошноту и панику. Он не мог спать без кошмаров. Ему снилась чёрная вода, снились крики умирающих, снилась рука Розы, которая сначала сжимает его пальцы, а потом разжимает — медленно, невыносимо, навсегда.

— Откуда ты, парень? — спросил его Карлос, как-то вечером.— Как тебя зовут?

— Джек, — ответил он, и это было единственным, что пришло легко. — Джек Доусон. Я, родом из Висконсина…

— Джек, — повторил старик, кивнув. — Хорошее имя. Американское. Ты американец?

— Да.

— Как ты попал в море и почему на твоём теле следы обморожения?

Джек хотел ответить, но слова застряли в горле. Он не знал. Он помнил, что плыл на каком-то корабле. Большом. Очень большом. Потом — шум, крики, вода. А потом — ничего.

— Я не помню, — сказал он. — Я помню только холод, а после темнота, в которой я начал тонуть, но после увидел голубой свет какой словно поднимался со дна…

Карлос переглянулся с Эленой. Женщина перекрестилась.

— Голубой свет, — медленно произнёс старик. — Ты его видел. В глубине?

— Да. Он был… как электричество. Он словно прошёл сквозь меня и я почувствовал, как моё сердце вновь начало биться, а кровь бежать по венам.

Карлос надолго замолчал. Потом встал, подошёл к очагу, подбросил сухих веток и сел на скамью напротив Джека. Снаружи шумело море. Где-то кричала птица.

— Мой отец, — начал он негромко, — был рыбаком. Начал ходить в море с четырнадцати лет. И он рассказывал мне одну историю. Историю, которую его отец рассказывал ему. И его отец — своему. — Старик помолчал, глядя в огонь. — Здесь, в Карибах, старые люди знают о La Puerta Azul— Синей Двери.

— Синей Двери? — переспросил Джек.

— Говорят, что глубоко на дне океана, там, куда не проникает свет и где давление может раздавить сталь, есть место, где время течёт иначе. Не как у нас. Быстрее? Медленнее? Никто не знает. Но иногда эта дверь открывается. И тогда из неё выходит свет — голубой, как небо в ясный день. И этот свет забирает тех, кто рядом. Или возвращает.

— Возвращает? — Джек сглотнул. Горло саднило.

— Мой отец видел такое один раз. Шхуна затонула во время шторма, тридцать рыбаков ушли на дно. Через неделю один из них вернулся. Его нашли на том же месте, где затонула шхуна — на берегу, в миле от деревни. Он был жив, но не помнил, что случилось. Он говорил только про голубой свет. И про то, что море взяло его, но отдало обратно. — Карлос помедлил. — Старики говорили, что после такого человек становится другим. Не лучше и не хуже, а другим. Потому что он побывал там, где не должен был быть. И его что-то изменило. Джек смотрел на свои руки — бледные, с отслаивающейся кожей, обмороженные, но как это произошло он почти не помнил.

— Я не помню, — повторил он. — Я не помню, что случилось. Помню только, как плыл на большом корабле, там познакомился с девушкой, её звали Роза…потом…судно начало тонуть, мы с ней оказались в ледяной воде... спасательных шлюпок на всех не хватало…Нам удалось найти сорванную деревянную дверь, вдвоём мы не могли поместиться на ней, поэтому я помог на неё взобраться ей, а сам всё это время был рядом в воде, держась за край. Было очень холодно…вопли барахтающихся в ледяной воде людей и практически призрачная надежда, что нас спасут… Последнее, что я помню, как просил Розу пообещать мне не сдаваться и выжить. Я хорошо помню, как холод начал коченеть мои суставы, я не чувствовал под водой тела, постепенно наваливалась сонливость, мне казалось, если я ненадолго закрою глаза, не будет ничего страшного, в случае чего Роза разбудит меня, ведь наши руки были крепко переплетены с нею...это всё что я сейчас помню…

— Это пройдёт, — сказала Элена, подходя и поправляя одеяло у него на плечах. — Или не пройдёт. Ты должен дать себе время. Ты был между жизнью и смертью. Такое не забывается быстро.

— Она наверняка думает, что я умер… — воскликнул Джек, и в голосе его впервые за всё время появилась боль. — Она наверняка думает, что я умер…

Элена прижала его голову к своей груди, как ребёнка, и закачала.

— Тогда она плачет, — сказала она. — Но ты не можешь её утешить, если сам ещё не встал на ноги. Сначала поправляйся. А потом — будем думать. Идти далеко, если не знаешь, куда. Май выдался жарким, как никогда. Джек учился ходить заново. Первые попытки были жалкими. Он вставал, держась за стену, делал шаг — и ноги подкашивались, отправляя его на земляной пол. Элена охала, помогала подняться, но не уговаривала лежать.

— Мышцы забыли, как работать, — говорила она. — Ты не ходил почти месяц. Им нужно вспомнить.

Он упрямо продолжал. С каждым днём — на шаг больше. От хижины до пальмы, от пальмы до берега. В конце мая он смог дойти до воды, опираясь на деревянный костыль, что смастерил для него Карлос. Берег был полосой белого песка, окаймлённой кокосовыми пальмами. Море лежало перед ним — бирюзовое, прозрачное, обманчиво ласковое. Джек стоял на том месте, где песок становился влажным, и смотрел на волны. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы сжались в кулаки. Он боялся воды. Не той, которую можно выпить или умыться, а той, бескрайней, солёной, живой. Она была везде. Она дышала, шевелилась, шептала. Она звала его обратно.

— Не подходи близко, — услышал он голос Карлоса. Старик стоял за его спиной. — Время ещё не пришло.

— Я боюсь, — признался Джек.

— Бояться — не стыдно. Стыдно не пытаться перестать бояться.

Он подошёл и опустился на песок рядом. Старик был в простых холщовых штанах и рубашке без рукавов, на ногах — сандалии из старой покрышки. Его лицо было тёмным от загара, на плечах выгоревшие волосы светились серебром.

— Сядь, — сказал он. — Посмотри на воду. Не отводи глаз.

Джек сел. Волны накатывали на песок, оставляя пену, которая тут же исчезала. Море было красивым. Слишком красивым для того, чтобы быть опасным. Старик достал из кармана фляжку, открутил крышку и протянул Джеку.

— Пей.

Джек сделал глоток. Это был ром — тёмный, жгучий, с привкусом карамели и древесины. Обжёг горло, и на секунду показалось, что тепло идёт не от солнечных лучей, а изнутри.

— Хорошо, — сказал он, возвращая фляжку.

— Это не покупной, — усмехнулся Карлос. — Сосед Эстебан делает сам. Говорит, по старинному рецепту его прадеда, который был контрабандистом. На самом деле он просто смешивает патоку с водой и ждёт месяц. Но выходит терпимо.

Они сидели молча. Море шумело. Пальмы шелестели.

— Расскажи мне про Висконсин, — сказал Карлос. — Я никогда не был в Америке. Только в Пуэрто-Рико и на Гаити. А Висконсин — это где?

— На севере, — сказал Джек. — Там бывает холодно…очень холодно. Там есть озёра — много озёр, они огромные, как море, но вода в них пресная. И леса…И снег зимой, по колено…

— Снег, — старик покачал головой. — Я видел снег один раз, когда ходил в Бостон на торговом судне. Он лежал на земле белый, как соль. А на вкус — никакой. Просто холодная вода.

— На вкус — никакой, — согласился Джек. — Но он красивый. Особенно когда утром солнце попадает на свежий снег. Искрится.

— У нас тоже искрится, — сказал Карлос, кивнув на воду. — Море искрится. Особенно ночью, когда луна полная. Серебро, а не вода.

— Я не знаю, что красивее, — признался Джек. — Я привык к снегу. А к морю… я ещё не привык.

— Привыкнешь. Или не привыкнешь. Море не спрашивает.

Джек понемногу поправлялся и начал помогать по хозяйству. Сначала — самое простое: чинить сети. Карлос показал ему, как вязать узлы, чтобы они не развязывались даже под весом крупной рыбы. Руки не слушались — пальцы ещё болели, кожа на них была розовой и тонкой, как на новорождённом. Но Джек упрямо сидел по вечерам у очага и плёл, плёл, плёл.

— Торопишься, — заметил однажды Карлос. — Узел не любит спешки. Если затянешь слишком сильно — порвётся. Если слишком слабо — развяжется. Нужно чувство.

— Откуда оно берётся?

— Из практики. Из медленности. Из того, что ты делаешь одно и то же снова и снова, пока не начнёшь делать правильно.

Джек кивнул. Он понимал это. В его прошлой жизни — той, что была до холодной воды — он был художником. И рисование было таким же: не торопись, чувствуй линию, дыши. Он вспомнил, как рисовал Розу…ту самую, с огромными глазами. Он сидел на диване в какой-то роскошной каюте, а она лежала перед ним в кресле, обнажённая, но не пошлая. Свет падал из окна, и её рыжие волосы горели медью, а на шее переливался огромный, голубой бриллиант в форме сердца…Такой же голубой, как тот свет, что он увидел на дне океана…

— Роза, — прошептал он и замер.

Карлос поднял голову.

— Что?

— Я вспомнил. Как мы познакомились. Я рисовал её. Она была… она была из богатой семьи. А я — бродяга. Мы не должны были даже разговаривать.— Но разговаривали, а до того я спас её от… от чего-то. Не помню от чего. Она кажется хотела прыгнуть с корабля в воду. Я сказал ей тогда: “Если ты прыгнешь, я прыгну следом за тобой”. Глупо, наверное…

— Не глупо, — возразил Карлос. — Иногда глупость — это единственное, что работает. Моя жена Элена могла бы выйти замуж за богатого лавочника на материке, но выбрала меня — нищего рыбака с дырявой лодкой. Это была глупость. Сорок лет вместе, и я всё ещё благодарен ей за ту глупость.

Джек улыбнулся. Улыбка вышла кривой — лицо ещё не до конца отошло от обморожения, кожа на скулах стягивалась, когда он менял выражение.

— Так ты говоришь она всё это время была на деревянной двери?— Спросил Карлос.— Значит, она могла выжить. Если она была не с тобой в воде.

— Да, в воде был только я, а она на двери, я думаю это должно было помочь ей не замёрзнуть, — неуверенно произнёс Джек. — Она была рядом. Я помню её лицо. Мы говорили… о чём-то. Она сказала, что не сдастся. Что будет жить. А потом… потом я не помню…

— Ты думаешь она жива?

— Не знаю. — Джек провёл ладонью по лицу. — Я хочу верить, что да. Но не знаю...

Карлос налил ему рома.

— Вера — это не знание. Вера — это когда не знаешь, но всё равно идёшь вперёд. Если ты веришь, что она жива, — иди к ней. Когда поправишься.

— Я поправлюсь, — сказал Джек. — Я обязательно поправлюсь, только вот, где искать того о ком ты ничего не знаешь…

В июле жара стала невыносимой. Джек теперь работал почти наравне с Карлосом. Вставал в четыре утра, когда небо ещё было чёрным, а звёзды горели так ярко, что, казалось, их можно достать рукой. Шёл к лодке — старой, много раз латаной, но крепкой. Помогал закидывать сети. Грёб к тем местам, где Карлос говорил есть много рыбы. Лодка была деревянной, тяжёлой, пахла дёгтем и рыбой. Вёсла скрипели в уключинах. Вода была чёрной — такой же чёрной, как в его снах. Но теперь, днём, при свете занимающегося солнца, он мог на неё смотреть.

— Твоя Роза была богатой, — сказал Карлос, когда они гребли в тишине. — Ты говорил, аристократка.

— Да. Её мать хотела, чтобы она вышла замуж за богатого фабриканта. Как же его звали? Кажется Кэл…Да, точно— Кэл Хокли. Я его ненавидел.

— За что?

— За то, что он смотрел на неё, как на вещь. Как на дорогую вещь, которую можно купить и положить в сейф.

— А как смотрел на неё ты?

Джек задумался.

— Как на человека, который был важнее всего на свете. Даже важнее моего собственного дыхания.

— Хорошие слова, — сказал Карлос. — Но слова — это только слова. Важно, что ты делал.

— Я сделал всё, что смог. — Джек замолчал, потом добавил: — Но, наверное, недостаточно. Раз я здесь, а она неизвестно где.

— Не кори себя. Море забирает не тех, кто мало сделал. Оно забирает тех, кому пришло время. А тебе — оно не пришло.

Они вытащили сеть. В ней билась крупная и средних размеров рыба — серебристая, с синеватым отливом. Джек помог вытряхнуть всё в лодку.

— Завтра отнесём на рынок в соседнюю деревню, — сказал Карлос. — Дон Эстебан даст за неё хорошую цену.

— Эстебан — это тот, кто делает ром?

— Тот самый. И ещё кое-что. Контрабанда, но ты не спрашивай. Чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь.

Джек усмехнулся. Его сны стали не такими страшными. Вода. Холод. Голубой свет. Женские глаза. И звук — тонкий, пронзительный, похожий на свисток.

Он просыпался в поту и долго сидел на пороге хижины, глядя на море. Оно было спокойным, но не давало ответов.

В августе однажды Джек впервые попросил бумагу.

— Зачем? — удивилась Элена. — Ты умеешь писать?

— Немного. Но мне нужно нарисовать…

Она дала ему кусок серой обёрточной бумаги — единственный, какой нашёлся в хижине. Джек отточил ножом уголёк из очага, сел у двери, где было больше света, и начал водить по бумаге. Сначала выходило плохо. Пальцы отвыкли, линии дрожали. Но постепенно память тела вернулась — как возвращалась к мышцам способность ходить. Уголёк заскользил увереннее. Он рисовал не глядя. Просто позволял руке вспоминать. Через час на серой бумаге появилось лицо. Глаза, нос, губы, волосы, уложенные в сложную причёску. Серьги в ушах. Тонкая шея.

— Красивая, — сказала Элена, заглядывая ему через плечо. — Это Роза?

— Да.

— Ты хорошо её помнишь.

— Я не помню некоторых подробностей, но её лицо запомнилось очень отчётливо... — Джек провёл пальцем по рисунку, стирая лишнюю сажу. Потом повесил рисунок на стену хижины, рядом со своим гамаком. И каждый вечер, перед сном, смотрел на него пытаясь вспомнить. Иногда приходили обрывки: смех, музыка, красное платье. Но стоило ему приблизиться к тому моменту — к воде, к холоду, — как память обрывалась, оставляя только боль в груди и пустоту в голове. В сентябре Карлос привёз газеты. Это случилось в начале месяца. Эстебан, контрабандист, навестил остров на своей шхуне “Сан-Мигель” привёз мешки с мукой, сахар, соль, табак и пачку старых газет из Сан-Хуана. Карлос взял их, чтобы было во что заворачивать рыбу, и случайно наткнулся на заголовок, на первой странице одной из них. Он не умел читать по-английски, но без перевода понял английское слово: “Титаник" и апрель, 1912 года. Какие были выделены большим, жирным шрифтом вместе с другими буквами каких он не знал.

— Смотри, — сказал он, протягивая газету Джеку. — Здесь написано, что-то про большой корабль. Ты понимаешь?

Джек взял газету. Руки дрожали. На первой странице, крупными буквами, было напечатано: "Вероятно, более 1200 человек погибли при гибели гигантского парохода "Титаник”—ниже шёл текст, что в результате столкновения его с айсбергом, корабль затонул и много людей погибло. Он читал и не верил своим глазам. Вот оно название корабля какое он не мог вспомнить —"Титаник”. Судно, на котором они плыли и которое должно было доставить их в Нью-Йорк.

— Это тот самый, — сказал он дрогнувшим голосом. — Тот, на котором я был.

— Ты уверен в этом? — переспросил Карлос.

— Да. — Джек опустился на скамью. — Он ударился об айсберг. В середине апреля.

— То есть получается ты сумел, каким-то неведомым способом преодолеть практически 1,400 миль и попал сюда? Как это возможно?

— Я не знаю, — пожал плечами Джек.— Но ты сам видел обморожения на моей коже, так что я ничего не придумал.

— Ты не просто выживший, — сказал Карлос. — Ты тот, кого море отдало. Это разные вещи.

Джек пробежал глазами статью. Список спасённых был на пятой странице, мелким шрифтом. Он водил пальцем по строчкам, и сердце стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит. Пассажиры первого класса. Пассажиры второго класса. Пассажиры третьего класса. Женщины и дети в первую очередь. Он искал её имя. Роза Дьюитт Бьюкейтер…Но газета была старой, трёхмесячной давности, и списки были неполными. Вместо имён — только цифры: столько-то спасено, столько-то погибло, многие не опознаны. Розы в списке не было. Или была, но он пропустил. Или её не внесли. Или она не выжила.

— Я не знаю, — сказал он, откладывая газету. — Я не знаю, жива она или нет.

— Тогда верь, — повторил Карлос. — Верь в то, что она жива. Другого у тебя всё равно нет.

Джек вышел из хижины. Море было спокойным, золотым в лучах заходящего солнца. Он смотрел на него и думал о том, что где-то там, за горизонтом, есть Нью-Йорк. И в Нью-Йорке, возможно, есть она. Он не знал, как её найти. У него не было денег, не было документов, не было даже направления, где её искать. Он заставил себя успокоиться. Сначала — полностью поправиться. Потом — заработать на билет. Потом — отправиться на поиски. А до тех пор — жить. Как учила его Элена. Один день за раз. Он повернулся и пошёл в хижину, где на стене висело нарисованное углём лицо женщины, которую он любил. И которую, быть может, больше никогда не увидит.

Глава 7. Цена свободы

Октябрь 1913 года пришёл в Нижний Ист-Сайд холодным, сырым и беспощадным. Роза Доусон просыпалась теперь раньше, чем год назад. Не в пять тридцать, а в пять — потому что нужно было поймать свет, тот самый особый утренний свет, который она научилась ловить и беречь, как художник бережёт последний тюбик хорошей краски, приходил именно в этот час. Он вливался в её комнату сквозь грязноватое стекло — рассеянный, серебристо-розовый, какой бывает только в начале октября, когда небо ещё не решило, быть ли ему ясным или затянуться тучами. Именно в этом свете её акварели выходили лучше всего. Тени ложились мягко, контуры не резали глаз, а сами цвета — и без того не богатые, потому что краски она покупала самые дешёвые, в крошечном магазинчике на Канал-стрит, хозяин которого был добр и иногда давал ей в долг, — казались глубже и насыщеннее. Она вставала, нкидывала на плечи шерстяную шаль — ту самую, что подарила ей миссис Левин на прошлое Рождество, — и садилась к столу. Стол был маленьким, колченогим, накрытым куском старой клеёнки. На нём умещалось всё её хозяйство: жестяная кружка с кистями, три блюдечка, которые служили палитрой, стакан с водой, который приходилось менять по три раза за утро, и стопка бумаги. Бумага была разной — иногда нормальная акварельная, купленная на сэкономленные деньги, иногда просто плотная упаковочная, которую она выпрашивала у бакалейщика на углу. Разница была видна, конечно. На упаковочной бумаге краска растекалась иначе, хуже слушалась, норовила уйти в стороны. Но Роза научилась работать с этим — подстраиваться, находить в недостатке своё. Иногда упаковочная бумага давала такие случайные разводы, такие неожиданные переходы, которых она никогда не добилась бы намеренно. Она называла это про себя “счастливыми ошибками”. Рисовала она быстро, пока свет держался. Потом — завтрак. Овсянка на воде, стакан чая. Иногда, если повезло на рынке накануне, — хлеб с маслом. Это была роскошь, которую она позволяла себе не чаще двух раз в неделю. Потом — дела. Дела у Розы Доусон теперь были другими, чем год назад, и это было одновременно поводом для гордости и источником постоянной, тихой, зудящей тревоги. Она больше не работала в швейной мастерской. После того как мистер Абрамович взял её рисунки в галерею и несколько из них действительно продались, она решилась на шаг, который по меркам Нижнего Ист-Сайда граничил с безрассудством: уволилась и перешла на вольные хлеба. “Вольные хлеба” — это, конечно, было громко сказано. Скорее — вольный голод с редкими просветами. Но Роза держалась за этот выбор обеими руками, потому что впервые в жизни, настоящей жизни — не той, прежней, где всё было расписано заранее, — она делала то, что хотела. Схема её существования к осени тринадцатого года устоялась и выглядела следующим образом: утром — рисунки ( она рисовала от рассвета до восьми, иногда до девяти, пока свет позволял), потом — поход к Абрамовичу. Галерея располагалась примерно в полутора милях от её тенемента. Роза ходила пешком — экономила. Галерея занимала первый этаж старого здания, бывшую аптеку, и сохранила что-то от своего прошлого назначения: длинный прилавок вдоль одной стены, узкие высокие окна, запах старого дерева и льняного масла. Абрамович развесил работы так, как умел только он: не по школам и стилям, а по какому-то своему, одному ему понятному принципу — “по настроению”, как он сам говорил. Портрет чопорной старухи висел рядом с акварелью, изображавшей уличного фокусника. Пейзаж ночного порта соседствовал с детским рисунком, который он купил у какого-то мальчишки за пять центов. Роза поначалу думала, что это хаос. Потом поняла, что это — система. Люди останавливались перед такими странными соседствами, начинали разглядывать, задерживались дольше, чем планировали, и — иногда — покупали. В галерее висело сейчас пять её работ.

Одна — вид из окна её комнаты на рассвете. Крыши тенементов, трубы, пожарные лестницы и узкая полоска неба, в которой угадывался первый свет. Абрамович сказал, что это лучшая картина, которую она нарисовала, и повесил на самом видном месте. Роза сама не понимала, почему получилось именно так — она рисовала второпях, в плохом настроении, после ночи, когда снилась чёрная вода, и рука сама водила кистью, почти без участия разума. Может, поэтому и вышло так жизненно.

Вторая — портрет соседской девочки Анны, дочери польской семьи с четвёртого этажа. Анне было лет восемь, у неё были косички, большие серьёзные глаза и привычка жевать кончик косы, когда думала. Роза рисовала её три раза, пока не добилась того выражения, какого хотела: не детской беззаботности — её в Нижнем Ист-Сайде почти не водилось — а этой самой серьёзности, этого раннего, не по возрасту трезвого взгляда на мир.

Третья — ночной двор. Единственный фонарь, лужа после дождя, в которой отражается небо. Силуэт кошки на заборе.

Четвёртая — рынок на Хестер-стрит в воскресное утро. Это была самая сложная из всего, что она делала: много людей, много движения, много цвета. Она не могла, конечно, рисовать там прямо на улице — мешали толпа и суета. Но у неё была хорошая память на лица и детали, и она рисовала по памяти, вечером того же дня, пока картинка ещё стояла перед глазами живой. Абрамович долго молчал, когда она принесла эту работу. Потом сказал только: “Хестер-стрит я узнал сразу”. И взял её тоже.

Пятая — это была картина с Джеком.

Это был самый большой из его портретов. Она окончила рисовать его в сентябре, до этого долго, тщательно, не торопясь подбирала цвета к мазкам, чтобы портрет получился максимально реалистично. Она рисовала его по памяти — как всегда. Джек стоял на носу корабля, чуть обернувшись, с лёгкой улыбкой, которую Роза помнила в мельчайших подробностях: чуть приподнятый левый уголок рта, прищур, отчего казалось, будто он всё время смотрит на солнце. Ветер трепал его волосы. За его спиной угадывались горизонт и небо — не угрюмые, не апрельские, а яркие, живые, обещающие.

Абрамович смотрел на этот портрет долго.

— Вы его любили, — сказал он. Не спросил — сказал.

— Да, — ответила Роза.

— Он умер?

Она помолчала секунду.

— Да.

— Тогда понятно, почему он такой живой. — Абрамович поправил очки. — Мёртвых помнят иначе, чем живых. Живых забывают понемногу, со временем. Мёртвых — помнят навсегда, и они в памяти становятся лучше, чем были. Иногда — лучше, чем могли бы быть. Это несправедливо, но так устроена любовь. Роза ничего не ответила. Она не была уверена, что Абрамович прав. Джек в её памяти не стал лучше, чем был. Он остался таким же — живым, настоящим, иногда смешным, иногда упрямым. Она помнила, как он рисовал — сосредоточенно, закусив губу, забывая обо всём вокруг. Он не был в её памяти ни святым, ни легендой. Он был просто тем, кто сумел разбудить настоящие её чувства… И именно это было больнее всего. Портрет Абрамович повесил. И именно возле него люди останавливались чаще всего.

— Кто это? — спрашивали иногда.

— Человек, которого любила художница, — отвечал Абрамович с такой безмятежностью, будто это была самая обычная подпись к картине.

Деньги— вот о чём думала Роза большую часть своего времени, которое не занимало рисование. К осени тринадцатого года её доходы выглядели примерно так: за каждую проданную работу Абрамович отдавал ей половину цены. Маленькие рисунки уходили за доллар-полтора. “Хестер-стрит”он продал за три доллара. Портрет Джека висел и не продавался — Абрамович говорил, что за него нужно просить не меньше пяти, а это было много. Кроме галереи, у неё был хозяин лавки на Малберри-стрит, который брал её маленькие работы на продажу. Там цены были ниже — двадцать пять, тридцать центов за штуку. Зато оборот был живее: лавку посещали люди самые разные, и маленькие уличные сценки, и детские портреты брали охотно.

Итого в лучший месяц она зарабатывала около четырёх-пяти долларов. В плохой — полтора, а то и меньше. Рента — три доллара в неделю. Двенадцать в месяц.

Еда — при самой жёсткой экономии — ещё около трёх. Краски, бумага, кисти — непредсказуемо, но в среднем доллар-полтора. Итого только на самое необходимое — примерно шестнадцать долларов в месяц. А она зарабатывала пять. Разницу покрывала небольшая, всегда непредсказуемая, работа в самой галерее. Абрамович иногда брал её помочь — разобрать новые поступления, перевесить работы, поговорить с посетителями. Он платил за это от случая к случаю, по справедливости — когда было что платить. Иногда это были полтора доллара, иногда — просто ужин, который его жена, тихая молчаливая женщина по имени Циля, оставляла на плите в задней комнате. Роза ела этот ужин — суп, хлеб, иногда кусок отварной курицы — с такой признательностью, что Циля смотрела на неё с мягкой, немного грустной улыбкой и иногда заворачивала что-нибудь с собой. Но этого всё равно не хватало, чтобы свести концы с концами. В самые тяжёлые месяцы Роза занимала у Марии. Мария никогда не отказывала, хотя сама жила ненамного лучше. “Отдашь, когда продастся” — говорила она и махала рукой. Роза отдавала. Всегда. Это было для неё принципиально — отдавать. Долг давил на неё тяжелее, чем холод и голод вместе взятые. По прежнему, время от времени она думала о “Сердце океана”. Камень лежал там же у неё под матрасом, в носовом платке, завёрнутый в ещё один кусок ткани. Она доставала его редко — только ночью, в самые тёмные минуты своей жизни. Лежала и смотрела на него при свете луны, которая в ясные ночи добиралась и до её четвёртого этажа. Голубые грани блестели. Цену этого камня — она примерно понимала — она была такой, что Роза не смогла бы потратить её за всю оставшуюся жизнь, даже живя в роскоши. И одновременно он был абсолютно бесполезен. Принести его к ювелиру — значит начать разворачивать нитку, которая в конце приведёт к Кэлу. Она не хотела этого. Она не могла этого. “Сердце океана” было её тайной, её якорем, последним узлом, связывающим с прошлым, и трогать его она не собиралась. По ночам, когда не спалось — а не спалось ей часто, — она разговаривала с портретом Джека на стене.

— Сегодня продали “Двор”, — сообщала она шёпотом. — Доллар двадцать пять. Я купила масло и хлеб. Это был хороший день.

Или:

— Сегодня плохо. Мария говорит, что в их мастерской уволили троих девушек. На их место взяли других, те, что согласны на меньшую оплату труда. Я думала об этом весь день. Мне повезло, что я ушла оттуда сама. Или не повезло — не знаю ещё.

Или просто:

— Джек. Я очень устала…

Портрет молчал. Но Роза давно привыкла к этому молчанию. Оно не было пустым. Оно было тем же самым, что тишина в мастерской, когда все машинки вдруг останавливаются — не пустота, а пауза, в которой можно наконец услышать собственное дыхание. Господин Феликс Краузе появился в галерее Абрамовича в первых числах октября. Роза не знала его — прежде никогда не видела. Он пришёл в пятницу, во второй половине дня, когда в галерее почти никого не было: только старик Герман, который заходил каждую пятницу посмотреть на морские пейзажи и никогда ничего не покупал, и молодая пара — явно недавно приехавшие, судя по одежде, — которые долго стояли перед одной небольшой картиной с видом парка и наконец ушли, так ничего и не решившись купить. Краузе вошёл уверенно, как человек, привыкший входить в двери и не задумываться, открыты ли они для него. Роза в тот день помогала Абрамовичу — разбирала папку с новыми работами одного художника из Бруклина, молодого поляка по фамилии Войцик, которого старик собирался взять на пробу. Роза сидела на низком стуле в углу, держа рисунки на коленях. Краузе прошёлся по галерее, не торопясь, останавливаясь то у одной работы, то у другой. Роза почти не смотрела на него — только краем глаза, как привыкла смотреть за людьми, чтобы потом нарисовать по памяти. Потом он остановился напротив портрета Джека. Стоял долго. Минуты три, может быть, больше.

— Это чья работа? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Моя, — ответила Роза. Голос вышел ровным, спокойным. Она не вставала.

Краузе обернулся. Посмотрел на неё — долго, внимательно, так смотрят не на человека, а на картину: оценивая, соображая. Ему было лет сорок пять — сорок семь. Высокий, плотный, в хорошем пальто из тёмно-серого сукна. Лицо широкое, с тяжёлой нижней челюстью, которую несколько смягчали неожиданно светлые, почти прозрачные серые глаза. Волосы тронуты сединой на висках. Ухоженные руки. Трость с серебряным набалдашником, которую он держал скорее для солидности, чем по необходимости.

— Вы художница, — сказал он. Тоже не спросил — сказал.

— Пытаюсь ею быть, — ответила Роза.

— Это портрет с натуры?

— Нет. По памяти.

— Он умер?

Роза поставила папку с рисунками Войцика на пол.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что живых так не рисуют. — Краузе снова посмотрел на портрет. — Живых рисуют, стараясь поймать момент. Тут другое. Тут видно, было желание— сохранить. Это чувствуется.

Роза ничего не ответила. Это был, пожалуй, самый точный разбор её работы из всех, что она слышала, — включая сдержанные похвалы Абрамовича. И именно поэтому он ей не понравился. Что-то в том, как этот человек смотрел — сначала на портрет, потом на неё — вызывало у неё лёгкое, необъяснимое беспокойство. Не страх. Просто беспокойство. Как когда чувствуешь сквозняк, но не понимаешь, откуда он идёт.

— Меня зовут Феликс Краузе, — сказал он, подходя ближе. — Я занимаюсь торговлей — импорт, экспорт. Немного — коллекционирую. Немного — помогаю художникам, которых считаю достойными.

— Роза Доусон, — сказала Роза.

— Я знаю. Абрамович рассказывал. — Краузе посмотрел на её руки, лежащие на коленях. Роза заметила этот взгляд и почему-то убрала руки. — У вас ещё есть работы? Кроме тех, что висят здесь?

— Есть.

— Я хотел бы посмотреть.

— Это можно устроить через господина Абрамовича.

Краузе чуть улыбнулся — уголком рта, едва заметно. Улыбка была вежливой, но в ней читалось что-то, что Роза не сразу смогла определить. Снисхождение? Нет. Скорее — терпение человека, который привык получать то, чего хочет, и при этом не торопился.

— Конечно, — согласился он легко. — Через Абрамовича.

Он ещё немного постоял, купил одну небольшую работу — не её, а морской пейзаж другого автора — и ушёл. Роза смотрела ему вслед и не могла понять, почему этот визит оставил у неё на душе что-то похожее на остаточный привкус чего-то слишком сладкого.

Глава 8. Непристойное предложение

Абрамович за ужином — ( он иногда приглашал Розу к столу, когда она задерживалась до вечера), — сказал о Краузе несколько слов.

— Богатый человек, — сообщил он, намазывая масло на хлеб с той аккуратностью, которая говорит о человеке, пережившем голодные времена. — Сам из Гамбурга, двадцать лет в Нью-Йорке. Торгует тканями и ещё кое-чем. Коллекционирует картины известных и не очень художников, имеет намётанный глаз на, то что сейчас можно купить задёшево, а через несколько лет продать по двойной цене. Несколько домов имеет. Жена умерла пять лет назад. Детей нет.

— Он раньше приходил к вам?

— Раза три. Купил пару вещей. Серьёзный покупатель — платит, не торгуется.

— Он спрашивал обо мне?

Абрамович взял кружку с чаем. Чуть помолчал — ровно столько, чтобы Роза поняла: вопрос не застал его врасплох.

— Немного. Спросил, кто рисует портрет молодого человека. Я сказал — вы. Спросил, давно ли вы работаете. Я сказал — второй год. Больше ничего.

— Он хочет посмотреть мои работы.

— Я слышал. — Абрамович помолчал. — Краузе — человек с деньгами и вкусом. Это редкое сочетание. Если он захочет купить несколько ваших работ, это будет хорошо.

— Да, — сказала Роза. — Конечно.

Больше они об этом не говорили. Циля принесла ещё хлеб, разговор перешёл на другое, и Роза ушла домой в девятом часу, прошагав полтора мили по тёмным улицам, мимо фонарей, мимо шумных таверн. Дома она зажгла керосиновую лампу, поела хлеба с остатками картофельного супа, который с утра стоял на плите, и легла. За окном шумел ветер. Где-то хлопала незакрытая ставня. Сосед снизу кашлял — долго, надрывно, с тем характерным свистом, который Роза научилась узнавать и который пугал её: так кашляют, когда в лёгких уже поселилось что-то нехорошее. Она закрыла глаза и постаралась думать о завтрашнем рисунке — о том, как ляжет свет, какой угол выбрать, что оставить, а что убрать. Это помогало засыпать. Мысли о красках и линиях были мирными, предсказуемыми. Они не уходили в черноту. Почти не уходили. Краузе появился снова через неделю. На этот раз он пришёл специально к ней — предварительно договорившись с Абрамовичем, как и было условлено. В пятницу, в три часа дня. Роза принесла в галерею папку с последними своими работами — двенадцать листов, разных по размеру и сюжету. Краузе смотрел молча, неторопливо. Перекладывал листы бережно, придерживая за края, что само по себе говорило о привычке обращаться с бумагой правильно. Роза стояла чуть в стороне и наблюдала за его лицом — профессиональная привычка, которую она приобрела ещё в первые месяцы, когда поняла, что лица людей рядом с её работами сами по себе достойны быть рисунком. Его лицо не выдавало многого. Хорошо тренированное лицо человека, который вёл дела и умел не показывать, что именно его интересует. Но пару раз — у рисунка с рассветом над Ист-Ривер, и ещё раз у небольшого портрета миссис Левин — что-то в его глазах изменилось. Самую малость. Роза это заметила и мысленно отметила.

— Сколько? — спросил он наконец, подняв взгляд.

— Это нужно обсуждать с господином Абрамовичем, — сказала она ровно. — Я продаю через него.

— Я понимаю. Я спрашиваю приблизительно — чтобы понять порядок цен.

— Небольшие работы — от доллара до двух. Портрет Джека — пять.

— Портрет Джека, — повторил он. — Это имя молодого человека?

— Да.

— Хорошее имя. — Краузе снова посмотрел на портрет на стене. — Я куплю его.

Роза сдержала первый импульс — сказать “нет”. Она не совсем понимала, откуда берётся это “нет”, и именно поэтому не сказала его вслух. Что она скажет Абрамовичу? Что не хочет продавать портрет этому конкретному человеку? Почему? У неё не было разумного ответа.

— Хорошо, — сказала она.

Краузе купил портрет Джека и ещё три небольшие работы — пейзаж, двор и портрет Анны. Заплатил без торга, как и говорил Абрамович. Роза получила свою половину — четыре доллара. Это были деньги за несколько недель работы в мастерской. Уходя, Краузе остановился в дверях.

— Мисс Доусон, — сказал он, — я хотел бы пригласить вас на обед. В следующую среду, если вы свободны. Я знаю приличное место в Мидтауне. Я хотел бы поговорить с вами о вашей работе.

Роза смотрела на него спокойно.

— Я ценю приглашение, — сказала она. — Но обычно я предпочитаю разговоры о работе здесь. В галерее.

Краузе кивнул — без малейшей обиды, словно принял это как ещё одно условие переговоров.

— Как вам будет угодно, — сказал он. — Тогда — может быть, в следующий раз.

И вышел. В ноябре похолодало. Роза смогла позволить себе купить уголь — на деньги от продажи своих рисунков и особенно портрета Джека. Последнее она осознала только вечером, когда огонь в маленькой печке загудел и по комнате пошло тепло. Она сидела у огня и думала об этом — о том, что тепло в её комнате этой зимой куплено на деньги от портрета человека, чья смерть в холодной воде она помнила каждую ночь. Это было странно. Не горько, не страшно. Просто странно. Как будто он помогал ей — из-за горизонта, из темноты. Она прижала ладони к горячим бокам печки и закрыла глаза.

— Спасибо, Джек, — прошептала она. — Ты и тут нашёл способ позаботиться обо мне. Краузе пришёл в галерею ещё раз в конце ноября. На этот раз купил два небольших рисунка, поговорил с Абрамовичем о каких-то других художниках и, уходя, снова обратился к Розе — коротко, не задерживаясь:

— Я вижу, что вы работаете много. Ваши работы делаются лучше. Это редкость — когда молодой художник не останавливается на достигнутом.

— У меня нет оснований останавливаться, — ответила Роза.

Краузе едва заметно улыбнулся этому ответу. Взял шляпу, поклонился и вышел.

Абрамович, перекладывавший в это время книги за прилавком, посмотрел на Розу поверх очков.

— Он хороший человек, — сказал старик.

— Я не сомневаюсь, — сказала Роза.

— Но?..

— Я не сказала “но”.

— Ты не сказала, — согласился Абрамович. — Но оно было. Я слышу “но” даже, когда его не произносят. Сорок лет в торговле.

Роза промолчала. Абрамович больше не спрашивал. Декабрь принёс снег. Нижний Ист-Сайд под снегом выглядел почти красиво — на несколько часов, пока снег не успевал превратиться в грязную кашу под ногами сотен людей и колёсами повозок. Роза рисовала эти первые утренние часы снегопада с почти болезненной торопливостью, зная, что красота исчезнет скоро. Она делала набросок за наброском, едва успевая: вот пожарная лестница, покрытая ровным белым слоем. Вот силуэты прохожих в снегу — серые, размытые, как тени. Вот ребёнок, задравший голову и ловящий снежинки ртом. Несколько декабрьских рисунков ушли хорошо. Один — почти сразу, в первую же неделю. Это был тот самый, с ребёнком и снегом: Абрамович повесил его на видном месте и назвал “Первый снег”— её купила молодая женщина — подарок к Рождеству, объяснила она, смущённо улыбнувшись. Роза получила доллар семьдесят пять. Это было хорошо. И всё равно не хватало. Январь был самым плохим месяцем. Снег лежал повсюду, тяжёлый, грязный, сырой. Уголь кончился раньше, чем она рассчитывала, — пришлось экономить на еде, чтобы купить ещё. Рисовать в холодной комнате было трудно: руки мёрзли, краска плохо ложилась на бумагу, пальцы немели, и линии выходили неверными. Роза похудела за эту зиму ещё больше. Мария, встречая её на лестнице, смотрела с беспокойством:

— Ты совсем стала прозрачная, Роза. Ешь нормально?

— Ем, — отвечала Роза. Это была правда. Она ела. Просто немного.

— Приходи на ужин в воскресенье. Мама сделает пасту. Много.

Роза приходила. Ела пасту — больше, чем собиралась, — и чувствовала, как тело благодарно принимает эту нехитрую, горячую, щедрую еду. Итальянки умели кормить. В этом было что-то почти материнское — то, как Мария накладывала ей ещё, не спрашивая, и отводила взгляд, делая вид, что не замечает, как Роза ест. В феврале Краузе снова появился в галерее. На этот раз он пришёл не в пятницу, а во вторник — в час дня, когда посетителей обычно почти не было. Абрамовича не было в зале: он ушёл на склад за новыми рамами и оставил Розу одну. Она стояла у окна и перебирала собственные рисунки — выбирала, что принести для продажи.

Краузе вошёл. Снял шляпу. Огляделся.

— Рад видеть вас, мисс Доусон, — сказал он. — Господин Абрамович здесь?

— Он скоро вернётся. Подождите, если хотите.

Краузе прошёл по галерее — не спеша, как человек, которому некуда торопиться. Остановился у места, где прежде висел портрет Джека. Теперь там был другой рисунок — Роза сделала новый, поменьше, с тем же сюжетом, но иначе. Этот Джек был нарисован со спины — он стоял у воды и смотрел вдаль, только голова чуть повёрнута в профиль.

— Это тот же человек? — спросил Краузе.

— Да.

— Вы не перестаёте его рисовать.

— Нет.

— Вы очень привязаны к этому образу, — сказал он. Без осуждения, просто констатируя.

— Да.

Краузе повернулся к ней. Посмотрел прямо. Роза не отвела взгляда — она давно научилась этому: смотреть прямо, не опускать глаза, не отворачиваться. Это было одним из первых уроков, которые преподал ей Нижний Ист-Сайд.

— Мисс Доусон, — сказал Краузе, — я хочу сказать вам кое-что прямо. Я человек, который не любит ходить вокруг да около. В делах и в жизни.

— Я слушаю, — сказала Роза.

— Вы талантливая художница. По-настоящему талантливая — не в том смысле, в каком говорят всем, кто умеет рисовать лучше среднего. В том смысле, в каком это встречается раз в несколько лет, и то если повезёт. — Он помолчал. — И при этом вы живёте в таких условиях, в каких человек с вашими способностями жить не должен.

— Откуда вы знаете, в каких условиях я живу? — спросила Роза. Голос вышел ровным, но в нём что-то натянулось.

— Абрамович рассказывал — не из злого умысла, просто в разговоре. И я вижу это сам. — Краузе сделал небольшое движение рукой — не указывая, но как бы обозначая. — Вы приходите сюда пешком в любую погоду. Вы работаете на любой бумаге, которую можете достать. Вы не едите, как следует. Всё это вижу.

— Это моё дело, — сказала Роза.

— Да, — согласился Краузе немедленно. — Безусловно. Я не говорю это с упрёком. Я говорю это как человек, которому небезразлично.

Роза подождала. Она уже знала — не умом, а каким-то более глубоким, телесным знанием, — что дальше будет что-то, к чему она должна быть готова. Краузе был умным человеком. Он не торопился. Он выстраивал разговор, как выстраивают сделку — медленно, терпеливо, закладывая одно на другое.

— Я живу один, — сказал Краузе. — У меня есть дом на Пятой авеню. Большой, хорошо обставленный. Там много места. Там тепло и светло — именно так, как нужно для работы. — Он снова посмотрел на неё — прямо, без уклонения. — Я не предлагаю вам ничего неприличного. Я предлагаю вам жизнь, в которой вы сможете работать, не думая о том, хватит ли вам на уголь.

— Что вы предлагаете в обмен? — спросила Роза.

Краузе не смутился. Он ждал этого вопроса.

— Компанию. Ваше присутствие. Разговоры за ужином. — Пауза. — И то, что люди называют близостью. Я говорю прямо, потому что думаю, что вы это цените.

Роза смотрела на него. В галерее было тихо. Снег падал за окном — мелкий, почти невидимый. Где-то на улице кричал газетчик.

— Вы предлагаете мне стать вашей содержанкой, — сказала она. Не вопросом. Просто словами, которые называли вещи своими именами.

— Я предлагаю вам заботу и защиту, — ответил Краузе ровно. — В обмен на взаимность.

— Это называется содержанкой, — повторила Роза. — Независимо от того, как это формулируется.

— Называйте как хотите. Суть от этого не меняется.

— Суть меняется. — Роза отложила папку с рисунками. — Слово имеет значение. Особенно когда речь идёт о том, кем человек является.

Краузе смотрел на неё. В его глазах не было ни злости, ни смущения. Было — интерес. Живой, искренний. Будто она сказала что-то, что он не ожидал услышать, и это ему понравилось.

— Вы не боитесь говорить прямо, — сказал он.

— Я научилась, — ответила Роза. — За последние два года — научилась многому, чему меня не учили раньше. В том числе — называть вещи своими именами.

— И что же это такое — “своими именами”?

— То, что вы предлагаете, — это сделка. Моя свобода в обмен на тепло и еду. Я уже однажды была в такой сделке. Она называлась “помолвка” с человеком какой делал мне похожее на ваше предложение, но суть была та же. Я ушла из неё. — Роза взяла папку снова. — Я не вернусь в неё ни в каком другом виде. Краузе молчал несколько секунд. Потом кивнул — медленно, как человек, который принимает итог торгов, даже неудачных.

— Я слышу вас, мисс Доусон.

— Хорошо.

— Я не обижен, — добавил он. — И не собираюсь переставать покупать ваши работы. Это было бы мелко.

— Я рада, что вы так думаете, — сказала Роза. — Потому что мои работы хороши, и было бы жаль, если бы ваше решение о них зависело от моего.

Краузе снова улыбнулся — на этот раз чуть шире, чем раньше.

— Вы удивительная женщина, Роза Доусон, — сказал он. — Откуда вы взялись такой?

— Издалека, — ответила она. — Очень издалека.

В эту минуту из-за двери появился Абрамович с охапкой рам. Разговор закончился. Краузе перешёл к старику, они стали говорить о делах. Роза взяла свою папку и отошла к окну. За стеклом шёл снег. Она смотрела на него и чувствовала в груди что-то, что не сразу смогла назвать. Не торжество — это было бы слишком громко. Скорее — твёрдость. Та самая, которая копилась по капле с апрельской ночи тринадцатого года, прибавляя каждый раз, когда она не сдавалась. Не сдалась холодной воде. Не сдалась голоду и болезни. Не сдалась Кэлу — тогда, в порту, когда могла окликнуть его. И вот теперь — не сдалась этому. Сделка была невыгодной. Краузе предлагал тепло — настоящее, физическое, в красивом доме с хорошей едой и светлыми окнами для рисования. И она отказалась. Разумный человек мог бы сказать, что это глупость. Но Джек когда-то тоже сказал что-то глупое. “Если ты прыгнешь, я прыгну следом”. И именно это изменило всё.

Роза прижала папку к груди и смотрела на снег.

— Ты бы одобрил, — прошептала она едва слышно. — Правда ведь?

Снег шёл, не отвечая. Но молчание было хорошим. Тёплым. Своим. В марте у неё купили сразу четыре работы — две в галерее Абрамовича и две в лавке на Малберри-стрит. Это был самый удачный месяц за всё время. Она заплатила ренту, купила нормальной еды — мясо, овощи, свежий хлеб, — и новых красок. Хороших, не дешёвых. Первый раз за долгое время. Мария пришла в гости, принесла вино и сладкие пирожки, и они сидели на подоконнике вдвоём, болтая ногами в пустоту, как дети.

— Я горжусь тобой, — сказала Мария. — Ты знаешь это?

— Знаю, — ответила Роза. — И я горжусь тобой тоже.

— Мной не за что.

— За то, что ты была рядом. В самые плохие ночи. Это стоит очень многого.

Мария взяла её за руку. Они сидели так молча, пока внизу на улице не затеяли ссору двое мужчин и не пришлось закрыть окно. Весна пришла медленно — сначала просто капель, потом запах земли под тающим снегом, потом первая трава между камнями мостовой. Роза рисовала её — маленькую, упрямую, пробивающуюся сквозь всё, что мешало. Хотела назвать рисунок “Нижний Ист-Сайд”, но потом передумала и оставила просто “Апрель”. Вечером, перед сном, она смотрела на стену, где теперь висел новый портрет Джека — тот, что был со спины и в профиль, — думала о том, что прошло уже два года. Два года с той ночи, как она простилась с Джеком отпустив его тело в чёрную бездну океана.

— Я всё ещё здесь, — сказала она тихо. — И мне кажется, я понимаю теперь, что значит “жить”. Она выключила лампу и легла. В темноте за окном гудел весенний ветер с Ист-Ривер. Он не был холодным. Он пах чем-то новым — чем-то, у чего ещё не было имени, но что было, несомненно, настоящим, то что должно было принести перемены.

Глава 9. Потери мистера Хокли

Нью-Йорк, апрель — декабрь 1912 года.

Пароход “Карпатия” вошёл в порт Нью-Йорка вечером восемнадцатого апреля. Кэлвин Джеймс Хокли-младший стоял на палубе первого класса и смотрел на огни города с таким выражением лица, с каким смотрят на поле битвы после того, как сражение уже проиграно: не с болью, а с тем особым, оцепеневшим спокойствием, которое приходит, когда боль ещё не добралась до сознания, но тело уже знает, что случилось что-то непоправимое. Он был жив. Это было, пожалуй, единственным бесспорным фактом из всего, что произошло за последние двое суток. Он выжил — позорно, как он сам это про себя формулировал в те редкие минуты честности, на которые был способен. Он воспользовался моментом, увидев одиноко стоящего, плачущего ребёнка, на палубе, какого родители в суматохе потеряли, а может и сознательно оставили пытаясь спастись сами, с ним забрался в шлюпку, назвавшись его отцом. Он сидел в лодке, завернувшись в чужое одеяло, спасённый им ребёнок согретый теплом взрослого, уснул у него на руках и не слышал крики бултыхающихся в ледяной воде людей— сначала громкие, потом всё тише, потом совсем никакие. Хокли не смотрел в сторону этих криков. Он смотрел вперёд, в темноту, туда, где должен был быть горизонт. Кэл умел смотреть вперёд. Это было, наверное, его главным талантом. На “Карпатии”, он тут же сплавил ребёнка какой-то женщине с напускной грустью сообщив, что у этого ребёнка на его глазах погибли родители и он теперь сирота. После этого сразу потерял интерес к нему. После всех процедур оформления ему дали каюту — небольшую, не чета тем, к которым он привык на “Титанике”, но с кроватью и умывальником. Он лёг, не раздеваясь, и проспал почти сутки. Проснулся с головной болью и сухостью во рту, умылся, велел принести виски и выпил его медленно, глядя в иллюминатор на серую воду. Роза. Он думал о ней — но не так, как думают о человеке, которого любят и потеряли. Скорее так, как думают о деле, которое пошло не так, как планировалось. Роза была частью плана. Хорошей частью — красивой, с правильным происхождением, с матерью, которую легко было удержать в узде долгами. Роза была удобна. И теперь её не было. А ещё — ожерелье. Мысль об ожерелье пришла ещё на “Карпатии”, в первые же часы, и с тех пор не уходила. Она сидела где-то за виском, тихая и острая, как заноза. “Сердце океана” — сто двеннадцать карат, безупречный глубокий синий цвет, огранка, которой не было равных. К тому же согласно его истории, этот камень принадлежал, когда-то трём королям Франции. Людовик XIV носил его как символ власти. Людовик XV сделал его частью королевских регалий. Людовик XVI потерял его вместе с короной и головой. Кэл купил “Сердце океана", в марте 1912 года, в Париже через закрытую частную сделку у разорившегося французского аристократа виконта де Монфорза, за сто тысяч долларов. Он был последним представителем семьи, которая владела им почти век. Виконт продал фамильную драгоценность без торга. Ему нужны были деньги. А Кэл решив, что Роза ДеВитт Бьюкейтер будет его женой, хотел сделать ей предложение так, чтобы это запомнили все. Каждый получил то, что хотел. Камень был его инвестицией в брак, в положение, в определённый образ — богатого, щедрого, способного дать женщине то, чего она никогда не имела. И он сам же положил его в карман пальто, которое набросил на плечи Розе, взамен пиджака какой дал ей этот бродяга Джек. Машинально, второпях, в тот момент, когда “Титаник” уже шёл ко дну и нужно было думать о том, как спасти себя. И вспомнил об этом, только когда Роза проявив характер выпрыгнула из спускаемой шлюпки, чтобы воссоединиться с этим грязным оборванцем. Теперь, тот театральный жест с накидыванием ей на плечи своего пальто — казался ему чудовищной глупостью. Роза вероятнее всего утонула вместе с ожерельем. Сто тысяч долларов на дне Атлантического океана. Это была потеря, которую можно было перенести — он был достаточно богат для этого. Но сама мысль о ней жгла его с особой, иррациональной злостью, которую он не мог ни объяснить, ни унять. Руфь ДеВитт Бьюкейтер— мать Розы, как и положено потенциальной будущей тёще, спустилась с ним на пирс держа его под руку, со скорбным выражением на лице, так правильно и красиво, что Кэл на секунду поймал себя на мысли: она видно репетировала это выражение. Потом одёрнул себя. Женщина только что потеряла дочь. Единственную дочь.

— Кэлвин, — сказала она, когда они вышли за территорию порта.— Ты уверен, что Розы не было среди живых?

— Руфь, — сказал он и позволил ей взять его за руки. Её пальцы были холодными и сухими. — Я искал её. На “Карпатии”, в списках — везде. Её нет.

— Я знаю, — сказала Руфь тихо. — Я понимаю…Значит судьба такая…

Они постояли так секунду — двое людей, связанных несостоявшимся браком и общей утратой. Потом Кэл снова взял её под руку, и они пошли к экипажу. Руфь ДеВитт Бьюкейтер — урождённая Харпер, из старой филадельфийской семьи, которая к её сорока восьми годам растратила почти всё, что имела, — была женщиной умной, холодной и практичной за фасадом безупречных манер. Она любила Розу — по-своему, как любят вещь, в которую вложено много сил и которая должна была окупиться. Смерть дочери была для неё горем — но горем, осложнённым очень конкретными практическими соображениями. Роза была её билетом. Без Розы — и без состоявшегося брака с Хокли — Руфь оставалась с долгами, с домом в Филадельфии, заложенным трижды, и с пенсией, которой едва хватало на содержание одной приличной горничной. Кэл это понимал. И именно поэтому, несмотря на всё остальное, взял Руфь с собой.

— Вы поживёте у меня, — сказал он в экипаже. — Пока всё не уляжется. Вам не следует быть одной сейчас.

Руфь прижала к глазам платок.

— Вы очень добры, Кэлвин. Роза была бы рада знать, что вы...

— Не нужно, — перебил он — мягко, но твёрдо. — Не сейчас.

Руфь замолчала. Она умела молчать, когда нужно. Дом Кэла в Нью-Йорке стоял на Пятьдесят восьмой улице — пятиэтажный особняк постройки восьмидесятых, девятнадцатого века, с портиком и чугунными воротами, купленный ещё его отцом и переделанный им самим под собственный вкус: тёмное дерево, тяжёлые шторы, картины с охотничьими сценами и морскими видами. Прислуга — дворецкий Харрисон, повариха миссис Флетчер, горничная Нелли и двое слуг — были подобраны отцом ещё в одна тысяча восемьсот девяносто пятом году и с тех пор почти не менялись: Кэл не любил перемен в том, что работало исправно. Руфь заняла гостевую комнату на втором этаже — просторную, с видом на сад. Она распаковала вещи, повесила в гардероб свои чёрные платья и в первый же вечер спустилась к ужину с таким видом, словно прожила в этом доме всю жизнь. Кэл наблюдал за ней из-за стола и думал, что у неё замечательная способность обустраиваться в чужом пространстве, не оставляя ощущения вторжения. За ужином говорили немного. Кэл пил больше, чем ел.

— Вы должны отдохнуть, — сказала Руфь, глядя на него с тем выражением заботы, которое у неё никогда не было вполне искренним, но всегда было совершенным по форме. — Вы пережили страшное.

— Я в порядке, — сказал Кэл.

— Конечно. — Руфь промокнула губы салфеткой. — Завтра приедет преподобный Уоллес. Он хотел бы поговорить с вами о... о небольшой службе. В память о Розе. Я думаю, это было бы правильно.

— Устройте всё сами. Я доверяю вашему вкусу.

Руфь кивнула. Служба состоялась в следующую пятницу — небольшая, в приходской церкви. Пришло человек тридцать — знакомые семьи, несколько деловых партнёров Кэла, пара подруг Руфи. Говорили о Розе как о девушке доброй и красивой, обещавшей стать украшением общества. Кэл стоял в первом ряду с правильным выражением лица и думал о сталелитейном заводе в Питтсбурге, который нужно было проверить к концу месяца. Кэлвин Джеймс Хокли-младший был богат так, как бывают богаты люди, получившие деньги по наследству и сумевшие не только сохранить, но и приумножить их. Его отец, Кэлвин Хокли-старший, начал со сталелитейного производства в Пенсильвании — вовремя, удачно, в тот момент, когда страна строила железные дороги и стране была нужна сталь. К 1880 году у него было три завода, пакет акций в двух железнодорожных компаниях и особняк на Риттенхаус-сквер в Филадельфии. Кэл унаследовал всё это в двадцать три года, когда отец умер от инфаркта прямо за переговорным столом. Унаследовал и не растерял. Более того — расширил. К тридцати пяти, к моменту, когда он взошёл на борт “Титаника”, в его портфеле были: три сталелитейных завода в Пенсильвании и Огайо, пакет акций в “Пенсильвания Рейлроуд”, доля в двух угольных шахтах в Западной Вирджинии, несколько доходных домов в Нью-Йорке и Филадельфии, и контрольный пакет в небольшой страховой компании. Годовой доход с этого всего составлял около четырёхсот тысяч долларов — сумму, позволявшую жить так, как Кэл привык, и ещё откладывать. Он был умным деловым человеком. Не блестящим — блеска в нём не было никакого, — но основательным, терпеливым и жёстким там, где требовалась жёсткость. Он платил адвокатам, которые находили лазейки, и менеджерам, которые умели выжимать из рабочих максимум при минимуме затрат. Он не любил риск, но умел его просчитывать. И до весны двенадцатого года у него не было оснований считать, что что-то может пойти не так. Апрель 1912 года дал ему первые основания, когда он едва не погиб. Второе — показавшееся тогда самым незначительным — пришло в мае. Управляющий питтсбургского завода прислал телеграмму: рабочие требуют повышения зарплаты и сокращения рабочего дня с двенадцати часов до десяти. Кэл отправил телеграмму в ответ: “Отказать!” Рабочие объявили стачку. Стачка длилась три недели. Кэл приехал лично, посмотрел на закрытые ворота завода и на хмурые лица рабочих за ними — молодых и старых, с въевшейся сажей на руках, — и не почувствовал ничего, кроме раздражения. Он нашёл людей— так называемых штрейкбрехеров, какие согласились работать вместо бастующих, и переждал, пока стачка развалится. Стачку сломили. Производство возобновилось. Но время было потеряно. Контракт с одной из железнодорожных компаний — поставка стальных рельсов к октябрю — оказался под угрозой. Кэл нанял дополнительных рабочих, выплатил неустойку за задержку и закрыл квартал с убытком в восемнадцать тысяч долларов. Это было неприятно, но терпимо. Руфь к тому времени прочно обосновалась в его доме. Официально — она оставалась у него “до конца траурного периода”. Практически — никуда не торопилась. Кэл не гнал её: присутствие тёщи — пусть несостоявшейся — создавало некоторую видимость нормальности, которая была ему нужна. Общество смотрело на него с сочувствием: жених, потерявший невесту при таких обстоятельствах, — это трагическая фигура. Трагическая фигура вызывает симпатию, а симпатия в деловом мире иногда конвертируется в уступки и хорошие условия. Руфь умела быть полезной хозяйкой дома. Она общалась с прислугой, принимала визитёров, следила за тем, чтобы к столу всегда подавали правильно. Она носила чёрное с такой неизменной элегантностью, что Харрисон — дворецкий с тридцатилетним стажем — однажды сказал миссис Флетчер на кухне, что “вдовья госпожа держится лучше самого господина”. Миссис Флетчер согласилась. Кэл и Руфь завтракали вместе большинство дней. Он просматривал газеты и деловые письма, она пила чай и иногда говорила — о визитёрах, о погоде, об общих знакомых. Это было нейтральное, удобное существование двух людей, связанных общей потерей и общим интересом к тому, чтобы эта потеря не разрушила их положения в обществе. О Розе они говорили редко. Первые недели — немного чаще. Потом — почти никогда. Однажды, в начале июня, за завтраком, Руфь сказала:

— Я нашла в Филадельфии письмо, которое Роза писала своей подруге Хелен за несколько дней до отплытия. Она писала о вас. Хвалила ваш вкус в выборе ресторанов.

Кэл поднял глаза от газеты.

— Это всё?

Руфь чуть помолчала.

— Нет. Она писала, что надеется... что брак сделает её счастливой.

— Надеялась…— эхом повторил Кэл. Потом вернулся к газете. — Жаль, что не успела.

Руфь смотрела на него несколько секунд — с чем-то, что могло бы быть обидой, если бы она позволяла себе обижаться. Потом снова взяла чашку.

— Конечно, — сказала она тихо. — Жаль.

Лето 1912 года было жарким и трудным.

Стачки распространялись. Не только на его заводах — по всей Пенсильвании, по всей восточной промышленной полосе рабочие начинали требовать того, что они называли своими правами, и того, что Кэл называл подрывом основ. Профсоюзы становились сильнее. В Вашингтоне говорили о реформах — трудовом законодательстве, ограничении рабочего дня, детском труде. Кэл читал об этом в газетах и чувствовал нечто похожее на то, как чувствует себя человек, когда земля под ногами начинает медленно, почти незаметно, уходить вниз. В июле забастовали шахтёры в Западной Вирджинии. Это было хуже — уголь нужен был для самих заводов, а значит, удар шёл сразу с двух сторон. Кэл провёл неделю в Уитлинге, встречаясь с представителями шахтёров и с адвокатами, пытаясь нащупать компромисс, который не был бы капитуляцией. Компромисс нашёлся — ценой повышения зарплаты на восемь процентов и сокращения смены на час. Это стоило денег. Конкретно — около тридцати тысяч в год при текущем объёме производства. Кэл вернулся в Нью-Йорк злым. Руфь встретила его в холле — безупречная, в чёрном, с чашкой чая в руках.

— Как прошло?

— Как всегда, когда имеешь дело с людьми, которые думают, что мир им что-то должен, — сказал Кэл, снимая пальто и бросая его Харрисону. — Дайте мне виски.

— Может быть, сначала пообедаете?

— Сначала виски.

Они сидели в библиотеке. Кэл пил, Руфь — молчала. Это была её мудрость: в моменты его дурного настроения молчать и быть рядом. Молчание он переносил лучше, чем слова.

— Знаете, что меня злит больше всего? — сказал он наконец, глядя в камин. — Не деньги. Деньги — ладно. Злит то, что всё это начинает напоминать... — Он замолчал.

— Что? — тихо спросила Руфь.

— Трещину. Маленькую. В фундаменте. Она не разрушает дом сразу. Но если её не заделать — разрушит. А заделать её нечем, потому что сама природа фундамента изменилась, и то, чем заделывали раньше, больше не держит.

Руфь смотрела на него.

— Вы преувеличиваете, Кэлвин. “Хокли-стилл-компани” простоит ещё сто лет.

— Мой дед говорил то же самое о своих парусных шхунах, — ответил Кэл. — За год до того, как паровые суда вытеснили парусный флот полностью.

Руфь не нашлась что ответить. Она налила себе ещё чаю. К осени к деловым проблемам прибавились другие. Банк “Моргана” — один из главных кредиторов двух заводских расширений — прислал уведомление о пересмотре условий займа в сторону ужесточения. Это было связано с общей нервозностью на рынке после серии банкротств в начале года и с тем, что несколько крупных промышленников, связанных с теми же банками, оказались в затруднительном положении. Кэл вызвал своего финансового советника — сухонького пожилого человека по имени мистер Карр — и провёл с ним три часа, глядя в колонки цифр.

— Положение тяжёлое, — сказал Карр, снимая очки и протирая их с видом человека, которому нужно чем-то занять руки. — Не критическое. Но тяжёлое. Если к весне ситуация со сталью не улучшится...

— Она улучшится, — сказал Кэл.

— Конечно, — согласился Карр. — Но если нет — нам нужно будет рассмотреть продажу либо угольного пакета, либо страховой компании. Что-то одно, чтобы высвободить ликвидность.

— Страховую компанию я не продам.

— Тогда уголь.

— Уголь — это пятая часть дохода.

— Я знаю, — сказал Карр терпеливо. — Именно поэтому нам нужно надеяться, что к весне ситуация улучшится.

Кэл ходил по библиотеке, заложив руки за спину. Карр сидел и ждал.

— Я думаю об “Сердце океана”, — сказал Кэл вдруг.

Карр поднял взгляд.

— Простите?

— Ожерелье. Я покупал его как... неважно. Сейчас важно, что оно стоит порядка двухсот-трёхсот тысяч долларов. Это была бы хорошая финансовая подушка…

— Вы имеете в виду то ожерелье, с голубым алмазом которое вы хотели подарить вашей невесте, когда...

— Да. — Кэл остановился у окна. — Я подарил его ей во время нашего путешествия на “Титанике". Хотелось сделать ей приятный сюрприз, чтобы показать свою привязанность к ней. Ожерелье я хранил в сейфе каюты, когда корабль начал тонуть, я достал его оттуда и положил в карман своего пальто, которое впоследствии накинул на плечи Розе, потому что она не имела верхней одежды… Идиот! — Слово вышло тихо, почти без интонации. — Двести тысяч долларов на дне Атлантического океана…

Карр деликатно молчал.

— Ладно, — сказал Кэл. — Поговорим об этом весной. Может быть, Карр, вы правы насчёт весны.

Глава 10. Тень Розы

Осенью и зимой 1912-13 года жизнь дома на Пятьдесят восьмой улице приобрела налаженный, почти механический ритм. Руфь ДеВитт Бьюкейтер освоилась в нём окончательно. Она сменила траурный чёрный на тёмно-серый и тёмно-фиолетовый — всё ещё достаточно скромно для вдовьего положения, но уже с некоторой претензией на нарядность. Она завела собственный круг визитёров — несколько дам из общества, которые приходили на чай по вторникам. Она говорила с поварихой об меню и с Харрисоном — о цветах в холле. Она делала это с таким видом, словно имела на это полное право, — и, надо сказать, делала хорошо. Дом стали лучше вести — в нём стало чище, уютнее, упорядоченнее. Кэл это замечал и не возражал. Руфь не стоила ему ничего — ну, почти ничего. Её туалеты, её визитёры, её театральные вечера — всё это было мелочью на фоне общих расходов. А пользы приносила: принимала тех, кого он сам принимать не хотел, поддерживала видимость благополучной жизни, была живым свидетельством его достоинства — человека, который позаботился о матери своей погибшей невесты. Они редко ссорились в этот период. Ноябрь, декабрь 1912 года — это было ещё время, когда он держал себя в руках. Однажды вечером, перед Рождеством, Руфь сказала за ужином:

— Я думала сегодня о Розе. В этот день в прошлом году она... она была такая оживлённая. Мы выбирали наряды для рождественского бала у Астеров. Она смеялась над чем-то, что я уже не помню над чем. Просто смеялась. — Голос Руфи чуть дрогнул — и на этот раз, кажется, не вполне притворно. — Иногда мне кажется, что я слышу этот смех.

Кэл поставил бокал.

— Я понимаю, — сказал он. — Это тяжело.

— Вы не скучаете по ней?

Небольшая пауза.

— По-своему, — ответил он. — Она была... своеобразная. Не такая, как я ожидал.

— Она была умнее, чем казалась, — сказала Руфь. — Это иногда осложняло дела.

— Да, — согласился Кэл. — Осложняло.

Они помолчали. Потом он взял бокал снова.

— Рождество отметим здесь, — сказал он. — Пригласим Уорреров и Стэнтонов. Нам нужно показаться в обществе. Хватит траура.

Руфь кивнула — с облегчением, которое тщательно скрыла, но не вполне успешно. Новый, 1913 год начался плохо. В январе цены на сталь упали — не катастрофически, но ощутимо. Это было связано с несколькими вещами одновременно: с общим замедлением строительного бума, с конкуренцией от новых производителей на Среднем Западе и с тем, что несколько крупных контрактов, которые Кэл рассчитывал получить, ушли к другим. Карр приходил дважды в неделю и каждый раз его лицо становилось чуть длиннее.

— Нам нужно сокращать, — сказал он в феврале. — Персонал на заводе в Кливленде избыточен. Если уволить двести человек...

— Уволите — будет новая стачка, — перебил Кэл.

— Если не уволите — убытки продолжатся.

— Я знаю арифметику, Карр. Дайте мне подумать.

Он думал. Думал ночами — плохо спал, лежал и смотрел в потолок. Начал пить больше, чем раньше, — виски после обеда, виски вечером, иногда утром, если ночь была особенно плохой. Это был не запой — он держал себя в рамках, умел это, — но граница между “выпить, чтобы расслабиться” и “выпить, чтобы не думать” начала размываться. К марту 1913 года что-то в нём изменилось.Трудно сказать точно что. Может, накопилось — год тяжёлой работы без результата, год потерь маленьких и больших, год жизни в доме, где всё напоминало о несостоявшемся будущем. Может, просто приходит такой момент у каждого человека, когда маска, которую носишь достаточно долго, начинает прирастать к лицу и давить. Кэл становился раздражительным. Не так, как раньше, — не контролируемо, не коротко, с быстрым возвратом к ровному тону. Теперь раздражение жило в нём постоянно, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть от любого дуновения. Прислуга стала ходить тише. Харрисон, служивший ещё при его отце, предупреждал молодых горничных коротким взглядом и движением головы: не сейчас, осторожно, хозяин не в духе. Руфь получала тоже своё. Первый раз — в конце марта, за завтраком. Она сказала что-то о том, что хотела бы поехать в Филадельфию на несколько дней — навестить старую подругу, забрать кое-что из вещей из дома.

— Когда? — спросил Кэл, не поднимая глаз от делового письма какое читал.

— В следующую среду, если вы не против.

— Дом в Филадельфии заложен, — сказал он. — За ним нужно следить. Если вы хотите его сохранить — вам следует чаще там бывать, а не здесь.

Пауза.

— Я не понимаю, — сказала Руфь осторожно. — Вы говорите, что мне следует уехать?

— Я говорю, что за дом нужно платить. — Кэл положил письмо. — Ипотечный платёж просрочен на два месяца, Руфь. Я оплатил его. Молча. Но я хотел бы, чтобы вы это знали.

Руфь чуть выпрямилась.

— Я... не знала об этом. Адвокат не сообщил мне...

— Адвокат сообщил мне, — перебил Кэл. — Потому что именно я плачу. Как плачу за ваше проживание здесь, за ваших гостей по вторникам и за шляпу, которую вы купили на прошлой неделе у мадам Дюбуа.

Щёки Руфи порозовели. Это было редким явлением — она умела держать лицо.

— Кэлвин, я понимаю, что ситуация...

— Вы не понимаете ситуацию, — сказал он ровно. — Вы никогда не понимали ситуацию. Именно поэтому ваш муж оставил вас с тремя заложенными домами и долгами перед пятью кредиторами.

Долгая тишина. Руфь смотрела на него — с тем особым выражением, которое бывает у людей, когда правда, о которой они давно знали, произносится вслух впервые. Не шок. Что-то более сложное и более тихое.

— Прошу прощения, — сказал Кэл после паузы. Не потому что сожалел — потому что этого требовали приличия. — Я устал. Дела идут плохо.

— Я понимаю, — сказала Руфь. Голос вышел ровным, но Кэл заметил, что рука, державшая чашку, чуть дрожала. — И я ценю всё, что вы делаете. Роза была бы...

— Не нужно про Розу, — перебил он снова — резче, чем в прошлый раз. —Пожалуйста.

Руфь замолчала. Допила чай, аккуратно поставила чашку и встала.

— Я закажу экипаж на среду, — сказала она. — В Филадельфию. Ненадолго.

— Хорошо.

Она вышла. Кэл смотрел ей вслед и думал — не о ней. Он думал об ожерелье.

Мысль о “Сердце океана” возвращалась к нему всё чаще — и всё настойчивее.

Поначалу это было просто сожаление. Финансовое, конкретное: стоимость этого ожерелья сейчас может составлять порядка 200-300 тысяч долларов, а если добавить к нему историю его происхождения, да плюс чудесное спасение с “Титаника" — катастрофа которого уже стала сенсацией мирового масштаба… стоимость ожерелья могла бы вырасти теперь до пятиста тысяч долларов…—это была бы хорошая финансовая подушка именно сейчас, когда деньги были нужны. Он думал об этом так же, как думал о любой другой потере: с досадой и желанием внести в список уроков на будущее. "Не класть ценные вещи в карманы людей, которые могут утонуть”. Цинично — но Кэл умел быть циничным по отношению к себе не меньше, чем к другим. Но потом — где-то к весне 1913 года — эта мысль начала принимать другой характер. Он вспоминал тот день на пирсе. Как искал её в толпе. Как кричал её имя. Как они с Руфью ждали — долго, пока " Карпатия” стояла у пирса и с неё сходили спасённые. Роза в списках не числилась. Ни среди спасённых, ни среди официально подтверждённых погибших — просто “пропавшая без вести”. Пропавшая без вести. Не “погибшая”. “Пропавшая”. Кэл знал разницу между этими словами. Он был деловым человеком, и в деловом мире эта разница имела значение. " Погибшая” — это закрытый счёт. “Пропавшая без вести” — это счёт незакрытый, из которого теоретически могут быть последствия. Он начал думать об этом — сначала мельком, потом всё сосредоточеннее — поздними вечерами, когда в доме стихало и он сидел один в библиотеке с бокалом виски. Роза была молодой, сильной женщиной. Она умела плавать — он помнил, она говорила об этом однажды, без особого значения. На "Карпатии” было много спасённых из третьего класса, которых не включили в первоначальные списки. Неразбериха была полной. Он сам видел это на пирсе. А если она выжила? Мысль пришла и не ушла. Если она выжила — и не объявилась — значит, она не хотела объявляться. Значит, она скрылась намеренно. Это было бы вполне в её духе — та поздняя Роза, которую он знал последние дни на "Титанике”, с этим художником-оборванцем, с этим новым взглядом, который ему не нравился. Она была способна на это. Он это понимал. И если она была жива — значит, ожерелье было скорее всего при ней. Кэл выпил свой бокал и долго сидел неподвижно, думая об этом. Потом позвал Харрисона.

— Харрисон, — сказал он, — мне нужен хороший детектив. Частный. Дискретный. Знаете кого-нибудь?

Харрисон не удивился — он никогда ничему не удивлялся.

— Есть человек, которым пользовался ваш отец в своё время, сэр. Некий мистер Доббс. Он и сейчас практикует, насколько мне известно.

— Пришлите его ко мне. В пятницу.

— Слушаюсь, сэр.

Мистер Доббс был маленьким, незаметным человеком лет пятидесяти с чем-то — именно такого типа, который не запоминается: ни высокий ни низкий, ни толстый ни тонкий, с лицом, которое через пять минут после расставания уже невозможно точно описать. Он пришёл в пятницу, в три часа дня, сел напротив Кэла и слушал внимательно, не перебивая и ничего не записывая.

— Мне нужно найти человека, — сказал Кэл. — Молодую женщину. Двадцати лет. Рыжие волосы, голубые глаза, хорошо говорит по-английски. Она могла выжить после крушения “Титаника” и скрыться в Нью-Йорке под чужим именем.

— Почему вы думаете, что она в Нью-Йорке? — спросил Доббс.

— Потому что “Карпатия” пришла в Нью-Йорк. И потому что у неё не было денег добраться куда-то ещё.

— Понятно. — Доббс помолчал. — Это несложный поиск, если она действительно в городе. Нью-Йорк большой, но молодая женщина с такой внешностью, появившаяся после крушения “Титаника” — наверняка оставляет следы. Иммиграционные записи, списки спасённых, благотворительные организации, которые помогали выжившим. Сколько у меня времени?

— Столько, сколько нужно, — сказал Кэл. — Но я предпочитаю не ждать вечно.

— Месяц. Может быть, шесть недель. Если она в Нью-Йорке — найду.

— Хорошо. — Кэл протянул ему конверт. — Это аванс. Вторая половина — когда найдёте.

Доббс взял конверт, не считая, и убрал во внутренний карман.

— Как её зовут?

— Её настоящее имя — Роза ДеВитт Бьюкейтер. Но она может называть себя иначе.

Доббс встал.

— Я пришлю вам промежуточный отчёт через две недели.

Он ушёл так же незаметно, как пришёл. Кэл смотрел на закрытую дверь библиотеки и думал о том, что, возможно, он занимается бессмыслицей. Возможно, Роза мертва, ожерелье лежит на дне океана, и всё это только трата времени и денег, которых у него сейчас меньше, чем хотелось бы. Но мысль о том, что она где-то здесь, в этом городе, живая, с фактически целым состоянием в кармане — эта мысль не давала ему покоя. Она ведь запросто могла продать это ожерелье и жить до конца жизни ни в чём не нуждаясь…Но про себя он усмехнулся, подумав, что Роза наверняка не настолько глупа, чтобы продать его здесь в Нью-Йорке…Такая редкая ценность всколыхнёт многих ювелиров и рано или поздно они быстро докопаются, что последним владельцем был он, со всеми вытекающими для неё потом последствиями. Но чем чёрт не шутит? С каждым плохим отчётом Карра — с каждой новой цифрой убытков и каждым новым требованием банков — мысль об ожерелье становилась острее. В мае к Руфи за ужином у него окончательно кончилось терпение. Она рассказывала, что-то про чай у Стэнтонов — про то, как миссис Стэнтон была неловко одета для такого случая, и про то, как молодой мистер Стэнтон сказал нечто остроумное, и вообще было очень мило. Кэл слушал это и чувствовал, как где-то за грудиной начинает медленно, равномерно закипать что-то тёмное и горячее.

— Руфь, — сказал он, перебивая её на полуслове.

Она замолчала. Посмотрела на него.

— Сколько вы должны мне на сегодняшний день? — спросил он. — Если считать ренту, питание, прислугу, ваш гардероб, ипотеку Филадельфии и всё прочее?

Руфь сидела неподвижно.

— Кэлвин, я не думаю, что...

— Я посчитал, — сказал он. — Восемь тысяч четыреста двенадцать долларов. Приблизительно. За полтора года.

— Я... — Руфь облизнула губы. — Я не думала, что вы считаете.

— Я всегда считаю, — сказал Кэл. — Это, Руфь, единственная причина, по которой я ещё богат, а не разорён, как ваш покойный муж. — Он поднял взгляд. — Я не требую этих денег обратно. Но я хочу, чтобы вы понимали: это не благотворительность. Это инвестиция в репутацию — вашу и мою. И я хочу, чтобы эта инвестиция приносила хоть какую-то отдачу.

— Что вы имеете в виду? — спросила Руфь. Голос был тихим, но ровным.

— Стэнтон-младший, — сказал Кэл, — собирается инвестировать в облигации Пенсильвании. Я хочу быть в числе его консультантов. Вы знакомы с его матерью.

— Да.

— Устройте ужин. Здесь. В следующий четверг.

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказала Руфь. — Я устрою.

— Вот и всё, о чём я прошу, — сказал Кэл. — Не много.

— Нет, — согласилась Руфь тихо. — Не много.

Ужин состоялся. Молодой Стэнтон приехал — с матерью, с женой. Руфь была безупречна: разговор за столом тёк легко и приятно, еда была отличной, вина — правильными. Кэл был внимателен, остроумен и заинтересован. В конце вечера Стэнтон сказал, что был бы рад встретиться в более деловой обстановке. Этого Кэлу хватило — пока хватило. Но только пока. Потому что за окном шёл летний дождь, а в голове у него вертелось одно и то же: два месяца прошло, а от Доббса — ни слова. Никаких известий про Розу и ожерелье. И чем хуже шли дела, тем больше сумма какую он мог бы выручить за него казалась ему всё более желанной. Это становилось навязчивой идеей, решением всех его проблем в бизнесе. Поэтому он обязательно всё вернёт. Так или иначе.

Глава 11. Как научиться жить снова

Карибское море, остров Санта-Крус.

Начало лета на острове был другим, чем любой другой период который Джек знал прежде. В Висконсине начало лета — это грязь, оттепель, запах прелых листьев из-под снега и первые, ещё несмелые цветы вдоль изгородей. Здесь лето наступало резко: солнце вставало в пять утра, резкое и белое, и к восьми уже жгло так, что песок на берегу обжигал босые подошвы. Пальмы шелестели постоянно — днём и ночью, потому что с моря всегда шёл ветер, иногда мягкий, иногда злой, иногда просто усталый, как старый рыбак, который слишком долго в пути. Джек по прежнему боялся моря. Это была правда, которую он не мог отрицать: час о стоял у кромки прибоя и чувствовал, как что-то внутри сжимается, как дыхание становится короче, как ноги хотят сделать шаг назад. Вода была здесь совсем другой — тёплой, прозрачной, бирюзовой, как небо на рисунках, каких он никогда не рисовал, потому что в Висконсине такого неба не бывало. Она не выглядела опасной. Она выглядела красиво. Но за её красотой он видел другое — чёрное, ледяное, безмолвное, — и это другое жило в нём теперь, как живёт в человеке шрам: не болит постоянно, но всегда там.

— Смотри на воду, — говорил Карлос, садясь рядом на песок. — Не убегай от неё взглядом.

— Я смотрю, — говорил Джек.

— Нет. Ты смотришь на берег. На пальмы. На мои сандалии. Только не на воду.

Джек смотрел на воду.

— Она красивая, — сказал он однажды. Это прозвучало почти удивлённо.

— Да, — согласился Карлос. — Она красивая. И она убила бы тебя. Это не противоречие. Красивые вещи часто убивают. Просто надо это помнить и всё равно смотреть.

Хозяйство дона Карлоса было небольшим, но требовало рук. Кроме рыбалки — основного занятия — была огородная делянка за хижиной: несколько грядок батата, маниока, стручкового перца и каких-то трав, которые Элена использовала в готовке и лечении. Делянку нужно было поливать утром и вечером — носить воду от колодца, который находился в четверти мили от берега. Нужно было колоть дрова для очага — твёрдых пород здесь было мало, в основном шло сухое пальмовое дерево, которое горело ярко, но быстро, и потому его нужно было много. Нужно было чинить хижину — в сезон дождей, который здесь начинался в июне, ветер и вода находили любую щель в плетёных стенах, и за ними нужно было следить постоянно. Джек делал всё это. Поначалу Элена возражала — мягко, но настойчиво: “Ты ещё слаб, не нужно”. Карлос молчал, наблюдал. Джек делал. К концу июня Элена перестала возражать — стала только проверять его руки и стопы каждый вечер, и если что-то её беспокоило, давала отвар из трав и говорила лечь раньше. Он начал понимать их жизнь — её ритм, её логику, её маленькие ритуалы. Карлос вставал в четыре утра — всегда, без исключений, в любую погоду. Пил густой кофе, который Элена варила на очаге в маленькой медной кастрюльке. Выходил на берег, смотрел на воду и небо минут десять — молча, оценивая. Потом будил Джека.

— Идёшь?

— Иду.

Они шли к лодке.

Лодка Карлоса называлась “Санта-Элена” — в честь жены, как пояснил он однажды с той краткостью, которой объясняют очевидные вещи. Спустя примерно месяц Карлос стал показывать ему, как читать море: как по цвету воды определить, где идёт рыба, как по форме волны угадать направление ветра, как смотреть на небо и понимать, что будет через три часа — ясно или шторм.

— Море говорит, — объяснял Карлос. — Только говорит не словами. Надо научиться слушать.

— Как научиться?

— Смотреть. Долго. Каждый день. И помнить. Море повторяется — не точно, но похоже. Это как человек, у которого есть привычки. Если ты знаешь его привычки — знаешь, чего ожидать. Джек слушал и смотрел. Море постепенно переставало быть для него тем единственным, чем было в первые месяцы, — огромной чёрной угрозой. Оно становилось сложнее. Многозначнее. Иногда — почти понятным. Почти. Дон Эстебан Варгас вскоре вновь появился на острове, после недели отсутствия. Его шхуна “Сан-Мигель” пришла в воскресенье около полудня — небольшое, крепко сбитое судно с тёмным деревянным корпусом и командой из пяти человек, которые двигались по палубе с той отработанной слаженностью, которая говорила о долгой совместной практике. Они пришвартовались к маленькому деревянному причалу — единственному на острове — и начали выгружать товар: мешки с мукой и сахаром, рулоны ткани, ящики с табаком и кофе, что-то плотно завёрнутое в парусину, о содержании чего Карлос не спрашивал и Джеку не советовал интересоваться. Эстебан Варгас был человеком лет сорока пяти — крупным, широкоплечим, смуглым до черноты от постоянного пребывания на солнце. Лицо его было бы красивым, если бы не старый шрам, пересекавший левую щёку от уха до угла рта — след, по всей видимости, ножа. Усы он носил густые, тёмные, аккуратно подстриженные — единственная щёгольская деталь в облике человека, который в остальном явно не думал о внешности. Голос был низкий, немного хрипловатый, с резким карибским акцентом, который делал его английский — когда он снисходил до английского — почти неузнаваемым. Он и Карлос были знакомы давно — это чувствовалось в том, как они здоровались: коротко, без лишних слов, с той взаимной осторожностью, которая бывает у людей, которые знают друг о друге достаточно, чтобы уважать, и достаточно, чтобы не доверять полностью. Джек смотрел на Эстебана издали — сидел на пороге хижины, чинил сеть и наблюдал. В этой части Карибского моря контрабанда была такой же обычной профессией, как любая другая, — может, немного опаснее большинства, зато лучше оплачиваемой. В тот первый день Эстебан посмотрел на Джека один раз — коротко, оценивающе — и больше не смотрел. Поговорил с Карлосом, выпил с ним по стакану рому, забрал рыбу, которую Карлос выделил в счёт каких-то их давних расчётов, и ушёл на шхуне ещё до заката.

— Что он возит? — спросил Джек у Карлоса вечером.

— Всё, за что платят, — ответил Карлос. — И не задавай больше этого вопроса.

Джек не задавал — пока. Но думал. Мысль о Нью-Йорке не уходила ни на день. Она жила в нём постоянно — не как острая боль, а как фоновый шум, который слышишь всегда, но к которому привыкаешь настолько, что замечаешь только тогда, когда он на секунду стихает. Роза. Нью-Йорк. Найти её. Убедиться, что она жива. Сказать ей... что-то. Он не всегда знал что именно — слова путались, когда он пытался их выстроить. Но “найти” было твёрдым и ясным, как якорь. Проблема была простой и конкретной: деньги. До Нью-Йорка из этой части Карибского моря добираться было непросто. Ближайший крупный порт — Сан-Хуан, Пуэрто-Рико. До Сан-Хуана на каком-нибудь местном судне — это можно было устроить за несколько долларов. Но из Сан-Хуана до Нью-Йорка — уже билет на пассажирский пароход. В третьем классе, самый дешёвый, — около двенадцати — пятнадцати долларов. Плюс дорога до Сан-Хуана — ещё три-четыре. Плюс еда в пути. Итого — двадцать, может быть, двадцать пять долларов, чтобы добраться до города и иметь при себе хоть что-то на первое время. У Джека не было ничего. Совсем. Карлос кормил его, давал кров, одежду — старую, но крепкую, из тех запасов, которые Элена, судя по всему, держала именно для таких случаев, потому что не в первый раз море выбрасывало на этот берег кого-нибудь, кому больше некуда было идти. Но денег у него не водилось. Джек спрашивать не собирался — это было бы уже не то. Брать в долг деньги у людей, которые и так дали ему жизнь, казалось ему чем-то, что выходило за пределы допустимой благодарности. Значит, нужно было их заработать. И единственный человек в радиусе досягаемости, у которого были деньги и работа, был Эстебан Варгас. Второй раз ”Сан-Мигель” пришёл в середине июля. На этот раз Джек не сидел на пороге. Он стоял у причала, когда шхуна швартовалась, и помог принять швартовый конец — сам, не дожидаясь, пока попросят. Матрос на борту посмотрел на него с удивлением, но конец бросил.

Эстебан сошёл на берег. Посмотрел на Джека.

— Ты тот гринго, которого море выплюнуло, — сказал он по-английски — медленно, как человек, которому этот язык даётся с усилием, но всё же даётся.

— Да, меня зовут Джек Доусон.

— Я Эстебан Варгас. — Ты умеешь что-нибудь делать, кроме как тонуть?

— Умею рисковать. И умею делать то, что скажут.

Эстебан смотрел на него секунды три — без выражения, оценивающим взглядом человека, который привык быстро понимать людей, потому что от этого зависит его выживание.

— Отойди с дороги, — сказал он наконец. — Мешаешь работать.

Джек отошёл. Третий визит “Сан-Мигеля” был в начале августа. Джек снова встретил шхуну у причала и снова помог со швартовкой. На этот раз он уже знал по именам двоих из команды — Педро, молодого парня с вечно обгоревшим носом, который был в лодке, когда они с Карлосом нашли Джека, и Луиса, молчаливого крепкого мужика лет тридцати пяти, который почти никогда не говорил, но всегда оказывался именно там, где нужно. Пока Эстебан разговаривал с Карлосом, Джек помог выгрузить несколько ящиков. Никто не просил — он просто взял ящик и понёс туда, куда несли остальные. Луис посмотрел на него без враждебности, только оценивающе, и отвернулся. Вечером, когда разгрузка была закончена и команда шхуны собралась у костра — Карлос и Элена иногда пускали их ночевать на берегу, — Джек подсел к Эстебану. Контрабандист сидел чуть в стороне от остальных, пил пиво из стеклянной бутылки( большая редкость здесь на острове) и смотрел на море. Он не отогнал Джека — просто не обратил на него внимания. Джек молчал минуты три. Потом сказал:

— Я хочу поговорить с вами о работе.

Эстебан медленно повернул голову.

— Какой работе?

— О вашей.

Долгая пауза.

— У меня нет работы для гринго, — сказал Эстебан. — Тем более для гринго, которого выловили из моря и который не знает, что такое настоящая работа.

— Откуда вы знаете, что я не знаю?

— Потому что гринго не знают. — Эстебан произнёс это без злобы, просто констатируя. — Они думают, что знают. Это разные вещи.

— Что мне нужно сделать, чтобы вы изменили это мнение?

Эстебан смотрел на него. В свете костра его лицо со шрамом выглядело жёстким и закрытым, как деревянная маска.

— Ничего, — сказал он. — Потому что я не собираюсь его менять. Моё дело не терпит чужаков. Особенно тех, которых я не знаю и не проверял. Доверие — это не то, что продаётся за красивые слова.

— Я понимаю, — сказал Джек. — Но доверие с чего-то начинается. Дайте мне что-нибудь маленькое. Посмотрите.

— Зачем мне смотреть?

— Потому что у вас работают пятеро. Иногда нужен шестой. Я вижу это.

Эстебан помолчал. Отпил глоток.

— Ты хочешь денег.

— Я хочу добраться до Нью-Йорка. Для этого нужны деньги.

— Зачем тебе в Нью-Йорк?

— Там человек, которого я ищу.

— Женщина?

Небольшая пауза.

— Да.

Эстебан скривил губы — не улыбка, что-то похожее на неё.

— Из-за женщины, — повторил он. — Всё, что делают мужчины, они делают из-за женщины или из-за денег. Или из-за того и другого вместе. — Он поднялся. — Иди спать, гринго. Я подумаю.

— Это всё?

— Это всё на сегодня.

Джек встал тоже.

— Спасибо, что выслушали.

Эстебан уже шёл к шхуне и не ответил. Но не ответил — это было лучше, чем “нет”. Джек вернулся к хижине и лёг. Смотрел в тёмный потолок, слушал море и думал, что разговор прошёл не так плохо, как мог. Август тянулся медленно — жаркий, влажный, с грозами, которые приходили к вечеру и уходили за час, оставляя воздух чистым и тяжёлым одновременно. Джек работал с Карлосом каждое утро — рыбачил, чинил сети, помогал по хозяйству. Руки окрепли. Лицо потемнело от солнца. Он похудел — у него и так не было лишнего веса,— но появилась другая плотность в теле, та, которая бывает у людей физического труда: не накачанная, а рабочая, функциональная. Карлос иногда учил его испанскому — без системы, просто называл вещи и смотрел, как Джек запоминает. Джек запоминал хорошо: у художника хорошая память на детали, и слова он схватывал с той же лёгкостью, с какой схватывал очертания лиц и линии пейзажей. К концу августа он мог объясниться по-испански на простые темы: рыба, погода, еда, направление, деньги. Элена поправляла его произношение с видом учительницы, которая потеряла всякие надежды, но продолжает из принципа. “Сан-Мигель” вернулся в конце августа. На этот раз Эстебан подошёл сам. Джек рубил дрова за хижиной — монотонная, требующая ритма работа, в которой он нашёл что-то успокаивающее за последние недели. Эстебан встал в стороне, посмотрел несколько секунд. Потом сказал:

— Ты умеешь молчать?

Джек опустил топор.

— Умею.

— Умеешь делать то, что сказано, не задавая вопросов?

— Умею.

— Умеешь не паниковать, когда что-то идёт не по плану?

Джек подумал секунду.

— Не знаю. Никогда не проверял в вашем роде дел. Но по жизни — умею.

Эстебан смотрел на него долго — с той же закрытостью, что и раньше, но в ней появился какой-то новый оттенок. Не доверие — ещё рано. Но что-то похожее на интерес.

— Есть одно дело, — сказал он наконец. — Маленькое. Ничего сложного. Но если облажаешься — я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Карлос здесь ни при чём.

— Понял.

— Не торопись говорить “понял”. Сначала послушай, что нужно делать.

Они отошли от хижины подальше, к кромке пальмовых зарослей, где их не было слышно с берега. Эстебан говорил тихо и коротко. Дело было простым. На соседнем острове — в трёх часах хода на лодке — жил человек по имени дон Фелипе. У него был склад, на котором хранились ящики с бутылками рома— ром был хороший, гаванской выделки, без акцизных марок, что делало его вдвое дешевле для покупателя и вдвое дороже для продавца. Нужно было забрать с этого склада четыре ящика и привезти в условленное место на побережье Пуэрто-Рико, где их должны были встретить люди Эстебана. Идти туда — на маленькой рыбацкой лодке, одному, чтобы не привлекать внимания. Карлос даст лодку. Дон Фелипе уже предупреждён, он отдаст ящики без вопросов. Встреча на побережье Пуэрто-Рико — в условленной бухте, в час ночи.

— Ночью? — уточнил Джек.

— Всегда ночью, — сказал Эстебан. — У таможенников тоже есть дети. Им тоже надо спать.

— Понятно.

— Ты умеешь ходить под парусом ночью?

— Карлос учил. Справлюсь.

— Если не справишься — ищи бухту сам и объясняйся с моими людьми сам. Я ничем помочь не смогу.

— Я справлюсь.

Эстебан смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.

— Послезавтра. На рассвете — выходишь.

Джек рассказал Карлосу — не всё, но достаточно, чтобы он понял о чём идёт речь. Старик выслушал, помолчал.

— Лодку возьмёшь, — сказал он. — Я доверяю Эстебану, пока он ведёт себя честно. Ты меня понял?

— Понял.

— Если что-то пойдёт не так — возвращайся сюда. Не к Эстебану, не к его людям. Сюда.

— Я понял.

Элена ничего не сказала. Только дала ему с собой еды на два дня и проверила его руки и ноги в последний раз. Он вышел на рассвете — в четыре утра, когда звёзды ещё горели и горизонт только начинал светлеть на востоке. “Санта-Элена” шла хорошо — ветер был попутным, мягким, без сюрпризов. Джек сидел на корме и правил парусом, иногда посматривая на звёзды, ориентируясь по тем, что показал ему Карлос. Это было красиво — он не мог не признать этого. Открытое море ночью, когда вокруг только вода и небо и нет ничего лишнего, — это было то, о чём он в другой жизни, наверное, захотел бы нарисовать. Дон Фелипе оказался маленьким, пожилым человеком с добродушным лицом и полным отсутствием интереса к тому, кто именно забирает ящики. Он показал склад, помог погрузить ящики и пожал Джеку руку с видом человека, завершившего обычную рабочую сделку. Джек вышел в море снова — уже с грузом. Лодка осела, шла медленнее. Он пересчитал время и понял, что идёт с запасом. Ровно в полночь был у побережья Пуэрто-Рико. Бухту нашёл со второй попытки — первая оказалась не той, но он не запаниковал, а просто прошёл вдоль берега дальше, считая выступы скал так, как описал Эстебан. Люди в бухте были двое — молчаливые, тёмные силуэты. Они забрали ящики, сунули Джеку что-то в руку и исчезли, как будто их и не было. Он посмотрел на то, что дали. Это были деньги — несколько монет и бумажных купюр. На ощупь, в темноте, он не мог определить сколько. Сложил в карман и пошёл обратно к лодке. На рассвете он был у острова. Карлос стоял на берегу и ждал.

— Всё в порядке, — сказал Джек.

— Хорошо!— ответил Карлос.

Вечером пришёл “Сан-Мигель”. Эстебан спросил только:

— Ящики дошли?

— Дошли.

— Проблем не было?

— Бухту не сразу нашёл. Остальное — без проблем.

Эстебан кивнул. Это был его способ сказать “хорошо”.

Глава 12. Время возвращаться

Деньги за первый рейс были скромными — четыре доллара. Джек пересчитал их в темноте хижины и понял, что это мало. Но это было начало, и он знал разницу между “мало” и “ничего”. Следующий разговор с Эстебаном произошёл через две недели. На этот раз контрабандист подошёл первым — что само по себе было знаком.

— Тот рейс ты прошёл нормально, — сказал он без предисловий. — Я поговорил с моими людьми в бухте. Говорят, пришёл вовремя, груз не тронут, вопросов не задавал.

— Как и договаривались.

— Да. — Эстебан помолчал. — Есть ещё один рейс. Этот сложнее. И платят больше.

— Я слушаю.

На этот раз речь шла о настоящей работе на “Сан-Мигеле” — не отдельным рейсом, а в составе команды. Шхуна шла на Гаити, там забирала груз — что именно, Эстебан не уточнил, и Джек не спрашивал, — потом шла вдоль побережья с несколькими остановками и возвращалась через Пуэрто-Рико. Рейс занял бы дней десять-двенадцать. Джек шёл как матрос — грести, управлять парусом, помогать с разгрузкой-погрузкой. Платили начинающему матросу на таких рейсах обычно семь-восемь долларов за весь переход.

— Согласен, — сказал Джек.

— Ты не торговался, — заметил Эстебан.

— Потому что я знаю, что пока не стою больше. Когда буду стоить — поговорим.

Эстебан посмотрел на него с тем выражением, которое у закрытых людей иногда заменяет уважение.

— Послезавтра. На рассвете.

Первый настоящий рейс на “Сан-Мигеле” был тяжёлым. Не потому что, что-то пошло не так — всё прошло гладко, если не считать небольшого шторма на второй день, который потрепал шхуну, но не причинил серьёзного вреда. Тяжёлым он был физически: двенадцать дней в открытом море, работа по вахтам — четыре часа у руля или на парусе, четыре часа сна на грубой парусине в трюме, потом снова. Еда была простой до аскетизма: рис, фасоль, солёная рыба, иногда фрукты, которые Эстебан брал в портах. Воды — ровно столько, сколько нужно. Команда приняла его настороженно. Педро был доброжелателен — он вообще был доброжелателен ко всему живому, кроме, кажется, акул. Луис первые три дня смотрел на Джека так, будто прикидывал, не выбросить ли его за борт просто для профилактики. Остальные трое — Мануэль, Гонсало и совсем молодой Рафаэль — держались нейтрально. Джек не лез с разговорами. Делал что говорили, нёс вахты без жалоб, помогал, где мог, не жался, когда было тяжело. На третий день Луис молча подвинулся, давая ему место у котла с едой, — и это было знаком примирения, красноречивее любых слов. На шестой день, во время ночной вахты, Рафаэль — шестнадцатилетний, с таким же обгоревшим носом, как у Педро, но тощий, как спичка, — подсел к Джеку у руля и спросил:

— Ты правда упал с того большого корабля, который утонул? С “Титаника”?

— Правда, — сказал Джек.

— И как ты выжил?

— Честно — не знаю. Море вернуло.

Рафаэль задумался над этим с видом человека, который принимает сложное богословское утверждение.

— Моя мать говорит, — сказал он наконец, — что море никогда не берёт тех, кому ещё есть зачем жить. Только тех, кому уже нечего ждать.

— Может, твоя мать права, — сказал Джек.

Рафаэль кивнул с видом человека, не сомневающегося в правоте своей матери, и пошёл спать. А Джек смотрел на воду — тёмную, ночную, с белыми гребнями волн в лунном свете — и думал о том, что, может, действительно так. Может, ему было зачем. Рейс закончился без происшествий. Эстебан отсчитал ему восемь долларов — по семь за работу и доллар сверху, без объяснений. Джек взял, поблагодарил. Он понимал: это оценка. Не щедрость — оценка. Сентябрь— принёс новые рейсы. Их было два — один короткий, в три дня, другой длиннее, почти на две недели. Джек шёл теперь как полноправный член команды — не ученик и не пассажир, а человек, которому доверяют вахту и которому не нужно объяснять. Луис к середине сентября начал изредка говорить с ним — коротко, по делу, но этого было достаточно. Педро рассказывал ему истории — бесконечные, запутанные истории о разных портах, разных женщинах и разных неприятностях, из которых он всегда выбирался с помощью либо хитрости, либо удачи, либо того и другого. Эстебан оставался закрытым, но перестал смотреть на Джека, как на случайную помеху. Платили за рейс по-разному — зависело от сложности и от груза. Короткий рейс принёс шесть долларов. Длинный — двенадцать. Это было уже ощутимо. Джек вёл счёт деньгам в голове — записывать было не на чем, да и не нужно. Он умел считать. К концу сентября у него было двадцать семь долларов — если считать всё, включая первый маленький рейс. До нужной суммы оставалось немного. Газеты—это была его вторая постоянная просьба — после работы. Каждый раз, когда “Сан-Мигель” приходил или возвращался с материка, Джек просил у Эстебана или у Педро любые газеты. Старые, свежие, на любом языке, если там был английский раздел — неважно. Педро приносил охотно — газеты на “Сан-Мигеле” шли на растопку и на обёртку, и Педро не видел смысла жалеть их для гринго, который хочет читать. Джек читал всё подряд, что касалось “Титаника”. В августовских экземплярах — трёхмесячной давности, которые Эстебан привёз для Карлоса — писали о слушаниях в американском сенате и британском парламенте. Комиссии расследовали причины катастрофы, опрашивали выживших, спорили о количестве спасательных шлюпок и о том, почему судно “Калифорниан” в ту ночь находившееся ближе всех к тонущему "Титанику” не пришло к нему на помощь. Были длинные колонки с именами погибших — офицеры, пассажиры, члены команды. Короткие заметки о выживших. Ни слова о Розе Девитт Бьюкейтер — ни среди погибших, ни среди спасённых, ни в каком другом контексте. Это могло означать что угодно. Сентябрьские газеты — их Педро добыл в Сан-Хуане, свежие — писали о судах. Семьи погибших подавали иски к "Уайт Стар Лайн”. Компания оспаривала размеры компенсаций. Юристы спорили. Это было важно для многих, но не давало Джеку того, что ему было нужно. Он складывал газеты аккуратно, перечитывал. Искал имена, искал детали. Ничего. Однажды — в конце сентября, в поздний вечер у костра — Карлос спросил:

— Ты находишь, что ищешь?

— Нет, — сказал Джек.

— Это плохо?

— Это значит, что ничего не подтверждено. — Он помолчал. — Она не в списках погибших. Официально. Это кое-что значит.

— Или значит, что её не смогли опознать.

— Да. Или это. — Джек смотрел на огонь. — Но я выбираю думать о первом.

— Это правильно, — сказал Карлос. — Думать о втором — незачем. Второе само придёт, если придёт. А пока — думай о первом. В первые дни октября Джек понял, что деньги собраны. Он пересчитал их — медленно, дважды, чтобы не ошибиться. Тридцать четыре доллара. Из них двадцать пять — на дорогу до Нью-Йорка с запасом: три доллара до Сан-Хуана на попутном судне, пятнадцать — билет третьего класса на пассажирский пароход до Нью-Йорка, остальное — на первые дни в городе, пока не найдётся работа. Девять долларов — отдельно, отложены. Он пошёл к Карлосу. Старик сидел у очага — чинил сеть, как почти каждый вечер. Элена что-то варила. Пахло перцем и рыбой. В хижине было тепло — в октябре на острове по ночам становилось чуть прохладнее, хотя “прохладнее” здесь означало всего лишь “не жарко”.

Джек сел напротив. Достал из кармана девять долларов. Положил перед Карлосом.

— Это вам, — сказал он.

Карлос посмотрел на деньги. Потом на Джека. Потом снова на деньги.

— Зачем? — спросил он.

— За всё, что вы сделали. Вы меня вытащили, выходили, дали кров и еду. Я хочу вернуть хотя бы часть.

— Мы не брали платы, — сказал Карлос. Голос был ровным, без обиды. — И не просили.

— Я знаю. Поэтому я даю сам. — Джек посмотрел на него. — Возьмите, пожалуйста. Для меня это важно. Я не могу уйти, не отдав долга.

Долгая тишина. Элена перестала мешать в кастрюльке. Карлос смотрел на деньги — с тем выражением, которое бывает у людей, когда они борются между гордостью и здравым смыслом.

— Слишком много, — сказал он наконец.

— Нет, — сказал Джек. — Мало. Но это то, что у меня есть.

Ещё одна пауза. Потом Карлос взял деньги — медленно, аккуратно, как берут что-то хрупкое, — и положил в карман. Не поблагодарил. Просто кивнул.

Элена что-то сказала по-испански. Джек разобрал только “bueno” — хорошо.

— Я ухожу, — сказал Джек. — Скоро. Несколько дней, пока не договорюсь с судном до Сан-Хуана.

— Знаю, — сказал Карлос. — Видел, что ты собираешь.

— Вы не сказали ничего.

— Это твоё дело. Когда человек готов идти — он идёт. Это не моё право — задерживать.

Джек помолчал. Потом достал из-за пазухи свёрнутые рисунки — несколько листов, которые Элена хранила для него в хижине всё это время. Развернул один — тот самый, первый, нарисованный углём на серой оберточной бумаге. Роза. Её лицо, сделанное по памяти, в первые недели, когда пальцы ещё дрожали.

— Это я хочу оставить вам, — сказал он. — Если не против.

Элена подошла, посмотрела на рисунок. Что-то сказала — мягко, вопросительно.

— Это Роза?— перевёл Карлос. — Та, которую ты ищешь?

— Да.

Элена взяла рисунок в руки — бережно, как берут ребёнка. Долго смотрела. Потом подняла взгляд на Джека и сказала что-то — три слова, которых он не знал.

— Она говорит, — перевёл Карлос, — что у тебя хорошее сердце. И что море не ошиблось, когда тебя отдало. Джек не нашёлся что ответить. Просто кивнул. Он уходил через четыре дня. За это время Педро — который как раз был на острове с “Сан-Мигелем” — помог договориться с капитаном небольшого торгового судна, которое шло в Сан-Хуан через три дня. Капитан брал пассажиров за два доллара пятьдесят центов — это было дешевле, чем Джек рассчитывал. В Сан-Хуане, как объяснил Педро с видом человека, знающего все порты Карибского моря, каждые две недели уходил пассажирский пароход до Нью-Йорка. Билет третьего класса — четырнадцать долларов. Это укладывалось в расчёт. За четыре дня Джек собрал свои вещи — их было немного. Одежда, которую дала Элена: две рубашки, брюки, куртка на случай нью-йоркской осени. Немного еды в дорогу. И рисунки. Их он завернул в кусок парусины, которую Карлос дал без вопросов. Там было семь листов — семь портретов Розы, разных: анфас, в профиль, со спины, смеющаяся, серьёзная, одна из тех — где он рисовал её по тому ощущению, которое оставалось в руках, когда он держал её руку в своей. Художник знает: иногда лучшие портреты рисуются не с натуры и не по памяти, а по тому чувству, которое оставил человек, — и эти, сделанные в темноте тропической ночи на чужом берегу чужого острова, были именно такими. В ночь перед отплытием он долго сидел на берегу. Море было спокойным — редкая октябрьская тишина, когда вода почти неподвижна и звёзды отражаются в ней так чётко, что небо и море сливаются в одно. Он сидел и думал — не о прошлом, а о будущем, которое было туманным и неопределённым, но существовало. Нью-Йорк. Большой, чужой, холодный к чужакам город. А он просто Джек Доусон из Висконсина, который год назад утонул, а потом оказалось, что не утонул. И где-то в этом городе живёт его Роза…Если конечно она жива…За это время много чего могло произойти, но хотелось верить в лучшее.

— Я иду, — сказал он тихо — не морю, не небу, а ей. Туда, где она могла быть. — Слышишь? Я иду.

Море молчало. Но молчало хорошо — так, как молчат, когда слышат. Утром Карлос и Элена вышли проводить его до причала. Торговое судно уже стояло у пирса, капитан торопил — выход был назначен на шесть, и капитан был человеком, который не опаздывал. Джек остановился перед Карлосом. Протянул руку. Карлос пожал её — крепко, по-мужски, — потом притянул Джека к себе и коротко, крепко обнял. По-отцовски — именно так. Джек почувствовал, что сказать что-то невозможно, и поэтому ничего не говорил — просто стоял секунду, потом отступил. Элена вышла вперёд. Она была маленькой — едва доставала ему до плеча. Она взяла его лицо в ладони — шершавые, тёплые, с запахом трав и дерева — и посмотрела снизу вверх. Потом сказала что-то — тихо, медленно, чтобы он мог понять каждое слово.

— Ella te está esperando, — сказала она. — Aunque no lo sabe.

Карлос перевёл:

— Она ждёт тебя. Даже если не знает об этом.

Джек кивнул. Горло перехватило — так, как перехватывает, когда внутри что-то сдвигается на своё место.

— Спасибо, — сказал он. По-испански: — Gracias.

Элена поцеловала его в лоб — быстро, по-матерински — и отступила. Карлос стоял рядом, прямой, с руками, сложенными перед собой. Он не говорил ничего. Но в его лице было то, что Джек когда-нибудь, много лет спустя, захотел бы нарисовать: спокойная, нерасчётливая любовь к человеку, которого ты нашёл в море и которого отпускаешь, не зная, вернётся ли. Джек поднялся на борт. Судно отошло от пирса медленно, разворачиваясь носом на север. Он стоял у борта и смотрел, как остров уменьшается — пальмы, белый берег, хижина с плетёными стенами, два маленьких силуэта на причале. Карлос и Элена стояли и смотрели ему вслед — неподвижно, пока судно не отошло достаточно далеко, чтобы их нельзя было различить. Потом остров стал просто тёмной полосой на горизонте. Потом — ничем. Впереди было море. За морем — Сан-Хуан. За Сан-Хуаном — Нью-Йорк. За Нью-Йорком — всё то, что он ещё не знал, но знал, что оно есть. Джек достал из-за пазухи свёрнутые рисунки, тронул пальцем парусину — убедился, что всё цело— и убрал обратно.

— Я иду, Роза, — сказал он снова, тихо, чтобы слышало только море. — Жди.

Глава 13. Другой свет

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд.

Весна 1914 года, пришла в Нижний Ист-Сайд так же, как приходила всегда — не торжественно, а украдкой, просачиваясь сквозь щели зимы маленькими, почти незаметными признаками. Сначала — запах оттаявшей земли из-под брусчатки, странный и острый, как воспоминание. Потом — первые уличные торговцы с зеленью, появлявшиеся на Хестер-стрит раньше, чем сходил последний снег с крыш. Потом — дети, которые снова вынесли на улицу свои игры, и голоса их снова зазвенели в дворах-колодцах, отражаясь от кирпичных стен. Роза Доусон в это утро стояла у своего колченогого стола и смотрела на законченную работу. Она рисовала её три дня — с перерывами, возвращаясь, переделывая, снова уходя. Это было что-то новое — не портрет, не пейзаж в привычном смысле. Она шла неделю назад по Бродвею и увидела: на тротуаре перед аптекой стоял старик с шарманкой. Обычный уличный музыкант — таких в Нью-Йорке сотни. Но рядом с ним на ящике сидела маленькая девочка лет пяти — наверное, скорее всего внучка — в красном пальтишке, с серьёзным, сосредоточенным лицом. Она держала в руках монету и смотрела на неё так, будто решала что-то очень важное: бросить её или нет. Вокруг текла толпа людей, никто не смотрел, все торопились. И только эта девочка с монетой, выглядела совершенно неподвижно в центре всего этого движения, как маленький якорь в быстрой воде. Роза остановилась и несколько секунд смотрела. Потом пошла дальше. Но образ остался — так остаются некоторые увиденные случайно вещи, которые потом преследуют неизвестно почему. Вечером того же дня она достала бумагу и начала рисовать. Теперь работа лежала перед ней на столе, и она смотрела на неё с тем выражением, которое знакомо каждому художнику: не гордость, не удовлетворение, а что-то более похожее на удивление — когда получилось то, что ты не знал, что умеешь. Девочка в красном вышла живой — в том смысле, в каком живут нарисованные люди: не движением, а присутствием. Старик с шарманкой был на заднем плане — почти растворённый в движении улицы, смазанный, нечёткий. Только девочка была чёткой. Только она была настоящей. Роза завернула работу в бумагу и пошла к Абрамовичу. Галерея в это время года выглядела иначе, чем зимой. Он открывал дверь пошире — пускал весенний воздух, который нёс с собой запах улицы и дальнего цветения откуда-то из парков. Это меняло свет в зале: он становился живее, подвижнее, не таким статичным, как зимой, когда окна были наглухо закрыты и всё освещение было от газовых ламп. В этом живом свете работы на стенах выглядели по-другому — некоторые лучше, некоторые хуже. Абрамович давно заметил эту закономерность и переставлял вещи по сезонам: то, что хорошо смотрелось зимой в тусклом свете, убирал в сторону летом, и наоборот. Он взял новую работу из рук Розы, развернул, поставил к стене и отошёл на три шага.

Долгое молчание.

— Девочка с монетой, — сказал он наконец.

— Я не успела придумать название.

— Это и есть название. — Абрамович не двигался, продолжал смотреть. — Вы изменили что-то. Не сразу понял что. — Пауза. — Фон. Вы оставили его незаконченным намеренно.

— Да. Я хотела, чтобы она была единственным настоящим.

— Это работает. — Абрамович повернулся к ней. — Откуда это?

— Я видела её на улице. Случайно. Остановилась на несколько секунд.

— Значит, именно поэтому. — Старик поправил очки. — Когда видишь случайно — не успеваешь придумать. Просто запоминаешь. А потом рисуешь то, что запомнилось, а не то, что думаешь, что должно было запомниться. — Он взял работу и понёс к дальней стене. — Я повешу её здесь. Три доллара.

— Три? — Роза невольно повторила цифру. Это была её новая планка — выше, чем обычно.

— Три, — подтвердил Абрамович. — Я знаю, что говорю. Эта работа стоит трёх. Может быть, четырёх. Но начнём с трёх.

Роза смотрела, как он вешает работу. Девочка в красном смотрела с белой стены — серьёзная, неподвижная, с монетой в руках. В весеннем свете она выглядела правильно.

— Роза, мне нужно поговорить с вами об одном деле…— Произнёс он это таким тоном, словно собирался прыгнуть в воду.

Она обернулась и чисто женской интуицией поняла о чём пойдёт речь.

— Вы хотите поговорить со мной Краузе?

— Он снова говорил с вами?

Абрамович вздохнул — с тем усталым, почти отеческим выражением, которое появлялось у него, когда он не хотел говорить, но понимал, что нужно.

— Пришёл позавчера, — сказал он. — Купил ещё одну небольшую работу — вашу, пейзаж с рекой. И в конце спросил, не могу ли я... помочь убедить вас быть более открытой к его вниманию.

Роза смотрела на него ровно.

— И что вы ответили?

— Что это не моё дело, — сказал Абрамович. — Я продаю картины, а не людей. — Он помолчал. — Но он человек с деньгами, Роза. Он покупает ваши работы. Он...

— Господин Абрамович, — перебила она — мягко, но твёрдо. — Я уважаю вас. И я понимаю, что вы не хотели бы мне причинить вреда. Но я должна сказать вам прямо: ни вы, ни кто-то другой не убедит меня в этом деле. Не потому что я неблагодарна или слепа к обстоятельствам. А потому что я уже однажды жила в ситуации, когда богатый человек хотел купить моё присутствие рядом с ним. Тогда это называлось помолвкой. Разница невелика.

Абрамович молчал. Потом кивнул — медленно, с видом человека, который понял больше, чем ему сказали.

— Я не буду больше говорить об этом, — сказал он. — И ему скажу то же самое.

— Спасибо.

Они помолчали — не неловко, а так, как молчат, когда между людьми что-то устоялось и укрепилось.

— Чай будете? — спросил Абрамович.

— Буду, — сказала Роза.

Краузе между тем не сдавался — просто изменил подход. Он был умным человеком и умел признавать, когда прямой путь закрыт. Прямой был закрыт — это он понял после того первого разговора в галерее. Значит, нужен был другой путь — более длинный, более терпеливый, менее очевидный. В марте он прислал Розе через Абрамовича небольшой пакет. Внутри были три тюбика масляных красок — хороших, французских, той марки, которую она никогда не могла себе позволить. К ним — короткая записка, написанная аккуратным, чуть формальным почерком: “Для вашей работы. Без каких-либо условий. Ф.К.”.

Роза смотрела на краски долго. Они были красивые — в золотистых металлических тюбиках, с тиснёными названиями цветов. Ультрамарин. Кадмий жёлтый. Кармин. Именно те цвета, которых ей всегда не хватало. Но она завернула их обратно и отправила с Абрамовичем назад.

— Он не обиделся? — спросила она на следующий день.

— Сказал, что понял, — ответил Абрамович. — И добавил, что оставляет за собой право попробовать ещё раз.

Роза усмехнулась — коротко, без злобы.

— Пусть пробует, — сказала она. — Это его право. Отказывать — моё.

Следующая попытка была другой. Краузе написал ей письмо — длинное, по меркам деловых писем, на двух страницах. Он не говорил о сожительстве и не предлагал содержание. Он писал о её работах — конкретно, со знанием дела, называя работы по названиям и объясняя, что именно в каждой его задело. Он писал, что знает галеристов в Бостоне и Вашингтоне, которые работают с молодыми художниками, и что готов сделать несколько рекомендательных писем, если она захочет расширить круг покупателей. Писал, что ни о чём не просит взамен — только права иногда приглашать её на обед и говорить об искусстве. Это было умнее, чем краски. Роза читала письмо дважды — первый раз быстро, второй — медленно. Потом положила его на стол, вышла на пожарную лестницу и долго смотрела на крыши. Апрельский ветер трепал её волосы — они отросли за два года, уже до плеч, и она убирала их в простой узел, который всегда растрёпывался к вечеру. Потом подумала о Кэле — о том, как он дарил ей “Сердце океана”. Как он говорил, что любит её, — а в голосе была интонация человека, называющего цену на рынке. Как каждый его подарок был не подарком, а вложением. Ведь она была для него по сути просто красивой, дорогой вещью — предметом коллекции, которую надо было держать за стеклом и показывать гостям. Краузе был другим. Или хотел казаться другим. Но что-то в нём — в этой терпеливой, умной настойчивости, в этом умении выбирать нужные слова — напоминало ей ту же логику. Логику человека, который привык получать то, что хочет, и умеет долго ждать. Она вернулась в комнату, взяла письмо, написала ответ — коротко, вежливо, без резкости: “Уважаемый господин Краузе. Я благодарна вам за добрые слова о моих работах и за предложение рекомендаций. Однако я предпочитаю пока развиваться самостоятельно, своим путём — каким бы медленным он ни был. Это не недооценка вашей помощи, а просто выбор, который важен для меня. С уважением, Роза Доусон”.

Отправила с мальчиком-посыльным на следующее утро. Краузе больше не писал — по крайней мере, в ближайшие месяцы. Но Абрамович сказал, что он всё так же иногда заходил, смотрел на её работы, покупал. Молча, вежливо. Как человек, который не торопится. Роза перестала думать о нём. У неё было много другого, о чём думать. У неё появился творческий сдвиг, потому что именно весной и летом 1914 года — что-то изменилось в том, как она рисовала. Она и сама не могла объяснить это изменение словами — только чувствовала его в том, как рука движется по бумаге. Она стала меньше думать до того, как начать. Раньше она всегда знала наперёд: вот сюжет, вот композиция, вот откуда падает свет. Это было правильно, это давало результат — но результат был предсказуемым. Она сама это чувствовала: смотришь на готовую работу и видишь то, что планировал увидеть. Никаких сюрпризов. Она вспомнила, что Джек рисовал иначе. Она помнила это — как он садился с остро заточенным карандашом и начинал рисовать, не зная заранее, что выйдет. Как линия тянулась куда-то, и он следовал за ней, а не вёл её. Она начала пробовать делать, как он. Поначалу выходила неловкость — рука уходила не туда, пропорции нарушались, то, что было у неё в голове, не совпадало с тем, что появлялось на бумаге. Она останавливалась, злилась, начинала снова. Но потом — постепенно, не сразу — начало получаться что-то другое. Не то, что она планировала. Что-то лучше. Девочка с монетой была первой из таких работ. Потом были другие.

В апреле она шла мимо строительных лесов на углу Делансей-стрит и увидела, как двое рабочих в перерыв едят, сидя прямо на балке, высоко над землёй, болтая ногами в пустоту, — спокойно, как на лавочке в парке. Один что-то говорил, другой смеялся. Внизу шумела улица, а они сидели над ней, как птицы, и им было всё равно. Роза остановилась, запомнила детали и вечером нарисовала. Абрамович назвал работу “Над городом” и повесил на лучшее место.

В мае — женщина на рынке Хестер-стрит, которая примеряла шляпу прямо посреди торговых рядов, глядясь в маленькое зеркальце, пока вокруг неё торговались, толкались и кричали. Выражение её лица — сосредоточенное, счастливое, совершенно отрешённое от окружающего хаоса — было таким, что Роза почти засмеялась, когда увидела, и потом рисовала с тем же ощущением лёгкости. В июне — ночная улица после дождя. Она возвращалась домой поздно, и фонари отражались в мокрой брусчатке, один фонарь был разбит — темнел провалом в светлом ряду — и возле него стоял полицейский в плаще, глядя на этот разбитый фонарь с таким видом, будто тот был виновен в чём-то серьёзном. Роза сделала набросок карандашом прямо на улице, на клочке бумаги, который нашёлся в кармане, и потом работала по нему целый вечер. Все эти работы — случайные, непридуманные, вырванные из потока жизни — Абрамович продавал быстрее, чем прежние. “Над городом”— ушёл за неделю. “Женщина и шляпа” — за три дня. “Разбитый фонарь” стоял дольше, но в конце июня его купила молодая пара, которая долго спорила между собой и наконец сошлась на том, что эта картина выглядит “странно, но правильно”.

Абрамович объяснял это по-своему:

— Люди хотят узнавать себя, — говорил он. — Не красоту, — красоты вокруг достаточно в журналах и на открытках. Они хотят увидеть то, что видели сами, но не успели разглядеть. Вы даёте им это. Вы умеете останавливать то, мимо чего все проходят мимо.

— Это Джек, — сказала Роза однажды. — Он научил меня смотреть так на обыденные казалось бы вещи.

— Значит, хороший он был человек.

— Да, — сказала она. — Хороший…

К июлю её доходы изменились. Не радикально — жизнь не переменилась в одночасье, как в сказках. Но изменилась ощутимо. Её работы стали продаваться по более высоким ценам: три, три с половиной, иногда четыре доллара за работу. Абрамович брал теперь больше её вещей одновременно — шесть, семь, иногда восемь работ висело в галерее, и оборот был живее. В лавке на Малберри-стрит хозяин тоже поднял цены на её маленькие рисунки — до пятидесяти центов, иногда до доллара — и они всё равно уходили. Кроме этого, появилось кое-что новое. В мае к ней обратилась женщина — миссис Хартли, жена адвоката из Мидтауна, которая видела работы Розы в галерее. Она хотела портрет своих двух дочерей — не официальный, пышный, каких делали модные портретисты, а живой, неформальный. “Такой, как вы рисуете”, — сказала она. — “Как будто я подглядела за ними в игре”.

Это был заказной портрет — первый в жизни Розы. Миссис Хартли заплатила восемь долларов за готовую работу, и это было больше, чем Роза зарабатывала в мастерской за две недели. Работа получилась хорошей. Обе девочки — семи и десяти лет — были нарисованы на фоне окна, играющими в какую-то игру с картами. Старшая хитро щурилась, младшая смотрела в карты с несчастным видом проигрывающего. Миссис Хартли была в восторге. Показала подруге. Та тоже захотела портрет. Так к лету у Розы образовалось несколько заказных портретов — небольших, неформальных, семейных. Платили по шесть-восемь долларов. Некоторые приходили через Абрамовича, некоторые — по рекомендации. В июле она подсчитала: за месяц вышло около двадцати двух долларов. Это было вдвое больше рентной платы — первый раз за всё время. Она сидела с бумагой и цифрами и смотрела на эту сумму долго. Потом сложила бумагу, встала и подошла к окну. За окном был знакомый двор-колодец, знакомые пожарные лестницы, знакомые крыши. Она прожила здесь больше двух лет. Мысль пришла вдруг — ясная и простая, как утренний свет: теперь она может позволить себе уйти отсюда. Но это было неожиданно трудным делом — не в техническом смысле, а в каком-то другом. Она уже привыкла к своей комнате. Привыкла к скрипу ступеней, к запаху кухни на первом этаже, к голосам соседей за тонкими стенами. Это была плохая жизнь — объективно, по любым меркам. Но это была её жизнь, и она знала каждую трещину в штукатурке и каждую неровность в полу. Уйти— означало начать что-то ещё раз. Снова привыкать, снова выстраивать. Она помнила, что это такое. Но потом вспомнила, как прошлой зимой лежала под двумя одеялами в пальто и всё равно мёрзла. Как носила воду на четвёртый этаж и однажды сломала ручку ведра, потому что от усталости не удержала его, когда поднималась по лестнице. Как надо было выстаивать очередь в туалет во дворе, причём в любую погоду. Как кашель соседа снизу врывался в её сны ночами. Поэтому она начала смотреть объявления. Нью-Йорк в 1914 году был городом резких контрастов в жилье. На одном краю — тенементы Нижнего Ист-Сайда и аналогичные районы: четыре-шесть человек в комнате, общий туалет во дворе, никакой горячей воды, сырость и клопы как данность. На другом — богатые особняки Пятой авеню и Пятьдесят восьмой улицы, где у каждого члена семьи была своя спальня, ванная комната с мраморными стенами и прислуга. Между ними — широкая, разнообразная полоса жилья для тех, кого называли средним классом. В неё попадали конторские служащие, учителя, младшие врачи, небольшие лавочники, журналисты, художники с установившейся репутацией. Их жильё концентрировалось в нескольких районах: Гринвич-Виллидж, западная часть двадцатых — тридцатых улиц Манхэттена, часть Бронкса. Гринвич-Виллидж привлекал Розу давно. Она бывала там несколько раз — заходила посмотреть на другие галереи, которых там было несколько, бродила по узким улицам, непохожим на строгую сетку остального Манхэттена. Район был богемным, пёстрым, жилым в особом смысле: здесь много лет селились художники, писатели, музыканты, политические активисты — люди, которым было важно жить рядом с людьми похожего склада. Улицы здесь петляли и назывались не цифрами, а именами. Дома были старые, но ухоженные — кирпичные, с высокими окнами, с маленькими садиками перед входом. Это было совсем другое место, чем Нижний Ист-Сайд.

Глава 14. Четыре шага в новую жизнь

В августе она нашла объявление. Сдавалась комната — нет, не комната: маленькая квартира из двух комнат на третьем этаже дома на Бедфорд-стрит, в самом сердце Гринвич-Виллидж. Это был старый четырёхэтажный дом, красного кирпича, с узким фасадом — таких в Виллидже было много. Квартира состояла из небольшой гостиной-мастерской и отдельной спальни. В квартире было — Роза читала это с особым чувством — центральное водяное отопление, общая ванная на этаже — одна на две квартиры, — и газовое освещение. Вода — горячая и холодная — в ванной. Отдельный вход. Арендная плата — двенадцать долларов в месяц. Это было вдвое больше, чем она платила на Нижнем Ист-Сайде. Это было много. Но это было возможно — если продолжать работать так, как она работала последние два месяца. Если не будет провала. Если продажи удержатся на нынешнем уровне. Она сложила объявление, положила в карман и три дня носила его с собой, не принимая решения. На третий день достала снова, прочитала ещё раз и пошла смотреть квартиру. Хозяин был пожилым итальянцем по имени синьор Валентини — сухой, аккуратный человек с седыми усами и манерой разговаривать медленно, тщательно подбирая английские слова. Он показал квартиру, открыл окна — оба окна гостиной выходили на юг, и в солнечный день свет был там таким, что у Розы перехватило горло от простого, бесхитростного желания работать именно здесь. Гостиная была небольшой — примерно двенадцать на четырнадцать футов, с деревянным полом, выкрашенными в белый стенами и двумя высокими окнами. В ней помещались стол, несколько стульев, и оставалось место даже для мольберта. Спальня была меньше — там была кровать, шкаф и маленький столик. В ванной комнате — общей с соседями, тихой парой немецких музыкантов, как объяснил синьор Валентини, — были ванна на ножках, умывальник и водонагреватель. Роза стояла в гостиной и смотрела в южные окна. На улице Бедфорд-стрит росли деревья — уже в листве, густой, летней. В тени одного из них сидел кот и занимался своими делами с полным безразличием к остальному миру.

— Когда можно въехать? — спросила она.

Синьор Валентини сказал, что с первого сентября. Взял задаток — два доллара, что было вполне обычным по тем временам — и записал её имя в книгу. Роза вышла на улицу, постояла минуту на тротуаре и позволила себе то, чего давно не делала: улыбнулась просто так, без причины, без повода, — просто потому что небо было синим и деревья зелёными и впереди было что-то хорошее. Остаток августа она посвятила приготовлениям. Вещей у неё было немного — меньше, чем у большинства людей, прожив два года на четвёртом этаже тенемента. Одежда, краски, бумага, несколько книг — Абрамович иногда давал ей книги об искусстве, которые она возвращала, но некоторые он настаивал, чтобы она оставила себе. Рисунки и “Сердце океана”. За последний месяц на Нижнем Ист-Сайде она продала четыре работы и получила деньги за два заказных портрета. Итого за август — двадцать шесть долларов. Лучший месяц за всё время. В последнее воскресенье месяца она сказала соседям,что собирается съезжать отсюда и хочет попрощаться с ними. Итальянка Мария пришла сразу, как только услышала об этом. Влетела в комнату Розы, обняла — крепко, по-итальянски, с тем темпераментом, который не ослабевал ни при каких обстоятельствах.

— Уходишь!? — сказала она — и в голосе было поровну радости и грусти. — Ты уходишь, это правда?

— Правда, — сказала Роза.

— Куда?

— В Гринвич-Виллидж на Бедфорд-стрит.

— О, — сказала Мария. Это “О”вмещало в себе многое: знание района, понимание, что это другой мир, что-то похожее на гордость. — Это хорошее место. Там живут художники.

— Да.

— И ты туда теперь подходишь, — сказала Мария. Без зависти — с той простой, искренней радостью за другого человека, которая была в ней природной. — Роза, ты туда подходишь. Ты знаешь это?

Роза посмотрела на неё.

— Может быть, — сказала она. — Я ещё не привыкла так думать.

— Привыкай, — сказала Мария. — Я говорила тебе с самого начала — ты особенная. Я говорила!

Она говорила. Роза это помнила. Вечером того же дня она прошла по всем соседям — миссис Левин, польке Ханне, Татьяне, нескольким другим женщинам, с которыми за два года у неё появилась та невидимая, непрочная, но настоящая нить, которую образуют люди, живущие в одном доме и переживающие похожие трудности. Миссис Левин вытерла глаза — не показно, почти незаметно — и сказала, что рада, что выходила её той зимой, что видит теперь: не зря. Дала с собой кусок халы и сказала, что Роза должна есть нормально на новом месте.

Ханна, полька, обняла её молча — крепко, с запахом муки и капусты — и отпустила.

Татьяна, русская вдова, дала ей вышитый платок — тот, что всегда висел у неё в комнате над кроватью.

— Это не богатый подарок, — сказала она. — Но сделан руками. А значит будет дарить тебе настоящее тепло.

— Я не могу взять у вас это, — сказала Роза.

— Можешь, — сказала Татьяна. — У меня есть другой. Бери.

С Марией они прощались последними — на лестничной клетке, поздно вечером.

— Ты не забудешь нас? — спросила Мария. Она смотрела прямо, и в глазах была не сентиментальность — настоящий вопрос.

— Никогда, — сказала Роза. — Мария, ты и все остальные сделали для меня больше, чем... — она остановилась, потому что слова были слишком маленькими. — Вы были рядом в самые тяжёлые для меня времена. Я не забываю таких вещей. Благодаря вам я научилась сначала выживать, а потом жить.

Мария кивнула. Потом взяла её за руки.

— Ты придёшь? Хотя бы иногда?

— Приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мария улыбнулась — широко, со всем своим южным солнцем.

— Тогда иди, — сказала она. — Иди и рисуй свои картины. И пусть их покупают богатые люди за большие деньги. Ты этого заслуживаешь. Роза засмеялась — тихо, коротко — и обняла её последний раз. Бедфорд-стрит встретила её с тишиной. Не той тишиной, к которой она привыкла на Нижнем Ист-Сайде, — тишиной усталости, которая опускалась на дом только после полуночи, когда наконец замолкали машинки, дети и ссоры. А другой тишиной — живой, дышащей, наполненной шелестом листьев и далёкими голосами, которые были именно фоном, а не основным звуком жизни. Комната была пустой. Роза поставила свои немногочисленные вещи в угол и встала посреди гостиной. Деревянный пол. Белые стены. Два южных окна, в которые в начале сентября лился ещё летний, густой и золотой свет. Она прошлась по комнате — четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Остановилась у окна. На улице под деревом сидел тот же кот — или другой, она не знала. Он смотрел на неё с тем невозмутимым интересом, с которым коты смотрят на всё новое: не тревожась, не торопясь с выводами. Роза открыла окно. В комнату вошёл воздух — тёплый, с запахом деревьев и немного — далёкой пекарни откуда-то с соседней улицы. Она достала из свёртка портрет Джека — тот, новый, со спины в профиле— и прислонила его к стене под окном. Потом отступила и посмотрела. В этом свете он выглядел хорошо. По-новому — как будто попал наконец туда, где должен был быть.

— Видишь, Джек? — сказала она тихо. — Новое место. — Ты бы, наверное, сразу начал рисовать. Сказал бы, что свет тут правильный. Свет действительно был правильным. Она достала из сумки краски — те, которые удалось купить наконец нормальные, не самые дешёвые, — и бумагу. Поставила стул у окна, положила бумагу на колени. За окном деревья шелестели. Кот ушёл. По улице прошёл кто-то с тростью, медленно, не торопясь. Откуда-то слышалась скрипка — негромко, почти неразличимо, как музыка из другой комнаты. Роза взяла кисть. Она не знала ещё, что будет рисовать. Просто начала — как учил Джек. Отпустила руку. Посмотрела, куда она пойдёт. Рука пошла вперёд. Первый штрих лёг на бумагу легко и уверенно, словно искал это место так же долго, как и она сама. Это был не просто набросок улицы или кота под окном — это был набросок её новой жизни. В этом движении кисти не было страха перед чистым листом, который ещё недавно парализовал её в тесной, прокопчённой комнате на Нижнем Ист-Сайде. Здесь, в этом золотом потоке света, прошлое не исчезло, но оно перестало быть клеткой. Оно стало фундаментом. Роза рисовала, и вместе с каждым новым штрихом Гринвич-Виллидж принимал её в свои ряды — не как бедную девушку из трущоб, а уже, как художника, который наконец-то нашёл свой свет.

Глава 15. Человек, которому нечем платить за терпение

Нью-Йорк, Пятьдесят восьмая улица. Январь — октябрь 1914 года.

Мистер Доббс появился без предупреждения — в четверг, во второй половине дня, когда Кэл сидел в библиотеке с Карром и разбирал квартальный отчёт по кливлендскому заводу. Харрисон доложил сдержанно: “Мистер Доббс, сэр. Говорит, что по давнему делу”.

Кэл велел Карру подождать в соседней комнате и принял детектива. Доббс вошёл, снял шляпу, сел на предложенный стул и положил на колени тонкую папку. Кэл смотрел на него без выражения.

— Итак, прошёл почти год, — сказал он. — С нашего последнего разговора. Полагаю вы пришли с хорошими новостями?!

— И да, и нет, сэр.— Ответил Доббс. — Именно поэтому пришёл лично, а не прислал вам отчёт письмом.

— Тогда говорите.

Доббс открыл папку. Внутри было несколько листов — рукописных заметок, несколько вырезок из газет, один рисованный план какого-то квартала.

— Я начал со стандартного, — сказал он. — Иммиграционные записи “Карпатии” — всех пассажиров, которых она подняла из воды, включая тех, кто проходил под третьим классом. Там нет Розы ДеВитт Бьюкейтер. Нет и в официальных списках погибших — то есть тех, чьи тела были опознаны. Она числится “пропавшей без вести”, как вы и сказали.

— Это я знал без вас, — раздражённо ответил Кэл.

— Знали, — согласился Доббс. — Дальше — благотворительные организации. Их в апреле двенадцатого года было несколько: Американский Красный Крест, “Фонд помощи выжившим Титаника”, несколько церковных организаций. Они вели записи выживших, которые обращались за помощью — ночлег, одежда, деньги. Я проверил все. Ни одного упоминания о молодой рыжеволосой женщине, называющей себя именем, похожим на настоящее.

— Почему “похожим на настоящее”?

— Потому что если она скрылась намеренно — а я склонен думать именно так, исходя из косвенных признаков, — она не стала бы называть свою фамилию. Она взяла бы другое. Скорее всего, сохранила имя “Роза”, потому что к нему привыкла реагировать, но изменила фамилию.

Кэл смотрел на него.

— Значит, вы искали “Розу” с другой фамилией?

— Именно. Это сложнее, но не невозможно. Я опросил сотрудников иммиграционного контроля, работавших на пирсе в тот день. Из двенадцати человек шестеро что-то помнят — в общих чертах. Двое из шести упоминают молодую женщину, которая проходила контроль отдельно от семьи, одна — рыжеволосая, коротко остриженная на тот момент.

Кэл чуть приподнял голову.

— И?

— Она назвала имя “Роза Доусон” — по крайней мере, так записано в журнале. Я нашёл запись. Женщина, примерно двадцати лет, одна, без вещей, без документов. Получила временный сертификат выжившей и компенсацию — стандартные пятьдесят долларов для пассажиров третьего класса.

— Роза Доусон, — интересно…очень интересно, — сказал Кэл медленно, но потом вскинул взгляд на детектива— вы знаете фамилию, которое она взяла. Почему вы не нашли её за год с этим именем? Не проверили всех Доусонов въехавших в то время в Нью-Йорк?

Доббс помолчал секунду — ровно столько, сколько нужно честному человеку, когда ответ неудобен.

— Потому что “Роза Доусон” в Нью-Йорке— это женщина без прошлого, без семьи, без профессии и с пятьюдесятью долларами в кармане. — Он положил один из листов перед Кэлом. — Нью-Йорк в это время принимал тысячи таких людей каждую неделю. Иммигранты, беженцы, вдовы, сироты — все они исчезали в городе, как капля в реке. Нет банковского счёта — значит, нет записей. Нет работы с официальным оформлением — нет записей. Нет аренды через агентство — нет записей. Большинство жилья в рабочих районах сдаётся напрямую, на словах, без бумаг. Большинство работы — так же.

— Значит, за год поисков — и вы нашли только имя?

— Нет, — сказал Доббс. — Не только имя. — Он перевернул ещё один лист. — В начале этого года я начал работать по-другому. Не через официальные записи, а через живых людей. Я опросил сотрудников благотворительных организаций — не администраторов, а волонтёров, которые непосредственно работали с выжившими. Одна женщина — работала в Красном Кресте в апреле двенадцатого — вспомнила рыжеволосую девушку. Говорит, та отказалась от предложенного ночлега в гостинице. Это было необычно — большинство соглашались охотно. Значит, у неё была причина не оставлять следов в официальных местах.

— Она боялась, что её найдут, — сказал Кэл задумчиво. Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

— Вероятно. — Доббс убрал листы в папку. — Я также опрашивал хозяев жилья в районе Нижнего Ист-Сайда — там, где традиционно селились люди без денег и документов. Там очень высокая текучесть жильцов, многие не помнят конкретных лиц за давностью. Но я нашёл двух хозяек, которые сдавали одиночкам — молодым женщинам. Одна описала женщину с рыжими волосами — говорит, жила почти два года и буквально перед моим визитом съехала, не оставив адреса. Другая не помнит.

— И что кроме хозяйки никто не знал о ней? За два года можно было обзавестись друзьями, знакомыми…выйти замуж наконец. Вы опросили людей живущих там, наверняка они знают больше чем эта хозяйка?!

— Конечно сэр, — спокойно ответил Доббс. — Но, видите ли…вы мало знакомы с районами по типу Нижний Ист-Сайд— там своя атмосфера жизни и свои неписаные правила. Живущие там не любят иметь дело с полицией или ищейками вроде меня,— поэтому даже за щедрое вознаграждение никто из них ничего не расскажет о соседе, которого люто ненавидит и пять минут назад готов был прирезать .— Он смотрел на Кэла слегка насмешливым взглядом. — Господин Хокли, я хочу сказать вам прямо: то, что я делаю, — это достаточно медленная и кропотливая работа. Найти человека только по одному внешнему описанию и имени в Нью-Йорке, всё равно, что суметь найти иголку в стогу сена. Вот если бы у меня была её фотография...

— Фотографии нет.

— Я знаю. Тогда мне нужен кто-то, кто её знал в лицо и может ходить по районам и опрашивать людей. Один человек — я сам — это медленно. Если вы готовы увеличить бюджет...

— Сколько? — перебил Кэл.

Доббс назвал сумму. Кэл смотрел на него несколько секунд.

— Продолжайте работу, — сказал он. — В том же объёме. Бюджет пока не увеличиваю.

Доббс кивнул — без обиды, профессионально.

— Ещё одно, — добавил Кэл. — Благотворительные организации помогали выжившим, пока те не устроятся. Они могли направлять людей на работу — в мастерские, прислугой, на фабрики. Проверьте их рекомендательные записи за апрель-май двенадцатого года.

— Я проверял, — сказал Доббс. — Большинство организаций записи не вели или вели небрежно. Но я могу попробовать ещё раз — более систематично. — Он встал, взял шляпу. — Я пришлю отчёт через две недели.

— Через две недели, — повторил Кэл.

Доббс ушёл. Кэл оставался в кресле ещё несколько минут, глядя на погасший камин. Потом позвал Карра. Последние месяцы 1914 года, дела в бизнесе шли плохо. Это была уже не то “плохо”, которым можно было назвать просто неудачным кварталом. Это было системное, медленное, неостановимое ухудшение, которое Кэл видел в цифрах каждую неделю и которое не поддавалось ни одному из тех инструментов, которые он привык применять. Сталелитейная отрасль переживала трансформацию. Старые контракты заканчивались, новые давались с трудом — конкуренты на Среднем Западе работали с более низкой себестоимостью благодаря новым технологиям, которые Кэл всё откладывал внедрять, считая расходы преждевременными. Теперь выяснялось, что преждевременными они не были. Железные дороги — его традиционные покупатели — сокращали закупки рельсов: основная сеть была проложена, новые линии строились медленнее. Угольные шахты приносили меньше, чем прежде: цена угля упала, а профсоюзные требования выросли. Банк “Моргана” прислал уведомление об очередном пересмотре условий. На этот раз это была — не просьба, а требование: дополнительное обеспечение по займу или досрочное погашение части долга. Карр сидел напротив и говорил тихо, без драматизма — он умел доносить плохие новости спокойно, что само по себе было ценным качеством:

— Если продать угольный пакет сейчас — это закроет требование банка и даст небольшой запас ликвидности. Но это пятая часть регулярного дохода.

— Я знаю, — сказал Кэл.

— Если не продавать — нужно найти другое обеспечение. Один из нью-йоркских домов, например.

— Нет, я не готов…

— Тогда уголь.

Кэл молчал.

— Или, — добавил Карр, помолчав, — если бы удалось найти значительный ликвидный актив другим путём... — Он замолчал, поняв, что зашёл не туда.

— Ожерелье, — мрачно произнёс Кэл.

— Я не имел в виду...

— Не юли, Карр — Кэл встал и подошёл к окну. — Ты всё правильно понимаешь. Если бы то самое ожерелье, какое я имел глупость подарить своей будущей жене, было у меня здесь. Сейчас. Все вопросы закрылись бы сами собой. Сейчас этот бриллиант стоит по меньшей мере двести- триста тысяч долларов. А из-за поднятой шумихи газетчикам по поводу гибели “Титаника" — теперь все вещи спасённые с него становятся в несколько раз дороже, это значит ожерелье могло потянуть бы сейчас и на бо́льшую сумму…Банки стояли у меня в очереди умоляя положить его под проценты к ним и готовы были бы мне дать любой кредит. Поэтому, если Роза всё таки жива и камень при ней,— это решило проблему с банком и дало бы время на реструктуризацию. — Пауза. — Она не имеет на него никаких прав. Мы не были женаты. Это моя собственность. Я имею право требовать возврата ожерелья.

— Юридически — да, — осторожно сказал Карр. — Но чтобы требовать возврата, нужно сначала найти человека.

— Доббс работает.

— Понимаю. — Карр убрал бумаги. — Я сделаю запрос на реструктуризацию в банке. Попробуем выиграть время.

— Делайте.

Ужин в тот вечер был молчаливым.

Руфь давно научилась читать настроение Кэла по тому, как он садился за стол: если прямо — можно говорить. Если ссутулившись, держа бокал ещё до того, как подали первое, — лучше молчать. Сегодня был второй случай. Но Руфь, в отличие от прислуги, молчать умела лишь до определённого предела. Она слышала разговор — не намеренно, дверь библиотеки была приоткрыта, и несколько фраз долетело до гостиной, где она сидела с шитьём. Она не слышала всего, но “Доббс”, “ожерелье” и “она жива”— сложились в её голове словно мозаика с той скоростью и точностью, на которую способен ум человека, давно ищущего подобные знаки. Роза могла быть жива! Эта мысль — которую Руфь давно, тайно, никому не признаваясь, держала в себе, как держат раскалённый уголь в сложенных ладонях, — вдруг получила форму и вес. Кэл нанял детектива. Это означало, что он тоже думал об этом. Что он не был уверен в её гибели. Руфь отложила шитьё, сложила руки на коленях и некоторое время сидела совершенно неподвижно, думая. Если Роза жива, если её найдут — и если брак всё-таки состоится — то всё, что было разрушено ночью с четырнадцатого на пятнадцатое апреля 1912 года, можно будет восстановить. Не полностью. Но достаточно. Достаточно, чтобы снова жить так, как она привыкла жить, — в тепле, в достатке, с положением в обществе, которое давала фамилия богатого зятя. За ужином она выждала, пока Харрисон подал второе, выйдет из комнаты, и как бы между прочим произнесла:

— Кэлвин, я хотела бы сказать вам кое-что…

Кэл поднял взгляд.

— Я знаю о детективе, — сказала она. — Случайно услышала. Я не подслушивала намеренно.

Повисла пауза. Кэл смотрел на неё.

— И что же?

Руфь сложила руки на столе — жест, который у неё всегда обозначал серьёзность намерений.

— Я хочу сказать вам, — произнесла она мягко, с той теплотой, которую умела включать как лампу, — что вы добрый человек, Кэлвин. Несмотря на всё — на трудности, на дела, на всё, что вам пришлось пережить, — вы ищете её. Вы готовы простить. Это говорит о большом сердце, и я... я глубоко тронута этим.

Она сделала паузу, позволив словам осесть. Глаза у неё были влажными — ровно в той мере, в какой нужно было.

— Роза была бы...

— Руфь, — холодно перебил её красноречие Кэл.

Она замолчала.

— Я ищу её не из-за своего большого сердца, — сказал он. — Я ищу её потому, что она унесла другое сердце… мою собственность. — Он отрезал себе кусок мяса, не торопясь. — “Сердце океана” сейчас стоит не меньше двухсот тысяч долларов. Роза— не была моей женой — она была моей невестой, которая сбежала. Помолвка была расторгнута самим фактом её исчезновения. Значит, камень принадлежит мне, а не ей. И я намерен его вернуть, если она жива.

Руфь сидела с тем выражением, которое появляется, когда иллюзия — пусть намеренно созданная, пусть самой же собой — всё равно рассыпается быстрее, чем хотелось бы.

— Кэлвин, как вы можете быть таким жестоким? — сказала она тихо.— Моя девочка, если она и вправду жива, перенесла столько испытаний, а вас интересует только ожерелье, какое вы же ей и подарили в знак своего внимания.

— Именно. Ваша дочь, Руфь сделала свой выбор, когда связалась с этим оборванцем Доусоном. Она выбрала жизнь нищенки, вместо того, чтобы стать женщиной с громкой фамилией и достатком.

— Значит... если вы её найдёте...

— Я заберу ожерелье, — сказал Кэл. — Это первое.

— А второе?

Он поднял взгляд. Посмотрел на неё — с той усталой проницательностью, которая появилась у него за последние два года.

— Вы хотите спросить, женюсь ли я на ней, если она объявится?

Руфь не ответила — но это молчание было ответом. Кэл отложил нож, откинулся на спинку стула. Взял бокал.

— Мне сейчас не до романтики, Руфь. У меня банк требует обеспечения, завод в Кливленде работает в убыток, и Карр приходит ко мне с такими лицами, что я начинаю планировать похороны раньше смерти. Поэтому Роза мне сейчас нужна не как невеста. Она нужна мне как человек, у которого есть моя вещь, стоимостью в несколько сотен тысяч долларов.

— Я понимаю, — сказала Руфь. Голос вышел ровнее, чем она ожидала. — Но если дела поправятся...

Кэл смотрел в бокал.

— Если дела поправятся, — сказал он медленно, — и если она окажется достаточно умна, чтобы не делать глупостей, и если проявит хоть минимум благоразумия — возможно, я подумаю. — Повисла долгая пауза. Руфь затаила дыхание ожидая продолжения.

— Она была неглупой. И красивой, когда не бунтовала. Что касается того художника... — Голос его на секунду изменился — что-то в нём стало острее, как становится острым что-то тщательно сдерживаемое. — Художник этот надеюсь сейчас на дне Атлантического океана, кормит рыб. Поэтому это закрытый вопрос. Я готов его буду поднять, если она готова вести себя разумно. В противном случае, я не гарантирую, что вам Руфь придётся вместе с ней искать себе новое жильё, какое будет намного скромнее этого.

Она кивнула. Руфь умела брать то, что давали, и не требовать большего прямо сейчас.

— Вы великодушны, Кэлвин, — сказала она, с притворной покорностью.

— Я практичен, — ответил он. — Это разные вещи.

Ужин закончился в молчании. Но молчание у Руфи теперь было другим—заполненным, думающим, просчитывающим.

Глава 16. Портрет с подписью

Миссис Адель Стюарт жила в доме на Пятьдесят второй улице — в трёх кварталах от Кэлова особняка, но в другом мире по тому неуловимому социальному счёту, который в Нью-Йорке умели читать все, кто имел к нему отношение.Её муж, Реджинальд Стюарт, был адвокатом — хорошим, с устойчивой практикой в области наследственного права. Не блестящим, не известным широко, но надёжным — из тех, к кому приходят не один раз и приводят знакомых. Он зарабатывал достаточно для того, чтобы семья жила без стеснения: четырёхкомнатная квартира на третьем этаже в приличном доме с лифтом, горничная, какая приходила три раза в неделю, летний выезд в Коннектикут, дети учатся в хорошей школе. Детей было двое — мальчик Чарльз двенадцати лет, серьёзный не по возрасту, интересовавшийся механикой и читавший всё подряд про паровые двигатели, и девочка Флоренс девяти лет, рыжеватая, с веснушками и темпераментом, который Адель деликатно называла “живым”, а Реджинальд — без деликатности — “неуправляемым”. Адель Стюарт, урождённая Адель Коллинз из Филадельфии, была женщиной приятной, практичной и доброй в той мере, в какой доброта не мешала практичности. Она вела дом хорошо, участвовала в благотворительных чаепитиях, имела круг подруг — старых, надёжных, с которыми была знакома ещё по Филадельфии, и новых, нью-йоркских, с которыми объединяли дети в одной школе или живые интересы. Она любила музыку — играла на фортепьяно сама, возила детей на концерты, любила живопись, хотя и не разбиралась в ней глубоко, а просто умела получать удовольствие от красивых вещей. В её гостиной стояло фортепьяно, на котором стопками лежали ноты. Стены были увешаны картинами выполненные акварелями — пейзажи, несколько небольших натюрмортов — и один большой портрет написанный маслом на холсте: семья Стюартов, все четверо были изображены на нём. Портрет был живым — не в смысле академической точности, а в том особом смысле, когда нарисованные люди кажутся вот-вот готовыми заговорить. Реджинальд смотрел с холста с тем выражением лёгкого удивления, которое было у него всегда, когда он не думал ни о чём конкретном. Флоренс улыбалась — хитро, чуть криво. Чарльз был серьёзен. Адель — спокойна. Именно к Адели Руфь ДеВитт Бьюкейтер приехала в октябре, 1914 года. Они были знакомы со старых, филадельфийских времён — давно, с тех пор, когда обе были молодыми и Руфь ещё не успела наделать тех долгов, которые определили всю её позднейшую жизнь. Адель была тогда просто Адель Коллинз, дочь скромного аптекаря, — Руфь снисходила до дружбы с ней с той аристократической небрежностью, с какой люди её круга иногда дружат с людьми из кругов попроще: когда интересно, когда удобно, когда нет более подходящего общества. Адель, со своей стороны, относилась к Руфи с тем спокойным, незлобивым реализмом, который бывает у людей, хорошо понимающих, что именно они значат для другого человека, и тем не менее не отказывающихся от этого человека — не из наивности, а просто потому что так устроены. Она открыла дверь сама — горничная в этот день не приходила.— Руфь, — сказала она. — Рада тебя видеть. Входи.В гостиной пахло чаем и сдобой — миссис Стюарт пекла сама, это была её слабость и гордость. На столе стояли уже чашки и блюдо с небольшими кексами, которые в Филадельфии её мать называла “лимонными пуговицами” и рецепт которых передавался из рук в руки.Руфь вошла, сняла пальто, осмотрела гостиную с тем быстрым, привычным взглядом, которым смотрят люди, привыкшие оценивать чужие дома: хорошо, но не богато. Правильно. Уютно. Они сели. Адель разлила чай.— Ты хорошо выглядишь, — сказала Адель. Это была неправда — Руфь выглядела усталой, с той особой усталостью, которая накапливается не от физического труда, а от долгого напряжения неопределённости, — но Адель говорила это так, как говорят добрые вещи: не для обмана, а для того чтобы человеку было лучше.— Стараюсь, — сказала Руфь.Разговор потёк легко — как всегда течёт разговор между людьми, знающими друг друга давно и не имеющими ни тайн, ни особых претензий. Адель рассказывала о Коннектикуте, о том, как Флоренс на этот раз умудрилась упасть с яблони и разорвать новое платье, о том, что Чарльз прочитал книгу про паровозы и теперь хочет стать инженером, и о том, что Реджинальд взял новое дело — сложное наследственное, которое обещало затянуться до следующего года.Руфь слушала, кивала, пила чай. Потом, когда первая чашка была выпита и разговор естественно дошёл до паузы, она произнесла то, что приходила произнести:— Адель, я до сих пор не могу примириться. — Голос её изменился — стал тише, с той особой бархатистостью, которая появляется у хорошо воспитанных женщин, когда они говорят о горе. — Роза... я иногда просыпаюсь ночью и на несколько секунд забываю. А потом вспоминаю. И каждый раз — как будто снова.Адель смотрела на неё с искренним сочувствием.— Бедная Руфь, — сказала она. — Я не могу представить. Единственная дочь…— Единственная, — повторила Руфь. Глаза её увлажнились — ровно настолько, насколько нужно. — Она была такой... живой. Понимаешь? Она умела видеть красоту в вещах, которые другие не замечали. У неё был талант к рисованию с самого детства. Она рисовала — не профессионально, но с душой.— Я помню, — сказала Адель. — Ты показывала мне её рисунок — тот, с осенним парком.— Да. — Руфь промокнула уголок глаза. — Кэлвин очень добр ко мне. Позволяет оставаться. Без него я не знаю, как бы справилась.— Он хороший человек, — сказала Адель — с той убеждённостью человека, который судит о людях по отдельным поступкам и не имеет причин думать иначе.Они сидели ещё с час — говорили о Филадельфии, об общих знакомых, о том, как изменился город, о войне в Европе, которая началась летом и о которой все говорили с той смесью ужаса и отстранённости, которую испытывают люди, когда страшное происходит далеко.Потом Руфь начала собираться. Она встала, надела пальто, взяла перчатки и посмотрела напоследок по гостиной — тем прощальным взглядом, которым смотрят на приятное место перед уходом.Взгляд остановился на большом портрете.— Адель, — сказала она, — этот портрет. Ты говорила, что он здесь висит уже несколько месяцев. Он очень живой. Необычно живой — понимаешь, о чём я? Дети получились как настоящие.Адель засияла — с той непосредственной гордостью, которая бывает у людей, когда хвалят что-то им дорогое.— Правда? Я очень рада, что ты это заметила. Мне через мою подругу — Сару Митчелл, ты её не знаешь, она из Бруклина — порекомендовали девушку-художницу. Молодая, но удивительно талантливая. Она работает по заказным портретам и ещё рисует для галереи — у неё там несколько работ, говорят, хорошо продаются.— А где эта галерея? — спросила Руфь — не потому что хотела знать, а просто потому что это было следующим естественным вопросом в разговоре такого рода.— На Бауэри. — Адель подошла к портрету, чуть поправила раму. — Галерея Абрамовича, кажется, — да, точно, я запомнила, потому что смешное название для художественной галереи, согласись. Но старик, говорят, с настоящим вкусом — берёт только то, во что верит.— Интересно, — сказала Руфь — светски, рассеянно, уже разворачиваясь к двери.— Сара говорит, что девушка очень скромная — из простых, без образования формального, но рука у неё такая, что мастистые художники завидовали бы. Сара видела её работы — говорит, некоторые буквально останавливают. — Адель немного понизила голос, как понижают, передавая интересные сведения. — Говорит, она сама пережила что-то тяжёлое — потеряла кого-то близкого. Это чувствуется в её работах. Особенно в портретах. Там всегда есть что-то... как будто она рисует людей, зная, что они могут исчезнуть.Руфь уже держала дверную ручку.— Как её зовут? — спросила она.— Точно не вспомню …— сказала Адель беззаботно, уже отворачиваясь. — Не запомнила фамилию. А имя, кажется Роза. Можешь спросить у Абрамовича, если интересно.Руфь открыла дверь. Потом остановилась.— Адель, — сказала она. — Можно я ещё раз посмотрю на портрет?Адель удивилась, но кивнула.Руфь вернулась в гостиную. Подошла к портрету — близко, так, как смотрят на картину, когда хотят разглядеть детали, а не общее впечатление. Лицо Адели, лицо Реджинальда, лицо Флоренс с хитрой улыбкой, Чарльз с серьёзными глазами. Потом опустила взгляд ниже — к нижнему правому углу. Там, мелко, но разборчиво, было написано: Р. Д. 1914. Две буквы и год.Руфь смотрела на них несколько секунд. Потом подняла взгляд на портрет снова. Что-то в линии щеки Флоренс — в том, как художник передал детскую живость этого лица, — что-то в самом качестве взгляда, которым нарисованные люди смотрели со стены, задело в ней. Не мысль — ещё не мысль. Просто ощущение. Как когда слышишь мелодию, которую знал когда-то, и не можешь вспомнить откуда, но она уже звучит внутри и не даёт покоя. Р. Д.— Хорошая работа, — сказала она ровно, отступая. — Настоящий талант.— Не правда ли? — согласилась Адель.Руфь попрощалась и вышла.На улице был октябрьский день — серый, с ветром, с первыми опавшими листьями на тротуаре. Руфь шла к экипажу и думала — ни о чём конкретном, просто что-то вертелось, не давая остановиться. Р. Д. Девушка,по имени Роза, потерявшая кого-то… Рисует людей так, будто знает, что они могут исчезнуть…Это были ничего не значащие совпадения. Имя “Роза” в Нью-Йорке было не редкостью. Инициалы “Р. Д.” — тем более. Молодых женщин, потерявших кого-то в тот год, было много — катастрофа “Титаника” унесла больше тысячи человек. Руфь села в экипаж, сказала адрес и посмотрела в окно на уходящую улицу.Сердце билось чуть быстрее обычного.Она не понимала почему. Она не позволяла себе понимать почему — это было бы слишком, это было бы надеждой, а надежда такого рода была слишком дорогостоящей вещью, чтобы позволять ей возникать без основания. Но когда экипаж повернул на Пятьдесят вторую, она спросила себя — совсем тихо, почти неслышно — только у самой себя: Р. Д. — Роза Доусон? И тут же одёрнула себя. Это глупо. Это случайность. Совпадение. Ничего больше. Не могла же в самом деле её Роза взять себе фамилию этого нищего выскочки, какой так бесцеремонно вторгся в её жизнь и разрушил её отношения с Кэлом. Пожалуй это было бы слишком.На следующее утро она проснулась в половине восьмого. Лежала и смотрела в потолок. В доме было тихо — Кэл уже ушёл по делам, Харрисон где-то двигался в нижних комнатах. Через окно была видна часть серого октябрьского неба.Мысль про галерею Абрамовича, на Бауэри— не давала ей покоя. Руфь встала. Оделась — тщательно, в хорошее серо-синее платье и тёмное пальто. Причесалась. Посмотрела на себя в зеркало. Она сказала сама себе — и это было правдой — что едет просто посмотреть галерею. Потому что любит живопись. Потому что в последнее время редко выходила куда-то кроме визитов. Потому что Роза в своё время любила ходить в галереи, и это будет просто... данью памяти. Способом побыть с ней — мысленно, хоть как-то. Именно так она это и назовёт, если кто-то спросит.Она спустилась вниз, сказала Харрисону, что едет по делам, взяла экипаж и назвала адрес. Бауэри-стрит встретила её запахом — острым, живым, совсем не похожим на запах Пятьдесят восьмой. Галерея нашлась без труда — вывеска была небольшой, деревянной, с крупными буквами: “Галерея Абрамовича. Живопись и графика”. Руфь вошла внутрь.Колокольчик над дверью тихо звякнул. В небольшом зале пахло льняным маслом и старым деревом. Стены были увешаны работами — разными, на первый взгляд без системы: пейзажи соседствовали с портретами, городские сцены — с натюрмортами. За прилавком появился пожилой человек в очках — сутулый, с седой бородой и внимательными глазами, которые смотрели из-под очков с той смесью профессионального интереса и простого человеческого любопытства, которая бывает у людей, проведших всю жизнь среди посетителей самого разного рода.— Доброе утро, — сказал он. — Чем могу помочь?— Доброе утро, — ответила Руфь. — Я просто хочу посмотреть галерею.— Конечно, — сказал Абрамович. — Смотреть — это и есть главное.Руфь прошлась по залу. Останавливалась, смотрела. Несколько работ привлекли её внимание — живые, неспокойные, с тем качеством присутствия, которое она уже заметила в портрете Стюартов. Городские сцены — рынок, улица, строительные рабочие над городом. Маленькая девочка в красном с монетой в руке. Она остановилась надолго у этой последней.Что-то в ней было такое, что не давало отойти сразу. Девочка была нарисована так, что сразу понималось: художник её любит. Не в сентиментальном смысле — а в том смысле, в каком любят всё настоящее: с вниманием, с уважением, с желанием сохранить именно таким, какое есть.— Это хорошая работа, — сказала Руфь, обращаясь в пространство, не ожидая ответа.— Одна из лучших в этом сезоне, — сказал Абрамович, подходя. — Молодая художница. Работает здесь второй год — нет, уже третий, если считать.— Молодая? — Руфь повернулась к нему.— Двадцати с небольшим. — Абрамович снял очки, протёр стекло. — Вы знаете, у неё особый взгляд на рисунки. Умеет останавливать то, мимо чего большинство людей проходят мимо. Это редкость.— Как её зовут?— Роза Доусон, — сказал Абрамович. Просто, без интонации. Руфь стояла неподвижно. Колокольчик над дверью снова звякнул — вошли двое, молодые, явно не за покупкой, просто посмотреть. Абрамович повернулся к ним. Руфь смотрела на работу. На маленькую подпись в нижнем углу: Р. Д. 1914.Роза Доусон. Роза... Доусон.Сердце в груди вдруг ударило так сильно, что она положила руку на край рамы — совсем легко, только чтобы что-то держать. Потом убрала руку. Выпрямилась. Это ничего ещё не значило. Совсем. Это могла быть любая Роза с любой фамилией. Доусон — обычная американская фамилия. Это было совпадение. Просто совпадение.Но её руки в перчатках похолодели, и в голове стучало одно: Роза. Доусон. Художница. Двадцати с небольшим лет.— Скажите, — обратилась она к Абрамовичу, когда он вернулся, — а эта художница... она сейчас работает с вами?— Время от времени приходит, — сказал Абрамович. — Приносит работы. Иногда помогает в галерее.— У неё рыжие волосы? — спросила Руфь. Голос вышел ровнее, чем она ожидала. Абрамович посмотрел на неё с лёгким удивлением.— Да, — сказал он. — Рыжие. А вы её знаете?Пауза — очень короткая, почти незаметная.— Нет, — сказала Руфь. — Просто мне описывали её работы. Упоминали внешность. — Она улыбнулась — легко, светски. — Я, пожалуй, возьму вот эту маленькую работу — с видом улицы. Сколько она стоит?Она уходила из галереи с небольшим свёртком под мышкой и с тем особым ощущением в груди — тяжёлым и острым одновременно, — которое бывает, когда что-то важное стоит прямо перед тобой, и ты его уже почти видишь, и не знаешь ещё — радоваться этому или бояться. На улице она остановилась и медленно, глубоко вдохнула холодный октябрьский воздух. Роза Доусон. Рыжие волосы. Двадцати с небольшим лет, Художница.Руфь смотрела на серое небо над Бауэри-стрит — на облака, на шум улицы, на обычный октябрьский Нью-Йорк, который шёл мимо и ничего не знал.Потом взяла экипаж и поехала домой. Всю дорогу думала, держа свёрток на коленях, — с той особой, выстраданной осторожностью человека, который уже обжигался на надежде, — о том, что делать с тем, что она, возможно, только что узнала!?

Глава 17. Город, который не замечает тебя

Нью-Йорк, ноябрь 1914 года.

Пароход “Эспань” входил в гавань Нью-Йорка ранним утром, когда небо над горизонтом только начинало светлеть — сначала тёмно-синее, потом серое, потом с той первой, едва заметной розоватостью, которая обещает рассвет, но ещё не торопится его выполнять. Джек стоял у борта с того момента, как вышел из трюма в четыре утра — не потому что не мог спать, хотя и это тоже, а потому что хотел видеть. Хотел увидеть город именно так — первым взглядом, без подготовки, без промежуточных картин. Он плыл на этом пароходе двенадцать дней из Сан-Хуана, провёл их в третьем классе среди эмигрантов — польских, итальянских, еврейских семей с узлами и чемоданами, с детьми и стариками, с теми лицами, которые умеют быть одновременно испуганными и полными надежды. Статуя Свободы появилась первой. Он видел её раньше — на открытках, на газетных иллюстрациях. Но открытка — это не то же самое, что стоять у холодного борта и видеть, как из утреннего тумана медленно вырастает этот зелёный силуэт — огромный, спокойный, с поднятым факелом, который в серых предрассветных сумерках выглядел не триумфальным, а просто — надёжным. Как маяк, который горит не потому что красиво, а потому что нужно. С какой-то грустью вспомнил добродушного друга итальянца Фабрицио с каким в апреле, 1912 года выиграли в покер, те билеты на “Титаник", как оба мечтали увидеть статую Свободы, стоя на корме корабля… Рядом с Джеком у борта стояли другие — семьи. Кто-то крестился. Кто-то плакал — тихо, без слов. Пожилой поляк рядом с ним снял шапку и держал в руках, глядя на статую с таким выражением, которое Джек не мог бы нарисовать — не потому что не умел, а потому что некоторые выражения слишком сложны для одного листа бумаги. Потом появился Манхэттен. И вот это было то, к чему Джек не был готов. Он видел города. Чикаго, Бостон, Лондон мельком, когда "Титаник” стоял в Саутгемптоне. Он думал, что знает, что такое большой город. Но Нью-Йорк образца 1914 года был чем-то другим — чем-то, что ещё не успело стать привычным даже для самих нью-йоркцев, потому что всё росло слишком быстро, менялось слишком быстро, тянулось вверх с той жадностью, которая бывает у вещей, понявших, что вверх — это единственное незанятое направление. Небоскрёбы. Он видел их сначала как тёмные прямоугольные силуэты на светлеющем небе — плотные, неровные, как зубья гигантской пилы. Потом, по мере того как пароход входил глубже в гавань и разворачивался, они начали приобретать детали: окна, карнизы, надстройки на крышах, тонкие иглы радиоантенн. Флэтайрон-билдинг — треугольный, острый, нелепый и одновременно прекрасный. Башня Зингера с её фонарём. Небоскрёб “Вулворт”, законченный всего два года назад и бывший тогда самым высоким зданием в мире — семьсот девяносто два фута, пятьдесят семь этажей, с готическими украшениями, которые выглядели на такой высоте абсурдом, но наверное это и привлекало внимание. Джек смотрел на всё это и чувствовал то, что чувствует человек, когда понимает, что мир намного больше, чем казалось ещё вчера. Что-то похожее на то, что бывает, когда стоишь у подножия очень высокой горы: ты ощущаешь себя пигмеем в сравнении с ней, и это не унизительно, а просто — правдиво. И в эту самую минуту, глядя на город, который тянулся во все стороны дальше, чем хватало взгляда, он впервые по-настоящему понял масштаб задачи, которую поставил себе. Здесь жило больше пяти миллионов человек( он прочитал об этом в газете, пока плыли, там была статья, что население Нью-Йорка стремительно растёт из-за большого наплыва мигрантов из Европы). Пять миллионов — это был абсурдный, почти непредставимый масштаб для человека, выросшего в небольшом висконсинском городке. Пять миллионов людей, идущих в тысячах направлений одновременно, в городе, где кварталы сменяют кварталы на мили и мили в любую сторону. Найти в этом одного конкретного человека — молодую женщину, которая, если выжила, скорее всего скрылась намеренно и не хотела быть найденной никем из прошлой жизни… Это было смешно. Если смотреть трезво — просто смешно.

— Dio mio, — сказал кто-то рядом — итальянец, молодой, с узлом на плече, который он держал так, будто в узле было всё самое важное в мире. — Это что, всё один город?

— Это Манхэттен, — сказал Джек машинально. — Один остров.

— Один остров, — повторил итальянец. И замолчал. Джек тоже молчал. Смотрел на небоскрёбы и думал о том, что Роза сейчас — если она вообще здесь, если она вообще жива — была где-то в этой массе зданий, улиц, кварталов, дворов, комнат. Одна из пяти миллионов. Маленькая точка в огромной, равнодушной карте. И у него не было ничего. Ни адреса, ни представления о том, где она могла осесть, ни денег, ни связей. Он стоял у борта, смотрел на город, и впервые с того момента, как принял решение ехать — твёрдо, на острове, глядя на горизонт, — усомнился в этом решении. Не в том смысле, что пожалел. А в том смысле, что понял его настоящую цену. Но альтернативы не было. Потому что он дал себе слово — не ей, себе, — что убедится. Просто убедится, что она жива и что у неё всё хорошо. И если у неё всё хорошо без него — что ж он уйдёт тихо и займётся тем, что умел лучше всего: рисовать, бродить, жить тем, что под рукой. Пароход причалил в девять утра. Иммиграционный контроль занял больше часа. У него не было с собой никаких документов — совсем. Паспорт, если он когда-то и был, ушёл на дно вместе с “Титаником” Американское гражданство у него было по рождению — он родился в Висконсине, это была неоспоримая правда, — но доказать это здесь и сейчас он не мог ничем, кроме собственного слова. Офицер за столом был немолодым, с усами и видом человека, который слышал достаточно историй, чтобы не удивляться новым.

— Имя?

— Джек Доусон.

— Гражданство?

— Американское. По рождению. Висконсин.

— Документы?

— Утрачены при кораблекрушении. — Джек говорил ровно, без лишних слов. — Я был на “Титанике” в апреле двенадцатого года. Выжил, но документы потеряны.

Офицер поднял голову.

— Вы утверждаете, что были на “Титанике”?

— Да, сэр.

— И где вы были всё это время? Всех выживших привезла “Карпатия", всех кто не выжил после собрала похоронная команда.

— После крушения я оказался дальше чем все остальные пассажиры, подводные течения отнесли меня в сторону от того места, я уже не надеялся выжить, когда меня совершенно случайно подобрало грузовое судно. Я был тяжело болен и несколько недель провёл без памяти. Позже меня высадили на одном из островов Вест-Индии. У меня не было при себе ни денег, ни документов.

— И где вы были всё это время?

— Работал где придётся: в порту, на складах, на рыболовных судах. Пытался накопить денег на дорогу домой. Никто не знал, кто я такой, а доказать свою личность без документов я не мог. Джеку задавали ещё ряд вопросов, пытались поймать его на лжи задавая вопросы о корабле какие могли знать только пассажиры “Титаника". Он отвечал прямо и бесхитростно, давая точные ответы. В конце концов ему выдали временный документ с датой и печатью — бумага, мало значившая для серьёзных дел, но достаточная, чтобы пройти и иметь хоть что-то на руках. Он вышел на улицу. Нью-Йорк ударил в него сразу всем — звуком, запахом, движением. Грохот трамваев и экипажей, крики разносчиков, гудки пароходов в порту. Запах выхлопа от автомобилей, которых здесь было уже много. Запах еды с уличных тележек — хот-доги, крендели, жареные каштаны. Запах реки, угля, людей. Он стоял на тротуаре с небольшим узлом и смотрел на всё это. У него в кармане было девять долларов с мелочью. Это всё что осталось от его накоплений, пока он добрался сюда. Нужно было найти для начала недорогое жильё. Он начал расспрашивать у первого же лотошника — пожилого итальянца с тележкой, торговавшего каштанами прямо у пирсовых ворот.

— Где можно здесь снять дешёвую комнату? — спросил Джек. — Без всяких формальностей, без рекомендаций.

Лотошник оглядел его с той быстротой оценки, которая бывает у людей, проживших долгую жизнь в бедных кварталах.

— Нижний Ист-Сайд, — сказал он. — Туда идёшь — на север по Бродвею, потом на восток, вниз к реке. Там всегда сдают. Дёшево. Много народа, но дёшево. Спросишь на месте — там объявления везде висят.

— Далеко идти?

— Пешком — час с хвостиком. Трамваем— минут двадцать, пять центов— проезд.

Джек решил не бить ноги, сел в трамвай, заплатил пять центов и всю дорогу крутил головой глядя в окно на мелькающие дома и улицы. Нижний Ист-Сайд встретил его так, как такие места встречают всегда — без церемоний. Шумно, тесно, пёстро. Узкие улицы между высокими кирпичными тенементами, верёвки с бельём между окнами, запах еды и дыма, голоса на десятке языков. Люди здесь двигались быстро, никто ни на кого не смотрел. Объявлений о сдаче жилья было много — написанные от руки, прибитые к дверным косякам, к столбам, к стенам. Джек читал их на ходу. Первое жильё, куда он постучал, оказалось занятым — сдавалась комната на двоих, а он хотел один. Второе — хозяйка, пожилая еврейка, смотрела на него с таким подозрением, что он ушёл сам, не дожидаясь отказа. На третьей попытке — дом на Орчард-стрит, пять этажей, красный кирпич, лестница, пахнущая капустой и керосином — открыла дверь женщина лет сорока пяти, полная, в переднике, с тем лицом, которое бывает у людей, перевидавших на своём веку столько постояльцев, что ни один уже не вызывает ни особого интереса, ни особой настороженности.

— Комната? — спросила она, оглядывая его.

— Да. Один. Без семьи.

— Два доллара, пятьдесят центов в неделю, — сказала она. — Холодная вода в коридоре, горячей нет. Туалет во дворе. Шуметь после десяти — штраф. Гостей не водить. Оплата сразу за неделю вперёд. Два доллара, пятьдесят центов в неделю — в 1914 году было стандартной ценой для одиночной комнаты в тенементе без особых удобств. Дешевле были только ночлежки — там можно было найти кровать за пятнадцать-двадцать центов в сутки, но это означало спать в комнате с десятком незнакомых людей, без замка на двери и без какой-либо возможности хранить вещи. Для человека, у которого были рисунки, которые нужно было беречь, такой вариант не годился. Он отдал деньги и получил ключ. Комната была на четвёртом этаже — небольшая, с кроватью, колченогим стулом и столом, с окном, выходившим во двор-колодец. Штукатурка в трещинах, пол скрипел в двух местах. Из-за стены слышался шум работы швейной машинки— ровный, монотонный. Снизу — чьи-то голоса. Джек поставил узел на кровать, сел на стул и посмотрел в окно. Двор был тёмным — кирпичные стены со всех сторон, верёвки с мокрым бельём, деревянная будка в углу, кот на подоконнике напротив. Он достал из узла свёрток с рисунками. Развернул парусину. Семь портретов Розы — чёрный уголь на сером картоне, акварель на обёрточной бумаге, один простым карандашом. Разложил их на столе. Смотрел. Прислонил один портрет — акварельный, где она смотрела чуть в сторону, как будто на что-то, чего ему не видно — к стене. Лёг на кровать не раздеваясь. За стеной продолжала стрекотать машинка. Он лежал, смотрел в потолок, и думал о Розе пытаясь выстроить в голове хоть, какой-то план своих поисков, вспоминая, что он знал о ней, и попробовать представить, где она могла быть сейчас. Но чем дольше он думал, тем больше вариантов появлялось, и ни один из них не был ни хорошим, ни плохим — просто возможным. Она могла не выжить. Он видел, в каком она была состоянии, когда сам плавал в ледяной воде, рядом с дверью на какой она лежала. Может быть, её не спасли. Она могла свалиться с доски,когда он уже был без сознания и замёрзнуть, как и тысячи других людей. Она могла выжить и вернуться к Кэлу. Эта мысль была, пожалуй, самой тяжёлой из всех. Он знал, — понимал своим практическим умом человека, выросшего без денег и без иллюзий на этот счёт, — что для молодой женщины без средств, без профессии, без поддержки оказаться одной в большом городе было страшно. Страшно по-настоящему, не в метафорическом смысле. Может быть, она справилась с первым ужасом, вышла на берег, огляделась — и поняла, что выбор у неё невелик. Кэл был плохим человеком, но он был богатым. Он мог простить. Она могла пойти к нему — не потому что хотела, а потому что не видела другого выхода. И тогда она сейчас была миссис Хокли. В богатом доме, с прислугой, может быть, с детьми. И он — призрак со дна океана, которого давно оплакали и забыли. Она могла выжить и уйти в самостоятельную жизнь — как говорила. Найти работу, снять комнату, начать заново. Но два с половиной года бедной жизни в большом городе — это много. Болезни. Голод. Холод зимой. Одиночество. В этих кварталах народ умирал десятками и никто не вспоминал о них, потому что на их место тут же приходили другие. У Розы здесь не было никого на кого она могла бы положиться. Или возможно она всё же смогла выжить, и за эти два года встретить тут кого-то, родить детей… Он лежал и думал обо всём этом, и понимал, что поиск в этом городе был безумием. Пять миллионов людей! Целый лес, в котором он искал одно конкретное дерево — не зная ни породы, ни района, ни даже того, живо ли это дерево. С единственным инструментом — рисунком, сделанным по памяти, на котором она выглядела такой, какой была два с половиной года назад. Но, он дал себе слово. И теперь был здесь. Работу он нашёл на второй день в портовых доках грузчиком. Поднялся в шесть, когда ещё было темно. Оделся, спустился по скрипучей лестнице, вышел на улицу. Холод был серьёзным — ноябрьский нью-йоркский холод, сырой и острый, идущий с реки. После жарких Карибов он казался Джеку почти оскорбительным. Подняв воротник пошёл к докам. В доках брали поденно, без документов и без вопросов. Вдоль набережной с раннего утра стояли мужчины — польские, итальянские, ирландские, — ждущие, когда бригадиры выйдут и начнут набирать. Джек встал в ряд. Его взяли. Работа была тяжёлой — ящики, тюки, мешки, деревянные бочки,—вручную и на тележках, от рассвета до темноты с коротким перерывом на обед. К вечеру спина горела, ладони были стёрты через перчатки. Но он получил один доллар, двадцать пять центов за день и пошёл домой. Поел хлеба и сыра — какой купил по дороге за двенадцать центов, это был ужин. Лёг. Заснул — глубоко, без снов, первый раз за двенадцать дней по-настоящему. В первое воскресенье — единственный день, когда он не работал, — Джек начал поиск. Он взял один из рисунков Розы — тот, акварельный, наиболее похожий, по его мнению, — и вышел на улицу. Начал с ближайших кварталов. Подходил к людям — к торговцам у лотков, к хозяйкам, выходившим за водой к колонке, к мужчинам, сидевшим на ступеньках. Показывал рисунок. Спрашивал — не видели ли такую девушку? Молодая, рыжеволосая, лет двадцать — двадцать два, приехала в город примерно в апреле двенадцатого года. Нижний Ист-Сайд был плохим местом для таких расспросов. Это он понял быстро. Район жил с такой текучестью, что люди здесь менялись как вода — приходили, уходили, появлялись и исчезали, не оставляя следа. Большинство тех, с кем он говорил, сами жили здесь меньше двух лет. Те, кто жил дольше, смотрели на него с равнодушием людей, которые видели слишком много чужих историй, чтобы помнить каждую.

— Рыжая? — переспрашивал кто-то. — Тут рыжих было много. Ирландские девки сплошь рыжие.

— Молодая, красивая, говорила правильным английским, — уточнял Джек.

— Не помню. Извини.

Иногда — полное равнодушие. Иногда — вежливый интерес без результата. Иногда — лёгкая подозрительность: кто ты такой и почему ищешь девушку?

— Старый знакомый, — объяснял он. — Думал, что она погибла. Хочу убедиться.

Это объяснение принималось — без особого доверия, но и без враждебности. Нижний Ист-Сайд был местом, где у каждого были свои истории, и чужие не осуждали. Первые две недели не дали ничего. Потом он начал обходить мастерские. Мысль пришла не сразу — он думал о том, где молодая женщина без денег и без профессии могла бы найти работу. Вариантов было немного: прислуга в богатых домах, но это требовало рекомендаций. Работница в швейных мастерских — здесь рекомендаций не требовали, брали тех, кто приходил. Швейных мастерских на Нижнем Ист-Сайде было много — десятки, в подвалах и на первых этажах тенементов, с грохотом машинок “Зингер”, слышным прямо с улицы. Он заходил и спрашивал у хозяев — не работала ли у них молодая рыжеволосая женщина, примерно в двенадцатом — тринадцатом году, говорившая правильным английским. Большинство хозяев смотрели на него с лёгким раздражением. Некоторые отвечали коротко: “Не помню, девок много было”. Некоторые просили уйти. Но на четвёртой неделе — в конце ноября, в тот день, когда с реки пошёл первый мокрый снег — один хозяин вспомнил. Это был небольшой человек лет пятидесяти, еврей, с фамилией, которую Джек с трудом выговорил, — хозяин мастерской на Брум-стрит. Он взял рисунок, посмотрел, прищурился.

— Рыжая, говоришь... — Он помолчал. — Была одна. Года полтора работала, может, чуть меньше. Выговор у неё был странный — не как у здешних, слишком правильный. Шить сначала совсем не умела — с иголкой работала, как первый раз в жизни. Но потом научилась. Хорошая была работница — без жалоб, без опозданий.

— Как её звали? — спросил Джек. Сердце ударило резче, но голос он удержал ровным.

— Парень, я не могу помнить имена всех своих работниц. — сказал хозяин. — Он вернул рисунок. Она ушла от меня, сказала нашла, что-то другое. Погоди, она с одной девкой работала, они вроде даже как сдружились…итальянка… Мария кажется её звали, но она умерла недавно от дизентерии. Жаль, хорошая работница была.

— А она не говорила куда собирается уходить?

Хозяин пожал плечами.

— Не говорила. — Потом добавил, уже отворачиваясь: — Она рисовала иногда. В перерыв я замечал — доставала бумажку и карандаш. Хорошо рисовала. Я ещё сказал: зря здесь время тратишь, шла бы картинки продавать. — Он усмехнулся. — Она не засмеялась. Может, послушала. Это был первый настоящий след. Джек вышел из мастерской на улицу. Снег шёл мелкий, сырой, таял, не долетев до земли. Он стоял на тротуаре и думал. Роза рисовала. Ушла из мастерской и нашла “другое”. Хозяин сказал “зря здесь время тратишь, шла бы картинки продавать” — и она ушла. Это могло быть совпадением. Но художник знает художника, и то, как она рисовала в перерыв, на клочке бумаги — это была не случайность. Это была необходимость. Так рисуют только те, кому это нужно. Значит, следующий шаг — галереи. Лавки, где продают работы. Места, где молодой художник без имени и без репутации мог бы начать. Это была тонкая нить. Почти ничто. Но это была нить. В декабре он начал обходить галереи. Работу к тому времени нашёл получше — через Олафа, шведа с соседней улицы, с которым познакомился в очереди за горячей едой у Армии спасения в один из первых холодных дней. Олаф работал в строительной бригаде — отделочные работы на строящемся здании в Мидтауне, платили доллар семьдесят пять в день. Он взял Джека с собой. Строительство давало немного больше денег и оставляло, немного больше сил — не потому что было физически легче, а потому что было разнообразнее. Джек работал и думал, а по вечерам в воскресенье шёл по галереям. Нью-Йорк в этом смысле был разделён: дорогие галереи на Пятой авеню — для тех, кто уже имел имя. Галереи попроще — на Бауэри-стрит, в районе, который начинали называть Гринвич-Виллидж, в нескольких местах на двадцатых улицах. Вот там мог бы начинать молодой художник без имени и без денег. Он носил с собой рисунок Розы и показывал везде. Спрашивал — не видели ли молодую рыжеволосую женщину, которая могла приносить работы на продажу. Описывал: лет двадцать — двадцать два по состоянию на двенадцатый год, значит сейчас двадцать четыре — двадцать пять, говорит правильным английским, рисует акварелью и карандашом. Большинство галеристов смотрели равнодушно. Несколько спрашивали: зачем ищешь? Он объяснял — старый знакомый, думал, что погибла, оказалось жива. Прошло три воскресенья без результата. На четвёртое он оказался в Бауэри — на той его части, где галереи шли несколько подряд. Одна была закрыта. Другая — с хозяином, который смотрел так, будто каждый посетитель заранее подозревался в попытке что-то вынести. Третья — небольшая, с написанной от руки вывеской. “Галерея Абрамовича. Живопись и графика”. Он вошёл внутрь. Колокольчик над дверью тихо звякнул. Зал был небольшим, с тем особым запахом льняного масла и старого дерева, который он уже научился узнавать. Стены — плотно завешены работами. Разными, на первый взгляд без системы — но в этой кажущейся беспорядочности было что-то, что его остановило. Все работы были о людях. Даже там, где не было изображённых лиц, чувствовалось чьё-то присутствие. За прилавком появился пожилой человек — сутулый, с седой бородой, в очках. Он посмотрел на Джека с тем спокойным, нейтральным интересом, который бывает у людей, много лет принимающих самых разных посетителей. Джек шёл по залу медленно. И остановился. У дальней стены висела акварель — небольшая, примерно двенадцать на восемнадцать дюймов. Улица после дождя. Мокрая брусчатка. Фонарь. Тёмный силуэт полицейского у разбитого фонаря — стоит и смотрит на него с видом человека, решающего, чья в этом вина. Но главным был свет. То, как художник передал отражение целого фонаря в луже — так, что в луже было больше неба, чем в самом небе над улицей. Он смотрел на эту работу и не мог объяснить, что именно его остановило. Не техника. Принцип. Способ видеть. Остановить случайное, незначительное мгновение и сказать: вот, смотрите, здесь тоже есть что-то настоящее. Он поднёс взгляд к нижнему правому углу. Там стояли инициалы Р. Д. 1913. Потом — сделал шаг к другой работе. Девочка в красном пальто с монетой в руке, посреди шумной улицы. Р. Д. 1914. Вид из окна — крыши тенементов, узкая полоска неба. Р. Д. 1912. Рынок на Хестер-стрит, воскресное утро, толпа и в ней — женщина, примеряющая шляпу у зеркала. Р. Д. 1913. Все работы — об остановленных случайных мгновениях. Все — о людях, которых можно пройти мимо и не заметить. И в каждой — тот особый взгляд, который видит за поверхностью что-то живое и настоящее. Абрамович подошёл тихо.

— Нравится? — спросил он.

— Да, — сказал Джек. Голос вышел немного хриплым. — Вот эта — “Улица после дождя”. Это чья работа?

Абрамович посмотрел на него — не подозрительно, а с интересом.

— Молодая художница. Работает со мной уже несколько лет. — Он чуть помолчал. — Знаете, странно — ваше лицо мне кажется знакомым. Я вас где-то видел, молодой человек? Может, вы приходили раньше?

— Нет, — сказал Джек. — Первый раз.

— Может быть, — сказал Абрамович, не вполне убеждённо. —Нет, не могу вспомнить…. — Он снял очки, протёр стекло. — Так что вас интересует в этой работе?

— Кто её сделал, — сказал Джек. — Как зовут художницу?

Абрамович смотрел на него несколько секунд.

— А почему вы спрашиваете?

— Я ищу одного человека, — сказал Джек. — Молодую женщину, рыжеволосую. Мы были знакомы два с половиной года назад. Я думал, что она погибла — оказалось, нет. Я ищу её. — Он достал рисунок. — Вот её портрет — я рисовал по памяти. Посмотрите, пожалуйста.

Абрамович взял рисунок. Долго смотрел. Лицо у старика было закрытым, ничего не выражало. Но что-то в том, как он держал рисунок, как смотрел — изменилось.

— Хороший портрет, — сказал он наконец. — Вы рисуете?

— Да.

— Это видно. — Абрамович вернул рисунок. Ещё помолчал. — Молодой человек, незадолго до вас приходил другой. Тоже спрашивал о художнице. Невзрачный такой человек, в хорошем пальто — явно нанятый кем-то, это сразу чувствуется. Он не показывал портретов — просто спрашивал, не знаю ли я молодую рыжеволосую художницу, которая могла работать под именем Роза. Я сказал, что понятия не имею.

Джек смотрел на него.

— Почему?

— Потому что человек с такими глазами ничего хорошего не ищет. — Абрамович надел очки. — А вы — другое дело. У вас её портрет, нарисованный с любовью. Это трудно подделать. — Пауза. — Её зовут Роза Доусон.

Джек стоял неподвижно.

Доусон.

Его фамилия. Она взяла его фамилию.

— Она здесь? — спросил он. Голос он держал под контролем, потому что понимал: нельзя торопиться. Нельзя напугать.

— Не сейчас. Приходит не каждый день. — Абрамович смотрел на него с тем выражением, которое бывает у людей, принимающих решение. — У неё была непростая жизнь, молодой человек. Свою нынешнюю жизнь она сделала сама, своими руками, из ничего. Если вы пришли с добрыми намерениями — хорошо. Если нет — я скажу вам это прямо.

— С добрыми, — сказал Джек. — Мне нужно только убедиться, что она жива и что у неё всё хорошо. Если у неё всё хорошо — я уйду. Не буду мешать.

Абрамович долго смотрел на него.

— Оставьте записку, — сказал он наконец. — Я передам.

Глава 18. Записка

Джек сидел в закусочной напротив галереи и писал записку уже четвёртый раз. Закусочная была маленькой — четыре столика, стойка, кассир с равнодушным лицом человека, видевшего за день сотни таких, как Джек. Пахло кофе и жареным луком. За окном шёл мелкий декабрьский снег — не тот красивый, пушистый, который Джек помнил по Висконсину, а нью-йоркский: сырой, почти дождь, тающий на лету, оставляющий на брусчатке грязную кашу. Первые три варианта он скомкал и убрал в карман. Первый был слишком длинным — половина листа, в котором он пытался объяснить всё сразу: как выжил, где был, что чувствовал, почему искал. Перечитал и понял — это неправильно. Слишком много для записки, и при этом — слишком мало для того, чтобы сказать главное. Второй вариант был коротким: просто имя и просьба встретиться. Слишком мало — она не поверит. Решит, что кто-то другой, что ошибка, что чья-то злая шутка. Третий вариант был где-то посередине, но он перечитал его и понял, что в нём было что-то неправильное по тону — слишком уверенное, как будто он ждал от неё чего-то конкретного. А он не ждал. Он не имел права ждать. Четвёртый вариант он писал медленно, думая над каждым словом.

“Роза! Я не знаю, как начать это письмо. Может быть, просто с правды: я жив. Я не знаю сам, как это возможно — честно говоря, до конца не понимаю. Но я жив. Я приехал в Нью-Йорк, как и планировал, когда-то, а теперь чтобы найти тебя.

Я понимаю, что это может казаться невозможным. Что ты, может быть, не захочешь этого знать. Что два с половиной года — это долго, и у тебя своя жизнь, и я не имею права в неё входить. Я не прошу ничего. Только знать, что ты жива и у тебя всё хорошо. Если ты захочешь написать мне — только, если захочешь — оставь записку через Абрамовича. Я на днях зайду к нему ещё раз. Джек.”

Он перечитал. Потом добавил одну строчку внизу:

“P.S. Я видел твои работы в галерее. Ты научилась останавливать свет. Я рад”.

Сложил лист. Написал снаружи: “Розе Доусон. Лично”. Допил кофе — тот успел успел уже остыть, пока он писал. Оставил монету на столе и вышел.

Снег за время, пока он сидел, стал гуще. Мокрый, холодный, он лип к рукавам куртки и таял, оставляя тёмные пятна на ткани. Джек прошёл обратно к галерее, вошёл. Абрамович был за прилавком — читал что-то, подняв книгу близко к глазам.

— Вот записка, — сказал Джек. — Можете передать ей?

Абрамович взял сложенный листок. Посмотрел на надпись снаружи. Потом на Джека — долго, с тем особым взглядом, который умеет видеть за словами.

— Передам, — сказал он. — Когда придёт.

— Спасибо. — Джек помолчал секунду. — И ещё. Тот человек, который приходил до меня. Невзрачный, в хорошем пальто. Если придёт снова — вы по-прежнему не знаете никакой Розы.

Абрамович смотрел на него без удивления.

— Я и не знал, — сказал он просто. Потом добавил: — Молодой человек, я не знаю, кто вы для неё. Но она одна здесь, в этом городе. Совсем одна. Это я знаю точно. И если вы пришли с добром — это хорошо. Если нет — я буду об этом очень сожалеть.

— С добром, — сказал Джек. — Обещаю.

Он вышел. На улице был декабрьский вечер — ранние сумерки, фонари уже зажглись, мимо шли люди с поднятыми воротниками, каждый в своём направлении, никто никуда не смотрел. Он постоял минуту на тротуаре, потом пошёл — не домой, а просто вперёд, потому что нужно было двигаться. Он думал. Она взяла его фамилию. Роза Доусон. Это было что-то — не маленькое, не случайное. Люди не берут просто так фамилию человека, которого потеряли. Не берут, если это ничего не значило. Значит, значило. Значит, она помнила. Значит, то, что было между ними те несколько дней на тонущем корабле — то, в чём он сам иногда сомневался, было ли настоящим или только казалось настоящим от ужаса и близости смерти. По крайней мере, для неё. Но. Два с половиной года. Он напоминал себе об этом снова — потому что важно было не забывать. Она жила своей жизнью без него, думая, что он мёртв. Строила эту жизнь сама, с нуля, в чужом городе, из ничего — он видел следы этого пути, пусть и издалека: мастерская, рисунки, галерея. Абрамович сказал — она совсем одна. Значит, не вышла замуж, не нашла богатого покровителя. Сделала сама. Она жила. Записка была написана и отдана ей. Теперь — только ждать ответа. Дни шли своим чередом. Понедельник — стройка в Мидтауне. Олаф рассказывал очередную историю про Гётеборг, которую Джек слушал вполуха и понимал через слово. Мёрфи ругался на кого-то из итальянцев за криво положенный слой раствора. Кофе в термосе к обеду был холодным. Снег шёл и таял. Вторник был таким же — только без снега. Олаф рассказывал другую историю — или ту же, Джек не был уверен. В среду вечером он несмотря на усталость зашёл в галерею Абрамовича, чтобы узнать не оставила ли Роза для него записки? К его радости она ответила. Это был сложенный вчетверо листок, без конверта и без имени снаружи. Он не стал читать его сразу, бережно спрятал во внутренний карман. Домой вернулся в начале восьмого. Ноги гудели, спина ныла от холодного ветра на лесах. Поднялся по скрипучей лестнице на четвёртый этаж, вошёл в свою дверь и прислонился к ней спиной стоя так с минуту, слушая звуки дома — швейную машинку за стеной, детский голос с нижнего этажа, чей-то кашель из конца коридора. Потом вошёл в комнату. Зажёг лампу. Сел на стул у стола — там, где стоял портрет Розы, прислонённый к стене. Положил записку перед собой. Смотрел на неё с минуту. Потом развернул. Почерк был её — маленький, чёткий, с лёгким наклоном вправо. Он узнал его сразу, хотя видел всего несколько раз за те несколько дней на “Титанике”. В записке был текст следующего содержания:

“Мне сложно поверить в то, что ту записку написал человек, чью смерть я видела своими глазами. Я не знаю, кто вы и каковы ваши настоящие намерения. Я знала Джека Доусона — он умер в апреле, одна тысяча девятьсот двенадцатого года. Я отпустила его руку. Я держала её очень долго, и когда я её отпустила, он ушёл под воду, и я видела как его тело скрылось в глубине океана. Господин Абрамович подробно описал тебя…ты действительно похож внешне на него и всё же я не могу в это поверить. Если ты тот, за кого себя выдаёшь — докажи. Не словами. Мне нужны факты, которые знали только мы двое. Такие, который нельзя узнать из газет, от свидетелей, из чужих рассказов. Я буду ждать ответа через Абрамовича. Р.” Никакого “дорогой”. Никакого “рада слышать”. Никакого всплеска — ни радости, ни ужаса. Просто ровный, осторожный почерк человека, который научился не доверять тому, чего не может проверить. Джек перечитал письмо ещё раз. Потом отложил на стол и откинулся на спинку стула. С одной стороны она права. Конечно, права. Кто угодно мог написать записку и подписаться именем Джека Доусона. Кто угодно мог зайти в галерею, увидеть её работы, узнать её имя и сочинить историю. Она была умной женщиной, и два с половиной года самостоятельной жизни в этом городе не сделали её более доверчивой. Что могли знать только они с ней вдвоём? Вещи о которых нельзя было узнать из газет. Он думал. Газеты писали много — о крушении, о списках погибших и спасённых, о шлюпках, о поведении офицеров. Выжившие давали показания комиссиям, рассказывали в интервью. Многое стало известным. Но не всё. Он думал о тех часах в воде. О том, как держался за край двери. О том, что говорил ей — он помнил обрывки, но не точно, слова путались, мешаясь с холодом и полу обморочным состоянием. Она тоже это помнила — и могла сказать, что он говорил. Это не годилось. Рисунок. Он рисовал её — на диване в каюте, обнажённую, с ожерельем на шее. Но это знали двое — и значит, Роза тоже знала и могла рассказать кому-то. Слишком ненадёжно. Он думал дальше. Карточная игра в трюме третьего класса. Танцы. Его смех над чем-то, что она сказала. Её лицо, когда она первый раз вышла из своего первоклассного мира и спустилась в каюты 3 класса. Потом — кормовая палуба, когда корабль уже тонул. Они стояли у поручня, вода поднималась. Он что-то говорил ей — что именно? Он помнил не слова, а ощущение: что нужно, чтобы она жила. Что это важнее всего остального. И потом — вода. Он помнил, как сказал ей взобраться на дверь. Как помогал. Как сам остался в воде. Как холод поднимался медленно, вытесняя всё остальное. Как в какой-то момент перестал чувствовать ноги, потом руки. Как держал её руку и понимал, что это последнее, что он держит. И одну вещь — маленькую, незначительную, которую он не мог объяснить, но помнил очень отчётливо. Потому что она была смешной. Почти нелепой. Он улыбнулся — едва заметно, коротко. Взял карандаш. Писал он недолго — меньше, чем предыдущую записку. Потому что на этот раз не нужно было выбирать слова. Нужно было просто написать то, что знал.

“Роза. Ты просила рассказать о том,что знали только мы с тобой? Помнишь, как мы спустились в трюм к ребятам из третьего класса? Был музыкант — с аккордеоном. Ты танцевала. Потом кто-то налил тебе стакан чего-то, что называлось пивом, но пахло, по твоим словам, как дёготь. Ты выпила до дна — потому что не хотела показаться снобом, как ты потом объяснила. И потом сказала мне тихо, что в жизни не пила ничего хуже, но что это было лучшее пиво, которое ты пробовала. Потому что ты пила его стоя, а не сидя. Это помнишь только ты и я. Но я хочу сказать ещё кое-что, чего не написал в первой записке. Не потому что скрывал — просто не нашёл сразу слов. Я не знаю, что ты пережила за эти два с половиной года. Я вижу только то, что вижу в галерее — и этого достаточно, чтобы понять: ты сделала то, о чём я просил. Ты не сдалась. Ты выжила. И ты стала собой —по-настоящему. Я вернулся ничего не требовать от тебя. Я просто хотел знать, что ты жива, что у тебя всё хорошо. И я это узнал. Если ты захочешь встретиться — я буду рад. Если нет — я пойму. Это твоё право, и только твоё. Джек”.

Он сложил листок. Написал снаружи: “Абрамовичу — для Р.” Спустился, отдал хозяйке — утренний посыльный, должен был доставить её в галерею Абрамовича. Потом поднялся обратно. Сел у стола. Посмотрел на портрет Розы на стене — акварельный, тот, где она смотрела чуть в сторону, на что-то ему не видное. В свете лампы акварель казалась живее, чем обычно — цвета глубже, тени мягче. За окном снег всё шёл. Джек достал из узла чистый лист бумаги и карандаш — не для письма, для рисования. Положил на стол. Посмотрел на белый лист несколько секунд. Потом начал. Он рисовал не её. Он рисовал трюм — ту ночь, тех людей. Музыканта с аккордеоном, который раздувал щёки и смотрел в пространство. Пару, которая кружилась так энергично, что едва не сбивала остальных. Мужчину с кружкой в углу, смотревшего на танцующих с той смесью усталости и нежности, которая бывает у людей, видевших много и всё равно не разучившихся смотреть. И её — в движении, в смехе, с волосами, выбившимися из причёски, с тем выражением, которое было у неё, когда она наконец переставала быть Розой ДеВитт Бьюкейтер и становилась просто Розой. Он рисовал и думал о том, что она сейчас, может быть, тоже не спит. Читает ещё раз его первую записку, или сидит у окна и думает — верить или нет. Он умел ждать — это он хорошо усвоил за последние два года. Ответ пришёл в пятницу. Не посыльным — она принесла сама. Вернее, не принесла: Абрамович передал её ему в пятницу вечером, когда он зашёл в галерею по дороге со стройки. Просто молча протянул сложенный листок через прилавок.

— Она приходила сегодня? — спросил Джек.

— Да, — сказал Абрамович. — Принесла новую работу. И это. — Он кивнул на листок. — Больше ничего не сказала.

Джек взял листок, поблагодарил и вышел.

Читал на улице, прямо у двери, под фонарём, потому что ждать не мог.

“Джек. Это — правда. Я говорила про пиво.

Я не знаю, что сказать дальше. Я два с половиной года была уверена, что ты мёртв. Я видела тебя мёртвым. Я держала твою руку, которая уже была холодной. Когда тебя не стало, меня спасла шлюпка какая вернулась за живыми. Всё это время я была уверена, что тебя нет в живых, хотя до сих пор в это не могу поверить. Ты пишешь, что вернулся и ничего не требуешь от меня. Но ты уже потребовал кое-что — просто тем фактом, что написал мне. Ты потребовал, чтобы я пересмотрела всё, во что верила. Это немало. Я не знаю, хочу ли я встречаться. Мне нужно время подумать. Не потому что я не рада — я не знаю ещё, рада ли я, не знаю, что чувствую, всё перемешалось в один клубок, который я не могу сейчас распутать. Я боюсь поверить в чудо…

Не приходи в галерею пока. Просто жди. Я напишу. Р.”

Джек стоял под фонарём на декабрьской улице и читал письмо второй раз…третий…. Потом сложил листок и убрал во внутренний карман куртки — туда, где была постоянная, слабая теплота от тела. Постоял ещё минуту. Мимо шли люди — быстро, в темноте и снегу, никто никуда не смотрел. Город шумел и не замечал, что здесь, у этого фонаря, только что произошло что-то, что перевернуло как минимум одну жизнь — а может быть, две.

— Хорошо, — сказал он тихо, в декабрьский воздух. — Буду ждать. И пошёл домой.тЖдать оказалось труднее, чем он думал. Не потому что было нечем заняться — работы было достаточно, и Мёрфи не давал скучать. Трудно было в другом: зная, что она в этом городе, зная, что она прочитала его слова и написала ответ, — не знать, что она думает сейчас. Не знать, в какую сторону она склоняется. Идти по утрам на стройку и думать о том, что она, может быть, в это утро сидит у своего южного окна на Бедфорд-стрит и держит в руках его записки и думает — да или нет, хочу или не хочу, верю или боюсь поверить. Он не ходил в галерею — выполнял её просьбу. Обходил Бауэри стороной. Но по воскресеньям, когда не работал, иногда шёл в Гринвич-Виллидж — просто побродить. По Бедфорд-стрит с её узкими тротуарами и старыми красными домами. Деревьями без листьев, с тёмными мокрыми ветками. Кошки на подоконниках. Запах пекарни, который выходил на улицу и не давал пройти мимо без остановки. Он рисовал. Много, больше, чем за всё предыдущее время. Нью-Йорк давал материал щедро — на каждом углу стояло что-то, мимо чего нельзя было пройти. Строительные леса над Пятой авеню, где рабочий в обеденный перерыв спал прямо на балке — спокойно, как на диване. Женщина на Четырнадцатой улице, тащившая за собой двух детей и корзину и при этом ещё умудрявшаяся читать газету. Старик в трамвае, который смотрел в окно с таким выражением, будто видел за городом что-то, чего никто другой не видел. Олаф однажды заглянул к нему в комнату — занёс молоток, который Джек забыл на стройке — и увидел рисунки, развешанные на стенах.

— Ты художник, — сказал он с интонацией человека, делающего открытие.

— Немного, — сказал Джек.

— Это не немного, — возразил Олаф серьёзно. — Это много. — Он долго смотрел на один рисунок — тот, с рабочим на балке. — Этот я знаю. Это Патрик, из бригады Мёрфи.

— Да.

— Он похож. Даже шапка похожа. — Олаф покачал головой с видом человека, которого это немного пугало. — Зачем тогда ты кладёшь раствор?

— Потому что за рисунки пока не платят, — сказал Джек.

— Пока, — повторил Олаф. И ушёл.

Первое воскресенье декабря он провёл с рисунками. Сидел у стола в своей комнате — за окном шёл снег, от печки хозяйки снизу поднималось слабое тепло — и работал. Рисовал трюм третьего класса на “Титанике” — по памяти, но память была хорошей. Музыкант, танцующие, дым, смех. И её — в центре этого, живую, настоящую, с тем первым ощущением свободы, которое было у неё тогда. Потом откладывал карандаш и думал — не о ней, о другом. О том, что будет, если она напишет “нет”. Что он сделает. Наверное — то, что и говорил себе на острове. Бродячая жизнь. Рисование. Подработки — сторожем, грузчиком, плотником, чем найдётся. Это был не страшный вариант. Это была жизнь, которую он знал — которая давалась ему легко, может быть, лучше, чем любая другая. Он не был создан для оседлости. Он был создан для движения и для работы рук. И всё-таки. Всё-таки он надеялся. Не требовал от себя не надеяться — это было бы нечестно. Просто держал надежду в руках бережно, как держат что-то хрупкое, что легко разбить неосторожным движением. Письмо пришло во вторник. Он нашёл его под дверью — вечером, вернувшись со стройки. На этот раз с конвертом, на котором было написано его имя. Руки у него не дрожали — он не позволил. Вошёл в комнату, зажёг лампу, сел. Взял конверт и открыл.

"Джек. Я думала больше недели. Думала о том, что написать, как написать, нужно ли это вообще. Ты жив. Это невозможно, но я так понимаю—это правда, — я знаю, потому что, то пиво, и то, как я пила его стоя, и что я сказала потом — этого не знал никто, кроме тебя. Я даже не писала об этом никому. Я не знаю, как это возможно. Ты объяснишь, когда... если мы встретимся. Мне нужно сказать тебе кое-что прямо, потому что я научилась говорить прямо за эти годы и не хочу от этого отступать. Я не та уже которую ты знал. Та девушка с “Титаника” — она была настоящей, но она была другой. Та не умела жить и выживать, а эта — умеет. Эта прошла через кое-что, после чего уже не боится так, как раньше. Я не знаю, кто ты теперь. Ты тоже другой — это очевидно. Два с половиной года — это много. Но я хочу узнать. Если ты хочешь встретиться — давай в следующее воскресенье, в одиннадцать утра. Есть кофейня на Кристофер-стрит в Виллидже — называется “У Ферро”, там красная вывеска. Я буду там. Если не придёшь — я пойму. Р.”

Джек дочитал письмо. Потом перечитал его ещё раз. Посмотрел на портрет — акварельную Розу с взглядом чуть в сторону.

— Воскресенье, — сказал он. — Одиннадцать утра.

За окном снег шёл уже в темноте — тихо, без ветра, ровно и спокойно, покрывая двор-колодец белым, которое к утру станет серым, но сейчас было чистым. Джек взял карандаш. Не для письма. Для рисунка. Он рисовал кофейню — воображаемую, с красной вывеской, с запахом кофе, с двумя людьми за столиком у окна, которых видно снаружи как два силуэта в тёплом свете. Он рисовал и знал одно твёрдо: в воскресенье в одиннадцать он будет там. Остальное — будет потом. Что бы ни случилось — будет потом.

Глава 19. Кофейня на Кристофер-стрит

Воскресенье выдалось ясным — редкость для середины декабря, когда небо над Манхэттеном обычно затягивает свинцовой плёнкой, а солнце появляется ненадолго, как гость, которому не рады. Но в этот день оно стояло низко над крышами, бледное, холодное, и его свет резал глаза, отражаясь от свежего наста на тротуарах. Роза пришла на Кристофер-стрит за полчаса до назначенного времени. Она не собиралась приходить так рано — собиралась прийти точно в одиннадцать, не раньше, потому что прийти раньше означало бы признаться самой себе, что она волнуется, а признаваться в этом она не хотела даже в одиночестве собственных мыслей. Но ноги сами понесли её быстрее, чем планировала голова, и в половине одиннадцатого она уже сидела за маленьким столиком у окна в кофейне “У Ферро”, заказав чашку кофе, которую не собиралась пить. Кофейня была крошечной — пять столиков, прилавок с витриной, где под стеклом лежали круассаны и какие-то итальянские пирожные с орехами, запах которых смешивался с запахом свеже молотого кофе и горящих дров в маленькой печи в углу. Хозяин, синьор Ферро, — невысокий, лысеющий человек с добродушным лицом и руками, вечно занятыми чем-то: то полотенцем, то кофемолкой, то блюдцами, — кивнул ей при входе, как кивал уже несколько раз за последний год, когда она забегала сюда выпить чашку кофе после долгой прогулки по Виллиджу. Он не спрашивал, кого она ждёт. Но что-то в том, как она села — у самого окна, лицом к двери, не снимая пальто, — выдавало в ней человека, который ждёт. Она держала руки на коленях, под столом, чтобы не было видно, что пальцы слегка дрожат. За окном шли люди — закутанные, торопливые, выдыхающие облачка пара. Трамвай прогрохотал по рельсам где-то в стороне Шестой авеню. Воскресный звон колоколов доносился издалека — где-то справляли службу, и Роза подумала мельком, без особой причины, что не была в церкви с того самого момента, как сошла с борта “Карпатии". Она снова и снова прокручивала в голове его письма. Контрольный её вопрос про пиво. Каким Джек угостил её, когда она спустилась с ним в каюты 3 класса, где была своя атмосфера веселья. Эту деталь не знала ни одна живая душа в этом городе. Она никогда, никому не рассказывала эту историю — слишком личная, слишком мелкая, чтобы быть достойной пересказа, и в то же время слишком яркая, чтобы забыть. И всё же часть её, та часть, что научилась за два с половиной года не доверять ничему, что выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, продолжала шептать: а что, если это подстроено? Что, если кто-то — Кэл, или человек Кэла, тот невзрачный, в хорошем пальто, о котором говорил Абрамович, — каким-то образом выпытал эту деталь у неё самой, в момент, когда она этого не заметила? Что, если это какая-то изощрённая ловушка, чтобы выманить её из укрытия, заставить поверить в чудо и тем самым обнажить себя? Эта мысль была абсурдной. Она знала это. Никто не мог знать про пиво — кроме него. Но абсурдность мысли не делала её менее настойчивой, и Роза сидела, глядя в окно, с этой мыслью, бьющейся внутри, как птица в клетке. Она вспоминала ту ночь — снова, как вспоминала её каждую ночь почти три года подряд. Его лицо, белое, как фарфор. Иней на ресницах. Рука, которая держала её только потому, что она не отпускала её. Тот миг, когда она поднесла его пальцы к губам и сказала: “Я люблю тебя, и всегда буду любить!”— А потом разжала их. Она видела, как его тело уходит в чёрную воду, медленно, без сопротивления, будто океан принимал его, как принимает что-то своё, давно ожидаемое. Она пронесла этот образ через тяжёлую работу, через зиму с лихорадкой, через предложение Краузе, через каждый вечер, когда разговаривала с портретом на стене. И теперь — теперь этот образ должен был отступить перед чем-то другим, перед живым человеком, который, если письма не врали, должен был войти через минуту в эту самую дверь. Она не знала, как к этому отнестись. Радость, которую она чувствовала, читая его записки, — была настоящей, она это знала. Но рядом с радостью жил страх, не менее настоящий: страх, что вся та жизнь, которую она выстроила своими руками — тяжело, по кирпичику, начиная с нуля, — окажется зданием, построенным на песке. Что человек, который войдёт сейчас в эту дверь, не будет тем Джеком, которого она помнила, а она сама — не будет той Розой, которую он искал. Два с половиной года — это не просто цифра. Это годы, которые изменили её до основания, и она не знала, готова ли позволить кому-то — даже ему — увидеть, насколько сильно произошли эти изменения. Она посмотрела на часы над прилавком. Без четырёх минут одиннадцать. Дверь открылась. Звякнул колокольчик. Холодный воздух ворвался в тёплое помещение кофейни вместе с вошедшим. Он вошёл и остановился у порога, снял с головы свою серую кепку и стряхнув с неё снег, рефлекторно пригладил на голове волосы. Это был Джек Доусон и это простое движение его руки по волосам, сказало Розе о нём больше тысячи слов. Он не сразу узнал её, его взгляд скользнул по помещению, на секунду задержался на ней, потом пробежал дальше и снова вернулся к ней, потому что в это время в кофейне были заняты только два столбика: за одним сидели две пожилые дамы, что-то обсуждая за чашкой кофе, а за другим возле окна сидела молодая девушка какая пристально смотрела в его сторону. И тут он узнал ЕЁ… То, что случилось дальше, длилось, наверное, не больше десяти секунд. Но эти десять секунд растянулись для них обоих в нечто, не имеющее ничего общего с обычным временем. Звук кофемолки за прилавком, шипение пара, разговор двух старушек за соседним столиком, грохот проезжающего за окном экипажа — всё это не исчезло физически, но перестало существовать для Розы и для Джека так же, как перестаёт существовать то, чего человек не видит и не слышит. Он стоял, она сидя за столиком, он у двери, она возле окна — и смотрели друг на друга через всю длину маленького зала, между ними была не кофейня, не пять шагов натёртого деревянного пола, а целая пропасть в два с половиной года, наполненная ледяной водой, чёрным небом, и всем тем, через что пришлось пройти каждому из них. Роза смотрела на него и видела не призрака, не выдумку, не подделку, придуманную каким-то изощрённым умом, — она видела человека, который постарел больше, чем должен был постареть за два с половиной года. В его лице была та особая усталость, которая приходит не от возраста, а от того, что человек видел то, что не должен был видеть, и пережил то, что не должен был переживать. Кожа на скулах туго обтягивала кости. Глаза — те самые синие глаза, которые она помнила, — стали глубже, темнее, словно за ними скрывалось что-то, чего не было раньше. Джек смотрел на неё и видел не ту девушку какая запечатлелась в памяти — рыжеволосую, в дорогом платье, с руками, не знающими физического труда. Сейчас он видел женщину, худую — слишком худую, — с тем особым взглядом, который появляется у людей, прошедших через голод и холод и научившихся не показывать этого никому. Её волосы, отросшие за эти годы, были собраны в простой узел, без украшений, без шпилек с драгоценными камнями. Пальцы рук лежали на краю стола — тонкие, с мозолями на подушечках и едва заметным шрамом на тыльной стороне левой кисти, происхождение которого он не знал и о котором мог только догадываться.— Всё это он увидел в одно мгновение, взглядом художника какой подмечает все детали для своих рисунков. Слова, которые он готовил — целыми ночами, лёжа на узкой кровати в своей комнате, представляя себе эту встречу с объятиями, поцелуями, потоком слов, которые наконец-то можно будет произнести вслух после двух с половиной лет молчания, — всё это казалось теперь ему слишком пафосным и театральным. Роза первой поднялась — медленно, опираясь рукой о край столика. Подошла к нему — те несколько шагов, что разделяли их, она прошла так, будто шла по тонкому льду, не зная, выдержит ли он. Остановилась на расстоянии вытянутой руки. Они стояли так ещё несколько секунд. Потом она подняла руку. Не быстро, не порывисто — медленно, с осторожностью человека, прикасающегося к чему-то, в реальность чего он до конца не верит. Кончики её пальцев коснулись его щеки — там, где кожа была обветренной, где под скулой залегла лёгкая впадина, которой не было прежде. Она провела пальцами вдоль линии челюсти, потом — к уху, где, она заметила теперь, кожа была другого оттенка, чуть розоватой, неровной — след давнего обморожения. Это не было знаком внимания с её стороны. Это было было скорее исследованием — почти медицинским по своей сосредоточенности, — попыткой убедиться через осязание в том, в чём не могли убедить ни глаза, ни память, ни письма. Настоящая ли это кожа. Настоящее ли это тепло под ней. Настоящий ли он, наконец, или это снова один из тех снов, в которых она видела его живым, а потом просыпалась с тем особым, тошнотворным разочарованием, которое не отпускало её до самого вечера. Кожа была тёплой. Под пальцами ощущалось слабое подрагивание мышцы — он сдерживал что-то, может быть, дрожь, может быть, желание сказать что-то и неспособность найти слова. Это было реально. Роза опустила руку.

— Это правда ты, — сказала она. Голос вышел тихим, почти безжизненным от потрясения, без того восторга, который, наверное, должен был бы прозвучать в такой момент, но вместо этого — с какой-то странной, почти болезненной констатацией факта.

— Это правда я, — сказал Джек. Голос у него тоже сорвался — не от слабости, а от того напряжения, которое держало его горло уже несколько секунд. Они сели за столик — друг напротив друга, у окна, где Роза сидела до его прихода. Синьор Ферро, заметив, что у столика появился второй человек, подошёл с подчёркнутой неторопливостью, давая им время, и спросил, чего они желают? Роза, не глядя на него, попросила ещё одну чашку кофе — для Джека. Джек кивнул, не находя слов даже для такого простого заказа. Хозяин ушёл, и они снова остались одни, насколько можно было остаться одними в людном зале маленькой кофейни. Они смотрели друг на друга. Не отрываясь. Будто боялись, что если отвести взгляд хоть на секунду — другой исчезнет, растает, как растворяется в воздухе пар от дыхания на морозе.

— Я не знаю, с чего начать, — сказал наконец Джек.

— Я тоже, — сказала Роза.

Пауза повисла между ними — неловкая, тяжёлая, совсем не такая, какую представляешь себе перед долгожданной встречей. Это была пауза двух людей, которые знали друг друга всего несколько дней в апреле 1912 года — и не знали друг друга-друга все последующие месяцы и годы после. Роза вдруг поймала себя на мысли, насколько они теперь, в сущности, чужие друг другу. Тот, кого она любила, был мальчишкой двадцати лет с альбомом для рисования, который умел заставить её смеяться даже на краю гибели. Человек, что сидел перед ней теперь, был кем-то другим — закалённым, обветренным, с глазами, которые видели то, чего она не видела, и пережившим то, о чём она ничего не знала. Это были глаза уже не мальчика, а состоявшегося мужчины.

— Ваш кофе, — сказал Ферро, ставя чашку перед Джеком и, не дожидаясь благодарности, отошёл к прилавку, искоса бросив на них взгляд, в котором читалось что-то вроде понимания — он повидал достаточно встреч за стойкой своей кофейни, чтобы узнавать особые встречи с первого взгляда. Джек взял чашку, отпил глоток — горячий, крепкий, обжигающий горло, — и это простое, механическое действие как будто чуть-чуть разрядило воздух между ними.

— Ты выглядишь… — начал он и замолчал, поняв, что любое слово, которое он подберёт, будет неправильным. Похудевшей? Это было правдой, но звучало бы как обвинение. Сильной? Это тоже было правдой, но в этой силе чувствовалась цена, которую он не хотел озвучивать вслух.

— …Другой, — закончила за него Роза. — Я знаю. Ты тоже.

— Да.

— Расскажи мне, — сказала она, и в голосе впервые за этот разговор прорвалось что-то живое, требовательное. — Расскажи мне всё. С самого начала. Как ты… — Она не смогла произнести слово “выжил” без того, чтобы голос не задрожал, и просто замолчала.

И Джек начал рассказывать — медленно, с паузами, иногда теряя нить, иногда возвращаясь назад, чтобы добавить деталь, которую забыл упомянуть. Он рассказывал про холод, про то, как перестал чувствовать собственное тело, как ему казалось, что приближается армада спасательных шлюпок, хотя на самом деле приближалась только смерть. Рассказал про странный голубой свет, который увидел в самой глубине, — и видел, как лицо Розы при этих словах вытянулось от удивления, потому что она вспомнила: она тоже видела этот свет тогда, в ту самую секунду, когда его тело исчезало в чёрной воде, и списала это видение на разыгравшееся воображение. Он рассказывал про то, как очнулся на песчаном берегу острова, Карибского моря. Как он смог там оказаться преодолев за мгновение такое огромное расстояние, он и сам не мог внятно объяснить. Рассказал про нашедшего его полумёртвым на берегу рыбака дона Карлоса и его жену Элену, про месяцы, проведённые в полузабытьи, как благодаря им выжил, про то как пытался заработать денег для поездки в Нью-Йорк, работая на контрабандиста Эстебана. Роза слушала, не перебивая, иногда прикладывая руку ко рту, иногда отводя взгляд к окну, борясь с чем-то внутри. Когда он дошёл до того момента, как заработал деньги на билет, она спросила, тихо, почти шёпотом:

— А что было после этого? Уже здесь? Как ты сумел найти меня?

И он рассказал, что первым делом снял в комнату в бедном районе Ист-Сайда, потом устроился грузчиком в доки, а после перешёл в строительную бригаду. Что каждые выходные и свободное время посвятил тому, что начал проводить расспросы по швейным мастерским и бедным кварталам показывая всем её портрет в надежде, что кто-то вспомнит о ней, если она жила здесь. Про то как удача однажды улыбнулась ему и её вспомнил владелец швейного цеха, упомянув, что Роза дружила с итальянкой Марией, какая впоследствии умерла от дизентерии, про то, что владелец швейного цеха дал ему подсказку, где искать её, ввиду увлечения ею рисованием и как он наконец нашёл галерею Абрамовича и увидел её работы на стенах.

— Я стоял там, — сказал он, — перед твоей картиной с фонарём и луже после дождя. И не мог понять, что меня так держит. А потом увидел инициалы Р. Д. Абрамович назвал твоё имя и фамилию, как у меня. Это поразило в тот момент меня больше всего.

Роза молчала. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе, на эти руки, ставшие чужими самой себе за последние годы — руки работницы, художницы, выжившей. И что-то внутри неё начало нарастать — не радость, не облегчение, а что-то более тёмное, более сложное, что она сама не могла сразу назвать.

— Значит Мария умерла? Она и другие женщины с кем я успела познакомиться живя в Нижнем Ист-Сайде, помогли мне выжить в самый тяжёлый первый год моей жизни. А эта Мария делилась со мной последним, хотя сама вместе с семьёй едва выживала…— Она помолчала глядя в запотевшее окно за каким спешили прохожие. —Ты знаешь, что я делала эти два с половиной года? — спросила она вдруг, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Ты знаешь, через что я прошла, думая, что ты мёртв? Я держала твою руку, Джек. Я держала её, пока она не стала ледяной и твёрдой, как камень. Я разговаривала с тобой каждую ночь, с твоим портретом, какой нарисовала по памяти, потому что ты не мог ответить мне, потому что ты был на дне океана, и я… — Голос её сорвался. — Я хоронила тебя в своей голове три года! Каждую ночь! А ты всё это время был жив. Ты был жив, и ты не нашёл способа дать мне знать!

— Роза…— начал он, протягивая руку, но она отдёрнула свою.

— Я знаю, что это глупо, — сказала она, и в глазах у неё блеснули слёзы, которые она яростно пыталась сдержать. — Я знаю, что у тебя не было ни денег, ни возможности. Я понимаю это разумом. Но та часть меня, которая два с половиной года носила тебя как покойника, не желает слушать разум, Джек! Она хочет знать, почему ты не пришёл раньше! Почему я должна была столько лет верить в то, что ты ушёл, в то время как ты учился вязать рыбацкие узлы где-то на острове в Карибском море!—Она замолчала, тяжело дыша, и Джек видел, как у неё дрожат плечи. Это была не логика — он понимал это, и не пытался возразить логикой. Это было то, что копилось три года, тот накопленный груз горя, который не находил выхода, потому что выхода для него до этого момента просто не существовало. Теперь, когда этот груз, наконец получил адресата, он вырвался наружу со всей силой, которая копилась так долго.

— Ты права, — сказал Джек тихо. — Во всём, что ты говоришь, ты права. Я не могу оправдаться. Я не буду пытаться.

Это, кажется, было неправильным ответом — или, может быть, единственно правильным, — потому что Роза, услышав эти слова, вдруг закрыла лицо руками, и плечи её затряслись уже не от гнева, а от того, что наконец прорвалась та плотина, которую она строила все эти годы не разрешая себе лишний раз плакать и расписать.

— Я держала твою руку, — повторила она, уже не злясь, а просто рыдая, тихо, сквозь пальцы. — Я держала её, и она не отпускала меня, потому что ты держался за неё даже мёртвый, чтобы я не утонула. А потом я отпустила её сама. Я разжала пальцы и отпустила тебя в воду, Джек, я смотрела, как ты исчезаешь, и думала, что это последнее, что я вижу от тебя в этой жизни…

Джек больше не выдержал. Он протянул руку через стол и взял её ладонь — на этот раз она не отдёрнула её, — и сжал её крепко, как сжимал когда-то на той самой деревянной двери, в той самой ледяной воде. Ком стоял у него в горле такой плотный, что он не мог говорить ещё несколько секунд, просто сидел, держа её руку, чувствуя, как она дрожит в его пальцах.

— Я тоже отпускал твою руку, — сказал он наконец, и голос дрожал. — Не в воде. Здесь, в этом городе, каждый раз, когда думал, что не найду тебя. Каждый раз, когда читал газету и не видел твоего имени в списках погибших или спасённых. Я тоже все эти года до конца не верил, что ты выжила, Роза.

Она подняла на него глаза — мокрые, красные, но уже не такие отчуждённые, как в первые минуты их разговора. И в этом взгляде было что-то новое, начало чего-то, что могло однажды стать новой главой в их отношениях.

— Прости, — сказала она шёпотом. — Я не хотела на тебя кричать…

— Не извиняйся, — сказал он. — Я бы предпочёл, чтобы ты кричала на меня тысячу раз, чем чтобы ты молчала.

Они сидели так, держась за руки через маленький столик, пока две старушки за соседним столом не закончили свой кофе и не ушли, пока синьор Ферро дважды не подходил спросить, не нужно ли им чего-то ещё? За окном загорелись ночные фонари. Роза говорила — медленно, иногда с паузами, иногда сбиваясь, — о том, что произошло за эти два с половиной года: о Нижнем Ист-Сайде, о швейной мастерской, о болезни зимой тысяча девятьсот тринадцатого, о Марии и о соседках, о красках и об Абрамовиче, о портретах, о Краузе и о его непристойном, хотя и вежливо обёрнутом, предложении. Когда Роза рассказывала про “Сердце океана”, спрятанное под половицей в её новой квартире на Бедфорд-стрит, Джек слушал внимательно, не перебивая, и в глазах его читалось что-то, чего она не сразу смогла понять, — но точно не алчность, не интерес к деньгам, а скорее тревога.

— Тебе нужно быть осторожной с этим камнем, — сказал он. — Кэл не из тех, кто легко отпускает то, что считает своим.

— Я знаю, — сказала Роза. — Поэтому я никогда не показываю его никому. Поэтому я ни разу не пыталась его продать.

— Хорошо, — сказал Джек. — Ты поступила умно.

Когда настало время уходить — Ферро уже начал закрывать заведение. Они стояли на пороге кофейни, не зная, как закончить эту встречу. Объятий не было. Поцелуев — тоже. Между ними оставалась слишком большая, слишком ощутимая дистанция, которую нельзя было перешагнуть за один разговор, как бы сильно ни хотелось.

— Я хочу увидеть тебя снова, — сказала Роза. — Но мне нужно время, Джек. Привыкнуть к тому, что ты есть.

— Сколько угодно времени, — сказал он. — Я никуда не тороплюсь. Я ждал этого момента два с половиной года. Подожду ещё.

Они договорились встретиться через неделю — в галерее Абрамовича, куда Роза собиралась прийти в пятницу с новыми работами. Прощаясь, она снова коснулась его лица — на этот раз короче, легче, уже не как проверка реальности, а как что-то более похожее на нежность, хотя и сдержанную.

— До пятницы, — сказала она.

— До пятницы, — повторил он.

И они разошлись в разные стороны — она к Бедфорд-стрит, он к Орчард-стрит, — два человека, которые, казалось, после этой встречи стали чуть ближе друг к другу, чем были утром, но всё ещё разделённые той пропастью, которую не закрыть за один час разговора в маленькой кофейне. Следующие недели прошли в постепенном, осторожном оттаивании. Они встречались по пятницам в галерее, иногда по воскресеньям в парке или на улицах Виллиджа, иногда просто сидели в той же кофейне у Ферро, который, кажется, начал воспринимать их встречи как часть распорядка своего заведения и оставлял для них один и тот же столик у окна без напоминаний. Джек не торопил её. Он научился этому за месяцы на острове, у Карлоса, который учил его терпению моря — тому, что вода не спрашивает, готов ты или нет. Он позволял Розе самой выбирать темп, самой решать, когда говорить о прошлом, а когда — просто молчать, сидя рядом и глядя на закат над крышами Гринвич-Виллиджа. Постепенно — не сразу, не одним прорывом, а маленькими, почти незаметными шагами — между ними начала восстанавливаться та лёгкость, которая была у них на “Титанике”. Она начала смеяться его шуткам — не сразу искренне, сначала почти через силу, потом всё свободнее. Он начал замечать, как меняется выражение её лица, когда она рисует — ту самую сосредоточенность, что была у неё всегда, но которую он впервые видел теперь зрелой, профессиональной, отточенной годами труда. В одну из пятниц, в начале января, они пришли в галерею вместе. Роза несла под мышкой папку с новыми работами — четыре акварели, сделанные за последние две недели. Абрамович, сидевший за прилавком с чашкой чая, поднял голову, увидел их обоих и на секунду застыл, изучая лицо Джека с тем особым, внимательным выражением, которое появлялось у него, когда он узнавал в чьём-то лице что-то знакомое, но не мог сразу вспомнить, что именно.

— Господин Абрамович, — сказала Роза, — это Джек. Тот самый Джек, портрет которого вам понравился на заре нашего с вами сотрудничества.

Несколько секунд Абрамович молчал, глядя на Джека, потом хлопнул себя по лбу с такой силой, что чашка на блюдце звякнула.

— Боже мой! — воскликнул он. — Какая непростительная глупость! Ваш портрет висел у меня в галерее на самом видном месте. И он продавался за хорошие деньги. Я разговаривал с людьми о том, какая печальная история стоит за этим лицом — и не узнал вас, когда вы сами вошли в эту дверь месяц назад и спрашивали о Розе! — Он покачал головой, снимая очки и протирая их с тем особым раздражением на самого себя, которое появляется у людей, гордящихся своей наблюдательностью и обнаруживающих, что она подвела его именно в тот момент, когда была важнее всего. — Я же говорил вам тогда, что ваше лицо мне кажется знакомым! Я чувствовал это! И не сумел сложить два и два — старый дурак.

— Вы и не могли меня узнать сразу, — сказал Джек, невольно улыбнувшись впервые за весь этот разговор. — Я сейчас выгляжу немного иначе, чем там на портрете, тем более Роза рисовала меня по памяти, каким запомнила…

— Это да, — согласился Абрамович, всё ещё качая головой. — На портретах вы моложе. Счастливее. Но глаза — глаза те же самые. Просто я не мог себе представить, что мёртвый человек войдёт в мою галерею и будет стоять там живой, спрашивая о женщине, которая его рисовала. — Он посмотрел на Розу с выражением, в котором смешались удивление и что-то похожее на отцовскую гордость. — Я говорил вам, Роза, что вы рисуете любовь и смерть одновременно. Я не знал, что вы рисовали человека, который вернётся.

Роза почувствовала, как у неё на глаза наворачиваются слёзы — не от горя на этот раз, а от чего-то другого, более лёгкого, более похожего на облегчение. Она положила руку на руку Абрамовича, лежавшую на прилавке.

— Спасибо вам, — сказала она. — За всё. За то, что не прогнали меня, когда я впервые принесла свои рисунки. За то, что верили в меня.

— Это было правильное решение,— сказал Абрамович просто. И, повернувшись к Джеку, добавил уже другим, более деловым тоном: — Раз уж вы здесь, молодой человек, — у вас, случайно, нет своих рисунков? Если вы рисовали все эти годы по памяти портреты этой женщины, мне было бы крайне интересно на них взглянуть.

Джек посмотрел на Розу, и она кивнула — едва заметно, но достаточно.

— Есть, — сказал он. — Несколько. Я принесу их в следующий раз.

И когда они вышли из галереи в холодный январский вечер, оставив за спиной тёплый свет окон и звон колокольчика над дверью, Роза взяла его под руку — первый раз за все эти недели, — и они пошли вместе по Бауэри-стрит, не торопясь, не разговаривая, просто идя плечо к плечу, и каждый из них чувствовал, как медленно, осторожно, по кирпичику, между ними начинает выстраиваться что-то новое — не то, что было на “Титанике”, не повторение прошлого, а что-то иное, выросшее из пепла прежней жизни, как трава, которую Роза рисовала весной, пробивающейся между камнями мостовой.

Глава 20. Собственность мистера Хокли

Мистер Доббс пришёл на Пятьдесят восьмую улицу во вторник, в первых числах февраля, не дожидаясь назначенного срока — и это само по себе было признаком того, что новости у него были такие, что не терпели ожидания. Харрисон проводил его в библиотеку, где Кэл сидел с Карром, разбирая очередную партию неприятных цифр — отчёт по Кливлендскому заводу за январь показывал убыток в одиннадцать тысяч долларов, и Кэл слушал объяснения Карра с тем особым, тяжёлым молчанием, которое предвещало взрыв раздражения у любого, кто окажется рядом в неподходящий момент.

— Мистер Доббс настаивает на немедленном разговоре, сэр, — сказал Харрисон. — Говорит, что дело не терпит отлагательств.

Кэл поднял взгляд от бумаг. Что-то в формулировке — “не терпит отлагательств” — заставило его отложить отчёт в сторону быстрее, чем он сам ожидал.

— Впустите, — сказал он.

Доббс вошёл — всё такой же незаметный, всё такой же неприметный, с той же тонкой папкой под мышкой, которая, впрочем, теперь была заметно толще, чем в их прошлые встречи. Он сел, не дожидаясь приглашения, и Карр, поняв намёк, вышел из библиотеки, тактично прикрыв за собой дверь.

— Я нашёл её, — сказал Доббс без предисловий.

В библиотеке повисла тишина — та особая, плотная тишина, которая наступает, когда новость, которую человек ждал так долго, что почти перестал в неё верить, наконец становится фактом. Кэл медленно отложил чернильное перо, которое держал в руке.

— Она жива? Расскажите, — сказал он.

Доббс открыл папку.

— Я говорил вам в прошлый раз, что вышел на след через швейную мастерскую на Брум-стрит и через хозяина, который вспомнил рыжеволосую работницу, ушедшую “рисовать картинки”, — сказал он. — После этого я начал систематически обходить галереи и художественные лавки в нижних кварталах Манхэттена. Это заняло время — таких мест в городе достаточно, и большинство владельцев неохотно отвечают на вопросы о своих художниках, особенно если те — молодые женщины без семей и связей. Но в декабре я нашёл небольшую галерею на Бауэри-стрит, принадлежащую человеку по фамилии Абрамович. Он отказался отвечать прямо и мне это показалось подозрительным. Я нанял человека следить за галереей — раз в несколько дней он наблюдал за входящими и выходящими, описывая мне всех молодых рыжеволосых женщин.

— И? — Кэл подался вперёд.

— Через три недели наблюдения мой человек заметил женщину, подходящую под описание, которая зашла в галерею в пятницу днём с папкой рисунков и вышла через час без неё. Он проследил её до дома на Бедфорд-стрит, в Гринвич-Виллидж. Третий этаж, отдельная квартира — что само по себе говорит о некотором достатке. Хозяин дома, синьор Валентини, подтвердил за небольшую плату, что у него снимает жильё молодая женщина по фамилии Доусон, рыжеволосая, художница по профессии, живёт одна с сентября прошлого года.

— Доусон, — медленно повторил Кэл. Имя прозвучало в его устах так, как звучит слово, которое произносишь много раз в голове, прежде чем сказать вслух, и каждый раз оно отзывается чем-то горьким. — Она взяла фамилию того нищего художника. Интересно, чем он её так покорил, что она была готова нищенствовать? Не понимаю!

— Простите сэр?! — Доббс не понял про что он говорит.

— Не важно. Так что вы сделали ,чтобы найти её?— Кэл нетерпеливо смотрел на него, встав со стула и налив два бокала бренди, один протянул Доббсу, но тот вежливо отказался.

—Я не делал поспешных выводов, господин Хокли. Я проверил иммиграционные записи, проверил описание её внешности у нескольких независимых свидетелей — всё совпадает. Возраст, цвет волос, манера говорить, происхождение. Я уверен в этом на девяносто процентов, и единственный способ получить оставшиеся десять — это увидеть её лично. Кэл отпивая из своего бокала подошёл к окну, за которым лежал серый февральский день. Он стоял так несколько секунд, спиной к Доббсу, и его молчание было молчанием человека, обдумывающего одновременно несколько вещей: облегчение, что годы поисков наконец принесли плод; что-то похожее на старую, почти забытую горечь при упоминании имени, которое она взяла себе; и, прежде всего остального, ту мысль, которая последние два года жила в нём, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть в любую секунду, — мысль об ожерелье.

— Камень, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы видели что-нибудь, что говорило бы о камне?

— Нет, сэр, — сказал Доббс. — Она живёт скромно, насколько я могу судить. Работает через галерею, продаёт небольшие рисунки и портреты, насколько я понял из расспросов — на скромный, но достаточный для одинокой женщины доход. Если у неё и есть драгоценность такой ценности, она хорошо её прячет, если конечно она у неё присутствует.

— Значит, она не продала его, — сказал Кэл, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение, смешанное с удовлетворением. — Хорошо. Это значит, что он у неё. И значит, он по-прежнему мой.

— Есть ещё одна вещь, — сказал Доббс, и что-то в его тоне заставило Кэла обернуться. — Мой человек заметил, что в последние недели она несколько раз встречалась с одним молодым мужчиной — высоким, светловолосым, на вид рабочим, судя по одежде. Они встречались в кофейне на Кристофер-стрит, потом в той же галерее на Бауэри, дважды гуляли вместе по Виллиджу. Я не успел установить его имя.

Кэл нахмурился, но эта деталь показалась ему сейчас второстепенной — что-то вроде досадной мелочи на фоне главной новости.

— Не важно, — сказал он. — Кто бы он ни был, это не моя забота. Меня интересует только ожерелье, и сама Роза — постольку, поскольку она должна знать, где это ожерелье находится.

В этот момент дверь библиотеки открылась без стука, и в комнату вошла Руфь.

— Простите, я не знала, что у вас гости, — начала она с привычной светской интонацией, но осеклась, увидев лицо Кэла — оживлённое, почти возбуждённое, какого она не видела у него уже давно. — Кэлвин, что-то случилось?

— Случилось, — сказал Кэл. — Мистер Доббс нашёл её.

Руфь застыла на пороге. На секунду показалось, что она не дышит вовсе. Потом она прижала ладонь ко рту, и глаза у неё мгновенно наполнились слёзами — на этот раз, кажется, не притворными.

— Роза… — прошептала она. — Она жива?

— Жива, — подтвердил Кэл. — Живёт в Гринвич-Виллидж. Под именем Роза Доусон.

— Я знала, — сказала Руфь, опускаясь в кресло, как будто ноги внезапно отказались её держать. — Кэлвин, я знала это. Я… — Она замолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила, уже более твёрдым голосом: — Несколько месяцев назад я была в гостях у Адели Стюарт, моей старой подруги из Филадельфии. У неё в гостиной висит портрет — заказной, написанный молодой художницей, которую ей рекомендовала знакомая. Я смотрела на этот портрет очень долго, Кэлвин, и было в нём что-то — я не могла объяснить, что именно, — что-то в линиях, в том, как нарисованы лица. А потом я увидела подпись: “Р. Д.”. И через несколько дней я не выдержала и поехала в галерею, которую упомянула Адель — галерею на Бауэри. Там я увидела другие работы той же художницы. Хозяин назвал мне её имя: Роза Доусон. Рыжеволосая, двадцати с небольшим лет.

Кэл смотрел на неё с изумлением, смешанным с раздражением.

— Вы знали об этом несколько месяцев и молчали?

— Я не была уверена! — воскликнула Руфь. — Это могло быть совпадением, Кэлвин. Имя Роза не такая уж редкость, фамилия Доусон — тоже. Я боялась поверить и оказаться неправой. Я боялась надеяться напрасно. — Она промокнула глаза платком, который, как всегда, оказался у неё под рукой именно в нужный момент. — Но теперь, когда мистер Доббс подтвердил это независимо — это правда. Моя дочь жива.

Доббс, наблюдавший эту сцену с профессиональной невозмутимостью человека, привыкшего видеть в своей работе самые разные семейные драмы, слегка кашлянул.

— Если позволите, — сказал он, — я могу организовать так, чтобы вы узнали точно, когда и где её можно застать. У меня есть человек, который продолжает наблюдение за её домом и за галереей. Как только она появится в каком-либо публичном месте, он может немедленно сообщить вам.

— Сделайте это, — сказал Кэл. — Я хочу увидеть её как можно скорее.

— Я тоже хочу её увидеть, — сказала Руфь, и в этих словах была искренность, которую трудно было заподозрить в притворстве — несмотря на все её расчёты, несмотря на годы практичности, она была матерью, и три года, проведённые в уверенности, что её единственный ребёнок мёртв, оставили в ней рану, которая, кажется, начала затягиваться только сейчас.

Доббс кивнул.

— Я пришлю весточку, как только что-то узнаю, — сказал он, поднимаясь. — Это может быть вопрос дней.

Когда детектив вышел, Кэл остался стоять у окна, и на лице его постепенно проступило выражение, которого Руфь не видела у него уже давно, — что-то похожее на оживление, на возвращение того уверенного, почти хищного спокойствия, которое было у него до всех неудач последних двух лет. Он думал, не о девушке, которую когда-то хотел сделать своей женой. Он думал о синем камне в сто двенадцать карат, который теперь, спустя два с половиной года скитаний по дну его памяти, наконец обрёл реальные координаты — улицу, дом, этаж. — Он повернулся к Руфи, и в его взгляде была твёрдость, которой она не видела с тех самых дней до катастрофы.

— Дела наконец пойдут на лад, Руфь. Помяните моё слово.

Известие пришло через девять дней, в воскресенье утром, когда зимнее солнце заливало особняк на Пятьдесят восьмой улице непривычно ярким, почти весенним светом. Записка от Доббса была короткой: его человек видел, как мисс Доусон вышла из своего дома около десяти утра и направилась в сторону Вашингтон-сквер, где у неё, судя по всему, была назначена встреча с тем самым молодым мужчиной — следить за ней по выходным дням стало уже привычным занятием для человека, нанятого Доббсом, и он знал её маршруты почти наизусть. Если Кэл желает увидеть её немедленно, лучшего момента не найти. Кэл прочитал записку дважды, потом позвал Харрисона и велел подать экипаж — срочно, немедленно, без четверти час он хотел быть на Вашингтон-сквер. Руфь, узнав об этом, спустилась в холл уже одетая для выхода — в тёмно-синем пальто, с тщательно собранными волосами, с тем взволнованным выражением лица, которое не нужно было разучивать заранее, потому что оно было настоящим. Вашингтон-сквер в это февральское утро жил своей обычной воскресной жизнью: студенты и художники из соседних кварталов сидели на скамейках, несмотря на холод, кутаясь в шарфы; нянечки катали детские коляски вдоль расчищенных дорожек; голуби деловито перебегали от одной кучи рассыпанных хлебных крошек к другой. Над всем этим возвышалась белая Триумфальная арка — массивная, строгая, с барельефами Вашингтона, отстроенная заново в камне всего двадцать с небольшим лет назад, и в её тени, у самого подножия, на лавке у фонтана, сидели двое. Роза была в своём сером пальто, том самом, что она носила уже несколько лет, с шарфом, который сама себе связала зимой тысяча девятьсот тринадцатого года из остатков шерстяной нитки. Джек сидел рядом с ней, без шапки, его светлые волосы трепал лёгкий ветер, и в руках у него был блокнот для набросков — он рисовал что-то, пока они разговаривали, изредка поднимая взгляд на собеседницу, потом снова возвращаясь к бумаге.

— Покажи, — сказала Роза, протягивая руку к блокноту.

— Не готово, — сказал Джек, отводя блокнот. — Подожди ещё минуту.

Она засмеялась — легко, свободно, тем смехом, который за последние недели возвращался к ней всё чаще, всё естественнее, без той тяжести, что давила на неё месяцами прежде. Она не заметила, как со стороны Пятой авеню к скамейке подходят двое — мужчина в дорогом тёмном пальто, с тростью с серебряным набалдашником, и женщина чуть позади него, в синем пальто, прижимающая к груди руки в перчатках, словно сдерживая саму себя. Кэл остановился в нескольких шагах от скамейки. На его лице застыла та особая, торжествующая ухмылка, которую человек позволяет себе только тогда, когда чувствует, что наконец одержал победу после долгой, изматывающей борьбы.

— Ну наконец-то, — сказал он, и голос его прозвучал на удивление громко в холодном воздухе площади, — одна из моих самых дорогих вещей нашлась. Надеюсь, найдётся и вторая.

Роза обернулась так резко, что блокнот выпал из рук Джека на снег. Несколько секунд она смотрела на Кэла, не веря собственным глазам, и в груди у неё одновременно поднялись страх, ярость и то особое, тошнотворное чувство, которое испытывает человек, увидевший призрак своего прошлого, явившийся, чтобы забрать у него настоящее.

— Кэл, — произнесла она едва слышно.

Прежде чем кто-то успел сказать что-то ещё, Руфь рванулась вперёд, обогнула Кэла, и бросилась к Розе, обнимая её так крепко, что у Розы на секунду перехватило дыхание.

— Доченька моя, — повторяла Руфь, плача — на этот раз без всякой притворности, искренне, всем телом, — я знала, что ты жива, я знала это всем сердцем, я молилась за тебя каждую ночь, моя девочка, моя бедная девочка…

Роза стояла, не отвечая на объятия, не обнимая мать в ответ, — её руки повисли вдоль тела, а взгляд оставался прикованным к Кэлу через плечо Руфи. В этом холодном приёме не было намеренной жестокости — просто слишком много всего произошло за эти годы, чтобы материнские объятия могли в одну секунду растопить лёд, копившийся между ними так давно. Джек поднялся со скамейки. Он стоял, не двигаясь, словно поражённый громом, переводя взгляд с Розы на Кэла и обратно, и в его голове за одну секунду пронеслись и тонущий корабль, и наручники на запястье, и холодный взгляд человека, готового скорее погубить других, чем потерять то, что считал своим. Кэл наконец перевёл взгляд с Розы на молодого мужчину, стоявшего рядом со скамейкой, — и в его лице произошла перемена настолько резкая, что Руфь, оторвавшись от Розы, невольно обернулась посмотреть, что случилось. Кэл узнал его не сразу — пять секунд, может быть, шесть, понадобились ему, чтобы сложить вместе обветренное, похудевшее лицо перед собой с тем образом, который он держал в памяти три года: жалкий, мокрый, замёрзший бродяга на палубе тонущего корабля. Но когда узнавание пришло — оно пришло окончательно, не оставив ни малейшего сомнения.

— Так ты жив, Доусон? — произнёс Кэл медленно, и каждое слово выходило из него, словно сквозь зубы. Лицо его искажалось гневом на глазах, бледнея, потом покрываясь нездоровым румянцем. — Я был уверен, что ты гниёшь на дне Атлантики. Но ты, каким-то образом, выжил — для того, чтобы снова испортить мне жизнь.—Он сделал шаг вперёд, остановившись на расстоянии вытянутой руки от Джека, и трость в его руке сжалась так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Но мы не на “Титанике”, — продолжал он, и в голосе зазвучала холодная угроза, отчётливая, выверенная, как у человека, привыкшего выносить деловые приговоры. — И тебе не удастся в этот раз выкрутиться, если ты попытаешься помешать мне снова. Я засажу тебя в тюрьму, Доусон, и позабочусь, чтобы ты оттуда не вернулся. Джек не отступил ни на шаг. Он смотрел на Кэла прямо, без той робости, которая была у него три года назад. Но он промолчал — не из трусости, а потому что понимал: любое слово сейчас только обострит ситуацию, а ему важнее было не вступать в схватку, а понять, что происходит с Розой. Кэл, не получив ответа, который мог бы дать ему повод для дальнейшей вспышки, отвернулся от Джека с видом человека, для которого этот разговор уже закончен, и обратился к Розе — голос его мгновенно смягчился, приобретя ту искусственную, тщательно отрепетированную теплоту, которую он умел включать с такой же легкостью, с какой выключал её секунду назад.

— Роза, — сказал он, подставляя ей руку с лёгким, изящным поклоном, — поедем со мной и твоей матерью. Домой, в наш особняк( он выделил слово “наш"). Тебе нужно привести себя в порядок, отдохнуть по-настоящему, после всего, через что ты прошла в этих… — он чуть приметно скривил губы, оглядывая её скромное пальто, — условиях. Ты получишь обратно всё то, чего сама себя лишила, когда решила связаться с этим оборванцем.

Площадь вокруг них продолжала жить своей обычной воскресной жизнью — голуби клевали хлебные крошки, дети смеялись где-то у фонтана, студенты спорили о чём-то на дальней скамейке, — но для четверых людей, стоявших у подножия арки, весь остальной мир в эту минуту перестал существовать так же полно, как он перестал существовать для Розы и Джека месяц назад в маленькой кофейне на Кристофер-стрит. Только на этот раз тишина внутри этого кокона была не тишиной чуда, а тишиной перед бурей.

Глава 21. Сутки

Роза смотрела на протянутую руку — в тёмно-коричневой кожаной перчатке, на серебряный набалдашник трости, поблёскивавший в холодном февральском солнце, — и чувствовала, как всё внутри неё собирается в точку, твёрдую и холодную, как галька на морском дне. Она была готова к этому самому моменту.

Слегка качнула головой в сторону.

— Нет, — сказала Роза. — Моё место здесь.

Голос прозвучал ровно. Без дрожи, без извинений — так, как говорят люди, которые приняли решение задолго до того, как пришлось произнести его вслух. Кэл остался стоять с протянутой рукой ещё секунду — ровно столько, сколько понадобилось ему, чтобы понять, что она не переменит своего намерения, и убрать руку с тем небрежным, почти скучающим движением, каким убирают вещь, оказавшуюся ненужной. На лице его произошла перемена — почти незаметная, почти не читаемая для случайного наблюдателя. Уголки его рта чуть опустились. Взгляд сделался острее. Руфь стояла, прижав ладонь в тёмно-синей перчатке ко рту, и смотрела на дочь с выражением, в котором мешались ужас, растерянность и что-то похожее на отчаяние — то особое материнское отчаяние, которое испытывает женщина, когда видит, что её ребёнок делает выбор, который кажется ей катастрофой, и не может ни объяснить, ни остановить. Она думала о доме на Пятьдесят восьмой улице. О кредиторах, которые уже несколько месяцев исчезли с горизонта только потому, что Кэл всё ещё был готов поддерживать видимость её достоинства. О том, что значит быть пожилой вдовой без средств, без опоры, без дочери — в городе, который не прощает бедности.

— Роза, — сказала она тихо, едва слышно, почти просящим голосом, — подумай…

Роза не ответила матери. Она смотрела на Кэла. А тот в свою очередь, сделал то, чего она не ожидала — вздохнул почти с облегчением, как будто снял с плеч тяжёлый груз. Не спеша снял перчатку с правой руки, убрал её в карман пальто, достал из внутреннего кармана плоский серебряный портсигар, неторопливо открыл его, вытащил папиросу и постучал ею о крышку — прежде чем произнести то, что произнёс.

— В принципе, — сказал он, — мне безразлично, Роза твоё присутствие или отсутствие рядом со мной — этот вопрос, признаться, потерял для меня остроту. — Он поднёс папиросу к губам, не закурив её, просто держа. — Но есть вещь, которая меня интересует значительно больше, чем твоя персона. Та вещь, которую я положил в карман пальто, что набросил тебе на плечи, когда ты садилась в шлюпку. Помнишь? Уверен ты очень скоро обнаружила в кармане то, что должно было стать символом нашего с тобой союза, если б…если б ты выполнила свою часть данного мне обещания на нашей помолвке. Но ввиду того, что всё теперь уже иначе, я хочу чтобы содержимое кармана пальто вернулось ко мне после твоего чудесного спасения.

Повисла пауза. Голуби продолжали клевать что-то у соседней скамейки. Где-то справа смеялся ребёнок.

— Ожерелье, Роза. Где оно?— Кэл произнёс это всё тем же скучающим голосом, словно говорил о погоде.

Вот оно. Вот оно настоящее, то, зачем он пришёл. Она почти ждала этого — почти, потому что одно дело знать умом, и совсем другое — услышать вслух, так спокойно, так деловито, с папиросой в руке и видом человека, обсуждающего биржевую котировку. Роза несколько секунд смотрела на него молча, и в эти несколько секунд внутри неё что-то необратимо укладывалось на место — как укладывается последний камень в стену, которую строишь долго и трудно и которая с этим последним камнем наконец становится стеной. Она подошла к нему ближе. На шаг, не больше — так, чтобы смотреть ему в лицо, не задирая голову, и чтобы то, что она скажет, можно было сказать тихо, чтобы не услышали люди гуляющие рядом.

— Я думала, — произнесла она, — что ты обо мне вспоминал хотя бы из жалости…Что я действительно нужна была тебе и ты хоть немного любишь меня…— Но нет, — продолжила она. — Тебе нужно в первую очередь твоё ожерелье, а я по всей видимости, стояла на втором месте. Или даже на третьем.

— Роза, — сказал он с лёгкой усмешкой, не снизошедшей, однако, до полной улыбки, — не надо делать из этого трагедию. Дела в бизнесе, откровенно говоря, идут из рук вон плохо. — Он наконец закурил папиросу, выдохнул дым в сторону, подальше от неё — этот жест вежливости был в нём автоматическим, въевшимся в привычку за годы светских обедов. — Мне нужны инвестиции. Срочные, весомые, с немедленной отдачей. Сто двенадцать карат первоклассного голубого бриллианта — лучший актив для подобных целей, какой я могу себе представить. Ничего личного, как говорится. Только бизнес.

— Только бизнес, — эхом повторила Роза, — а если я отвечу тебе, что ожерелья у меня нет. Оно лежит на дне Атлантики — вместе с обломками “Титаника” и людьми, которые не смогли спастись. Если оно тебе так нужно — можешь сплавать за ним.

Наступило молчание. Кэл смотрел на неё, не двигаясь, и только папироса дымилась в его руке.

— Я едва не погибла в той воде, — продолжила Роза, и голос её был теперь другим — в нём было что-то, что прорывалось сквозь годы самодисциплины, как прорывается вода сквозь трещину в плотине, — я боролась за жизнь в ледяном море, и если бы не Джек, я бы не стояла здесь сейчас. А ты — ты трусливо сидел в лодке вместе с женщинами и детьми. Со своим раздутым эго и самовлюблённостью.

Что-то снова изменилось в лице Кэла. Это было почти неуловимо, как если бы тучка набежала создав тень. Он медленно выпустил дым и так же медленно опустил папиросу.

— Ты лжёшь, — сказал он. Голос остался ровным. Именно это ровность и была в нём самым страшным. — И ты делаешь это неумело, Роза. Ты всегда была неважной лгуньей — слишком много гордости, чтобы лгать убедительно.

— Мой детектив — тот самый, который потратил два с половиной года на твои поиски, — разговаривал с иммиграционным офицером “Карпатии”. Тем самым, что проверял данные пассажиров. Он хорошо запомнил рыжеволосую, красивую, молодую девушку какая выделялась на фоне пассажиров третьего класса. В том числе он обратил внимание, что на ней было одето мужское пальто. Длинное, дорогого сукна, явно с чужого плеча. Карманы у этого пальто глубокие, приталенные… — Он сделал паузу, и в этой паузе было, что-то почти учительское, как будто он объяснял азбучную истину. — Вещь, которая лежит в глубоком кармане, не вываливается. Её нужно выронить намеренно. Или вытащить намеренно и спрятать.

Джек за её плечом не двигался. Она слышала его дыхание — ровное, намеренно ровное, — и знала, что он слушает каждое слово. Руфь стояла чуть поодаль и больше не пыталась говорить — она просто смотрела, с тем выражением человека, который наблюдает, как два берега расходятся в разные стороны, и уже не знает, на каком берегу ему стоять.

— Ты не глупая женщина, — сказал Кэл, и в его голосе не было злости — была только констатация факта, сухая и точная. — Именно поэтому ты не продала его. Ты понимала: появись на рынке камень такой ценности с такой историей — вопросы к тебе возникли бы немедленно. Ты всё это время держала его при себе — и это разумно. Я это ценю. По-своему.

Он докурил папиросу до середины, бросил себе под ноги и затоптал её, — движение аккуратное, привычное, без раздражения.

— Мне, в сущности, безразлично, как ты живёшь, Роза. Если тебе нравится эта конура в Виллидж и эти рисунки какие ты продаёшь — что ж, это твой выбор, и я его не оспариваю. Это теперь не моя забота. Но ожерелье является моей собственностью. По всем бумагам, по всем свидетелям, по всем юридическим основаниям. Подарка с моей стороны тебе не было. Скажем так, это была временно переданная мною тебе на хранение вещь в условиях катастрофы, когда я не мог удержать её при себе иначе. И теперь я хочу это вернуть.

— Передана на хранение, — повторила Роза. Слова прозвучали у неё во рту как что-то горькое.— Вот значит, как ты думаешь обо всём этом.

— Не важно, что я думаю, — отрезал Кэл. — Я даю тебе сутки, чтобы вернуть мою вещь.

Руфь при этих словах сделала шаг вперёд — почти непроизвольно, как делают шаг люди, которые не могут больше стоять в стороне, когда всё вокруг летит в пропасть.

— Кэлвин, — сказала она, и голос у неё был хрипловатый от сдерживаемых слёз, — Кэлвин, прошу тебя. Дай нам поговорить с Розой наедине. Дай мне поговорить с ней. Она послушает…

— Руфь, — сказал Кэл без малейшего раздражения — терпеливо, даже почти мягко, — не вмешивайтесь в то, что вас не касается.

Руфь замолчала. Она посмотрела на дочь с тем особым материнским взглядом, который говорит больше, чем любые слова — взглядом, в котором было и “пожалуйста”, и “ради меня”, и что-то, что не поддавалось формулировкам, потому что было слишком старым и слишком больным, чтобы укладываться в слова.

Роза на секунду встретила этот взгляд. И отвела глаза.

— Итак, — сказал Кэл, снова надевая перчатку — движением методичным, неспешным, как человек, заканчивающий деловую встречу. — Если ожерелье не будет возвращено мне добровольно — я обращусь в полицию. Это будет заявление о краже. Иммиграционный офицер подтвердит мои показания. Детектив предоставит всё, что необходимо. — Он бросил взгляд на Джека — быстрый, острый, как укол. — А Доусон пойдёт соучастником. В конце концов, он уже однажды пытался завладеть чужим имуществом на борту “Титаника”. Тогда ему повезло выкрутиться. В этот раз — я позабочусь, чтобы удача ему изменила.

Джек не пошевелился. Его лицо оставалось ровным — тем особым, внешним спокойствием человека, который понимает: любое движение сейчас будет использовано против него. Но Роза, стоявшая к нему спиной, слышала его дыхание и знала, что это спокойствие стоит ему усилий.

— Завтра, — сказал Кэл, — в час дня. Здесь же, на этом месте. Ты приносишь мне ожерелье, и мы расстаёмся без взаимных претензий. Ты продолжаешь свою жизнь, я — свою. Твоя мать получает возможность и дальше существовать с той степенью комфорта, которую я считаю обоснованной. — Он выдержал паузу. — Если ожерелья не будет, вы оба будете обвинены в краже.—Наклонив на прощание голову в лёгком, почти светском поклоне, словно они расставались после чайного приёма. —Руфь, — сказал он, — мы уходим.

Руфь стояла ещё секунду, не двигаясь. Она смотрела на дочь — и в этом взгляде была мольба, которую она не решалась произнести вслух при Кэле, но которая читалась в каждой черте её лица так ясно, что словам не оставалось места. “Пожалуйста. Ради меня. Я старая и у меня нет больше ничего, кроме тебя и того, что он даёт нам. Пожалуйста, Роза.” Потом она повернулась и пошла за Кэлом. Роза смотрела им вслед. Она стояла не двигаясь — прямо, без опоры, — пока они не свернули за угол у подножия арки и не исчезли из виду. И только тогда что-то внутри неё — то самое, жёсткое и собранное, что держало её прямо последние пятнадцать минут, — слегка обмякло, как будто натянутая струна чуть отпустила натяжение. Джек был рядом. Он не сказал ничего. Просто взял её руки в свои и его взгляд сказал больше любых слов. Она смотрела в его лицо и видела в нём то, что ожидала увидеть: напряжение под поверхностью, за которым скрывалась ярость, хорошо выдержанная и пока никуда не выпущенная.

— Всё в порядке, — сказала она. Это была ложь с моей стороны, которую говорят люди, не чтобы обмануть, а чтобы дать себе ещё минуту до того, как правда войдёт в полный рост.

Они сели обратно на скамейку — не так, как сидели полчаса назад, когда он рисовал что-то в блокноте и она смеялась, прося показать, — а иначе, плотно, плечом к плечу, как садятся люди, которым нужно собраться с силами, прежде чем говорить о том, о чём нужно говорить. Блокнот всё ещё лежал на снегу у скамейки. Джек нагнулся, поднял его, отряхнул от снега, убрал в карман. На последнем листе, который он не успел дорисовать, был её профиль — она смотрела куда-то в сторону, и на наброске был запечатлён именно тот момент, когда она смеялась, и в линиях лица было что-то такое живое и такое настоящее, что он не мог смотреть на это сейчас.

— Роза, — сказал он наконец. — Что ты думаешь делать?

Она ждала этого вопроса. Знала, что Джек спросит. Не потому, что не доверял ей, а потому, что между ними давно не осталось вещей, которые можно было замалчивать, — слишком многое было сказано в той маленькой кофейне на Кристофер-стрит месяц назад, слишком много всего было названо своими именами в их разговорах, тихих и долгих, — и умолчание теперь ощущалось бы как нечестность.

Она выдохнула.

— Если честно, то не знаю.

— А вот интересно, почему ты и вправду не продала его? Ты ведь могла потом жить, как королева и не проходить через все те испытания и трудности, какие тебе пришлось пережить.

—Да, могла бы…Но не продала…И причина не только в том, что ко мне могли бы возникнуть вопросы откуда у бедной девушки такое сокровище? Кэл, сказал правду, такая драгоценность не покупается в ювелирной лавке. Это фамильная вещь и продажу её оформляют по всем юридическим законам. Поэтому даже в случае кражи, не получится его просто сдать в ломбард. Там потребуют письменные доказательства, что камень принадлежит этому человеку по праву. Конечно, есть подпольные ювелиры какие могли бы купить его за половину стоимости не спрашивая откуда он у меня. Но я не хотела продавать его. Хотя соблазн был, особенно когда едва сводила концы с концами. Но я не могла этого сделать… И кроме того…

— …И кроме того? — тихо спросил он.

— Не знаю. Я не хотела его продавать. Не потому, что он мне нужен — он мне не нужен, он мне никогда не был нужен. Просто... — она снова остановилась, ища слова и не находя точных. — Просто он был единственным напоминанием о том, что всё это было настоящим. Что “Титаник” был настоящим. Что та ночь с тобой на двери в океане была настоящей. Что ты — был настоящим, пока я думала, что тебя нет. Глупо.

— Не глупо, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Что мне делать, Джек?

Он не ответил сразу. Он смотрел перед собой — на арку, на голубей, на серое небо над площадью, — и она видела, что он думает. Не так, как думают люди, когда ищут слова для ответа, — а так, как думают люди, когда пытаются найти выход из места, откуда выхода не видно.

— Он не блефует насчёт полиции, — сказал Джек наконец. — Я знаю таких людей. Ему нужен камень, и если он не получит его мирно — уверен сделает именно то, что сказал.

— Я знаю, — сказала Роза.

— И насчёт меня — тоже не блефует. — В его голосе не было страха — только та ровная, трезвая оценка, которой Роза научилась доверять больше любых клятв. — У него есть деньги, связи и детектив, который, судя по всему, хорошо делает свою работу. Если он захочет сделать из меня соучастника кражи — он найдёт, как это обставить.

— Это всё из-за меня, — сказала Роза. Она произнесла это не как жалобу и не как самобичевание — просто как факт, который нужно было назвать вслух, чтобы он перестал давить изнутри.

— Нет, ты здесь не причём.

Она чуть сжала его руку. Он ответил.

— Что если его просто отдать? — произнесла она.

Слова вышли сами — тихо, почти нехотя, — и она сразу же почувствовала, как что-то в ней против этого протестует. Не гордость. Что-то другое — то, что не хочет отдавать Кэлу Хокли ничего, что он потребовал таким тоном.— Просто отдать ему. Завтра, в час, на этом месте, как он сказал. Положить конец этому. И больше никогда его не видеть.

Джек молчал.

— Он отстанет, — продолжала она. — Ему не нужна я. Ему нужен камень. Он сам это сказал.

— Роза, — сказал Джек. — Это должно быть твоё решение. Не моё. Я не буду говорить тебе, что делать с вещью, которая — как бы там ни было — у тебя.

— Но что ты думаешь?

Он медленно повернулся к ней. На его лице было что-то, о чём трудно было сказать одним словом, — не печаль и не злость, а что-то на пересечении этих чувств с чем-то третьим, для чего у неё не находилось названия.

— Я думаю, что если ты его отдашь — на этом может всё не закончится. Люди вроде Хокли никогда не останавливаются на одном требовании. Ты дашь ему камень — через полгода появится что-то другое. Какой-нибудь документ, который нужно подписать, какое-нибудь показание, которое нужно дать. Или просто — ты видела его лицо, когда он обнаружил, что я жив. Ему неприятна сама мысль, что я существую, потому что в той или иной степени именно из-за меня у тебя расстроилась помолвка с ним и из-за меня ты едва не погибла, тогда выпрыгнув из шлюпки.

Роза молчала. Площадь вокруг них жила своей обычной жизнью — такой обычной, такой непоколебимо будничной, что в этом была почти жестокость.

— Но с другой стороны, — сказал Джек, — если ты отдашь его — ты будешь свободна от него юридически. Никаких претензий. Никаких угроз. Можно это дело даже оформить юридически на бумаге, чтобы к тебе точно потом не возникло никаких претензий.

— Мне нужно подумать, — сказала она наконец.

— Конечно, — сказал Джек.

Они ещё немного посидели молча. Потом встала, одёрнула пальто — то самое серое, уже немного поношенное по краям, но тёплое и посмотрела на него снизу вверх, потому что Джек тоже поднялся.

— Ты придёшь ко мне вечером? — спросила она.

— Если позовёшь.

— Зову, — сказала она.

Они пошли в разные стороны — ему нужно было на север, ей на запад, в Виллидж, домой. Она шла медленно, не торопясь, и думала о шкатулке под половицей, о синем камне в тёмной тряпке, о том, что сказал Кэл, и о том, чего он не сказал. О том, что он назвал её своей вещью. Первой из двух дорогих вещей, которые нашлись. И о том, что за эти слова она не чувствовала ни боли, ни обиды — только холодную, ясную, окончательную определённость.

Глава 22. Последняя сделка мистера Хокли

Вечером, когда Джек пришёл и они сидели за маленьким столом у окна, выходившего на Бедфорд-стрит — с чаем, который успел остыть, и с огарком свечи, потому что керосин в лампе кончился, а она забыла его купить. Роза рассказала ему всё с самого начала про ожерелье, как Кэл хотел подарить его ей на “Титанике" в качестве подарка в честь их помолвки, а взамен просил быть к нему благосклонной. Как мать уговаривала её делать всё что хочет Кэл, потому что её отец после своей смерти оставил им только долги. Выйдя замуж за Кэла были бы решены все вопросы с кредиторами, мать снова могла бы щеголять известной фамилией своего покойного мужа и вести тот праздный образ жизни к какому она привыкла и ей было глубоко плевать на чувства Розы, какая должна была лечь в постель с нелюбимым человеком. Подаренное им ожерелье на самом деле было одновременно красивой цепью с оковами какими он надеялся приковать её к себе и купить. Именно поэтому она в тот вечер решила для себя, что будет с Джеком, а дальше, как судьба сложится.

Джек слушал молча и не перебивал.

— Он прав в одном, — сказала она, когда закончила. — Юридически — это ожерелье его. Подарки при разорванной помолвке возвращаются дарителю. Это английское право. Американское тоже, в большинстве штатов.

Джек смотрел на огонёк свечи, потом сказал негромко:

— Знаешь, есть один способ, при котором он нас точно не найдёт.

Роза посмотрела на него.

— Тот остров, — сказал он. — В Карибском море. Я рассказывал тебе про него, куда меня выбросило в ту памятную ночь, когда…когда я должен был погибнуть. Его нет даже на картах. Там живут человек тридцать, может сорок. До них любые новости доходят только из случайных газет какие, кто-то привезёт с материка.

— И на что мы будем там жить? — Роза с лёгкой улыбкой смотрела на него.

— Там живёт семья рыбаков какие спасли меня, а ещё один контрабандист благодаря которому я сумел заработать денег, чтобы приехать сюда. На первых порах я могу снова поработать на него, пока не соберём денег, чтобы купить лодку на которой я буду наравне с другими ловить рыбу, а там будет видно…

— Джек, — в её голосе сквозила нежность. — Если мы сбежим — мы признаемся, что камень у меня и тогда у него будут все основания считать меня воровкой. Всю жизнь скрываться потом от его ищеек я не хочу…Я просто хочу нормально жить, родить детей и не думать о том, что мне или тебе угрожает опасность.

Джек кивнул, понимая что она права.

— Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности…

— Знаю. — Голос у неё смягчился. — Но безопасность, купленная бегством — это не безопасность. Это другая клетка.—Она встала, прошла к окну, потом обернулась.— Нам нужен юрист, — Не такой, как те, что обслуживают Хокли в их клубах на Пятой авеню. Нам нужен тот, кто знает, как загнать в угол хищника, используя его же собственные правила.

Пройдя в угол комнаты, где стоял старый комод. Роза опустилась на колени, отодвинула тяжёлую шерстяную шаль, которой была укрыта кровать, провела пальцами по щелям между половицами. Одна из досок, та, что была ближе к плинтусу, подалась с тихим скрипом. Просунув пальцы в узкую щель, вытащила оттуда небольшую, потёртую деревянную шкатулку, которую когда-то нашла на блошином рынке за десять центов. Вернулась к столу и поставила шкатулку рядом с догорающей свечой. Её руки не дрожали. Она открыла крышку. Внутри, на подушечке из выцветшего бархата, лежало “Сердце океана”. Даже в этом тусклом, жёлтом свете огарка свечи камень казался живым. Сто двенадцать карат безупречного, глубокого синего цвета, огранённого так, чтобы ловить и преломлять каждый, даже самый слабый луч. Он не просто блестел — он светился изнутри, холодным, неземным сиянием, напоминающим тот самый голубой свет, который Джек видел на дне океана, в ту секунду, когда ткань мира разрывалась, чтобы выплюнуть его на карибский берег. Роза посмотрела на него, и на мгновение Джек увидел в её глазах боль. Она подняла камень. Цепочка холодила пальцы.

— Когда мне было совсем плохо, когда я болела в той комнате на Фруктовой улице, когда у меня не было денег для покупки угля, когда в комнате было жутко холодно и приходилось спать в пальто, то доставала его…Я смотрела на него и вспоминала ту ночь. Я вспоминала, как ты держал мою руку. Я говорила с тобой. Этот камень был свидетелем. Он был единственным доказательством того, что “Титаник” не был кошмаром, что ты не был призраком, что наша любовь была настоящей…

Джек медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей — грубой, мозолистой, тёплой.

— Я теперь здесь, Роза, — сказал он тихо. — Я не призрак. И тебе больше не нужно доказывать себе, что я настоящий. Я сижу рядом. Я дышу.

Она моргнула, и тяжёлая слеза скатилась по её щеке, упав на деревянный стол. Она сжала кулак, пряча камень обратно в шкатулку, и щёлкнула крышкой. Звук получился резким, окончательным, как выстрел.

— Я знаю, — выдохнула она. — Именно поэтому завтра я отдам ему этот кусок стекла. Но я сделаю это так, чтобы он подавился своей победой.

Они проговорили практически до рассвета перемежая разговоры о том, как им окончательно избавиться от влияния Хокли и строя планы их дальнейшей совместной жизни после. Утром Нью-Йорк встретил их серым, колючим холодом. Февраль, тысяча девятьсот пятнадцатого года был жестоким: ветер с Ист-Ривер пронизывал до костей, а снег, выпавший за ночь, уже превратился в грязную, скользкую кашу под ногами прохожих. Роза надела своё серое пальто, повязала шерстяной шарф и сунула деревянную шкатулку в глубокий карман. Джек шёл рядом, заложив руки в карманы своей потёртой куртки. Они не пошли в галерею Абрамовича, а сели на трамвай и поехали в Мидтаун. Мистер Томас Хартли, муж той самой миссис Хартли, которая заказывала Розе портрет дочерей, имел контору на двадцать третьей улице. Это был не блестящий адвокат из мира Кэла Хокли, а практик, человек, который занимался наследственными спорами, трудовыми исками и защитой мелких собственников от крупных трестов. Роза видела его один раз, когда он забирал жену из галереи, и запомнила его как человека с тяжёлым, упрямым подбородком и глазами, которые умели слушать. Контора Хартли располагалась на втором этаже старого кирпичного здания, пахла табаком, пылью и старыми книгами. Сам мистер Хартли — мужчина лет пятидесяти, с проседью в висках и в закатанных по локтю рукавах рубашки, — поднял глаза от стопки бумаг, когда они вошли.

— Мисс Доусон, — удивлённо произнёс он, узнав её. — Прошу прощения, я не ожидал...

— Мистер Хартли, — сказала Роза, закрывая за собой дверь. — Мне нужна ваша помощь. И она нужна мне срочно. Речь идёт не о картинах. Речь о моей жизни. И о жизни этого человека.— Она кивком головы указала на Джека. Они сели в его кабинете. Роза не стала ходить вокруг да около и рассказала всё. Коротко, сухо, без лишних эмоций. Про “Титаник”, про Кэла, про ожерелье, про то, как она скрывалась, и про то, как Хокли нашёл её. Она достала шкатулку, открыла её и положила на потёртый коврик стола. “Сердце океана” вспыхнуло в свете настольной лампы, отражаясь в стёклах книжных шкафов. Мистер Хартли замер. Он был юристом, он видел много драгоценностей, но этот бриллиант просто приковал его внимание к себе.

— Боже мой, — выдохнул он, откидываясь на спинку кресла. — Вы понимаете, мисс Доусон, во что вы ввязались? Хокли — опасный человек. Если он заявит в полицию о краже...

— Он не заявит, — перебил Джек, сидящий рядом с Розой. — По крайней мере пока. Он дал нам сутки, какие истекают сегодня в час дня.

Хартли посмотрел на Джека.

— Ну что ж… — медленно произнёс адвокат. — С точки зрения закона, если помолвка расторгнута по инициативе невесты или из-за её поведения, обручальные подарки и условные дары подлежат возврату. “Сердце океана” было подарено в контексте помолвки. Хокли юридически прав, требуя его возврата. Если он подаст иск о возврате имущества, суд встанет на его сторону. Но…—Адвокат наклонился вперёд, сцепив пальцы рук. — Но он не может обвинить вас в краже, если вы возвращаете вещь добровольно. Кража — это тайное хищение. Если вы передаёте камень лично в руки владельцу при свидетелях, с составлением акта приёма-передачи, состава преступления нет. Хокли блефует, угрожая тюрьмой. Он хочет запугать вас, чтобы вы бросили камень и убежали, не требуя никаких гарантий.

— А какие гарантии нам нужны? — спросила Роза.

— Полное и безоговорочное освобождение от любых претензий, — отрезал Хартли. — Я составлю документ. “Соглашение о добровольном возврате условного дара и полном урегулировании взаимных претензий”. В нём будет прописано, что мисс Доусон возвращает камень мистеру Хокли в связи с окончательным и бесповоротным расторжением помолвки, что мистер Хокли не имеет к ней никаких финансовых, имущественных или моральных претензий, что он признаёт факт её выживания и отказывается от любых заявлений в полицию, а также обязуется не препятствовать её жизни и не клеветать на неё.

— А если он откажется подписывать? — спросил Джек. — Если он просто схватит камень и скажет: “Спасибо, а теперь вон”?

Хартли усмехнулся — сухо, по-деловому.

— Тогда, мистер...

— Доусон, — сказал Джек. — Джек Доусон.

— Тогда, мистер Доусон, мы подаём в суд. Мы подаём иск о признании факта расторжения помолвки и возврате дара. И, самое главное, мы подаём ходатайство о наложении ареста на имущество, являющееся предметом спора. Камень будет заморожен. Ни Хокли, ни его банк не смогут использовать его как залог. А учитывая, что, по вашим словам, банк “Моргана” требует от него немедленного обеспечения, арест камня станет для него смертным приговором. Его заводы встанут, кредиты отзовут. Он разорится за неделю.

Роза посмотрела на Джека. В её глазах вспыхнул тот самый огонёк — холодный, расчётливый, совершенно не похожий на ту романтичную девушку, что когда-то стояла на носу “Титаника”. Хартли достал чистый лист бумаги, заправил перьевую ручку в чернильницу и начал писать. Стук пера по бумаге звучал в кабинете как тиканье часов. Он писал быстро, уверенно, формулируя каждую фразу так, чтобы оставить Хокли ровно один миллиметр пространства для манёвра — и этот миллиметр был бы ловушкой. К двенадцати часам дня документ был готов. Хартли продиктовал его копию машинистке из соседней конторы, чтобы у них было два экземпляра. Он добавил пункт о том, что в случае отказа мистера Хокли от подписания акта добровольного возврата, мисс Доусон оставляет камень у себя до решения суда, передавая его на ответственное хранение в депозит нотариальной конторы, что автоматически блокирует любые операции с ним.

— Это блеф, — сказал Хартли, вручая Розе плотный конверт с документами. — У суда нет времени разбирать такие дела быстро. Но Хокли не знает, что вы блефуете. Он знает только одно: если он не подпишет, он не получит камень сегодня, а для него каждый день промедления равен смерти.

— Спасибо, мистер Хартли, — сказала Роза, протягивая ему деньги — пять долларов, все её сбережения за последний месяц.

Адвокат посмотрел на деньги, потом на неё, и покачал головой.

— Оставьте. Считайте это бонусом за портрет моих дочерей. Вы сделали их такими живыми…Идите. И будьте осторожны. Хокли — это загнанный зверь. А загнанные звери кусаются.

Они вышли на улицу. До Вашингтон-сквера было двадцать минут ходьбы быстрым шагом. Ветер бил в лицо, снег хрустел под ногами. Джек шёл вплотную к Розе, его плечо касалось её плеча. Он не говорил ни слова, но его присутствие было как невидимый щит. Они свернули на Пятую авеню, затем повернули к площади. Триумфальная арка уже маячила впереди, белая и строгая на фоне свинцового неба. Роза замедлила шаг. Сердце колотилось где-то в горле, но дыхание было ровным. Она сунула руку в карман пальто и нащупала холодные грани деревянной шкатулки.

— Ты готова? — тихо спросил Джек.

— Да, закончим с этим поскорее.

Они вошли на площадь.

Кэл и Руфь стояли у отключённого фонтана. Кэл выглядел безупречно, несмотря на холод: дорогое шерстяное пальто, бобровая шапка, трость с серебряным набалдашником. Он курил, и дым от его папиросы уносился ветром. Руфь стояла чуть позади, вжав голову в воротник мутоновой шубы, её лицо было серым от напряжения и недосыпа. Они выглядели как люди, которые стоят на эшафоте, ожидая, кому из них первому отрубят голову. Но Кэл держался так, будто это он собирался казнить других. Когда он увидел их, его губы искривились в той самой улыбке — торжествующей, хищной. Он бросил папиросу в снег и раздавил её каблуком.

— Пунктуальность — вежливость королей, Роза, — произнёс он, когда они подошли на расстояние десяти шагов. — Или, в вашем случае, вежливость воров. Надеюсь, вы принесли то, что мне принадлежит.

Руфь сделала шаг вперёд, её глаза были широко раскрыты, в них читалась немая мольба и страх. Роза остановилась. Джек остался в полшаге позади неё, его лицо было непроницаемым, как гранитная арка над ними.

— У меня есть то, что тебе принадлежит, Хокли, — сказала Роза. Голос её звучал громко и ясно, перекрывая шум ветра и далёкий грохот трамвая. — Но прежде чем я передам это тебе, мы уладим некоторые юридические формальности.—Она достала из кармана конверт, вскрыла его и вынула два плотных листа бумаги, исписанных мелким, аккуратным почерком мистера Хартли.

— Что это? — нахмурился Кэл, не делая попытки взять бумагу.

— Это соглашение о безвозмездной передаче условного дара и полном урегулировании претензий, — ровным тоном произнесла Роза. — Составлено моим юристом. В нём сказано, что я, Роза Доусон, добровольно возвращаю тебе бриллиантовое ожерелье “Сердце океана” в связи с окончательным расторжением помолвки. В нём сказано, что ты, Кэлвин Джеймс Хокли, подтверждаешь, что не имеешь ко мне никаких имущественных, финансовых или иных претензий. В нём также сказано, что ты отказываешься от любых заявлений в полицию о краже, признаёшь факт моего выживания и обязуешься, никогда и ни при каких обстоятельствах не преследовать меня, не клеветать на меня и не препятствовать моей жизни.

Кэл смотрел на неё так, будто она вдруг заговорила на китайском. Затем внезапно расхохотался. Это был сухой, неприятный смех, от которого у Руфи дёрнулся глаз.

— Юрист? — сплюнул он. — Ты наняла адвоката? Ты, нищенка, живущая в конуре на Виллидж-стрит? Ты думаешь, я буду читать какие-то бумажки, которые сочинила для тебя эта твоя швейная машинка? Я дал тебе ультиматум, Роза. Камень или тюрьма. Третьего не дано.

— Третьего не дано, — согласилась Роза. — Но есть четвёртое. —Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Если ты откажешься подписывать этот документ, Хокли, я не отдам тебе камень. Пойду прямо сейчас к нотариусу и сдам его на депозит, как предмет гражданского спора. Завтра утром мой юрист подаст в Верховный суд штата Нью-Йорк иск о признании факта расторжения помолвки и ходатайство о наложении ареста на имущество.

Кэл перестал смеяться. Его лицо медленно каменело.

— Камень будет заморожен, — продолжила Роза, глядя ему прямо в глаза. — Ни вы, ни ваш банк, ни ваши кредиторы не сможете получить к нему доступ, пока суд не вынесет решение. А суд, мистер Хокли, в случае с такими деликатными делами, может длиться месяцами. А может, и годами. —Она увидела, как дёрнулся желвак на его скуле.

— Ты блефуешь, — тихо, произнёс Кэл. — Ты не посмеешь. У тебя на это не хватит мозгов, чтобы провернуть.

— А ты попробуй, — сказала Роза. — Рискни. Я уже потеряла всё на этом свете, Кэл. Мне нечего терять. А ты... ты потеряешь свои заводы, свои дома. Ты теряешь своё будущее…—Она протянула ему лист бумаги и дорогую чернильную ручку, которую одолжил ей Хартли.

— Подписывайте, мистер Хокли. Забирайте свой камень, спасайте свои заводы и забудьте о моём существовании. Это ваша последняя сделка. И она вам очень выгодна. Он смотрел на бумагу. Ветер трепал поля документа. Руфь замерла, не смея дышать. Джек молча наблюдал, его глаза были прикованы к лицу Кэла, оценивая каждую микроскопическую реакцию, готовый в любую долю секунды броситься вперёд, если этот человек решит применить силу. Но Кэл не был дураком. Он был хищником, который понял, что попал в капкан. Капкан был сделан не из стали, а из бумаги и чернил, но он сжимался так же надёжно, как любые наручники. Он посмотрел на Розу. Впервые за три года увидел в ней не упрямую, избалованную девочку, которую можно было купить и приручить. Он увидел соперника равного себе. Медленно, Кэл взял лист бумаги. Достал из внутреннего кармана серебряный портсигар, использовав его как твёрдую подложку, отвинтил колпачок у чернильной ручки и размашисто, с нажимом, поставил свою подпись и фамилию на обоих экземплярах. Бумага шуршала в тишине, которая повисла над площадью. Когда он закончил, то швырнул ручку обратно Розе.

— Забирай своё, — сказал он, и в его голосе звучала такая ненависть, что она могла бы растопить февральский снег. Роза спокойно взяла оба листа. Один свернула и убрала в карман, другой протянула Джеку. Тот спрятал его за пазуху, не сводя глаз с Кэла. После достала из кармана деревянную шкатулку и протянула её ему. Кэл выхватил шкатулку. Его пальцы дрожали — не от холода, а от предвкушения. Он щёлкнул крышкой. Голубой свет ударил ему в лицо. Он выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, жадности и торжества, что Розе стало физически дурно.

— Оно, — прошептал он.

— Оно, — подтвердила Роза. — Сделка закрыта, мистер Хокли. Надеюсь мы с Джеком больше никогда тебя не увидим. А ты, согласно пункту четыре, обязуешься не произносить наших имён вслух и никаким образом не влиять на нашу жизнь.

Кэл захлопнул шкатулку. Посмотрел на Розу, потом на Джека.

— Думаешь, ты выиграл, Доусон? — бросил он глядя в упор на Джека. — Ты думаешь, она выберет тебя? Бродягу без гроша в кармане? Ты посмотри на неё. Она уже жалеет. Она уже понимает, что променяла империю на нищенскую поделку.

Джек медленно сунул руки в карманы куртки и шагнул вперёд. Кэл инстинктивно отступил на полшага.

— Мистер Хокли, — сказал Джек. Голос его был уверенным и лишённым какого-то страха. — Вы ошиблись в одном, когда думали, что купили её за камень. Но вы не поняли самого главного. Она никогда не была вашей.

Кэл побагровел. Его рука сжалась на трости так, что серебряный набалдашник скрипнул.

— Руфь, — бросил он. — Мы уходим.

Она посмотрела на Розу. В её глазах стояли слёзы. Она открыла рот, словно хотела что-то сказать, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный всхлип. Повернувшись покорно пошла за Кэлом, мелкими, семенящими шагами, стараясь не отставать от его широкого, решительного марша. Роза и Джек стояли у фонтана и смотрели им вслед. Они смотрели, пока Кэл и Руфь не миновали арку, пока не растворились в серой массе нью-йоркской толпы, пока шум города не поглотил их окончательно. Ветер усилился. Снег пошёл гуще, крупными, мягкими хлопьями, которые таяли, не долетая до земли. Роза выдохнула. Долгий, дрожащий выдох, который, казалось, длился два с половиной года. Её колени слегка подогнулись, и она бы упала, если бы Джек не подхватил её под локоть.

— Всё кончено, — сказал он обнимая её.

— Да, — прошептала она, опираясь на его руку. — Кончено.

Она подняла глаза на него. На его обветренное лицо, на шрам от обморожения, на синие глаза, в которых теперь не было ни боли, ни призраков прошлого. В них было только настоящее.

— Куда мы пойдём? — спросила она.

Джек улыбнулся. Это была та самая улыбка, которую он дарил ей на носу “Титаника”, когда они летели над волнами, раскинув руки, словно крылья стоя на его носу.

— Давай для начала к Абрамовичу. У меня есть эскизы, которые я хочу ему показать. И... я думаю, мне пора начать продавать свои картины.

Роза засмеялась. Это был настоящий смех — лёгкий, чистый, свободный от теней. Она крепче сжала его руку, и они пошли прочь от Вашингтон-сквера. Впереди был Нью-Йорк. Шумный, грязный, холодный и невероятно живой. Впереди была весна. И впервые за три года Роза Доусон знала, что именно она будет рисовать, когда эта весна придёт. Она будет рисовать свет. Тот самый, который не гаснет даже на самом дне океана.

Глава 23. Эпилог

Кэл Хокли, получив назад свой бриллиант, сумел поправить свои финансовые вопросы заложив его. Банк “Моргана” дал кредит, заводы выстояли, акции пошли вверх. У него появилась новая невеста — молодая, покладистая, из правильной бостонской семьи. Свадьбу сыграли скромно, без лишнего шума. Руфь ДеВитт Бьюкейтер наконец обрела ту жизнь, о которой всегда мечтала: приёмы, дорогие платья, уважение высшего общества — то уважение, которое покупается не характером, а именем. Она была счастлива, насколько умела быть счастлива человек, никогда не задававший себе вопроса, что это слово означает. Кэл умел побеждать. Умел требовать, надавить, просчитать ходы наперёд. Он не умел одного — терять так, чтобы это не стало для него катастрофой. Мировой экономический кризис разразился в октябре, 1929 года. Состояние Хокли начало таять с той быстротой, с какой тает лёд под апрельским солнцем, — и точно так же необратимо. Заводы встали. Акции обесценились. Те самые банкиры, что ещё несколько лет назад любезно раскланивались при встрече, теперь присылали уведомления с требованиями о возврате кредита. Жена уехала к родным в Бостон. Харрисон получил расчёт.

В один из осенних дней 1929 года Кэлвин Хокли поставил точку в собственной истории выстрелом из револьвера себе в голову, в своём опустевшем особняке на Пятьдесят восьмой улице.

Руфь пережила его на четыре года. Умерла в Бостоне, у дочери подруги, которая из приличия пустила её пожить. С Розой они больше не встречались, не проявляя друг к другу желания увидиттся. Умерла тихо, во сне, в ночь с воскресенья на понедельник. Ни богатства, ни громкой фамилии рядом не было.

У Джека с Розой первые годы совместной жизни были тяжёлыми — но по-другому, чем прежде. Уже не той придавливающей, безвыходной тяжестью, которая гнёт человека одного против мира. Это была тяжесть двоих, а она переносится иначе. Джек продолжал работать на стройке. По вечерам расписывал вывески и портреты за несколько долларов: парикмахерские, бакалеи, конторы мелких адвокатов на двадцатых улицах. Роза работала рядом с ним — помогала с заказными портретами, вела переговоры с клиентами. Через время они сняли комнату попросторнее — в доме на углу Хадсон-стрит и Кингстрит, в том же Гринвич-Виллидже, где жила Роза. Это было одно из тех старых, красного кирпича зданий, в которой первый этаж занимала итальянская семья с детьми и воскресным запахом жареного чеснока, а верхние этажи сдавались художникам, музыкантам и студентам. В их комнате было два высоких окна на север — тот самый холодный, ровный северный свет, о котором Джек говорил, что это единственный свет, при котором видишь цвет таким, какой он есть. Дворовая пожарная лестница служила им и мастерской в тёплые вечера, и балконом, и местом, где можно было сидеть молча, слушая как внизу переругиваются соседи и смеются дети. Картины Джека начали покупать всё чаще. Первые настоящие деньги пришли не из галереи — пришли от газеты. Один из редакторов “Нью-Йорк Трибьюн” увидел его набросок в галерее Абрамовича — тот, со строительными рабочими над городом — и предложил иллюстрировать воскресные очерки. Работа была непостоянная, плохо оплачиваемая, но городские редакции знали друг друга, и постепенно имя Джека Доусона стало узнаваемым в определённых кругах — не в богатых, а в тех, которые называли себя “богемными” и были этим горды. Несколько удачных выставок в галерее Абрамовича привлекли внимание критиков. Один из них написал о “редком умении останавливать мимолётное”, другой — о “взгляде, который не добавляет ничего лишнего”. Абрамович вырезал обе рецензии и вставил в рамку. Повесил у прилавка — рядом с тем первым портретом Розы, нарисованным углём на сером картоне, который так и не продал никому. Роза занялась организацией экспозиций. У неё был природный дар — знать, какую работу куда повесить, чтобы она зазвучала. Она умела говорить с покупателями так, чтобы те понимали: они покупают не холст и краску, а что-то живое, что-то, что будет смотреть на них по утрам. В двадцатом году они с Джеком открыли собственную галерею — небольшую, в двух кварталах от той, где всё началось. Абрамович пришёл на открытие, выпил рюмку водки, сказал “ну, наконец-то” и больше ничего не добавил. Галерея не сделала их сказочно богатыми. Она не сделала их и просто богатыми — по меркам той Пятой авеню, на которой Роза когда-то должна была жить. Но она позволила им жить так, как они всегда хотели: свободно. Это слово в разное время значило для каждого из них разное. Для Джека — возможность быть самим собой. Для Розы — возможность самовыражения через её картины и жизнь рядом с любимым человеком. Ведь свобода была главной мечтой Розы. Не богатство, не слава, не покой — именно свобода. Она поняла это на корме “Карпатии”, когда смотрела на статую в туманном рассвете. Она помнила это каждый раз, когда открывала галерею по утрам — сама, своим ключом, в своё время.

У них родились дети. Сначала сын — назвали его Карлос, в честь рыбака с карибского острова, который вытащил Джека из моря. Потом дочь — тихая, рыжеволосая, которую назвали Эленой. Дети выросли в доме, где пахло красками и скипидаром, где по утрам в мастерской всегда кто-то работал, а по воскресеньям вся семья завтракала вместе за большим кухонным столом, покрытым старой скатертью в пятнах от акварели. Внуки появились позже — много позже.

Дом всегда был наполнен смехом, запахом красок и морским ветром, который Джек так любил. Они жили не у моря — Нью-Йорк есть Нью-Йорк, — но морской ветер находил их сам: в квартирах с высокими окнами, в узких виллиджских улицах, в тех долгих прогулках по набережной Гудзона, которые они совершали без особого повода, просто потому что шли и говорили. Иногда они возвращались к океану. Не часто — несколько раз за всю жизнь. Просто брали билет на поезд до Лонг-Айленда или до Коннектикута, туда, где берег был диким, без курортных домиков и зонтиков, где гальку перекатывали волны и можно было стоять долго, не думая ни о чём. Стоя на берегу, они молча смотрели вдаль. Не говорили ничего. Это не было нужно — за столько лет слова для некоторых вещей стали лишними. Каждый из них смотрел в своё. Джек — туда, где горизонт встречается с водой и где однажды ночью ледяной океан выбросил его на берег живым, не объяснив зачем. Роза — туда, где темнота под водой была такой, что казалась другим небом. Каждый из них понимал: именно там, среди ледяных волн, однажды закончилась их прежняя жизнь и началась новая.

Джек умер первым — зимой 1977года, в возрасте 85 лет тихо, во сне, в новом, большом доме, где они прожили вместе большую часть своей жизни. Он не дописал тогда одну работу — большой холст, на котором была ночная улица после снегопада и два силуэта у фонаря. Роза оставила её незаконченной. Повесила в галерее. Не продавала. Она пережила его на целых двадцать лет. В последние годы почти не рисовала — руки не слушались. Но каждое утро приходила в галерею, открывала своим ключом и садилась у окна. Смотрела, как свет меняется в течение дня. Незадолго до смерти она сказала Карлосу, что видит тот самый свет — голубой, холодный, тот, что бывает только на большой глубине. Что он красивый. Сын решил, что это бред старости. Дочь решила иначе. Она помнила, как мать рассказывала про ту ночь — про воду, про звёзды, про то, как папа держал её руку. Про то, что некоторые вещи не имеют объяснений, но это не значит, что их не было. Розу похоронили рядом с Джеком, на маленьком кладбище в Бруклине, куда из-за стены доносился шум порта. Иногда оттуда дул морской ветер. На её надгробии выбита дата жизни и смерти, ниже строчка — та, что она однажды написала на листе бумаги и прикрепила к мольберту, чтобы не забывать: “Рисуй то, что видишь. Остальное придёт само…”