1. Как Тевсьер отправился домой

Когда война кончилась, Тевсьер, сын Таламона, велел готовить корабли, чтобы плыть домой. А когда их поновили и снабдили всем потребным, он поднялся на них со всеми своими людьми; людей не хватило на все корабли, но двадцать кораблей из тех, что он привел, пришлось оставить на берегу. Они поднялись туда со всем добром, какое им досталось, и вышли в море; задул попутный ветер, и они плыли день и ночь, пока не добрались до Салемина; Бог миловал их, и бури их миновали. А когда подошли к Салемину, Тевсьер велел своим людям поднять обычный их клич, и они кликнули разом. Кто был в городе, все взошли на стены, чтобы смотреть; вся гавань была наполнена парусами, синими, и красными, и золотыми, и это было несравненное зрелище, так что те, кто стоял на стенах и башнях, сказали друг другу: «Без сомнения, это Аякс и Тевсьер вернулись со своими людьми»; и если было у них вечером уныние, то поутру водворилась радость.

2. Как Тевсьер приветствовал короля Таламона и рассказал ему о победе греков

Когда Тевсьер сошел с кораблей на берег, он и его люди, то облекся в самое красивое платье, какое у него было. Потом он сел на коня и вместе со своей дружиной пустился к городу, выслав вестников известить короля о своем приходе.

Городом правил король Таламон, мудрый, учтивый и блюдущий правду во всем. Когда пришли ему объявить, что вернулся Тевсьер, король Таламон встал и со своими высокими баронами вышел ему навстречу. Они встретились на середине пути, и Тевсьер и Таламон сошли с коней и обнялись. Потом они въехали в городские ворота, и пустились по улицам вверх, и добрались до королевского дворца. Учинили пир, на котором никто не нуждался; а когда ужин закончился и столы убрали, Таламон спросил Тевсьера, с чем он прибыл.

Тевсьер отвечал:

– Любезный сир, я хочу вам объявить, что мы не тщетную жизнь вели, но добыли великую славу, так что люди тысячу лет будут помнить, как платят греки за нанесенное им бесчестье. И надобно сказать, что мы обретались в великой опасности и не было дня, когда мы были бы уверены в своей жизни, ибо троянцы были сильны, как никакой иной народ, и многие, кто следовал за именем Приама, пришли пособить ему из таких стран, что они только год шли оттуда, чтобы увидеть троянские стены. Это все были рыцари отважные и неутомимые; для них нет большей отрады и утехи, чем вдаться в сечу с мечом в руке; если бы это зависело от них, Трое нипочем бы не пасть. И если бы мы уступили и отдали поле, ни один грек никогда не мог бы считать себя в безопасности, ибо презрение подает людям силы, а они не ставили бы нас ни во что. Но Бог разорил их советы и сделал так, что они ни в чем не действовали себе на благо, ибо были не правы в этом деле, а мы правы. Их князи величались своей дружиной, они говорили: «Пойдем ударим на греков, бросим огонь в их корабли, истребим их стан, чтобы никто не мог потом указать: „Здесь стояли шатры такого-то“, „Там паслись кони того-то“», а теперь сычи скачут по их столу, плуг проходит над их супружеским ложем, имена их детей ничего не значат. Мы добились этого своей доблестью и искусством, а тем, кто остался жив, мы дали уйти, куда им было угодно, и теперь они бродят в чужих краях и называют реки старыми именами. Вот с чем я явился; и меньшего хватило бы, чтобы навечно прославить человека.

3. Как он рассказал Таламону о споре за Палладий и смерти Аякса

Тогда Таламон спрашивает, где оставил он Аякса: буря ли их разделила, или он зашел в какую-нибудь гавань, чтобы пополнить припасы.

– Я скажу и объявлю все как есть, – говорит Тевсьер. – В Трое хранился истукан, подаренный богами. Он назывался Палладий. Сила его была такова, что, пока он оставался там, город нельзя было захватить. Так или иначе, греки его добыли; а когда город был взят, поднялась распря, кому достанется Палладий. И надобно вам знать, что, будь жив Ахилл, никто бы о том не спорил, но отдали бы ему Палладий единодушно. Когда собрался совет, Диомед, сын Тидеев, вскочил на ноги, добиваясь и прося Палладия у баронов; он говорил, что по справедливости Палладий должен достаться ему, затем что он потрудился больше любого другого, вдаваясь в такие опасности, каких все избегали, и если бы не он, греки ушли бы оттуда, ничего не добившись; и многие из тех, кто был в совете, одобряли его слова. Потом начал говорить Улисс и сказал, что о нем тут мало печалятся, а когда бы не он и прекрасные его советы, пришлось бы им бежать отсюда, бросив шатры, а Троя стояла бы невредима; без него они бы и не знали, что такое Палладий, а он один дознался, какая в нем сила и как его можно вынести из троянского замка; а теперь хотят у него отнять эту добычу и вручить другому. Тут встал Аякс и сказал, что для него будет позором, если Палладий достанется Улиссу, затем что он – человек, хорошо умеющий обманывать и обольщать, и с этим похищением так управился, что его всегда будут попрекать и поносить, и их всех с ним вместе. Все его дела таковы, что не стоят доброй награды. Потом он принялся говорить об Ахилле, и исчислил его подвиги, и сказал, что, будь он жив, никто не мог бы требовать доли наперекор ему, и что мы взяли верх единственно благодаря ему, ибо он убил сыновей короля Приама, достойных, отважных и воинственных, и благодаря ему завоеваны королевства, замки и крепости, а наши враги все посечены, убиты и побеждены. И все слушали его весьма внимательно, и он сказал еще, что сам совершил много такого, в чем никто не может с ним соперничать: ибо он пришел во Фракию, и вывез оттуда много золота и серебра, и вывел десять тысяч мулов, груженных вином и зерном, а также Полидора, Приамова сына, которого потом греки по общему приговору убили перед троянскими стенами за неправды его отца; и он следил, чтобы вся добыча была разделена подобающим образом. Потом он вторгся во Фригию, и привез все продовольствие, какое нашлось в том краю, и наполнил добром войско, бывшее дотоле в великой скудости, ибо по возвращении нашел две тысячи греков умершими от голода; и он ничего не взял себе, кроме Текмиссы, королевской дочери, знатной, красивой и мудрой, которую ему отдали с общего согласия. Кроме того, он завоевал землю Ботрилансии, плодородную и богатую, и Гаргар, и Лариссан, и Арисбан, богатые графства, и убил их владык, а жители перешли на его сторону и начали выплачивать свои ренты, ибо он во всем показал себя великим и доблестным победителем; и он поднялся на гору Иду и выгнал оттуда огромные стада, укрывшиеся в лесах, так что в войске не было грека, который не получил бы меньше десяти голов. Ни один человек, рожденный матерью, не сделал столь многого за столь короткое время. И если Улисс хочет сказать, что у него больше заслуг, то он, Аякс, возражает и говорит, что Улисс ничуть не такой рыцарь, как он, не столь достойный и не столь доблестный, так что пусть остережется ухватывать бремя, которое ему не по силам. И он советовал Улиссу ничего больше не говорить – это-де будет поступок мудреца; но Улисс поднялся в великой досаде и стал отвечать ему, и они сказали друг другу много оскорбительного и нелюбезного, а Диомед, бывший в том собрании, ушел, молвив, что не будет больше говорить о Палладии, ибо поднимается из-за него великая распря; он был весьма оскорблен и опечален, и хорошо сдержал свое слово, и ничего потом не домогался. Те, кто был в совете, судили об их правах и доводах по-разному, но кончилось тем, что Агамемнон, император греков, и Менелай, его брат, присудили Палладий Улиссу, отчего греки пришли в великое негодование и говорили Агамемнону, что ничего от него не нажили, кроме позора, и что Аякс должен был получить Палладий без пререканий, ибо носил бремя тяжелее всех, кроме Ахилла; и Агамемнон с его братом едва избегли смерти в тот день, а что до поношений, ни один человек на свете не слышал их столько и таких горьких, как они. Аякс же от гнева и горя едва из ума не вышел: он грозил Улиссу в совете, что срубит ему голову; они много препирались и разошлись весьма худо; Улисс ушел к себе и велел своим людям выставить караулы. Аякс тоже ушел с совета, но себе на горе, ибо поутру нашли его убитого посреди лагеря, с его собственным мечом в утробе. И когда настал день и его люди узнали о его гибели и весь остальной народ тоже, знайте, что они наполнились безмерной скорбью, ибо все в войске его любили. Вся их радость обратилась в плач, и многажды в тот день они брались за оружие, чтобы напасть на Улисса и двух братьев, ибо ненавидели их смертной ненавистью. Из-за этого Улисс сел на свой корабль и бежал, оставив Палладий Диомеду, и Агамемнон с Менелаем тоже не задержались там, но рады были, когда вышли в море, ибо любая буря казалась им лучше народной ярости. А Неоптолем, Ахиллов сын, взял тело Аякса, оплакал его и похоронил на берегу, подле могилы своего отца. Вот что случилось с Аяксом.

4. Как Таламон возненавидел его и как Тевсьер ушел из города

Тогда Таламон сказал Тевсьеру: «Встань, уйди». Тевсьер же не хотел уходить, ибо думал, что на нем нет вины в гибели Аякса, ибо, говорил он, нельзя уследить за человеком, если он лишился ума, ведь когда ум его покидает, хитрость остается. Сего ради Тевсьер не думал уходить, но посылал к Таламону мудрых и красноречивых мужей, какие у него были, одного за другим, чтобы умягчить его гнев и укротить неистовство; но они вернулись и сказали, что Таламон скорее будет есть пепел и запивать полынью, чем их послушает. Таламон же велел двум мужам одеться в черное, и они всюду ходили за Тевсьером, повторяя все, что бы он ни делал. И когда Тевсьер стал сам себе тягостен, он вышел из города и разбил шатер в одном арбалетном перестреле от ворот. Там он жил три дня. На третий день Таламон вышел из ворот и метнул копье к его шатру. Тевсьер, поглядев на это, сказал: «Отцовский дар всегда любезен», а потом сел на коня и уехал. Таламон никому не запрещал следовать за ним, если у кого было такое желание.

5. Как он пришел во Фреатто и как с ним обошлись в этом городе

Был город на море, называвшийся Фреатто, богатый и многолюдный, под властью его отца. Тевсьер со своими людьми ехал, пока не прибыл туда. Когда он пришел на рынок, его узнали, и не хотели ничего ему продавать, и на постоялый двор не пустили, когда захотелось ему пообедать, и то там, то сям гласно поносили, называя трусом и слабосердым.

– Похоже, – сказал Тевсьер, – мое имя бежит впереди меня; оно съело у этих людей все, что мне причиталось.

А когда проезжал одной улицей, старуха, забравшаяся на крышу, швырнула черепицей и рассекла ему щеку. Тевсьер оглянулся на нее и сказал:

– Неужели твои зятья не помогли вскатить туда жернов? Поистине, в наше время ни на кого нельзя положиться.

На пути встретились ему похороны. Он поглядел на покойника и увязался за ним, примолвив, что вот-де единственный достойный человек в этом краю, который не следует за многими, но идет по своим делам; и он хотел еще сказать похвальную речь над гробом, но люди, бывшие с ним, его отговорили, чтобы вконец не озлобить народа. Так он ехал, пока не добрался до порта, где стоял его корабль; он взошел на него со всеми своими людьми, и вовремя. Он поглядел на город, а потом опомнился и сказал:

– Какая мне часть в этом городе? Ей-богу, я словно дурак, который поймал жука, зажал его в кулаке и слушает, как он шуршит. Любезные господа, я много вам благодарен; отправимся туда, где нас не знают.

6. Как буря захватила его корабль и разбила и как погибли его сотоварищи

Они вышли в море, подняли паруса и плыли неделю благополучно, а на седьмой день переменился ветер, воздух затянуло темнотой, так что они не ведали, куда плывут, и поднялась жестокая буря. Канаты у них порвались, руль поломался, паруса изодрало; казалось, море просядет и мир кончится. Люди были в великом страхе, и рыцари и корабельщики. Всякий готов был отдать руку или ногу, лишь бы очутиться на берегу. Одни метали свое добро в море, чтобы облегчить ход, и провожали его с плачем, словно родных детей, вспоминая троянские города, где они все это добыли; другие лежали ничком, ожидая смерти, ибо не знали, что сделать, чтобы умолкло море. Иные говорили, что эта беда по вине Тевсьера и что лучше бы им голыми влезть в осиное гнездо, чем пытать счастья с таким вождем, на котором отцовское проклятие, а всякому ведомо, что от такого человека ничего доброго не жди. Мало недоставало, чтобы они подняли на него мечи, таково было их отчаяние и неистовство. Два дня они оплакивали себя, а на третий день ветер ударил их о скалы и потопил корабль. Многие сразу утонули, а кто-то плавал, ухватившись за доску или брус. Тевсьер ушел в воду, и волны проходили над ним. Долго его катало, так что он вконец обессилел, а потом вынесло к берегу.

7. Рыбак объявляет Тевсьеру, куда его занесло

На том берегу сидел рыбак, чинивший сети. Тевсьер выбрел по колено из воды и повалился, затем что ноги его не держали, а рыбак глядел, как Тевсьер катается в прибрежной траве, выблевывая морскую соль, которой у него была полна утроба. Наконец он поднимается, обирая с себя водоросли, желает рыбаку удачи и спрашивает, есть ли у него крепкая лодка.

– Лодка есть, – отвечает старик, – а на что тебе?

Тевсьер говорит, что вон там разбился его корабль и, верно, кое-что из добра можно еще выловить: так если рыбак с сотоварищами не побоится подойти к камням в такую погоду, то пусть забирает себе половину из того, что удастся вывезти на берег.

Старик глядит на него и спрашивает:

– Ты, поди, и не знаешь, куда тебя принесло?

Тевсьер говорит, что его три дня носило бурей и что он выбрался из сердца моря, а товарищи его все до одного погибли, так что, если рыбак скажет ему, что это за земля, он будет ему благодарен.

– Это не земля, – отвечает старик, – а огромный кит, какого ты не видывал; мы с тобой на левом его боку; если пойдешь в ту сторону, к субботе доберешься до пасти; только лучше туда не ходи: мостовщина в тех краях большая, а хороших рынков мало. Таким создал его Бог, а зачем, это мне неведомо. Много народу живет на нем: одних бурей принесло, как тебя, а другие уже и родились тут; есть люди честные, а есть и всякие.

Тевсьер спрашивает, почему же он о таком ките никогда не слыхал.

– Люди не особо верят тому, что рассказывают бывавшие в море, – говорит старик, – это ведь такая дорога, что о ней, не привравши, слова не скажешь. К тому же те, кто здесь обосновался, не стремятся домой, ведь здешние края не хуже любых других.

– Ну я-то здесь не останусь, – говорит Тевсьер.

– Твоя воля, – отзывается старик, – ты хозяин входов и выходов; а только те камни, о которые разбился твой корабль, давно позади, ибо кит плывет без устали; так что тебе не на что рассчитывать, кроме того, что на тебе осталось.

Тевсьер оглядывает себя и замечает кошель, уцелевший на поясе; там было немного денег. Он передохнул и пустился в путь.

8. Как Тевсьер заночевал в заезжем доме и как выручил Гермагора из беды

Вот идет он и под вечер доходит до заезжего дома. Широк был его двор и широки ворота. Много людей там спешивалось. Всюду горел огонь и бегали слуги. Хоть люди и устали с дороги, но каждый стремился показать, в чем он искусен. Там были сарацины из тех, что живут в Койне, они ставили шесть кувшинов с молоком в ряд, один за другим, прицеливались и прогоняли стрелу сквозь все их ручки. Вином же они не наполняли кувшины, говоря, что не позволено им показывать свое искусство на вине. Спросили и Тевсьера, что он умеет, и он отвечал, что ни в чем его Бог не умудрил. И из-за этого такое место отвели ему, что пять человек сидели между ним и очагом.

В полночь на дворе поднялся такой крик, что и не ждешь такого от человека. Никто не хотел поглядеть, что там: одни угрелись на своем месте, а другие думали, что это не их дело. Тевсьер говорит:

– Пусть это будет моим умением, раз уж я должен его показать.

Он вышел на двор, выглянул за ворота и видит: два здоровых парня уволакивают за ноги какого-то тощего человека, а тот цепляется за землю и вопит. Тевсьер, недолго думая, вытянул засов из проушины, сунул в одного и угодил ему в плечо, так что рука у него повисла. Кидается на него второй, но Тевсьер ударяет его засовом в грудь. Они, однако, оказались люди упорные, и Тевсьеру пришлось потрудиться. Много ударов тут было нанесено и получено. Наконец эти двое отступили, и их не стало видно. А тот, кого они тащили, подымается с земли и горячо благодарит Тевсьера: без его-де помощи не пережить бы ему этой ночи.

Тевсьер спрашивает, чем он так досадил этим людям.

– Не повезло мне, – говорит тот. – Эти двое – братья, живут в деревне неподалеку и промышляют рыбной ловлей. У них был третий брат: он скопил немного денег, но показывал себя камнем, на который не сошла роса милости, и никому даже взаймы не давал, так что согласия между ними не было и никто не благословлял его удачу. Недавно он умер, и братьям захотелось сыскать его деньги; а как он никому того не открывал, рассудили прибегнуть к чернокнижию, ибо от людей слыхали, что этим способом до всего можно добиться. Они узнали от прохожего торговца гвоздикой, что надобно делать и говорить, и немало заплатили за его сведения. И вот нынче ночью они пришли на пустырь с черной овцой и выкопали яму, чтобы спустить туда кровь; но по их неопытности овца, когда начали ее резать, вырвалась, и они ловили ее в темноте. Когда же собрали в яму крови, сколько оставалось, один сел у ямы и начал заклинания, которые вытвердил от торговца, а другой ходил взад и вперед по овечьему следу, ибо кровь была едва не везде, и они боялись упустить покойника, если он прибредет не к тому месту. Я же, себе на горе, проходя тем пустырем, на дороге увидел что-то и нагнулся подобрать: оказалась курья голова; я и пошел дальше, а курью голову забыл в пальцах. Эти ловцы, сидя у своей ямы, завидели человека с курьей головой в руке и решили, что не иначе как брат идет с того света. Принялись они мне издалека кричать, где, мол, деньги, а я в недоумении ничем им не отвечал. Второй начал поносить первого, говоря, что он, верно, заклинания не так прочел, что явился к ним чужой покойник, а первый отбранивался, что-де все делает как сказано и не тому его ругать, кто и сам овцы не удержит. Тут заметили они, что у меня под ногою покатился камень, и догадались, что я не мертвый. Понял я, что дело мое плохо. Говорю им, что я, правда, не их брат, но рад был бы стать, когда бы судьба не помешала; думал я этим их умилостивить, но только сильнее рассердил: они ухватили меня за бока и, когда бы не ты, выместили бы на мне свою досаду, так что я встретился бы с их братом раньше, чем они – с его деньгами. Правду говорят, что алчность – всех грехов кормилица.

– Отменно рассказано, – говорит Тевсьер. – Но я думаю, что ты развлекался с женой одного из этих рыбаков, вот они и решили порыться в твоих ребрах.

– Напрасно ты так говоришь, – возражает тот, – с честным человеком я и веду себя как следует, лукавый же того не стоит, чтобы тратить на него честность; а ты, верно, в здешних краях недавно и не ведаешь всех нравов и обычаев нашего кита. Надобно тебе знать, что этот кит сотворен таким, что гнушается всякого блуда и тотчас уйдет под воду со всеми городами и замками, что на нем, стоит кому-нибудь лечь с чужой женой; поэтому все наши бегут этого дела, как огня. Кроме того, весьма ему противно, когда кто-нибудь даст клятву и не исполнит, так что остерегайся этого, а в остальном поступай как хочешь.

Тевсьер благодарит его за науку. На этом они распростились: тот человек пошел своей дорогой, а Тевсьер вложил засов на место и пошел в дом. Его спросили, что там было. Тевсьер сказал, что сова кричала: «Видать, приснилось ей что дурное». Он улегся на скамью и заснул, а когда рассвело, поднялся и ушел оттуда.

9. Как Тевсьер встретился с лесной птицей и что она ему сказала

И вот идет он по дороге вверх на холм, потому что рыбак ему сказал, что по ту сторону кита есть хорошая гавань со многими судами, и входит в большой лес на холме. Тропы там не было видно, и он долго блуждал в терновнике.

В том лесу жила птица, которую называли нелегкой. Когда Каин убил Авеля, Адам не знал, что делать с телом. Прилетели две птицы, одна убила другую и зарыла ее в землю. Так Адам научился погребать мертвых, а Бог приберег птицу на будущее. Она была больше любой птицы на свете, а лицо и сосцы у нее были женские. Давно уже она поселилась в этих краях, и ни с кем у нее не было мира. Она питалась грабежом, а если слышали ее крики при чьей-нибудь свадьбе или родах, то хуже этого знамения не бывало. Не раз и не два кто-нибудь предлагал соседям убить ее, но страх мешал им собраться вместе для такого дела. Заносчивей и своевольнее ее не было твари.

В тот день два свинопаса привели стада в дубраву. Птица уселась на суку над ними и сперва забавлялась, подражая их голосам, а когда они обозлились и уже подступали друг к другу с кулаками, вдруг ринулась и ударила меж ними, испугав их насмерть. Свинопасы кинулись прочь, а птица углядела себе большую свинью и вскочила ей на загорбок, запустив в него когти. Свинья заверещала и бежать, а птица сперва покаталась на ней, а потом наклонилась и перегрызла ей жилу на шее.

Тевсьер идет по чащобе, а навстречу ему свинопасы со слезами и воплями. Он выспросил у них что и как и пошел в ту сторону. Видит – валяется мертвая свинья, а на шее у ней топчется птица, распустив перья. Она подняла голову, и весь рот у нее был в крови.

– Никуда это не годится, так поступать с бедными людьми, – говорит Тевсьер.

– Подлинно, в прекрасных местах я живу, – отвечает ему птица, – если каждый мимохожий распоряжается у меня, как в своем исподнем.

– Такие горькие речи из таких милых уст, – говорит Тевсьер.

Он поднял камень и швырнул в нее. Птица отпрянула, но все-таки он перешиб ей ногу. Птица подлетела, взмостилась на сук и говорит:

– Мало ты делал вещей, Тевсьер, о которых пожалел бы так, как об этом.

– Ты, я гляжу, меня знаешь, – говорит он.

– Так послушай и еще, – отвечает она, – я тебе говорю, что Тевсьер, сын Таламона, не покинет этих краев, но умрет здесь и будет погребен с великими почестями, и много слез прольется на его похоронах.

– Это мы посмотрим, – отвечает Тевсьер.

С тем он ушел оттуда, а эту птицу долго потом не видали. Он вернулся к свинопасам и сказал, пусть заберут свою свинью, а еще спросил, не знают ли они человека, сведущего в предсказаниях и проклятиях: «Ибо эта галка наговорила мне такого, чего я хотел бы избежать». Те отвечали, что есть отшельник, который живет там-то: он давно ведет непорочную жизнь, и если попросить его уважительно, то не было еще человека, которому бы он не помог. Тевсьер узнал у них дорогу и оставил немного денег, чтобы купили себе пряников.

10. Как Тевсьер просил отшельника и как тот не сказал ему ничего доброго

Жил в том краю человек преклонных лет, круто обходившийся с самим собою; он спал в худом шалаше, положив камень под голову, а дни проводил в молитвах и сокрушении. Ел он дважды в неделю и ничего не вкушал, кроме корней и трав, которые собирал в лесу. Тамошние жители весьма его почитали. В ту пору он как раз сварил свои коренья и принимался за трапезу, а тут появляется Тевсьер и говорит, что нуждается в его совете.

– Не прерывай чужого обеда, – отзывается отшельник.

Тевсьер говорит, что последовал бы и этому, но нужда его такова, что не терпит отлагательства.

Отшельник поглядел на него и говорит:

– Думаю, это ты не терпишь, чтобы тебе отказывали. Разве я город и разве я чужая жена, чтобы подступаться ко мне с осадой?

Тевсьер говорит, что рад бы вести себя иначе, но все свое добро утопил на днях в море: верно, и его терпение туда кануло.

– Чего же ты от меня хочешь? – спрашивает отшельник.

Тевсьер говорит, что птица, живущая в этом лесу, напророчила ему вещи, которые ему не по сердцу, и он хотел бы знать, можно ли этого избегнуть.

– Она сказала, что я умру в этих краях и буду погребен, а мне нимало того не хочется.

– Вот, значит, твоя печаль, – говорит отшельник. – Ну так знай: все будет, как она сказала; Тевсьер, как бы ни старался, не уйдет отсюда, но найдет здесь самую прекрасную гробницу, какую кому-либо делали, из лучшего мрамора, какой найдется, и многие при его погребении скажут, что великого заступника потеряли они и уже не увидят подобного. Забирай свою славу, сын Таламона, и уходи, ибо ничего другого тебе не будет.

Тевсьер так и сяк пытался его уломать, чтобы отнял у этих слов силу, но увидел, что старик до того рассержен, что настойчивостью сделаешь только хуже; он замолчал и отошел от него.

11. Как отшельник беседовал с графом Кадором

Тевсьер решил поглядеть, какой жизнью живет этот человек. Он отошел недалеко и сел под деревом. Недолго он ждал: прибегает посыльный, издалека начав кланяться, а подбежав, говорит отшельнику, что Кадор, владетель замка Оней, хочет его видеть, так не отопрет ли он дорогу, ибо кони стали у моста и дальше нейдут.

– Пускай проедут, – отвечает отшельник.

В скором времени выезжает на поляну граф с большой свитой и собаками. Он спешивается, преклоняет колени перед отшельником и говорит, что выехал нынче на охоту, но, похоже, дурной для него день: они гнали большого оленя, как вдруг пал на них туман, так что и друг друга растеряли, а потом пошел кровавый дождь, и теперь их собаки бросаются одна на другую, а сами они вымокли до костей.

Отшельник в ответ, что лес не лучше войны и зимнего моря и человек благоразумный не отправляется туда, не примирившись сперва с ближними, а опрометчивый пустится за зверем, а нагонит лишь самого себя.

Граф говорит, что у них прежде бывали нелады, так он желает теперь все исправить и вместо того ручья, из которого он, отшельник, пил, покуда не стали им пользоваться кожевники, дарит ему другой, тот, что ниже по долине, чистый и прохладный; пусть заберет его, если хочет.

Отшельник просит одного из графской свиты, чтобы взял его посох и воткнул посреди поляны. Потом благодарит графа за щедрый дар и говорит, что всегда рад его видеть, а что до ловитвы, так он уповает, что счастье не отступит от графа и его людей. С тем граф и уехал, а Тевсьер остался посмотреть, что будет дальше. Под вечер отшельник вышел из шалаша, подошел к посоху и выдернул его, и из того места прянул ручей и побежал по поляне. Тевсьер посчитал, что увидел достаточно.

12. Как дама Текмисса прибыла в Салемин и как король Таламон ее принял

Той порой дама Текмисса с большой свитой, в которой было много знатных людей, рыцарей, оруженосцев, благородных дам и девиц, а также фригийские лучники и свирельщики, села в Трое на корабль и плыла, пока не добралась до берегов Салемина; а как они не бывали в этих краях, то подошли к какому-то пустынному берегу и стояли в виду его некоторое время, не зная, куда им плыть, ибо ничего не видели, кроме густых кустарников, а дама полна была сомнением, как ее примут в Салемине; но потом на берегу показались люди, собиравшие плавник, и сказали им, что пусть пройдут на полдня к югу; корабельщики так и сделали, и еще до вечера открылся перед ними город Салемин. И они стояли в гавани ночь, не зная, как поступить. А поутру королю Таламону донесли, что пришел корабль с дамой Текмиссой, и Таламон немедля созвал всех своих высоких баронов, какие были в городе, и дворских рыцарей и выехал ей навстречу с большой свитой, трубачами и сержантами, которые скакали перед королем, неся булаву на плече. А Текмисса, слыша, что король вышел ей навстречу, убралась самым богатым образом и сошла с корабля, а с нею ее сын Эврисак, самый красивый отрок из всех, какие были на свете. В это время в гавань уже прибыли рыцари и оруженосцы, вооруженные и облаченные в доспехи для турнира; и король выслал вперед двух дворских рыцарей, которые подарили Текмиссе и ее сыну двух великолепных пальфруа, разубранных так, что лучшего желать было нельзя. И дама Текмисса села на этого пальфруа, и сын ее тоже, и они поскакали навстречу королю; а когда они съехались, то король Таламон спешился и пошел ей навстречу, и дама Текмисса тоже спешилась, и они поцеловались и пролили слезы, и король взял ее коня под уздцы и повел в город. Когда же они достигли города и взошли в королевский дворец, король учинил великое торжество, а по окончании пира дама смиренно поведала ему о своих невзгодах и о том, как Аякс наехал в бою на короля Фригии, ее отца, сшибся с ним и угодил в него копьем, так что чрево его излилось на землю и он упал с коня мертвый, и как Аякс был пленен ее красотой и при разделе добычи не захотел себе ничего другого, но только ее одну, и получил ее без пререканий за несравненные свои заслуги, и как Тевсьер неизменно являл ей доброту и ласку, а после гибели Аякса заботился о ней, утешал ее в горести и доставил на ее корабль все потребное, когда собирались они в дорогу; кончила она тем, что поставила пред собой сына своего Эврисака и сказала Таламону, что, если хочет видеть Аякса, пусть взглянет на этого мальчика, ибо он так с отцом своим схож, как отражение с человеком. Король Таламон поцеловал Эврисака и сказал:

– Я думал, что Тевсьер оставил вас в троянском краю; а если бы знал, что вы явитесь за ним следом, клянусь, не заставлял бы его покидать родные края, ибо он и костей Аяксовых не вернул домой.

И он говорил с дамой мягко и рассудительно, усердствуя ее утешить, ибо сам, по его словам, ныне вкусил такое утешение, какого уже не ждал.

13. Как Тевсьер пришел в храм Венеры и что там было

В тех краях был чтимый храм богини Венеры, куда сходились люди со всей округи; там всегда были большие толпы, и все окрестные сеньоры посвящали храму богатые дары, ибо люди там были набожные. Тевсьер завернул туда, имея в мыслях спросить богиню, как ему быть, ибо сильно был встревожен сделанными ему предсказаниями. Он подивился тому, как пространен и пышно украшен храм и какое тут многолюдство, и остановился разглядеть медные двери, на которых были с великой искусностью изображены жестокие битвы под стенами Трои. Он увидел тут Ахилла, как он бьется с троянцами в Тимбрейской роще и уже падает наземь; увидел Аякса – он мчится в бой, а доспеха на нем нет; увидел Филемениса Заморского, как он увозит тело Пантесилеи на родину и у его коней острижены гривы; увидел и себя самого. Приметил он там и Диомеда, как он выходит в бой против целого полка и вид у него такой, будто ему досадно сражаться с такой горсткой народу. Тевсьер не удержался и промолвил:

– Будь Диомед таким удальцом и с такими руками, не сидел бы сейчас в Коринфе, дожидаясь, когда жена откроет перед ним ворота.

Это услышал храмовый сторож и со всех ног побежал во Вдовий Замок. Надобно сказать, что среди прочих была весьма привержена этому храму одна дама, владевшая замком поблизости, сильным и высоким; муж ее погиб на охоте, так что ее называли Вдовой, а замок ее – Вдовьим Замком. Эти двери для храма сделала она, войдя в большие издержки, и люди издалека приходили на них поглядеть. Сторож встретил у замковых ворот дворецкого этой дамы, по имени Динас, и объявил ему, что пришел к ним в храм человек, знакомый с теми сеньорами, что бились под Троей, и чаятельно слышавший от них многое о тогдашней войне, они ведь люди словоохотливые, так, может, не худо бы его принять как полагается и выспросить, что ему ведомо. Динас счел это дело достойным заботы и, нимало не медля, отправился к владелице замка. Он нашел ее в большой зале за беседою с избранными рыцарями, у которых спрашивала она новости, обратил к ней речи и сказал так:

– Госпожа моя, пришел в наш храм человек, бывший под стенами Трои во время ее осады, видевший и слышавший все, что там делалось и говорилось, так что его память – самая драгоценная сокровищница всего достопамятного, что совершалось на нашем веку; и я не думаю, что он задержится здесь надолго, но помолится богине и пойдет своим путем, и если мы упустим его уход, сильно о том пожалеем.

Слыша такие речи, дама велела Динасу, не проронив времени, отыскать этого человека и любезно просить, чтобы явился к ней в замок, ибо-де его владелица смотрит на странников как на посланников Божьих и усердствует, сколько можно, утолить их нужды.

14. Как Тевсьер отобедал во Вдовьем Замке и как беседовал с его владелицей

Тевсьер между тем осмотрел все, что там было, прилежно помолился и думал уже уходить, как вдруг идет ему навстречу Динас с несколькими рыцарями, приветствует с отменной учтивостью и просит такой милости, чтобы он пошел с ними в соседний замок, ибо-де его владелица приглашает его отобедать. Тевсьер благодарил и отвечал, что охотно пойдет. Когда подошли они к замку, то, видя его палисады и огромные рвы, высокие стены с бретешами и крепкие башни, Тевсьер сказал, что счастливы те, кто живет в этом замке: ничем его не одолеть, кроме измены. Когда они входили в ворота, в них застрял воз с сеном, въезжавший в замок, и сбежавшиеся люди никак не могли его оттащить; Тевсьер поглядел и сказал: «Но можно и так». В замке его усадили обедать вместе с другими рыцарями и прекрасно ему услужали. А как о нем уже разошлись слухи, за трапезой кто-то спросил, был ли он под Троей и видел ли, как она была взята. Поодаль от Тевсьера поставили блюдо с паштетом из дичи. Тевсьер сказал, что сначала они разбили свой лагерь так далеко от троянских стен, как от него вон тот паштет, но потом (и он знаком попросил его подвинуть, и люди, ждущие его рассказа, живо это сделали) благодаря своей доблести и воинскому искусству они подступали к городу все ближе, а потом набросились на него (и тут он насел за паштет) и давай уничтожать все, что в нем было, с четырех концов, пока от города мало что осталось; примерно так все и вышло, а кто скажет, что было иначе, соврет. Под конец обеда Динас сказал ему, что их госпожа просит его не уходить, не побеседовав с нею, ибо ей хочется спросить его о разных вещах, Тевсьер отвечал, пусть не беспокоятся: он не уйдет, пока она не позволит. Его отвели к даме; она сидела в кресле, обитом шелковой тканью, под великолепным тафтяным навесом. Тевсьер учтиво ее приветствовал, а она обратилась к нему и сказала так:

– Любезный рыцарь, я думаю, по великой милости богини явились вы в наши пределы. Мы здесь не чужды ничему, что делается на свете, но особливо желали бы знать о тех подвигах, что свершены с обеих сторон при осаде Трои, ибо мы полны молвой о тамошних трудах и те прекрасные двери, которые ты видел, сотворены по чужим рассказам; а если ты был там между бойцами, входя во все ратные тяготы, какие терпели греки, чтобы отомстить свою обиду, то не уклонись, поведай нам о доблестях и мужах, ибо человек не должен скрывать свое знание и разумение, но объявлять его другим без зависти и утайки, дабы снискать честь и уважение и умножить свою славу.

Тевсьер ей на это отвечал:

– Любезная госпожа, зовут меня Оденель, я бедный рыцарь, бывал там и сям, видел и слышал не то чтобы много, а потом не по доброй воле попал в ваши края; мне всего только нужно пройти вашим китом, а потому сделайте милость, отпустите меня с миром, ибо, ей-богу, вам с меня взять нечего.

Дама сказала:

– А все-таки я думаю, что не случайно вы сюда забрели, но для великого нашего утешения; и как бы там ни было, я не отпущу вас, пока вы не расскажете о тех вещах, которым вы были свидетелем, и было бы несравненной жестокостью отказать мне в этом.

Тевсьер сказал, что исполнит ее волю как сможет.

15. Как дама устроила пир у себя в замке и о чем там говорилось

В замке устроили большой пир, на который собралось множество высоких баронов и рыцарей. Здесь подавали на серебре и каждому услужали прилежно. Зашел разговор о вещах, какими можно пресытиться и какими нельзя; упомянули сновидения, в которых люди ходят великолепными городами или оказываются в садах столь прекрасных, что по пробуждении скорбят, что не могли остаться там навсегда, а иные даже читают на ночь молитву, чтобы было им позволено снова прийти туда, только это мало помогает; дама же сказала, что такие сны даются людям ради утешения и происходят от Бога, как все, что укрепляет душу в скорбях; но есть иные сны, которые предвещают человеку смерть и даются непонятно зачем: «и вы все, господа, знаете, что такое видение было моему мужу: и он не скрывал этого, но многим рассказывал, ибо сильно был растревожен тем, что ему привиделось: именно, он очутился на берегу реки, какой прежде не видал, и подъезжают к нему два человека: первый был Кадолан, отец Кадора, нынешнего графа, а второй – рыцарь Эсколаф, которого мой муж очень любил, часто прибегал к его советам и наслаждался его беседой, оба в богатом платье и на великолепных гнедых скакунах, покрытых попонами из алого шелка. А когда они к нему приблизились, то приветствовали, как обычно, а потом граф Кадолан сказал, что-де нынче прекрасный день и того ради он намерен перебраться через реку, чтобы поездить наконец по тому берегу и поглядеть, что там; и Эсколаф с ним согласился. Мой муж говорит им, пусть отрядят кого-нибудь искать брода, ибо по всему видно, что река глубокая, а Кадолан ему отвечает, что нет повода тревожиться, они прекрасно переберутся прямо здесь, и моему мужу это кажется удивительной беспечностью. Но они не слушают его остережений, и граф Кадолан въезжает в воду, а за ним, чуть погодя, Эсколаф, и они весело переговариваются; мой муж смотрит на них, и ему стыдно, что люди, чья доблесть в таком уважении, делают то, в чем он не решается за ними последовать. Тут подходит его любимый слуга по имени Перимон, ведя в поводу прекрасного коня; муж спрашивает, откуда такой, Перимон же ему отвечает, что нынче куплен для него у греческих торговцев из Фтии: он ведь давно хотел коня, выращенного в тех краях. Муж садится на коня и кричит Кадолану и Эсколафу, чтобы его подождали, а те уже посреди реки и не оборачиваются. Он въезжает в воду и просыпается. Видение его смутило, и он спрашивал сведущих людей, что оно ему сулит, но ответа не добился. Однажды гостил у него один властитель из дальних краев, а в свите у него был человек, искушенный в прорицании и толковании снов. Мой муж поведал ему свой сон, прибавив, что никто не умел истолковать его содержание, а тот выслушал и обещал ответить ему при отъезде. В день, когда его гость собрался уезжать, мой муж послал к толкователю напомнить о его обещании, а тот сказал: «Еще не время». Когда он уже садился на коня, мой муж спросил о том же, и он опять сказал: «Еще не время». И он уехал, а с дороги прислал гонца с письмом, в котором говорилось, что сон этот разгадать нетрудно, но никто не хотел открыть его значение, потому что никому не хотелось быть виновником и зрителем его печали, ибо «этот сон значит, что в скором времени умрет граф Кадолан, твой рыцарь за ним следом, а ты, господин мой, – третьим». Моего мужа это опечалило, но не настолько, чтобы изменить его жизнь: он больше скорбел о том, что мир лишится таких достойных мужей, каковы первые двое. Вскоре графа Кадолана схватила осенняя лихорадка, и он умер; потом рыцарь Эсколаф повредил на охоте ногу, рана воспалилась, и он умер; а потом мой муж поехал на охоту, а когда был в лесу, сошел густой туман, и его люди потеряли его и друг друга, а когда туман разошелся и пустились искать господина, нашли его мертвым, убитым неизвестно чьей рукой, и так сбылся его сон». И она прибавила, что непонятно, для чего людям даются такие сны: ради ли того, чтобы они искали способа спастись и тем омрачили себе остаток жизни, ибо невозможно бояться всего сразу, или ради того, чтобы лишить их надежды и тем испытать их мужество: ведь и в самом жестоком бою человек не чужд надежды, а увидеть такой сон хуже, чем вдаться в толпу врагов; и хотя ее мужа это смутило не больше, чем позволительно человеческой слабости, она все же думает, что несправедливо так обходиться с людьми. Ей, как любому другому, милы рассказы о великих подвигах, но всего жаднее слушает она о том, как вели себя люди испытанной отваги в ту минуту, когда не оставалось для них никакой надежды. Тут она обратилась к Тевсьеру и спросила, знает ли он, как гибли мужи под стенами Трои, и может ли о том поведать – например, как погиб Парис, сын короля Приама, юноша доблестный, и славолюбивый, и гордый? Они много знают о нем, но не о его кончине.

Тевсьер отвечал, что немного слышал об этом и рад рассказать как может.

16. Тевсьер рассказывает о любви Париса и Эноны

Однажды Парис со своими рыцарями отправился на охоту в идейские долины. Они гнались за дичью, не отставая от собак, и вся дуброва наполнилась криками и трубными звуками. Парис же отбился от своих, свернув в самую дикую глушь; а солнце уже стояло высоко, и он, утомленный жарой и погоней, спешился и улегся на траве под лавром. Сладкая тень и ветерок нагнали на него дрему; он смежил веки, и ему приснился сон: будто бы он, поднявшись, идет дальше по лесу; забрался он в самую неприступную темноту и непролазные дебри, но не оставляет упорства и пробирается все дальше; и вот наконец выходит на поляну, посреди которой кипит прекрасный студеный ключ на сияющих камнях. Тут Парис пробудился, и припало ему желание повидать этот ключ и испить из него. Он взял коня под уздцы и пустился в ту сторону, куда указывал ему сон. Деревья смыкались все теснее, и слышались такие шорохи, плески и шепоты, словно кто-то идет за ним и потихоньку смеется; но Парис не для того пустился в эту затею, чтобы бояться всякого вздора, и шел, посекая кинжалом ежевику. Наконец он выбился на желанную полянку, где деревья сияли спокойно, и увидел кипучий ключ посредине, а подле него, под тесным навесом листвы, сидящую на ковре прекрасную девицу. Видя, какое дивное это место, Парис исполнился великого удивления и счел, что эта девица не из человеческого рода, коли сидит одна посреди такой дебри, куда человек не забредал; он приветствовал ее со всяческой учтивостью и спросил, кто она и что здесь делает. Девица же, вдруг увидев пред собою прекрасного рыцаря в пестром уборе, смутилась, но, как он держался скромно и любезно, ободрилась и отвечала, что она дочь местного властителя, зовут ее Энона, а сюда ходит гулять и слушать птиц; слуги ее разбрелись по округе, затем что здесь нет для ней опасности; он, верно, встретил из них кого-нибудь. Но кто же сам он и чего ради забрался в эти места, которых люди редко достигают, разве от великого мужества или по беспечности? Парис сказал ей, что он королевский сын и оказался в этих местах, поотстав от своих людей, которые гонят оленя; он уснул в лесу, и ему приснился этот родник. Энона сказала ему, что это ключ, равных которому нет: его вода сладка и полезна для верных клятве, а клятвопреступникам губительна, ибо приливает к сердцу, копится в нем, давит и мучит. Парис просил у нее, как владычицы этой поляны, позволения испить из родника, ибо охватило его несказанное томление, и она, смеясь, ему позволила. Парис зачерпнул, испил и наполнился такого веселья, какого никогда не знал. С того часа любовь завладела ими, заставив думать лишь друг о друге, и тягостен был им день, проведенный врозь. Парис то и дело уезжал из города на охоту, но возвращался с пустыми руками или покупал у крестьян какого-нибудь зайца, попавшегося в силки, и друзья смеялись над его успехами; он же проводил все время с Эноной и почитал себя счастливейшим в свете человеком. Он назвал ее женой и обещал, что не оставит ее ни для какой другой женщины. Но славолюбие не оставляло его в покое; он скучал и приходил все реже, однажды он шел к ней, но натолкнулся по пути на кабана и увязался за ним; наконец однажды пришел печален и заговорил о том, что отец велит ему плыть в Грецию, чтобы получить у греков возмещение за претерпенную от них обиду или, отомстив им, восстановить честь троянского имени; но он скоро к ней вернется и будет с нею вместе неотлучно. Энона, слыша такое, заплакала и сказала, что он не знает, о чем говорит; что своим безрассудством он воздвигнет бесконечные беды; что если он поплывет мстить грекам, то навлечет на свой город великую войну, погубит всех своих родных, а напоследок и сам получит такую рану, от которой лишь она, Энона, в силах будет его исцелить. Парис спрашивал, откуда ей это ведомо, а она отвечала, что источник ей показал. Но Парис, хоть и смущенный, не так был боязлив, чтобы женские жалобы отвели его от замышленного дела; он постарался успокоить ее ласковыми словами и поцелуями, говоря, что ничего худого с ним не случится, но он употребит все средства, чтобы избегнуть этих несчастий. Потом долго о том не заговаривал, и Энона уже ободрилась и думала, что он оставил эту затею, тем более что источник ей ничего более не пророчил, как вдруг Парис пришел прощаться, говоря, что корабли его собраны и поутру отплывают. Энона ему не препятствовала.

17. О том же

Она ходила к роднику каждый день, и это тянулось долго, а потом однажды она услышала чье-то приближение, и на поляну вышел незнакомый рыцарь, и она знала, чего от него ждать. Он приветствовал ее и сказал, что хотел бы принести ей иные вести, но сердце его тяжело от горя и гнева. Она спросила, что случилось с Парисом, и рыцарь отвечал, что в сегодняшнем бою Парис бился, как ни один рыцарь на свете, и причинял грекам великую муку луком и мечом; он убивал, рубил и повергал великое число рыцарей. Греки понесли там великие потери и потеряли бы еще больше, если бы не афиняне, подошедшие на подмогу; тут учинилась неимоверная битва, яростная и горькая, в которой было убито и ранено больше семисот рыцарей, достойных и отважных. И Парис оказался в самой тесной свалке, и один из греческих сеньоров, от которого троянцам было всего больше урона, сшибся с ним, и они оба поверглись наземь, и греческий сеньор упал мертвым, а Парис был пронзен его копьем, которое вошло в утробу и выникнуло из спины, задев хребет. Его люди подняли его, и унесли в город, и положили на его ложе, и теперь он лежит там, и врачи боятся прикоснуться к ратовищу, которое торчит из его утробы, «и он просит ради любви между ним и вами, чтобы вы, любезная госпожа, исцелили его, как обещали». Слыша это, Энона взяла золотой фиал, зачерпнула из ключа, отдала рыцарю и сказала, чтобы не мешкал, отнес это Парису. Когда же рыцарь ушел, она стояла над ключом, не показывавшим ей ничего, кроме нее самой, пока вдруг не послышались из лесу голоса. Она пошла в ту сторону и увидела, что двое детей, мальчик и девочка, забрели сюда со своим стадом, а пока свиньи паслись, они играли. Мальчик, увенчавшись колючей сосной, стал перед девочкой и, учтиво ей поклонясь и называя ее прекрасной госпожой Еленой, говорил ей всякие нежности, на какие способны сельские дети, обещал, что возьмет ее к себе в Трою и сделает там королевой, когда отец его король пожалует ему какой-нибудь город, которых у него много, лишь бы она подарила ему свою любовь и верность; девочка же, называя его любезным сиром Парисом, отвечала, что полюбила его, едва увидела, за несравненную его красоту и учтивость, так пусть не медлит, посылает корабли, чтобы ее увезти, а она все сделает, чтобы ему пособить; и давала ему в этом всякие советы. Энона, прячась за деревом, слушала их и еще стояла там, когда они ушли. Она, рассеянная, чертила перстом по древесной коре, а птицы умолкли и глядели на нее. С ветки сорвался лист, и она смотрела, как он летит, стрекаемый ветром. Потом вернулась она на свою поляну и увидела, что родник ее почернел, надулся волнами, по ним пошли белые гребни, и одна волна расшибала другую. С ужасом Энона на них поглядела, а потом принялась звать своих слуг. Те мигом сбежались. Она отправила одного, наказав ему, чтобы мчал со всей силы и нагнал рыцаря, несшего фиал с водою. Вестник кинулся опрометью и скрылся в чаще. Между тем Парис лежал на своей постели: врачи только что вытащили из него ратовье, и он слушал, как смерть к нему подступает. В сию минуту явился рыцарь, запыхавшийся и иссеченный терновником, но с сияющим лицом, неся в руке золотой фиал. Парис открыл глаза и глядел на него. Рыцарь сказал, что госпожа Энона посылает ему желанное лекарство. Все, кто был там, наполнились несказанной радостью, а врачи протянули руки за фиалом, чтобы дать испить Парису. Но не успели они совершить свое намерение, как вбежал в покои, тщетно удерживаемый стражей, посланец Эноны, крича, чтоб не пили, ибо в этой склянице для него смерть. Рыцарь оборотился с гневом и сказал, что сама госпожа Энона дала ему это питье и что в ней не было обмана. Но посланец настаивал и молил Париса, чтобы не подносил снадобья к губам. Все слышавшие эту ссору смутились и не знали, с кем из двоих согласиться, ибо Энона второпях не подумала дать второму посланцу никакого знака. И тут Парис улыбнулся и сказал: «Что бы подумали обо мне все влюбленные на свете, если бы я не доверился Эноне, когда дело идет о моей жизни». Он протянул руку за фиалом, выпил и умер. Тело его вытянулось. Когда все бывшие там еще стояли в молчании и никто не начинал плакать, вошла в покои сама Энона, озиравшаяся по сторонам, ибо все во дворце было ей ново. Она подступила к телу и поглядела на него с нежностью. Все взирали с изумлением на ее красоту, видя ее впервые. Энона же приникла к губам его с поцелуем, все крепче к нему прижимаясь, и наконец повалилась мертвой ему на грудь. Так умер Парис, Приамов сын.

18. Как дама велела Тевсьеру остаться в замке

Бывшие на пиру судили о рассказе по-разному; многие говорили, что он отменно подходит к случаю, ибо за пиром прилично говорить об обычаях государей и о том, что случается с теми, кто изменяет своим обещаниям; некоторые же говорили, что он бы и без войны погиб, ибо любовь разлучила его с жизнью, а люди, вручившие себя Амору, все равно что приговоренные. Иные полагали, что Энона нарочно не дала своему посланнику никакого знака, чтобы оставить выбор за Парисом.

Дама же сказала:

– Любезный Оденель, как ни хорош ваш рассказ, а все же не то, что мне хотелось послушать.

Тевсьер отвечал:

– Как сказала землеройка, жившая на кладбище, «я видела столько непоправимого, что всего не упомнишь; поговорите лучше с моей садовой родней, у них в кладовой медовые яблочки».

После этого пира Тевсьер собрался уходить, сказав даме, что она сама видела, как мало от него толку; но она ему сказала, что-де он обещался не уходить, пока она не отпустит, так пусть подождет ее позволения. Тевсьер отвечал, что останется ради своей чести, так что пусть располагает им, как ей угодно.

19. Как Тевсьеру было велено служить при храме Венеры

После этого дама велела, чтобы Тевсьер жил при Венерином храме и появлялся около него ежедневно, а когда люди, приходящие издалека ради молитвы, спрашивают про храмовые росписи на столпах и на стенах, пусть объясняет им, что там изображено, «если уж он так сведущ в Венериных подвигах и с такой охотой о них говорит». Тевсьер взялся за эту службу и исполнял ее как мог, хотя нельзя сказать, чтобы она его радовала. Он поселился в каморке храмового сторожа, и они много ссорились.

Однажды дама собралась на охоту. Чуть свет во дворе замка лаяли собаки и трубили трубы. С ней было много ее рыцарей из замка и окрестности, и Тевсьеру она велела ехать с нею вместе. Загнали и убили трех больших оленей, а когда обожгли требуху на углях и накормили собак, дама сочла, что теперь самое время послушать рассказы. Она сказала своим спутникам, что у них еще будет время похвалиться тем, что каждый нынче совершил, а мнится ей, слаще этого – послушать о деяниях, прославивших наше время, особенно когда есть человек, знающий об этом больше других. С этими словами она оборотилась к Тевсьеру и сказала, что до них доходит молва о многих греческих вождях из тех, что ратовали под Троей, но особенно славится имя Улисса и заезжие торговцы много о нем говорят; так не расскажет ли он им об этом человеке, чтобы они узнали заподлинно, сколь велики его подвиги.

Тевсьер на это сказал:

– Поистине, это рыцарь, богатый славой более всех прочих греков. Не знаю, с какого конца приступиться к его делам; сила его такова, что он стоит десятерых, а разум так щедр на вымыслы, что и через огонь провел бы его невредимым. Пожалуй, я расскажу вам самое скромное из его деяний, да и то ему было проще сделать, чем мне будет рассказать.

И начал так:

20. Тевсьер рассказывает о странствиях Улисса

Когда Улисс вместе со всеми своими людьми отплыл от троянского берега, чтобы воротиться к себе в Ахайю, то добрался сначала в Исмар, а потом оттуда во многие другие места, где его встречали кто лучше, кто хуже; и надобно вам знать, что в своем плавании он много терпел от бурь и вихрей, пока не попал на остров к королю Эолу, великому мудрецу и чернокнижнику, и не получил от него в подарок меха с ветрами и наставление, как им пользоваться; после этого дела его пошли лучше, и он плыл и плыл благополучно, пока не прибыл наконец в город Мелигуниду, принадлежавший королю Диору. А как слава его далеко разнеслась за то время, что стояли они под троянскими стенами, король Диор, когда донесли ему, что прибыл в его гавань Улисс, немедля вышел из города ему навстречу, с высокими баронами и сотней рыцарей своей дружины, чтобы принять Улисса как подобает; а когда они встретились на пути, то сошли с коней и поцеловались, и король Диор сопутствовал Улиссу, ведя его в свой город. Когда же они въехали в городские стены, то все рыцари и дамы и все горожане вышли поглядеть на Улисса, такова была его слава, улицы же, по которым он с королем ехал вверх, ко дворцу, все устлали коврами. И король учинил для таковой радости великий пир, где Улисса чествовали, как только было можно, а когда все напировали и насытились, король спросил Улисса, не угодно ли ему поведать о бранях, в которых он бился, ибо-де они в своих краях много слышали и о Гекторе, и о Мемноне в золотых доспехах, и о том, сколь велик был Ахилл и какое изваяние поставлено на его могиле, но не знают, чему верить, а чему нет; всего же лучше, если Улисс расскажет о своих скитаниях, ведь уже не первый год носит его море. Улисс не заставил себя уговаривать и поведал обо всем, что с ним приключилось. Три дня кряду сходились они на пирах, чтобы его слушать.

Среди прочего рассказал он о том, как побывал в земле кебренов, у короля Агамена, и принимали его там не то чтобы любезно, ибо они люди недоверчивые и превыше всего ставящие свое, и хоть они и слыхали, что на той войне за десять лет было совершено столько поразительного, сколько за предыдущие три века не наберется, но им до этого нет дела. Король Агамен слушал рассказы Улисса о том, в какие края его заносило, и вид у него был такой, словно конюх ему сказывает, что его сука ощенилась на конюшне. «Спору нет, – говорит он наконец, – все эти ваши подвиги таковы, что одно удивление, но все-таки есть в них изъян, которого, как по мне, ничем не исправишь». – «Это какой же?» – спрашивает Улисс. «А такой, – говорит король Агамен, – что о них можно только слушать, но нельзя на них посмотреть, а ведь всякому ведомо, что зрение действует на нас куда сильнее слуха, потому люди ценят и уважают его больше, хотя бы им и показывали битву печеными яблоками или другие подобные вещи». Улисс отвечает: «Любезный сир, я рад бы показать вам что-то в этом роде, да, боюсь, не будет случая, вы ведь живете в тишине и мире». Агамен говорит ему, что случай всегда найдется: вот, к примеру, у его соседей есть прекрасная кобыла, которую он не раз хотел купить, но они не отдают ни за какие деньги, ибо это люди гордые и им любезней денег видеть, как у них просят, а они отказывают; он делал и засады, и подкупал работников, но все попусту; а если Улисс так хитер, как о нем сказывают, то умудрится вывести кобылу из стойла. «Любезный сир, – отвечает на то Улисс, – скажите мне, где и как ее стерегут, и ждите меня до третьего дня с той минуты, как я приду к их дверям, а если я не вернусь, значит не так уж я и хитер, как обо мне рассказывают». Король Агамен говорит, что кобыла принадлежит такому-то; днем она пасется посреди его дружины, ночью стоит в дальнем углу его дома, так что все домочадцы лежат между ней и единственной дверью, а четверо лучших слуг – между нею и очагом на отменном ковре: на нем выткано все греческое войско, как оно собирается в боевой порядок, вооружившись богатым и прекрасным оружием и сидя на добрых конях, сильных и резвых, и павийские шлемы блещут на головах, а над ними по ветру веют многоцветные вымпелы, так что дивно на это глядеть; и если Улисс доставит ему ковер вместе с кобылой, он, Агамен, снабдит его корабли всем потребным на месяц, ничего с него не взявши, а кроме того, препроводит его славу дальше, ни в чем не умалив, но многое прибавив. К этому он присовокупляет, что в их краях пойманного вора не задерживают и не выкупают, но немедля карают смертью. Улисс его благодарит и отправляется в путь. Он добирается до дома и находит, что дело обстоит точно так, как он слышал. Когда пришла ночь, благосклонная к его затее, без звезд и темнее некуда, он проделал ножом отверстие возле двери, запустил руку и отпер себе, так бесшумно, как мог. Открыв дверь, он прокрадывается к кобыле и отвязывает ее. Видя, что все четверо спят вповалку на ковре, он привязывает бахрому ковра, длинную и прочную, к кобыльему хвосту и волочет этих четырех прямо через огонь, вон из дверей, и они валятся с ковра оторопелые. Просыпается дом, поднимается крик; все пускаются вслед за искрами, тучей сыплющими от ковра. Но Улисс скоро его утушил, протащив по болоту, так что ковер лишь немного обгорел со стороны греческого лагеря. На третий день он явился к Агамену и отдал ему кобылицу и ковер, и Агамен не нарушил своего слова, но снабдил его суда всем потребным и проводил Улисса с отменными почестями.

Все бывшие за столом у короля Диора выслушали эту повесть с великим удовольствием и сильно порицали короля Агамена за деревенскую его грубость.

21. О том же

У короля Диора была дочь, именем Полимела. Она была весьма красива, бела как снег или цвет луговой; волосы у нее были светлые, как нить сияющего золота, глаза черные, словно у сокола; взор простодушный, без надмения; не было в ней ничего, что не приличествовало бы ее красоте, ибо речи ее были тихи и благоразумны, а по своему обхождению и учтивости она подлинно глядела королевской дочерью. Отец велел ей явиться, чтобы почтить гостя, и она облеклась весьма изящно; ее багряная туника была тонко заткана золотом, а накидка из индийской ткани подбита горностаем; и когда она убралась таким образом, то взяла четырех из своих девиц и велела им идти впереди. Она вышла из своих покоев и предстала отцу, склонив лицо к земле, с видом весьма скромным. И когда ее отец увидел, что она явилась с таким благоприличием, то встретил ее весьма приязненно и усадил подле себя. А когда она увидела Улисса и его сотоварищей, то спросила и осведомилась у своего отца о них, кто они такие и чего ищут в этом краю, и отец поведал ей всю истину, ибо хорошо о том знал. И когда Полимела услышала, что это Улисс, храбрый и мудрый, о котором говорит весь свет, то принялась рассматривать его с великим изумлением, и тотчас Амор похитил ее сердце, ибо несравненный облик Улисса мгновенно покорил ее и одолел, а того паче его рассказы, так что она не могла удержать свое сердце и взоры ее не обращались ни на что другое, но на одного только Улисса.

Когда Полимела поняла, что с ней такое, она пришла в ужас и сказала: «Я пропала; нет человека, который влюбился бы, подобно мне, и вышел, не повредив своей душе или чести; ни разум, ни знания, ни сила, ни доблесть тут нимало не полезны, но только губят того, кто захочет ими воспользоваться, и не приводят в добрую гавань». Она решила не видеть Улисса и не слышать его, но это нисколько ей не помогло, ибо, уйдя от него, она уносила его с собою, и чем дольше оставалась одна в своей спальне, тем сильней горел он в ее сердце и глазах. Если же она решалась пойти к нему и слушать его речи, то находила его среди несметных приключений еще милее, чем прежде, и, словом, куда бы она ни двинулась, все крепче запутывалась в этой сети. Больше всего она страшилась, что кто-нибудь догадается, что с ней творится, и оттого держала себя с гостями так холодно, как только могла, но потом опоминалась и думала, что станут порицать ее за неучтивость и это будет позором для ее отца, отчего пускалась в такие любезности и ласки, какие умела измыслить. Всечасно то просила она у Амора милости, чтобы отступил от нее и охладил ее муки, то принималась молить, чтобы не прогневался, говоря, что будет во всем ему покорна, лишь бы не сделал еще хуже, а правду сказать, и в этих муках была для нее такая великая сладость, что она часто себя корила, что просит пощады не от чистого сердца, иначе бы Амор, любящий кротких, давно ее послушал. Словом, она терпела такие страдания, какие мало кому ведомы.

Между тем Улисс, нагостившись у ее отца, объявил о намерении отправляться в путь, затем что боялся, как бы королевство без него не потерпело какого ущерба. Король Диор, видя его желание, не стал препятствовать, хотя и желал удержать его у себя, но снабдил его всем потребным в дорогу и почтил богатыми дарами.

Когда Полимела услышала, что Улисс уплывает, то наполнилась таким отчаянием, что едва не потеряла разум: только стыд ей помешал, ибо у человека в безумии нет тайн ни перед кем. То она хотела ему признаться, то страшилась этого намерения; но такова была ее стыдливость и осмотрительность, что даже самым доверенным служанкам она не открыла своего сердца. В конце концов она сказала себе: «Он уедет, и никто, по милости Божией, не узнает о моей любви; но я хочу иметь память о нем, словно я попросила и он мне подарил, а потому взойду на его корабль и посмотрю, не найдется ли там для меня подарка». И она собралась, а когда настала ночь, тайком вышла из дворца и направилась к гавани; Амор направлял ее в этой удивительной дерзости и сделал так, что она добралась благополучно и взошла на корабль, никем не встреченная; там она огляделась, сколько было можно, прошла мимо одного и другого, натолкнулась на мех с ветрами и, не зная, что это, сказала себе: «Вот это для меня; возьму его». Она взяла его в руки и ушла, и я вам говорю, что на обратном пути она не встретила никаких препятствий, но воротилась так же, как покинула дом.

Настал день, назначенный к отплытию, и ветер дул попутный; Улисс распрощался с королем Диором, а тот призвал на его стези всяческое благословение; Полимела же не вышла с ним проститься, но затворилась в своей комнате, а когда пришли объявить ей, что Улисс вышел из гавани и уже не видно его парусов, взяла чашу и сказала себе: «Теперь я изопью его вина». И она взяла мех, и открыла его, и выпустила все вихри разом, а они свились и ударили под потолок, а потом потекли по всему дворцу. Посреди лета налетела зимняя буря. Угасли огни, и сделалось темно, как ночью; все сосуды опрокинулись и раскололись; люди, пытаясь бежать не видя куда, то поскальзывались в разлившемся вине, то сшибались со скамьями и сундуками, которые то один ветер, то другой, ухватив и кружа, волокли из комнаты в комнату. Всякий, кого случай привел быть во дворце, жалел, что не умер раньше, когда у него был случай сделать это честным и достойным образом, а погибнет теперь, непонятно по какой вине и на самого себя покинутый; и так как во тьме у них не было ни мужества, ни жалости, они топтали друг друга и получали жалкие и позорные раны.

22. О том же

Наконец ветры высадили дверь и вылетели из дворца. Король Диор велел зажечь огни и пройти по всем комнатам, чтобы привести людей в чувство. Принялись считать урон, и оказалось, что всю утварь и весь скарб, какой находился в королевском дворце, вымело ветром за ворота в город и еще ниже, так что потом подбирали по деревням то одно, то другое; король Диор был в великой досаде, когда приходилось ему отнимать свою кровать у селян, которые возили ее из деревни в деревню и брали деньги за то, чтобы на нее поглядеть, а в его урыльнике посадили наседку; а когда пошел слух, что все это произошло по вине его дочери, которая влюбилась в Улисса и от безрассудной любви украла его мех с вихрями, король так ожесточился, что велел запереть Полимелу в ее покоях, покуда его сердце не уляжется, и приставил к ней крепкую стражу, чтобы не выходило от нее более никакого позора для его имени.

Однажды два рыцаря из королевской дружины, проезжая округой, наткнулись на двух мужиков, попеременно глядевших в зеркало, такое богатое и изящное, что с первого взгляда было ясно, что оно из королевских покоев. Рыцари остановились и спросили: «Что это у вас такое?» – «Это, с позволения сказать, такая вещь, – отвечал один крестьянин, – что вы, господа, верно такой не видывали, вот какая это вещь; к примеру, когда я смотрю на нее, она показывает какого-то человека, а мой кум уверяет, что это я; а когда вот этот, мой кум, смотрит на нее, она тут же показывает другого, и я ему говорю, что это вылитый он, только он не верит; а когда мы смотрим туда вместе, оно показывает тех двоих, о которых я говорю, и еще вон то дерево с вороной, которая сейчас улетела, так что придется вам поверить мне на слово, что она тоже тут была; словом, не знаю, зачем это нужно, но только это такая вещь, что я нипочем с ней не расстанусь». – «А придется, – возразили рыцари, – ибо это вещь королевская и должна быть возвращена». – «Как не так», – отвечал крестьянин. Рыцари соскочили с коней и обнажили кинжалы; мужики завопили; на крик прибежали их односельчане, кто с жердью, кто с тычиной, и так отломали рыцарям ребра, что те насилу оттуда убрались. Назавтра воротились они со своими сотоварищами, и пошла у них такая кроволитная ссора, что не одному отсекли руку и прошибли голову, ибо и мужики остервенились, видя, что теснят их не на шутку, и рыцари бились уже не за зеркало, а за то, чтобы не отступить с великим бесславием.

Между тем случилось, что с той поры, как Улисс лишился своего меха с ветрами – ибо они, наигравшись королевской мебелью, улетели обратно к владыке своему Эолу в его высокий замок, – дела его пошли совсем худо и он не мог совладать с морем, но оно уносило его, куда ему не было надобно, вертя его, как волчок, и наконец прибило обратно к гавани Мелигуниды. Улисс рассудил, что это еще не худшее, ибо здесь ему были один раз рады, так, верно, будут рады и другой, и приказал своим людям выходить на берег. И когда они сошли с кораблей и добрались до ближайшей деревни, то увидели, что там и сям блещут латы и щиты и слышатся ожесточенные крики; а когда подошли к горящему овину, Улисс за лучшее счел остановиться и обождать, пока не узнают, что тут творится: «Верно, сильный враг на них напал, ибо недели не прошло, как мы оставили эту страну в мире и благополучии». Тут подъехал к ним рыцарь, еле державшийся в седле, шлем на нем был помят и щит расколот; Улисс остановил его и самым учтивым образом спросил, что у них приключилось и неужели у короля Диора такие соседи, что не блюдут с ним мира и не боятся его силы. Рыцарь, его не знавший, отвечал, что с соседями у них мирно, а нынешняя беда оттого, что один приезжий, именем Улисс, обольстил королевскую дочку и она от этих приключений лишилась разума, а теперь из-за этого поднялась жестокая война у мужиков с рыцарями, и мужики ломят, так что все идет к тому, что всякое рыцарство и доблесть в этих краях кончатся и едва ли родятся снова. Слыша это, Улисс исполнился великого изумления и сказал своим спутникам: «Клянусь всеми нашими богами, я, будучи здесь, и помыслить не смел ни о чем таком, что натворил в свое отсутствие; но дело так далеко зашло, что тут и невинный не оправдается; и я говорю вам, любезные рыцари, что не стоит идти вперед, но вернуться к кораблям, пока еще можно отсюда выбраться, ибо лучше нам сейчас довериться морю, чем радушию короля Диора».

23. Что Брюн сказал Тевсьеру и как тот ему ответил

Брюном звался один из рыцарей, бывших на той охоте. В нем было мало учтивости и рассудительности, но он был человек заносчивый и злоязычный. Когда Тевсьер кончил рассказывать, Брюн сразу сказал, что не больно-то ему во все это верится, «а если бы этот Улисс в самом деле привязал к кобыле ковер с четырьмя здоровыми молодцами, ей бы разом выдрало всю репицу, попробуй он стронуть ее с места».

– Вот видишь, – отвечал Тевсьер, – я, опасаясь чего-то подобного, выбрал из его подвигов самый незаметный и предпринятый мимоходом, да и то ты возмущаешься и говоришь, что быть тому нельзя; между тем деяния самых знаменитых рыцарей обычно таковы, что не только не веришь, когда о них сказывают, но даже если видишь их своими глазами, всё думаешь: «нет, что-нибудь тут да не так».

Прочие судили о его рассказе по-разному, но большинство сходилось в том, что он отменно подходит охоте, ведь на охоте дело поначалу идет, как приказано и затеяно, но мало-помалу все разбредаются и носятся по разным концам леса, так что не только зверя, но и своих людей не нагонишь, потому устроители охот так часто возвращаются домой в досаде; кроме того, пока скачешь, то и дело встречаешь крестьян, которые забавляют своими нелепостями не хуже ловитвы. Что до самой дамы, то она снова увидела, что Оденель уклонился и рассказал совсем не о том, о чем она хотела слышать, и это ее нимало не радовало.

24. Как Дороскал осадил Вдовий Замок

После этого Тевсьер снова состоял при храме, однако исправлял свою службу без особой охоты; люди на него жаловались, что он ни с кем не любезен и рассказывает одному одно, а другому другое, так что дела богини выходят сами на себя не похожи и благочестие страдает. О том донесли даме Вдовьего Замка, и она отправила Динаса, чтобы усовестил его и заставил обращаться с паломниками приветливее.

Тевсьер ему отвечал:

– Ей-богу, это люди такие проворные, что и собственный храп могут услышать: не успеваю я кончить одну историю, как они уже стоят перед другой картиной и спрашивают, что здесь стряслось и кто прославляется, а от этого к началу одной истории прирастает конец другой и ни в чем нет смысла. Если богиня от кого и терпит, так это от людей, которые за один день хотят узнать обо всем на свете, раз уж они явились сюда, бросив свой дом на чужое попечение; вините не меня, господин мой, а людей, которых ноги принесли в храм, а сердце осталось распоряжаться на кухне.

С тем Динас вернулся и доложил даме, что ничего с ним не сделаешь, «а по всему судя, он творит свои озорничества, чтобы вы наконец рассердились и выпроводили его, ведь ему того только и надобно»; но дама того не сделала. Так все шло некоторое время, пока дама Вдовьего Замка не поссорилась с Дороскалом.

Теперь скажем о Дороскале. Так звался сеньор замка, стоявшего на китовой хребтине, под самым плавником, отчего называли его Замком Плавника. Этот Дороскал замыслил большой поход, о котором вы услышите, и того ради собирал людей откуда мог. Послал он и к даме Вдовьего Замка с требованием, чтобы дала ему свою дружину как подобает, но она его не послушалась и отпустила его посланцев ни с чем. Второй раз он отрядил к ней людей, грозя своим гневом, и она ответила ему, как прежде. Тогда Дороскал отложил задуманный поход и пошел на ее земли. Он опустошал поля и сгонял людей с места, а потом дошел до замка, разбил лагерь, выкопал ров, поставил мангоннели и принялся за осаду. Дама же глядела на него из окна и нимало не тревожилась, ибо ее советники, искушенные в воинском деле, говорили ей, что Дороскалу не сладить с замком, но он простоит здесь до осени, пока не прогонят его дожди и болезни, а всего вернее, что уйдет раньше, чтобы не потерять своего похода; потому она казалась веселой и приговаривала: «Поглядим на его гнев, так ли он страшен».

25. Как люди Дороскала напали на храм Венеры

Теперь надобно сказать, что холм, на котором стоял храм Венеры, был очень крутой, а храм был на самом верху и люди, хотевшие туда попасть, поднимались к единственным воротам, какие были в храмовой ограде, столь узкой тропой, что идти по ней можно было лишь гуськом; говорили, что такое место для храма выбрано, чтобы людей, идущих к нему, не отвлекала никакая суета. Уже несколько дней как разошлась молва, что люди Дороскала в здешних краях, однако те, кто пришел в храм, не торопились из-за этого уходить. И вот ввечеру те, кто был в храмовом дворе, услышали крики снизу и увидели за оградой свет факелов. Тевсьер взял топор, которым кололи дрова, и пустился к воротам. Один из паломников крикнул ему:

– Ты же храмовый служка, что ты делаешь? Поди раздуй кадило.

– Вечерня сегодня короткая, а спать еще рано, – сказал Тевсьер.

Между тем первый из нападавших уже поднялся по тропе и входил в ворота с мечом в руке. Тевсьер ударил его топором и разрубил колено. Тот человек опрокинулся и повалил с собой двух следующих. Тевсьер стал в воротах и увидел, что вся тропа полна людьми с оружием и пламенниками. Он крикнул сторожу:

– Эй, принеси-ка вдовий меч со стены, – а сам пошел к каморке, где они ночевали со сторожем, и сорвал с нее дверь.

В этот храм дама Вдовьего Замка посвятила меч своего мужа, и он висел на стене среди самых дорогих приношений. Его сняли и подали Тевсьеру. Он взял его в руку и встал в воротах, загородясь сорванной дверью.

– Ты и вправду думаешь с ними биться? – спросили его. – Да разве ты умеешь?

Тевсьер сказал:

– Мне случалось быть на поле битвы и видеть, как бьются настоящие рыцари в самых жестоких сечах; думаю с Божьей помощью повторить, что запомнил.

26. Как Тевсьер оборонял храм

Тевсьер стоял там всю ночь, отражая людей, поднимавшихся к воротам; и так как они подходили по одному, ему нетрудно было удержаться на месте. Он рубил мечом, а иногда нагибался, выбирал камень побольше и швырял в тех, кто стеснился на тропе, и промахнуться было трудно. Многие спустились к подножию холма изувеченными, а многие не сошли туда вовсе. Он простоял там ночь и весь следующий день, а когда взглянул на дверь, которой прикрывался, увидел, что она густо утыкана стрелами, которые всю ее искрошили; тогда он крикнул сторожу, что теперь кто попало сможет заходить к ним в дом, так что вперед пускай ничего ценного не держит на виду. А на следующую ночь ратники Дороскала послали подводы за лестницами, свезенными к осаде Вдовьего Замка, и поднялись на холм с другой стороны, откуда Тевсьер их не ждал и где никого не поставили в карауле. Они так долго тянули с этим, оттого что им стыдно было из-за одного человека посылать за лестницами, но в конце концов так озлобились, что им стало не до стыда. Несколько человек накинулись на Тевсьера сзади, ударили по затылку и повалили ничком, а потом связали и потащили в ризницу. Какова бы ни была причина, что не убили его на месте, они о том скоро пожалеют.

27. Как Гермагор рассказал ему, зачем пришел в храм

Тевсьер от нечего делать уснул, так как устал за две ночи, а когда очнулся, то обнаружил себя связанного в ризнице, а рядом нескольких паломников и среди них – того человека, которого отбил у двух верзил возле гостиницы. Тевсьер окликнул его и сказал:

– А тебя как сюда занесло? Может, ты рассудил, что рядом со мной безопаснее? Если так, ты сильно промахнулся.

– Я тебя помню и благодарен за прошлое, – отвечал тот. – Зовут меня Гермагор, если хочешь знать, а пришел я сюда не ради тебя, а помолиться. Вышло дело так. Я пошел на службу к одному горожанину, человеку весьма богатому и набожному. Однажды он хватился куска тафты и принялся искать его в каком-то сундуке, а сундук вдруг заговори и скажи ему, что он не в том углу ищет: пусть поднимет стеганое одеяло и смотрит под ним. Мой хозяин так и сделал, и тафта нашлась, но его поразило, что сундук умеет говорить, да так рассудительно. Он спросил у сундука, отчего так вышло, и сундук рассказал ему, что прежде был священной липой в Белетисском лесу, к которой приходили за прорицаниями, а потом ее срубили и сделали его; оттого он сохранил способность к беседе с порядочными людьми. Он, надо сказать, и вправду липовый и по всем сторонам покрыт прекрасной и тонкой резьбой; там, например, изображено, как король Ферей выводит свою тетку из преисподней, а та упирается, и много других назидательных вещей; кроме того, он стоит на четырех лапах с когтями. Хозяин спросил, отчего же сундук раньше с ним не заговаривал – он ведь ему подарен на свадьбу, – а сундук сказал, что раньше в нем ничего не теряли, так что у него и повода не было; при этом он пожаловался на плесень в дальнем правом углу, которая его съедает, и хозяин обещал ее вывести. С того дня началась у них самая задушевная приязнь, и хозяин так к нему привязался, что у него, почитай, ближе друга и не было, и часто ходил с ним беседовать, а сундук много ему помогал хозяйственными советами. Что, однако, его смутило, так это предостережения о делах Венеры: сундук его всячески от них отговаривал, объявляя, что они погубят и жизнь его, и доброе имя, и состояние. Хозяин не знал, как поступить, ибо сундук завоевал его расположение, а с другой стороны, это уже дело слишком серьезное. Счел он за надобное спросить богиню Венеру, верно ли то, что сулит ему сундук, и как это толковать; но не зная, считаются ли такие вопросы одним из дел Венеры, от которых его предостерегают, или нет, он поберегся прийти сюда сам, а отправил меня, ибо, видя неименное мое усердие в его поручениях, оказывал мне доверенности не меньше, чем сундуку. Коротко сказать, я пришел спросить от его имени, как поступать, и, если бы тебе не вздумалось оборонять храм от посетителей, уже получил бы ответ и отнес его хозяину.

28. Как Тевсьер сошелся с врагами в храмовом дворе

Тевсьер принялся возиться и виться по полу, силясь распустить путы, которыми его стянули. Кто-то из запертых с ним вместе спросил, чего ради он коверкается, того гляди расшибется о скамью, Тевсьер же отвечал, что делает это по благочестию, ибо богиня, столь многих заставившая скидывать с себя исподнее, уж верно поможет ему с какой-то несчастной веревкой. Паломникам не по сердцу пришлись его шутки, а кроме того, они были злы на Тевсьера, ибо считали, что все их беды из-за него: не напади он на людей Дороскала, всего вернее, что те отпустили бы всех, кого застали в храме, подобру-поздорову, а теперь поди угадай, как с ними разделаются: их ведь схватили вместе с Тевсьером, так что на них на всех его вина. Тевсьер сказал, что ему горько это слышать и что он не встречал прежде людей, которые так легко отдавали бы свои храмы: знал бы он, что старается ради таких сквернавцев, ни минуты не стал бы разбивать головы людям, которые ему ничего худого не сделали. Наконец ему с его упорством удалось ослабить и распустить веревки. Он поднялся на ноги, развязал Гермагора и велел ему развязать остальных, пригрозив им, что, если кто поднимет шум, дабы призвать стражу, он не пожалеет времени, вернется и раскроит тому голову; паломники ему поверили и лежали тихо. Тевсьер высадил дверь ризницы и северными вратами вышел во двор.

Дороскаловы ратники устроили в храмовом дворе кухню, затем что их пришло сюда много и им надобно было о себе позаботиться. Они только что сняли с вертела козью ногу. Тевсьер, ничего лучше не видя, обмотал руку какой-то тряпкой, ухватил козью ногу и пошел ею махать налево и направо. Дороскаловы люди кинулись на него кто с чем был, затем что пора была предутренняя и иные еще дремали вповалку, а биться никто не готовился, Тевсьер же многих, кто на него совался, зашиб и обжег. Противники его обозлились и шли уже на него кучей, обнажив мечи, а он озирался и не видел случая к бегству.

Тем временем Гермагор, вышед из храма и видя, какая свалка там творится, хотел было незаметно выскользнуть, но ворота были заложены засовами, и при них стояли два ратника. Гермагор крикнул Тевсьеру, что, если хочет отсюда уйти, пусть доберется вон до того большого котла: они приставят его к ограде и перелезут. Ратники услышали его и обернулись. Он схватил копье, прислоненное к стене, и побежал с ним по двору, и вид у него был такой, что воины, которые пустились было за ним, оставили эту затею, ибо одолеть его было бы позором. Тевсьер же, делать нечего, принялся пробиваться к котлу. От козьей ноги уже не много осталось под вражескими мечами, так что ему больше приходилось уворачиваться. Те двое, что стояли у ворот, не могли утерпеть, бросили свое место и пустились вслед сотоварищам на Тевсьера. Гермагор, недалеко отбежавший, украдкой подобрался к воротам, отвалил засов и крикнул Тевсьеру, чтобы бросал котел, бежал сюда. Тевсьер ему отвечал, что теперь уж доберется до котла ради своей чести. Люди, видя редкостное его упрямство, расступились, а он доступил до котла, вымазал ладонь в саже и пустился к воротам, прихватив от котла крышку: от многих ударов она его уберегла. Тем, кто хотел за ним гнаться, товарищи их закричали с бранью, что не для того их сюда отрядили и что надобно им удерживать холм, а не гоняться за одним полоумным; крепко же тут держатся благочестия, если у них такие бешеные из храмов вылетают, как шершни из трубы.

29. Как люди из города глядели на битву Тевсьера

Случилось так, что кит, на котором совершались все упомянутые вещи и многие иные, играл в море, как ему вздумается, и на ту пору вошел в тесный пролив, на берегу которого стоял высокий город, весьма богатый и красивый, со множеством дворцов и башен; на его верху была большая площадь, где рыцари и высокие особы развлекались тавлеями, шахматами и другими приятными играми; в тот час на этой площади обретались во множестве знатные люди города с их конями, ястребами и соколами, борзыми и выжлецами. И когда кит проходил мимо сказанного города, все, кто был на площади, взглянули в его сторону, свистнули о нем и исполнились великого изумления; они оставили свои игры, кто выигрывал и кто проигрывал, и забыли о соколах, но только смотрели, как Тевсьер посреди храмового двора бьется что есть силы с людьми Дороскала, а те зовут своих товарищей на подмогу. Правду сказать, это было редкое зрелище, так что никто из бывших на площади ни за что не согласился бы глядеть в другую сторону.

30. Как дама из города смотрела на Тевсьера и как судила о его поступке

В том городе была дама, благородная и веселая, у которой был возлюбленный, добрый рыцарь, искусный в ратном деле и собой пригожий; она дарила ему всяческую усладу, и они жили в неутолимом наслаждении друг другом. Случилось так, что влюбился в нее без памяти молодой рыцарь, всеми любимый и привечаемый за любезность, щедрость и прямодушие. Он сложил в честь этой дамы множество прекраснейших песен, восхваляя и ее достоинство, и свою к ней любовь; долго он приступался к ней с мольбами, она же со всей учтивостью оборонялась от его домогательств, отчего он приходил в великую печаль и уныние, удаляясь бесед с достойными людьми и проводя безотрадные дни в одиночестве. Она же, слыша о том, весьма его жалела, и от этой жалости мало-помалу поселилось в ней сомнение, верно ли она поступает, удерживая при себе одного и так сурово обходясь с другим. В ее сердце желание и справедливость ежедневно вели жестокую тяжбу, ибо она была сведуща в законах любовных притязаний. Желание говорило, что этот рыцарь так собою хорош и славен, что всякая достойная дама охотно даровала бы ему свою любовь со всеми усладами, какие изобретены матерью Купидонов, а кроме того, истинная любовь, которой давал он столько свидетельств, так возвысит его и украсит, что его добродетели просияют до небес, стоит лишь поощрить его усердие и ободрить его смирение. Справедливость на то отвечала, что ничем не провинился перед нею ее возлюбленный, чтобы дать ему отставку: напротив, он в любви ведет себя так безукоризненно, что любая дама пожелала бы себе такого друга, ибо вернее его, и нежнее, и учтивее никого не сыскать, она и сама это охотно признает; а если она отвергнет его, попраны будут все законы любви, уничтожены все надежды на воздаяние. Коротко сказать, дама слушала их спор, соглашаясь с тем, кто говорил в эту минуту, и равно ненавидя обоих, ибо они без меры ее тяготили.

Однажды они с рыцарем лежали в постели в ее башне, и приближалось утро, когда им надобно было разлучиться; и вышло так, что рыцарь подошел к окну, а в это время кит проходил проливом мимо города, и было прекрасно видно и его самого, и все, что на нем. Рыцарь наполнился великого удивления и сказал даме, чтобы не мешкая подошла к окну, ибо он и хотел бы это ей описать, да не может; она немедля подошла, и они, глядя вместе, увидели и храм Венеры, и то, как на храмовом дворе Тевсьер бьется что есть мочи с врагами, побивая их козьей ногой, валя наземь и нанося им великий урон; подлинно, это было зрелище, которого досадно лишиться. А когда кит ушел и сокрылся из очей, дама спросила рыцаря, что это такое, по его мнению, они видели.

Рыцарь рассмеялся и сказал:

– Что за ярость, в какую кучу сжались бойцы и как пыль над ними столбом крутится! Думаю, мы припозднились, нам уже не увидеть битвы творогом и печеными яйцами. Вино – великий полководец, когда завладевает такими людьми: что похватали со стола, за которым желали друг другу здоровья, то и оружие.

Дама же отвечала в досаде:

– Пусть мне простится, что я не смыслю в ратном деле, но думаю, что там была ничуть не ссора пьяных ремесленников. Когда человек не выбирает себе оружия, его доблесть проявляется в том, какое употребление он дает средствам, поданным ему фортуной. Вы видели, как наседал этот человек, бившийся против многих, как уклонялся и уходил из-под удара, и хотя горел яростью, без которой нечего делать в битве, однако внимательно следил, чтобы никто не обошел его со спины, где не было у него никакой защиты? Вся эта куча людей не могла его оттеснить, но он шел, куда ему вздумалось, и был среди них как масло в бурном море. И он творил все это не для того, чтобы вечером, когда все соберутся и начнут обсуждать прошедший день, его признали лучшим бойцом, ибо ведать не ведал, что на него смотрят. Я уверена, если бы мы узнали, кто он таков, оказалось бы, что это один из славнейших рыцарей нашего времени, а если нет, то достоин таким слыть.

С этого дня она стала охладевать к своему возлюбленному, ибо поняла, что он не способен дать увиденному благородное толкование, и обратила помыслы к молодому рыцарю, которым доныне несправедливо пренебрегала. Она сочинила ему письмо с самой приятной вестью, какую он мог помыслить, и отправила с гонцом. Гонец застал его в обыкновенном одиночестве и задумчивости, а когда рыцарь узнал, кем послано ему письмо, и прочел его, то одарил гонца сверх меры и тут же сменил темное свое платье на праздничное. С того дня он сделался ее рыцарем и служителем, дама же отвечала его верности своей верностью, и их желания всегда шли вместе, а для него безнадежное ожидание сменилось самым сладостным утешением, какое только может быть.

31. Как дама Вдовьего Замка вела переговоры с Дороскалом

Между тем дама Вдовьего Замка, видя, с каким упорством и предприимчивостью Дороскал ведет осаду и что он, по всему судя, прочно здесь обосновался и не беспокоится о других делах, подумала, не слишком ли заносчиво она себя вела, и пожалела о том, как отвечала его посланцам; кроме того, ей привиделся дурной сон, который заставил ее переменить решение. Поэтому, хотя советники говорили ей по-прежнему, что надобно подождать, затем что замок снабжен всем потребным и выдержит две такие осады, она отправила посланцев к Дороскалу сведать, как он на них посмотрит и в каких он мыслях. Дороскал принял их весьма любезно, провел по всему лагерю и показал, где у него камнеметы и сколько людей занято в ежедневных работах, а потом отвел к своей палатке. Они увидели против ее полога недавно посаженное деревцо, Дороскал же сказал, что захотелось ему яблочка, так велел посадить яблоню с намерением, на сем месте стоя, дождаться ее плодов. Потом он спросил, с чем они к нему пришли. Люди из замка рассказали ему свое посольство, ни в чем не погрешив и ничего не убавив, и объявили, что дама послала их и что она желает знать, чего Дороскал от нее хочет и на каких условиях согласится уйти из ее земли. Дороскал отвечал, что не требует ничего сверх того, что требовал прежде, но чтобы их госпожа являла ему покорность, какая принадлежит ему по праву, и ее кони были там, где будут его кони; если он это увидит, между ним и их госпожой восстановится любовное согласие, если же нет, он гордыню ее смирит войною, хотя и против своего желания. С тем послы вернулись. Дама послала их снова, дабы уговорились с Дороскалом, что встретятся на пустоши, она с дюжиной своих рыцарей и он с дюжиной своих. Они съехались, и Дороскал приветствовал ее с отменной учтивостью, а она отвечала ему соразмерной приветливостью; там было много бесед, и дама признала, что держит свои земли от Дороскала, и пригласила его войти с нею в замок, а он принял приглашение; и она обещала, что в его поход отправит сто рыцарей с оруженосцами, снабдив их всем потребным на месяц. Дороскал же хотел еще от нее подарка, и дама обещала ему отдать нечто такое, что паче всего прочего украшает ей и пиры, и ловитвы, и храмовые службы, так что она в иных обстоятельствах ни за что бы с этим не рассталась; Дороскал думал, что это какая-нибудь драгоценность, подаренная ей мужем, но дама уклонилась открыть, о чем речь: пусть-де сам увидит.

32. Как огонь опустошил храм Венеры

Тевсьер же опрометью сбежал с холма и наткнулся на отряд пешцов, шедших из отдаленных мест на подмогу Вдовьему Замку: они не знали новостей и думали, что осада еще не снята. Видя Тевсьера, который был сильно изранен по груди и рукам, а плечо его разбито дубиной, они спросили, с кем он бьется, а тот отвечал, что Дороскаловы ратники заняли холм, но караулов не держат и во всем ведут себя как люди, ратного дела не смыслящие и ходящие в глупой беспечности, словно во сне, так что если теперь подняться к ним и ударить, то легко выбить их оттуда, не успеют опомниться; а если они очистят храм от неприятеля, то хозяйка замка уж верно их отблагодарит. Пешцы пустились вверх и вошли во двор, не встретив препятствий. Дороскаловы люди поздно встревожились, когда увидели чужие вымпелы у себя во дворе: вошедшие во двор их теснили, и им пришлось отступить к дверям храма. Нападавшие вогнали их внутрь, и учинилась битва в самом храме; а как многие по утренним сумеркам вошли туда с факелами, то от нечаянного огня занялись скамьи и деревянная утварь, стоявшая вдоль стен, потому что бившимся некогда было унимать огонь. Из-за этого росписи, бывшие на стенах и столпах, иные выгорели, а иные закоптились так, что ничего было не разобрать. И вышло так, что, когда дама Вдовьего Замка уже заключила с Дороскалом мир, не столь сильно ее стеснивший, как она боялась, пришли возвестить ей, что Венерин храм выгорел самым плачевным образом и лишился всей своей красы и славы. Дама тотчас отправилась туда. Тевсьер, сильно страдавший от ран, лежал в своей каморке, а сторож за ним ухаживал. Когда она пришла, Тевсьер поднялся, чтобы ей сопутствовать, она же велела одному из своих рыцарей его поддерживать. Они вошли во храм, и дама, увидев, что там было, исполнилась великой печали. Они прошли вдоль стены, а потом остановились у одного столпа, доверху покрытого сажей, и она коснулась его перстами.

– Оденель, – сказала она, – ты помнишь, что было здесь изображено?

– Конечно, госпожа моя, – отвечал тот, – здесь изображалась история Эврипила, короля Оркомена, как он сидит за столом у себя в замке, а жена ему прислуживает: это поистине прекрасная история, лучше многих, и изображена она была с отменным искусством и тонкостью.

– Милый Оденель, – сказала дама, – не мог бы ты мне ее рассказать?

Тевсьер отвечал, что он всегда к ее услугам, и начал так:

33. Тевсьер рассказывает о короле Эврипиле

Эврипил, король Оркомена, привел к Трое пятьдесят кораблей, прекрасно оснащенных и снаряженных. Это был человек отменной доблести, учтивый и мудрый. Когда война кончилась и греки хотели плыть домой, поднялся противный ветер и дул, не переменяясь, многие дни. Когда они увидели, что этой тяготе не будет конца, им взошло на мысль спросить богов, отчего такое наказание; решили отправить за оракулом Эврипила, ибо он человек многоопытный и справится с этим лучше всякого другого. Эврипил со своими людьми поехал к храму Аполлона в Тимбрейской роще, принес великие жертвы и спросил, отчего грекам не дают отплыть. Ответ ему был, что тело Приама по-прежнему лежит там, где его убили, а пока оно не будет погребено как следует, боги не дадут грекам поступать по их желанию. С этим ответом Эврипил пустился в обратный путь, но на дороге расковался у него конь, и он поворотил назад, к кузнице. Кузнец подковал ему коня, а пока Эврипил с ним расплачивался, сказал ему, что тот, кто в этих краях бывает вынужден повернуть с дороги обратно, обыкновенно снова идет к богу и спрашивает его во второй раз, ибо люди здесь думают, что бог что-то еще хочет им сказать. Эврипилу это показалось разумным: он вернулся в храм, снова принес жертвы и, когда пришла пора, сказал, что в прошлый раз спрашивал от имени греков, а теперь спрашивает от своего собственного: есть ли тут что-то, что ему, Эврипилу, надобно знать. Ответ был, что тому, кто погребет тело Приама подле его предков, в Тимбрейской роще, у Аполлонова храма, суждено долгое счастье и безмятежная власть. Эврипил пустился прочь от храма, погруженный в раздумья, не зная, как благоразумно распорядиться этим известием. Он мог бы, никому не говоря, сам погрести Приама, но, когда дело откроется, это навлекло бы на него неприязнь многих, в том числе владык более могущественных, чем он сам, а он не был уверен, что счастье, обещанное оракулом, превозможет деятельную ненависть греков. Посему положил он действовать иначе. Прибыв в греческий стан вечером, он сказал вышедшим ему навстречу, что объявит волю богов поутру на собрании, а сам тою же ночью, пойдя в шатер Агамемнона, открыл тому все услышанное. Агамемнон много его благодарил и обещал услуги его не забыть. Не проронив времени, он пошел к алтарю Юпитера, возле которого до сей поры лежал Приам. Жрец Юпитера сидел над его телом; сперва оплакал его, а потом отгонял от него мух и собак. Агамемнон заговорил с ним ласково, хвалил его верность, угодную вышним богам, и обещал погрести Приама со всею пышностью и честью, какая подобает великому государю; жрец отдал ему тело. Агамемнон снарядил крытую повозку, украсил ее серебром, и золотом, и багряными лентами и запряг парой караковых коней, сильных и статных, покрытых аксамитом и тафтой; тем, кому назначено было ее сопровождать, он велел дуть в свирели и бить в накры. Снарядил он также и простую телегу, уложенную соломой и запряженную худым коньком, которую вывели с крестьянского двора. В нее он велел положить Приама, укрыв его рогожей, а в разубранную повозку – какого-то троянца, которого никто не пришел забрать с поля. Агамемнон послал их к Тимбрейской роще разными дорогами. Между тем рыцари Эврипила, сошедшись ввечеру с людьми Фоаса, короля Толиаса, за беседою проговорились, какие распоряжения их господин привез из храма. О том немедля донесли Фоасу. Догадавшись, что кто-нибудь да пустился уже хоронить Приама, он выслал сильный отряд по большой дороге, наказав им, если подтвердятся его предположения, отбить мертвое тело и сею же ночью погрести у Тимбрейского Аполлона со всем почетом. Его посланцы, нагнав разубранную повозку, еще издалека принялись кричать, чтоб остановились. Те, кто ее сопровождал, выстроились кругом и изготовились к бою. Фоасовы рыцари на них налетели, учинилась жестокая свалка. Между тем люди, сопровождавшие телегу с Приамом, остановились в какой-то деревне напоить коней. Неподалеку стояла телега с навозом, который приготовили вывезти на поле; воротясь к своему делу, в потемках перепутали они телегу и едва не увезли крестьянский навоз, но вовремя спохватились. Фоасовы люди наконец осилили, отогнали неприятеля и завладели повозкой. Покуда схватка их продолжалась, люди, довезшие Приама до Тимбрейской рощи, погребли его при свете факелов в гробнице, которую он сам себе при жизни приготовил. Агамемнон, чтобы выказать свою признательность, подарил Эврипилу многоценный ларец, полученный им при разделе троянской добычи. Ларец был украшен эмалью; изображалось на нем, как Дионис разделывается с кораблем: плющ заплетает уключины, на башнях бродят пьяные рыси, мачта гнется под лозами, гребцы скачут дельфинами по черным волнам. Этот ларец принадлежал троянскому храму Паллады: Кассандра, Приамова дочь, когда ее из храма выволакивали, прокляла ларец, пожелав безумия тому из греков, кто его первым откроет. Эврипил взял ларец и благодарил Агамемнона. Ветер переменился, и греки вышли в море беспреткновенно; бури, застигшие их в Эгейском море, миновали Эврипила; уже в виду родного берега, когда спутники его, хваля милость небес, обновляли старинные обеты, коли найдут все благополучно, он вспомнил о ларце, велел подать его и открыл. Тут же разум его покинул.

34. О том же

В эту минуту появился в храмовом дворе Дороскал со своими людьми: он прослышал, какое несчастье приключилось с храмом, и пришел утешить даму Вдовьего Замка и сказать, что, так как его люди были этому делу виною, он не пожалеет издержек, чтобы вернуть храму прежнюю его красоту. Дама нежно его благодарила и просила вместе с нею дослушать, что Оденель сказывает.

Тевсьер продолжал:

– Корабельщики были поражены воем, какого и от зверя в чащобе не слыхали. Опечаленные бедой, павшей на их господина, они сделали что могли, ибо и корабль их терпел от сильных ветров, уносящих их вопреки их намерению, и по палубе у них бродил обезумевший человек, которого они в прежние времена любили и чтили. Насилу они утихомирили Эврипила и посадили под крепкий надзор. Кое-как удалось им причалить, а когда сошли с корабля, Эврипил за суматохой выскользнул и бежал в прибрежный лес. Целый день они его искали с собаками и факелами, а потом, повеся голову, поехали в замок объявить жене Эврипила, что привезли его целым и невредимым с войны и потеряли на родной земле. Эврипил между тем водворился в непроходной глуши, куда поиски, отряжаемые его женой и родными, не добирались. Одежда на нем рвалась и тлела, волосы скрывали лицо, которое так было помрачено безумием, что его было не узнать. Он вселился в нору, брошенную зверьми, и ночью любовался там на свой ларец, то открывая его, то закрывая, а днем бродя всюду без цели. Иногда достигал он до своего замка и вмешивался в толпу нищих и помешанных, привлекаемых милосердием его жены: она кормила их и просила за нее молиться, а если встретят где человека, бывшего прежде владетелем этих краев, пусть приведут его сюда с собою. Однажды, гуляя по пустырям со своим ларцом в руках, он добрел до Юпитерова храма и лег в траве подле него. На ту пору пришел в храм крестьянин, ведший с собою поросенка, чтобы принести его в жертву, однако, на его беду, поросенок околел по дороге. Опечаленный крестьянин пришел с мертвым поросенком в охапке ко храмовым дверям и, приступившись к жрецу, спрашивал, можно ли сделать так, чтобы бог принял у него поросенка, который хоть и мертвый, однако нежностью своей и двум живым не уступит. Жрец ему отвечал, что околевшее за воротами в жертву не принимается, пусть ведет другого и не оскорбляет божьего величия убогими своими лукавствами. Крестьянин сказал, что это огорчительно не сказать как, а кабы поросенок это слышал, огорчился бы еще больше, ибо он при жизни составил завещание, что пусть-де принесут его жертвою Юпитеру, затем что ничего другого ему не хочется, а жрецам, которые его примут, пусть из его наследства будет выдано столько-то (тут он вытянул из мошны несколько серебряных монет). Жрец, видя такую беспримерную набожность, сказал, что, если у покойного было намерение, это, конечно, меняет дело: бог примет жертву его благосклонно, а крестьянин пусть молит, о чем хочет. Эврипил, наблюдавший из травы за этими торгами, при виде крестьянского успеха так рассмеялся, что разум к нему вернулся, хотя и не в целости. Он отдал жрецу ларец, сказавши, что ему пригодится, и ушел оттуда. Однако он не вовсе вспомнил, кто он такой, но наполнился уверенностью, что он еще при осаде замка, и покуда его не возьмет, не уйдет отсюда в бесславии. Он собрал ватагу полоумных, с которыми приходил просить подаяния, и во главе их явился к замковым вратам, возвещая, что пусть сдадутся на его милость, дабы не пришлось ему изнурять их войною. Стража на воротах узнала своего господина. Побежали доложить хозяйке; она спустилась к воротам и со слезами отворила мужу. Эврипил победно вошел в свой замок. Сбежавшимся жителям он сказал, что, как они ему сдались без боя, он их милует, а теперь пусть соберут обед для него и его людей, а хозяйка пусть им прислуживает. Полоумные сидели за его столом, а жена Эврипила разносила блюда. Эврипил обращался с ней любезно, она же не знала, как себя повести, чтобы видом своего горя не возмутить в нем прежнего неистовства. Когда он спросил, отчего ей самой приходится заботиться о замке, она отвечала, что муж ее почитай что умер и, хотя она еще надеется его увидеть, ее родные и друзья что ни день говорят ей, чтобы бросила надежды. Эврипил спросил, был ли он достойным рыцарем, а жена отвечала, что лучше его не было рыцаря на свете, милость среталась в нем с верностью, рассудительность лобызалась с мужеством и не было между знавшими его человека, который бы его не любил, а для нее все радости с ним погребены. Эврипил на то отвечал, что, коли он умер, надобно его похоронить, как он заслуживает. Со своими помешанными он вышел в сад и вырыл могилу у корней миндаля. Один из помешанных сказал, что доводилось ему слышать, что с благородными людьми кладут в могилу вещи, с которыми им жалко было бы расстаться, так надобно что-нибудь туда бросить. Эврипил спросил жену, цело ли знамя ее мужа. Она велела принести, и знамя бросили в яму. Один помешанный подобрал в саду дохлую белку и подбежал было с нею к могиле, но другой его оттолкнул, сказавши, что тут-де ему не рагу, чтобы кидать в него все, что сыщешь в доме; тот обиделся, ибо хотел честно участвовать в погребении, они сцепились на краю ямы, и мало недоставало, чтобы ввалились туда сами. Эврипил велел принести меч умершего, а потом оборотился к жене и спросил, что у ней есть среди ее украшений самого дорогого, чтобы пожертвовать мужу; она велела принести из такой-то шкатулки ожерелье, а с ним и подушку с супружеского ложа; поцеловала подушку, сказав, что больше не с кем ей будет беседовать, и бросила в могилу. Полоумные принялись шуметь, пусть приведут коня. Привели Эврипилова любимого коня: это был кастильский конь, сильный, статный и резвый, под алым шелком. Вся ватага стеснилась вокруг него, приговаривая, что вот-де жертва, лучше которой не найдешь, и занесли уже нож над его жилой, но тут Эврипил заградил коня, грозно крикнув, что лучше сам туда ляжет, чем позволит сделать с Дремуретом что дурное. Тут он опомнился и огляделся: увидел яму, полную его добром, и жену над нею; вспомнил, кто он таков, и подошел к жене со слезами, покуда сотоварищи его ссорились, кому держать речь над могилой.

35. Как дама Вдовьего Замка отправила Тевсьера в поход с Дороскалом

Когда Тевсьер закончил повесть, дама заплакала и сказала:

– Милый Оденель, вы обыкновенно рассказываете о печальных вещах, но это, не знаю почему, утешительно слушать.

Тевсьер же сказал, что теперь надеется, что она его отпустит, ибо для него больше нет службы. Она отвечала, пусть сослужит последнюю: она отправляет его в поход с Дороскалом, и, когда Дороскал его отпустит, пусть идет, куда ему вздумается; если же захочет вернуться к ней в замок, пусть знает, что она будет рада его видеть. Тут оборотилась она к Дороскалу и сказала, что препоручает ему этого рыцаря по имени Оденель, который больше всего украшал для нее и пиры, и охоты, ибо в рассказах его такая дивная сила, что он способен наполнить слушателя радостью и наслать на него приятную печаль по своему усмотрению; и она клялась, что подразумевала именно это, когда обещала ему подарок. Дороскал рассмеялся с досадой и принял рыцаря. Дама же просила позаботиться о его исцелении, ибо он сильно изранен у нее на службе; и Дороскал тут же послал за врачом. Его врач был человек отменно искусный, из далеких восточных областей; он изготовил снадобье из полыни, которой поросли окрестности Вавилона, дал испить его Тевсьеру, и раны его скоро закрылись. Тевсьер много благодарил за заботу и просил дать ему коня, если они куда-то собираются; и Дороскал распорядился о коне.

36. О том, чего ради Дороскал отправлялся в поход

Скажем теперь о его походе. Там, где китовая спина понижалась и переходила в хвост, были широкие поля, которые заливало, когда кит немного опускал хвост или загибал на сторону. Оттого в тех краях было много болот, где водились во множестве белые цапли, нырки и водяные курочки и жили большие звери, каких нигде не было: спереди они были как кабаны и олени, а сзади дельфиний хвост; назывались они триллириями. Обыкновенно они лежали у себя в камышах, и только тот, кто забирался туда ради птичьей ловитвы, на них наезжал, но, когда вода разливалась, подплывали к самым деревням и потравливали хлеба и пожни, а когда набредали на них люди, иного ранили клыком, а иного убивали, и урон от них был великий. В том году вода стояла большая, и триллирии резали уже собак по краям деревень; люди из дому боялись выйти. Дороскал собрал всех, кого мог, с намерением избавить те края от бедствия. Он велел взять сети, и собак, и рогатины и молил богов исполнить его желание, ибо такой славы ему нигде более не найти; он много дарил храмам и усердствовал в благочестии. У него был племянник, который не хотел с ним ехать. Дороскал послал сказать ему, пусть поутру прогуляется до ближайшей мельницы, какая у него есть, а потом скажет, долго ли гулял. Племянник отвечал, что двух часов достало, и спрашивал, на что Дороскалу это знать. Дороскал отвечал ему, что, если он не будет ездить на разные высокие затеи, куда его зовут, а станет сидеть сиднем у себя в замке, никто не будет о нем знать дальше его мельницы. Племянник поспешил приехать. К Дороскалу собралось много людей, привлеченных кто его красноречием, кто любезностью, кто боязнью его разгневать.

37. О беседах, какие Тевсьер вел с Гермагором

Гермагор же увязался за Тевсьером, говоря, что ему до смерти любопытно знать, что с ним будет дальше, хотя тот бранил его и прогонял; Гермагор выпросил себе коня у одного сержанта, обещав ему открыть слова, какие надо произносить, чтобы тебя не ранили в бою. И вот они едут за Дороскаловыми людьми, и Гермагор говорит, что Тевсьеру не следует пренебрегать его помощью, мало ли в чем она понадобится:

– Ведь это я посоветовал тебе приставить котел к стене: хороший был замысел, хоть и не исполнился.

– Дурак я был, что тебя послушал, – говорит Тевсьер. – Если бы мы спрыгнули со стены, катились бы по холму до самого низа и сломали себе шеи. Будь у меня время подумать, я бы взял в толк, что не стоит этого делать.

– Стало быть, мой замысел стал только лучше оттого, что не сбылся, – отвечает Гермагор, – редко удается такое.

За такими беседами они въезжают в большой лес; было уже к вечеру, но Дороскал рассчитывал выбраться из леса до темноты.

38. Как Дороскал услышал колокол и пустился на его звон

И вот едут они по лесу, и вдруг опускается на них такой туман, что дальше вытянутой руки не увидишь. Дороскал только слышит фырканье коней и кричит своим людям, чтобы не двигались с места, иначе они друг друга потеряют; надобно немного подождать, и явится какое-нибудь указание, куда им ехать. Все стоят, где застиг их туман, и в скором времени доносится до них какой-то звук: они прислушиваются и удостоверяются, что это колокол. Дороскал, возвысив голос, велит всем ехать в ту сторону, где звонят: там, верно, какой-нибудь храм, а в нем вечерняя служба. Его рыцари осторожно пускаются на звон, и вот туман редеет, они различают друг друга и наконец выбираются из лесу.

В то время проходил по морю торговый корабль. В тех местах было такое обилие китов, что они ходили стадами, оттого на каждом корабле был повешен колокол на корме и на носу: звон их отпугивает и они избегают приближаться. Корабельщикам показалось в потемках, что невдалеке какие-то скалы, отчего они пришли в немалое удивление, ибо знали, что никакой земли здесь нет. Когда же приблизились, уразумели, что идет на них кит, и наполнились таким ужасом, какого никогда не знавали. И как они ни пытались повернуть и уйти, ветер им не давал, но они шли прямиком на кита, а кит на них. Мало недоставало, чтобы их корабль сокрушился о его медные ребра или все они угодили ему в пасть неисходно. Кормчий сказал, что это, верно, Бог наслал на них за грехи, так пусть каждый немедля без утайки исповедает, что совершил, ибо, если эта пагуба пришла на одного, лучше его ввергнуть в море, нежели умирать всем. Тогда они наперебой принялись говорить: «Я сделал то-то», «А я то-то» – а потом поглядели друг на друга и поняли, что ради любого из них можно истребить их всех и никто не сочтет это несправедливым; от этого они впали в такое отчаяние, что стали словно безумные, а один побежал и принялся звонить в носовой колокол; этот звон и услышали Дороскаловы люди. Но кормчий сказал, что еще не поздно им сделать так, чтобы Бог пожалел о зле, которое на них воздвигнул: пусть каждый немедля возопит прилежно к небесам и клянется исполнить то и то и такими-то делами отвести от себя гнев небесный, и если Бог им поверит, то, может, еще и отведет это бедствие с их пути. Корабельщики разом повалились на колени и клялись исполнить самое лучшее, что пришло им на мысль, а того, который, из ума выйдя, все еще звонил, отодрали от колокола, швырнули на палубу и велели обещать то же, что и все обещают, да так, чтоб не только Бог, а они сами ему поверили, затем что Бог его не знает, а они знают. В сию самую минуту кит своротил с их пути, а они, еще плача, глядели, как проходит он мимо. Из-за этого некоторые сочли, что кит ушел по случайности, а не потому, что Бог их услышал. Потом, когда представился случай, одни исполнили то, что обещали, иные же не исполнили.

39. Дороскал и его люди наблюдают тяжбу о меже

И вот выезжают они из леса и видят впереди деревню, всю затопленную, а перед ней на холме сидят два крестьянина и показывают куда-то пальцем. Дороскалу любопытно сделалось, чем они заняты, и он послал к ним рыцаря. Тот перебрел с холма на холм по мелкой воде и дошел до крестьян. Он приветствует их и спрашивает, куда они глядят так пристально.

– У нас тут, к примеру сказать, зрелище, – говорит один крестьянин, – и оно таково, что на всех его не хватит, а у вас, верно, найдется и получше.

С тем рыцарь ушел и объявил обо всем Дороскалу.

– Хотел бы я знать, каковы в здешних краях зрелища, – говорит Дороскал и отряжает к ним другого рыцаря, наказав ему вести себя любезно и без ответа не возвращаться.

Рыцарь с трудом перебирается между холмами, ибо воды уже прибавилось, приветствует крестьян и спрашивает, что у них за зрелище – из тех, что бывают каждую неделю, или из тех, которые не всякий год увидишь.

– Уж верно не кротовьи бои, – говорит крестьянин, – стали бы мы тут сидеть, побросав все заботы, если бы не было дело стоящее. Мы побились об заклад, кто возьмет верх, и ждем не поводя глазом, ибо игры вот-вот почнутся.

Рыцарь, выбравшись обратно к Дороскалу, доносит ему, что слышал.

– Так, значит, у них тут состязания! – восклицает Дороскал. – Я буду не я, если проеду мимо состязаний, не вызнав, достойные ли люди в них участвуют и к моей ли чести будет, если я тоже попытаю счастья. Поедем-ка и спросим.

Он со своими рыцарями переходит поток меж холмами; они долго усильствовали, и одного даже унесло со стремниной. Наконец они выбрались на холм и подъехали к крестьянам.

– Любезные селяне, – говорит Дороскал, – мира вам и благоденствия; я слышал, у вас нынче учиняются игры, так хочу узнать заподлинно, такая ли это вещь, что ее грех пропустить, или мы с сотоварищами зря трудились, переезжая ради этого реку.

Крестьянин оборачивается к нему и говорит:

– Смотрите вон туда, налево от овина, и в скором времени сами увидите, достойное это дело или какое. Мы с соседом заспорили о меже, сами не умели поладить, так поставили на старуху и смотрим: я говорю, что она сдюжит против топорков, а он – что дыхания у нее не осталось никакого и на этот раз никак ей не вытянуть. Если выйдет по-моему, межа останется там, где я говорю, а если нет, будет по его – так уж между нами условлено.

Дороскал смотрит, куда указано, и видит хижину, вокруг которой плещется вода, а из воды там и сям показывается то хвост, то хребтина колесом. Он обращается к своим спутникам и говорит:

– Я думаю, господа, что под топорками эти милые люди разумеют триллириев: вон они пускают фонтаны вокруг распряженной телеги, два или три. А как вы думаете, что они называют старухой?

Между тем один рыцарь приглядывается и видит, как в хижине отворяется дверь и оттуда выглядывает женщина преклонных лет в черном платке: она озирается, далеко ли звери, а они хрюкают и играют в пенистых волнах.

– Любезный сир, – говорит тогда рыцарь, – думаю, что под старухой они разумеют старуху.

Тут старуха, собравшись с духом, выскакивает из дверей и с камня на камень прыгает среди воды к сараю, возле которого свален хворост; хватает вязанку и мигом назад. Триллирии ее приметили и давай за ней. Вот она бежит, стиснув свой хворост в охапке, а триллирии плывут по обеим сторонам, и то один, то другой вздевает рыло, норовя поддеть клыком старухину ногу. Но старуха только скакнет повыше и наддаст ходу, а крестьяне тычут друг друга кулаком в бок и приговаривают, что счастлива же эта старинная кочерга увертываться, не то что ее сестра, дай ей Бог здоровья.

– Могу ли я узнать, – спрашивает Дороскал, – что вышло с ее сестрой?

Крестьяне ему отвечают, что третьего дня топорки распороли ей ляжку, так что она теперь лежит в постели и жалуется, а другая сестра, вот эта, ходит за хворостом не в свой черед.

Тем временем старуха благополучно вкатилась в двери, лишь растеряв на скаку две-три хворостины, а триллирии пофыркали у ней под окном и поплыли прочь. Крестьянин, подождав минуту, не будет ли еще чего, говорит соседу, что, стало быть, меже оставаться, где она есть, и тот с досадой соглашается. Дороскал спрашивает, как взошло им на мысль решать споры таким превосходным способом.

– Нужда, – отвечает ему крестьянин, – чему хочешь научит, так мы подумали, что если Бог наслал на нас эту напасть, то сделал это по справедливости, а если так, то мы можем использовать их для справедливости, когда она нам занадобится, иначе какой в них прок.

Дороскал, слыша такое, похваляет эту прекрасную мысль, говоря, что она достойна самых славных мудрецов, какие есть в свете, а потом спрашивает, где же та межа, ради которой они нынче состязались.

– Вон там, – отвечает крестьянин, указывая пальцем куда-то в самую середину воды, которая перед ними плещется.

Дороскал поглядел туда немного, а потом распростился с крестьянами, сказав, что при случае еще приедет поучиться у них мудрости, если они ему в том не откажут.

40. Как был убит триллирий и о предсказании Феликса

Тут вернулся рыцарь, которого утащило водой при переправе. Он объявил Дороскалу, что там, где он выбрался на берег, крестьяне обступили старого триллирия, который засел на мелководье и не может уплыть, и суют в него вилами и дрекольем, так не лучше ли отнять у них забаву. Дороскал велел всем скакать туда, а собак пустить вперед.

Был человек по имени Феликс, владетель Замка Скалы, прекрасного и крепкого; это был человек преклонного возраста, весьма мудрый, наученный чернокнижию и сведущий в астрономии и магических хитростях; не было равного ему. Он не хотел ехать с Дороскалом, но жена его убедила, сказав, что слава его ветшает и что юноши будут обвинять его в малодушии. Тогда он собрался в путь, а когда выезжал со двора, отдал такие распоряжения, будто не рассчитывал вернуться. Он поглядел на триллирия, осаждаемого собаками, и сказал, что первый, кто его ударит, не переживет этого дня, но умрет еще до заката. И так как он не скрывал своих слов, но произнес их во всеуслышание, у многих рыцарей и башелье похолодела кровь в жилах, и в этот миг им милее стало возвращение в родной дом, чем слава, купленная так дорого. Дороскалу весьма досадно было, что Феликс не постеснялся это сказать. Триллирий был в озерце, он терся боком об иву, когда крестьяне его застали. Собаки наскакивали на него; он ухватил одну в пасть, помотал и отбросил прочь. Молодой рыцарь по имени Эхион метнул в него дрот, но прокинул, и дрот ушел в камыши. Вслед за ним другой и третий так же промахнулись, а триллирий распорол брюхо еще одной собаке. Феликс, видя это, рассмеялся и сказал:

– В мое время люди считали, что лучше не давать смерти подумать, что ты ее избегаешь. Видимо, они все умерли, ничему не научив своих детей. Придется старикам показывать, как следует себя вести.

Он наехал на триллирия и ударил его по горбу копьем, так что оно сломалось. Триллирий ударил его коня в брюхо; конь упал, а Феликс поднялся и отскочил без вреда. Тогда молодые рыцари, ободрясь, въехали в воду и напустились на зверя. Он заревел и ушел в камыши. Рыцарь по имени Аркад сказал: «Сейчас рана заставит его вернуться. Он выйдет, я его встречу, ударю копьем и убью». Ему сказали, чтобы не делал этого, ибо старый секач подденет его лошадь и убьет. Пока они вели этот разговор, триллирий пустился из одних зарослей в другие. Аркад встретил его и ударил копьем, а триллирий залез под брюхо его лошади, ударил и свалил вместе со всадником. Аркад не успел подняться, как триллирий ударил его, лежащего в воде: Аркад выползал на берег, придерживая живот, чтобы внутренности не вывалились. Триллирий ушел в заросль черной асфодели; рыцарь Пелагон преследовал его, тот оборотился и раскроил ему ляжку.

– Он как сарацин, – сказал Пелагон, выезжая из воды, – когда убегает, опаснее, чем когда нападает.

Старый рыцарь по имени Лукан спешился, подступил к триллирию сбоку и ударил его рогатиной. Триллирий силился сломать ратовище, а Лукан не отступал и лишь наваливался на рогатину. Когда триллирий начал слабеть, Лукан крикнул своему стремянному, чтобы подобрался перерезать триллирию жилу на шее: «Да не оплошай, ибо этот зверь опаснее всякого льва». Впятером насилу выволокли его из воды; все подъезжали взглянуть и говорили, что не видано такого огромного; а рыцарь Аркад умер на другой день, и о нем много горевали.

41. Как Дороскал отправляет добычу к себе в замок и о смерти Феликса

Был рыцарь по имени Мадор, человек достойный, учтивый и благоразумный; Дороскал любил его больше прочих и часто пользовался его советами. Когда триллирия взвалили на подводу, Дороскал дал Мадору несколько человек под начало и велел отвезти триллирия в Замок Плавника и передать кастеляну, пусть прикажет снять с него кожу и набить соломой, да пусть покажут дамам, какие будут в замке, сколь великого зверя добыли они при начале своей ловитвы и на какие добрые успехи еще надеются. Мадор отвечал, что все сделает наилучшим образом, и немедля пустился в путь.

Между тем господин Феликс отдалился от людей и скакал вдоль берега. Дороскал поехал вслед ему, желая с ним побеседовать, как вдруг конь споткнулся, и Феликс свалился наземь. Когда подбежали на помощь, нашли его мертвым. Падение ему не повредило, так что непонятно было, отчего он умер; поэтому одни говорили, что тут скрытая рана, а другие – что он умер бы в этот день, даже если бы не покидал своего дома.

42. Как Дороскал назначил награду за мух

После этого Дороскал стал лагерем, дожидаясь, когда приедут к нему некоторые могущественные сеньоры с того китового бока, «ибо я не хочу начинать ловитву, пока Пелон и Тарквин не будут здесь и не увидят ее собственными глазами». Случилось так, что, пока он стоял там, на его лагерь опустилась туча мух столь огромная, что никто из его людей не мог съесть ничего, не глотая их, и зачался от этого в лагере мор, которым умерли многие. Одни говорили, что эти мухи слетелись сюда из мест, залитых водой, а другие – что это земля их плодит, и многие советовали перейти на место повыше, где ветер принесет им облегчение; Дороскал же не хотел уходить. Тогда его врач, о котором мы говорили и который был человеком несравненной мудрости, пришел к Дороскалу и сказал ему, что люди гибнут хуже сена и что того гляди поднимется возмущение, с которым ему будет не справиться, Дороскал же отвечал, что, если у него есть добрый совет, пусть объявит и не утаит. Тогда врач сказал, пусть велит разгласить в войске, что каждому, кто принесет гарнец мух, дадут за него два турских ливра серебром. Дороскал так и сделал. Простой люд доходил из-за этих мух до человекоубийства, а иные ездили за ними по соседним деревням, где никто их не промышлял, и несли мух к назначенному месту в огромном количестве, так что заполнили ими старый амбар, стоявший там с давнего времени. Наконец Дороскал сказал, что кошелек его тощает, ибо он, выходя в путь, не рассчитывал закупать мух в таком множестве, что ему станет их на десять лет, если он ничего, кроме них, есть не будет; придется ему закладывать свои драгоценности и посуду. Врач сказал ему, что это не беда: пусть вместо денег выдает покамест людям лоскутья кожи с оттиснутой на них метой «выдано за гарнец мух» или «за три гарнца», а впоследствии эти лоскутья с оттиском будут принимаемы к оплате его казначеем как долговое обязательство. Дороскал последовал сему совету. Люди, получавшие эти оттиски, расплачивались ими, когда покупали что-нибудь в окрестных деревнях, ибо все были твердо уверены, что граф расплатится. Долго еще в тех краях эти оттиски ходили вместо денег, а некоторые их и подделывали, ибо на худое дело искусники всегда найдутся.

43. Годелес утешает его рассказами

Тогда Дороскал вспомнил о подарке, сделанном ему дамой Вдовьего Замка, и говорит:

– Где этот Оденель, которого мне подарили? Самое время ему прийти и утешить нас своими рассказами: пусть объяснит, почему человеку, стремящемуся к несравненным подвигам, даются препятствия не великие, соразмерные его замыслу, но такие, что отступить перед ними и одолеть их было бы одинаково смешно и позорно.

Был человек по имени Годелес, добрый рыцарь, но неудачливый и злополучный: он сватался к одной девице, а ее родители ему отказали, хотя он что угодно готов быть сделать, лишь бы им удовольствовать, а потом последовало много иных несчастий и горьких досад, в которых он не вполне сохранил разум и принялся говорить людям первое, что взойдет ему на мысль, отчего многие над ним смеялись и почитали дураком; но Дороскал находил несравненную отраду в любезном его простодушии и часто посылал за ним для беседы.

Слыша такие его речи, Годелес говорит:

– Неужели без этого Оденеля вам радости нет? С тех пор как ученость поселилась в наших краях, вы всегда найдете кого расспросить, стоит ли тратиться на мух, будет ли в этом выгода и какие тому есть примеры в истории, а сейчас, на ваше счастье, за таким человеком даже посылать не надобно.

– Вы, верно, о себе говорите, – отвечает Дороскал.

– За свои-то сведения я могу ручаться, – говорит Годелес, – если вам угодно послушать.

– Сделайте милость, – говорит Дороскал.

Тогда Годелес начинает так:

– Был у греков в прекрасном городе Коринфе один кузнец, который усердными трудами за несколько лет скопил горшок серебра и положил вернуться с этими деньгами к себе на родину. И вот однажды, проходя по площади, он сказал, что, несмотря на всех потаскух, которые в этом городе обретаются, он унесет отсюда целый горшок серебра; а это правда, что их там много. Его слова услышала одна честная женщина, стоявшая у своего окна, и послала сказать ему, что если он пожелает пробыть с нею один день того ради, чтобы выгнать мух, которые много ей докучают, то получит от нее золотую монету, и он по жадности своей согласился. Она же, раздевшись догола, улеглась на кровати и сказала кузнецу, чтобы занялся своим делом. Кузнец занялся, но все косился на нее и весьма распалился от вида прекрасного ее тела, так что из опасения не сделать бы какого безрассудства просил ее, чтобы позволила ему уйти, она же отвечала, пусть занимается тем, для чего зван, ибо уговор был оставаться ему тут до вечера. Не в силах больше терпеть, ибо был не каменный, он набрался смелости и сказал даме, что даст ей три турских ливра, если она согласится на его желание. Она же, слыша таковые речи, отвечает: «Ты, верно, думаешь, что торгуешься на площади с теми женщинами, что кормятся вашей неразборчивостью? За эти деньги я могу уступить тебе в аренду разве что мизинец на ноге, и то думаю, что продешевлю». Кузнец, до того распалившийся, что вокруг него мухи вспыхивали, принялся надбавлять цену, забираясь в свою кубышку все глубже, а женщина, потешаясь над ним, указывала на разные свои места, в которых ему проку не было, ибо он желал получить ее в целости; и впоследок до того дошел, что клятвенно посулил ей все, что у него есть, лишь бы мука его кончилась. Тогда женщина, делая вид, что сдается на его приступы, говорит: «Ну, Бог с тобою, твое упорство приятнее твоих денег; поди сюда, потрогай мои груди – стоят ли они того, что ты на них потратил». А надобно вам знать, что груди ее подлинно были прекрасны, небольшие и округлые, а сосцы на них – словно розы, выросшие в снегу. Кузнец так и пустился на нее, простирая пясти, но как горсть его была полна наловленных мух, то мухи, почуяв волю, разлетелись во все стороны, а женщина рассмеялась и сказала: «Несчастный, из желания иметь то, что тебе не по средствам, ты упустил и то, что было у тебя в руках; а теперь уходи отсюда, ибо ты ничего тут не получишь, а моих мух оставь мне». С тем кузнец и ушел, повеся голову, но деньги свои сохранив, да еще и научившись тому, что если и был дотоле бережлив и благоразумен, то лишь оттого, что не той работой занимался.

Когда рассказ кончился, Дороскал молвил:

– Это прекрасная повесть, любезный Годелес, только вот что меня смущает: кузнец остался при своих деньгах, дама – при своих мухах, а потаскухи на площади – с теми, кому хватает ума им платить. Что же это за история, если в ее конце все стоит на тех же местах, что и в начале?

Годелес на это:

– Если вы моей воли спрашиваете, я бы, конечно, их всех не отпустил так просто: посадил бы муху прямо даме на бедро и заставил кузнеца догнать ее и прихлопнуть с размаху; тут такой звон бы пошел, что соседи повысовывались бы из окон и стали спрашивать, что нынче за праздник. Но я этой истории не хозяин.

– Разве не вы ее сочинили? – спрашивает Дороскал.

– Ни в коем случае, – отвечает Годелес, – так все и произошло в Коринфе, а я лишь рассказываю, как все было, ничего не упуская и не прибавляя; так следует поступать, когда разговариваешь с честными людьми, и тут уж ничего не поделаешь.

44. Как Мадор пришел на постоялый двор и о чем там говорили

Мадор остановился на ночь на постоялом дворе, велел поставить телегу во дворе, укрыв ее рогожей, и пошел побеседовать с постояльцами. Там было много людей, и каждого приходящего спрашивали, что он видал по дороге. Мадор отвечал, что ехал недолго и не видал ничего, о чем стоило бы говорить, но ему сказали, что, если охота ему скрывать, воля его, пусть ничего не рассказывает.

– Удивительное дело, – говорит Мадор, – в других краях за такие россказни гонят с насмешками, а у вас, похоже, принято обижаться, если ведешь себя с честными людьми по-честному.

Был там один мельник, он сказал Мадору, что другие края не чета здешним, а если здесь поживешь, так научишься всему верить.

– К примеру, у нас, если человек пилит сук, на котором сидит, валится дерево, а сук остается висеть.

– Как же он потом слезает? – спрашивает Мадор.

– Да уж как-нибудь, – говорит мельник. – Я же не говорю, что в наших краях все умные; я говорю только, что тут случаются такие вещи, что и умнеть особо некогда.

Мадор отвечает, что этому он готов поверить, но мельник не отстает и прибавляет, что вот, недалеко ходить, сам он вчера по случайности ткнул пальцем в мешок с зерном, так мешок прорвался и ударила из него белая струя: попробовал – молоко; послал за подойником, потом за другим, набежало молока на два подойника и еще на кувшин с отбитой ручкой, прекрасное молоко, он пил его нынче поутру. В доказательство он показал палец. Все его осмотрели и сказали, что это очень может быть; а молоко коровье или козье? Козье, отвечал мельник. Да, сказали все, это очень может быть.

Мадор спросил, давно ли у них так повелось и что тому виною, если они знают.

– Так вы не слыхали, каков хозяин здешнего замка? – говорит один крестьянин. – Верно, вы впервые в этих краях, иначе бы вам поневоле пришлось это сведать, ведь здешний хозяин, почтенные господа, самый крепкий и самый злой волшебник из всех, каких свет производил, и даже в тех краях, где все состоит из волшебников, он все равно бы верховодил, вот какова его сила и свирепство.

– Что же он делает? – спрашивает Мадор. – Заставляет змей лопаться, сводит луну с неба, выращивает груши в декабре, превращает людей в ослов? Или, чего доброго, допытывается у трупов о будущем?

– Насчет змей не могу сказать, – говорит крестьянин, – может, он и тешится этим у себя дома, а ослов у нас и так достаточно; что же до его злонравия, оно таково, что иногда он творит дурное без всякой выгоды, лишь бы не разучиться. А чтобы вы мне лучше поверили, я вам объявлю, что однажды он взъелся на моего соседа, хотя тот человек смирный и пальцем никого не ушибет, да и чем может крестьянин обидеть такого могучего сеньора; так вот, рассердился на него, ушел в свою соответственную комнату, подул там на пальцы, да и заставил моего соседа каждую ночь во сне переходить одно и то же поле, заросшее репьем и чертополохом, так что он за ночь так умается, что утром встать не может, к тому же однажды угодил ногой в кротовью нору, вывихнул ее и месяц потом ковылял по этому полю, как муха по патоке.

А однажды этот колдун пришел на рынок, поругался там с бабами, торговавшими чесноком, и вдруг присел и как пустит дым из ноздрей – мигом вся площадь залилась таким туманом, что одной рукой другую не встретишь. Мой приятель, который там был и обо всем мне рассказал как нельзя лучше, говорит, что увидел впереди себя, в нескольких шагах, человека, ведшего в поводу лошадь, и вот он видит, что эта лошадь по всем приметам его собственная, ну и давай вдогонку. Только как он за вором ни спешит, нагнать его не может. Ходил за ним до вечера, как он человек упорный, жалостный и своего на дороге не разбросает, а когда уже был, к примеру сказать, при последнем вздохе, нагнал вора и с размаху его по загривку – и тут же отвесили ему самому по шее, да так щедро, что он клюкнулся на землю, а как поднял голову, увидел, что он там же, где и был поутру, у прилавка с битой птицей, и лошадь его рядом. Это, значит, он за самим собой весь день ходил. Был там на ту пору еще один мой знакомец, он в этом тумане шагнул раз-другой, а когда туман разошелся, видит, что он посреди глухого леса, только совы воют; полдня выбирался, а в свою деревню попал только назавтра.

Или вот еще. Приходит этот колдун однажды к башмачнику, чтобы тот починил ему башмаки, а потом говорит, что-де на что тебе деньги, ты мне ноги обул, а я тебе за это свою голову отдам: вот, держи; и снимает голову. Башмачник весь осунулся, но голову не ведая зачем, а берет. И вот бредет он, бедная голова, по улице с корзинкой, а навстречу ему знакомая старушка. Голова завозилась в лукошке и говорит: разлюбезная старушка, сколь приятно вас видеть, как ваша поясница вас милует, и все по порядку, что говорят старушкам; та, конечно, разлакомилась в таких любезностях и, позабыв, куда ей, старой мухоловке, было надобно, давай вслед за башмачником, а голова не перестает из лукошка ее занимать всяческими учтивостями. Навстречу им мельник. Голова ему: почтенный мельник! не угодно ли узнать, как сделать то-то и то-то – и, словом сказать, обещает ему верные способы ко всяким вещам, за которые любой мельник отдаст все, что у него есть. Мельник, конечно, за ними. Попадается им какой-то башелье. Голова ему любезно кланяется и сулит рассказать, как добиться победы на любом ристалище, какую молитву читать, чтобы первым ударом не рассадили щит, как из одной плохой лошади за ночь сделать двух хороших и что-то еще про собак. Тот за ними. Башмачник думает пойти домой, чтобы там укрыться, но ноги сами его тянут, куда ему не хочется. Коротко сказать, изошел он полгорода и домой попал не прежде, чем собрал в свои сети всю рыбу, какая на него наплыла. И вот забирается он в свою каморку, а за ним натеснилось две дюжины человек и кричат, что-де будет из ног глухоту выгонять, пусть откроет им, что обещал. Башмачник, видя, что от этого роя некуда ему деться и что худо будет его бокам, если он немедля этих людей не удовольствует, говорит, что волшебная голова их всех собрала, так пусть с нее спрашивают, а он человек скудный, недостаточный, вчерашнего дня не помнит – и с этими словами открывает перед ними корзинку, а в той корзинке бурая мышь по кругу скачет. Но может, он бы еще и тогда уцелел – ибо многие слишком утомились за день, чтобы отделать его как следует, – если бы, слыша, как некоторые охрипли от долгого крика, не сказал по глупости, что от этого отменно помогают пшеничные отруби с укропом. Тут, конечно, и тем, кто не хотел, пришлось участвовать, ибо они уверились, что он над ними издевается.

Так сказал крестьянин, а мельник прибавляет:

– А я слышал, что он дал башмачнику не голову, а большого карпа, а в голову тот превратился только потом, когда его зажарили и подали на стол. Тут-то она захохотала и обдала всех мучной подливой, а потом свилась дымным столбом и исчезла с глаз.

– Какого карпа, – отвечает крестьянин, – говорю вам, я слышал все это своими ушами от людей, которые там были, а они один другого рассудительнее и не станут, как дети, врать из удовольствия.

Гостинник слушал их перебранку, а потом говорит:

– Я бы, может, и поверил вам обоим, если бы не знал, как было дело, ибо правда в том, что колдун не свою голову сложил в корзинку, а мою собственную: я лежал там, и меня принимали за поросенка и обращались со мной как с поросенком, и только тогда обман слетел у них с глаз и они увидели заподлинно, кем собрались ужинать, когда я уже лежал на блюде с укропом в зубах; а все остальное, что у меня есть, тем временем сидело здесь, на этой самой скамье, дожидаясь, когда голова вернется и продолжит распоряжения, ибо я никому в мое отсутствие хозяйничать не позволяю.

Мадор, слыша все это, не утерпел сказать своим рыцарям, что, если здешние люди не помнят, чья голова в чем участвовала, немудрено, что у них все мнения общие. Он спросил у гостинника ужин, а потом им всем отвели место, где спать.

45. Как Дороскал посылает Пинаделя с вестью и о гибели Пинаделя

Дороскал же стоял на прежнем месте, однако склонялся на мнение тех, кто говорил, что нужно перейти и стать повыше. Он взял одного молодого рыцаря, именем Пинадель, и отправил его с вестью к сеньорам, которых ждал к себе на ловитву: пусть пойдет и станет в таком-то месте, чтобы с ними не разминуться. Пинадель обещал все исполнить и пустился в путь. Он скакал, пока поднявшаяся вода не преградила ему дорогу. Между тем как он смотрел, где бы лучше перебраться, подошедший крестьянин советовал ему обождать часок, пока вода не спадет, чтобы перебрести безопасно. Но Пинадель не думал стоять над рекой в ожидании, когда она протечет. Он пустился наудачу; вода ударила его и захлестнула; он упустил из рук узду; волны его поволокли; он захлебнулся, и тело его уплыло.

46. Как они оплакивали Пинаделя

Поутру люди, бывшие в стане Дороскала, обнаружили, что вода поднялась и отрезала им пути. У них довольно было продовольствия, чтобы ни о чем не тревожиться, но Дороскал досадовал, что охота его откладывается. Ввечеру вода пронесла мимо их холма мертвое тело, и те, кто мог разглядеть, объявили, что это Пинадель. Тогда в стане поднялась великая скорбь, ибо Пинадель был человек достойный, благоразумный и учтивый и все его любили; кроме того, в стане были два его двоюродных брата. О нем сетовали так:

– О любезный Пинадель, нам не будет уже радости, горе объяло наш ум, словно глубокие воды, ибо мы потеряли вас и не обретем вновь. Тот, кто был силен в битве и разумен в совете, кто никого не отпускал от себя без подарка и без любезного слова, теперь лишен дыхания и мчится в волнах, которые бьют его и вертят. О Пинадель, цвет юности, вы могли стяжать вечную славу, но смерть забрала вас, и все ваши доблести уйдут в жилище мрака. Нет в этом справедливости, чтобы люди, рожденные для несравненных подвигов, погибали, застигнутые недостойным врагом. Дом ваших родителей никогда не будет домом счастья; ваша мать скорее захочет умереть, чем жить, ибо у нее отнялась единственная опора и упование ее старости; ты явился и увял, никому не насытив очей.

И его хотели выловить из воды, но воды были такие бурные, что никто не мог этого сделать.

47. Годелес рассказывает Дороскалу о двух друзьях, которым выпало вечно сражаться

Назавтра они увидели, что вода не сбыла, но стоит там же и что течение ее столь же буйно, как вчера. А к полудню тело Пинаделя снова проплыло у них перед глазами, ибо вода ходила вокруг их холма. И когда люди увидели его снова, печаль воскресла в их сердцах, но уже не такая сильная, и они сказали только: «Этот был славный рыцарь, удалой и учтивый; жаль, что его доблесть не возмужала».

Тогда Дороскал снова вспомнил о подарке, сделанном ему дамой Вдовьего Замка, и сказал:

– Где этот рыцарь Оденель? Пусть явится и скажет мне, почему в нашей славе столько унижения. Если они увидят Пинаделя еще раз, у них и слова доброго для него не найдется. Для чего мы бьемся, если обречены жить в столь неблагодарной памяти?

Тогда Годелес снова заговорил:

– Не один Оденель найдет, что сказать об этом.

– У вас, верно, есть хорошая история, чтобы унять мою досаду, – сказал Дороскал.

– Если вам угодно слушать, – сказал Годелес, – были в греческих Фивах два могучих сеньора, один именем Парменид, другой – Акоридом. Они были в великой дружбе, и людям казалось, что ничем ее не разрушить. У Парменида была сестра, именем Фенисса; это была женщина умная и твердая в решениях, но гордая и не в меру честолюбивая; ей казалось, что в братнем доме она живет не в той чести, какая ей подобает. Она обратила взоры на Акоридома и ласковым, рассчитанным обхождением добилась, что он влюбился в нее без памяти и уже собирался свататься к ней, ибо был твердо уверен, что Парменид ему не откажет. Фенисса же воспротивилась и сказала, чтоб он этого не делал. Акоридом изумился и спросил почему. Фенисса сказала, что ее брат тайно ему завидует и не отдаст ее в жены. Акоридом отвечал: быть нельзя, чтобы Парменид питал к нему такую неприязнь, – а если и так, то вот прекрасный способ проверить, чего стоит их дружба. Фенисса же сказала, что если Парменид и согласится на его сватовство, то сделает так, что у всех в глазах он, Акоридом, предстанет человеком, униженно добивающимся того, что можно взять, никого не спрашиваясь. Акоридом отвечал, что в честном деле лучше честно просить, чем брать не спрашиваясь. Тогда Фенисса сказала, что если Акоридом к ней посватается, она сделает так, чтобы он ее не получил, а если и получит, не найдет в этом радости; пусть лучше сделает, как она скажет, и тогда найдет не только жену, но и славу, ни с какой другой не сравнимую. Видя, что она в намерении своем упорствует, Акоридом смирился и спросил, чего она хочет. Фенисса сказала: пусть придет в замок ее брата со своими рыцарями и увезет ее силой, а если кто захочет ему противиться, пусть поступит с ними как с врагами. Акоридом рассмеялся и сказал, что никогда этого не сделает. Тогда Фенисса подвела его к окну и показала далеко скачущего всадника. Она сказала Акоридому, что этот человек везет ее весть брату: она объявляет Пармениду, бывшему в это время в отъезде по делам, что Акоридом, пришед в его отсутствие, хотел ее обесчестить и увезти, она же насилу от него отбилась с помощью сбежавшихся домочадцев. Акоридом отвечал, что Парменид не поверит такому вздору. Фенисса сказала, пусть вспомнит гордость Парменида, мгновенную его решительность, приверженность семейной чести и подумает, поверит он тому или нет; если же он спросит ее, Фениссу, то она полагает, что ему лучше совершить то, в чем она его обвинила, чем погибнуть невинно. Тогда Акоридом встал, и проклял их всех и себя с ними вместе, и позвал своих людей, и увез Фениссу, а те, кто пытался ее отбить, погибли. Еще это не случилось, а вестник уже добрался до Парменида, и тот, бросив дела, пустился в погоню.

– Надеюсь, вы ее пропустите, – сказал Дороскал.

– Я сделаю даже больше, – сказал Годелес, – я пропущу и их битву, ибо думаю, что вы способны описать ее лучше меня; коротко сказать, когда эти люди, ненавидящие друг друга – один за то, что тот сделал, другой за то, что тот заставил его сделать, – съехались и ударили друг на друга, они и их рыцари, там учинилась жестокая сеча, горькая, яростная и пагубная, и было нанесено и получено много могучих ударов, расколото много щитов и рассажено много шлемов; и сначала брали верх одни, потом другие, но кончилось дело тем, что все, кто там был, погибли и истекли кровью, так что и вестника не осталось. Там пролежали они всю ночь. Но Фенисса, сведущая в чернокнижном искусстве и в астрологии, крепкими чарами и заклятиями сделала так, что в исходе ночи Парменид и Акоридом, а также все рыцари, бывшие с ними, воскресли, и сошлись, и продолжили битву, а к ночи вновь упали и умерли. То же повторилось и на другой день, и на третий. И с тех пор, когда забрезжит день, Парменид и Акоридом поднимаются и сходятся в своем бою, полные неутолимой ненависти, но неспособные говорить, а ввечеру падают мертвыми.

Дороскал сказал:

– Это история о двух скудоумных и одной ведьме. Что мне до нее?

Годелес в ответ:

– Это только начало; подождите немного, и вы все услышите. Когда Парменид нагнал Акоридома, увозившего его сестру, они сошлись на пустоши, вдали от людских селений; но это было давно, а потом окрестности распахали и засеяли ячменем и рожью. Неподалеку поставили деревню, и хотя поначалу люди старались держаться от бойцов подальше, ибо эта битва внушала великий страх всякому, кто ее видел даже издали, однако понемногу притерпелись, тем более что Парменид и Акоридом нимало не заботились тем, что происходило вокруг них, и усердствовали лишь в том, чтобы убить друг друга.

Когда кто-нибудь спрашивал дорогу до соседней деревни, ему говорили, чтобы отсюда шел прямо, свернул вон за тем домом, а там прямо за околицей будут Парменид и Акоридом, так пусть обойдет их слева, иначе свернет к лесу, а ему туда не надобно; сразу за ними пойдут две тропинки, так пусть выберет ту, что левее, и идет по ней, не сворачивая, а там уже и соседняя деревня. Если же кто спрашивал дорогу в слишком ранний час, ему говорили, что сейчас дорогу не сказать, затем что Парменид и Акоридом еще не вышли драться, так пусть обождет часок, и тогда ему все расскажут наилучшим образом. Дети же выходили туда играть в прятки, и тот, кто посмышленее, прятался за Акоридомом, ибо они давно выучили, как он движется вперед и вбок, и как наклоняется, и как водит рукою, и повторяли за ним. Однажды один несчастный насунулся их убить, ибо прочел в каких-то книгах, что Парменид и Акоридом будут навсегда избавлены и вечные труды их кончатся, если какой-нибудь человек, неподвластный чарам и заклинаниям, так с ними поступит. Он пришел в деревню, каждому объявляя о своем намерении, но не успел за него взяться, как ему насовали кулаков под ребра и выпроводили за околицу, приговаривая, что незачем портить то, что хорошо устроено, и что, если не будет у них Парменида с Акоридомом, их деревне и похвалиться будет нечем, потому что овес у соседей лучше родится.

– И что из этого? – спросил Дороскал.

– Ничего, если вам так угодно, – отвечал Годелес, – а я только хочу сказать, что, если бы они знали, что вся их слава будет лишь дорожной приметой для сельского прохожего, вроде зарубки на дереве, может, сердце бы в них улеглось и они сочли бы свои распри не стоящими той желчи, которая в них кипела; но может быть, я вру и ничего подобного им бы на ум не взошло.

– Если бы все так думали, на свете не было бы рыцарства, – сказал Дороскал.

– Почем знать, – отвечал Годелес. – Я знавал людей, думавших, что слава – как солнечный свет над мертвецом, и при этом погибших в бою, как следует порядочному человеку; иной раз попадешь в такую свалку, что о своих мнениях и вспомнить некогда.

48. Как они торговались о курах и какое условие предложил крестьянин

Когда те, кто был на постоялом дворе, поутру проснулись, то увидели, что вода поднялась и обступила их пристанище, так что никуда не выйти. Когда сказали о том гостиннику, он отвечал: пусть не тревожатся, дом его на высоком холме, который вода никогда не покрывает, а погреба полны всякой снедью, так что достанет прокормить их всех неделю. Тут пришли слуги его с объявлением, что погреба затопило, так что туда не поднырнуть, и, почитай, все в них погибло.

Был на том постоялом дворе один крестьянин, везший три дюжины кур на ближайшую ярмарку; слыша, что его сотоварищи оказались ныне в такой тесноте, что не сегодня завтра им есть будет нечего, он объявил, что у него на дворе продажный товар, так что, если господа не побрезгают его курами, он готов их продать за настоящую цену. Гостинник немедля предложил ему в два раза больше, чем он рассчитывал бы выручить на ярмарке. Крестьянин уже готов был ударить с ним по рукам, но тут один заезжий купец предложил еще поболее, намереваясь перепродать потом этих кур гостиннику, которому куда будет деваться. Гостинник крякнул и надбавил; купец тоже. Гостинник поднимает цену – купец не отстает. Бывшие при этом торге рыцари, которым зазорно было в нем участвовать, побились об заклад, кто одолеет, купец или гостинник, и подбадривали кто одного, кто другого, говоря, что великим для них будет бесславием уступить в этой курьей битве, так пусть стоят крепко и не дают выбить себя с поля. Наконец гостинник, исчерпав деньги, какие мог издержать в этом состязании, и прикинув, как надобно ему торговаться, чтобы эти куры не стали ему в убыток, посулил к деньгам вышитую скатерть, три четверти овса и праздничную посуду, а купец сказал, что у него остался еще непроданным получетверик корицы, и оглянулся с гордостью: в иное время он остерегся бы при незнакомых хвалиться такими запасами, но тут таким пылом его забрало, что он забыл привычную осмотрительность. Крестьянин же, видя, в какой цене нежданно оказался он с его курами благодаря паводку, подтопившему гостиницу, и как ради него поднимаются дыбом и гостиницы, и купеческие караваны, раздулся от важности и говорит:

– Послушайте, милостивые господа, так вы ни до чего путного не доторгуетесь, а вот я вам предложу от простоты своей условие: кто из вас сумеет меня напугать хорошим рассказом, тому я с милою душою и продам своих кур – разумеется, за те деньги, каких они стоят по справедливости.

Купец пожал плечами и сказал, что он таким штукам не учен, крестьянин же возразил:

– Ты, верно, думаешь, я такой неотесанный невежа, что не оценю хорошего рассказа. Нет, я не таков, как мои односельчане: коли им сказывали про одну красавицу, что, когда приходила она окунуть в реку ножки, рыбы сплывались, привлеченные ее белизной, они спрашивали, можно ли было ловить на нее серьезную рыбу, например леща, или только плотву и пескарика, и надобно ли прикармливать, или одних ног хватит, и можно ли было эту штуку проделывать по второму разу на том же месте, или рыба не такая дура, чтобы на это снова попасться. Нет, говорю тебе, я не такой – добрый рассказ мне с детства был слаще всего другого; бывало, если найду рассказчика по себе, так заслушаюсь, что меня в тычки гонят к работе, спрашивая, что это я разлакомился. Так что забудь свои опасения и покажи, можешь ли ты так заморочить мне голову, чтобы я сам о себе забыл.

Купец сказал, что, коли так, он попробует, и начал.

49. Купец усильствует его напугать

Был в нашем городе прево. Полюбился ему виноградник одного горожанина, и он всячески уламывал его продать, а тот отвечал: «Не бывать тому, чтоб я продал тебе отеческое наследие». Прево и льстил, и грозил тщетно. Раздосадованный, он отступил. Случилось так, что человек этот умер. Донесли прево; он, обрадованный, не теряя времени, принялся за дело: взял двух подкупленных эшевенов, темной ночью пришел на кладбище, разрыл его могилу и, спустясь к покойнику, вложил ему в руку мошну с деньгами, примолвив: «Вы свидетели, что я дал этому человеку столько-то денег за его виноградник, которые он, как вы видите, своею рукою взял без возражений». Эшевены в ответ: «Мы свидетели». Прево забрал деньги, а могилу забросали землей.

Поутру, взяв с собой свидетелей, он приходит занять виноградник. Вдова, слыша о том, прибегает в смятении и говорит, что ни муж, ни она сего виноградника ему не продавали и денег от него не принимали. Прево ей: я купил виноградник такою-то ценою, деньги вложил мужу твоему в руки на глазах у этих двоих, и он ничего вопреки не молвил. Вдова кинулась к королевским судьям, но те, рассмотрев дело, признали правым ответчика. С весельем прево вернулся ввечеру домой. Слуги сказали ему, что его ждет посетитель. С досадой на нежданного просителя прево вошел в комнату. В темном углу сидел человек; прево хотел было с ним заговорить, но язык его замер. «Я все думаю, – глухо сказал мертвец, подымаясь со своего места, – что продешевил с виноградником, и эта мысль мне покоя не дает. Сделайте милость, пойдемте поглядим на него еще раз: может, мне удастся вас убедить, что он стоит больше; ведь вы человек рассудительный». Прево повиновался. Они вышли из дома. «Поглядите, сударь, – обратился к нему мертвец, когда добрались они до виноградника, – где вы видали такие грозди? Ручаюсь, из них выйдет вино, которое, как никакое другое, возвеселит ваше сердце. А как далеко он тянется – ни у кого в округе нет виноградника столь пространного; если начать с рассветом, к обеду едва его обойдешь. А как он красив, когда светит над ним солнце: было бы сейчас утро, вы бы со мной согласились; я променял бы свой дом на возможность поселиться здесь и жить до скончания века». Тут он увидел гусеницу, глодавшую лист. «На свете нет ничего, в чем не было бы изъяна, – вымолвил он, – тщетны наши попечения, таков наш жребий, тщетно и сетовать». Он докоснулся перстом, гусеница отвалилась и упала мертвая на камни. «Я думаю, вы согласитесь со мной, – продолжал мертвец, оборотившись к прево, – что этот виноградник – несравненное приобретение и что, по совести, стоит за него надбавить». Прево только и мог, что кивнуть. «Так пойдемте ко мне, – сказал мертвец, – довершим покупку к обоюдному удовольствию» – и, уцепившись за руку прево, поволок его за собою. Приходят на кладбище – могила стоит открытой. «Прошу покорно пожаловать, – говорит мертвец, поклонясь. – Хоть и скромное жилье, а как-нибудь да поместимся; вы ведь у меня уже бывали». Прево хоть и окостенел от ужаса, однако же завизжал и забил ногами, когда мертвец сволакивал его к себе, но не одолел неожиданной его силы; они упали в могилу, и она за ними закрылась.

– И все на том? – спрашивает крестьянин.

– Все, – говорит купец.

– А как же вдова и виноградник? – спрашивает крестьянин.

– Некоторые сказывают, – говорит купец, – что поутру эшевены, за ночь поседелые, явились в присутствие и повинились в том, что по наущению прево свидетельствовали ложно, а на вопрос, отчего им вздумалось на себя донести, отвечали, что ночью приходило к ним такое, что пусть уж лучше их повесят, чем видеть это еще раз. Я, однако, не думаю, что мертвецу была охота этим заниматься: они ведь люди мстительные и о родных не думают, а этот конец присочинили те, кому нравится, чтобы всем досталось по заслугам. Ну как, напугал я тебя?

– Самую малость, – отвечает крестьянин. – Я напугался было, когда подумал, что этот человек заартачится и покойник ни гроша из него не выжмет сверх полученного; правду сказать, на месте покупателя я бы так и сделал, учитывая, как бестолково тот расписывал свой виноградник; надобно было говорить, что он на южной стороне холма, не очень крутого, и река не слишком далеко, да похвалить бочара, у которого покупают они бочки, и прибавить, что вино у них никогда летом не портится; если бы он так повел дело, люди постоянно приходили бы к нему что-нибудь купить.

50. Теперь пугает его гостинник

Тут гостинник говорит, что он давно держит постоялый двор и уж чего-чего, а поводов бояться нажил достаточно, так что теперь намерен попытать счастья в рассказах. Все желают ему доброго пути и готовятся слушать, а он начинает так:

– Мельник спит и видит сон. Будто стоит возле него человек с тремя мешками и говорит: «Ну что, обвесил сегодня крестьянина?» – «Обвесил», – соглашается мельник. «Да еще и смолол прошлогоднее лежалое, а ему всучил, как будто его?» – «Так и было», – говорит мельник. «К тому же и за помол взял вдвое?» – «Взял, отчего бы не взять», – говорит мельник, а сам удивляется, как это он незнакомому человеку признается в таких вещах, которые от себя самого скрывает. «Ну что тут сделаешь, открывай мешки», – говорит ему человек. Мельник послушался. Опорожнил первый мешок: вышли из него жучки, и плесень, и мыши. «Открывай второй», – велит человек. Мельник выворачивает мешок: выходит из него огонь. «Открывай последний», – говорит человек. Видит мельник, что дело его плохо, ну и прижал пальцем горловину, так что мешок открылся не весь. Что-то из него вышло, но по пробуждении он не мог вспомнить. «Все это, что ты вытряхнул из мешков, – говорит ему человек, – придет и будет казнить тебя, потому что ты живешь грехами и не думаешь отступаться; но так как ты был осмотрителен и открыл последний мешок не на всю ширину, то, что в нем было, не поразит тебя, как следовало бы, а лишь слегка тронет. На этом прощай». Тут он исчез, и мельник пробудился. Никому он не поведал своего сна, а стал жить, как раньше. Через неделю вечером лежат они с женой в постели, а за дверью беготня и тихие голоса: «Он тут, и мы тут». Назавтра нападает на его мельницу жучок, какого никогда не было. Все им кипело, ничем не выведешь. Он пожрал все, что мог, и пропал. «Ну, это горе еще не великое», – думает мельник. Деньги-то у него были. Вскоре нападают на его мельницу мыши, такой потоп мышей, какого никто не видал. Всюду они, даже из супружеской постели вечером их выметают. Мельник кривится, да живет. Пожрали что могли и пропали. Оставшееся от мышей подъела плесень. Кое-как поправил он свои дела и живет дальше, никому ничего не сказав. Вечером лежат они с женой в постели, а за дверью беготня и тихие голоса: «Он тут, и я тут». Поутру случился у него на мельнице пожар: жернова были слишком тесно пригнаны. Выгорела мельница, а мельник стоит среди дымящихся обломков и думает только об одном: что же было в третьем мешке. Отстроил мельницу, сменил жернова и живет дальше, только одна мысль его изводит. Вечером лежит он в постели с женой и спрашивает ее: «Что худого может выйти из мешка?» Она называет одно, другое, но он уже все это повидал. И вдруг она задумывается и говорит: «А еще Назаза». – «Это что такое?» – спрашивает он в удивлении. «Бабушка моя, – говорит ему жена, – когда нас в детстве не удавалось угомонить, приносила мешок и говорила, что сейчас выйдет Назаза и съест нас всех». – «И что, видали ли вы ее?» – спрашивает развеселившийся мельник. «Нет, – отвечает жена, – потому что дальше уж никто не озорничал». Тем разговор и кончился. Ночью стук в дверь. Жена подходит к двери и спрашивает, кто там, а за дверью только такой шорох, словно там сухой горох пересыпают. Мельник кричит из кровати: «Не пускай, не пускай ее!» Но жена отперла дверь и выглянула: за дверью темно и никого нет. Поворачивается она к мельнику, хочет сказать, что, верно, слуги проказят, а мельник сидит посреди кровати мертвый, лицо полно таким ужасом, какого людям никогда не показывают, а на щеке длинная ссадина, словно по ней ногтем кто провел.

51. Теперь рассказывает Мадор

Гостинник кончил рассказ и спрашивает крестьянина:

– Ну как, страшно?

– Мне-то чего тут бояться, – отвечает крестьянин, – пусть боятся те, кто за помол берет не по совести, я бы их еще и от себя припугнул, кабы было чем, но вот мыши – это такая напасть, что тут и мельника пожалеешь. Впрочем, у меня есть прекрасное от них средство, только нужен солод и немного вшивой травы, а потом замесить все это на молоке с медом; мыши очень этого не любят и сей же час уходят в свое мышиное жилье. А не было ли у них, кстати, еще и мух?

– Нет, мух не было, – отвечает гостинник.

– Жаль, – говорит крестьянин, – у меня есть прекрасное средство и от них, но если их не было, то я не буду его и говорить.

Тут ввязался мельник, который объявил, что у него есть история про гостинника получше этой и куда правдивее, и пустился было в нее, как крестьянин его остановил, сказав, что от обиды хороших рассказов не бывает, пусть охолонет немного, а потом, может, они его послушают. Между тем один из рыцарей, приехавших с Мадором, сказал, что у него есть на памяти отличная история, которая не испугает разве того, кто лежит при смерти и видит перед собой отпертые врата преисподней, и начал так:

– Один человек шел по свежему снегу. Оглянулся он и увидел, что рядом с его следами идут другие следы и кончаются точно там, где он сам остановился.

Тут крестьянин прервал его, сказавши, что слышал эту историю в детстве от своей покойницы бабки и что в ней, то есть в истории, и тогда не было толку, а прямо сказать, была она вздорная от начала до конца, так что малых ребят ею пугать, а он теперь не в той поре и не намерен сызнова все это слушать. Рыцарь клялся, что это не та история, которую знает крестьянин, разве что проходит немного рядом с ней, а потом разлучается, но крестьянин слышать о том не хотел. Мадору же досадно было, что его люди входят в такие препирательства, он рассудил вмешаться и объявил, что расскажет историю, но не ради того, чтобы состязаться в курицах, а чтобы попытать счастья, если же случится ему победить, уступает свое право на кур гостиннику. С этим все согласились, кроме купца, и Мадор начал так:

– Надобно вам сказать, что в молодости я был самым беспутным малым, ничего меня не занимало, кроме охоты и ристалищ. На соколов и собак тратился я широкой рукой, не щадя родительского кошелька. Отец пытался привить мне благоразумие, но все мои побеги выходили ниже привоя. Однажды собрался я на турнир в отдаленном краю, снарядился как положено и сел на прекрасного кастильского коня, а со мной пожилой рыцарь по имени Хемисон, отряженный отцом для рачения о моих делах, и пара слуг. В полдень ехали мы мимо реки; я предполагал свернуть на соседнюю ярмарку, прельщенный пестрыми ее богатствами, а Хемисон со старческим упрямством мне возражал, ссылаясь на то, что средства наши не бесконечны. Мне это прискучило, я взял в руку копье и сказал: «Представь, что это мое благоразумие; вот я посылаю его, а не мою доблесть и щедрость искать мне мирской славы и жду, как оно в том успеет». С этими словами я швырнул копье в реку, и оба мы следили, как оно тонет. Не успели мы двинуться дальше, как кто-то позвал меня: «Господин Мадор из Монтесклерского леса! Господин Мадор из Монтесклерского леса!» Я оглядываюсь и не вижу никого, а голос, мнится мне, подымается из реки. Я отзываюсь и спрашиваю, кому я понадобился. «Господин Мадор, – продолжает голос, – твое благоразумие убило моего сына, а он еще и жениться не успел, и детей у него не было; если ты таков, как о тебе говорят, ты дашь мне возмещение». Я, ничего не отвечая, пускаюсь в путь, и устрашенный Хемисон за мной. Вот мы едем вдоль камышей, и этот голос снова зовет меня и говорит: «Приходи ко мне, и мы все уладим». Я, ни слова не говоря, еду дальше. Когда миновали мы какое-то болотце, голос послышался в третий раз: «Господин Мадор! Коли ты со мной не разговариваешь и не желаешь ко мне прийти, то не взыщи, если я найду, кого за тобой послать». Я вновь ничем ему не отвечал, а как близился уже вечер, выслал Хемисона вперед, чтобы на ближайшем постоялом дворе подготовил нам ночлег и ужин.

52. О том же

В скором времени подъезжаю я к постоялому двору и спрашиваю, здесь ли мой посланец и все ли исполнено по его распоряжению; но вижу, что хозяин, насмерть перепуганный, слова не в силах сказать, тянет меня в дом; захожу за ним и вижу на полу моего Хемисона, мертвого, со слипшимися на лбу волосами. В ужасе я спрашиваю у хозяина, что они с ним сотворили, – часа не прошло, как он был у меня жив и благополучен; хозяин же в слезах клянется, что ничего худого не сделали, и рассказывает вот что. Под вечер вышел он поглядеть на реку и вдруг услышал из реки голос, молвивший: «Час пришел, человек не пришел». Встревоженный гостинник ждет, что за этим последует, и вот появляется Хемисон, скача во весь опор, и хочет въехать в реку, не разбирая брода; гостинник кличет слуг, велит удержать его, Хемисон же умоляет, чтобы расступились и пропустили, ибо у него дело неотложное несказанной важности. Насилу его удержали, коня отвели к яслям, а Хемисона в дом. Хозяин велел слугам следить за ним неотступно. Хемисон же, будто опомнившись, вел себя тихо и разумно, ни в чем не оказывая неистовства, со всеми весело беседовал; но, когда слуги, развлеченные делами, от него отвернулись, сыскал сосуд с водой, сунул в него голову и захлебнулся. Я стоял над его телом, охваченный страхом и жалостью. Хозяин уговорил меня отужинать, а потом и лечь в отведенную мне постель. Не знаю, как я заснул. Среди ночи кто-то трогает меня за плечо; я очнулся и вижу – стоит передо мной Хемисон, понуря голову. Думая, что это со мною во сне делается, я спрашиваю его: как ты тут, ты же умер, – а он глухо отвечает, что служба привела, и тянет меня за собой. В дверях натыкаемся мы на хозяина: у него светильня в руках, он смотрит то на моего вожатая, то на меня, а в лице у него ужас борется с любопытством; мы уже прошли мимо него, как он дергает меня за рукав и шепчет: если я уцелею, вернуться и рассказать, чем дело кончилось. Я ему обещал. Выходим мы на двор. Хемисон ведет меня в какую-то дверь. Это был курятник…

– Ага! Курятник! – подхватил крестьянин.

– Несомненно, – отвечал Мадор, – это был курятник, со всеми свойствами курятника, а я не из таких людей, чтобы, рассказывая самую правдивую историю, без всякой выгоды приврать на ровном месте. Итак, вошли мы в курятник; я ударился лбом о какую-то балку и остановился. Понемногу глаза привыкли, а Хемисон тянул меня дальше; мы идем, слыша сонных птиц, и я дивлюсь, сколь обширны в здешних краях курятники. Впереди показался свет, и мы вышли на поле. Я оглянулся: все было полно красноватого сумрака, впереди туманно блестела река. Краем глаза приметил я приближающуюся тень, повернулся и никого не застал, а между тем кто-то стоял у меня сбоку. «Вот и ты, господин Мадор, – сказал мне прежний голос, – добро пожаловать; твое копье убило моего сына, но я на тебя зла не держу, зная, что ты не имел дурного намерения, а только прошу тебя быть со мной вместе судьею на играх, которые я задал по его погребении; потом не стану тебя удерживать и отпущу, куда хочешь». Я, нечего делать, согласился. Не могу описать то, что там было, ибо мне нельзя было глядеть на состязания их прямо: я отводил взоры, глядя на реку, и мне казалось, что вокруг меня длинные люди бьются какими-то баграми и корягами. Однако я судил их сколько мог и в спорных случаях выносил приговоры, так что все довольны были моей справедливостью. Мой гостеприимец говорил, что не только вся Анората (его страна звалась Аноратой) прославит мое беспристрастие, но и соседям разгласят, как хорошо иметь меня судиею. Меж тем кончилось ристалище; я подумал, что дело уже к ночи, и просил позволения уехать, как уговорено. Он велел привести мне коня и отпускал меня с сожалением. «Надеюсь еще тебя увидеть, а на сей раз позволь отблагодарить тебя малым подарочком» – и я вижу у себя на руках собачонку, из тех, которых дамы любят держать у себя в спальне, а мой гостеприимец наказывает, чтобы я ни в коем случае не сходил с коня, пока не спрыгнет собачка. На этом мы распрощались. Я пустился в темноту и в скором времени выехал из какого-то сарая. Солнце клонилось к вечеру. Я ехал и не узнавал окрестности. Попался мне на опушке крестьянин со здоровенным ослопом в руках; я его окликнул и спросил, далеко ли до владений такого-то (я назвал моего отца). Тот не умел ответить. Я рассердился и спросил, неужели он, дурак, не знает владельца Лесного Замка. Крестьянин глядел с недоумением. «Тебе, видать, крепко голову напекло, – наконец отвечал он, – если думаешь застать его хозяином в Лесном Замке: он ведь помер». – «Как так! – закричал я, – отчего ж он умер? Быть нельзя – я поутру оставил его жива и благополучна!» Крестьянин глядел на меня пристально. «Давно же было твое утро, – сказал он, – тому ведь лет восемьдесят, как он помер, если не все сто; а помер, говорят, от горя, потому что сын у него был беспутный, только и умел, что огорчать старика, а потом и вовсе уехал и не вернулся – верно, опостылели отцовские поученья». Тут кровь во мне так загорелась, что я, не помня ни о его дубине, ни о своей собачке, спрыгнул с коня, чтобы отвозить его по-свойски.

Тут он умолк.

– И что же с вами случилось? – спросил крестьянин.

– Я рассыпался в прах и умер, – сказал Мадор.

53. Как съели триллирия

Не успел крестьянин ответить, как вбежал в двери хозяйский сын с криком, что две выдры вылезли из воды, забрались в клетки с курами, каких сожрали, каких уволокли с собой, так что ни одной не осталось. Крестьянин, слыша такие речи, поздравил мальчика с победой, говоря, что он не в шутку его напугал, но тот настаивал, что ни во что не играет и говорит сущую правду. Кинулись во двор и увидели клетки пустые и кровавые перья, летающие по двору и над водой. Крестьянин ударил себя в лоб рукою и остался недвижим над раскрытыми клетками. Все глядели на него с презрением, говоря, что, если бы не глупая его спесь, они бы уже обедали курятиной, а теперь им снова есть нечего, так что, если хочет пугаться, приспело время. Он не отвечал. Между тем кто-то, подошед к телеге, приведенной Мадором, заглянул под рогожу и увидел убитого зверя. На радостный крик его все сбежались, заглядывали и поздравляли друг друга со счастливым окончанием их бедствия. При виде того, что покушаются на его поручение, Мадор вышел вперед, объявляя, что подвода с дичиною принадлежит ему и он никому ее отдавать ни за какие деньги не думает. Но все так уже были разозлены курами, что, ничем ему не отвечая, оттесняли Мадора с его людьми от телеги, а иные бежали уже за дрекольем. Люди Мадора обнажили мечи. Гостинник выбежал вперед и слезно молил Мадора не упорствовать, ибо-де триллириев он еще набьет в этих краях, сколько ему угодно, а здесь того и гляди, что дойдет до смертоубийства, так не лучше ли для всех мирно сойтись за столом, чем на дворе тазать друг друга; противник далеко его многолюднее, а в таких обстоятельствах и человек самый доблестный избегает сражения. Мадор поневоле согласился с его рассудительностью. Триллирию отрезали ногу и потащили на кухню. Вскоре запахи, донесшиеся оттуда, возвестили приближение общего пиршества. Мадор еще колебался, пристало ли ему в нем участвовать, но махнул рукою и пошел. Его люди с облегченной душой за ним последовали. Сошедшиеся за столом, из коих никому не доводилось прежде пробовать триллирия, обсуждали, на что похоже его мясо, и говорили, что оно ничуть не хуже молочного поросенка или ягнячьих ребрышек, а с курятиной нечего и сравнивать. Рассуждали и о том, как его лучше готовить. Скоро от ноги, насытившей весь постоялый двор, ничего не осталось. Гостинник велел отрезать вторую ногу и унести в кладовую, а как уже смеркалось, взял факел и пошел оглядеть триллирия, дабы узнать в нем самые сочные места и рассчитать, надолго ли его станет.

54. Как Мадор вез голову и хвост триллирия в замок

К тому времени, когда вода сбыла и открылись выходы, от триллирия остались голова и хвост с плавником. Мадор собрался уезжать. Хозяин подошел к нему с поклонами и счетом. Мадор сказал: «Я тебя кормил» – и ничего ему не дал.

Он ехал в задумчивости, не зная, как ему поступить. Объявить ли, когда доберется до замка, по чистой совести, отчего привез одни объедки? Но этот позор и насмешки достанутся не ему одному, но и сеньору, который отрядил его с этим поручением. Сочинить ли правдоподобную басню, куда подевалось все между хвостом и головою, чтобы утолить людское любопытство и смешать подлинную славу с вымышленной? Но Мадор не был уверен, что сумеет врать и выглядеть честным человеком; он страшился, что дамы в замке все приметят, обо всем догадаются и ославят его еще сильнее, чем ославила бы его чистая правда. Сердце его колебалось, и он не ведал, куда повернуть.

Был с ним в этом странствии один старый и рассудительный рыцарь по имени Кебрион. Видя Мадора в глубоком раздумье, он догадался, что его тяготит, и задумал облегчить его сомнения. Он подъехал к нему и попросил его выслушать. Мадор поднял голову, как человек, очнувшийся ото сна, и спросил, чего ему надобно. Кебрион сказал, что хочет развлечь его басней, чтобы скоротать дорогу, так пусть он не прогневается, если басня покажется ему без толку и смысла. Мадор сказал: ехать далеко, пусть рассказывает. Кебрион начал так:

– Жил один добрый человек, у которого было много врагов, так что ни единого часа он не знал покоя. Чтобы избегнуть великих опасностей, он покинул город и ушел в дремучий лес; спал под древесными ветвями, пил из родника, питался дичью и травами.

– Хорошо, что это не всем добрым людям в голову приходит, – сказал Мадор. – Иначе бы в лесу было не протолкаться. Что же дальше?

– Однажды, – продолжал Кебрион, – бродя, как обычно, по лесу, он натолкнулся на израненного, полумертвого медведя и сказал себе: «Вот еще одна душа, которая терпит от чужой злобы; дай помогу ему – может, и он когда-нибудь мне пособит». Он нашел целебные травы, приложил их к ранам, поил медведя отварами, укрывал своим одеялом и как мог о нем заботился.

– Погоди, – сказал Мадор, который от своих безрадостных мыслей был в досаде и нетерпении. – Он ушел в лес с одеялом?

– Надо же что-то с собой взять, когда уходишь в дремучий лес, – пояснил Кебрион. – Таково свойство дремучих лесов, что с пустыми руками там делать нечего. Однако лучше будет, если вы дослушаете меня до конца, а потом будете спрашивать, если вдруг окажется, что у этого доброго человека было при себе еще что-нибудь.

– Будь любезен, продолжай, – сказал Мадор. – Как бы там ни было, а я уже беспокоюсь о них обоих.

– Так вот, – продолжал Кебрион, – прошло время, медведь оправился, и они стали странствовать по лесу вдвоем с добрым человеком: один собирал ягоды, другой ловил силками птиц и зайцев, тем и были сыты. Но враги его были люди неугомонные. Они с ног сбились, ища доброго человека в городе, и наконец задумали поискать его в лесу. Долго ходили они по лесу и наконец ночью набрели на то место, где спали добрый человек и медведь, а надобно вам сказать, что они укрылись и укутались одеялом, так что с одного конца из-под него торчали медвежьи ноги, а с другого – человеческая голова. Враги подошли тихонько, посмотрели на это…

– А много ли их было? – перебил его Мадор.

– Врагов-то? – переспросил Кебрион. – Не меньше троих, но думаю, что и все четверо. И вот, значит, они посмотрели на это, и один спросил: «Куда лучше бить, по ногам или в голову?» Остальные враги поглядели с презрением и сказали: «Конечно в голову, так мы наверное с ним покончим». Тогда первый обнажил меч, размахнулся, ударил доброго человека по темени и убил.

– Так ты познакомил меня с этим человеком и отчитался о его скарбе, чтобы через минуту истребить его с земли? – возмутился Мадор. – По совести, в твоей басне не только смысла мало, но и бережливости.

– Что поделаешь, – отвечал Кебрион, – если добрые люди гибнут, не мною так заведено; а только послушайте, что было дальше. Медведь пробудился и, видя, что друг его убит, накинулся на убийц. Махом он отнес одному полголовы, другому разодрал грудь своими железными когтями, а остальные, сколько их было, пустились со всех ног бежать. И когда медведь устал за ними гнаться и воротился оплакать бедное тело своего друга, они остановились, чтобы дух перевести, а когда немного пришли в себя, поглядели один на другого и сказали: «Надо было бить по ногам».

– Как, разве все тут? – спросил Мадор. – Да ты шутишь.

– Ей-богу, – отвечал Кебрион.

– Вволю же ты потешился, – сказал Мадор. – Для чего ты завел меня в этот лес?

– Я хочу дать вам совет, – отвечал Кебрион, – а если в нем будет больше дерзости, чем разума, не взыщите на моей простоте. Когда мы доберемся до замка и вам придется показать господину кастеляну и всем прочим, что мы привезли, не облегчайте им труда, пусть сами гадают, что там приключилось между головой и ногами.

Мадор задумался, а потом благодарил Кебриона за мудрый совет и обещал ему последовать.

55. Как Мадор привез триллирия в замок и что там произошло

Мадор добрался до замка под вечер. Услышав о его приходе, кастелян вышел ему навстречу; звали его Федон, это был старый рыцарь, мудрый и учтивый. Он приветствовал Мадора и спросил, все ли хорошо с их господином и скоро ли он думает кончить ловитву и воротиться домой. Мадор отвечал, что господин их благополучен и, чаятельно, скоро будет дома; он послал с Мадором свою первую добычу, и Мадор покажет ее поутру, когда все сойдутся вместе.

Утром вышли во двор все рыцари и дамы, бывшие на ту пору в замке, в великом нетерпении видеть добычу его ловитв. Мадор велел вывести телегу на середину двора, сдернул рогожу и сказал: «Вот что я привез от нашего господина». Все смотрели с великим изумлением, тянули шеи и выступали вперед, чтобы разглядеть получше. Одни дивились тому, какая огромная голова, и трогали клыки; другие говорили, что будет чем пугать детей, когда расшалятся; иные благодарили Бога, что миловал их земли от такой напасти; и многие спрашивали, где же между этой головой и хвостом середина и отчего она Дороскалом не прислана.

Слыша это, Федон вышел вперед и сказал:

– Послушайте, господа мои, что я вам скажу. Когда-то был человек, который ходил от одного княжеского двора к другому, хвалясь быть искусным чернокнижником и обещая разные диковинки. У многих он находил радушный прием. Один могущественный сеньор добивался увидеть его искусство так, чтобы в нем не было сомнений. Этот человек спросил, что он хочет узреть – несравненные подвиги былого времени или настоящего, – и тот предпочел подвиги настоящего. Тогда этот человек сказал, что в такой-то день представит ему и всем, кто пожелает видеть, всю Илионскую осаду и битвы у троянских стен. В назначенный день на поле стеклось множество народа, ибо мы живем вдали от людской славы и без чужих вестей ничего не ведаем. Этот человек вышел, поклонился собранию и сказал, что покажет им, где текли реки троянские и где стоял высокий дворец короля Приама, где были шатры Нестора и Ахилла, а где частокол и поле, на котором учинялись великие сечи. Он начертил круг, вошел в него и исчез. И таково было его действие над сердцами, что люди, там бывшие, еще до четверти часа не сходили с места в уверенности, что таков его замысел и что он сейчас выйдет и выведет пред их взоры все обещанное. Потом стали переминаться и переговариваться; поднялось волнение, послали в разные концы поля искать, нет ли его, и отрядили людей в замок, но тщетно, нигде и следа его не обнаруживалось, и все его вещи были на своем месте. Я тогда был молод и стоял в той толпе. Одни говорили: «Бес забрал его по его заносчивости», а другие: «Это одна из тех штук, которым он выучился в своей школе». Владыка замка был в великом смущении и досаде. Он отправил людей по разным крепостям и городам искать того человека и издержал в этих поисках немалые средства, но не успел в своем желании – нигде о нем не слыхали, а ведь тот кормился своей известностью, и, если бы он хоть где-то съел ломоть хлеба, ему бы не укрыться. Потом все о нем забыли. У него были ученики; один из них зарабатывал тем, что людям, которых обокрали, показывал в чаше с водой облик вора и способ, каким тот унес украденное. В показаниях своих он никогда не ошибался. Однажды, когда пришли к нему с обычной просьбой, он произнес над чашей положенные слова и дунул на воду: сначала там было, против обыкновения, туманно, а потом вместо вора он увидел своего учителя – в ободранном и грязном платье, на какой-то кухне, он ел стоя и оглядывался. Ученик быстро смешал отражение и сказал просителям, что ничего не видит.

Люди говорят: «Нет ничего худого в любопытстве» – но, выказывая его, теряют достоинство. Знают, что надо быть сдержанными, когда речь идет об их благодетелях, но пренебрегают этим как чем-то незначительным. Если наш господин рассудил за лучшее прислать нам лишь голову и хвост, значит он хочет посмотреть, на что мы способны. Мы видели отъезд нашего господина, увидим и его возвращение, а о том, что было между ними, лучше узнать от него, а не гадать, как гадает старуха, которой некуда себя деть.

56. Как Дороскал кончил свою ловитву

В один прекрасный день Дороскал поутру вышел из своего шатра и увидел, что вода ушла и дороги открылись. Он тотчас приказал всем собираться. Тело Пинаделя застряло на высоком вязе; он отрядил людей, чтобы его сняли. К полудню дороги на хорошем ветре подсохли, и люди Дороскала поднялись с места. Дороскал направился в те места, где, по донесениям, все кишело триллириями. По приходе в деревню он услышал от крестьян, что звери ушли с водой, ни одного не видать; давно такого не было. Он стал на ночлег и разослал людей по окрестностям. Вечер провел он в обществе избранных рыцарей, Годелес потешал их своими побасками. Назавтра посланцы его один за другим вернулись с объявлением, что триллирии пропали отовсюду. Дороскал задумался, лицо его омрачилось. Годелес открыл было рот, но стоявшие рядом рыцари его остерегли, чтоб не вмешивался с прибаутками, если не хочет худа на свою голову. Наконец Дороскал вымолвил, что «не дал Бог леса – топору не в укор», и распорядился, чтобы собирались домой. Пинаделя везли за собой на подводе.

57. Как Тевсьер пришел в заколдованный замок

Теперь надо сказать о Тевсьере, что было с ним. Когда Дороскал и его люди оказались в тумане, Тевсьер отстал и отбился от них, а Гермагор за ним увязался. Они выбрались на тропу, вышли из лесу и увидели реку, а к тому времени уже начало светать. Вот подъезжают они к реке и видят у берега лодку, в которой дремлет старик. Тевсьер его приветствует и спрашивает, не проходила ли здесь великая туча рыцарей, пустившихся на охоту. Старик говорит, что никого не видал, «но если они и были тут, то непременно переправились на тот берег, к замку, ибо ни для чего другого люди сюда не приходят».

Тевсьер спрашивает, что в этом замке такого привлекательного.

– Сам я там не бывал, так что не скажу в подробностях, – говорит старик, – но если вы меня спрашиваете, то всего удивительнее в нем, что расспросить о нем некого, ибо люди, которые туда идут, уже не выходят; смотрите сами, надо ли вам туда.

– Я думаю, наших сотоварищей там нет, – говорит Гермагор. – Что им там делать? В этих местах и рыбы хорошей не наловишь. Поедем поищем их где-нибудь еще.

Тевсьер отвечает, что ему до смерти любопытно поглядеть на замок, так что пусть их перевезет. Старик отвечает, что переправит их с одним условием: если выберутся, пусть на обратном пути расскажут ему, что там и как. Тевсьер ему это обещал. Они расседлали коней, пустили их пастись и сели в лодку. Гермагор все оглядывался и расхваливал берег, который они покидают: другого такого, по его словам, на свете нет.

Они переплыли реку, и вскоре перед ними открылся замок с высокими стенами и прекрасными толстыми башнями. Таков он был, что не взять его никакой осадой. Добрались они до ворот и стали перед ними в ожидании, что будут их допрашивать, кто они таковы и зачем пришли; но ворота отперты, никто их не окликнул. Входят они во двор, не встречая помехи, оглядываются и не видят ни одной живой души.

– Напрасно мы сюда пришли, – говорит Гермагор. – Куда подевались все здешние обитатели? Давай уйдем, покуда целы.

Тевсьер говорит, что они не все еще осмотрели, а Гермагор ему отвечает, что точно так, сдается ему, говорили те, кто приходил сюда до них.

За этим разговором они доходят до выкрашенной лазурью стены, ограждающей сад. Она усажена бронзовыми птицами, подобных которым нигде не видано: когда дует ветер, эти птицы выводят прекрасную трель, наполняющую весь замковый двор. Ни славка, ни зарянка, ни скворец, ни соловей не поют так сладко.

– Удивительное дело, – говорит Гермагор, – я чувствую, как сердце мое чудесным образом успокаивается, хотя этот проклятый замок нимало не выглядит безопасным местом. Кажется мне, эти птицы так искусно сделаны, что их песня внушает покой всякому, кто ее слышит. Заберу-ка я себе одну.

Он влез на стену, отломил одну птицу, сунул ее за пазуху и спрыгнул обратно.

Они исходили весь замок, снизу доверху, и никого не встретили. Гермагор все домогался от Тевсьера благоразумия, а тот сказал, что они здесь переночуют и утром уйдут. Он нашел в какой-то спальне копченого зайца; они поужинали и расположились спать. Гермагор простился с Тевсьером, говоря, что не рассчитывает уцелеть до утра, а потом принялся перечислять свои прежние грехи, прибавляя к каждому, что очень об этом сожалеет. Тевсьер сказал ему, пусть прекратит: он словно хозяин вертепа, разговаривающий за всех на разные голоса. Напоследок Гермагор приволок с кухни несколько медных кастрюль и кувшинов и расставил на подходе к своей лавке, чтобы, если кто захочет в темноте к нему подкрасться, выдал себя грохотом. Тут они улеглись по лавкам и уснули.

58. Как Гермагор плавал на скамье

Пока Гермагор спал, вода поднялась, вошла в замковые ворота и вынесла его со скамьей в окно. Он проснулся и увидел, что плывет по двору. Медные кастрюли и кувшины, словно утята, увязавшиеся за ним, переваливались в волнах и тонули друг за другом. Скамья была узкая, и, стоило ему немного пошевелиться, она раскачивалась так, что бока и ноги ему заливало. Гермагор посмотрел на это и говорит:

– У меня есть много знакомых, которые уже умерли. Почему я не коротал с ними их смертный час, чтобы смерть забрала нас вместе? Ей бы не пришлось ходить за этим делом дважды. У меня был дядя по матери, с которым вышло так, что он похоронен в огороде, там, где кончается горох; мне это казалось смешно, а теперь я ему завидую. К нему, по крайней мере, приходят родственники, когда надо что-нибудь полить, а что будет со мной? От меня даже могилы не останется, я весь разойдусь по рыбьим утробам; обо мне нечего будет вспомнить. Из всей своей родни я нашел самую оскорбительную кончину, как будто там никого хуже меня не было. Ну, во всяком случае, никто из них не увидит этого и не скажет: «Вот, Гермагор, ты своего добился, теперь смотри сам, как с этим сладить; как говорится, пора ушла, и ум пришел»; и ведь не сказать чтобы я этого добивался – не засыпал же я с мыслью, что недурно бы утонуть со своей скамьей на рассвете, – но у них всегда наготове нелепые присказки на любой случай. Что бы они сделали на моем месте? Видимо, обнаружили бы такое остроумие, о котором потом можно долго всем рассказывать. Похоже, я пошел в родню только наполовину: обнаружить остроумие мне нетрудно – от него, во всяком случае, скамью не качает, – но рассказывать об этом, боюсь, уже не выйдет.

Он говорил и жаловался еще долго, а волны между тем относили его в замковый сад.

59. Как Тевсьер ходил на пасеку

Что до Тевсьера, то он поднялся затемно и вышел во двор. Он прошел по всему замку и вышел теми воротами, что смотрят на море. Он шел, оглядываясь, не попадется ли с кем поговорить, и наконец добрался до какого-то плетня, за которым видно было ульи и хижинку. Тевсьер решил, что, чем идти туда без спросу, лучше подождать, когда кто-нибудь появится, и улегся в траву. На рассвете вышел из хижинки старик и стал на месте, словно кого-то ждет. В скором времени на дороге показался мальчик. Старик увидел его и кричит:

– Пришла ли она? Села ли на пороге, растерявшая свою красоту, плачет ли, не находя утешителя? Проходят ли люди мимо нее и отворачиваются? Ищет ли своих драгоценностей, чтобы отдать их за хлеб, и не находит? Просит ли Бога заступиться за нее?

Мальчик остановился и кричит ему в ответ:

– Нет, не пришла; никого нет на пороге, никто не докучает Богу мольбами. Люди, ходившие за день и два дня пути, ее не видали. Нечего ждать ее до ночи.

С тем мальчик повернулся и пошел обратно, а старик побрел к своим ульям. Он постучал по одному улью и сказал:

– Выходи, моя пчела, на ранние труды, по густой мед. Не ходи на липу, не ходи на гречиху, а ходи ты, пчела, на синее море, ступай рыбьею дорогою, никуда не сворачивай, собери всю соль и неси домой. Пусть твой мед так будет горек, что горше полыни, так горек, что ничем не запить, горек, как горьки сердца неблагодарных детей. Поди, моя пчела, по большим промыслам, не гляди ни на кого, а делай, как я тебе говорю.

Мигом вынеслись из ульев пчелы и полетели к морю. Старик поглядел им вслед и побрел в дом. Тевсьер же, глядя на все это из травы, сказал сам себе:

– Я буду не я, если не из-за этой пасеки все в здешних краях стало кверху дном.

С этими словами он поднялся и пошел обратно в замок.

60. Гермагор рассказывает, что с ним приключилось

Тевсьер удивлялся, как развезло дорогу: он ведь проходил ею недавно, и она была сухой. Он вошел в замковые ворота и услышал, как кто-то его окликает. Он поднял голову и увидел, что из-за садовой стены Гермагор машет ему рукой с высокой яблони. Тевсьер спросил, что он там делает.

– Ты, верно, веселился где-нибудь в деревне, – говорит Гермагор, – у тебя везде друзья, ты ведь человек разговорчивый; а я тут был покинут на Божье попечение и натерпелся всякого. Вода все залила, и меня со скамьей вынесло в окно. Я оплакал себя, но поневоле коротко, потому что волны меня били отовсюду и я не мог описать все свои добродетели в подробностях. Я начал грести руками, хотя, правду сказать, в этом мало было проку, ибо вода несла меня, куда хотела, и вскоре я очутился в саду. Надобно тебе знать, что у них тут прекрасный сад, и, хоть я видел одни его верхушки, могу по совести сказать, что мало где найдешь такой хороший, с такими деревьями, так замечательно подобранными и такими ухоженными. Недолго, однако, я наслаждался его видом: послышалось откуда-то хрюканье, я оглянулся и увидел, что гонятся за мной два здоровенных триллирия; глаза у них горят, хвост бьет по волнам, и с каждым мигом они ближе. У меня нечем было от них отбиваться, так что я принялся грести что было силы, и, на мое счастье, скамью прибило к яблоне; я перебрался на нее и залез повыше. И вот сижу я на яблоне, скамью мою унесло, и я провожаю ее взглядом из ветвей, как королевские дочери провожают паруса возлюбленного, когда он уплывает в чужие безрадостные края, а подо мной кружат мои триллирии, пуская фонтаны и повременно задирая рыла, чтобы посмотреть, хорошо ли я угнездился и не трещит ли подо мной сук. Что было мне делать? Тут бы мне и конец, но, видимо, благодетельный дух этого места надо мною сжалился, и я вдруг вспомнил, что у меня при себе бронзовая птичка, которую я во благовременье отломал от забора. В наших краях бродил когда-то человек, объявлявший, что торгует добрыми духами; у него и правда был с собой большой короб, в котором что-то шуршало и присвистывало, а заглянуть он не давал, говоря, что духи, лишь приоткрой, мигом разлетятся, так что одни люди верили ему, а другие говорили, что у него там сверчки в обертке; но дело в том, что купить духа нельзя без долгих обрядов, и он тщательно наставлял покупателя, как их исполнять, иначе выйдет как с улетевшим пчелиным роем, который сел на чужой оглобле; и вот когда моя тетка купила у него двух, одного себе и другого в подарок, они оба так повели себя…

Тут Тевсьер его остановил, говоря, пусть-де вернется на яблоню, его там ждут.

– Так вот, – говорит Гермагор, – я вспомнил, что у меня есть птичка, а дух ли мне помог, или просто она колола меня в ребра своим клювом, не важно. Я достал ее, приложил к губам и дунул ей в дыру под хвостом; птичка запела, и я вижу, что звери забыли себя и меня тоже: они пускаются в игры друг с другом, и так это красиво, что я загляделся. Неподалеку стояло какое-то изваяние по горло в воде: они налетели, сшибли с него голову и давай перекидывать ее друг другу, словно мяч; и эта голова скакала по волнам от одного к другому.

Тевсьер сказал, что не может быть такого, чтобы посреди этого сада поставили деревянную статую:

– Не пристало здешним хозяевам поступать как мужик, вытесавший себе фавна из липы, чтобы поставить на пасеке.

– Это была каменная голова, – возражает Гермагор, – и она плавала, пока не сбыла вода, а потом куда-то закатилась. Теперь-то мы уйдем отсюда?

Тевсьер сказал, что здесь больше делать нечего, можно переночевать в соседней деревне, а поутру видно будет.

61. Как Тевсьер с Гермагором снова пришли к замку и о встречах на пути

Они заночевали в деревне, а перед рассветом Тевсьер сказал Гермагору, что надобно ему отлучиться ненадолго, а Гермагор пусть его дождется. По его возвращении они вышли из деревни и пустились в путь. На дороге попался им человек верхом на муле, с большой сумой на боку; Тевсьер любезно его приветствовал и спросил, кто он таков и куда едет; по виду судя, он человек ученый, – блаженны те, кого он удостоит своей беседы.

– Вы угадали, – отвечает тот, – я долгие годы учился, прочтя такую бездну книг, что вы бы удивились, узнав, что их столько в мире помещается, а теперь еду в ближайший замок, рассчитывая найти людей, которые оценят мои сведения и воздадут моим трудам по достоинству.

Тевсьер, слыша такие речи о соседнем замке, дивится, чего ради человек, ищущий славы, туда едет: он-де слышал, что этот замок давно пуст и заброшен, сады его заросли крапивой и тернием и славы там можно искать разве что у филинов и других ночных тварей, перекликающихся одна с другою.

– Вы, верно, слышали это о каком-то другом замке, – возражает новый знакомец, – а тот замок, куда я направляюсь, прекрасен видом, многолюден и славен лучшим обществом, какое можно сыскать в здешних краях: там обретается множество рыцарей и дам, учтивых и мудрых, любезных и щедрых, и человек, который найдет там пристанище, нимало о том не пожалеет.

Тевсьер спрашивает, чем же он намерен привлечь слух тамошних обитателей: должно быть, у него на памяти много знатных вещей, о которых можно рассказать.

– Вы угадали, господин мой, – говорит тот, – из тех книг, которые довелось мне прочесть, я извлек великие сокровища историй, которые услаждают сердца, ибо повествуют о несравненной доблести и самых удивительных приключениях и столь же назидательны, сколь забавны. Я думаю сразу по приходе рассказать историю о юноше, который превратился в кабана и по дурному своему нраву не мог покинуть это обличье, как рассчитывал, и долго в нем мучился, а потом пришел к отшельнику и объявил ему все свои грехи, отшельник же наложил на него такое покаяние, чтобы он провел еще три года свиньей, а потом снова пришел к нему для отпущения; этим я завоюю их благосклонность, а потом расскажу историю о молодом рыцаре, который на лесной поляне бился с уродливым великаном, а на все это глядела прекрасная девица, сидевшая там на испанском ковре, которая и заставила их сражаться за ее любовь; а потом – историю о короле, который на охоте ненароком отбил добычу у другого короля и во искупление своего проступка обязался на один год и один день занять его место и победить в битве смертельного его врага. Вот ключ, которым я отопру их сердца: поверьте, это дивные истории, полные райской сладости, которые можно без ущерба сокращать, когда слушатели устают, распространять, когда те внимательны, и украшать всеми цветами, какие преподаются в парижских поэтиках.

– Надеюсь, с королем все хорошо кончилось, – говорит Гермагор. – Досадно, когда выезжаешь на охоту чуть свет и все идет не как задумано.

– Могу только сказать, что все кончилось наилучшим образом, – отвечает путник. – Я не из таких рассказчиков, которым доставляет удовольствие печалить слушателей без нужды: они находят в этом доказательство своего искусства, но я вижу лишь следствие худого воспитания.

Тут они нагнали еще одного путника на муле, с большой сумой на боку. Тевсьер учтиво его приветствует и спрашивает, не едет ли и он в ближайший замок.

– Точно так, господин мой, – отвечает тот, – и надеюсь оказаться там еще до ужина.

– И какую же славу вы думаете там найти? – спрашивает Тевсьер. – Ибо вы едете туда за славой, это ясно видно.

– Я искушен во врачебном искусстве, – отвечает тот, – и думаю подать тем, кто в замке, такую помощь, в которой никто, кроме меня, не смыслит.

Тевсьер спрашивает, неужели он думает, что в замке нет врачей, ведь это одна из первых забот каждого сеньора – приискать человека, сведущего в снадобьях, и беречь его как величайшее сокровище.

– Врачи там, может, и есть, – отвечает тот, – да только никто не знает так много, как я, о видах, причинах и тяготах людского помешательства, и если у тех, кто в замке, есть врач, лечащий их тело, то нет врача, способного исцелить их разум, а между тем он им нужен, как никто другой.

Тевсьер спрашивает, почему он о тамошних жителях такого мнения.

– Я много повидал таких людей, – отвечает врач. – У них ведь принято влюбляться или делать вид, что влюблен, а от этого они погружаются в безрассудные помыслы, мечтая о самом коротком пути к исполнению их желаний, думают о сокровищах, о великой власти, о чарах и заклятиях, травах и камнях, о том, как подкупить служанку, как превратиться в блоху или хотя бы сочинить песню, повествующую обо всех их страданиях; сами с собой беседуют, возводя из слов замок до небес и тут же его разрушая; скрещивают руки, заводят глаза и, словом, являют собой целое сонмище людей и ни одного разумного. Кроме того, тамошние жители чрез меру упражняются в забавных присловьях и выдумках, всюду доказывая свое остроумие, а это тоже утруждает их разум, которому не позволено ни одну вещь миновать спокойно. Среди них много людей тщеславных, и, когда они состязаются в чем-нибудь, хотя бы то была вещь самая пустейшая, тщеславие понуждает их так кипеть и снедаться, словно они имеют в виду стяжать венец Трапезундской империи; медведи не так жаждут меда, как эти люди – общего признания. Я уже не говорю о людях, полных самого вздорного своенравия, или о тех, кто, от природы будучи податлив, так пленяется всякими безумными рассказами, что не знает о себе, где он и что с ним.

Тут первый знакомец подпрыгивает от негодования на своем муле и говорит:

– Я надеюсь, вы, господин мой, не станете отрицать великое достоинство таких рассказов, что почерпнуты из древних и правдивых книг и подают слушателю пользу и удовольствие в прекрасной смеси, не оскорбляя благородства и не посрамляя учености.

– Конечно, – отвечает тот, – я говорю не о всяких рассказах, ибо и сам в добрую минуту не откажусь послушать какую-нибудь приличную и изящную повесть, но порицаю лишь тех площадных шутов, которые ради грошовой платы морочат людям голову вещами, никогда не бывавшими, и притворно скорбят, что вынуждены применяться к пониманию слушателей, хотя на деле рады дать волю собственной низости.

Не успел тот ответить, как нагнали они человека с подводой. Тевсьер спрашивает его, что и куда он везет.

– Еду я, любезные господа, в здешний замок, – отвечает возчик, – а везу полную подводу прекрасной чемерицы и рассчитываю с выгодой ее продать. Дед мой, отец мой возили туда чемерицу, там охотно ее берут и не торгуются.

– Да благословит небо ваш промысел! – восклицает врач. – Я вижу, мое искусство будет в этом замке обеспечено всеми нужными средствами, ибо с тех пор, как дознано, что молоко коз, питавшихся чемерицей, помогает людям, страдающим от безумия, нет средства лучше для лечения меланхолии, то есть расстройства воображения, а ведь все эти люди, о которых я вам говорил, от вседневных тревог и обманутых надежд рано или поздно ввергаются в меланхолическое расстройство, принимая свои грезы за истину. Но если соблюдать все правила медицинского искусства, то есть хранить чемерицу в темном сосуде, больному не давать гулять и пить вина и многое другое, то можно твердо рассчитывать, что человек, принимающий чемерицу, избавится от страха и уныния и отрезвится от дурачеств, совершаемых под влиянием сих последних.

– Это лечение, о котором вы говорите, – спрашивает первый, – не отобьет ли у них вкус к прекрасным и изящным историям, до которых прежде они были так охочи?

– Моя забота, – говорит врач, – исцелить их разум, а не надзирать, как они его употребляют; а если назавтра они пойдут пить к тем же ключам, к каким прежде хаживали, мне останется утешаться тем соображением, что, будь они благоразумны, я бы раскаялся в своей науке.

За этими разговорами подъезжают они к замку и видят на башнях его веющие вымпелы, а на воротах стражу. Тевсьер приветствует их и спрашивает, где они были вчера.

– Там же, где и третьего дня, – отвечают ему, – стояли здесь и стерегли ворота; а если ты пришел торговать пустыми разговорами, то здесь и своих довольно.

С этим Тевсьер отошел от ворот.

– Что тут случилось? – спрашивает Гермагор.

– Похоже, кто-то расколдовал этот замок, – отвечает Тевсьер. – Пойдем-ка мы с тобой восвояси.

С этими словами он оборачивается к тем троим, с которыми они приехали, и прощается с ними, советуя впредь держаться вместе и не ссориться, ибо никто не обеспечит им такого дохода, какой сами они друг другу промыслят.

62. Как Мадор разминулся с Дороскалом

Мадор же, оставя подводу на попечение замковых слуг, спешно выехал навстречу Дороскалу с намерением объявить о своих приключениях, чтобы Дороскал готов был к тому, что его ждет в замке. Были две дороги, ведшие к замку: одна низом, по болотистому краю, более короткая; другая, длиннее, по склону холма. Мадор рассудил, что Дороскалу захочется попасть домой быстрее, и пустился нижней дорогой. Дороскал же шел по холму, и они разминулись. Мадор поднял голову и увидел на холме уходящие тылы его дружины, а над ними веющее знамя. На знамени был морской лев, принадлежащий Дороскалу, но Мадор глядел против солнца, и ему показались там два окуня, повернутые друг к другу хребтами.

– Это сир Тарквин, – сказал Мадор, – видно, он опоздал к охоте и теперь идет к нам в гости. Напрасно мы его ждали.

Он поехал дальше и еще довольно времени потратил в пустых разъездах, прежде чем заподозрил свою ошибку. Он дал коню шпоры и поскакал обратно, а когда воротился в замок, застал Дороскала, стоящего среди двора пред двумя бочками с рассолом, в котором были голова и хвост триллирия, а Федон, вышед из толпы, объявлял Дороскалу, что они тщательно сохранили все, им присланное, и почтительно просил его сказать, сколь велик был этот зверь, чтобы те, кому не довелось его видеть, ясно представили, сколь трудным делом было лишить его жизни. Видя и слыша это, Мадор сказал:

– Эти окуни дорого мне станут.

Пока Дороскал глядел на бочки и медлил с ответом, вмешался рыцарь Годелес с его обычной живостью и сказал:

– Господа мои, позвольте мне помочь. Я видел этого зверя, сначала живого, а потом убитого, своими глазами, как любого из вас, а может, и лучше, и, не соврав, скажу, что длиной он был от того амбара, что набит наловленными мухами, до самого вяза, с которого снимали утопленника.

Дороскал же в таком был смущении, что ответил только:

– Ну нет, до вяза бы он никак не достал.

63. О чем говорили на пиру и как Тевсьер ввязался в разговор

Когда же все нагляделись на голову триллирия в рассоле, начался большой пир. А когда утолили голод, зашла речь о том, по каким краям они ходили, и рыцари наперерыв стали говорить, что в тех местах все не как у людей, заяц за собаками гонится; по всему видно, что на них лежит чье-то колдовство. Дороскал слушал всех и никого не прерывал. Тут вспомнили о замке, господствовавшем над тамошней областью, и принялись вспоминать, какие слухи ходят о его хозяине: верней верного, это его рук дело, что не задалась у них ловитва, «а надо было нам наведаться к нему и учтиво просить, чтобы впредь от таких затей отстал».

Тевсьер оторвался от еды и говорит:

– Без толку было туда ходить, вы бы никого там не нашли.

Тут Дороскал наконец увидел его и говорит:

– Так вот вы где, любезный Оденель! Ну, если не на ловитве, так хоть на пиру вас застанешь. Вы, верно, даром времени не проронили, но разузнали заподлинно, отчего в том краю творятся такие чудеса, иначе бы не говорили с такой уверенностью.

– Я сбился с дороги, – говорит Тевсьер, – и потерял вас, и мне слов нет как досадно, что я не был в вашей охоте; зато, правда ваша, я кое-что сведал о замке и его владельце, иначе бы не мешал достойным людям вести беседу.

– Наконец-то я услышу от вас хоть одну историю, – говорит Дороскал. – Не медлите, поведайте нам, что с этим замком, потому что нам, пока гонялись за дичью, недосуг было разузнать, чем они там заняты.

Тевсьер говорит, что, если им угодно слушать, он готов рассказывать, и начинает так.

64. Тевсьер рассказывает о владетеле Пчелиного Замка

Надобно вам знать, что владетель этого замка был человек в летах, доблестный, мудрый и богобоязненный, именем Нарам; у него была дочь девица, именем Паллена. Случилось так, что пошел на него войной могущественный сосед, именем Мелеандр; одни говорят, оттого, что в замке Нарама укрылся врач Мелеандра, которого Мелеандр ради великого его искусства хотел удержать при себе, Нарам же не хотел его выдать, другие говорят, что из-за сына Мелеандра, погибшего в ссоре с Нарамовыми людьми, а что до меня, то я не знаю наверное. Как бы там ни было, Мелеандр пришел со своим войском, разбил лагерь, выкопал ров, поставил мангоннели и принялся за осаду; и он отрезал замок Нарама от моря, так что нельзя было ни приплыть, ни отплыть, Нарам же надеялся на помощь из других замков, и эта надежда оказалась тщетной. Несмотря на это, Нарам не думал сдаваться, но ободрял своих людей и сам еженощно обходил караулы. У него был сильный замок, который он еще укрепил своими трудами, и опасаться скорого взятия ему не приходилось; к тому же он полон был гордости и желал видеть позор Мелеандра. Дочь его по любопытству каждый день смотрела на вражеский лагерь и скоро стала узнавать и оружие, и коней и могла указать каждого из военачальников, а лучше всех знала самого Мелеандра: все в нем нравилось ей – и как он правит конем, и как вдается с мечом в самую тесную свалку; а когда он снимал свой золотой шлем и открывалось его лицо, она забывала, где она и что делает.

Она не пряла, не пела и бросила все прежние забавы. Она скиталась по замку, чтобы унять расходившееся сердце, и заговаривала то с одним, то с другим, чтобы развлечь себя чужими печалями, и люди хвалили ее доброту; а по ночам стояла у окна, глядя на огни вражеского лагеря. Так говорила она сама с собой: «Что я сделала? Верно, боги на меня прогневались из-за того, что, когда стояла я при жертвоприношении, из рук моих выпал мяч и покатился, а я погналась за ним. Но ничего не исправишь поздним благоразумием: я навлекла на себя Амора с пестрыми крыльями, от которого трепещет сердце. Он летает над землей и над соленым морем; всякая тварь в волнах, всякий зверь в норе, всякая человеческая воля перед ним никнет и смолкает. Чем жертвовать другим богам, лучше бы было каждый день молить Амора, чтобы в наши луга входил и выходил, ничего не тронув; а еще лучше ввек его не встречать. Если бы мне отпереть медные ворота, выйти на поле и пуститься к Мелеандрову стану! Я вошла бы в его шатер и спросила, чего он хочет за мною в приданое, – лишь бы не просил отцовского замка. Но о чем я говорю, несчастная? Что я выгадаю, торгуясь с Амором, кроме смерти и бесславия? Он не станет у тебя покупать, а все возьмет даром; берегись ему доверяться; из-за него горели дома и люди ввергались в такое безумие, из которого, как из затворенного погреба, не могли выбраться». Так мыслила она, и день приносил ей новую муку, которой ночь не облегчала.

65. О том же

В ту пору племянник Нарама, по имени Акунтий, пришел ему на подмогу. Он ударил на Мелеандра в надежде, что нечаянное появление принесет ему победу, но Мелеандр умел устоять перед натиском. Тут учинилась великая сеча, яростная и горькая, на которую многие глядели из замковых окон, а Паллена глядела в ужасе, что желает победы врагу. Рыцари Акунтия сильно терпели от вражеского упорства и мало-помалу подавались, а Мелеандровы теснили; сам Мелеандр разъезжал по полю на могучем испанском скакуне, с мечом в руке, гнал, рубил, ничтожил неприятеля; всякий, кто выезжал ему навстречу, мог быть уверен в своей гибели. Акунтий, видя муку, какую чинил его ратникам Мелеандр, не мог этого стерпеть, но дал коню шпоры и пустился на Мелеандра: они сшиблись, и Акунтий нанес ему столь могучий удар копьем в верхушку щита, что расколол его надвое, пробил кольчугу и вогнал копье в бок, между кольчугой и плотью, но другого вреда не причинил. Мелеандр не упал с коня и не покачнулся. Он над меру разгневался, получив этот удар, и так ударил стальным клинком по верхушке шлема, что раскроил Акунтию голову до самых зубов и повалил его мертвым с коня наземь, примолвив: «Ступайте, вы дорого заплатили за ваше родство». Нарам, глядя на это с башни, заплакал и ударил себя по голове. Вечером он отправил посольство во вражеский лагерь выкупить тело Акунтия; его выкупили дорогою ценою, и Нарам похоронил его со всей почестью, какая полагается. Паллена смотрела на все это, плача с виду об Акунтии, но в сердце о своей печали, и говорила себе так: «Прибавится ли моего позора, если о нем узнаю не я одна, а все остальные? Я ведь словно город, в котором один человек грешит, а все остальные глядят на него, как на прокаженного. Прекрасно было бы, будь я моему отцу не одной дочерью, а двумя, чтобы одной досталось бесславие, а другой – все, что благодаря ему добыто! Но я не могу стать двумя, и Амор, который сделал так, что я сама себя хулю и ненавижу, не разделит меня надвое в людских глазах. И что мне проку осуждать Амора? Он летает, как желтая пчела, и садится то на одного, то на иного; пускает свои жала, напитанные ядовитым медом, и, когда они угодят человеку в сердце, никакие боги его не спасут. Что я борюсь с ним? Он – ключник сладких Венериных садов, он один может сделать так, что я войду и познаю все отрады, которые там собраны; пройду под его дубами, попью из его ключей, повидаю всех дивных зверей, какие ходят там по дорогам. Чего я стыжусь, если бог меня клонит? Мелеандр по всему видно, что воюет справедливо, он пришел отомстить обиды, ему причиненные; он одолел и разбил Акунтия и, без сомнения, в самом скором времени одолеет и возьмет наш замок, и никто ему не помешает; не лучше ли отдать ему то, за чем он явился, и кончить войну, которая без нужды губит высокое рыцарство?»

И она пошла к тем людям, что обороняли стены: выбрала одного лучника, который показался ей сговорчивей, и долгими улещаньями склонила сослужить ей службу. Она прикрепила грамотку к его стреле, и он выстрелил в сторону неприятельского лагеря; а чтобы стрелу вернее заметили, она велела выкрасить ее в пурпур. Грамотку увидели и принесли Антонию; он распечатал ее и прочел: Паллена называла себя, открывалась Антонию в своей любви и говорила, пусть он возьмет ее в свои края и сделает женой, а она укажет его людям потаенный ход, которым можно пробраться в замок. Прочтя это, Мелеандр пришел в такой гнев, какого никогда в нем не видели. Он сказал, что в его краях водилось много чудовищ, и его предки насилу их вывели, и, пока он в здравом разуме, не приведет по доброй воле еще одно. Затем он отрядил посольство к Нараму, выбрав старого и мудрого рыцаря и тщательно его наставив; и тот обещал, что исполнит посольство, ничего не упустив и не прибавив. Нарам принял посланца и спросил, чего ему надобно: не думает ли Мелеандр добиться переговорами того, в чем не успел железом. Рыцарь сказал Нараму, что его дочь обещала Мелеандру впустить его в замок, если он на ней женится. Нарам только рассмеялся. Тогда посланник дал ему прочесть письмо, и Нарам узнал печать дочери. Он прочел и спросил: что она выговорила себе у Мелеандра? верно, отцовскую сокровищницу? Посланник отвечал, что она ничего не хотела, так наставил и так распорядился ею Амор. Нарам спросил, чего же хочет от него Мелеандр, он ведь получил и его дочь, и доступ в его замок. Посланник отвечал, что если Нарам выглянет в окно, то увидит, как воины Мелеандровы снимаются с лагеря. Мелеандр объявляет ему, что пришел сюда с намерением причинить ему все зло, какое будет в его власти, но теперь, узнав его дочь, не хочет с ней в этом состязаться, ибо не рассчитывает выиграть. С тем посланник ушел, Нарам же велел в той комнате, где услышал о ее измене, заложить окна и поставить свиней.

66. Еще о том же

Услышав, что Мелеандр уходит, Паллена сказала себе: «Нет, не может быть; верно, он не хочет, чтобы люди о том судили, и потому притворяется, что ему не понравился мой подарок; побегу на берег, там он возьмет меня на свой корабль». И она побежала на берег, где стояли Мелеандровы корабли. Ей надо было пройти небольшим леском; она вошла в него и не вышла, и никто не знает, что с ней случилось.

Между тем в замке поднялось возмущение, ибо слух прошел, что Паллена предала защитников замка, польстившись на отцовские богатства, и что Акунтий погиб оттого, что она предупредила врагов о его приходе; она этого не делала, но вина прилагается к вине. Тем временем Нарам спустился из своих покоев, пробрался среди толпы и вышел из замка. Он дошел до какого-то пчельника и лег переночевать, да там и остался. Каждое утро он выходил к дороге, чтобы встретить вестника, который скажет ему, что его дочь вернулась и сидит на пороге, моля о прощении. Когда же вестник приходил и объявлял, что дочь его не пришла и нигде ее не видно, он шел к своим пчелам и говорил им, пусть летят на море собирать соль, ибо, если в людских сердцах все вывернулось наизнанку, пускай и весь свет перевернется. Так делал он изо дня в день и из месяца в месяц; а как он оставался господином этих земель, где вы побывали, то во всем ему принадлежавшем дела шли так, что прохожему занятно, а жителю тягостно.

И так все оставалось, пока однажды поутру пришедший вестник не ответил ему: «Да, она пришла; она сидит на пороге, и вид ее таков, что камень тронулся бы жалостью. Она говорит, что, даже если ей понадобится тысяча лет, она вымолит у отца прощение и скорее разойдется под ней земля, чем она по доброй воле встанет и уйдет отсюда». Нарам сказал вестнику, что он лжет, и ударил его, но тот упорствовал. Тогда Нарам отвернулся от него, подошел к своим ульям и сказал: «Теперь летите, куда вам захочется». Лег между ульями и умер, а пчелы поднялись и полетели на луг.

– Почему вы знаете, что так все и было? – спросил Дороскал.

– Я был тем вестником, – сказал Тевсьер. – Я подстерег парня, который поутру шел к старику с обычными речами, повалил в придорожную канаву и заставил рассказать мне все по порядку, а потом пошел вместо него. И я отправился потом в ту деревню сказать, что господин их умер, так пусть придут омыть его и оплакать как полагается. Эта деревня была под властью Нарама, и он велел им каждое утро приходить к нему со словами, что дочь его не объявлялась, а больше, сказал он, мне от вас ничего не надобно.

Дороскал сказал:

– Не дай Бог мне дожить до такого, чтобы я понял, зачем он так поступил.

– Видно, от пчел мало ему доставалось, – сказал Тевсьер. – Едва ли он боялся забыть об этом деле, ведь его старое сердце было залито желчью по самые края. Как бы там ни было, если кто думал пуститься в ту сторону за приключениями, знайте, что там теперь благопристойней некуда.

67. Как Годелес не мог докончить историю о скворцах, а Дороскал его выгнал и как он отпустил Тевсьера

Дороскалу весьма не по сердцу было то, что рассказал Тевсьер, но он не дал разлиться своей досаде. Когда же пир кончился, Годелес сказал ему:

– Я думаю, тут никакой Оденель не понадобится: если вам захочется послушать, как люди затевают одно, а выходит другое или вовсе ничего не выходит, то таких историй в мире найдется больше, чем любых других; может, эта мысль вас утешит.

– Верно, у вас есть в запасе что-нибудь поучительное, – сказал Дороскал.

На это Годелес отвечал:

– Я мог бы рассказать вам, как один король осаждал крепость другого, отменно укрепленную природой и людскими трудами, и провел в этой осаде много времени, так что войско его начинало роптать, ибо постоянные нападения нимало не вредили осажденным, потому что их король, зная, что противник астрологическими расчислениями предугадывает, какие дни будут благоприятны как для осажденных, так и для осаждающих, сам со своими астрологами следил за такими днями и указывал своим людям, когда готовиться к внезапным нападениям, так что военные действия обеих сторон выглядели словно пляски перед зеркалом, и вы легко можете понять, что осада шла не то чтобы хорошо; или о человеке, который по случайности утопил свой топор в реке, а когда полез его найти, выбрасывал на берег один золотой топор за другим, так что у него набралась их порядочная куча, но своего не мог сыскать, и это ужасно его разозлило; или как одна женщина приехала из бани беременной и ее лошади и собачка тоже; у меня много историй.

– Выберите одну, – сказал Дороскал.

– Тогда я расскажу, как один человек замыслил поправить свои дела. Он купил множество молодых скворцов и держал их в темной комнате, обучая одной только науке, говорить: «Манессен – бог» (его звали Манессен). Когда скворцы выучились, он отпустил их на волю, рассчитывая, что слава о нем разнесется повсюду, и ему будут в лавках отпускать в долг, и вообще обходиться с ним как положено. Он, однако, так увлекся своей затеей, что не принял в соображение, что он не единственный Манессен в городе. Когда скворцы расселись по веткам и принялись объявлять горожанам то, чему их научили, поднялись великие раздоры и волнения из-за того, к какому из Манессенов это относится. У одних был скорняк Манессен, у других кузнец, у третьих дедушка Манессен, и хоть он в прошлом году умер, кому это когда мешало. Каждая улица с удивительной гордостью держалась своего Манессена, приводя неоспоримые доказательства, что бог – именно ихний, а не соседский, и, когда эти Манессены выходили на улицу, потому что нельзя же сидеть дома безвыходно, им вослед глядели, как вслед богине Венере, когда та является по делам в Амафунт или на остров Киферу, делая вид, что это не она. Доходило уже до прямых стычек, и много голов было проломлено. Наш Манессен с ужасом видел, что в этой свалке о нем все позабыли. Он пустился по улицам с объяснениями, что скворцы говорили о нем, а не о ком-либо, и показывал мелкие фокусы с носовым платком. Досадней всего, что приходилось объяснять это людям как бы невзначай, потому что хуже нет, когда бог расхваливает сам себя, будто у него никого нет для таких поручений. Ему удалось кое-чего добиться, и у него составился уже небольшой отряд поклонников, когда скромные его успехи навлекли на него бедствие гораздо ужаснейшее. Король, которому принадлежал тот город, был человек самовластный, требовавший себе божеских почестей и ревниво следивший за набожностью подданных. Когда ему донесли, что в его владениях появился другой бог и пользуется благосклонностью, король немедля послал туда сотню рыцарей истребить это нечестие на корню. Они подъехали и окружили дом Манессена, который в сем случае предпочел бы, чтобы его спутали со скорняком. Бегая в отчаянии взад и вперед по комнате, загаженной скворцами, Манессен рассудил, что хоть он и бог, но надобно позаботиться о себе, ибо даже у льва есть семь вещей, которых он боится.

Тут Дороскал, доселе молчавший, прервал его и спросил:

– Каких семи вещей боится лев?

– Постараюсь вспомнить, если вам угодно, – сказал Годелес и принялся загибать пальцы. – Во-первых, лев боится больших дорог; во-вторых, скрипа колес; в-третьих, огня. Потом малого зверя, называемого «леонтофон», то есть «убийца львов»: лев ест его мясо и отравляется, а потом приходят охотники и добивают его. Поэтому лев боится этого зверя и, если может его найти, убивает. Потом всяких охотничьих ухищрений, то есть сетей, силков, ям, бревен и ставней, которые пришибают его в яме, и тому подобного. Потом боится он бича своих сторожей, ибо иногда они у него на глазах хлещут его детей, чтобы внушить ему страх и послушание.

– Это шесть, – сказал Дороскал. – А седьмая?

– Правду сказать, седьмую я запамятовал, – отвечал Годелес, – но мне кажется, что для льва и шести много.

– Пока не вспомните седьмой, – сказал Дороскал, – не вздумайте явиться ко мне.

С этими словами он велел выставить Годелеса из комнаты и больше никогда не пускать.

Потом Дороскал велел сыскать Тевсьера и объявить ему, что он волен идти куда вздумается, ибо в его службе более нет нужды.

68. О том, как Жизор затеял у себя в замке большое ристалище и как Гермагор захотел выйти с другими на поле

Был человек, приходившийся владетелю Пчелиного Замка внучатым племянником; звали его Жизор. Он решил, что теперь замок по праву принадлежит ему, занял его со своими людьми и похоронил Нарама со всей пышностью, а потом объявил о намерении устроить турнир на почесть покойному и разослал по окрестным замкам гонцов с приглашениями. Тевсьер и Гермагор только вышли из Дороскалова замка, как навстречу им едут пышно разодетые посланцы к Дороскалу, звать его самого и его рыцарей на турнир. Гермагор, глядя на это, говорит:

– Хотел бы я выехать на поле и биться вместе с другими.

– За чем же дело стало, – отвечает Тевсьер.

– Куда мне, – говорит Гермагор, – я и копья удержать не умею.

– Я тебя научу, – говорит Тевсьер. – Это дело нетрудное: прижимай локоть к боку и предоставь коню делать, что он захочет; а если пошевелишь рукой или вытянешь ее, твой удар и царапины не оставит.

Гермагор думал, что над ним шутят, но Тевсьер уверил его, что это дело нетрудное: пусть предоставит все ему и ни о чем не тревожится. Когда добрались до Пчелиного Замка, он добыл Гермагору доспехи. Они взяли коня, выехали в поле, и Тевсьер показал Гермагору, как держать копье и править конем, чтобы походить на рыцаря. Потом Гермагор нанял какого-то малого, чтобы помогал Гермагору перед боем облечься в его сбрую.

– А сам-то ты, – говорит Гермагор, – неужели не хочешь подраться с приличными людьми?

Тевсьер отвечает, что нет у него такой охоты, и без того кости ноют, а кроме того, он подрядился в соседней деревне на сенокос, так что недосуг ему драться.

– Как это ты пойдешь сено косить, – говорит Гермагор, – разве это не зазорно твоей чести? Да и откуда тебе уметь?

– Я ведь был в долгих походах, – отвечает Тевсьер, – а в лагере нужда всему научает; могу и белье постирать, и корову подоить, если понадобится.

69. Как Тевсьер выбирал себе доспехи для турнира

После этого Тевсьер отправился в город приискать себе доспехи. У него были деньги, которые дала ему при расставании хозяйка Вдовьего Замка, но он не хотел сильно тратиться. Он зашел в одну оружейную лавку, потом в другую, но нигде не сторговался: все казалось ему дорого. Тогда Тевсьер спросил, где у них ссужают деньгами. Ему показали дом. Он зашел к ростовщику и сказал, что хочет подобрать себе доспехи, так нельзя ли посмотреть вещи, которые ему закладывают. Ростовщик провел его в комнату, где среди прочего были шлемы, кольчуги и все остальное. Тевсьер принялся смотреть и ощупывать: и одно ему не нравилось, и другое. Тогда ростовщик говорит:

– Презрительными глазами ты смотришь на эти сокровища, но иначе заговорил бы, если бы знал, кому все это принадлежало. Вот этот клинок пуатевинской стали был в руке славного рыцаря Синона из Белого Замка, когда совершал он подвиги, о которых ты можешь прочесть в «Книге о Синоне», и многие другие; у нас все о них знают, и дети играют в Синона, и всякий хочет быть Синоном, и никто – его врагом. Вон тот прекрасный павийский шлем носил Протой Сирота, когда у частокола отеческого замка три дня и три ночи один сдерживал рати, насланные на него Сегурадоном, его вероломным кузеном; это прекрасная история, и никто не в силах сдержать слезы, когда ее слышит. А вон та кольчуга, и те поножи, и вон то копье с шелковым стягом – доспех Фаланта Монтесклерского, рыцаря доблестного, мудрого, учтивого и щедрого, чьими деяниями полны здешние края: спроси любого на улице, и тебе расскажут о трех его походах на Красный Замок, и о том, как он вывел трех спящих девиц из заколдованной долины, и как сразился на турнире с пятьюдесятью саксонцами под началом герцогского сына; ты увидишь, как переменятся люди, когда начнут тебе об этом рассказывать, будто чужая доблесть воспламеняет им сердце: старики, словно хмелем, наполняются новой силой, юноши исцеляются от беспутства, дамы по былым подвигам учатся судить о нынешних. На всей этой сбруе ты видишь следы мечей и копий, напоминающие, в каких пагубных и горьких сечах она побывала. Нет, не бесславны наши края, и со многими мы можем верстаться; случись так, что погибнет доблесть во всей остальной вселенной, мы одни восстановим отвагу, и учтивость, и несравненную щедрость рыцарства.

– Ты, похоже, думаешь вместе с доспехами всучить мне их славу, – говорит Тевсьер. – Если бы она что-нибудь значила, их не заложили бы тебе, а ты бы их не принял, так что дай мне самому разобраться, что тут еще способно выдержать хороший удар, а что нет.

В конце концов он выбрал себе доспехи и уговорился с ростовщиком, что берет их на время турнира, а по его окончании вернет; ростовщик взял с него полную их стоимость с таким условием, что удержит ее, если Тевсьер вконец их испортит, потому что прежде они принадлежали славному рыцарю Хреметаону Великому и тот не особо их щадил; Тевсьер же говорил, что вернет ему доспехи с новой славой, так что в дальнейшем можно будет сдавать их дороже.

– Кроме того, – сказал он, – я слышал, что рыцарь Фалант Монтесклерский, как ни старался, не умел разбудить трех спящих девиц и оставил их на прежнем месте, а теперь они повернулись с правого бока на левый и пролежат так семьдесят четыре года, и это худое знамение для всего мира: земля станет скудно родить, люди забудут стыд, пресечется ученость, падет доблесть, наглец и невежда обретут силу, а люди благородные будут питаться пылью; будет время, ты ничего не выручишь за эти доспехи, так что радуйся каждому, кто за ними к тебе приходит.

После этого он взвалил на себя доспехи и ушел с ними. Он спрятал их в каком-то стогу и вернулся к Гермагору.

70. О первом дне состязаний и как Тевсьер разъехался с Местором

Тевсьер пришел и объявил о своем желании выйти на поле с другими. Его спросили, кто он и из каких краев. Он отвечал, что известен под именем Рыцаря Заложенных Доспехов, а если в этих краях доселе не слыхали его имени, то он уповает сделать его известным.

В первый день съехалось больше сотни достойных и отважных рыцарей. Местор, сын Феликса, из Замка Скалы, выехал против рыцаря Аргина и поверг его наземь. Кадор, сын Кадолана, съехался с Луканом, просадил ему копьем щит, прорвал кольчугу, но Лукан выдержал удар, и они схватились за мечи; долго они наносили и получали могучие и тяжелые удары, но наконец Кадор так ударил Лукана по шлему, что тот свалился наземь и кровь лилась у него изо рта. Пелагон съехался с Луканором из Белетисского леса, они повергли друг друга наземь, но живо вскочили на ноги, взялись за мечи и рубились, пока Пелагон не нанес Луканору такой удар, от которого тот замертво повалился наземь; но и сам Пелагон получил такие раны, которые потом три месяца не могли исцелить. Местор поверг наземь Астиага, Гиперенора, Ифиноя, Агирта, но Агирт уязвил его копьем в ляжку. Кадор повалил с коня Перифанта, Гиппотада, Леонтея, Мегеса и иных славных рыцарей. Многие в тот день бились крепко и совершили знатные подвиги.

Тевсьер явился на поле позже других; он рыскал среди толпы, как голодный волк в овчарне, и всякий, кто дерзал выйти ему навстречу, получал такой удар, от которого уже не мог подняться. Он съехался с Алкидамантом из Великой Индии, у которого доспех и весь убор был украшен золотом и сапфирами, свалил его с коня, а потом сшиб Флегия, Алкидамантова брата, который хотел за него посчитаться. Затем он наехал на Фарамона, ростом превосходившего всех людей; они изломали копья, не причинив вреда один другому, и взялись за мечи; Фарамон рассек ему щит и задел лицо, а Тевсьер так уметил его по голове, что расколол шлем и повалил Фарамона наземь без памяти.

Местор съехался с Кадором, когда оба были уже сильно изранены и утомлены. Кадор говорит, что пусть-де Местор считает свою смелость главной себе наградой, ибо иной он здесь не получит. Местор, слыша эти слова, полный великим негодованием, дает шпоры коню и пускается на противника: они изломали копья, схватились за мечи, и Кадор жестоким ударом разрубил ему щит и рассек кольчугу и левый бок, так что кровь прянула из раны. А Местор, не остановленный, но разъяренный болью, наносит ему могучий удар по щиту, отрубив большой кусок, а потом добавляет такой удар в лицо, что ссекает ему шлемный наносник и больше половины носа. Кадор же мотает головой, как бык, и снова кидается в поединок, но скоро силы его оставляют: он едва удерживается на коне и признает Местора победителем.

Тогда Тевсьер, уже много потрудившийся, решает, что, если не съедется с Местором, этот день пройдет для него впустую. Он пускается на него, и у них начинается жестокий бой. Долго они бились, и наконец Тевсьер, видя, что Местор теряет силы, говорит: «Не будет мне чести одолеть противника, когда он так изранен» – и предлагает разойтись до того времени, как Местор окрепнет. Тот благодарит его за такое учтивство, и они разъезжаются до поры. После этого на поле не было свершено ничего примечательного.

Вечером много говорили о бойцах, кто из них оказался доблестней всех прочих, а кто лишь немногим уступает первому; одни говорили одно, а другие другое, но сходились на том, что Местор показал себя в этот день лучше всех, а не будь его, Рыцарь Заложенных Доспехов стяжал бы преимущественную славу. Местора все любили, зная его юность, и красоту, и учтивость, и нрав веселый и покладистый, а о Рыцаре Заложенных Доспехов спрашивали, кто он таков и откуда приехал, и никто не мог удовольствовать общего любопытства.

Тевсьер же, незаметно уехав, прячет доспехи в стогу и возвращается к Гермагору. Тот пускается рассказывать, что было на ристалище: перечисляет имена, изображает подвиги, жалеет, что товарищ его не был зрителем; спрашивает, когда и сам он сможет выехать с другими в поле, чтобы показать свою выучку; наконец устает и говорит: «А как твоя косьба?» Тевсьер в ответ, что дело хорошо идет, повалили один лужок, только вот хозяйская дочка принесла им на полдник скисшего молока. После этого они ужинают и ложатся спать.

71. О втором дне состязаний и как Тевсьер поверг Тарквина

На второй день рыцари чуть свет вышли на поле, горя желанием оказать свою доблесть и испытать счастье. Там было много могучих скакунов, чубарых, мышастых, рыжих. Они были покрыты аксамитом и тафтой, а рыцари превосходно снаряжены добрыми кольчугами, и железными поножами, и накольчужными рубахами, и богатыми щитами. Это было дивное зрелище, ибо поднявшееся солнце играло на них, и казалось, вся округа пылает, такое сияние разливали ясные шлемы и разноцветные щиты, вымпелы и стяги. И когда все изготовились таким образом, то не медлили больше, но пустились друг на друга. При их сшибке много раздалось бранных кличей, многие рыцари были повержены, много седел опустело, многие кони лишились своих хозяев. Безмерный стоял шум и крик рыцарей, поверженных и раненых.

Нантрес, кузен Пинаделя, сшибся с Фалантом из Дальнего Замка и повалил его наземь; потом бился с Орменом, Меланеем и Данаем. Аэтион, могучий рыцарь из Боэкеса, поверг наземь Акета и Аконтея, а потом съехался с Дамасом из Замка-на-озере: изломив копья, они схватились за мечи и долго бились на равных, пока наконец Аэтион не уметил Дамаса по шлему так, что тот повалился без памяти наземь. Тогда Нантрес съехался с Аэтионом и поверг его с коня.

Тарквин, владыка трех замков, был богато вооружен на французский лад и сидел на великолепном испанском скакуне. Щит его был целиком из золота, без всякого другого цвета, покрытый темною багряницею, истканной золотом. Видя, какие дивные дела творит Нантрес, он захотел его одолеть. Он дал коню шпоры, понесся по полю и наконец наехал на Нантреса: они опускают вымпелы, несутся друг на друга и сшибаются так, что еле удерживаются в седле; стремена у них полопались, узда порвалась, и оба спешиваются, чтобы продолжить бой. Они бьются, как два кабана в чаще, и наносят такие могучие удары, что искры брызжут из щитов, и ни один не подается и не уступает поля. Наконец Тарквину стало стыдно, что он потратил в этом поединке столько времени, и он нанес такой удар, что разрубил шлем с забралом и поверг Нантреса замертво на землю.

Тевсьер же рыскал по полю с обнаженным мечом в руке, как лев посреди стада, повергая каждого встречного: кто выходит против него, может считать славу свою погибшей. Им повержен Сибарис, и Эхион, и Доркей, и Иалмен. Он видит подвиги Тарквина и пускается на него. Увидев его приближение, Тарквин говорит ему, чтобы искал славы в другом месте. Тевсьер же, ничего не отвечая, бросается в сшибку. Тарквин нанес ему столь могучий удар копьем в щит, что расколол его надвое, пробил кольчугу и вогнал копье в бок, между кольчугой и плотью, но иного вреда не причинил. Тевсьер не упал с коня и не покачнулся. Он был весьма разгневан от этого удара и так грянул своим стальным клинком по верхушке шлема, что Тарквин не удержался в седле, но повалился с коня, попробовал подняться и упал. Тевсьер объехал вокруг него и поскакал дальше. Оруженосцы вытащили Тарквина с поля, и он долго не мог опамятоваться.

Ввечеру много говорили о нынешних подвигах, ранах и поражениях, ибо дамы смотрели на все не отрываясь и много сложили в сердце своем такого, что хотелось сказать и что утаить. Говорили много разного, но все сходились на том, что сегодняшнюю славу забрал Рыцарь Заложенных Доспехов, и многие искали его, чтобы привести на общий пир, но не нашли.

Тевсьер же, незаметно уехав, прячет доспехи в стогу и идет к Гермагору. Тот рассказывает, что было на поле, кто повалился с коня, а кто лишь покачнулся в седле; хвалит без меры Рыцаря Заложенных Доспехов; наконец спрашивает, как там его косьба. Тевсьер говорит, что все благополучно, только среди луга наткнулись на рожающую гадюку, так пришлось ее обходить. Гермагор спрашивает, когда он выйдет на поле боя: ему не терпится показать себя. Тевсьер говорит, пусть заутра готовится и выходит в полдень.

– Как мне назваться? – спрашивает Гермагор. – Мне нужно имя, подобающее рыцарю, чтобы люди не спрашивали: «Почему его так чудно зовут?» – не всякая слава это выдержит.

– Назовись Тевсьером, – говорит Тевсьер, – это был славный боец, я видел его в те времена, когда он был в силе.

– С кем мне биться? – спрашивает Гермагор.

– С тем, кто первый выедет тебе навстречу, – говорит Тевсьер. – Положись на удачу и не бойся ничего.

После этого они ложатся спать.

72. О третьем дне состязаний и как Гермагор выехал на поле и одолел Рыцаря Заложенных Доспехов

На третий день поутру на поле выехало до двух сотен рыцарей, горящих желанием сбросить друг друга с коня на землю. Вся окрестность сияла богатым и прекрасным оружием и дивными вымпелами, ибо солнце так играло на большой рати, что она казалась языком жаркого пламени. Рыцари дали шпоры коням и ударили друг на друга. Там было нанесено и получено много могучих ударов.

Пелон, сын Пелогриса, владетель Замка-на-озере, ни на миг не оставляет битвы и не отдыхает. Он скачет среди боя, рубя и повергая все встречное, ибо распален над меру. Он столько совершил в недолгий час, что вся местность заалела кровью его противников. Он сидел на коне из Нубии, сильней и резвей всякого другого; Пелон очень ему доверял; он так плотно сидел на коне, что казалось, на нем родился. Золото и драгоценные камни, распещрявшие его оружие, озаряли всю местность, где он проходил. Не видано было человека, столь прекрасно вооруженного, как он, ни столь уверенного, ни столь отважного и доблестного. Он поверг Марсила, Хемисона, Абанта, Ламира и еще многих.

Тевсьер носится по полю, как зимний вихрь над деревней, валя наземь все, что ему попадется. Он увидел, как ратует Пелон, и немедля пустился на него. Они съехались, и Пелон нанес ему в щит удар столь сильный, что вогнал вглубь копейное жало и ратовье, а за ними и весь аксамитовый вымпел. Он тряхнул его со всей силы, так что копье изломалось в куски, но не вышиб из седла и не причинил ему никакого вреда. Тевсьер же ударил так крепко, что пробил щит и кольчугу, проломил ребро и поверг его наземь. С великим трудом рыцари Пелона выволокли его из-под конских ног. В этот миг все глядевшие на бой сочли, что на этом турнире не найдется никого лучше Рыцаря Заложенных Доспехов.

Тут настал полдень, и Гермагор вооружился и выехал на поле. Тевсьер увидел его и поворотил коня в его сторону. Они сшиблись, и Гермагор насилу усидел в седле, а Тевсьер завалился набок и упал с коня.

Местор, видя, что повержен Рыцарь Заложенных Доспехов, решает сразиться с его победителем. Он дает шпоры коню и пускается навстречу Гермагору. Но так как он не успел оправиться от ран и был еще слишком слаб, то не совладал с конем, тот споткнулся на кротовой норе, и Местор вылетел из седла, а его рыцари, опечаленные, кинулись его поднимать.

Видя, как неведомый рыцарь, впервые выехавший на поле, поверг Рыцаря Заложенных Доспехов, все дивились быстроте, с какой переменяется бранная фортуна. Бог ли так захотел или нет, но в тот день никто больше не вздумал выехать навстречу Гермагору, чтобы отнять у него славу. После этого на поле не было свершено ничего примечательного.

73. Гермагор рассказывает о смерти Аякса

Когда Тевсьер покидал поле, какой-то человек хотел его удержать, всячески упрашивая, чтобы пошел с ним на общее пиршество и дал людям почтить великие его подвиги, но Тевсьер от него отбился и уехал. Он спрятал доспехи в обычном месте, а потом воротился к Гермагору и застал его, окруженного людьми. Тевсьер спрашивает, счастлив ли был его день.

– Как видишь, – отвечает Гермагор. – Я поверг главного рыцаря, которого два дня никто не мог одолеть, и теперь они приглашают меня, чтобы я рассказал им о войне под Троей и других делах, в которых мне довелось побывать. А как твоя косьба?

Тевсьер говорит, что нынче все прошло благополучно, даже и рассказать нечего. А собравшиеся вокруг Гермагора рыцари и дамы, видя, что он дружески беседует с каким-то человеком, спрашивают у него, кто это такой.

– Это Оденель, мой друг, – говорит Гермагор, – рыцарь великой доблести; вышло так, что он не мог участвовать в нашем турнире, а если бы мог, всем нам нечего было бы там делать.

Тевсьера тоже пригласили, и он пошел на пир весьма охотно. Там расспрашивали Гермагора, кто о чем хотел, и он охотно удовольствовал общее любопытство. Напоследок один рыцарь спросил, как погиб славный Аякс, его брат: об этом деле до них доходит разноречивая молва.

– Я скажу вам все как есть, – говорит Гермагор, – хотя и поныне великая скорбь оживает во мне, стоит об этом вспомнить. Мы никак не могли взять Трою, и много славных рыцарей и высоких баронов и князей пало под ее стенами. Однажды поутру все мы, как обычно, вооружились и выехали на поле, чтобы оспаривать счастье у троянцев, и наши логрийцы тоже были там со всеми вместе. Троянцы же вооружились, сели на своих превосходных коней, выехали к частоколу и стояли, дожидаясь нашего появления. Мы съехались, и учинилась великая сеча, горькая и пагубная, ибо люди из Логра шли по полю, словно лев посреди стада, а Парис, видя их ярость и урон, чинимый троянцам, исполнился великого гнева. Он действовал турецким луком и мечом, он убивал, рубил, повергал и увечил великое число рыцарей; он так трудился и так усильствовал со своими сотоварищами, что своим напором они вытеснили нас с того места. Люди из Логра понесли там великие потери и потеряли бы еще больше, если бы не афиняне, подошедшие на подмогу; и я вам говорю, что тут началась такая битва, что больше семисот рыцарей залились своей кровью и не поднялись с того места, на какое упали. Аякс, брат мой, бродил среди сражения без кольчуги и шлема и без всяких доспешных лат на боках и груди; иной скажет, что это пагубное безрассудство, вдаваться в битву таким образом, а я скажу, что после смерти Ахилла, которого он любил, жизнь стала ему не мила; удивительно, что он прожил в этом бою так долго. И послушайте, какое злосчастье его постигло. Он сражался с троянцами, и наносил им великий урон, и пускался без оглядки в самую гущу боя. Он держал в руке превосходный немецкий меч и сидел на великолепном испанском скакуне, стоившем добрую бочку золотых безантов. Он разил и крушил, тесня троянские полки и прорывая ряды. Он носился взад и вперед по боевым рядам быстрей, чем ласточка реет над прудом и амбаром. И когда Парис увидел его, как он бродит словно безумный посреди боя в одной сорочке и чинит его людям великую муку, он не захотел больше терпеть. Он наложил на тетиву острую стрелу, напитанную тем ядом, какой ведьмы собирают по ночам медными серпами, напряг лук и пустил стрелу; и она не погрешила, но пронзила Аяксу бок и засела в хребте. И когда Аякс почувствовал смертельную рану, он дал коню шпоры и ударил на толпу; он искал Париса, пока не нашел его, а когда они съехались, сказал ему: «Сир Парис, сир Парис, хоть вы пустили в меня стрелу издалека, я к вам приблизился. Вы меня убили, я это чувствую, но ваша душа отправится в преисподнюю раньше моей. Знайте, вам не натягивать больше вашего прекрасного лука, и придется вам расстаться с вашей любовью, за которую многие поплатились. Вы умрете из-за нее, и я тоже». Тут он ухватил Париса обеими руками, которые были у него сильней, чем у всякого другого, и повалил с коня наземь, и Парис не мог вырваться из его хватки, как ни силился; а потом Аякс вонзил свой клинок прямо ему в лицо, и Парис умер в тот же миг; он лежал на земле, и меч торчал у него из лица. Что до Аякса, он от крови стал багряней, чем попона его коня, и Бог не создал человека, чье сердце не застыло бы при виде этого. Люди Аякса несли его к своим палаткам, плача и стеная по дороге, а многие, узнав о его гибели, впали в такое отчаяние, что пошли и утопились в море. С великой тяготой и скорбью душа его покидала тело; он жевал ее зубами, пока она выходила. Я в ту пору был на другом конце поля с людьми из Бупрасия и не обретался подле Аякса, чтобы помочь и спасти, и это мое величайшее горе. Когда объявили мне о его ране, я оставил людей на попечение Дориона, нашего родственника, и поскакал к шатрам. Его рыцари были в тоске и смятении. Как только вытащили из него стрелу, он умер у них на руках. И я вам говорю, что те, кто в городе, не чувствовали себя в безопасности и не знали ни покоя, ни отдыха. Той ночью они тщательно стерегли город, а тело Париса с великой почестью погребли в храме Венеры, и при его погребении были все высокие мужи города, и доблестные воины, и клир также. Никогда королевского сына не хоронили пышнее, чем его. Король Приам выказывал безмерную скорбь, великую и неистовую, такую, что не описать, ни сказать, ни поведать. Королева вела себя так же, и всякий видевший ее говорил, что недолго ей жить, ибо она многажды падала без памяти на его тело. Его братья также выказывали безмерную скорбь, и то же делали все троянцы и иноземцы, бывшие в городе: такова была печаль по всему городу, что никогда вы не услышите о столь великой. Греки же держались иного мнения и говорили, что Парис теперь не там, где скитаются люди, страдавшие от любви, но вместе с другими нечестивцами, ибо он причинил нам столько обид, как никто другой из троянцев. Мы выбрали для могилы Аякса место на Ретейском мысу и погребли его со всей почестью, какая ему подобает; тут была такая скорбь, какою не провожали никого из греков, и люди говорили, что подобный Аяксу больше никогда не явится на свет, а многие боялись, что теперь, когда Аякса нет с нами, нам ни за что не удастся взять Трою; и были предсказания, что грекам теперь не видать доброго успеха, и короли прилагали все усилия, чтобы греки не бросили осаду и не уплыли домой, в такое уныние погрузила их смерть Аякса. Три дня на могиле его совершали похоронные обряды, а потом задумались о том, как дальше вести войну, чтобы исполнить наши желания. Вот как умер Аякс, сын Таламона, и теперь вы об этом знаете.

74. Как Долон покушался отнять у Жизора замок

Был человек по имени Долон, рода хорошего, но дурного нрава, буйный и безрасчетный, никогда не сытый своим, всегда завидующий чужому. Он был в дальнем родстве с Нарамом, покойным владетелем Пчелиного Замка, и полагал, что имеет все права на его наследство. Он думал только об этом замке и больше всего на свете желал его захватить, ибо это было место прекрасное и выгодно расположенное. Он затеял выбить оттуда Жизора, отзываясь о нем как о человеке, у которого вместо доблести пронырство. Долон собрал людей сколько смог и под вечер добрался до Жизорова замка. Они остановились в рощице, чтобы не приметили их с башен, и Долон выслал вперед несколько человек, чтобы, притворившись, что пришли поглядеть турнир, принялись болтать со стражей и, улучив доброе время, убили их или связали, потом дали ему знак, а он как раз явится, «и мы еще доедим их ужин». Вышло иначе: стража принялась запирать перед ними ворота, Долоновы люди думали ворваться, стражники подняли тревогу, с подоспевшей подмогой повалили пришлецов и связали. Видя, что намерение его не исполнилось, а осаждать замок ему нечем, ибо он на это не рассчитывал, Долон выехал со своими людьми на луг и послал в замок жонглера, бывшего при нем, велев сказать Жизору, если имеет мужество, пусть выйдет к нему и отстоит свое владение: на этот раз одним проворством ему не взять.

75. Как погиб Гермагор, а те, кто в замке, отразили неприятеля

Жизор рано поутру обходил всех, кто съехался на турнир и ночевал у него в замке, моля помочь ему в обороне. Никто не отказал; все готовы были отплатить за его гостеприимство. Вот входит он в покой, где положили спать Гермагора, подступает к его изголовью и говорит, что не та нынче ночь, чтобы провождать ее во сне: враг у ворот, и ему, Тевсьеру, подобает вести людей в бой, ибо одно его имя способно отогнать врага.

Гермагор отвечает с подушки:

– Конечно я пойду, куда скажешь, я же из воинов воин. Можешь во мне не сомневаться. Вот только отойдет отсюда эта свинья, и я сразу поднимусь на ноги.

Жизор говорит, что не видит тут никакой свиньи.

Тут Гермагор проснулся и говорит:

– Мне показалось, что вы во сне меня о чем-то просите. Что я вам обещал?

Жизор ему отвечает, что вокруг замка враги и что надобно выйти отбить их, пока они не сотворили чего-нибудь худого, а он даст ему, Тевсьеру, лучший свой доспех и лучшего коня. Гермагор смотрит в окно и говорит:

– Еще совсем темно. Я буду вам признателен за доспехи. Пришлите с ними человека, чтобы помог мне одеться.

Жизор говорит, что немедля распорядится.

Едва забрезжил рассвет, ворота отперли, и все, кто был в замке с Жизором, выехали навстречу врагу. Это был прекрасный полк, великолепный и грозный видом, хотя солнца еще почти не было. Гермагор вынесся вперед строя, и все, кто видел его, дивились, какой у него великий дух в скудном теле. Долон увидел его издалека и подумал, что это неприятельский полководец: если убить его, битва тут же решится. Он пустился на Гермагора, и тот не уклонился. Они сшиблись, и копье Гермагора ушло мимо, а Долон пробил ему сердце и сложил его мертвым с коня наземь. Двое Долоновых оруженосцев, видя на Гермагоре многоценные доспехи, подскочили к нему и поволокли за ноги из свалки, но несколько рыцарей, бывших поблизости, наехали на них и убили. Великий стон поднялся среди полков, когда увидели Гермагора бездыханного. Жизор боялся, что от этого горя мужество во всех сникнет и они отдадут врагу поле, а за ним и замок. Тут попался ему Местор, скачущий по полю. Жизор окликнул его и сказал:

– Любезный сир Местор, если вы не поправите положение, никто не поправит. Окажите всю вашу доблесть, на какую способны, а я признаю вас не только победителем турнира, но и вечным моим благодетелем.

Местор отвечает, что потом с ним поторгуется за свои услуги, а сейчас ему недосуг. С этими словами он дал коню шпоры и пустился на Долона. Они съехались, и Местор сказал:

– Пора вам позаботиться о себе, ибо вы убили рыцаря, чьего мизинца не стоите.

– Моей заботы и на вас хватит, – отвечает Долон.

Они ударили друг на друга, и Долон своим копьем расколол ему щит и уязвил в плечо, но кольчуга выдержала удар, копье же в руке Местора изломалось, не причинив противнику вреда. Местор покачнулся в седле, но удержался. Великая ярость наполнила его. Он обрушился на Долона и нанес такой удар мечом по шлему, что раскроил до зубов и сложил его наземь мертвым.

Люди, приведенные туда Долоном, видя гибель своего господина, пустились в бегство. Жизор не стал их преследовать. Все, кто выехал с ним, двинулись обратно в замок, неся тело Гермагора и тех немногих рыцарей, что погибли при первой стычке.

76. Как погребли Гермагора

Жизор распорядился сделать для Гермагора гробницу со всем возможным тщанием и не жалея издержек, ибо, сказал он, если я не успел воздать ему подобающие почести при жизни, пусть никто не скажет, что я оставил его без должного погребения. Мастера, которым это было поручено, создали гробницу из алого, черно-багряного и зеленого мрамора, такую, что никогда не было видано столь красивой, соорудив ее с таким искусством, что она простоит до конца мира, и сделали на ней надпись, в которой перечислялись все его деяния. Когда гробница была готова, вокруг тела собралось много именитых мужей, рыцарей и высоких баронов, из того края и из окрестных, ибо кто не ведал прежней его славы, был привлечен новой; и учинился вокруг гроба великий плач и вопль. Люди сетовали, что такой великий воин, столько дивного совершивший под Троей и в иных местах, пришел в их края, чтобы здесь погибнуть, и говорили, что у них никогда больше не будет такого защитника и что всем им придется погибнуть с ним вместе. Здесь было пролито столько слез, что дивно было видеть. Его отпели как полагается и положили в гробницу. Тевсьер был там и держал траур со всеми вместе. Когда же совершились похороны, Тевсьер ушел из замка и больше туда не возвращался.

77. Как Тевсьер возвел город на Кипре и над ним властвовал

Тевсьер добрался до гавани на правом боку кита, нашел там корабль, готовый отплыть, и уговорился, что его возьмут. Они вышли в море и плыли, пока не добрались до Кипра. Тевсьер обосновался там, построил город и назвал его Салемином. Он правил долго и счастливо, во всех своих делах выказывая мудрость, осмотрительность, благочестие и справедливость; слава его простерлась далеко. Он умер в глубокой старости, оставив свои владения сыну. Потомки его долго правили Кипром.