Глава 1

В карете долговязый Михаил Тариэлович сидел скрючившись, словно желал стать невидимкой. Что такого нашел в нем настоящий Александр II? Как мог уверовать, что Лорис-Меликов спасет страну от язвы террора? Для него же общественная безопасность совершенно второстепенна.

— Как МВД намерено реагировать на трагедию на Тележной улице? — строго спросил я министра.

Лорис-Меликов замер.

— Обычно мы, чтобы не пугать обывателя, стараемся такие вещи замалчивать… — объяснил он, тщательно подбирая слова.

Я мысленно выругался. Вот же недотепы! Щелкать клювом даже в такой простейшей ситуации. Конечно, проще делать вид, будто ничего не случилось. Страусы хреновы!

— Нет, Михаил Тариэлович. Мы с вами поступим по-другому. Случившееся несчастье открыло отличную возможность ославить на весь свет бомбистов. Хватит называть их лавочку революционным муравейником. Какие из них революционеры? Хладнокровные убийцы, вот и весь сказ. Уголовники, а не политики!

— Но они… — Лорис-Меликов заколебался, подбирая выражения. — Они выпустят листовку, информируя столицу, что в происшествии виновата полиция.

— Ну так и чудненько! Припрем их фактами. Динамитная мастерская в жилом доме — факт первый. Живописуйте последствия, упирая на страдания жильцов, особенно женщин и детей. Красок не жалейте. Факт второй: хозяйка квартиры — беременная. Это какими же нужно быть извергами, чтобы подвергать угрозе жизнь еще нерожденного дитя? Акцентируйте внимание на этом. И обязательно найдите бойкое перо.

— Полемика? — Лорис будто своим ушам не поверил.

— Именно. Хватит топтаться на месте, пора бить по всем направлениям. Беспощадно. Пусть владельцы доходных домов лучше проверяют и следят за своими квартиросъемщиками.

— Но в листовках «Народной воли» напишут, что погибшая принадлежала к подполью и что вина на нас…

Я остановил его взмахом руки.

— Тем хуже для них. Прикрываться беременной женщиной — какое скотство! Такие трагедии нужно воспринимать не только сердцем, но и сквозь призму общественного резонанса. До образованной публики не может не дойти, что мы имеем дело еще с одним Нечаевым. Даже хуже. Никакой пощады убийцам женщин и детей! Каждый, кто им помогает, замаран до бровей в дерьме!

— Боже…

— Да-да, вы не ослышались. Именно в дерьме!

Когда я изложил свои соображения, во взгляде Лорис-Меликова явно промелькнуло уважение. Хотя мог бы и сам в своем МВД допетрить до очевидного. Битва за умы, информационная война. Лично я не собирался сидеть сложа руки и ждать, пока меня не ухлопают. Запустить газетную утку, обличающую террористов — что может быть проще?

Министр задумчиво ответил:

— Думаю, это может сработать. Они-то себя в средствах не стесняют. Трубят, на весь мир, что мы применяем жестокие пытки.

— А вы применяете?

— Упаси Господи!

— То есть вас шельмуют, а вы обтираетесь?

Министр бросил на меня подозрительный взгляд. Чего ждал? Что я прикажу использовать пытки?

— Ладно, — махнул я рукой, успокаивая министра. — Их вранье — не повод для дискуссий. Начнем на эту тему оправдываться — все решат, что мы лжем. Что на воре и шапка горит. Так что если спорить, то только там, где имеем твердые позиции. Как в случае с взрывом в жилом доме.

Кажется, Лориса смутил мой будничный тон вместо разноса.

— Не растрачивай себя на ненужные эмоции, Михаил Тариэлович. Просто прими как данность. Делать вид, что подполья не существует — не самая умная тактика в нынешних обстоятельствах. Куда практичнее и действеннее выставить его исчадьем ада. А не так, как получилось с револьвером для Соловьева, из которого в меня стреляли. Его помог приобрести сочувствующий народовольцам доктор. Доктор! Тот, кто обязан спасать жизни! Кстати, тему с оборотом личного оружия давно пора взять под контроль МВД.

Я говорил о том самом случае на Дворцовой площади в 1879 году. Террорист с револьвером и царь, петляющий как заяц. Шесть выстрелов — и все мимо. Так вот тот револьвер для покушения был приобретен в «Центральном депо оружия» с помощью доктора Веймара, который жил этажом выше магазина. Целую корзину пистолетов тогда к нему притащили. Выбирай не хочу.

С этим бардаком в торговле оружием нужно заканчивать. И не заставлять полицейских приобретать револьверы за личные деньги. У них и так зарплата мизерная.

Карета въехала во внутренний двор Зимнего дворца.

Здесь я решил Лориса отпустить. Все основное сказано, пусть немедленно приступает к информационной атаке на террористов.

Остался лишь один незакрытый вопрос.

— Кстати… Кто придумал этот налет на квартиру? Неужели Судейкин? Моя дворцовая полиция?

Глаза министра заметались. Он словно не знал, что ответить.

— Ну же! — поторопил его.

— Я уточнял. Георгий Порфирьевич тут не причем. Постановление об обыске выносилось трижды: Секретным отделением градоначальника, начальником Санкт-Петербургского губернского жандармского управления генералом Комаровым и следователем.

— Это кто же такой умный? Теперь и концов не найти, и виновного не назначить, и спросить не с кого. Все будут друг на дружку валить?

Лорис-Меликов потупился, не зная, что ответить.

— Судейкина ко мне! И фон Плеве! Немедленно!

Я не очень верил, что Георгий Прокофьевич и Вячеслав Константинович раскроют мне глаза на случившееся. Хотел их увидеть по другой причине. У меня была возможность дать новую ниточку, за которую можно потянуть, если трагедия на Тележной улице спутала сыщикам карты. Я знал, где террористы имеют все шансы быстро разжиться взрывчаткой. Осталось лишь придумать, как это преподнести Плеве и Судейкину.

Долго их ждать не пришлось. Оба примчались в Зимний по первому зову. Однако мой вопрос о трагедии на Тележной и странных маневрах руководства столичной полиции не то, чтобы застал врасплох — скорее вызвал неоднозначную реакцию.

— Этот генерал Александр Владимирович Комаров — та еще штучка… — голос Судейкина звучал устало и слегка расстроено. Его красивое лицо посерело, под глазами висели мешки. Сидевший рядом Плеве выглядел не лучше. И тем не менее оба светились каким-то азартом, бесшабашностью и даже уверенностью в своих силах.

Я смотрел на эту парочку и раздумывал над тем, понимают ли мои защитники, что рискуют не только карьерными перспективами, но и могут в любой момент получить пулю в спину? Сообразили, что на сцене появились новые актеры? Не то чтобы более опасные, но не менее зубастые, чем бомбисты. Просто у них методы другие. Они сами не нажимают на курок, а поручают это другим. Или бьют ресурсом. Полагаю, Плеве и Судейкин, как люди, знакомые с Системой, уже догадались, какой это гадюшник — царствующий град Петербург. Сколько мозолей они оттоптали и еще оттопчут.

Да, оба — два сапога пара, прожженные карьеристы, это видно невооруженным взглядом. И теперь, когда открылись такие перспективы, не растерялись, но воспарили.

Судейкин дерзко улыбнулся. А следом вкрадчиво и настороженно оглянулся на Плеве, обменялся с ним взглядом. Было в нем что-то неприятное, какое-то актерство и не особо скрываемое нахальство. А мой кабинет — не место для демонстрации актерских талантов. Кажется, Георгий Порфирьевич часто об этом забывал.

А Плеве другой. У него не голова, а арифмометр. Уже начал просчитывать, чем дело обернется, какие лавры пожать, куда вознесет или обрушит. И в моем обществе чувствовал себя совершенно спокойно. И вел себя без капли подобострастия. Очень по-деловому.

— В свои игры будете играть за порогом Дворца, — осадил жестко обоих, чтобы не думали, будто незаменимы. — Докладывайте по существу.

— Извините, Ваше Величество, зарапортовался, — тут же пошел на попятную Судейкин. — Итак, генерал Комаров. Мне никак нельзя было уклониться от встречи с ним. Он же столичную охранку возглавляет. Филерская служба, приставы, околоточные, архивы — все через него. Надеялся на помощь. Так сперва думал. Но как встретился, понял, что каши с ним не сваришь.

— Я же выдал тебе бумажку, любые двери открывающую. «Податель сего действует в силу совершенно исключительных полномочий». Так сформулировано? Что тут не ясно?

— Так-то оно так. И Комаров, когда я к нему пришел, был сама любезность. Два часа меня продержал в кабинете. Говорили ни о чем. Расспрашивал о киевских делах, и ни слова о петербургских. В общем, я в один момент понял, что он взбешен вторжением в свою епархию, хоть и тщательно скрывает. Вот я и поостерегся рассказывать о подкопе на Малой Садовой. А он в свою очередь догадался, что недосказываю. На том и расстались. Результат от встречи — ноль. Или даже с отрицательным знаком.

— Поясни.

Майор крутить хвостом не стал и сразу поделился обидой:

— Против моих людей выставили контрнаблюдение! Не от террористов. От полиции. Мы-то своего брата-филера мигом опознали.

Я устало поморщился.

— Георгий Порфирьевич, говори понятнее.

Судейкин подобрался. Мигом изобразил из себя ревностного служаку. Начал «есть» меня глазами и… ловить нюансы реакции. То, что он так легко себя чувствовал в обществе царя, не стушевался, не мямлил, говорило в его пользу. Но какой артист! Меня не оставляло ощущение, что он в ходе беседы постоянно пытается нащупать мои слабые стороны, болевую точку, с помощью которой можно мною манипулировать.

— Группу свою из Киева вызвал. И еще несколько знакомых и родственников. Всего двенадцать человек, но каких! Орлы! Взяли под контроль сырную лавку супругов Кобозевых. К слову, из хозяйки магазина такая же купчиха, как из меня ученый-ботаник. Курит! Дворники уже косятся…

— Ближе к делу, — одарил я жандарма гневным взглядом.

— Пардон! Итак, сделали наблюдательный пост. За несколько дней выявили лиц, посещающих лавку, и начали отрабатывать их маршруты. Среди посетителей лавки безоговорочно опознали нескольких копателей. Тех, кто на ночь остается, а не за сыром пришел. Установили их личности. На сегодняшний момент нам известны десять человек. Мартин Ланганс, неоднократно арестовывался. Михаил Тригони, адвокат, единственный из этой шайки, кто живет по своему паспорту. Самый опасный из них — Михаил Фроленко. Разыскивается за организацию нескольких побегов из тюрем и за участие во взрыве свитского поезда в Москве. Остальные — рабочие, выпускник ремесленного училища, парочка студентов.

— А Желябов?

— Один раз мелькнул похожий типаж. Здоровенный. Но он хорошо обучен методам конспирации. Из лавки ушел, сбросив «хвост».

Ожидаемо. Я с самого начала понимал, что легко не будет.

— Как связан взрыв на Тележной, генерал Комаров и ваше расследование?

— Напрямую. Одним из копателей предположительно являлся Саблин, хозяин взорванной квартиры. Мы ее установили. Хотели выставить наблюдение. Вот тут-то мой человек и попался на глаза людей Комарова. То ли сами следили за квартирой, то ли пришли по нашим следам. И решили действовать на опережением силами 1-го участка Александро-Невской части. Топорно сработали. Видимо, спешили. Хотели все лавры себе присвоить.

Понятно. Сколько веков существуют службы, столько же существуют их межведомственные и внутриведомственные игры. Вывески меняются, а суть остается. «Особистов» хлебом не корми, дай провернуть оперативную комбинацию, замазав или опередив коллег. А лучше и то, и другое одновременно.

— Я могу дополнить. Про Комарова, — вмешался Плеве. — Георгий Порфирьевич человек в Петербурге новый, не все еще понимает.

— Рассказывай, Вячеслав Константинович.

— Про генерала ходят слухи, что он еще в 79-м году навербовал кучу осведомителей из арестованных по делу «193-х». Тогда сотнями гребли народ, и многие дали слабину на следствии и в заключении. Так что слухи самые верные. Комаров бахвалился в узком кругу, что хочет создать «карманную» террористическую организацию. И в удобный момент разом всех прихлопнуть. Так что за квартирой на Тележной могли давно наблюдать. И тут появляются люди Судейкина, офицера с личным заданием от императора.

Слушавший этот рассказ Судейкин изобразил восторг. Поспешил отдавать дань широте замысла генерала, вовсю пользуясь предоставленной мною возможностью излагать свои мысли спокойно и не спрашивая разрешения:

— Я бы тоже так действовал. Даже предоставил типографию. И паспорта казенные, настоящие. Чтобы легче было контролировать. А потом распространил бы ложные слухи, компрометирующие революционную среду. Наиболее опасных выставил бы продажными тварями. А с помощью активных агентов возбудил бы ссоры и склоки…

— Это все прекрасно, Георгий Порфирьевич, — остановил я поток мечтаний профессионального провокатора и гения сыска. — Но почему этого не делает Комаров?

— Сам задаюсь этим вопросом, — признался прокурор.

— По-моему, он заигрался во всесильного сыщика, — выдал я свою версию. — А столичная крамола чувствует себя в полной безопасности и спокойно готовится нанести по мне удар. Вон, лавку на самом видном месте сняли, в двух шагах от Невского. Недешево, поди, обошлось?

— Тысяча двести рублей, мы навели аккуратно справки, — на автомате ответил Судейкин и скорчил злобную мину. — Огромные деньги для неработающих людей и вынужденных скрываться. И одеваются они вполне прилично. Не в драные пледы, а как благородные господа.

Неплохо он обложил «народовольцев». Да еще за столь короткое время. Впрочем, я догадывался, что своим успехам террористы обязаны странному бездействию полиции. Ведь чудес не бывает: стоило чуть тронуть эту не столь уж глубоко законспирированную сеть, и вот вам взрыв динамитной мастерской.

В истории последнего покушения на Александра много загадочного. Взять ту же лавку Кобозевых. Ведь ее осматривал накануне нападения аж целый полицейский генерал-инженер. Его потом, правда, судили, лишили чинов. За «злоупотребление неисполнением служебных обязанностей». А что с жандармами, с руководителями политического сыска? Что-то я не припомню, чтобы кого-то наказали. Пожалуй, нужно встретиться с этим Комаровым.

Ночь уже ломилась в окна кабинета. Я чувствовал, что безмерно устал, что нуждаюсь в передышке. Но вопрос с потенциальным заговором силовиков был настолько важен, что хотелось хоть что-то прояснить.

— Вернемся к рассказу Вячеслава Константиновича. Хочу понять, с чем мы столкнулись. С саботажем? Или с реальным противодействием расследованию. Что на это скажите?

Судейкин оторопел. Для него такая постановка вопроса показалась чем-то чрезмерным. А вот Плеве меня понял. Не отводя задумчивых глаз, тихо произнес:

— Сама мысль, что кто-то из облеченных доверием власти желает вам смерти на первый взгляд кажется безумной. Но если хорошо подумать, то невольно приходишь к мысли: события последних месяцев вызвали в определенных кругах резкое недовольство. Но что бы заговор…

— Было бы болото, а черти найдутся, — резко пресек я возможные возражения и постарался изобразить льва, очнувшегося от спячки. — Будем исходить из того, что против меня играет группа высокопоставленных лиц, а Комаров действует не сам по себе, а заодно с ними или выполняя их указания.

Георгий Порфирьевич нервно сглотнул. Не его уровень. Одно дело — раскрутить недалекого студента на предательство, и совсем другое — бодаться с важными «шишками». Вплоть до великих князей.

Плеве тоже растерялся. Он, как прокурор, пусть и наделенный мною особыми полномочиями, не тянул против сиятельств и высочеств. Тут же начал прикидывать, на кого ему опереться. Или задрожал? Уже прикидывает, как ему отвалить в сторону, чтобы жирок карьерный не растрясти?

— Лорис-Меликов, — подсказал я. — Ваш главный начальник и самое заинтересованное в моем спасении лицо. Как полагаете, у него есть компрометирующие сведения на начальников из МВД? На ближайших сотрудников в генеральских чинах? Своя сеть агентов, присматривающих за ними?

Немая сцена. Похоже, я слишком увлекся знаниями из будущего о работе спецслужб. Этак я своих конфидентов до нервического расстройства доведу.

— Ладно, будем считать, что это вам пока не по плечу, — попытался разрядить обстановку. — Давайте обсудим, как действовать дальше. Излагай свои соображения, Георгий Порфирьевич.

Судейкин приободрился и начал докладывать с легким оттенком хвастовства. Тут он был в своей стихии.

— Безусловно, взрыв на Тележной вызовет среди бомбистов некоторый разброд и шатание. Вопрос в том, погиб ли Кибальчич? Если да, то им потребуется время, чтобы найти нового химика. Если нет, то они быстро оправятся и продолжат подготовку. Я попробую установить судьбу Кибальчича, задействовав двойного агента. У меня есть уже один перспективный юноша.

Настал момента для моей «цыганочки с выходом».

— Если Кибальчич погиб, я знаю, где террористы могут быстро найти динамит.

Лица у моих собеседников вытянулись. Если бы не крайнее напряжение ситуации, мог бы над ними посмеяться. Наверное, со стороны я сейчас выглядел, как всезнающий начальник, ловко подловивший своих подчиненных. Но все было куда проще. Послезнание мне в помощь.

— Каменный мост, — подсказал я. — В прошлом году его опоры были заминированы. Желябов с подельником опустили гуттаперчевые мешки, набитые динамитом. Планировали подрыв во время моего проезда. Почему-то у них не вышло. С тем пор динамит преспокойно покоится в мутных водах Екатерининского канала.

Мой рассказ потряс и Судейкина, и Плеве. Они не решились спрашивать, откуда такая информация. Более того, расскажи им кто-то другой, могли и не поверить. Но от меня все приняли за чистую монету. А поведай я им, почему взрыва не случилось, могли решить, что шучу. Подельник Желябова проспал. Да-да, вот так все просто. Почему не решились повторить в другой раз, это так и не выяснили. Но динамит остался на месте, полиция извлекла его через год. Целый год жители столицы ходили по заминированному мосту! Мне только этого факта достаточно, чтобы считать народовольцев бешеными собаками, подлежащими немедленному уничтожению.

Мои безопасники подумали также, судя по нахмуренным лицам.

— Мерзавцы! — вырвалось у Плеве. — Хотя чему тут удивляться? Если они взорвут Малую Садовую, людей пострадает не меньше.

Судейкин продемонстрировал большую практичность.

— Канал замерз. Достать динамит совсем непросто. Практически невозможно. Решаться ли они так рисковать, полезут в ледяную купель? Но наблюдательный пост поставлю обязательно.

— Если работы в минной галерее продолжатся, можно будет предположить, что вопрос с взрывчаткой революционеры решили, — продемонстрировал Плеве дедуктивные способности.

— Вячеслав Константинович, — скривился я, как среда на пятницу, — не называйте их революционерами. В их действиях с каждым новым шагом прослеживается больше уголовщины, чем политики.

Я встал. Мои собеседники тут же вскочили.

— Господа! События выходят на финишную черту. Нельзя терять ни минуты. Надеюсь на вас, на ваше усердие. На карту поставлено слишком много.

Меня искренне заверили, что будут приложены все усилия.

Однако ночное бдение с безопасниками оставило у меня странное послевкусие недосказанности и… дурного исполнения мною роли царя.

Проводив гостей, долго не мог уснуть, ворочая в голове детали беседы и все больше на себя злился.

Кого видели те, кому поручил свое спасение? Насмерть перепуганного человека или самодержца?

А еще мой тон, весь характер совещания… Разговаривали почти как равные, хотя я то и дело «включал начальника».

Успокаивало лишь то, что ни Плеве, ни Судейкин не имели опыта царских аудиенций и вряд ли могли уловить серьезные перемены в психологическом портрете императора, в его привычках, в манере принимать доклады.

То же и с семьей. В ней считали, что царь переродился, что он ведет себя как восемнадцатилетний юнец после женитьбы на княгине Юрьевской. Это было таким шоком для всех, что новый виток изменений в личности Александра Николаевича, то есть мое появление в его теле, даже для Александра Александровича прошёл незаметно.

А вот с Лорис-Меликовым и другими приближенными все иначе. Уверен, пойдут разговоры. И недалек тот час, когда меня могут объявить сумасшедшим и по этой причине потребовать передачи престола наследнику. Странные действия генерала Комарова натолкнули меня на мысль о зреющем заговоре. А то и о нескольких. С чего я решил, что «консервы» едины? Вполне возможно существование нескольких групп.

Еще слуга все время спрашивает, не позвать ли арабов-кальянщиков. И смотрит так, словно о чем-то догадался…

Измучив себя подозрениями, спал кое-как, а утром не смог подняться с жесткой походной кровати. Поездка на охоту и волнения, вызванные взрывом, спровоцировали приступ ревматических болей. Пришлось через Степана Подтягина вызывать лейб-медика доктора Боткина.

Я не первый раз получил горькое напоминание о том, что тело настоящего Александра принадлежало человеку немолодому и склонному к разным старческим болячкам.

Ладно астма — от нее помогали кислородные подушки. Один приступ меня уже накрыл, но Катя оказалась рядом и вовремя помогла.

Были и другие проблемы. Во второй половине 1870-х годов состояние здоровья императора резко ухудшилось. Ближайшее окружение отмечало, что он быстро уставал от работы, исхудал, а его самочувствие было, как выразились врачи, «в неблагоприятном санитарном состоянии». Они изящно выразились, что причиной являлись «излишества в общении с женщинами», намекая на бурные отношения с Долгоруковой.

Я бы посмеялся над таким диагнозом, если бы обстоятельства позволяли. Шутники! Какие излишества, если налицо явная кислородная недостаточность⁈ Одышка, сухой кашель, стеснение в груди, хроническая усталость, нарушение сна, потеря веса — это же все признаки эмфиземы легких.

Пусть я сам себе доктор, но думаю, угадал все верно. Недаром мне так полегчало во время поездки в Лисино.

Свежий лесной воздух подействовал тогда как целебный бальзам. Мне бы гулять почаще, а не сидеть в четырех стенах, пусть и позолоченных и увешанных дорогими картинами.

А теперь новая напасть. Любая попытка встать отдавалась резкой болью в нижнем отделе поясницы. Высокое изголовье, практически полулежачее положение, в котором я спал, превратилось в ловушку. Ни малейшего шанса повернуться на живот. «Не вздохнуть, не пернуть», — как любил говорить мой дед, который за острым словцом в карман не лез.

Первой прибежала Катя, захлопотала как наседка.

Следом появился и Сергей Петрович Боткин. Да-да, тот самый Боткин, чьим именем названа знаменитая больница в Москве, и медицинский светило нынешнего времени. Встреча с ним была бы мне в радость, если бы не обстоятельства, которыми она была вызвана.

Его умное лицо с проницательными глазами немного портила неряшливая борода, но сам он, спокойный, вежливый, немного барственный, внушал доверие своим видом. Круглые очки, тяжелая золотая цепочка на жилете, элегантный костюм-тройка, осанистая фигура — одним словом, преуспевающий профессор, знающий себе цену.

Я отдался в его руки без малейших колебаний.

С помощью слуг меня аккуратно переложили с кровати на пол, на живот. Эта нехитрая операция вызывала у меня несколько болезненных вскриков.

Сергей Петрович ласково меня успокаивал. Произвел, как он выразился, аускультацию и пальпацию, пройдясь теплыми пальцами по всей спине.

— Жить буду? — с трудом, отдуваясь, выдавил я со смешком, после того как несколько раз сильно застонал при надавливании на определенные точки моей спины, особенно в области левой части таза.

Нерв что ли мне защемило?

— Ваше величество, я всегда рассматриваю боль не как изолированное явление, а как симптом, который может быть связан с различными заболеваниями. В данном случае вижу, что нервическое напряжение вызвало натяжение мышц спины, а оно в свою очередь привело к смещению крестцово-подвздошного сустава. Снять отеки, выпрямить позвоночник — и вы станете как огурчик.

Как точно он поставил диагноз! Мне такая клиническая картина была хорошо знакома по прежней жизни. А что у нас с методами лечения? Диклофенак-то, мильгамму и «заморозку», в которую я совсем не верил, еще не изобрели.

— Массаж? — предположил навскидку.

Этот вопрос поставил, к моему несказанному удивлению, Боткина в тупик.

— Вы имеете в виду модную нынче механотерапию? Поглаживания, растирания, разминания, поколачивания и вибрации или сотрясения вместе со шведской врачебной гимнастикой — этот комплекс, предложенный австрийцем Теодором Бильротом? Или варварские методы банщиков из серных тифлисских бань?

Глава 2

Я сообразил, что мы говорим о разных вещах. Мануальную терапию еще не придумали, остеопатия существует пока в виде частных практик, не принятых научным сообществом. Пришлось согласиться с термином «механотерапия».

Боткин не стал меня разубеждать. Наоборот, пустился в долгие рассуждения.

— Боль мы уберем медикаментозно, это несложно. С помощью морфина или белладонны. Попробуем согревающий компресс из парафина. Подберем мазь, улучшающую кровообращение — что-нибудь на основе стручкового перца. Массаж же я предлагаю использовать в области живота, с целью возбуждения и усиления перистальтики кишечника. Или в случае смещения или подвижности печени. Что же касается вашей проблемы, то наши предки давно придумали лечение. Русская баня! Веник! Насколько мне известно, в подвале под покоями цесаревича такое ванное заведение устроено, и ваш наследник — большой любитель угощать баней.

— А как же моя астма? Я уже забыл, что такое хорошая парилка из-за проблем с легкими.

— В этом-то и беда… — задумчиво произнес лейб-медик и наморщил лоб. — В Петербургской военно-медицинской академии молодой приват-доцент Заблудовский готовится к защите диссертацию «Материалы о действии массажа на здоровых людей». Можем позвать его для консультации. Но Ваше Величество! Нельзя же августейшую особу превращать в кролика для опытов!

— Готов рискнуть!

— Нет-нет, не упрашивайте! На такой риск я пойти не могу.

— А что если совместить? Небольшой сеанс в горячей ванне, а потом расслабляющий массаж руками опытного медика? Хотя бы позовите его, чтобы он меня посмотрел.

Отправили за Заблудовским.

Исидор Вениаминович оказался интересным типажом. К идее массажа как средства лечения он пришел во время войны с турками, когда работал в полевом госпитале и наблюдал за восстановительной техникой болгарского монаха Макария. После этого добился, чтобы его отправили за границу «для усовершенствования себя в массаже». Посетил с этою целью Вену, Мюнхен, Париж, Амстердам и Берлин. И теперь готовил научное обоснование теории, что массаж возвращает мышцам способность сокращаться, когда они крайне утомлены. Об этом он рассказал, когда осматривал мою спину.

Волновался он необычайно. И все время оглядывался на Боткина. А в Сергее Петровиче явно боролись два противоположных начала — ответственность лейб-медика и огромный интерес научного исследователя.

— Ну что ж, доктор, — с легкой усмешкой соблазнял я приват-доцента. — Теперь у вас есть уникальная возможность заполучить в свои руки самого важного пациента Российской Империи.

— Я боюсь, — честно признался Заблудовский.

— Смелее! Лично я в массаж верю.

Профессор Боткин побледнел и вздернул руки.

— А как же заповедь «Не навреди!»?

— А мы аккуратно. Да, Исидор Вениаминович?

Это предупреждение Заблудовский понял настолько буквально, что слишком уж осторожничал со своим массажем. А потому боль никак не хотела уходить.

На ноги меня поставили лишь через три дня, к выходным.

Я с ужасом представлял себе, что бы со мной было, если б разбил ишиас, защемление седалищного нерва.

— Избегайте физических нагрузок, переохлаждения и длительного пребывания в одном положении, — рекомендовал мне Боткин, когда убедился, что острая фаза миновала. — Умеренная двигательная активность, но без резких движений. И ваш корсет — зачем вы хотите от него отказаться?

С этим корсетом смех один. Для меня стало открытием, что настоящий Александр с молодости утягивался в корсет, чтобы иметь стройную осанку и узкую талию. Гвардейцы даже копировали его стиль. Побочным результатом стало ослабление мышц спины, она превратилась в слабое место царского организма.

В принципе, на короткое время корсет мог мне помочь, но куда важнее и действеннее в моем случае лечебная гимнастика. Из прошлой жизни я помнил комплекс щадящих упражнений и начал их втихаря выполнять. Втихаря — потому что не знал, принята ли в это время подобная гимнастика, а спрашивать об этом Боткина и Заблудовского поостерегся. Возможно, напрасно. Сергей Петрович отдавал должное «мототерапии», то есть лечебной физкультуре, как средству, укрепляющему сердечно-сосудистую и дыхательную системы. Даже настоял на появлении во Дворце тренажеров. Загадка для меня, почему он, столь выдающийся физиолог, упускал из виду иные возможности лечебной гимнастики.

В общем, действовал я на свой страх и риск, поставив перед собой задачу максимально восстановить мышечный корсет и избавиться в будущем от проблем со спиной.

Оклемавшись, возобновил утренние прогулки с детьми от Юрьевской по залам Зимнего дворца. Они наслаждались, Катя цвела и окружала меня нежной заботой. За это готов был многое ей простить.

Странная она женщина. В ней удивительным образом сочетались повадки хищницы и глубокая любовь ко мне, ненаигранная, искренняя. Она высоко взлетела, но ежесекундно боялась упасть из князи в грязи. Часто напоминала мне, что в ней течет древняя кровь Рюриковичей и основателя Москвы. Зачем? Чтобы я продолжал капать на мозги старшим детям? Этот страх все потерять в случае моей гибели — не такой уж иррациональный с учетом всех обстоятельств — здорово влиял на мотивы ее поступков.

Одним из его проявлений стала ее забота о моей безопасности. Катя превратилась в ярую поклонницу Ширинкина и горячо одобряла все его действия по укреплению безопасности дворца и моих выездов.

— Лучше бы ты вовсе от них отказался!

Ее слова отвлекли меня от созерцания «Данаи» Рембрандта, той самой, которую через сто лет обольет серной кислотой спятивший антисоветчик.

Мы как раз дошли до Картинной галереи Эрмитажа, и я с интересом, чувствуя себя словно на экскурсии, разглядывал детали игры светотени на шедевре.

Этот состояние туриста меня постоянно преследовало во Дворце. Особенно, когда попал в висячий Зимний сад, утерянный в будущем. Он располагался на уровне второго этажа между галереями, соединяющими Северный и Южный павильоны Малого Эрмитажа, и представлял собой оранжерею с экзотическими растениями под стеклянным шатровым перекрытием. Мы возвращались именно оттуда.

— Что ты сказала?

От того, что я ее не слушал, Катя ответила слегка обиженно:

— Я говорила тебе об опасности покидать дворец. Но какое счастье, что ты так резко изменил свою позицию. Твой фатализм, эти твои слова… «Господь единственный защитник, который бодрствует надо мной и может меня спасти! Если он не захочет более хранить меня, то и все остальные окажутся бессильны меня уберечь!» Как можно столь безответственно мыслить!

— Дуся, не начинай! Разве ты не заметила, сколько сделано за последнюю неделю, чтобы меня защитить?

— Мунечка, мне страшно! Прости, что все время давлю, но как представлю, что тебя убили…

Она побледнела и покачнулась.

Я подхватил ее, нежно обняв за талию. Она тесно прижалась.

— Когда же твой бингерле снова передаст мне комплименты? — шепнула она с лукавой улыбкой.

Этот «bingerle» был особым словцом, придуманным настоящим Александром для частной переписки и интимного общения в постели. В единственном числе оно означало пенис, во множественном — любовные ласки. Царь был еще тем затейником на ниве сладострастия.

— Боткин запретил мне физические нагрузки, — выкрутился я.

— А мы осторожненько. Давай, как раньше, пока мы были любовниками, спрячемся ото всех в кабинете твоего покойного отца и затеем легкий бингерле. Что скажешь?

Она прижалась плотнее, обвила меня руками.

Я покосился на сновавших мимо нас слуг, на мастера, чинившего подставку из красного дерева, на печника, тащившего вязанку дров. Все артистично прикидывались ветошью, делая вид, что ничего не слышат.

— Катя!

— Если ты все еще так слаб, обещай мне, что не поедешь в воскресенье в Михайловский манеж!

— Не поеду, — буркнул я, не став объяснять, что карета с Кохом внутри все же промчится по Малой Садовой, как заведено. Плеве и Судейкин мне доложили, что работы в минной галерее возобновились после небольшого перерыва.

— Какой ты у меня умница!

— Я устал, пошли завтракать.

По дороге в дусины комнаты, где наш ждал накрытый стол, Катя наседала на меня по поводу предстоящей Сырной недели, с 16 по 22 февраля, поездок детей для прогулок «под горами».

Эти высокие, широкие и длинные ледяные горки будут возведены прямо на льду Невы за два-три дня перед началом праздничной седмицы. И начнется потеха! Как такое пропустить⁈ Дети жили предвкушением красочного ярмарочного веселья.

Петербург уже готовился к «масляничным беснованиям», в городе одну за другой играли свадьбы, и беспрестанно стучали молотки. Мешали мне спать, ибо прямо под моими окнами, на Адмиралтейской площади, возводился огромный балаганный городок.

Еще восемь дней, и центр столицы заполнят многочисленные толпы горожан. Простой народ будет кучковаться около временных деревянных театров, цирков и, каруселей, сходиться в кулачных боях стенка на стенку и предаваться безудержному пьянству. Купцы затеют соревнования в поедании блинов. А светский Петербург погрузится в пучину удовольствий и развлечений — в маскарады, визиты, парадные выезды, игру по-крупному в клубах. Город уже накрыла эпидемия загула, официальная жизнь замерла, министры не являлись с докладами.

Но только не мои безопасники. Эти отчитывались ежедневно. Даже когда я валялся овощем в своем кабинете.

— Докладывайте, — окинул Плеве, Судейкина и примкнувшего к ним Ширинкина благосклонным взглядом. — Надеюсь сегодня у вас найдется, чем меня порадовать?

Нашлось.

Первым начал Ширинкин.

— Ваше величество, прошу принять мой план усиления вашей охраны.

— Излагай.

— Предлагаю увеличить число Охранной стражи до семидесяти человек и разделить ее на два отряда. Первый отряд будет выполнять агентурные сыскные обязанности в местах высочайшего присутствия, включая загородные резиденции. Второй займется непосредственно личной охраной государя.

— Очень хорошо! И не забудь назначить людям достойные оклады.

Ширинкин расцвел:

— Сыскарям собираемся выдавать по восемьдесят рублей в месяц, наружникам по шестьдесят. Каждого лично отберу.

Я с трудом сохранил на лице бесстрастное выражение. Люди, готовые меня защищать, рады даже таким копейкам, в то время как подпольщики ворочают тысячами.

Ширинкин продолжил:

— Наряду со штатной секретной агентурой хочу привлекать для сбора сведений прислугу гостиниц и ресторанов и даже слуг в частных домах. Еще нам нужны свои извозчики и несколько хороших верховых лошадей. Вооружить секретных агентов предполагаю револьверами и кастетами.

— А снайперы?

Полковник меня не понял.

Пришлось растолковать:

— Отличные стрелки, вооруженные дальнобойными ружьями, которые будут вести огонь на поражение в случае появления рядом со мной вооруженных людей с агрессивными намерениями. Снайпер — это английский термин. Еще в викторианской армии применяются термины sharpshooters или marksmen.

Моя идея оказалась слишком революционной для нынешней эпохи.

В этом-то и была проблема. Террористы не желали идти в ногу со своим временем, а хотели его опережать. И у них получалось. Все время придумывали что-то новенькое, активно использовали достижения современной науки — «гремучий студень», ручные бомбы-гранаты, электродетонаторы, водонепроницаемые мешки. Их бы энергию да в мирных целях. Вон, Кибальчич, взял да нарисовал проект воздухоплавательного аппарата незадолго до казни. Талантище!

А охрана действовала по-старинке — точно также, как сто и более лет назад. Введение казачьего конвоя — уже это оказалось шоком для аристократического Петербурга. Пошли глупые разговоры, кое-кто даже возмутился. Будто и не было нескольких покушений на царя. Поразительное недомыслие. Я его отказывался понимать.

— Евгений Никифорович, вспомни покушение Соловьева на Дворцовой площади во время моей прогулки. А теперь представь, что на крыше Дворца сидела бы парочка таких стрелков. Смог бы террорист со своим револьвером ко мне подойти и сделать шесть выстрелов? Да его бы нашпиговали свинцом после первого. Неужели у нас в армии не найдется отменных шарпшутеров?

— Охотник на двуногую дичь. Снайпер, — задумчиво протянул Ширинкин, словно лаская на языке новое для него слово. — Я понял, Государь. Немедленно займусь.

— Еще нужна оперативная группа антитеррора.

Похоже, я сегодня решил добить Ширинкина новыми терминами. Он снова ничего не понял.

— Группа отличных бойцов, готовых к штурмам явочных квартир или к открытому противостоянию с террористами. Таких людей нужно специально готовить, а не брать первых попавшихся солдат из ближайшей части. Как пришлось пустить Георгию Прокофьевичу в Киеве. Вот вообрази ситуацию. Твой отряд сыскарей вычисляет динамитную мастерскую. Что ты будешь делать? Напомнить, как сработала полиция на Тележной?

К чести Ширинкина он не стал бросаться грудью на амбразуру и заверять меня, что все решит щелчком пальцев.

— Я все понял, Государь. Подумаю. Поищу людей. Сделаю предложение. Штатная структура, оклады, вооружение. Боевой отряд нам точно не помешает.

— Торопись, полковник. Может так статься, что мне такая группа понадобится в самое ближайшее время.

Евгений Никифорович подобрался, застрочил карандашом в блокноте.

— Так, с охраной пока разобрались. Что у нас с расследованием?

Безопасники отчитались о своих успехах.

— Копают, сволочи! — радостно отчитался Судейкин.

— Значит, все по плану?

— Так точно!

Георгий Прокофьевич сумел установить, что Кибальчич не пострадал во время взрыва на Тележной. Не считая хозяев явки, погибли еще один химик «Народной воли», некто Исаев, и его подручный.

Эту информацию жандарм получил, завербовав Владимира Дегаева — семнадцатилетнего юнца, отчисленного из Морского корпуса и на короткое время помещенного под стражу в доме предварительного заключения.

— Я его купил не самым хитрым приемом, — делился со мной майор подробностями оперативной комбинации. — Сразу понял, с кем имею дело. Романтик без фанатизма, без твердой основы. Говорю ему: «правительство желает мира со всеми, даже с революционерами. Оно готовит широкие реформы. Нужно, чтобы революционеры не препятствовали деятельности правительства. Нужно их сделать безвредными. И помните, ни одного предательства, ни одной выдачи я от вас не потребую».

— Неужели поверил? — удивился я.

— Скорее посчитал себя самым умным. Задумал перехитрить меня и весь департамент полиции. Вообразил себя новым Клеточниковым.

— Много ли толку от молодого повесы? Кто из своих его будет слушать? И тем более делиться сведениями о подполье.

— Не скажите, — хитро улыбнулся Судейкин. — У него есть брат Сергей, отставной морской офицер. Как я понял, этот субчик связан с бывшими коллегами в Кронштадте. То есть появилась ниточка к пресловутой Военной организации.

Хм… О существовании среди военных поклонников идей «Народной воли» полиция знала. Но никакой конкретики не было. Измена присяге всем казалась настолько кощунственной, что в Военную организацию не особо верили. И напрасно. Насколько я помнил, такая организация была, но участия в терроре не принимала. Исполнительный комитет рассчитывал на офицеров-революционеров на случай народного восстания. В общем, очередная завиральная идея подполья.

— Еще немного поиграю с Дегаевым-младшим, но времени на него много тратить не стану, — сказал Судейкин. — Спроважу за границу, чтобы не путался под ногами, и примусь за отставного моряка. Этот намного перспективнее для долгой игры.

— Нет у нас времени для ваших игрищ. Покушение на носу, — я специально провоцировал собеседников.

— Позвольте с вами не согласиться, Ваше Величество, — вдруг вторгся в разговор Ширинкин. — Задержанием небольшой группы террористов дело не закончится. У них сотни подручных. Так что очень быстро боевое ядро может быть восстановлено. И мы вернемся к тому, с чего начали.

— Именно так, Государь! — хором подтвердили Плеве с Судейкиным.

Вот молодцы! До чего же верно подмечено! Не в бровь, а в глаз. Предотвращение покушения 1-го марта будет лишь началом конца «Народной воли». Как же верно я выбрал себе безопасников.

— Похвально, что вы мыслите на перспективу. Но это не снимает с повестки вопрос экстренных действий против сложившегося на сегодняшний день боевого ядра. Не пора ли переходить к жестким мерам? Как вы сами понимаете, я говорю не об арестах.

Все смутились. Больше всех Плеве.

— Ваше Величество, половину этой группы составляют женщины… — поморщился он.

Ох уж эти благородные нравы нынешнего века! Женская жизнь бесценна — и весь сказ. А то, что эти народоволки самые безжалостные, самые фанатичные, что у них хватит энергии и организационно-лидерских талантов заменить выбывших мужчин — как с этим? В бирюльки с ними играть? Пылинки сдувать?

Между прочим, именно история русского террора научила большевиков забыть о гендерном делении. И они давили женскую часть своих противников с не меньшей яростью, чем мужскую.

Вон, с Фанни Каплан, стрелявшую в Ленина, никто не церемонился. Прибили в кремлевском дворе и труп сожгли в бочке у стены Александровского сада. И никто им и слова не сказал, что так поступать — нехорошо. Может, и были стенания, но за давностью лет забылось. Пропаганда все спишет!

В тоже время я чувствовал, что и сам не готов переступить черту.

Могу отдать приказ на физическую устранение персонажей вроде Желябова, но не готов расправиться с той же Перовской.

Особое отношение к женщине — вечная наша мужская слабость. И она же наша сила. В минуту страшной опасности всегда говорим: защищаем в первую очередь женщин и детей. На том и стоим испокон веку и стоять будем.

— Государь, — пришел на помощь Плеве, заметив мои колебания. — Я предлагаю срочно принять Положение о чрезвычайной охране Империи. Объявлять некоторые губернии на особом положении в том случае…

Он достал из папки исчерканный пометками черновик и начал читать по бумажке:

— … Когда проявления преступной деятельности лиц, злоумышляющих против государственного порядка и общественной безопасности, принимают столь угрожающий характер, что вызывают необходимость особых мероприятий, направленных к прекращению сих проявлений…

Я поморщился и вскинул руку, останавливая его нетерпеливым жестом:

— Что предлагается конкретно?

Хорошо, что Плеве пытается подогнать законную базу под предлагаемый мною государственный беспредел. Но от такой казенщины аж скулы сводит.

— Передавать дела злоумышленников в военные суды, чтобы не дать присяжным и адвокатам возможность их освобождать. Налагать секвестр на недвижимые и арест на движимые имущества, если доходы с них употреблялись на преступные цели. Подвергать заключению в крепости, тюрьме или аресту на срок до трех месяцев в административном порядке при наличии подозрения.

— При арестах разное случается, — подсказал Судейкин с невинным видом.

Мы переглянулись как соучастники. Плеве промолчал.

Ситуация с подготовкой покушения на меня сковала по рукам и ногам. Вместо того, чтобы заниматься серьезным государственным строительством, я был вынужден все свое время, мысли и энергию тратить на решение вопроса, как уцелеть в схватке с террористическим подпольем. Пора с этим заканчивать.

— Так что с женщинами? Чем поможет твое Положение? Публичные казни я отказываюсь применять.

Плеве спокойно пожал плечами.

— Тайное арестование. Заключение в крепость. Военный суд. Отправка в бессрочную ссылку или заключение в каторжную тюрьму в Нерчинский округ. Между прочим, сам министр внутренних дел еще осенью издал циркуляр об ужесточении режима содержания ссыльно-каторжных. В том числе лишить осужденных злодеев права переписки. Полное выпадение из общества. Абсолютное забвение. О них очень быстро забудут.

— А если сбегут по дороге?

— Создать особые полицейско-конвойные команды. Отобрать туда лучших.

— Толково. Готовь свое Положение, я одобрю без рассмотрения в Совете министров. А чтобы оно не встретило сопротивления со стороны Лориса, мы сделаем следующее.

Мой план состоял из трех пунктов.

Первый — это подготовка общественного мнения к усилению репрессий.

Второй — взбодрить столичную полицию.

И третий — масштабная провокация.

По первому предложению возражений ни у кого не было.

По второму Плеве подкинул хитрую идею, как использовать генерала Комарова. Попробуем сдать ему одного из фигурантов и посмотрим, что из этого получится.

По третьему сомнения были, да еще какие. То, что я выдумал, не лезло ни в какие ворота с точки зрения даже жандармов, поднаторевших в сложных оперативных играх. Но я был непреклонен, и Судейкин взялся все выполнить.

Мы будем бить народовольцев их же оружием. Ну как, господа бомбисты, готовы оказаться на моем месте?

Нет, не на троне, конечно. А в роли жертвы, против которой все меры хороши.

Глава 3

Первый завтрак. Неофициальный. В самом узком кругу.

С удовольствием отведал барановскую кашу и запил ее кумысом. Простые вкусы императора мне были по сердцу, и я ничего менять не стал. Да и кто откажется от вкуснейшей каши из сечки со сметаной и молоком в сопровождении теплого хлеба прямо из печи?

И кто бы мог подумать, что императору всероссийскому по сердцу придется блюдо из ячневой крупы? Откуда вообще взялась версия о гурманстве Александра II? Он, как и его отец, а потом сын, в домашней обстановке предпочитал неизысканную, но здоровую кухню. И, к слову, на проблемы с утробой не жаловался. Хотя «травился» на официальных приемах разными разносолами-излишествами.

Теперь газеты.

Имея мой прямой приказ, Лорис-Меликов начал информационную войну. Не сказал бы, что слишком удачно. В первых статьях насчет происшествия на Тележной мелькало нечто вроде скрытого извинения. Перед кем? Перед обществом, за то что нарушили его счастливый сон? За то, что обывателей призвали помогать правительству, чтобы защитить самих себя?

Народовольцы в ответных листовках радостно окрестили поворот политики МВД доказательством изначального лицемерия диктатора сердца и обозвали его диктатором лжи.

Министр утерся и промолчал. И даже не стал выносить предупреждений ряду газетенок, позволивших себе в передовицах во всем обвинять правительство, которое, по их мнению, занято лишь одним — колоссальным казнокрадством.

Он словно превратился в игрока у стола для рулетки, который с маниакальным упорством ставит на зеро, не замечая ни красное, ни черное. Все что угодно — лишь бы прославиться как политику, заложившему в России основы конституционализма. Последствием такого двуличия станет моя смерть, с чем я был категорически не согласен.

Пришлось его вызвать к себе и накрутить хвост. Но недоверие уже проросло во мне пышным цветом, и поэтому я потребовал, чтобы ко мне доставили штатных эмвэдэшных борзописцев.

Удачное решение.

Прибежали ко мне облысевшие «акулки пера». Послушали мой наказ. Поняли, что их теперь никто не сдерживает. Что не нужно ни угождать либерализму Лориса, ни рассыпаться мелким бесом перед «широкой общественностью». И вдарили от души, доказав, что хватки не утратили и перьев свои не затупили.

Отныне слово «революционер» оказалось под запретом. Народовольцев называли исключительно душегубами, готовыми на все. Стращали, что, если их не остановить, они пол Петербурга на воздух поднимут. Намекали, что полиции известны злодейские планы подполья — планы кошмарные, кровавые, без жалости к простому и чиновному люду.

'Ужасные события на Тележной улице в Петербурге побуждают нас вспомнить о прошлогодних несчастных жертвах в Зимнем Дворце. Об 11-ти убитых, 56-ти изувеченных геройских солдат-финляндцев, — взывал один из авторов газетной статьи. — Динамит был заложен прямо под комнатой отдыха часовых, Государю ничто не угрожало, в столовой, где он собирался обедать, пострадала лишь люстра.

Зачем тогда взорвали честных воинов, проливавших кровь на полях Турции? Нас уверяли, что злодейская рука снова поднялась на жизнь священной особы Царя-Освободителя. Но так ли это? Черты этого ужасного и позорного дела со временем обозначились ясно. Одна лишь гордыня и желание доказать свое могущество — вот что двигало отщепенцами, лукаво объявившим себя выразителями народной воли. Преступление для преступления, злодейство для злодейства! Почему же образованный класс позабыл о своем ликовании по поводу чудесного спасения Царя и глубокой скорби о мучениках и страдальцах? Отчего не спешит протянуть руку помощи правительству в деле обеспечения общественной безопасности сейчас, когда снова раздаются взрывы?'

Это была моя идея — ошельмовать мерзавцев, вспомнив трагедию 5 февраля 1880 года и сместив акценты с покушения на царя на трагические последствия для простых солдат. Почему Лорис-Меликов не воспользовался печальной годовщиной для контрреволюционной пропаганды — вот вопрос вопросов.

Другой газетчик с моей подачи выдал следующее:

«Не самые умные люди из числа наших коллег тратят время на доказательство правомерности доносов. Какие доносы, вы о чем? В слове 'донос» изначально заложено нечто скверное, пачкающее. Разве можно считать доносом рапорт дворника, что в такой-то квартире укрылись изготовители бомб? Или сообщение домовладелицы, что на ее площади собрались те, кто решает, в кого бросить эти бомбы? Пока наш обыватель не сообразит, что они угрожают лично ему, он не почешется.

Так очнитесь, люди! Именно вам они и угрожают! Те, кто мирволят этим бессмысленным злодеям или хотят соблюдать нейтралитет в отношении к ним, очень скоро ощутят на своей шкуре, каково терять близких и имущество. Как случилось с потомственным почетным гражданином г-ном Пироговым, чей доходный дом на Тележной разрушен до основания'.

Остальные писали в таком же духе. И дело пошло.

Подключился Катков и руководимые им «Московские ведомости». В выражениях не стеснялся. Он даже «нейтралов» окрестил изменниками и предателями, а либерализм — умственным развратом.

Журналист писал:

«Злоумышленная крамола не уймется, пока государственная власть не покажет ей свою силу и тем не отнимет у нее надежды поколебать государство. Попытки прекратятся, когда крамола убедится в их безнадежности».

Если призывы к гражданской ответственности оставили интеллигенцию почти равнодушной, то намеки на грозящую потерю имущества крепко зацепили купцов и мещан. Особенно владельцев доходных домов. Отделение по охранению общественного порядка и спокойствия в Санкт-Петербурге и губернское жандармское управление завалили доносами на жильцов. Городская контора по сдаче жилья внаем сетовала на внезапно возникшие трудности в подборе свободных квартир. Они были, только снять их стало намного сложнее. Арендодатели требовали от потенциальных арендаторов кучу документов, подтверждающих их личность и благонадежность.

Об этом мне доложил вызванный ко мне генерал Александр Владимирович Федоров, градоначальник Санкт-Петербурга.

Он ничего не понял. Жаловался, что город понесет убытки, ведь наплыв гостей на Сырную неделю столкнулся с непредвиденной проблемой.

Вместе с ним прибыл и его тезка — тоже Александр Владимирович. Главный питерский жандарм генерал Комаров. Этот держался скромно и отмалчивался. Ждал разноса за Тележную.

Но у меня были иные планы.

— Что стоишь как в рот воды набрал? — хмуро спросил его, не повышая голоса. — Где успехи в поимке злодеев?

Жандармский генерал показано возмутился:

— Нашими усилиями обезврежен предатель с Фонтанки!

— То, что Клеточникова поймали, это вы молодцы. Но то было в январе. А сейчас февраль. Где новые аресты? Или всех переловили?

— Никак нет!

— Тогда в чем дело? Мне доложили, что вы вышли на цепочку квартир, разыскивая Кибальчича. Но он до сих пор на свободе. А ведь в колоде подполья, если пользоваться образным выражением, этот химик такой же туз, как Желябов, Перовская и Фигнер. Я не прав?

— Истинная правда, Государь!

— И?

— Ищем… — уныло развел руками жандарм.

Оценив мой скепсис, он переглянулся с Федоровым и выдал на голубом глазу:

— Граф Лорис-Меликов последние месяцы настаивал на смягчении чрезвычайных мер. Он дал понять, что не стоит задевать благомыслящую часть общества.

Экий молодец! Как он ловко подставил своего главного начальника! Ну да не на того напал.

— «Благомыслящие», то бишь либеральная интеллигенция, бомбы по подъездам не прячут. Наша цель — потерявшие все берега радикалы. Так что ты мне, Комаров, арапа не заправляй. Не то усомнюсь в твоем профессионализме. Есть чем похвалиться?

Комаров неохотно признался:

— Есть, но одна мелочевка. О ней и докладывать стыдно. Такие только в перевербовку и годятся.

Чего-то я не понимал. Про генерала говорили, что он опутал своими сетями подполье. Сейчас же он признавался мне в своем бессилии. Впрочем, это было ожидаемо, именно такой вариант и предвидел Плеве, когда предложил идею, как использовать столичную полицию.

— К тебе мой человек приходил? С особыми полномочиями.

— Так точно!

— Почему же ты с ним не стал работать?

— Я⁈ — генерал выпучил глаза. — Как можно-с⁈ Если он нажаловался, то ввел вас, Ваше Величество, в заблуждение. Я был лучшего мнения о майоре Судейкине. Грешно на начальство старшее хулу возводить.

— Не спеши с оценками, генерал. Он не ябеда, а опытный сыскарь. И кое-что полезное для тебя нашел.

Комаров тут же изобразил крайнюю заинтересованность. Очередной артист больших и малых театров. С такими талантами ему бы на сцену.

Прежде чем запускать оперативную комбинацию, я в соответствии с планом Плеве четко расставил акценты.

— Если вы, господа генералы, не поняли, разъясню суть выданных мною майору Судейкину исключительных полномочий. Это значит согласовывать с ним обыски, аресты, следственные действия, вплоть до передачи ему части местной агентуры и выплат ей денежных вознаграждений.

У Комарова и Федорова отвисли челюсти. Они многого ожидали, но такого…

Генералы в качестве мальчиков на побегушках у майора — неслыханно! И агентуру свою, прикормленную, с большим трудом набранную, просеянную через сито проверок и перепроверок, отдай за здорово живешь — ведь кто платит, тот агента и танцует. А еще толстый намек на тонкие обстоятельства: петербургские охранители выпали из зоны доверия царя. И ведь и слова не скажешь, не поспоришь. Его императорское величество приказало, генералы ответили «Есть!»

А что они хотели? Самодержавие и фаворитизм — это как причина и следствие, одно вытекает из другого, и никакими законами от этого не избавиться. Ну так все карты мне в руки!

Федоров машинально вытянул из кармана платок и начал вытирать покрасневшее лицо.

Комаров удар выдержал более достойно. Лишь в глазах его блеснул на мгновение холодный яростный огонь. Судейкин сейчас нажил себе смертельного врага.

— Коли возражений нет, — вовсю ерничал я, — перейдем к самому интересному. Известна ли вам, господа генералы, фамилия Тригони?

Градоначальник испуганно покосился на Комарова. Столь мелко он в сыскных делах не плавал. Все его надежда на жандарма, что весьма опрометчиво. Если я правильно помнил, Федоров слетел со своего поста после удачного покушения на Александра II. А Комаров, к гадалке не ходи, выкрутится.

И он тут же доказал, что не лыком шит.

— Означенный Михаил Тригони, грек дворянского происхождения, сын генерала, присяжный поверенный при Одесском окружном суде. Подозревается в связях с недавно упомянутым господином Желябовым. Об этой связи лично мне сообщил осужденный Иван Окладский. Тот самый, кто в обмен на замену смертной казни бессрочной каторгой, выдал нам квартиры, на одной из которых был арестован известный Вашему Величеству Клеточников. Вам должны были докладывать.

— Доложили, — я изобразил иезуитскую улыбку. — Но кое-что упустили.

Комаров замер, почувствовав ловушку. Федоров продолжал беспомощно на нас пялиться.

— Если бы вы работали чуть-чуть усерднее, могли бы установить, что этот Тригони в Петербурге.

Генералы стали похожи на больших рыб, вытащенных на берег. На очень испуганных рыб. Оба сообразили, что где-то крупно прокололись.

— Адресный стол при 2-м департаменте петербургской управы благочиния, созданный аж в 1842-м году согласно «Положению о производстве дел исполнительных петербургской полиции», — выдал я домашнюю заготовку Плеве. — Вам известна такая организация?

Федоров выдавил, дав петуха:

— Известна, Ваше Величество. В моем подчинении пребывает.

— Тогда что вам мешало проверить домовые книги за последний месяц? Дело выеденного яйца не стоит. Чего молчишь, Александр Владимирович?

— Проверкой книг занимается Отделение по охранению общественного порядка и спокойствия в Санкт-Петербурге, — попытался отмазаться Комаров.

— Ах какой ты молодец! На все-то у тебя готов ответ. И где тогда хваленое графом Лорис-Меликовым объединение усилий полиции и жандармов?

Комаров дернул кадыком. С усилием выдавил из себя:

— Надо понимать, что Вашему Величеству известен адрес, угадал?

Я улыбнулся с видом победителя.

— Конечно, угадал. Меблированные комнаты квартиры № 12 по Невскому проспекту. Тригони живет по своему паспорту.

Генералы изобразили высочайшее наслаждение оказанным доверием. Даже животы подобрали. Словно собрались немедленно бежать, чтобы хватать и тащить в кутузку раскрытого злодея.

— Не спешите действовать, — предостерег их. — Прошу согласовывать свои шаги с майором Судейкиным. Чтобы не получилось, как на Тележной, — не удержался от шпильки.

— Мы уже поняли, Государь, — тут же поспешил уверить меня Федоров. — Никакой самодеятельности!

— Замечательно! Жду от вас потрясающих результатов.

Комаров впервые изменил своему актерству. По лицу его скользнула тень. Он вовсе не желал таскать каштаны для ненавистного майора, которому теперь достанутся награды, а ему новый разнос.

— Это будет ваша операция, столичной полиции, — решил я слегка погладить его по шерстке.

Жандарм приободрился. Его картина мира, в котором главная награда достается заслуженным генералам, а не провинциальным обер-офицерам, восстановилась.

— Но схему операции разработает Георгий Прокофьевич, — снова мокнул его мордой в грязь. Все-таки Комаров мне не нравился категорически. — Ступайте, господа.

Федоров радостно закивал и собрался на выход.

— Александр Владимирович… — несколько панибратски тормознул его Комаров.

Градоначальник замер, мучительно соображая, на что намекнул жандарм.

— Ах, да!.. Ваше Величество! Какие будут приказания насчет полицейского оцепления в воскресенье? Будет ли выезд в Михайловский манеж? Маршруты не поменялись?

Этот вполне законный вопрос вызвал во мне волну подозрительности. Почему Комаров интересуется, да еще и через градоначальника? Почему не сообщает, что Малая Садовая вызывает тревогу? Не знает? Или знает, но молчит? Известно ли ему, какой объект главный в расследовании Судейкина, что его люди следят за сырной лавкой именно на этой улице?

Мы специально постарались навести тень на плетень, и с этой целью я сослался на адресный стол, а не на результаты слежки. Именно так Георгий Прокофьевич вычислил квартиру Тригони. Но об этом лучше вслух не говорить.

Постарался не подать вида и ответил спокойно:

— Выезду — быть! Маршруты те же.

Генералы ушли, откланявшись.

Я тут же вызвал к себе Ширинкина. У него уже имелась своя агентура, и это хорошо. Наверняка навербовал еще в бытность сотрудником III Отделения, а не просиживал там штаны и казенный харч проедал.

— Евгений Никифорович! Ты говорил, что создаешь собственную службу сыскных агентов. Есть надежный человек, причем такой, которому откроются двери даже в аристократические салоны и клубы?

Полковник долго не думал:

— Есть! Редкий проныра! Но жадный до ужаса. Рублей двести пятьдесят попросит.

— Плати, — отмахнулся я. — Тогда вот тебе поручение. Установи-ка наблюдение за генералом Комаровым из губернского жандармского управления Санкт-Петербурга.

— Ооо! — округлил глаза Ширинкин, но тут же поправился. — Слушаюсь установить наблюдение!

— Справишься?

— Приложим все усилия, государь!

И уже на следующий день полковник принес мне крайне интересный доклад.

Обнаружилось, что генерал Комаров встречался в Яхт-клубе с князем Сергеем Дмитриевичем Шереметевым.

Во время их разговора Комаров был очень откровенен. Он не распространялся о служебных делах и о моем поручении, но много говорил о странных метаморфозах с моей личностью.

Упирал на то, что обычного Государь, когда недоволен, сильно горячился, глаза становились круглыми, а голос раздражительным и крикливым. Раньше не всегда держался меры, и многим приходилось от него выслушивать брань… Теперь же в корне переменился. Распекал, но спокойно, с видом превосходства. Ни одного худого слова. И все по делу.

Шереметев, докладывал агент, упомянул слухи о моем сильном нервическом расстройстве и позволил себе вопиющую бестактность, назвав меня «коронованной полуразвалиной» и «бодрилой».

Комаров же объяснял изменения появлением новых фаворитов из числа людей, имеющие прямое отношение к сыску. Но и состояние здоровья не сбрасывал со счетов.

Самое интересное было в конце.

«Нам стоит чего-то опасаться?» — спрашивал Шереметев, а Комаров отвечал: «Навряд ли. Мое положение поколеблено, но не настолько».

Этот доклад заставил меня глубоко задуматься.

Комаров, снимаю шляпу — не мог я не отдать ему должное. Все ж таки как «особист» ты очень даже неплох. Почти меня раскрыл. Но «почти» не считается, так что пропустим. Пока интересней для меня выглядит твой собеседник.

Итак, кто у нас князь Шереметев? Человек, очень близкий к цесаревичу. Был его адъютантом еще до турецкой войны. С ним же и воевал в составе Рущукского отряда. Очень богат, влиятелен, интригует против Лорис-Меликова. А еще эта его фраза: «нам стоит чего-то опасаться?». Попахивает заговором… Вдруг «мы» — это тайная организация? Нет ли тут связи с моим поручением сыну, великому князю Владимиру Александровичу, о создании частной охраны для семьи?

Глава 4

Я решил уточнить этот момент на ближайшей семейной встрече. На этот раз в Аничковом дворце, у Саши. В том самом, где в будущем разместится Дворец пионеров.

Поехал один. «Женсовет» семьи Романовых продолжал выпускать коготки на ненавистную Катишь. Накануне у Владимира состоялся небольшой бал-маскарад, который с блеском провела его жена Мария Павловна, Михень. Княгиню Юрьевскую пригласить «забыли».

За столом только и было разговоров, что о прошедшем бале. Танцевали до упаду, аж до половины шестого утра, так что за завтраком многие зевали. А молодой Сижик, то есть сын Сергей Александрович, был бодр и свеж. Все делился впечатлениями о веселье и совсем не был похож на того, каким я его видел в 94-м — уставшим от власти, но твердо и непоколебимо занимавшим свой пост хозяина Москвы. А еще удивился, что больная спина не помешала ему всю ночь танцевать. Вот она сила молодости!

— Помнишь, папа, последний свой костюмированный бал, когда ты нарядился Петром Великим и расхаживал с дубинкой? — взахлеб делился он. — Тогда было восхитительно, но в этот раз ничуть не хуже. Михень нарядилась жрицей солнца. Минни была в розовом домино. Саша великолепным гетманом, Леша витязем, Владимир кавалергардом Елизаветы Петровны. А дядя Костя… Ни за что не угадаешь!

Дядя Костя — это мой брат, генерал-адмирал Константин Николаевич. Ответ напрашивался сам собой.

— Моряком?

— Да, моряком Екатерины Второй, — неохотно признался Сергей, разочарованный моей догадливостью.

— Володя, пойдем пошепчемся, — позвал сына, когда закончили с едой.

Мы прошли в комнату, выходящую в Аничков сад.

Я встал у окна, разглядывая играющих в снежки детей в шубках и теплых платках. Их пускали в сад для прогулок с родителями и няньками или боннами. Ярко светило солнце, сугробы рассыпали искры, и, казалось, на улице все дышало грядущей Масленицей. Но на сердце лежал камень.

— О чем ты хотел поговорить, отец? — окликнул меня Владимир.

— Ты подумал над моим поручением насчет усиления безопасности семьи?

— Да! — голос сына был полон энтузиазма. — Поговорил с Победоносцевым. Константин Петрович горячо поддержал эту идею. Он считает, что меры охраны Саши весьма недостаточны. И он же подсказал создать настоящую организацию — Союз «Добровольная охрана».

Бинго! Все, как я и думал. После смерти Александра II эта тайная организация преданных престолу монархистов получила название «Священная дружина». В мою смену все пойдет иначе. Немного усилий, и у меня окажется в руках оружие, чтобы снести Победоносцева. С этим гадом нужно обязательно покончить до воцарения сына.

Слегка резанула досада, спровоцированная случайной оговоркой сына. Охрана у Саши слабая? А что ж вы раньше бухтели, что царь себя казачьим конвоем окружил?

Постарался тут же подавить в зародыше негативное чувство.

— Ты же не будешь возражать? — с легкой тревогой спросил Владимир, почувствовав неоднозначность моей реакции.

Для волнения у него были основания. Каждый офицер или чиновник Российской империи при поступлении на службу подписывал особую бумагу, в которой клялся не вступать в масонские ложи и другие тайные организации. Какая разница, для какой цели они созданы — для личной охраны царской семьи или для заговора против нее. Низя! Точка!

— Это прекрасно, сын, — соврал я, окончательно меняя досаду на радость.

— Не помешаю? — в комнату заглянул Александр, заполнив своим телом дверной проем.

— Нет, заходи. Ты же здесь хозяин.

— Как твоя спина, папа?

— Все прошло. Очень помог массаж. Рекомендую. Продолжаю сеансы доктора Заблудовского.

— Чудесная новость. А Сижику он не поспособствует?

Я вздохнул.

— Нет, Саша, у Сергея все куда хуже. Он обречен на боль и корсет навечно. С костным туберкулезом массаж не справится.

Сыновья досадливо крякнули. Все любили молодого брата и очень за него переживали. Крепкая семья, спаянная, образец для подражания. Ей бы Катю принять, чтобы дальше жить в любви и радости. Но не тут-то было! Не примут. Что-то с этим нужно делать.

— Как дела с проектом Лорис-Меликова? — сменил тему.

— Дважды обсуждали, — откликнулся наследник.

— И как?

— Без принципиальных возражений. Предложено лишь несколько изменений. О количестве выборных от губерний. О представительстве их от Сибири и национальных окраин — от Кавказа и Царства Польского. Этот вопрос оставили открытым. И…

— Что?

— Совещание отказалось включать 10–15 выборных в состав Госсовета, — цесаревич внимательно следил за моей реакцией и поспешил оправдаться. — Ты сам напротив этого пункта поставил знак вопроса.

Я усмехнулся. Конечно, высшая бюрократия не желает делить кресла в Государственном совете с какими-то общественными деятелями. Вполне ожидаемо.

— Ты не сердишься? — уточнил Саша.

— С чего бы? Разве я тебе не сказал, что смотрю на эту историю с большим скепсисом. Как на необходимый маневр.

— Сказал! — он облегченно выдохнул и посветлел лицом.

Его робость выглядела забавно. Все-таки уже давно не мальчик, командовал большой группой войск на войне и последний год активно участвовал в государственной жизни. На медведя один вышел! А тут засмущался.

Я не стал ему говорить, что буквально в считанные дни все кардинально поменяется. Что вот-вот в Петербурге последуют новые взрывы и будет введено чрезвычайное положение. О каких конституциях тогда говорить?

— Саша, представь на секунду, что меня завтра взорвут. Бросят под ноги бомбу, и через несколько часов меня не станет. Что ты будешь делать? Не в первый день, а в ближайший месяц, полгода, год.

Моделирование кризисной ситуации и путей выхода из нее — так это будет называться в будущем.

Ну что ж, посмотрим, что ответит будущий Александр III.

Однако воображение у него серьезно подкачало. Он отвергал саму мысль, что до меня могли добраться террористы.

— Сколько раз Проведение тебя спасало!

— Все мы когда-нибудь умрем, — я плюхнулся в кресло и вытянул ноги. — В меня трижды стреляли, пытались подорвать поезд и столовую в Зимнем. И трудно сказать, сколько еще было попыток, о которых неизвестно жандармам и полиции. Отчего же не предположить, что в следующий раз будет ручная бомба или кинжал, как с несчастным Мезенцевым. Сколько веревочки не вится, конец один.

Мезенцева, бывшего шефа III Отделения Канцелярии Его Величества, заколол мерзавец Степняк-Кравчинский. Убил на улице и сбежал за границу. А теперь пописывает книжонки, в которых славит террор и рассказывает всей Европе, какие чистые души — его подельники, оставшиеся в России. На его счет у меня есть кое-какие задумки, но пока об этом говорить рано.

— Садись, Геркулес, и спокойно поговорим, — «бычком» не назвал, Саша не любил этого детского прозвища.

Старший сын послушно сел, а Владимир, замерший столбом после моих откровений, продолжал стоять.

— Итак, просто представь, что очередная попытка удалась. Я плохо понимаю, почему они так упорствуют, ведь ничего хорошего им не сделал, — позволил себе шутку, чтобы немного снять напряжение.

У братьев вырвался нервный смешок.

— Вероятно, я постараюсь отомстить, — наконец выдал хоть что-то похожее на ответ Александр.

— Намерение понятное, но… — я сокрушенно покачал головой. — Но полагаю, все правительство окажется в таком смятении, что трудно будет ожидать от него толковых действий. Страх и паника — вот что будет. Пойдут разговоры о том, что нужно уступить террористам и дать конституцию, чтобы не потерять тебя, еще не венчанного на царство монарха. Уверен, что найдутся особо одаренные личности, которые начнут тебя специально запугивать. В итоге ты сбежишь куда-нибудь в Гатчину и будешь там сидеть, окруженный войсками, как узник.

— Я⁈ Сбегу⁈ — Александр был вне себя.

— Сбежишь, сбежишь, — уверенно подтвердил свое предположение, ибо точно знал, что именно так и случится. — И, как ты сам понимаешь, не сможешь уверенно направить государственный корабль по нужному курсу, ибо страх выест тебе все мозги!

В этом заключалась настоящий сюрреализм — наставлять человека, в теле которого ты побывал, чьи чувства и воспоминания тебе известны. Да, настоящий Александр III все свое правление прожил, испытывая стыд за малодушие, проявленное в марте 1881 года. И мне хотелось его от этого избавить.

Удивительно, но факт — я затеял этот разговор не только ради высших интересов, но и по личным мотивам. Как отец, которым я все ж таки не являлся. Точно так же я не мог себя заставить злиться на Минни за ее выходки против Кати. Ее жертвенность оставила глубокий след в моем сердце. Я испытывал к ней глубокое уважение, хотя видел перед собой совсем другую Марию Федоровну, немного взбалмошную, непоседливую. До чистки картошки ей еще далеко, не нагулялась.

— Саша, я постараюсь в ближайшее время отрубить несколько голов гидре террора. Поставить его в куда более сложные условия. Но и ты не должен сидеть на месте. Займись разработкой личных охранительных мер заранее, назначь ответственных. Чтобы тебя не застали врасплох в страшный момент.

— Мы не сидим на месте! — вклинился в разговор Владимир.

— Не встревай, — резко его одернул, внимательно отслеживая реакцию обоих сыновей.

Она мне ничего не открыла. Точно также, как и изученные ранее файлы памяти Александра III. Для него смерть отца оказалась неожиданностью и большим горем.

Но вопреки этому, во мне набирало силу смутное подозрение. Не существовал ли заговор правых, задавался я вопросом. Или даже несколько. Факты говорили в пользу такого предположения.

Слишком «своевременное» покушение — буквально накануне принятия решения о реформе Лорис-Меликова. Кому выгодно?

Странное поведение столичной полиции и особенно генерала Комарова, его связь с близким к цесаревичу человеком.

Подозрительная осведомленность метальщиков бомб о возможных изменениях маршрута императора в злосчастный день 1-го марта. Они почему-то упорно игнорировали такие улицы, как Садовую и Михайловскую, хотя по ним столь же просто выехать на Невский.

Люди любят говорит о теории заговора с сарказмом, но это не повод утверждать, что заговоры не существуют. Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят.

— Итак, подытожим. Ты должен в самом скором времени обзавестись настолько надежной охраной, что встретишь мою гибель от рук террористов во всеоружии.

— Нет! — хором вскричали братья.

— Да! — отрезал я. — Что дальше? Какие твои шаги после того, как ты справишься с растерянностью?

Александр замялся. Начал переглядываться с братом. Тот после моей резкой реплики опустил глаза в пол и молчал.

— Если ты хочешь не бояться за свою жизнь, нужен громоотвод, — многозначительно подсказал я.

— Ты о конституции?

— Далась всем эта конституция! Чем больше я читаю и слушаю разговоры на эту тему, тем больше ощущение какой-то комедии. Конституция — это прежде всего гарантия прав и обязанностей подданных. Какие права, если у нас, через двадцать лет после отмены крепостного права, 15–20% крестьян остаются временнообязанными? Но нет же: все подряд говорят «конституция», а на самом деле подразумевают парламентский образ правления. Говорили бы честно: мы, так называемые общественные деятели, хотим принимать участие в решении государственных вопросов. Хорошо, разрешу. Во что все выльется? В верховную говорильню!

— Победоносцев говорит то же самое, — признался Александр.

Ага, вот и вылезли уши Константина Петровича. Значит, я прав. В ближайшем кругу Александра идет обсуждение глобальных вопросов, и кто знает, что еще им в голову придет.

— Какое право имеет обер-прокурор Синода лезть в область высшего государственного управления? — зашипел я. — Его дело — это церковь и все, что с ней связано. Много о себе возомнил.

Александр на мою злую реплику отреагировал ожидаемо. Промолчал, но набычился.

— Вернемся к вопросу о громоотводе. Если учредить в стране парламент под давлением страха перед террором, то она скатиться в анархию. Всегда останутся недовольные. Они начнут говорить: парламент у нас плох, а посему давайте продолжим политические убийства — глядишь, добьемся новых уступок. И так без конца. Снова и снова будут рваться бомбы и трещать револьверные выстрелы.

— И какой же выход?

— Ты мне скажи.

Цесаревич откровенно поплыл, услышав мой вопрос. И не потому, что застал его врасплох. И не потому, что его поразили мои слова о смерти в результате покушения. Все оказалось куда хуже. Он явно был плохо образован. Чему только учил его Победоносцев, которому было поручено подтянуть знания Александра, когда он неожиданно стал наследником после смерти старшего сына Николая?

Он замямлил нечто вроде «оберегать веру отцов, незыблемость устоев», «развивать патриархальные начала русского народа». То есть все та же примитивная формула николаевского царства «православие, самодержавие, народность». Нет, от Константина Петровича нужно избавляться и как можно скорее.

Саша также уверил меня, что продолжит реформы, опираясь на преданных министров. И кажется, верил в свои слова. Как он собрался скрещивать ужа с ежом, то бишь либерализм с консерватизмом?

Не скрестит. Выберет последний. И добьется серьезных успехов.

Вот только теперь мне открылось, что успехи эти не его заслуга. Разве что во внешней политике, где он продемонстрировал много здравого смысла.

И что мне делать? Была изначально мыслишка, что умного учить — только портить. Ан нет, все сложнее. Получается, он удачно подобрал министров. Державники вместо либералов оказались куда ценнее. Взять того же Лориса. Я разочаровывался в нем все больше и больше.

Но не все либералы плохи. Уйдет Милютин — это потеря.

Еще Александр поменяет дядю Костю на Алексея. Эта замена — вообще за гранью понимания. Одни личные мотивы, негодование из-за открытой связи великого князя с балериной. «В Петербурге у меня казенная жена, а здесь собственная», — так любил эпатировать брат знакомых в Крыму. Цесаревич от этого бесился. Ему подобный образ жизни слишком напоминал о долгой связи отца с Долгоруковой. А что в итоге? В итоге пострадает флот.

Хотя… Хотя флот вопреки Алексею все же создали и очень неплохой для своего времени. Так что тут не все так однозначно.

А вот Бунге вместо Абазы, министра финансов, — очень удачный выбор. Хитрого молдаванина будущий император вскоре обзовет государственным вором и поспешит от него избавиться.

Кто еще?

Время Витте придет нескоро, хотя его неплохо привлечь для консультаций по железнодорожным вопросам. Сейчас «чугунка» — это локомотив экономики. И… главная тема для махинаторов всех мастей. Интересно, нынешний министр путей сообщений замазан или нет? Тут стоит покопать, после того как развяжу себе руки с бомбистами.

Краеугольная проблема — это, конечно министр внутренних дел. Лорис что-то бормотал про завиральные идеи графа Игнатьева. Николай Павлович был блестящим дипломатом, на счету которого множества великих побед. Может, он и с МВД справится? Нужно с ним встретиться и плотно пообщаться. Революционеры революционерами, но неплохо бы заняться и ворьем в золоте и орденах. Чувствую, тут такие дали откроются.

Что же касается громоотвода, с ним не все ясно. Взять ту же дореволюционную Думу. Много же она нарешала…

— Папа, ты меня не слушаешь. Дремлешь? Может, приказать принести плед?

— Что? — переспросил я.

— Плед, — повторил Александр.

— Зачем? Я не спал, а думал. Все прикидывал, как тебе помочь. Помнишь, что твой дед сказал мне, когда умирал?

— «Сдаю тебе мою команду, но, к сожалению, не в таком порядке, как желал, оставляя тебе много трудов и забот».

— Вот и я хочу тебе сдать команду, но только в полном порядке.

— Папа, откуда такие мысли?

— Все под Богом ходим.

Александр и Владимир испуганно перекрестились.

— Наберитесь терпения, скоро все поймете.

Состоявшийся разговор произвел тяжелое впечатление. А тут еще на обратном пути в Зимний натолкнулся на похоронную процессию. Тоже настроения не добавило, хотя зрелище попалось на глаза занятное. Даже попросил кучера не торопиться, чтобы все разглядеть.

Хоронили моряка в больших чинах (заметил на гробе кортик — так и догадался).

Похоронная процессия была обставлена пышно, по первому разряду.

Впереди шли «факельщики» в белых сюртуках почти до пят, цилиндрах и белых же перчатках. Держали в руках фонари, напоминающие по форме факелы.

За ними двигалась нарядно убранная лошадь с плюмажем на лбу, волочившая небольшую тележку. С нее человек, одетый, как и «факельщики», разбрасывал еловые ветви на шестигранные дубовые шашки мостовой Невского проспекта.

По этой рукотворной зеленой тропе двигалась основная процессия — катафалк, оркестр, провожающие, в том числе моряки в форме и те, кто нес шелковые подушки с орденами.

Катафалк с гробом, в черных и серебряных тонах, резной, с богатым балдахином, декорированным парчой и кистями, везла тройка лошадей, с шорами и украшенная в том же стиле, что и первая лошадь.

За ним тянулась длинная вереница карет, которую мы объехали по утопленным в мостовую рельсам конки.

Я перекрестился. Говорят, что обогнать похоронную процессию — навлечь на себя большие неприятности. Черта с два! Неприятности ждут не меня, а тех, кто замыслил меня взорвать.

Ждать, когда сбудется мое предупреждение, сыновьям долго не пришлось. Через два дня, аккурат в середине недели, на Малой Садовой прогремели взрывы.

И понеслось…

Глава 5

В ночь с 11-го на 12-е февраля, когда, как говорят в народе, «все доброе ложится, тогда недоброе встает», группа Судейкина совершила налет на сырную лавку Кобозева.

Они выбрали точный момент, когда копальщики приступили к работе и скрылись в минной галерее. В лавке находилась лишь хозяйка и толстый лоснящийся кот.

Еле дождался Судейкина с докладом. Вместе с ним явился и Плеве. Я просто изнывал от нетерпения, желая узнать подробности, как же все прошло.

Явившийся жандарм выглядел очень усталым — глаза красные, лицо со следами плохо отмытой земли, под ногтями грязь. Правда, успел переодеться в чистую «гражданку». Я ведь запретил шастать во Дворец в мундире, чтобы не засвечивать его до поры до времени.

— Как вам удалось так удачно подгадать момент? — поинтересовался я.

— В окошко подсмотрели, — довольно улыбнулся Судейкин. — Крамольники его тщательно завесили, но маленькая щелочка осталась.

— И что же было дальше, майор?

— Не ждали они нас. Уверовали в собственную маскировку, — продолжил он рассказ.

Его люди выбили два окна и дверь и быстро ворвались внутрь. Тут же скрутили «купчиху» Кобозеву.

Приступили к осмотру.

Лавка состояла из нескольких помещений. В ней ощутимо пахло сыростью. На полках были небрежно разложены головки сыров, на полу кадки и бочки. Деревянная обшивка стены, смотревшей на Малую Садовую, была снята и отставлена в сторону. Под первым от входа окном виднелось пробитое отверстие, а далее темная галерея, обшитая досками. Из нее нестерпимо воняло канализацией и слышались приглушенные голоса.

Судейкин рассказывал сочно, не скрывая подробностей. Немного хвастаясь, немного бравируя. То и дело приглаживал безукоризненно зачесанные назад волосы или трогал кончики лихо закрученных кверху усов — эти жесты выдавали его волнение.

Картина случившегося вставала как наяву. Сумрачное помещение, коптящая керосиновая лампа. Растерянная женщина, слегка косящая глазами, в наброшенном на плечи полушубке, бордовой юбке и пестрой купеческой шали. Ее оборвавшийся крик. Черный лаз, из которого ядрено шибает нечистотами. Тусклый блеск револьверных стволов и отрывистые команды.

— Мы сразу начали стрелять внутрь минной галереи. Нам ответили. Тогда, как и было договорено, унтер-офицер Максимов закинул в лаз два армейских динамитных патрона. Прогремели взрывы. Дом тряхнуло. Мостовая частично провалилась. Из-под булыжника вырвались сливные воды и разлились, образовав лужу. Из лаза тоже плеснуло прежде, чем его завалило. Можно смело утверждать, что все копальщики уничтожены. Кто не погиб от взрыва, те задохнулись, засыпанные землей. Или захлебнулись в дерьме. Под улицей, если помните мой прежний доклад, проходила деревянная канализационная труба. Вот ее взрывом и разорвало.

За окном стучали молотки, и в свете нашего разговора можно было подумать, что сколачивается виселица. Но нет, это всего лишь возводили городок к Масленице. Жизнь текла своим чередом, а я чувствовал глубокое удовлетворение, что идея «мочить в сортире» получила столь зримое воплощение.

— Официальная версия: террористы вели минную галерею под улицей, по которой часто проезжала карета Государя, но что-то у них пошло не так при установке мин. В результате все погибли по неосторожности, — отчеканил Плеве, нисколько не смущенный нашей общей ложью.

Рискованную операцию провела группа Судейкина. Был шанс, хоть и крохотный, что в подкоп уже помещен динамит, и тогда последствия для штурмовой группы могли оказаться самыми трагическими.

Однако Георгий Прокофьевич считал, что мину установят в последний момент, и особо не волновался. К счастью, он оказался прав.

— Сколько копщиков уничтожено?

— Пять человек, включая Михаила Фроленко. Оставшиеся в живых члены ИК теперь голову сломают, гадая, что произошло.

— Что с Тригони?

— Его не было. Удачно все сложилось.

— А «купчиха»? Сильно ее помяли?

— Больше напугали. Мы ее быстренько во внутреннее помещение уволокли. По завершении штурма препровождена в Петропавловку и помещена в одиночную камеру Алексеевского равелина. Опознана осведомителем на очной ставке как Анна Якимова-Диковская. Разыскивалась за устройство аналогичного подкопа в Одессе. Молчит, от показаний отказалась. Кстати, ее косоглазие — результат несчастного случая с первым подкопом.

Я отмахнулся. Лишние детали.

— Осмотр что-то показал?

— Все, как ожидали. Динамит отсутствовал. Бочки, набитые землей. Деревянная перегородка, за которой та же земля. Еще под диваном грунт нашли. Все в пятнах от сырости. Вонь от сыров. Она служила для маскировки.

— Всех участников операции представить к наградам — денежными и медалями, — приказал я. — Подкоп вскрыть. Тела опознать. И сделать официальное сообщение о готовящемся злодействе. Подстегнем уцелевших террористов.

Безопасники закивали, обмениваясь довольными улыбками.

— У тебя все готово? — обратился я к Плеве.

— Так точно!

— Давай!

Прокурор протянул мне красиво оформленный именной указ правительствующему сенату об одобрении мною «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». То есть о возможности введения чрезвычайной или усиленной охраны в отдельных генерал-губернаторствах.

Вторым Плеве мне подал распоряжение Цесаревичу установить в Петербургском генерал-губернаторстве исключительный режим.

Я подписал: «Быть посему» на обоих документах.

С этого момента «положения» обретали силу закона. Руки у моих безопасников были развязаны. Можно было, например, арестовывать подозреваемых на три месяца без наличия нужных доказательств.

Мы специально подобрали этот момент. В любое другое время так называемое «общество» встало бы на дыбы. Но за несколько дней до Сырной недели? Я вас умоляю — все будут думать лишь о том, как петь- гулять-веселиться.

Но только не Лорис-Меликов. Этот сразу взовьется.

— Вячеслав Константинович, — сказал я, возвращая документы Плеве. — Отправляйся к министру внутренних дел и ознакомь с указом и распоряжением. Скажи, что готов его принять в любой момент. А ты, майор, время не теряй. Начинай аресты.

Судейкин азартно потер руки. Он уже в мыслях унесся далеко — на конспиративные квартиры, которые вычислил, пока следил за визитерами сырной лавки. Но ломится наобум не будет. К каждой подкрадется на мягких лапах. Без этих глупостей в духе «Откройте, полиция!»

— Обратите внимание на состояние окон перед проникновением на явки. Могут выставить знак тревоги, если успеют. Какой-нибудь горшок с цветком или приметную тряпку, — подсказал я.

Жандарм с уважениям на меня посмотрел.

А ты думал! Тоже кое-что могу! И не только потому, что смотрел фильм про Штирлица. Насколько помню, народовольцами такие меры практиковалось. Они вообще были весьма искусны в деле конспирации, вплоть до собственного тайного шифра.

Откуда только научились всему? Считается, что все придумал уже арестованный Михайлов. Я лично скорее предположил бы след иностранной спецслужбы, но в будущем это доказать так не смогли.

— Теперь ход за людьми Комарова, — Судейкин не скрывал скепсиса. — Я предупредил генерала, чтобы начинал операцию не раньше пополудни. Тригони первым узнает о случившемся на Малой Садовой. Наверняка к нему кто-нибудь прибежит за советом. Тут-то их и надо брать тепленькими. Лишь бы «столичники» снова не напортачили.

Закончив беседу, я распрощался с безопасниками.

Теперь предстоял обычный рабочий день. Никто с меня обязанностей не снимал, и прервать рабочий процесс из-за контртеррористической операции не вышло.

Первым на очереди был Адлерберг.

Быстренько обсудил с ним церемониальные торжества по случаю 20-летней годовщины отмены крепостного права. Они намечались на 19-е февраля — день, когда Александр II подписал указ об освобождении крестьян. Ожидался большой прием во Дворце и мой выход к народу. На балкон, а не на Дворцовую площадь, к огромному облегчению Ширинкина.

— Саша, меня преследует княгиня Юрьевская, настаивая на своем участии в царском выходе, — пожаловался граф.

Я рассмеялся, живо представив себе такую картину: грузный Александр Владимирович носится по залам Зимнего дворца и пытается прятаться от Кати, а та его неизменно находит. И твердит, дергая за орденскую ленту: «я царица, а значит выйду с мужем к русскому народу!»

— Что тут веселого? — уязвленно спросил Адлерберг. — Протокол…

— Черт с ним, с протоколом! Пусть постоит со мной на балконе.

Граф удалился, шипя как рассерженный гусь.

Я позвал в кабинет военного министра Милютина, а с ним еще одного барона — Эмилия Карловича Шернваля, статс-секретаря Великого Княжества Финляндского.

Мне показалось, что в 94-м постаревший Милютин выглядел бодрее, чем сейчас более молодой. Печать забот, постоянное напряжение сказывались на нем не лучшим образом. Кроме того, его явно беспокоила нога, он на нее с трудом опирался.

А голощекий, как актеришко, и безусый дворянчик шведского происхождения мне сразу не понравился. Был в нем что-то отталкивающее. Какое-то превосходство во взгляде. Или вызов. Еще и морду бреет, гад, вопреки принятой при дворе моде. Впрочем, я бы тоже не отказался, мне пышные баки уже поперек горла — чешутся, заразы. Но приходится терпеть. А этот что, особенный?

Сперва я слушал вполуха, не особо прислушиваясь, весь в мыслях о происходящем на улицах столицы. Еще и повод для доклада был совсем дурацкий — какой-то спор о деньгах для военного министерства. Ничтожная сумма в сорок тысяч марок на покрытие его издержек на делопроизводство финской армии.

Потом вслушался.

— Что⁈ Какая финская армия?

Милютин ядовито объяснил:

— Ваше величество, проект положения о финляндских войсках составлен без участия военного министерства.

Я пораженно замер.

— Кому пришла в голову такая завиральная идея? Отдельная финская армия — это уму непостижимо!

Барон-докладчик замер, покрылся пятнами.

— Но как же… Вы же утвердили… Временно… на десять лет.

Посмотрел на этого идиота испепеляющим взглядом. Он вообще соображает, что несет? Учить финнов военном делу в составе национальных частей? Или его купили с потрохами Суомилайнены? Или за своих играет? Неужели настоящий Александр пропустил такой бред?

— Никакой отдельной армии! Финнов брать только на флот и в общем порядке. Точка.

Демонстративно взял в руки проект «положения о финляндских войсках» и разорвал пополам.

— Это немыслимо! — разбрызгивая слюну, заголосил Шернваль. — Отставка! Я подаю в отставку!

— Скатертью дорога. Не задерживаю, — кивнул растерянному статс-секретарю на дверь.

Милютин победно осклабился, удовлетворенно затряс чахлыми бакенбардами. Кому-кому, а ему они точно не шли.

— Ты, Дмитрий Алексеевич, не спеши радоваться. Задержись. Сейчас Лорис-Меликов примчится, и будет у нас настоящий концерт. Пошли пока перекусим.

За столом сидели молча, избегая пустых реплик, каждый в своих мыслях. Я — в ожидании новостей от генерала Комарова. Милютин гадал, что случилось такого экстренного. Дамы, Катя и Вава, заметили наше напряжение и не отвлекали пустой болтовней. И даже Милорд, всегда тонко чувствовавший настроение хозяина, уловил, что лучше сейчас не отсвечивать. Улегся у ножек моего стула и не клянчил подачку.

Когда покончили с едой, Милютин, переглянувшись с княгиней Юрьевской, первым нарушил тишину:

— Осмелюсь поинтересоваться у Вашего Величества, чем вызвано ожидание министра внутренних дел?

Я не стал наводить тень на плетень.

— Ночью обезврежена группа террористов, готовившая взрыв на Малой Садовой в момент воскресного проезда моего кортежа. Сейчас по всему городу идут аресты. Я подписал указ о введении в петербургском генерал-губернаторстве положения чрезвычайной охраны.

Катя и девица Шебеко вскрикнули. Жена сжала в пальцах салфетку и смертельно побледнела.

— Господи, я буквально на днях записал в своем дневнике, что в политике царит тишь и пустота, — растерянно пробормотал Милютин. — Граф Лорис-Меликов прибудет просить отставки? Нас ждет крутая перемена государственного курса?

Как и ожидалось, Лорис-Меликов в этот момент был уже во дворце. Отирался с видом нашкодившего пса в моей приемной, делал вид, что разглядывает картины. Что там нового для себя нашел? «Николай Первый въезжает в Вену», «Николай Первый въезжает в Берлин». Крайне содержательная живопись, не оторваться.

Приветствуя меня, Лорис еще угрюмее, чем обычно, ткнулся губами в мое плечо и замер в ожидании дальнейшего развития событий.

— Заходи, — указал я ему на дверь кабинета. — И ты тоже, Дмитрий Алексеевич.

Министры гуськом вползли в мой кабинет с таким видом, будто брели на Голгофу.

Милютин, как я знал, был яростным сторонником либеральных проектов Лорис-Меликова. Еще к ним примыкали Абаза и мой брат Константин. Именно эта группа толкала вперед реформы. Все они дружно подадут в отставку, когда после моей смерти победит партия Победоносцева. Нет, вру — Костю мой сын выгонит еще раньше.

— Ваше Величество! — тут же начал погребальный плач Лорис, не успев упасть в кресло. — Плеве привез мне ваш указ. Надо ли это понимать как отмену всей предварительной работы по привлечению широких слоев общественности к успокоению страны?

— О как ты заговорил! А кто мне вещал в конце января об умиротворении умов?

Лорис-Меликов не нашелся с ответом. Непроизвольно его долговязая фигура согнулась, словно попытавшись уменьшиться в размерах.

Милютин пришел ему на помощь.

— Михаил Тариэлович, давай смотреть правде в лицо. Мы напрасно тешили себя иллюзиями, что крамола подавлена, что прежние злодейские покушения на цареубийство постепенно изглаживаются из памяти.

Министр внутренних дел жалобно всхлипнул и не сказал ни слова.

— Ты, Дмитрий Алексеевич, не в курсе, что две недели назад я предупредил графа о готовящейся на меня атаке? — обратился я к Милютину, игнорируя раскисшего Лориса.

— Нет, — удивился он.

— Предупредил. И кое-какие события в столице подтверждали мою правоту. Полагаю, граф не спешил делиться новостями со своими коллегами. Ни об активности так называемого Исполнительного Комитета Народной воли, ни о затеянной нами битве за умы, ни о сыскных мероприятиях.

Милютин укоризненно посмотрел на Лориса.

Михаил Тариэлович выпрямился, вздернул подбородок.

— Все, указанное Государем, относится к текущей работе МВД, и министрам о сем знать необязательно. Если же толковать в общем смысле, то я полагал необходимым создать известный простор для общественной жизни. Уменьшить полицейские придирки, жандармские облавы. Показать, что мы готовы к послаблениям в политике по отношению к печати, студентам, земству. Все для того, чтобы лишить крамольников народной поддержки, сделать их отщепенцами. Об этом мои коллеги были уведомлены.

— Ну и как? Получилось? — накалил я ход беседы.

— Очередное закручивание гаек в виде указа о чрезвычайной и усиленной охране сведет на нет все мои усилия, — попытался выкрутиться Лорис.

— Это чем же? — чуть не вышел я из себя.

— Как проводить выборы в земствах для особых комиссий?

— Ой ли? Разве Петербург это вся страна? Особый режим охраны будет применен только для столичного округа.

— Исключительные меры воздействуют на народное воображение. Я бы рекомендовал действовать с осторожностью…

— В сложившихся условиях чрезвычайный характер правового регулирования общественных отношений есть объективная необходимость, — отрезал я.

Министры пораженно уставились на меня. Моя лексика стала для них неожиданностью. Логика — тем более.

— Ну правда, Миша, — вдруг поддержал меня Милютин. — Если все так серьезно, не стоит упорствовать. Нельзя подвергать угрозе драгоценнейшую жизнь нашего монарха.

— Ты не понимаешь! — почти взвыл от отчаяния Лорис-Меликов.

Ага! «Вы не понимаете, это другое» — где-то подобное я уже слышал. И оттого окончательно вышел из себя:

— Вы, господа генералы, смотрите на реальный мир сквозь призму навязанных вам смыслов и не видите его. В какое время мы живем! Все, кому не лень, изобретают новые смыслы, объяснения, рецепты, теории, пророчества и вербуют единомышленников. Вот и вы поддались искушению. Очнитесь!

— Я в недоумении, Государь… — растерялся Лорис.

Милютин молчал, напряженно разглядывая портрет Николая I на стене. Его будто загипнотизировали глаза покойного императора.

— Что ж тут непонятного? Сходите в морг и посмотрите на тела погибших террористов, — дал я жесткий совет моим либералам. — Они более чем реальны, хоть и мертвы. Отправляйтесь в Алексеевский равелин и поговорите с арестантами. Быть может, тогда до вас дойдет, что эти господа сотрудничать с вами не желают. И не остановятся.

Я сделал паузу и откашлялся. Обратился к Лорису:

— Знаешь, почему на тебя больше не было покушений?

— Теряюсь в догадках…

— Потому что ты им удобен. Ты создал подполью комфортные условия для организации и пропаганды.

Мои слова прозвучали как оскорбление. Лорис-Меликов побледнел и схватился за воротник мундира.

— Ну что же ты молчишь? Скажи что-нибудь.

— Мне подать в отставку?

— Несвоевременно!

Услышав такой ответ, генерал приободрился.

Меня так и тянуло сказать про крыс, бегущих с корабля, но удержался. Не хватало еще в столь трудную минуту министерской чехарды в руководстве МВД.

— Если Особое совещание одобрит твой проект — а оно одобрит, — я наложу резолюцию «Исполнить!» Потом вынесем обсуждение на Совет министров. Следом — на Комитет.

С этим спорить Лорис-Меликов никак не мог. Порядок такой.

Он переглянулся с Милютиным. Военный министр послал ему успокаивающий взгляд.

— Какие будут указания в связи с новым указом? — сдался Михаил Тариэлович.

— Начать с разъяснений в печати. И приструнить левых газетчиков, которые тут же начнут эксплуатировать тему репрессий, уверяя, что они приведут к необратимым последствиям. Очень удобная позиция. Если цареубийцы добьются успеха, скажут «мы же предупреждали»! А если победим мы, они и не вспомнят о своих пророчествах.

Лорис-Меликов обреченно вздохнул. Знал, что я прав, что его заигрывания с прессой создали ему непроходящую головную боль.

— Что касается охранных мероприятий, нужно подождать результатов сегодняшних действий полиции и особой группы Судейкина-Плеве, — продолжал я раздавать указания.

— Я надеюсь, что генерал Комаров нас не подведет, — немного заискивающе предположил Лорис.

И снова он не угадал.

Столичная охранка опять «отличилась».

Глава 6

Стоило мне расстаться с министрами, через Ширинкина начали поступать доклады.

Картина складывалась противоречивой.

Волкодавы Судейкина провели несколько очень удачных задержаний. В ходе обысков были конфискованы секретные архивы, нелегальная литература, удостоверения личности, фальшивые паспорта, снимки с печатей присутственных мест и шифрованные записки. Появился шанс выйти на так называемую «небесную канцелярию» — подпольную мастерскую, изготавливающую поддельные документы. А также на «летучую» типографию где-то на Подольской улице.

Крытые возки с арестованными один за другим прибывали в Петропавловку. Алексеевский равелин, в котором недавно содержалось всего несколько человек, включая негодяя Нечаева, быстро заполнялся. Стражники, местные жандармы, тюремные надзиратели — все на ушах. Прихожане-богомольцы, спешащие на службу в собор, недоумевали — что за толчея в Иоанновских воротах?

Вход в тюремный корпус разрешен только по особому императорскому дозволению. Но у Судейкина мой «вездеход», он уже приступил к допросам. И к вербовке. Прикинется сочувствующим революционерам или простаком — лишь бы разговорить собеседника. И обязательно предложит денег и свободу. По принципу «Коготок увяз, всей птичке пропасть». Он мне о своей методе много рассказывал.

— За спрос денег не берут, авось кто клюнет, — майор, не стесняясь, бил по площадям.

Бок о бок с ним работал и Плеве. Брал самых сложных, самых упертых. И колол, пользуясь первым ошеломлением после ареста. Никто пока не поддавался, но Вячеслав Константинович не унывал:

— Мы теперь можем сделать с вами все что угодно, законы нам не указ, — стращал прокурор подследственных и показывал текст «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». — Кончилось ваше время. Не разглядели, что протокола не веду? И о вашем пребывании здесь никто не знает. Умрете — родственникам и слова не скажут.

Каменная келья, где проходил допрос, давила. И мертвая тишина равелина, такая страшная, как в склепе. Только тихий шорох шагов в коридоре, их слышно, когда Плеве прекращал говорить.

Оценив упадок духа подследственного, переходил к увещеваниям.

— Зачем вам, такому молодому, терять здоровье в этих стылых стенах? Начнете сотрудничать, переведу вас в Трубецкой равелин, в теплую светлую камеру. Свидание с матушкой разрешу. Книги. Не стоит упорствовать.

Все эти страсти — игра моего воображения. На самом деле я плохо представлял себе и процедуру допроса, и условия содержания заключенных. Помнил только, что многие из тех, кого не казнили, умерли в тюрьме от невыносимых условий содержания. Насколько невыносимых? Тот же Нечаев, секретный узник № 5, умудрился прожить в Алексеевском равелине около десяти лет. Что-то в корне поменялось после 1-го марта?

«Кстати, там же была какая-то фантастическая история с подготовкой побега, связанная с командой солдат-охранников, — пришло на ум воспоминание. — Надо подсказать Судейкину, чтобы занялся».

— Ваше Величество, — вернул меня в реальный мир флигель-адъютант. — Генерал-майор Комаров прибыл с донесением и просит всемилостивейшего разрешения его принять.

— Ну слава богу! Столько ждать!

В сизом мареве за окном уже истаивало холодное февральское солнце, когда Комаров зашел в кабинет. Один его вид, печальный и робкий, мне подсказал — новости не порадуют.

— Кого упустили? Тригони?

— Желябова! — повесил голову генерал и тут же попытался оправдаться: — Мы точно не уверены, но предполагаем.

Дело вышло так.

Получив наводку на меблированные комнаты и согласовав свои действия с Судейкиным, Комаров подселил к Тригони «соседа». Тот прикидывался отставным флотским капитаном, ходил в морской форме и несколько дней отслеживал визитеров квартиры № 12, пускал по следу филеров да и сам несколько раз преследовал «клиентов».

С его помощью, а также благодаря внешнему наблюдению были зафиксированы несколько контактов одессита в Петербурге. В частности, проследили за одной девушкой лет двадцати, блондинкой, с круглым, как бы опухшим лицом («бархатная шляпка с серым пером, пальто коричневое с отделкой вроде котиковой», — докладывал «капитан»). Филер прошел за ней от Невского до дома в 1-й Измайловской роте, но квартиру установить не смог. Помешал высокий брюнет в очках, беседовавший с дамой на лестнице. Помимо этой особы Тригони встречался с молодым субъектом с грязными руками, похожим на наборщика или кузнеца (личность не установлена). Этот объект изрядно помотал агента по городу.

Все эти сведения Комаров нудно зачитал по бумажке.

— Что с Желябовым, не томи? — не выдержал я.

Комаров снова растекся мыслью по древу:

— Как было заранее договорено, рано утром мы усилили меры наблюдения за квартирой Тригони. Ждали нового визитера, и тот появился около четверти второго пополудни. Тот самый высокий брюнет, которого агент встретил в доме на 1-й роте. Случайность то или нет, но он, по всей видимости, как-то заметил засаду, когда проходил по коридору мимо комнат «капитана». Не став заходить к приятелю, развернулся и бросился наутек. Наша группа разделилась. Одна часть немедленно произвела арестование Тригони, а вторая попыталась перехватить беглеца в проходном дворе. Он начал отстреливаться из большого револьвера марки Смит-Вессон. Тяжело ранил помощника пристава, а дворника Фистулова, бросившегося ему в ноги, пырнул большим ножом. Нож обоюдоострый, английский, с революционным девизом.

Я наградил Комарова недовольным взглядом. Он сообразил, что за словесной чепухой прятаться не стоит, и выложил полный расклад.

— Высокий брюнет выбрался на Невский и взял пролетку. Руководивший операцией подполковник жандармского корпуса Никольский не смог организовать быстрое преследование. Но сообразил отправиться вместе с подчиненными на улицу 1-й Измайловской роты, полагая, что злоумышленник побежит спасать свою сообщницу. Расчет оказался верным. Полицейские прибыли в тот момент, когда искомое лицо подсаживало даму в пролетку. Удрать решил с напарницей!

— И вы?..

— А что мы? Стрелять, коли присутствует дама?

— Ваш высокий брюнет в черном ботинке, вероятно, не обременил себя моральными терзаниями? Стрелять на улице ему ничто не помешало?

Комаров замер, изобразив удивление.

— Про ботинки я не говорил. Как вы догадались?

Я сделал неопределенный жест рукой — мол, не бери в голову. Вот же на нервяке полезли ассоциации!

— Увы, Государь, мы их упустили. Лезть под пули агенты не захотели. Да, злоумышленник открыл сразу огонь, как появилась полиция, и скрылся.

Прям не Петербург, а Чикаго с погонями и городскими перестрелками. А еще робкие сыщики, изображающие из себя галантных кавалеров. Готовый сюжет для блокбастера.

Я наставил на Комарова палец, изображая пистолет.

— Пах! В вас стреляют, а вы терпите?

Генерал поежился и замер в ожидании августейшего разноса.

— С чего вы решили, что вам встретился Желябов?

И в ту же секунду в голове как щелкнуло. Высокий брюнет, девушка с круглым лицом, как у куклы…

— Спутница была невысокого роста? Вы этот момент не озвучили.

Комаров растерялся. Похоже, я попал не в бровь, а в глаз.

— Именно так! Как вы догадались, Ваше Величество?

— Перовская маленькая, почти карлица, блондинка. И сожительствует с Желябовым. На этом основании плюс приметы вы и поняли, кого упустили.

— Ваши дедуктивные способности!.. Великолепный анализ!.. — главный столичный жандарм впал в восхищенное удивление.

То ли наигранное, то ли нет — не поймешь. «Крутит, явно что-то крутит. — пришел я к выводу. — Но из-за оплошки с Желябовым расстроен искренне. Как же, такой повод отличиться!»

— Мы рассуждали в точности также, — заливался соловьем генерал. — Этот Желябов, как и многие другие из их шайки, ведет распущенный образ жизни. Имеет жену, детей, а сам живет с этой Софьей. Он представлял ее в доме на 1-й роте как свою сестру, но все опрошенные соседи были уверены, что они не родственники, а любовники. Люди не слепцы, многое замечают. А после недавних публикаций в газетах об опасности террористов охотно дают показания.

— Тем не менее эту парочку никто не заподозрил ни в чем предосудительным, кроме разврата.

— Увы, они неплохие конспираторы.

Они не просто опытные подпольщики. Они готовят мое убийство. И им удалось скрыться. А это значит… Волки вышли на охоту — вот что это значит. И непонятно, где нанесут удар. Хотя один вариант могу предположить. То самое место, где воздвигнут храм Спаса на крови. Или не воздвигнут, если все сделать грамотно.

Но на помощь столичной полиции рассчитывать не придется. Сейчас я в этом окончательно убедился.

Эта гнида, не моргнув и глазом, откровенно мне врал. Рассуждали они — держи карман шире! Да Перовскую с Желябовым уже арестовывали, их карточки должны быть в картотеке. Зачем столь сложные телодвижения, о которых он мне поведал? Шерлок Холмсы недоделанные! И, кстати, Перовскую именно по карточке моментально найдут после убийства царя. Буквально в считанные дни, как только станет известно о ее роли в покушении. Так что мешает это сделать сейчас? Для кого старается Комаров?

Как узнать? Если ткнуть в очевидное противоречие в рассказе, обвинит агентов, начнет болтать про то, что не хватает грамотных людей.

Подожду.

С трудом сохранил на лице маску недовольного начальника, а не взбешенного и готового пинками выгнать генерала не только из своего кабинета, но и со службы.

— Есть и хорошая новость, — прозвучало жизнеутверждающе. В самой дерьмовой ситуации так умеют вещать только генералы, а в будущем — дикторы телевидения. — На квартире в 1-й роте мы нашли окровавленную рубашку, а на лестнице следы крови. Предположительно Желябов ранен. Скорее всего, его зацепил помощник пристава во время перестрелки во дворе на Невском. К сожалению, точно установить мы не можем. Обер-офицер был доставлен в больницу в бессознательном состоянии.

— Теперь ниточка оборвана, — для вида сокрушался я. — Рана мало что дает. У террористов хватает добровольных помощников среди врачей. Остается надежда на Тригони.

И на Судейкина с Плеве, мог бы добавить, но к чему откровенничать с Комаровым?

Он как-то почувствовал мое отношение. И торопливо добавил:

— Тригони секретно показали осведомителю, и он уверенно опознал в нем лицо, известное в революционных кругах как Милорд. Теперь не отвертится.

Дремавший в алькове ньюфаундленд насторожился при звуках своей клички. Он вскочил, подошел к Комарову и исполнил «прыжок радости» — встал на задние лапы, а передние взгромоздил на генеральские плечи. Не сказав ни слова, жандарм мужественно терпел.

— Милорд, фу!

Как же мне хотелось сказать «фас!»

— Ничего страшного! — заверил меня Александр Владимирович.

— Он испачкает вам мундир.

Я кликнул слугу, чтобы увел пса наверх, в комнаты Кати.

— На чем мы остановились? Тригони…

— На его квартире оставлена засада. Есть шанс, что еще кто-то попадется.

Больше ничего жандарм добавить не смог.

Негусто.

Отпустил его, напутствовав, чтобы шибче шевелил мослами. Не так грубо, конечно, но с намеком на царево недовольство.

Начал анализировать ситуацию и пришел к неутешительному выводу: мое активное вмешательство в ход событий серьезно поменяло историю с покушением. Насколько я помнил, Желябов был арестован буквально за пару дней до взрыва бомб на Екатерининском канале. А теперь он на свободе — жесткий лидер, нацелившийся на мое убийство. Получается, я сделал только хуже? Нужно было дать событиям идти своим чередом и попытаться взять метальщиков на месте преступления?

И да, и нет. Плохо то, что мое послезнание теперь мало поможет. Хорошо то, что подполью нанесен серьезный удар, многие обезврежены, а оставшиеся на свободе будут метаться, совершать ошибки…

В кабинет спустилась Катя, нарядная и радостная.

— Обед готов.

Живот отреагировал на предложение легким урчанием, пришлось его обломать.

— Не хочу есть, — соврал не моргнув глазом и был награжден суровым материнским взглядом С учетом нашей разницы в возрасте это было забавно, я слегка сдал назад. — Пусть позже принесут что-нибудь легкое. И бутылку пива.

— Давай, скажу Степану, чтобы соорудил в камердинерской нечто вроде маленькой кухни. Спиртовка, чтобы быстро разогреть или разжарить… Он умеет, — я помотал головой. — Ты себя в гроб загонишь! — в ее голосе звучала тревога.

— Как раз пытаюсь этого избежать.

— Что случилось? — вспыхнула княгиня.

Я коротко рассказал ей о событиях сегодняшнего дня, опуская подробности.

Дуся спала с лица. Заламывая руки, начала слезно умолять, чтобы я поберегся. Никакой конкретики, сплошные бабские эмоции. Но честные, подлинные. В ее повлажневших глазах металась нешуточная тревога. Мне бы ее успокоить, но сейчас точно не до нее.

— Ступай, Екатерина, в столовую. Мне нужно подумать.

— Зачем ты так меня называешь?

Я погладил ее по плечу.

— Иди!

Оставшись один, подошел к окну. Уперся лбом в холодное стекло.

На Адмиралтейской площади кипела работа. В холодном, зеленовато-белом свете газовых фонарей проступали очертания потешных деревянных теремов с острыми шпилями. Кое-где горели костры, вокруг них мелькали черные тени.

Мысли, что делать с подпольщиками, как противостоять подготовке покушения, буксовали. Но кое-что проклевывалось.

Ключ ко всему не Желябов с Перовской, а Кибальчич. Теперь, когда минная галерея потеряна, у террористов остается только одно — ручные бомбы, которые разработает или уже разработал этот тип.

Талантливейший изобретатель, серб по происхождению — мог бы столько пользы принести приютившему его предков Отечеству. А вместо этого все свои яркие способности он использовал на орудия убийства.

Потом им будут восхищаться, улицы в его честь называть, памятные доски на стены лепить. За какие заслуги?

Гений, гений! В чем гений? Придумал в тюремной камере проект космического корабля! Да, придумал. Неосуществимый проект с билетом для экипажа в один конец. А куда деть, что на Екатерининском канале от его бомб погибнут казак и мальчик-разносчик, а еще двадцать человек получат ранения?

Момент!

Покушению будут предшествовать испытания бомб в пригороде. Они не могут пройти бесследно, кто-нибудь да услышит. То есть нужно обязательно обратить на это внимание моих безопасников. Узнаем о взрывах в окрестностях Петербурга — получим сигнал, что террористы готовы к атаке.

Я отошел от окна и заметался по комнате, упорно стараясь придумать что-то еще.

Не выходило.

Принесли ужин. Расправился с ним, даже не заметив, что ел, и какое на вкус выпитое пиво.

Прилег на кровать.

Как-то сам собой переключился на разговор с Лорисом и Милютиным.

Непростая беседа.

Вообще все непросто. Я поймал себя на мысли, что прежний шапкозакидательский настрой претерпел серьезную коррекцию. Все оказалось куда сложнее, чем себе изначально представлял. Не только поимка преступников, но и политика. Есть множество неучтенных факторов. Что-то я явно упускаю. Знать бы что…

Зевнул до хруста в челюсти. Выпитое пиво дало о себе знать, потянуло в сон.

Отогнал дремотную муть, проложил думать.

Хорошо, допустим, примем проект Лориса. Чем все закончится? Невозможно с уверенностью предсказать, каким путем пойдет страна в долгосрочной перспективе. Осторожные, но поступательные преобразования, предложенные МВД — это правильно или потеря темпа? По-моему, граф до конца не понимает, куда лезет.

Выборы… А ты к ним готов? В том смысле, что если ты власть, то должен их корректировать, продвигать нужных тебе людей. «Карусели», агитация, подкуп избирателей, прямое давление на кандидатов — вот как работает демократия в хваленой Европе и особенно в САСШ. Уж я-то знаю. А что будет у нас? Все бросят на самотек?

И такое проходили. В первой половине 1990-х. Чем закончилось? Кровью и танками. Оно нам надо?

А еще либерализм может привести к подъему национально-освободительных движений на окраинах и внутренним конфликтам. То есть снова к крови. В Польше уже пролилась. Кто дальше на очереди? Кавказ? Финны? Того гляди в Сибири самостийники народятся!

Нет. Если и браться что-то изменить, то нужно начинать с главного. С крестьянского вопроса.

Беда в том, что я в нем как свинья в апельсинах. Общую теорию понимаю, но тут столько всего наворочено за годы реформы! Выкупные платежи, отрезки, недоимки, залоги, цены на хлеб — черт голову сломит. Нужны специалисты. То есть все те же экспертные советы. Почему Лорис прямо не указал, что его «комиссиям» нужно в первую очередь поручить разработку направлений дальнейшей крестьянской реформы? Как довести до конца тот процесс, который Царь-Освободитель запустил ровно двадцать лет назад без одной недели?

Ломал-ломал голову и не заметил, как заснул.

Проснулся довольно рано. Что-то разбудило. Какой-то слабый шум.

С трудом проморгался. Огляделся.

Уже светло. Относительная тишина. На Адмиралтейской все также тюкали топоры. Я так привык к этому звуку, что уже не обращал на него внимание.

Я поднялся и подошел к окну. И замер, покрывшись мурашками.

Снаружи, на подоконной доске, лежал маленький трупик.

Глава 7

Я отпрянул от окна и заорал, призывая слугу:

— Степан! Степан!

В кабинет влетел взмыленный Подтягин.

— Что⁈ Что случилось?

— В окно посмотри. Видишь? Откуда здесь взялся труп птицы?

Слуга подбежал, замер у подоконника, с ошарашенным видом разглядывая окровавленного мертвого голубя. Подергал окно. Оно было плотно закрыто. Посмотрел на форточку. Оглянулся на меня, будто подозревая, что это я закинул трупик.

— Что ты на меня смотришь⁈ — взревел в ответ, не скрывая гнева. — Все ночь был в кабинете. Вечером на подоконной доске было пусто. Откуда взялся голубь?

Подтягин испуганно затряс головой, всплеснул руками. Принялся что-то бормотать про чертовщину.

Поднятый мною крик услышала Катя. Прибежала с третьего этажа.

— Это знак! Саша, это знак беды! Срочно зови охрану!

— Тьфу ты! Ты ещё пятницу тринадцатое вспомни! Хм… Кстати, сегодня как раз пятница и тринадцатое…

Дуся меня не поняла, захлопала глазами и продолжила нести околесицу про знаки. Ее лицо, милое и дышащее обычно весельем, исказила гримаса. Из-под личины княгини и без пяти минут царицы проглянула простая русская баба.

Посмотрел на нее с легким подозрением. Как раз из ее комнаты над моим кабинетом можно как-то исхитриться и спустить тушку на веревочке. Непросто, но можно.

— А у тебя за окнами пусто?

Жена ойкнула. Убежала наверх проверять состояние своих подоконников.

— Степан, — дернул слугу, когда Катя испарилась. — Поднимись следом, проверь не открывали там окна.

— Пусто там, — доложил хмурый Степан через пять минут. — И окна заклеены. Если только через форточку. Но это крайне сложно.

— Меня разбудил шум. То есть все случилось, когда было светло.

— Да какому же нехристю могла в голову прийти такая гадость⁈

— Какие версии?

— Ума не приложу.

— Вот и я в недоумении. Мистика. Или кто-то осознанно меня пугает.

Последнее предположение не было лишено смысла. Очень ко времени возник мертвый голубь. Сразу после введения чрезвычайного положения в Петербурге. Прилетела ответка от неизвестных сил? Но кто они и как умудрились? Загадка.

С трудом выбросив из головы мучившую мозг тайну, поспешил на завтрак. Степану приказал избавиться от трупика. Как? Что-нибудь придумает, бездельников во Дворце хватает.

После еды углубился в газеты. И понял, что лучше момента для закручивания гаек не нашлось. И дело не во взрыве на Малой Садовой. Все проще. Масленица грядет! И всем не до политики. Леворадикальная печать, конечно, принялась возмущаться, технично «запамятовав» о трагических происшествиях в столице. Правая, наоборот, начала тыкать в Лорис-Меликова, обвиняя его в том, что он заигрался в уступки и дал простор крамольникам. Но и те, и другие писали без огонька, как повинность отбывали. Скукотища, а не передовицы!

— Есть новости от Судейкина? — спросил у дежурного флигель-адъютанта.

— Никак нет!

— А от градоначальника?

— Пока тишина.

Я вздохнул.

— Будут курьеры с докладами, сразу ко мне.

Зашел в кабинет. Убедился, что мертвого голубя убрали. Наверное, через форточку чем-то скинули вниз. Сразу же выбросил его из головы.

Больше часа маялся ожиданием.

Ничего. Словно все позабыли про меня.

Попытался поработать с документами, посмотреть дипломатическую почту, проект договора с Китаем. В голову ничего не впихивалось, строчки расплывались перед глазами. Сегодня по плану два совещания, и откуда зачерпнуть сил, чтобы на них отсидеть?

Съездить что ли в Петропавловку? Это же невыносимо — ждать, ждать, ждать!

— Ваше Величество, — поскребся в дверь Ширинкин, получивший от меня право являться без доклада.

— Что у тебя, Евгений?

— Отчитаться по поручению.

— Ты о чем?

— О штурмовой группе, о снайперах.

Я заинтересовался.

— Рассказывай.

— Может, лучше покажу?

— Даже так?

— Посоветовавшись с дворцовым комендантом, а также с генералом Черевиным из МВД, понял, что нужно создать сводно-гвардейскую роту Почетного конвоя. Особую охранную команду. Отбою от желающих не было. Гвардия прислала самых лучших — обер-офицеров, фельдфебелей, рядовых. Тех, кто характеризуется самым положительным образом и показал лучшие результаты на стрельбах.

— Отличников боевой и политической подготовки? — рассмеялся я.

Ширинкин юмора не понял, а потому добавил:

— Самого благонамеренного поведения.

— То есть непьющих, — уточнил я.

— Так точно! И не замеченных в связях с революционерами. Все командированы под личную ответственность полковых командиров.

— С террористами, Евгений. Забудь слово «революционер». Не нужно врагу подбрасывать положительных баллов.

— Слушаюсь!

— Так что ты хотел показать?

— Роту. Она построена во внутреннем дворе перед главной гауптвахтой.

— Быстро ты, — удивился я. — Молодец.

Ширинкин радостно вспыхнул.

— Кто назначен командиром роты?

— Флигель-адъютант, капитан Богаевский, Иван Венедиктович. Все обер-офицеры будут задействованы как ваши телохранители, а в свободное от дежурства время займутся ротой. Служить будут по полтора года, чтобы не терять навыков строевой подготовки и связей со своими полками.

— Терять навыки? Мы вроде самые что ни на есть боевые задачи хотели поставить перед этой командой.

— Так точно! Но помимо учений солдаты будут задействованы в постовой службе.

— Так, стоп! Почему постовой? Есть же караулы от гвардейских полков. И рота дворцовых гренадеров.

— Позвольте с вами не согласится, Государь, — Ширинкин упрямо тряхнул головой. — Во-первых, предполагаются ваши выезды в резиденции под Петербургом. Другие поездки. Хоть на охоту. Рота будет все время вас сопровождать — пора заканчивать с хаотическим отношением к вашей охране. Непроницаемая оболочка — вот мой идеал. Не парадная служба, а тяжелая, подчас грязная работа.

Он замер, ожидая моей реакции.

— Все правильно! — кивнул я.

Полковник обрадованно продолжил:

— Во-вторых, осмотр мною входов в Зимний дворец вскрыл много фактов небрежения. Особенно в части черных входов для прислуги. Они, несмотря на все меры, принятые после прошлогоднего взрыва, продолжают вести себя безответственно. Бывает, тайком приглашают собутыльников в свои каморки в дворцовых подвалах. Свадьбы справляют. За ними глаз да глаз. А будет бал или еще какая важная церемония. Например, через неделю по случаю годовщины отмены крепостного права. Тысячи гостей! Как за всеми уследить? Считаю, одной Дворцовой полиции недостаточно.

— Вижу, ты все продумал. Изъявляю тебе свою монаршую благодарность!

Ширинкин вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками так, что шпоры зазвенели. Кавалерист!

Впрочем, оно и понятно. Жандармы же исторически произошли из кавалерии, а предшественником ОКЖ были полицейские драгуны, выполняющие схожие функции со времен Петра Великого.

— Ну пошли посмотрим на твоих гвардейцев.

Я был рад до соплей возможности покинуть опостылевший кабинет. Да и стало интересно, кого мне подобрал в охрану Ширинкин. К таким людям нужно с лаской, причем не наигранной, не фальшивой, а искренней.

Сегодня на мне был мундир доблестных финляндцев. Я попросил Степана подать шинель и каску с плюмажем.

Вместе с Ширинкиным спустились в помещение охраны, где недавно встречался с арестованным Клеточниковым. Отдыхающая смена дворцового караула тут же начала строиться.

— Вольно! Отдыхайте, ребята.

Распахнулись большие стеклянные двери, ведущие во внутренний двор.

Дыхнуло морозом.

Я вышел из жарко натопленного помещения на высокое крыльцо.

Ниже с помощью раскрашенных косой шашкой столбиков, соединенных перекладинами, была выгорожена прямоугольная площадка, и стояла будка часового. Рядом колокол. Пост № 1. Финляндец в тяжелом тулупе с поднятым воротником и винтовкой.

— Слушай на караул!

Рота была развернута фронтом к окнам кордегардии за линией столбиков. Построенные в три шеренги солдаты в разномастной гвардейской форме подняли, салютуя, слитным движением берданки с примкнутыми штыками, офицеры — обнаженные сабли. Богаевский, взяв саблю подвысь, подошел с рапортом.

На его груди полный набор орденов, за исключением Георгиевского креста — святой Анны, святого Станислава с мечами, святого Владимира с мечами и бантом. А еще австрийский орден. Боевой офицер, а не паркетный шаркун. Хороший выбор для командира сводногвардейцев.

Я приблизился. Поздоровался с ротой.

Мощное «Ура!» заметалось меж стен внутреннего двора Дворца. Оно не смолкало все время, пока я шел от правого фланга до левого.

— Где квартируют? — спросил Ширинкина.

— Пока в казармах у павловцев. Временно.

— Непорядок. Нужно что-то придумать. И форму ввести единообразную. Что-то неприметное.

Ширинкин и Богаевский смутились. Капитан, явно подбирая слова, осторожно пояснил:

— Солдаты и офицеры не хотели бы терять связи со своими полками. Свою новую службу считают очень почетной, но временной. Так что родной мундир для них важен.

— Подумаю. Роту распустить по квартирам. Офицеров ко мне.

Бородатые фельдфебели с иконостасами из медалей на груди бросились выполнять приказание. Обер-офицеры быстренько построились.

Некоторых я уже знал. Прапорщик Юрьевич, поручики Домерщиков и волоокий князь Вачнадзе, подпрапорщик Савримович — эта четверка ездила со мной на Тихвинское кладбище, а трое первых — в Лисино. Молодые обер-офицеры. И остальные такие же, за исключением штабс-капитанов Миклашевского и Федорова. Эти уже в годах, бородатые, с крестами за турецкую войну. А у Миклашевского еще и медаль за Хиву.

Поздоровался с каждым за руку. Постарался запомнить имена. Это было несложно, память у Александра II великолепная. Я даже припомнил, что встречался с Федоровым в госпитале под Плевной. О чем и сказал.

Штабс-капитан был тронут.

Все были тронуты. Обычно император ограничивался отданием чести. А вот за руку поздороваться — такого не было. Уверен, офицеры потом будут хвастаться этим в гвардейских собраниях и дома.

А что я? Мне не сложно. Меня не смутило название «почетный конвой». Как ни крути, передо мной по сути зародыш ФСО — первая в России силовая структура, в задачу которой входит моя личная охрана. Не отдельные драбанты, а целая рота царевой стражи, способная выполнять боевые задачи. А мне того и надо. В голове уже сформировался целый план, что делать в ближайшее время.

— Господа офицеры, ваша задача подготовить солдат к действиям во внештатных ситуациях, — сразу взял быка за рога. — Хочу поручить вам сложнейшее задание. В кратчайшие сроки, то есть дней за десять, нужно создать боевую группу, способную устроить засаду на террористов. Причем действовать придется в городской черте. Ситуация будет критической. Пленных можно не брать. Главное — избежать потери среди обывателей. И, конечно, среди своих.

Гвардейцы переглянулись.

— Известно точно, где? — по-деловому поинтересовался Богаевский.

— Пока приблизительно. О точном месте вам будет сообщено позже.

Ширинкин вздрогнул. Посмотрел на меня с испугом. Но от вопросов воздержался.

— Значит, засада.

Миклашевский напомнил, что имеет опыт боев в городе. Правда, Хива, которую он имел в виду, значительно отличалась от Петербурга.

Понял, что нужно приокрыть карты, иначе могут быть потери среди солдат и гражданских. Коротко обрисовал, как развивались события на Екатерининском канале. Есть все шансы на то, что встречи с бомбистами-метальщиками в том месте не избежать. Но на моих условиях.

Я как рассуждал? Воскресный развод караулов в Михайловском манеже никто не отменял, как и мое посещение этой процедуры. У Желябова и компании остался только план с ручными бомбами, после того как они потеряли минную галерею на Малой Садовой.

Она теперь временно перекрыта раскопками. То есть закрыта для проезда моего кортежа. Он не может возвращаться в Зимний и по Садовой — после развода она будет забита марширующими батальонами гвардейцев. Остается Итальянская или Инженерная. Если, как в истории с покушением на Александра II, я заеду на чай к кузине в Михайловский дворец, то Екатерининского канала не миновать. А это значит… Все просто — там нужно ставить засаду. И ловить на живца.

— Бомбы, много гражданских, не самая открытая местность, — хмуро перечислил Богаевский и вдруг улыбнулся. — Будем готовиться.

— Вот и славно.

На улицу выглянул Адлерберг.

Желчно, ибо все еще дулся, что не помог ему с деньгами, сообщил, что на совещание о смене руководства в Закаспийской области прибыли цесаревич, великие князья Владимир Александрович и Михаил Николаевич, военный министр Милютин.

— Прощайте, господа офицеры.

Потащился в кабинет.

По дороге обратился к флигель-адъютанту с немым вопросом. Он отрицательно покачал головой. Новостей все не было.

Вопрос, вынесенный на обсуждение, показался мне не особо важным.

Речь шла о замене генерала Скобелева в качестве главного начальника Закаспийского края. Зачем его обсуждать в таком составе?

— Михаил Дмитриевич серьезно болен, поход на туркмен в оазис Ахал-теке пагубно сказался на его самочувствии, — доложил Милютин. — Предлагаю на его место полковника Куропаткина. Отличные боевой офицер и прекрасный администратор.

— Чином маловат, — не согласился Михаил Николаевич и тут же предложил кандидатуру из своих, из «кавказцев».

Завоевание крепости Геок-тепе — не бог весть какое свершение, если хорошо подумать. Какая-то глиняная твердыня в пустыне, пристанище кучки разбойников, терзающих персов. Особых территориальных видов мы не приобрели, лишь дали повод всполошиться англичанам. Несравнимо с покорением Хивы, Бухары, Коканда.

Нефтегазовые запасы? Их открытие — дело далекого будущего.

Скорее Петербургом двигал страх отстать от Лондона в Большой Игре, в колониальной схватке за Среднюю Азию. А теперь и отступать поздно, следовало готовиться к столкновению с бриттами на границе с Афганистаном, поспешить с занятием оазиса Мерв и прокладкой туда железной дороги.

Но я хорошо понимал, зачем так раздули итоги экспедиции Скобелева, почему на него обрушили поток наград — чин генерала от инфантерии и орден Георгия 2-й степени. Пропаганда! Русскому народу подсунули очередного сахарного петушка. Да здравствует Империя, идущая от победы к победе! Слава русскому оружию! В нынешних обстоятельствах, когда общество поражено тяжелым недугом, очень своевременно. И я был бы недотепой, если бы не воспользовался открывшейся возможностью в полной мере.

— Генералу Скобелеву передать от меня ультимативное указание. Немедленно отправиться в Пятигорск и пройти полный курс лечения. Докторам выдать предписание действовать со всевозможной строгостью, опираясь на мой приказ. Знаю я повадки нашего победителя! Начнет вместо целебной водички шампанское в компаниях глушить да по ночам работать. А он серьезно болен, хотя тщательно это скрывает. Мне он нужен живым и здоровым. Поставьте его в известность, что через два-три месяца в Москве мы устроим триумф в честь нашего героя. С максимальной помпезностью! Парад, триумфальная арка, банкет в Кремле.

— Зачем??? — вырвалось у цесаревича.

— Народ любит зрелища.

Участники совещания растерянно переглянулись.

— А что с назначением на место Скобелева?

— Только не Куропаткин, — категорично высказался я.

Не дождется от меня «генерал-отступление» продвижения в карьере.

Собравшиеся видели мое нетерпение, но не догадывались о его причинах. Решили, что случилось нечто важное на русско-китайских переговорах, о которых мне должен был отчитаться Николай Карлович Гирс. Он являлся исполняющим обязанности министра иностранных дел, пока канцлер Горчаков прятался в Ницце от гнева России за Берлинский конгресс.

На докладе будет присутствовать Милютин. Он у императора превратился в «серого кардинала» МИДа, без его участия не решался ни один важный внешнеполитический вопрос. Правильно это или нет, я еще не решил.

Быстро закруглились.

На прощание напомнил сыновьям, что жду всех послезавтра на традиционную утреннюю литургию перед Масленицей, на котором собиралась вся семья. Они ответили мне кислыми взглядами. Ну так понятно: камень преткновения, княгиня Юрьевская, никуда не исчез.

И долго это будет продолжаться?

Александр потребовал указаний для себя как Петербургскому генерал-губернатору в связи с введением положения о чрезвычайной охране. Я попросил набраться терпения. МВД и офис градоначальника спешно готовят инструкции на разные непростые случаи.

Сын принял это как должное. Инструкция у нас, в России, всему голова.

Дела делами, а второй завтрак по расписанию.

Поглощал еду, не замечая ни вкуса, ни страдальческих мин Кати.

Милютин, приглашенный к столу и что-то сообразивший, помалкивал в тряпочку и не лез с разговорами. Обменивался с Гирсом, тоже приглашенным, непонимающими взглядами. Наверное, запишет потом в своем дневнике: «завтрак прошел вяло и бесцветно». Плевать.

— Господа, жду вас через десять минут в своем кабинете, — не став дожидаться кофе, поспешил в свой «офис».

— Ну, есть что-то от Судейкина? — немного запыхавшись, спросил Ширинкина, ждавшего меня в приемной.

— Тишина. От Комарова пришло известие о задержании на квартире Тригони какого-то мастерового.

— Ну хоть что-то. Я буду на своем рабочем месте, — зачем-то оповестил полковника и прошел в кабинет.

Совещание с Гирсом и Милютиным прошло столь же бесцветно, как и завтрак.

Николай Карлович, эта постаревшая копия Клеточникова, то есть такой же бесцветный, только набравший сановного лоску типичный бюрократ, звезд с неба не хватал. Нудно рассказывал, что последние препятствия к заключению соглашения устранены, что китайский представитель готов в понедельник подписать документы.

Я все пялился на его большие уши, пытаясь вникнуть в суть дела.

Речь шла о завершении так называемого Кульджинского кризиса и подписании мирного договора с Китаем. Десять лет назад в Илийском крае, то есть в Синьцзяне, вспыхнуло восстание мусульман против китайских властей. Мы ввели свои войска. Из Пекина последовали протесты. Дипломатические споры тянулись долго, дошло и до ультиматумов и бряцания оружием. Мы даже эскадру свою направили к китайскому побережью, чтобы в случае войны бомбардировать порты. В Петербурге хотели решить дело миром и уступками, наши военные в Туркестане возражали, желали оставить за нами стратегически важный перевал в Тянь-Шане. После долгих препирательств решились на постепенный возврат этих земель без удержания за собой чужих территорий. Но зато получали 9 миллионов рублей серебром и торговые льготы.

Вопрос был весьма важен — что я не помню, что с уйгурами у Пекина будут вечные проблемы? Но сейчас мне было не до мусульманских сепаратистов. Да и быть с Китаем добрыми соседями — это в наших интересах в долгосрочной перспективе.

— Подписывайте, — разрешил Гирсу.

— Мне еще вам нужно доложить о планах военного строительства, — не позволил мне передохнуть Милютин.

Я вздохнул и долго слушал о проектах укреплений Дубно и Киева. Тоже важно, но мысли совсем не о том.

Еле дождался, когда Милютин закончит. Он предвидел споры, возражения, дискуссии.

Мимо.

— Спасибо за отличную работу.

Если министр ждал еще каких-то слов, у меня их не нашлось. Он видел, что я полностью погружен в свои мысли, и поспешил откланяться.

Да уж, террористы скучать мне не дают. Как же хочется побыстрее с ними разделаться и заняться позитивной работой!

Ведь поле же непаханое. За что не возьмись, везде найдется, чем заняться. Главное не распыляться. Бить по направлениям. Собирать команды грамотных спецов, чтобы готовили предложения, что делать. Не мешало бы и Авгиевы конюшни почистить от казнокрадов. И кому поручить? Уверен, вменяемые люди, настоящие патриоты найдутся. Им лишь нужно дать монаршую «крышу» и горы свернут!

Я вздохнул, взял лист бумаги и начал набрасывать план. Постепенно он начал заполняться моими каракулями — мини-схемами, фамилиями и знаками вопроса. Крупными буквами, обведенными в рамочку начертал «Черевин!!!»

Интересно, если мое ближайшее окружение увидит, что я начал фонтанировать идеями, о чем подумает? Что я спятил? А когда увидит, что не желаю их обсуждения в бесконечных совещаниях, советах и комитетах, решит, уверен, что спятили они сами.

За работой не заметил, как пролетело время.

На обед снова не пошел, приказал подать легкий перекус в кабинет. Катя пыталась возмущаться, но была решительно выставлена за дверь. На испуганные глаза лани не повелся, на неприличные предложения ответил смешком. Она ушла сильно подавленной. И задумчивой. Может, сказать Адлербергу, чтобы купил для нее брильянтов?

— Статский советник фон Плеве! — лицо флигель-адъютанта лучилось оптимизмом. Я его сегодня задергал вопросом насчет прибытия безопасников.

— Проси!

На прокурора без слез не взглянешь — выжат как лимон.

— Ну что, Вячеслав Константинович, все трудно? Устали?

— Не то слово! Подвижек пока нет, обрадовать нечем. Судейкин зашивается, не успевая всех допросить. Была у нас надежда, что на самых первых допросах, пока не прошло ошеломление, кто-нибудь из арестованных даст слабину. Но пока не получилось, держатся. Тут ведь как — если сразу наскоком не сломить, приходится подбирать к каждому ключик.

Я разочарованно крякнул.

— У Каменного моста никто не появлялся? Не стали взрывчатку забирать?

— Пока тихо. Лед не тронут. Не полезут в ледяную купель. Им проще новые динамит сделать.

— Да уж! Выпустил господин Нобель джина из бутылки. Напрасно он сделал достояние гласности столь смертельный рецепт. Про Комарова слышали? Про то, что упустили Желябова.

— Слышал. Как ни слышать. Но я бы его особо не ругал. Знаете, в сыскном деле слишком многое зависит от случайностей.

— Не многовато случайностей для столичной полиции?

Плеве повел плечами.

Не стал нагнетать и вываливать свои подозрения. Прокурору и без того нелегко. А я еще его нагрузил. Выдал ему парочку идей для проверки — о возможном заговоре в Алексеевском равелине и о грядущем испытании ручных бомб на городской окраине. А вот фамилии метателей — Русакова и Гриневицкого — называть не стал. В их отношении у меня были свои планы.

Плеве уже ничему не удивлялся. Мои откровения принимал как должное.

— Отработаем, государь. Не сомневайтесь в нас.

— И в мыслях не было, — искренне признался я.

Несмотря на отсутствие результата, настроение поднялось. Проводив Плеве, решил закончить вечер в обществе детей и Кати.

Очень мило посидели. И я остался ночевать в Катиной комнате. Чтобы немного ее успокоить известным способом.

Получилось неплохо.

А утром, когда спустился в свой кабинет, обнаружил на внешней подоконнике очередной трупик.

Глава 8

Растерзанные голубиные трупики продолжали появляться с дьявольской регулярностью. Не только в субботу, но и в воскресенье.

На третью ночь Ширинкин установил в Дворцовом проезде наблюдательный пост, чтобы следить за моими окнами.

Когда рассвело, солдат из сводно-гвардейской роты увидел, как вниз спикировал большой черный коршун. Он приземлился на внешнюю подоконную доску, какое-то время терзал свою жертву, а потом улетел, оставив мне «посылочку» в виде пучка окровавленных перьев и клоков мяса.

Место гнездования коршуна нашли быстро. Он устроился на крыше Дворца, рядом со слуховым окном, из которого постоянно веяло теплом. Там его и подстрелили, не став заморачиваться с капканом. Справился лучший стрелок из только созданной сводно-гвардейской роты. Забрался на крышу, нашел цель, да и бахнул из берданки.

А нечего царский подоконник поганить!

Приказал отправить труп коршуна в Кунсткамеру, когда мой главный безопасник прибыл с докладом-отчетом.

Как птицу не заметили раньше — вот в чем заключалась загадка. Все ж таки не голубок и даже не ворона, кто-то должен был обратить внимание.

Но это ладно, еще можно понять. Куда больше волновала снайперская целкость хищника, выбравшего именно мое окно.

— Степан, — окликнул хмурого слугу, ткнув пальцем в окно, — убери тут все быстро!

Подтягин с глазами по пять копеек после известия о виновнике происшествий засопел и полез открывать форточку.

Ширинкин же был сам не свой. Спал с лица и терялся в догадках. В мистику не верил, подозревал заговор.

— Обычно коршуны улетают на юг зимовать. Иногда остаются, если зима теплая. Но чтобы так целенаправленно! Явно дрессированный, — бормотал он, наблюдая, как Степан через форточку с помощью швабры приводит в порядок подоконную доску.

— Это сколько же времени нужно готовить хищную птицу, чтобы все четко исполнила? — удивлялся я. — Приманили ее чем-то?

Полковника беспокоило другое. Кусая губы, он задал вслух мучивший его вопрос:

— Важнее понять, кому вообще пришло в голову творить такое злодейство? Ведь же вас специально пытались запугать.

Мне нечем было ему помочь. Сам сломал голову, пытаясь найти объяснение.

— Это явно не народовольцы. У этих разговор короткий — пуля, бомба. кинжал. Нет, тут что-то иное. Словно мне послали предупреждение. Знать бы еще, кто…

— Думаете? — усомнился Ширинкин.

— Допускаю возможность.

— Бриться будете? — закончивший с уборкой Подтягин закрыл форточку и замер в ожидании указаний.

— Сейчас подойду, — успокоил слугу и повернулся к полковнику. — Что надумал?

— Запугивание я бы не сбрасывал со счетов, — не унимался он. — Обращусь-ка я к Ивану Дмитриевичу Путилину. Он от дел отошел, часто болеет, но такое дело, уверен, его заинтересует. Вдруг у злоумышленников были сообщники во Дворце? Без них сложновато устроить такую «шутку».

— Это тот, кого называют гением сыскной полиции? Самородком из глубинки?

— Он самый. Начинал с самых низов, часто ходил по краю — правда, не всегда законно — и всегда распутывал сложнейшие дела.

— Интересно было бы с ним познакомиться.

— Озабочусь, Ваше Величество. Только заранее предупреждаю: он старается держаться подальше от политики.

— Разберемся, — распрощался с Ширинкиным и пошел в гардеробную.

Подтягин никак не мог успокоиться. Он не знал, куда деть глаза, воспринимая случившееся как личную обиду, нафантазировал себе выше дворцовой крыши. Так разволновался, что чуть-чуть меня порезал, когда брил.

— Степан, возьми себя в руки! Если меня кто-то хочет запугать, то просчитался.

— Ну как же⁈ Это ж позор!

— Позор — ходить с порезанным подбородком, — подколол его, когда он обрабатывал ранку квасцовым камнем.

Бедный Подтягин окончательно был добит. Кое-как помог мне одеться.

— Передай Кате, что жду ее в кабинете. И про коршуна ей не говори. Просто скажи, что сегодня трупика не было. Не желаю терпеть бабские сопли. Еще начнет тут пророчества разводить. И сам не вздумай болтать. Знаю я вашу породу — напридумаешь такого, хоть святых выноси!

Степан сердито поджал губы и бурчал под нос о подлейшем святотатстве накануне, затеянно вточь под большой радостный праздник.

— Как думаешь, — примирительным тоном спросил его, — будут в ближайшую неделю чиновники делами заниматься?

— Делами? Упаси бог! Разгуляй же!

«Чувствую, с таким настроением государственная жизнь замрет, и расследование забуксует», — подумал с легким раздражением.

Угадал.

С понедельника под окнами началось светопреставление, воцарился разудалый хаос. Дорогу против Зимнего дворца заполнила непрерывная вереница финских саней, запряженных разукрашенными лентами и бубенцами лошадками, и больших карет, преимущественно с детьми. Они жадно разглядывали красивое и веселое зрелище на Адмиралтейской площади, похожее на большую ярмарку. Сюда даже привозили институток, хотя, убей бог, не пойму, в чем радость смотреть, как другие развлекаются на всю катушку.

В огромной пестрой толпе, запрудившей пространство за моими окнами, активно торговали сбитнем, горячими пирожками и оладьями, разными поделками и, естественно, блинами — прямо с саней и с песнями. Краснощекие бабы весело горланили, не боясь за голосовые связки:

— Ай да блины! Три дня как испечены. А посейчас кипят! Вкусные блиночки! Кушайте, сыночки и мои любимые дочки!

С ними соревновались мужики-разносчики:

— Ну что за блины! И сочные, и молочные, и крупичестые, и рассыпчистые!

Повальное пьянство только начиналось, но все еще впереди — в Сырную неделю, как говорили в народе, «сам бог велел надрызгаться». И подраться!

Люди всех классов и сословий кучковались возле балаганов, слушая «балаганных дедов». Эти отставные солдаты-балагуры с длинной накладной бородой, стоя на специальном балконе, развлекали публику рассказами о своей жизни и двусмысленными непристойностями или вступали в комические диалоги с кем-нибудь из публики.

Рядом с Дедами вертелись пара танцовщиц с ярко нарумяненными щеками. Время от времени из глубины народного театра выскакивали две странные образины, Коза и Журавль. В длинных белых рубахах, с огромными, в сажень шеями, они нарочно пугали детей. У одной бородатая морда с рожками, у другой птичья голова с предлинным клювом.

В народных театрах кто только не выступал — танцоры, певцы, мимы, акробаты, кукольники, канатоходцы, «негры-геркулесы, жонглеры, фокусники. Последние пугали зрителей 'рубкой голов с последующим прилаживанием на место». Представление можно было посмотреть, вертясь на карусели.

Конечно, я был лишен возможности все это увидеть в таких подробностях. О программе прочитал в газетах. А вот из окон третьего этажа, из детской комнаты, глядевший на Неву, можно было рассмотреть и «гуляние под горами», и забеги троек по льду. Народу собралась тьма. С ледяных горок беспрерывно скатывались желающие пощекотать себе нервы.

Мне же не судьба погулять средь честного народа. Всех радостей — поел блинов за завтраком. Разных. Больше всех понравились гречишные. Ажурные и необычные на вкус. Раньше таких не пробовал. Особенно в сочетании с грибной икрой.

Что же касается царской развлекухи, то ее пришлось хлебнуть сполна в среду. Не «Лакомка» — в случае с Юрьевской эта сомнительная опция не предусмотрена, княгиня давно порвала все связи со своей семьей. Вместо поездки к теще на блины мне навязали так называемый Малый выход.

Церемония, символический ритуал, подчеркивающий значимость события, была посвящена 20-летию отмены крепостного права. Думал, ограничусь зачитыванием речи с балкона Зимнего дворца. Но не тут-то было.

— Как ни пригласить ко Двору тех, кто готовил реформу? — разумно напомнил мне Адлерберг. — Если звать почетных гостей, значит, и придворных обойти нельзя. Остается лишь решить, какой делать выход — Большой или Малый.

Выходом при Высочайшем дворе называлось шествие Их Императорских Величеств, с прочими августейшими особами, из внутренних апартаментов в церковь и обратно или, как в нынешнем случае, до балкона, с которого я произнесу речь. На церемонию полагалось являться всем придворным, а также министрам, членам Государственного Совета и Святейшего Синода, знатному духовенству, чужестранным послам и посланникам с супругами и почетным гостям, кому рассылались повестки. Все четко регулировалось просмотренным мною «Положением о выходах при Высочайшем дворе, о входе за кавалергардов, о представлении Их Императорским Величествам, о приглашениях на балы и другие при Дворе собрания и о старшинстве придворных чинов и званий». За его соблюдением следил обер-церемониймейстер князь Павел Иванович Ливен и его помощники, вооруженные особыми тросточками. С их помощью они добывались порядка и тишины — не лупили провинившихся, нет, в пол стучали особым, деликатным образом.

Еле отбоярился от Большого. Это — когда перед членами императорской фамилии шествуют кавалергарды, а позади — статс-дамы. Завершался проход так называемым «безменом», процедурой целования руки императрице. Александр II ее терпеть не мог. Из-за сутолоки и беспорядка, которые устраивали чопорные дамы, чтобы первой пробиться к царице. Поскольку княгиня Юрьевская не коронована, руку ей целовать не по чину. На это и сослался, когда обсуждали с министром императорского двора, как проводить мероприятие.

— Не будем плодить неловкость, — я был непреклонен.

В общем, сошлись на Малом выходе.

Что приятного, затрат на него меньше, хоть и ненамного. Кто-то думает, что прогуляться по залам и позволить приближенным выказать мне знаки почтения, это бесплатно? Как же, держи карман шире. За все приходится платить звонкой монетой. Даже за такую ерунду.

Я немного побаивался. Все эти императорские игры все равно что представление. С большим количеством актеров.

Вернее все участники те же актеры — не только участники шествия, но и собравшиеся. Театр ради театра. Особенно для придворных. Чем ближе они оказались к месту моего выхода, тем почетнее. Зримое подтверждение статуса.

Мне отводилась главная роль, торговать лицом — большего не требовалось, в этом суть одной из главных граней царской работы. Величественно пройтись через несколько залов и обратно, принимая поклоны. Чем их больше, тем крепче трон? Конечно же, нет. Но пустить пыль в глаза — наше все. Монархия жива традициями, и Малый выход — одна из них.

Сходство с театром усиливалось при взгляде на членов Императорской фамилии, ожидавшей начала церемонии в Малахитовом зале. Словно актеры перед началом пьесы, они весело переговаривались, обсуждали свои развлечения на Сырной неделе или случившиеся в городе казусы. Кое-кто из молодых великих князей хвалился, как инкогнито посетил народные балаганы на Адмиралтейской площади. Но стоило князю Ливену запустить процедуру, все как один тут же построились за мной в строгом порядке и нацепили на лица маску торжественности.

Ну что ж, пора на сцену.

Двери распахнулись, стих слабый гул голосов, и я под ручку с княжной Юрьевской двинулся навстречу алмазному сиянию.

Под потолком зала и в следующих ярко горели свечи, разбрасывая световые блики и радужные переливы от хрустальных подвесок. Лак паркета сверкал. Накануне церемонии весь Дворец стоял на ушах, слуги тщательно все вымыли и наполировали.

Я читал, что русский двор имел в XIX веке блестящую внешность, поразившую иностранцев своей пышностью и блеском. Теперь же имел возможность убедиться не только в этом, но и в обратной стороне, которую мемуаристы тактично опускали.

Глаза слепил фантастический поток света и огня — от драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах и мужских мундирах. Алмазы, рубины, сапфиры, изумруды, топазы и, конечно, бриллиантовые всполохи орденов, диадем и гарнитуров баснословной стоимости. И золото, очень много золота — мундирное шитье, сабли генерал-адъютантов, эполеты…

Да, взор туманила эта мишура, эта ослепительная лучистость, но рожи!.. Боже, какие рожи! Налитые от обжорства, красные от жары и с льстивыми взглядами, за которыми скрывалась скука и настоящие сканирующие аппараты — все подмечающие и очень критические.

Дам было немного, а тех, кто прибыл, нарядившись, как предписано повесткой, «в русское платье», красавицами не назовешь. Быть может, когда-то и были таковыми, но время брало свое. Жабьи подбородки, жирные руки, тусклые волосы. Еще и потом от них ощутимо попахивало. И тем не менее они не особо таили презрение к цветущей Юрьевской, а на меня поглядывали с еле скрываемой ехидцей.

Их спутники из числа высших сановников, камергеров с золотыми ключами в розетке и камер-юнкеров неопределенного возраста, служащих по дипломатическому ведомству и оттого очень гордых собой, склонялись в поклонах, выставляя на показ лысины в пигментных пятнах. Эти вели себя сдержаннее, хорошо прятали за показным равнодушием свое отношение к происходящему. Им было за что меня ненавидеть в этот знаменательный день. Любого возьми и обнаружишь земельные владения размером не меньше десяти тысяч десятин. Годовщина отмены крепостного права, вы серьезно? Да мы почти всего лишились, оставшись без рабов! Чуть не потеряли свое привилегированное положение! Вот что говорили их глаза, в которых случайно проскальзывали злые огоньки.

Концертный зал, Николаевский с одними военными, зал Петра Великого, где меня приветствовали дипломаты, Гербовый, Фельдмаршальский… Я двигался неторопливо и думал о том, что этот прием — не только празднование юбилея реформы, но и напоминание о её неоднозначных последствиях. О том, что, как всякий крутой общественный перелом, она не могла пройти безболезненно. О том, что 19 февраля 1861 года решило одну проблему, но создало десятки новых. О том, что навязанный государством компромисс не удовлетворил ни помещиков, ни крестьян.

Последних особенно. Я помнил, как в Лисино прорвало людей, когда пошел честный разговор. И не забывал о том, что, если отбросить все частности, именно аграрный вопрос похоронил Империю.

Я оказался в теле Александра II, когда старая Русь активно вымирала, а новая только зарождалась, причем в довольно уродливых формах. Мне безумно хотелось задать иное направление этой новой Руси, но как это сделать, понимал плохо. Исторический опыт подсказывал: проникновение капитализма в деревню не проходит без острейших социальных конфликтов. Как их сгладить — вот вопрос вопросов!

Балконные двери торжественно распахнулись словно сами собой. Мы с Катей шагнули в морозную стынь. Но прежде слуга накинул ей на плечи шубку. Я же с шинелью заморачиваться не стал, вышел как был, в мундире, рискуя подхватить простуду.

Дворцовая площадь была заполнена почти до отказа. Даже решетки вокруг Александрийского столпа не видно, как и часового из дворцовых гренадеров — одна лишь высокая медвежья шапка, расшитая золотым галуном, торчала над простецкими треухами и малахаями. Тысячная толпа повалилась на колени при моем появлении, выражая верноподданнические чувства. Это многолюдье дорогого стоило.

Вон, еще кто-то бежит из опоздавших, поскальзываясь и размахивая руками. Таких немало. Десятки. Не может такого быть, чтобы их полицейские силком согнали.

Что привело сюда этих людей, заставило по своей воле на время оторваться от гуляний на Адмиралтейской площади? Природный монархизм? Праздный интерес, желание поглазеть на своего Государя? Или ожидание чего-то великого — например, публичного обещания конституции, о котором только и разговоров последнее время?

В последнее я совершенно не верил. Большинство на площади составляли вчерашние крепостные, которые после реформы валом валили в крупные города в поисках работы. В столицах — что в Петербурге, что в Первопрестольной — уже складывались региональные группы «отходняков», зарабатывавших трудовую копейку в городе, но связи с деревней не терявших. К примеру, в Москве ярославцы оккупировали рынок труда в ресторанном бизнесе, а в Питере финны подмяли под себя дешевые городские пассажироперевозки. Какое дело им, этим простым трудягам, до конституции? Был бы хлеб дешевле, а исправник или околоточный не таким хапугой — вот и все их желания.

Мелко? Как бы не так! Если ничего не делать с подобными «мелочами», дети и внуки этих мужиков в 17-м году следующего века придут на эту площадь с винтовками в руках и скажут тем, кто сейчас мечтает о конституции: «Кончилось ваше время!»

Под влиянием этих мыслей взял да и внес изменение в свою речь. Ее подготовило министерство Императорского двора совместно с МВД, умудрившись совершенно выхолостить живую мысль. Не дай бог, прозвучит намек, подтверждающий слухи о новом договоре царя с народом. Общие фразы, бла-бла-бла. Великое свершение, покончили с пережитками старины, подарив крестьянам личную свободу, и все в таком духе. В итоге, я не выдержал и понес отсебятину. О том, что пришла пора завершить начатое. О том, что потребую от правительства в кратчайшие сроки отменить временнообязанное положение бывших крепостных и перевести оставшихся на выкуп. Отменить подушную подать, заменив ее правильными налогами. И придумать меры борьбы с крестьянским малоземельем.

Всего несколько абзацев, но даже это вызвало у стоявших рядом со мной легкую оторопь. Но большинство толком ничего не поняло. Огромная толпа, стоявшая на Дворцовой площади и внимавшая выступлению царя с балкона, ни черта не слышала. То же самое и с вельможами, толпившимися в залах. Завтра и те, и другие прочтут в газетах.

Двинулся обратно, оставив за спиной ревущую от восторга площадь.

Процедура с поклонами повторилась.

Мне попался на глаза благообразный старичок Кавелин, президент Вольного экономического общества. Один из немногих творцов реформы, доживший до ее 20-летнего юбилея. Его голос о выкупе государством крестьянских наделов был если не самым первым, то одним из первых. Он не служил и придворным чином не обладал, на торжество был приглашен в качестве общественного деятеля. Заметно полысевший, с купеческой бородой, в мешковатом костюме и очках, он выглядел среди роскошной публики в дворцовом зале как белая ворона.

Я подошел к нему, поздоровался.

— Рад тебя видеть в здравии, Константин Дмитриевич, — старик был тронут таким знаком внимания и сразу прослезился. — Как оно вам, реформаторам, теперь видится через двадцать лет? Сильно мы напутали тогда?

— Помереть не померли, как пророчили некоторые, — тут же оживился Кавелин и перестал шмыгать носом. — Не читайте, государь, газет. В них пишут о деревне те, кто ни бельмеса не смыслит в сельских делах. Их послушать, так все у нас ужасно. Хозяйственная разруха и оскудение. Помещики, лишившись даровых рук, побросали свои поля. А крестьяне, темные и неразвитые, привыкшие работать из-под палки, поголовно тунеядствуют, работают спустя рукава, пьянствовуют.

— А это не так? Кому тогда верить?

Кавелин снял очки, протер слезящиеся старческие глаза и бодрым тоном возвестил:

— Ежели все так плохо, то откуда взялось зерно на экспорт?

Я чуть-чуть рассердился:

— Не доедим, но вывезем — слышал такой лозунг?

— Слышал, хоть и в иных выражениях, — вздохнул Кавелин, возвращая очки на нос. — Не хватает мужику поддержки при всяких невзгодах. Раз государство взялось дела в деревне устраивать, стало быть, и помогать должно.

— Как помогать? — спросил в лоб в поисках конкретики.

— О том нужно сведущих людей спрашивать, а не слушать прожектеров из МВД.

— Ты на реформу графа Лорис-Меликова намекаешь?

— Именно так. Путаница у него в голове великая. Конституция как равенство всех сословий перед законом — то для нас вещь нужная. А парламент? Поведемся на подражание Западу, получим чиновничье всевластие, кукольную комедию вместе представительского института, а мужику лишний раз докажем, что справедливости нет.

Однако есть еще порох в пороховницах у старикана. Эка он правду-матку режет.

Мы зацепились языками и немного заспорили. Кавелин — тот самый, которого, было время, чуть ли не объявили рупором западников — уверенно мне доказывал, что принцип разделения власти есть обман, а его осуществление отдаст эту власть в руки камарильи, составленной из элиты общества. Из тех, у кого деньги и политический вес. Народ при этом сможет взаимодействовать с монархом только через эти группы.

— Введение конституции закрепит разделение властей и позволит дворянству и связанным с ним банкирам захватить руководство страной. В итоге, получим социальную революцию, — пророчествовал он.

Сперва в первом, а следом в других залах поползли шепотки. Блестящие кавалергарды, сверкая лысинами и беззубыми ртами, трясли бакенбардами разной степени пышности и клочковатости, выражали недоумение задержкой. Им не терпелось вернуться домой и засесть за праздничный стол, блины икоркой украсить, утробу дорогим вином приласкать. Тещи опять же заждались, не всем так по жизни повезло, как некоторым. А тут царь вздумалось лясы точить с не самым важным гостем. Непорядок! Сколько нам еще потеть в золотым шитьем расшитых мундирах? Вы бы, государь, быстренько дошли бы до Малахитового зала, приняв наши поклоны, а там делайте, что хотите, — читалось в их глазах.

Тьфу на вас!

Мне хоть в петлю лезь, но нужно что-то придумать с крестьянским вопросом. Бессмысленное занятие — объяснять собравшимся дуболомам, что их внукам придется зубы положить на полку, а то и с жизнью проститься. Они скорее поверят пустой риторике Победоносцева, чем предупреждениям неглупых людей, коих в Отечестве родном хватает. Как верно пел мой любимый бард, «ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — во все века сжигали люди на кострах». Тщетно рассчитывать на помощь тех, кто отирается у трона.

Кавелин уверенно агитировал за сильную власть, где все три ветви — законодательная, исполнительная и судебная — объединены как один кулак.

Я кивал в ответ, в принципе с ним в душе соглашаясь — русская пародия на парламентаризм никогда ничем хорошим у нас не заканчивалась. Но из головы не шли другие его слова.

— Ты сказал, что совета нужно спрашивать у сведущих людей. Да где ж их взять?

Кавелин замер, поколебался и ответил:

— Об этом спросите у Николая Павловича Игнатьева. А еще почитайте тома «Отечественных записок» с «Письмами из деревни» господина Энгельгардта. Зело полезное чтение. А еще лучше поговорите с ним. Если, конечно, смените гнев на милость и отмените ваш приказ о высылки ученого из Петербурга.

— Игнатьев и Энгельгардт, говоришь? — переспросил я, уже внося мысленно изменения в график первой недели Великого поста.

Первое марта все ближе и ближе, но сидеть и ждать у моря погоды уже выше моих сил. Пора хоть что-то сделать полезного.

Тем более что у меня есть целый план, продуманный, комплексный, хоть и постоянно корректируемый по мере поступления новой информации.

Но повторять суету, устроенную мной в роли Александра III, я не хочу и не буду.

Глава 9

Раз! Еще! Еще!

Теперь правая нога. Обхватить ладонями и тянуть согнутую в колене ногу влево, насколько возможно. В три захода. Разработка подвижности тазобедренного сустава.

Лежа на спине, я занимался лечебной гимнастикой. Восстанавливал мышечный корсет. Без резких рывков. От простого к сложному. Не жалея себя. Будто уже всех победил и собрался жить долго и счастливо.

Пот заливал шею, ночная рубашка промокла вдоль хребта.

Раз! Раз!

Лишь бы слуга Степан доктору Боткину не настучал. Выдаст мне профессор на орехи за несанкционированное самолечение.

Или одобрит?

Проверять не буду. На всякий случай. Чтобы не сверлил мне мозг. Лучше его спрошу, какие шансы были выжить с точки зрения современной медицины у папеньки, у Николая I. И у Петра Великого.

Так, с прицелом на будущее. Вернее, на прошлое. Уверен, что цикл перерождений не остановится на Александре II.

Раз! Раз!

Физические упражнения не мешали мне думать. Из головы не шла история с коршуном.

Вчера вечером Ширинкин привел ко мне Путилина, совсем не старого, как думал, чуть за пятьдесят. Внешне привлекательный (с густыми бакенбардами, куда ж без них?), обладающий внутренней силой и внимательным взглядом, сыщик производил в то же время впечатление до крайности изможденного человека. За его плечами сотни раскрытых преступлений. Убийцы, фальшивомонетчики, дерзкие воры. Уголовному миру он внушал ужас.

— Я не щадил своих сил для оправдания важного назначения сыскной полиции, вследствие чего неоднократно подвергал свою жизнь несомненной опасности, а здоровье постоянному испытанию, — пояснил мне Иван Дмитриевич с явным малороссийским акцентом и малороссийским же лукавым добродушием. — Удаление из общества вредных личностей, занимавшихся преступными промыслами, не могли быть мною достигнуты без явной опасности для жизни и без крайнего напряжения физических и нравственных сил. Укатали Сивку крутые горки.

Он, безусловно, волновался, но хорошо это скрывал. На прямой приказ заняться делом об осквернении царского подоконника тут же ответил согласием.

— Интересная случилась история. Усматриваю в ней вызов собственным умственным способностям. Конечно, можно все списать на случайность или, тем паче, на сверхъестественное, но… — Путилин замялся.

О-хо-хо! Знал бы этот суперпрофессионал, как много чудес меня окружают.

Я ободряюще улыбнулся.

Ширинкин меня поддержал, поощрительно взмахнув рукой:

— Не журитесь, Иван Дмитриевич!

— Мне понятна вся деликатность вашего поручения, Ваше Величество, — вздохнул он. — Довелось мне, как вам, наверное, ведомо, заниматься изобличением и поимкой убийц австрийского военного атташе князя Людвига фон Аренсберга, так что с высшими сферами отчасти знаком. Однако ж в том деле виновными оказались кухоный мужик и его приятель, а здесь, в Зимнем дворце…

— Забудь про дворец, Иван Дмитриевич. Делай свое дело так, будто позвал тебя простой купец. Пусть хоть мои ближайшие родственники окажутся замешаны, я хочу знать ответ.

Другой бы на месте сыщика разинул бы рот от таких предложений, но Путилин сохранил спокойствие.

— Государь, мой опыт подсказывает, что тут не обошлось без добровольных помощников, хорошо знающих ваши привычки и расположение окон. Как заставить коршуна лететь с добычей на конкретный подоконник? Совершенно очевидно, что там поместили приманку с сильным запахом. Например, кусочек снулой рыбы. Не обязательно, чтобы она осталась. Главное, чтобы запах сохранился. Вы позволите мне осмотреть окно?

— Действуй!

Путилин вскрыл оконные фрамуги, внимательно изучил подоконную доску и, ожидаемо, ничего не обнаружил. Но его это не обескуражило.

— Состояние вашего окна свидетельствует, что его открывали довольно давно. По моему разумению, приманку каким-то макаром спустили сверху, из комнат княгини Юрьевской.

Я поморщился. Такое предположение сразу пришло мне в голову. Допускал, что Катя, маниакально озабоченная моей безопасностью, могла устроить подобную глупость в расчете на то, что я испугаюсь, не посмею и носа показать из Дворца.

Мои участившиеся выезды сподвигли? Вариант. Княгиня, супруга императора, древний род… Ну и что? Русские бабы, хоть княжны, хоть мужички, вечно в мистику с головой ныряют. Знахарки, колдуньи, предсказатели — женский пол наш хлебом не корми, дай заглянуть за горизонт неизведанного, за калинов мост. В гости к бродницам, Живе, Мокоши. Да хоть в зеркале суженного разглядеть. Иголку в дверной наличник воткнуть. Прядь тайком на пуговицу накрутить. Все так. Но как справится без помогаев? Где она нашла таких сообщников? Это же целый заговор!

Сыщик оценил мое замешательство по-своему.

— Ваше Величество! Я пообщаюсь с вашим слугой и с прочей челядью, допущенной в жилую часть Дворца. Господин полковник мне поможет, мы уже договорились, — он кивнул на Ширинкина. — Что же до членов вашей семьи, их пока трогать не стану. Есть куда интереснее ниточка. Сам коршун. Поспрашиваю орнитологов, любителей охоты с ручной хищной птицей. Что-нибудь да всплывет…

Я оборвал воспоминание и проделал последнее упражнение. На часах было почти восемь, и мне следовало торопиться. Сегодня воскресенье, последний день Сырной недели. В преддверии Великого поста намечено семейное мероприятие, святая обедня и совместное принятие Даров причастия — не в Большой церкви, а в Малой, Сретенской.

— Степан! Мыться и одеваться!

Без четверти девять княгиня Юрьевская с сыном спустились ко мне. Все вместе мы направились в Эрмитаж.

— Где дочери? — спросил у Кати.

— Их приведет Вава.

У входа в домовую церковь нас уже ждали великие князья Александр и Владимир с супругами, одинокий Алексей, юные Константиновичи, долговязые и худые как жерди, а также некоторые приближенные. Все женщины, включая Катю, были в белом и с непокрытой головой, как того требовал греческий православный обряд. Лишь Михень, жена Володи, выделялась своим нарядом. Как лютеранка, она не будет допущена к причастию, но присутствовать обязана.

Мы обменялись поздравлениями. И, как принято в прощеное воскресенье, попросили друг у друга прощения.

Прошли в церковь. Здесь, под плоским плафоном с изображением Сошествия Святого духа, в роскошном барочном интерьере, нас ждал священник в полном богослужебном облачении, и я с радостью узнал моложавого отца Янышева. Того самого, кто меня причащал перед смертью в роковом 94-м году в Ливадии.

Войдя в священную пределы, члены императорской фамилии встали справа от меня, а княгиня Юрьевская и ее сын слева.

Началась служба.

Потом приступили к причастию.

Вот тут случилась заминка. Я подошел к ограде священного престола и ждал, что отец Янышев подаст мне Дары. Но он замер. Пришлось срочно копаться в памяти Александра Николаевича.

Ответ был найден. По своему сану помазанника божьего и «внешнего епископа Церкви» я должен был своими руками брать с престола Дары, пройдя через царские ворота. То есть причащаться как священник в алтаре Телом и Кровью Христовой.

Испытывая серьезную неловкость, я это проделал — похоже, довольно неуклюже. Вышел и встал рядом с княгиней Юрьевской около иконостаса. Скосил глаза на родню — ничего не заметили?

Им было не до меня. Они получали причастие в обычном порядке, из рук священника.

Больше всех был воодушевлен цесаревич. Он буквально расцвел, в то время как Михень держалась в сторонке с постной миной. Та еще заноза!

В домовую церковь забежали девочки — дочери Оля и Катя. Я взял их по очереди на руки, чтобы помочь им дотянуться до святой чаши.

В этот момент в храм вошел брат, великий князь Константин, наряженный в мундир темно-зеленого сукна, и всех поздравил.

— Отрадно видеть, Государь, выражение блаженства на твоих чертах!

Вот уж не думал, что он настолько набожен. Впрочем, все это напускное. Открыто живет во грехе с балериной, а законную называет «казенной женой» — точно не святоша.

По завершении обедни мы гурьбой отправились в Желтую комнату, расположенную напротив моего кабинета и выходящую окнами во двор Зимнего дворца. Там был сервирован семейный завтрак.

В прошлом году этот зал немного пострадал после взрыва Степана Халтурина, но его давно привели в порядок. Мой выбор помещения для совместной трапезы таил в себе намек родне, напоминание, что нельзя забывать о неустраненной угрозе.

Кажется, мимо — никто и не вспомнил. До чего коротка человеческая память! Или это издержки воспитания?

Стол ломился — как-никак последний день сыропустной недели. Повара расстарались, перемены следовали одна за другой.

Все радостно обсуждали минувшее масленичное веселье.

Владимир хвастал, что стал чемпионом семьи по поеданию блинов. Алексей не спорил, но кто-то озвучил подозрение, что младший брат Куксу перещеголял.

Все шутили над синяком Марией Федоровной. Она так отчаянно скатилась с ледяных гор в Таврическом саду, что умудрилась расшибиться.

Константин, большой любитель музыки, исполнил за столом отрывок из «Песни Еремки» из оперы «Вражья сила»:

— Велики мои проводы

С бородою кудельною,

С головою похмельною,

С кафтанами пропитыми

Да с носами разбитыми…

Широкая Масленица!

— Браво, дядя Коко! — захлопали сыновья и невестки.

— Если заслужил награду, угостите меня еще порцией ракового плова, пока Кукса все не съел, — подколол брат Володю.

Сын вспыхнул, ожёг Константина ненавидящим взглядом. Но и скосил глаза на сервировочный стол, где слуга раскладывал по тарелкам порции риса, помещенного в раковые панцири и украшенного кусочками раковых шеек.

— Плов однозначно хорош. Думаю, всем хватит, — поспешил я разрядить обстановку.

— Ты поедешь на развод в Михайловский манеж? — поинтересовался наследник.

— Думаю, сегодня пропущу.

Юрьевская, взмахнув пушистыми ресницами, бросила на меня благодарный взгляд. Родня отреагировала на мои слова равнодушно. Будто по столице не ходили слухи о возможном покушении. Будто я не говорил сыновьям, что серьезно озабочен. Каменные истуканы!

Все, кроме брата.

— А следующий? — с легким напряжением уточнил Константин, поправляя очки на носу. Он был близорук и очень этого стеснялся.

Следующий развод должен состояться в страшный день 1-го марта. Во мне вспыхнуло подозрение.

«Почему он спросил? Почему⁈» — молнией пронеслось в голове.

— Возможно, поеду, — уклонился от прямого ответа.

— Очень тебя прошу!

Неожиданно. Меньше всего я ожидал от брата, самого яростного сторонника либеральных реформ в России и одного из столпов империи Александра II, участия в заговоре против меня. Особенно сейчас, когда мною формально поддержан доклад Лорис-Меликова. К тому же, брат прекрасно знает, что цесаревич его терпеть не может и поспешит от него избавиться, как только окажется на престоле.

— Дмитрий будет в первый раз представляться «на ординарцах», — объяснил свою настойчивость брат.

Я выдохнул, поразившись, какие порой неисповедимые пути ведут к судьбоносной точке. Подумать только — мой брат, моя верная опора, имел свой маленький интерес в роковой поездке настоящего Александра II в Михайловский манеж. Наверное, и в реальной истории попросил брата оказать любезность сыну. Кто знает, быть может, именно эта просьба убедила императора отправиться на развод вопреки просьбам тех, кто предчувствовал беду?

Катя с укоризной посмотрела на брата, а я с интересом — на смущенного племянника. Юный Дмитрий Константинович покраснел и уткнулся в тарелку.

Рядом с ним сидел его брат Константин, красавчик с выразительным глазами, выдававшими чувственную натуру.

— Как твои поэтические успехи, юноша? — спросил у будущего знаменитого поэта из дома Романовых, который будет скрываться под псевдонимом «К. Р.» Правда, я не знал, афишировал ли он уже свою страсть.

Оказалось, что нет. Юноша вспыхнул:

— Так хочется опубликоваться! Но папа не одобряет. Он человек старого времени и своих взглядов переменить на новый лад не может.

— А ты рискни. Может, прочтешь нам?

Меня поддержали. Сыновья загомонили:

— Давай, Косточка! Блесни!

Константин покосился на отца, по-своему оценил насупленное выражение на некрасивом лице генерал-адмирала. И с вызовом продекламировал:

— Задремали волны,

Ясен неба свод;

Светит месяц полный

Над лазурью вод.

Серебрится море,

Трепетно горит…

Так и радость горе

Ярко озарит.

Я смотрел на Костино вдохновенное лицо, и к горлу подкатывало ком. Очень скоро он заслужит прозвание баловень судьбы. Да, ему и вправду повезет. В смерти. Он умрет до революции, и не увидит, не узнает, как в Петропавловке расстреляют его брата Дмитрия и кучу других родственников.

— Чудесно! — первой откликнулась Катя. — Непременно нужно положить эти трогательные строчки на музыку.

— Баловство! — раздраженно буркнул брат. — Не стишками баловаться, а преданно служить — вот удел великих князей!

— Но это столь невинное увлечение! Право слово, стоит ли…

Катя осеклась, произнеся эти слова. Прозвучали они в высшей степени бестактно и были встречены холодным молчанием. А Костю-старшего так передернуло, он так посмотрел на мою супругу, будто отдал приказ: «Заткнись!»

Я сперва не понял, но быстро догадался. «Невинное увлечение»! Ха-ха! В этой фразе можно при желании считать намек на увлечения другого рода. Вовсе не невинные. На те, к которым склонен старший сын Константина, Николай. Этот шельмец умудрился ободрать бриллианты с семейной иконы, чтобы сделать подарок американской танцовщице Фанни Лир. Скандальная вышла история, до полиции дело дошло. И она же фактически похоронила брак моего брата.

Мы, Николаевичи, еще те ходоки. Все не без греха, за исключением брата Михаила. Этот — кремень. Или подкаблучник?

Ох уж эти семейные тайны! Скелеты в шкафах, от них никуда не деться даже императорской фамилии. Взять хотя бы другого брата, Николая Николаевича Старшего, в кратчайшие сроки погубившего свою репутацию победителя в турецкой войне, на которой он был командующим.

Хорош наш победитель. В 1880-м году у него обнаружилась злокачественная опухоль в деснах, что повлияло на его поведение. Эксцентрические выходки, вплоть до обвинения в измене собственной жены, прикованной к инвалидному креслу, и изгнания ее из собственного дома. Даже драгоценности отнял, негодяй! Расточительность, дошедшая до закладывания в залог Николаевского дворца. Темная история, связанная с интендантскими поставками в армию во время турецкой войны. Требования вернуть в Петербург высланную в Прибалтику балерину-любовницу. Он так измучил настоящего Александра своими выходками, что его попросили с поста командира гвардии и отправили за границу «на лечение».

— Скажите мне, хоть кто-нибудь из вас читал «Письма из деревни» Александра Николаевича Энгельгардта? — спросил я, пытаясь сменить тему разговора.

Ответом мне стали недоуменные взгляды. Обиженный Константин Николаевич промолчал — уж он-то точно, я уверен, был знаком с этим «романом» о пореформенной сельской жизни. Брат слишком вовлечен в общественную жизнь, чтобы не знать о публикациях в «Отечественных записках».

— Зачем тебе эти «Письма»? — осторожно поинтересовался наследник.

— Зачем? Хотя бы для того, чтобы понять, чем дышит глубинка.

— Чем-чем, идиотизмом деревенской жизни, — выдал на голубом глазу сын Владимир.

— Что? — поразился я, чуть не поперхнувшись токайским, которое смаковал. — Ты знаком с «Манифестом Коммунистической партии»?

Кукса сконфузился, покосился на брата.

— Ему Победоносцев об этом рассказывал, — пришел на помощь цесаревич.

— О чем? О Марксе? — допытывался я.

— Ты-то, папа, откуда все это знаешь? — чуть ли не хором воскликнули сыновья.

— Мне все положено знать, — выкрутился. — Пойдемте в сад пить кофе.

— Мы же еще десерт не съели, — возмутился Владимир.

Его горячо поддержал все время молчавший Алексей, заявивший, что позабыл, каковы на вкус стрельнинские булочки и карлсбадские калачи. Глядя на телеса сына, не мог не подумать, что этот перерыв в знакомстве с выпечкой Придворной пекарни мог продлиться и дольше.

Он же напомнил о предмете обсуждения — наверное, чтобы крендельками всласть наесться.

— Зачем? — не понял будущий генерал-адмирал. — Ты, папа, толком объясни, на кой-ляд нам опус этого бумагомараки Энгельгардта? Фамилия знатная, а занятие у него самое низкое, в земле ковыряться. Лучше учебник тактики Драгомирова обсудить, чем нудные рассуждения о пользе клевера, — брезгливо высказался и отправил в рот крошечную булочку.

Ого, фразочка про клевер подсказала мне, что Энгельгардта он все же читал. Или снова Победоносцев напел? Эта сова вполне могла создать кружок контрреволюционеров с программой, включающей изучение теории потенциального противника.

— Вот как? Смотрю на тебя и думаю; нужна ли тебе голова, кроме того чтобы в нее есть?

— Папа! — обиженно возроптал этот обжора.

— Что папа? Найдете «Отечественные записки» и проштудируете все девять писем. Потом спрошу. От первого до последнего!

Лешка подавился сдобой от моего напора. Вовка принялся ловить воздух пухлыми губами. Лишь Сашка, наследник, похоже догадался, что дело нечисто, но и его проняло. Зыркнул сердито, всем видом показав, что давно не пацан и такие пассажи ему в обиду. Он даже позволил себе проворчать:

— Если настроение не задалось, то хоть вспомни, государь наш и повелитель, что сегодня прощеное воскресенье. Грешно!

Смотреть на обиженные физиономии Александровичей было сплошным удовольствием. Я расхохотался.

— Шучу! Расслабьтесь.

На самом деле я вовсе не шутил. Не хотите читать, не читайте. А я — обязательно! И сказать по правде, уже минуты считал в ожидании встречи с томиками «Отечественных записок».

Мне нужен ответ на извечный русский вопрос «что делать?».

Глава 10

Редактируемый в 1870-х сначала Некрасовым, а потом Салтыковым-Щедриным, ежемесячный журнал «Отечественные записки» превратился в рупор леволиберальной и даже леворадикальной интеллигенции. И это в условиях цензуры и схваток с террористами!

Можно сколь угодно плевать в Александра II, обвинять его в колебаниях, в жестоких репрессиях, но только не в ущемлении свободы слова. Небо и земля, если сравнивать с николаевским временем.

Известно, что редакторы «Записок» горько сетовали на ограничения.

Ребята, вы в своем уме? Ограничения? «Давно известная всем дура — неугомонная цензура»? Времена Тютчева прошли. Да вы в 1877 году устроили полемику с буржуазными экономистами и либеральными публицистами по поводу первого тома «Капитала»! Вы год от года публиковали остросоциальную беллетристику и критические статьи по самым злободневным вопросам. Вы, не стесняясь, обличали пороки современного общества, вступившего на путь капиталистического развития. Честь вам и хвала за мужественную гражданскую позицию, но не нужно мазать дерьмом фасад построенного Царем-Освободителем русского дома. В нем вам жилось куда комфортнее, чем вашим предшественникам и тем, кто придет вам на смену.

Об этом я думал, когда распрощался с родней и, вернувшись в свой кабинет, взял в руки и полистал толстый, примерно в сорок печатных листов, томик «Записок».

Какие имена! Какие произведения! Цвет русской интеллигенции. Какой выпуск ни возьми, обязательно найдешь бриллиант отечественной мысли.

Но не будем отвлекаться. Задача моя самая практичная. Энгельгардт, его видение современной жизни русской деревни.

Я уже был поверхностно знаком с его «Письмами из деревни». Ныне нужда заставила проштудировать их более внимательно. Одно дело читать как исторический документ — отвлеченно, из праздного интереса. Зная, что тебя это касается в сугубо познавательном смысле. И совсем другое — как детальный отчет о текущем положении дел. Совершенно иной уровень сопереживания.

Итак, «Письма». Кажется, их было больше девяти. То есть остальные еще ждут своего часа. Десятое анонсировано на февральский номер этого года, так что ждать недолго.

Что же мне подскажет Александр Николаевич?

Его честный рассказ о жизни пореформенной деревни, приправленный доброй иронией, меня не поразил. Он удивительным образом совпал в деталях с сумбурным разговором моим с крестьянами в лесу под Лисино. Но от этого легче не стало. Картина вырисовывалась жуткая.

Эх, русская березка! Наш символ! Символ — чего? Брошенных полей? Да, в экосистеме средней русской полосы береза первой захватывает ниву, которую покинул хозяин. Я на эту печальную картину насмотрелся в своей первой жизни, после развала СССР. И здесь то же самое. Страшное дело: реформа 1861 года привела к резкому падению размеров запашки, ибо обалдевший помещик, оставшись без крепостных, бросил хозяйство и подался в город, чтобы службой добывать себе средства на пропитание.

«Облога» — участок, заросший березняком. Вернуть такой к жизни, «драть облогу» — тяжелейшая работа. Да и вряд ли теперь будут этим заниматься. С появлением «чугунки» вырос спрос на дрова. Барское поле заросло лесом? Не беда! Срубим и продадим, останемся с прибытком.

А то, что хлеб дорожает, ибо его стало существенно меньше? А то, что крестьяне массово недоедают, не имея возможности вырастить нужное количество зерна на своих участках? Что физическое состояние новобранцев все хуже и хуже год от года? Ну и что? Пусть у государства голова болит, ведь это оно реформу придумало.

Сделал себе пометку на эту тему. Энгельгардт прямо об этом не писал, но сквозь строки легко читалось: сменив в деревне власть помещика на власть исправника, государство «забыло» о поддержке крестьян. Озабочено лишь одним — как бы деньги выбить из несчастного труженика. Если и дальше так пойдет, получим оскудение нации, физическую деградацию.

Еще чуть-чуть, и в русской глубинке поднимется плач: сколько ж можно терпеть? До «красного петуха» рукой подать. Ненавистью страна пропитается, как оттаявшая земля вешними водами.

Энгельгардт пишет с легкой издевкой: «мужику не под силу платить повинности, а кто их наложил? Паны, говорит мужик. Продают за недоимки имущество — кто? Опять паны». Так крестьянину легче понять случившуюся с ним беду. И когда он вконец озвереет, пойдет жечь помещичьи усадьбы. Почему здесь, в петербургских дворцах, этого не понимают? Может, оттого, что французской булкой хрустят, а не пушным хлебом? «Пушной» — звучит красиво, если не знать, что готовят его из всякой дряни.

Эта мысль настолько меня поразила, что я выпустил из рук карандаш, а потом долго шарил рукой под столом, пытаясь его нащупать.

Нашел.

Взгляд уперся в текст, и он, как верный товарищ, не скрывая правды, принялся меня просвещать. Очень доходчиво. На простых примерах.

Злоба на помещика, она не на пустом месте родилась. Крепостное право отменили, но мужика по-прежнему держат за горло. Где грибы взять? В барском лесу. А где сена накосить? Дровами разжиться? Скотину на выгон отправить? У пана. А кто все время штрафует за потравы? Все те же паны… Те из них, кто продолжает вести свое хозяйство по-старинке, хоть и вдвое меньшем размере, хотят, чтобы хлеб стоил дорого. А крестьянин — чтобы дешево, ведь ему своего не хватает. Вот и столкнулись два интереса. Чем все закончится, мне хорошо известно. В подробностях.

Капитализм в деревне? Да откуда ему взяться? Крестьяне, большая часть всего населения, выключены из экономики страны, покупают исключительно зерно. От великой нужды идет мужик батрачить на барина и получает за свои труды в лучшем случае корку хлеба. А помещик еще и жалуется: дорога рабочая сила и ее не хватает. И тут Энгельгардт сообщает страшное: жизнь современного крестьянина — это настоящая борьба за выживание, а его благоденствие, если наступит, — смерть для помещичьего хозяйства. Звучит как приговор земле русской. Если все не перестроятся на новый лад, разорятся и мужик, и барин.

Правда, один выход автор все же предлагает. Довольно неожиданный. Он видит спасение в преодолении разобщенности крестьян. Через… артель! Не то чтобы колхозы, нет. В ней он видел экономическую форму организации труда (не собственности!). И социальный инструмент для развития деревни и формирования «артельного человека» в противоположность батраку.

Между прочим, совсем не завиральная идея, если вспомнить, каких в начале XX века успехов достигла маслодельная кооперация Балашкина, превратившаяся в мирового гиганта. Половину потребностей Европы в масле закрывала!

Тут есть над чем подумать.

А вот над другим пассажем откровенно посмеялся. Зачем, спрашивает Энгельгардт, десятки хозяек каждый день топят печи и готовят на семью? Не проще ли все делать вместе? Ну да, так и вижу полевой стан и кадры из фильма «Стряпуха». Чтобы оторвать хозяйку от своего домашнего хозяйства, нужен такой переворот в головах…

Нет, товарищ Энгельгардт, не нужно трогать личное хозяйство. Плавали, знаем. Давайте остановимся на вашей мысли о том, что нужно, «истратив меньшее количество пудо-футов работы, извлечь наибольшее количество силы из солнечного луча на общую пользу». Умно!

Еще меня восхитило рассуждение Энгельгардта о русской трудовом характере. Наш землепашец, утверждал он, живет порывами, он не приучен к аккуратной монотонной работе. Эта особенность проистекает из климатических условий, из длинной зимы, а не из лени, как привыкли объяснять городские умники. И эту особенность, эту способность к неимоверной работе на коротком разбеге нужно ценить и грамотно использовать. Вот это я понимаю — какая вера в наш народ!

Да, здорово пишет Александр Николаевич, не оторваться. Одного пока не нашел — четкой программы действий. Боится конкретики, цензуры? Или не знает? Еще не дочитав до конца все «Письма», ясно осознал, что нужна личная встреча, разговор по душам.

Взял в руки одиннадцатый номер «Отечественных записок» за 1880 год, с восьмым письмом. Но почитать мне не дали. В кабинет прибежала Катя, взволнованная, какая-то заполошная. Думал, будет звать обедать, но все оказалось куда интереснее.

— Мунечка! Знаю, будешь ругаться. Очень прошу: не отказывай.

— Да что случилось?

— Поднимемся в мои комнаты. У меня в гостях известная спиритистка мисс Кейт Фокс из Северо-американских штатов.

— Вызов духов, левитация и столоверчение? — с усмешкой подколол я.

— Как ты не понимаешь! Этот страшный коршун, он не идет у меня из головы!

Скепсиса в моем взгляде поубавилось. Не потому, что верил в эту ерунду, а потому, что вспомнил слова гения сыска о «добровольных помощниках» с третьего этажа. Катя, узнав о визите ко мне Путилина, задумала отвести от себя подозрения?

— Кто инициатор этой встречи? — сухо обронил после небольшой паузы.

— Вава!

Девица Шебеко? Этой-то что нужно?

И, кстати, что там думал настоящий Александр по поводу этой забавы? Что говорит его память?

Ого! Он тоже не избежал увлечения медиумами в начале своего правления. Участвовал в сеансах Даниэля Хьюма из Коннектикута с подачи супруги Марии Александровны. Дух Николая вызывали, совета хотели спросить по поводу реформ.

Это было нечто! Стол взлетел и принялся отбивать ножками «Боже, царя храни!». Раздавались четкие стуки в ответ на вопросы. Царю чудились прозрачные светящиеся пальцы. Очень яркое переживание, он пронес его через всю жизнь.

Но не все так просто.

— У нас даже спиритическая пресса под цензурным запретом. Ты помнишь результат работы комиссии Менделеева? — неуверенно напомнил Кате историю шестилетней давности.

Тогда, в 1875-м, на фоне всеобщего помешательства из-за сеансов «животного магнетизма» была собрана научная комиссия из физиков.

Спиритов защищали публицист Аксаков, химик Бутлеров и биолог Вагнер. Проведенная проверка доказала мистификацию и сопровождалась постоянными скандалами.

В ответ поклонники спиритизма обвинили комиссию в нечестной игре и невежестве. Ох, сколько было криков!

— Саша, — упорствовала дуся. — Оставь свой скепсис хотя бы на час. Если все получится, мы зададим вопросы. Не только о коршуне, но и о тех, кто тебе угрожает. Ты же пошел навстречу покойной супруге, когда она тебя попросила встретится с Хьюмом. Почему мне отказываешь?

Она была настойчива и честна в своем порыве. Суеверие — последнее прибежище отчаявшейся женщины, ее и танком сейчас не остановишь.

— Хорошо, — согласился, и княгиня просияла.

Глупость, конечно, поддаваться женским капризам. Но ведь в 21 веке я никогда не присутствовал на спиритических сеансах, почему бы разок не развлечься.

Боясь, чтоб я не передумал, Катя схватила меня за руку и потащила наверх.

В её покоях все уже было готово. Темная комната, шторы плотно закрыты. Посредине комнаты спиритический стол с доской, на которой были нанесены буквы английского алфавита. Фарфоровое блюдце с наклеенной чёрной стрелочкой на одном из краев. Свечи, расположенные так, чтобы создавать таинственный полумрак. Несколько женщин, включая особу лет за сорок, в скромном платье, без украшений и с убранными в гладкую прическу волосами.

«Мисс Кейт Фокс!» — догадался я.

— Не будем терять времени, — попросил, когда меня представили американке.

Расселись под шуршание женских юбок.

По просьбе медиума образовали «спиритическую цепь», взявшись за руки.

— Когда я вступаю в контакт с духом, — отрывисто поясняла Фокс, не сводя с меня глаз, — для коммуникации используем условный код. Один стук — «да», два — «нет». Для уточнения применим «алфавит духов»: буду последовательно называть буквы, и в ответ на нужную раздастся стук. Так сложим слова и фразы.

Ожидаемо. Интересно, она имитирует стук, щелкая пальцами ноги? Где-то слышал, что подобное практиковалось.

— Возможна частичная материализация духа, — нагнетала Кейт замогильным голосом. — Не нужно этого бояться. Во время сеанса у мистера Ливермора в Нью-Йорке мы увидели недооформившуюся фигуру его супруги Эстеллы. Все закончилось без драмы.

Дамы ахнули. Катя сжала мои пальцы.

Фокс закатила глаза и глухо объявила:

— Духи не хотят общаться со скептиками. Очистите свой разум от сомнений.

В комнате воцарилась тишина. Лишь звуки напряженного дыхания и слабое потрескивание сгорающих свечей.

Я не отрывал глаз от лица Фокс.

Она будто меня не замечала. Вся ушла в себя.

Секунды складывались в минуты…

Общее молчание. Игра теней…

Но что это⁈

Мне показалось, что изо рта Фокс показалась легкая, едва заметная дымка. Нас ждет чревовещание? Или материализация духа, о чем предупредила американка?

Нет, вместо эктоплазмы или загробного голоса мы услышали отчетливый стук. Все вздрогнули. Дамы побледнели.

Стук не прекращался.

Фокс распахнула глаза.

— Дух пришел.

— Кто он? — нарушил тишину дрожащий голос Кати.

— Кто ты? — повторила ее вопрос Фокс.

Снова стук.

— Азбука! Воспользуемся азбукой, — подсказала, капризно кривя губы, Вава и вооружилась блокнотом с карандашом.

Медиум принялась священнодействовать с фарфоровым блюдцем, медленно поворачивая его по часовой стрелке, начав с «Z». Черная стрелочка по очереди указывала на буквы, но в ответ звучало два стука, то есть «нет». Так продолжалось, пока не добрались до буквы «А». Один стук!

Что стоило Фокс стартовать с начала алфавита? Вот же ерунда! Этак мы всю ночь здесь просидим!

Почти угадал. Дело шло туго, но шло. Буквы определялись. До тех пор, пока записывающая Вава с придыханием не воскликнула:

— ALEXANDER!

Все ахнули.

Я почувствовал, как по телу пробежали мурашки.

— Твой дядя? — разволновалась Катя. — Александр Первый?

В отчет раздалось два стука.

— Нет? Какой же тогда? Македонский? Невский? Суворов? Меншиков? — дамы бросились гадать с неподдельным энтузиазмом.

Два стука. Снова и снова. Даже когда Фокс робко предположила:

— Может, Дюма?

Два стука.

— Да что ж такое! — вырвалось у Кати. — Какой Александр⁈

Два стука.

Кейт Фокс задрожала, чуть не опрокинув блюдце. У нее вырвался тихий всхлип. С расширившимися от ужаса глазами она выпалила:

— Второй. Александр Второй!

Один стук!

Все в изумлении уставились на меня, и я почувствовал, что волосы вот-вот встанут дыбом.

Атмосфера в комнате сгустилась. Дамы растерянно переглядывались, бросали на Фокс недоверчивые взгляды. Американка не знала куда глаза девать.

Шарлатанка! — так и читалось в напряженных лицах собравшихся. Они, избегая смотреть друг на друга, выглядели подобно людям, совершившим жуткую бестактность. Или пойманными на месте преступления. В каком-то смысле так оно и вышло. Статья 246 «Уложения о наказаниях» Российской империи — оскорбление словом или символически Государя. Наказание — каторга от 6 до 8 лет. А ну как царь-батюшка осерчает и сгноит спиритистку во глубине сибирских руд.

— Ваше величество… — мертвенно бледная мисс Фокс обхватила себя за плечи и затряслась. — Я думаю, это шутки некоего беса… Злые духи любят шутить, выдавая себя за других… Порой они…

— Хватит! — резко оборвал я ее испуганное бормотание.

Хлопнул рукой по столу. Фарфоровое блюдечко задребезжало.

Хотелось громко рассмеяться, но горло словно спазм сковал — я был по-настоящему ошеломлен. Не шутками беса, разумеется, а тем, что меня только что чуть не раскрыла некая сверхъестественная сущность. В существование коих я и вовсе никогда не верил.

— Довольно! — я встал из-за стола, резко отодвинув стул. — Катя, прикажи, чтобы в кабинет подали легкий ужин. Больше меня не беспокоить. Дамы! — попрощался наклоном головы и вышел из комнаты.

Кто бы знал, каких усилий мне стоило сохранить внешнее хладнокровие⁈ Там, где женщины углядели глупый розыгрыш, я увидел совсем иное. Такое, отчего ум за разум может зайти.

«Что, если это правда? Что, если нам явился именно дух настоящего Александра?» — это предположение совершенно выбивало из колеи.

Мистика?

А разве мое переселение — это так, баран чихнул? Причем не одно, а уже несколько. Совершенно невероятное путешествие.

В чем его цель? Кому это нужно? И какова награда?

«Не о том думаешь», — одернул себя и попытался привести мысли в подобие порядка.

Не очень-то получалось. Слишком велико было потрясение.

А еще нарастало сожаление, что не смог поговорить с «духом». Возможно, он бы мог многое мне открыть. Хотя кто знает, что у него на уме. А ну как застучал бы: а царь-то ненастоящий!

Все равно жаль, что не вышло.

Мелькнула мысль о тайной встрече с Фокс. И тут же ее отогнал. Моя тайна — только моя. Посторонним вход запрещен.

В голову лезло одно сравнение, отдающее ненаучным бредом. Впрочем, наука не в состоянии объяснить происходящее со мной, так что и фантастика сгодится. Это что же получается? Если сравнить попаданчество с компьютером, то «винчестер» памяти настоящего Александра остался в моем распоряжении, к нему добавился еще и второй — мой собственный. А вот его старая «оперативка» улетела в виде духа в неизведанный мир.

Метафора, конечно, так себе, на троечку. И требующая принятия допущения, что мисс Фокс и вправду вызвала дух настоящего Александра II.

Поверил?

Да! Поверил! Не на сто процентов, но поверил. Жуть!

Но кто тогда я?

Тут на вскидку два варианта приходят в голову.

Или я паразит, отнявший у живого человека месяц жизни. Можно тридцать дней бить баклуши, жить по-царски, рассчитывать на авось. И ждать, когда хоть что-то прояснится. Бессмысленно, но допустимо.

Или в моем переселении скрывается очень серьезный императив. Категорический. Кто-то доверил мне высокую миссию — изменить ход истории. Спасти русский народ о неисчислимых страданий. От пафоса сводит скулы, но суть от этого не меняется. Ничто не мешает побыть в роли Творца.

Выбрал второй вариант. И действовал, исходя из этого. Хотя бы по той простой причине, что цель видна ясно. Можно сказать, напрашивается сама собой.

И она мне по душе.

Знать бы еще, кто меня так бесцеремонно, не спрашивая согласия, закидывает в чужие тела.

К черту! Кем доверено — не важно. Важен результат. Дал результат — миссия выполнена. В качестве бонуса получи энную прибавку к жизни.

С Александром III заработал несколько дней бонуса. С Александром II можно получить годы. Чем не стимул?

И вообще, менять ход истории — чертовски увлекательно, если забыть, что по городу бегают свихнувшиеся интеллигенты с револьверами и бомбами в кармане…

— Мунечка! — в дверь посреблась Катя. — Ты сердишься?

«Оставь, старушка, я в печали», — чуть не вырвалось у меня, и я нервно расхохотался.

— Не сердись, пожалуйста! Я же не знала, что так получится. Кейт припадает к твоим стопам и слезно просит прощения. Ты же ее не накажешь? — всхлипывая, с надрывом, молила она.

Бабские глупости помогли. В голове прояснилось, в животе засосало.

— Где мой ужин?

— Немедля распоряжусь. Так что мисс Фокс передать?

— Пусть катиться куда подальше.

— В Сибирь⁈ Я сейчас разревусь!

— В Папуа-Новую Гвинею! — вышел из себя.

Катя залилась недоверчиво-истеричным смехом и оставила меня в покое.

«А ведь завтра тяжелый день, — подумал я. — Мои особисты, Комаров. Пора бы им хоть в чем-то преуспеть. Время поджимает».

Глава 11

Для царей понедельник — день не тяжелый, а самый обычный, ведь работать приходится без выходных. Но первый после Масленицы, 23-е февраля, — особый. Не потому что накопилось дел, пока все веселились неделю и делами занимались не шатко не валко. А потому, что начался он со встречи с главными столичными охранителями. Сами напросились на доклад.

А я видеть их не могу. Бесят. Счет идет на дни, 1-е марта все ближе и ближе.

— Чем порадуете? — хмуро встретил Федорова и Комарова.

Похоже, что-то у них есть. Из Федорова так и перло самодовольство, круглые очки не могли скрыть горения в глазах. Комаров от него не отставал. Он стоял на месте, а казалось, волчком крутился. Ишь как оперился! Ликует от восторга! В лепешку расшибся — но дал результат?

Градоначальник набрал воздух, чтобы зачитать рапорт.

— Давай сюда, — протянул я руку за докладом.

Получив документ, быстро просмотрел. Мне в витиеватых выражениях доложили о вскрытой сети завербованных среди рабочих потенциальных бомбистах. Десяток имен. Среди них Рысаков, один из метальщиков на Екатерининском канале. Про Гриневицкого, того самого, кто бросит роковую бомбу, не узнали. Впрочем, он из студентов, а не фабричный, руками работать не привык — террорист-смертник, ети его мать.

Я хмыкнул, зацепившись взглядом за одну фамилию из списка. Еще один Михайлов, Тимофей. Другой, Александр, главный вожак, уже сидит в крепости. В огромной компании народовольцев ни одного Иванова, одним Михайловы. С чего бы так?

— Ваши ближайшие планы? — поднял глаза на визитеров.

— Боимся вспугнуть. Какие будут указания? — хитрил Комаров.

Федоров недоуменно на него оглянулся, подслеповато щурясь. С каких это пор жандармам требовались распоряжения относительно оперативной работы?

О, мне-то все понятно. Комаров не мелкий врунишка, не Молчалин в генеральских эполетах — птица другого полета. В его глазах вертелись вопросы. Задавать их не посмел. Как и выражать недоумение моей реакцией. Ждал похвалы, а заслужил…

— Может, тебе, генерал, в отпуск на пару недель съездить? Куда-нибудь в провинцию. Зима, птица-тройка, никаких террористов… Лепота!

Комарова проняло. Он покраснел, надул щеки.

— Не воспринимай как знак немилости, — предупредил его вопрос. — Когда это отпуск стал наказанием?

Он не нашелся с ответом. Лишь выдавил из себя:

— Полагаю, дела надо передать Судейкину?

— Майор во главе жандармского управления? Тем более петербургского? Окстись, генерал! У тебя же заместитель есть? Вот ему и передашь. Скажешь ему, чтобы пока никого не трогали.

Эта идея — ненадолго исключить из смертельного пасьянса Комарова — пришла ко мне внезапно. Сразу, как только увидел в списке подозреваемых фамилию Рысакова. Не хватало только, чтобы в столь ответственный момент генерал путался под ногами и ненароком или специально сломал весь мой план. Рысаков нужен кровь из носа. Если он будет участвовать в покушении и будет задержан, то сдаст всё подполье. Так было! Значит, так и будет! Слабый он человек. Не дай бог его спугнуть!

Столичная полиция будет парализована исчезновением начальника? Велика беда! Будто в той истории, когда покушение увенчалось успехом, она смогла хоть в чем-то отличиться. Или даже не сыграла на руку нападавшим. Взять хотя бы изменение маршрута царского кортежа — как бомбисты, ждавшие царя на Малой Садовой, смогли так быстро сориентироваться и переместиться на Екатерининский канал?

А сейчас вижу больше суеты и показной демонстрации служебного рвения. Где Желябов с Перовской? Динамитная мастерская Кибальчича? Не нашли? Гуляй по холодку!

Федоров так ничего и не понял, лишь степень своей нервозности повысил. А генерал покорно согласился и унес свое недоумение с высоко поднятой головой. Нелепо пятясь — к царю спиной поворачиваться нельзя.

Меня не оставляло ощущение, что он раскусил мою игру. Что догадался если не обо всем, то об очень многом. И сделал выводы.

На сердце стало неспокойно. Убирая одни риски, я создал новые.

Более чем доходчиво показал Комарову, что императорское доверие утрачено безвозвратно. И теперь ему больше всех в этом городе, если не во всем мире, нужна моя смерть. Скорее выиграет от нее, чем потеряет. Если все так и пойдет дальше, ему не сдобровать. Пинок под зад из столицы, и провинциальное жандармское управление за счастье покажется. Когда царь смотрит на тебя, как на пустое место, как на отрезанный ломоть, есть высокий шанс улететь на пенсию без мундира.

Предположение, но не столь невероятное, чтобы сбрасывать со счетов. Но — предположение. Если генерал трус, он скорее затаится, чем решится на активные действия.

Интересный момент. В той реальности, в которой царь погиб, присутствовала еще одна неразгаданная загадка. Священная дружина. Созданная, уверен, раньше 1-го марта, она мгновенно обзавелась собственной агентурой. Откуда дровишки? А что если предположить, что ее передал как раз Комаров? Своей пожертвовал. Именно весной 1881-го восходит звезда Судейкина (я по сути всего лишь ускорил его возвышение на пару месяцев), и начальника жандармского управления оттирают в тень. Вот он и подгадил напоследок. Или его заставили.

Сплошные догадки и подозрения. Не смогли историки окончательно докопаться до истины с покушением на Александра. Так что послезнание мне не поможет. Убрать Комарова сейчас — лучший из худших вариантов.

— Твои люди смотрят за генералом? — уточнил у Ширинкина сразу после аудиенции.

— Смотрят, но близко подобраться сложно.

— Не спускать с него глаз, отслеживать все контакты. Даже если для вида покинет Петербург. Есть новости от Плеве и Судейкина?

— Пашут как проклятые. Сейчас сконцентрировались на подсадных утках в Алексеевском равелине. Есть пара предателей, согласившихся включиться в игру с арестантами. Они активно перестукиваются между собой…

— Можешь не объяснять, что это значит, я в курсе, как общаются заключенные в одиночных камерах, — догадавшись о причине заминки, подсказал я. — Что по существу?

— Ваше Величество! Даже не знаю, как сказать. Ваше предупреждение о возможном заговоре среди охраны Петропавловки полностью подтвердилось, — смущенно доложил полковник.

— Солдаты?

— Да! И один носит в город письма.

Я удовлетворенно кивнул.

— Перспективная ниточка. Потянули?

— Так точно. Проблема в том, что послания зашифрованы. Криптографы уже работают.

— Хорошо. Пусть и дальше действуют в подобном духе. А мы с тобой займемся другим. Про засаду не забыл?

— Как можно⁈

— Вот и прокатимся на место. Возьмем с собой Богаевского и… Выбрали, кто будет командовать «засадным полком» из сводно-гвардейской роты?

— Да, штабс-капитан Миклашевский, — отрапортовал мой главный безопасник и пояснил: — У него больше опыта боев в сложных ситуациях.

— Его тоже с собой возьмем.

— Дозволено мне будет узнать, куда поедем?

— Куда? К кузине моей, в Михайловский дворец. Чаю попью.

Ширинкин вымученно улыбнулся. Он не понимал, как связана принцесса крови Екатерина Михайловна Мекленбург-Стрелицкая, прямая внучка Павла I, и место, где ожидается нападение на меня.

Томить его не стал.

— Все покажу и объясню, когда приедем. Отправимся, когда стемнеет. Сейчас набросаю записку кузине, пусть ее отвезут.

«Любезная Екатерина Михайловна, — вывел я на кремовом листе бумаги с царским вензелем. — Полагаю, сегодня ты никого не принимаешь, а значит свободна. Набравшись наглости, хочу напроситься на чай. В пять пополудни, если тебя устроит. Есть небольшой повод для беседы и для одной очень необычной просьбы. Александр».

— Передай флигель-адъютанту, чтобы отправили в Михайловский дворец, — протянул небольшой конверт Ширинкину. — И готовьтесь к выезду.

Он принял и побежал исполнять.

Уверен, что своей запиской так заинтриговал кузину, что она отложит все дела, даже если что-то наметила.

Так оно и вышло. Вскоре от принцессы пришло приглашение.

Еле дождался условленного часа. Опять тягомотина с докладами — Лорис с журналом Особого совещания, одобрившего его реформу с привлечением выборных к совещательному участию в выработке законов, Милютин с проектом «подвижных госпиталей».

Журнал одобрил, Лорису сказал готовить правительственное сообщение. Милютину подсказал идею создать санитарные поезда. Но все это не то, мысли были заняты иным. Еле дождался выезда в Михайловский дворец — тот самый, который в будущем превратится в Русский музей по указу Николая II.

Вдовая принцесса жила не в самом Дворце с его великолепными залами, а в пятнадцатикомнатном западном Герцогском флигеле, выходившим окнами на парадный двор и Инженерную улицу. Меня же куда больше интересовал противоположный Фрейлинский флигель, вернее строения за ним. Именно оттуда, сквозь решетку большого Михайловского сада, просматривался Екатерининский канал и то место, где впоследствии появится Храм Спаса на Крови. Корпус Бенуа еще не был построен, и квадрат дворцового участка на самом углу Инженерной и канала занимали несколько хозяйственных строений и квартиры садовников.

— Итак, господа, диспозиция следующая, — объяснил я офицерам, когда мы выгрузились из карет в просторном парадном дворе светло-золотистого Михайловского дворца. — В воскресенье я, как обычно, еду на парад. Далее навещаю кузину. После возвращаюсь в Зимний. Так все будет выглядеть внешне. Как вы понимаете, отсюда у меня есть лишь одна дорога — по набережной. Малая Садовая до сих пор перекрыта, да и никому в голову не придет, что поеду в объезд. На канале меня будет ждать засада бомбистов, больше негде. Там вы их и встретите.

Офицеры дружно вскрикнули. Негромко. Понимали, что все происходящее совсем непросто.

Старичок-мажордом в пышной ливрее, истинный сын николаевской эпохи, тянул морщинистую шею, силясь понять, чем вызвана задержка и почему я не спешу во флигель. Подойти ко мне ему мешал заранее проинструктированный Кох. Нарушение принятого церемониала приводило маршалка в совершенное замешательство. С неба падал легкий снежок, пятная его вычурный наряд и вызывая у него гримасу досады.

— Как я понимаю, вас в карете не будет? — сразу уточнил Богаевский.

— Именно так. Но кто-то, похожий на меня, нужен. Склоняюсь поручить эту миссию Коху.

— Значит, бомба, — задумчиво протянул Ширинкин.

— Не бомба, а бомбы, — поправил я. — Метальщиков будет целая группа.

Офицеры озабоченно переглянулись. Лица посуровели. Военная косточка, они не стали охать и ахать.

— Свертки, портфели, коробка разносчика, — перечислил тут же Миклашевский возможный приметы нападавших. — Что с казаками-конвойцами? Они будут знать?

— Обязательно! Поедут только добровольцы, зная, чем рискуют.

— Они скорее помешают, — Богаевский уже прикидывал варианты. — Если расставим людей в саду и придется стрелять, можем своих зацепить.

— Без них не выйдет, — возразил Ширинкин. — Все должно выглядеть, как обычно. Пожалуй, можно уменьшить число карет до двух.

— Лучше, если одна, — подсказал я, но на меня посмотрели с легким осуждением. — Все, все! Не стану вам мешать. Думайте, прикидывайте варианты. Главное — абсолютная секретность. Контрзасаду нужно выставить так, чтобы никто ее заранее не обнаружил.

— Понимаем, — ответили офицеры таким тоном, что можно легко прочитать намек: не учи ученого.

Тут-то я их и удивил.

— Солдат советую нарядить в белые балахоны. Сад занесен снегом.

Офицеры удивленно переглянулись.

— Нам бы туда как-то попасть, — не стал комментировать мое предложение Ширинкин.

— Пойду договариваться.

Обрадованный тем, что затянувшаяся пауза закончилась, мажордом, сверкая большим бриллиантом на пальце, степенно ввел меня в дом. Слуги помогли раздеться. Походя отметил, что, несмотря на все старания хозяйки дома шагать в ногу со временем, все они создавали вокруг себя некий оттенок… Трудно подобрать слово. Старорежимности, что ли?

— Его царствующее Императорское Вее-лии-чес–тво Але- кса-а-а-ндр Вто-о-рой! — стукнул в пол церемониальным жезлом и торжественно пропел с легким прононсом маршалёк, когда распахнулись двери в гостиную принцессы. Почти как ринг-анонсер на боксе в Вегасе, очень похоже.

Екатерина Михайловна в строгом темном платье с турнюром поспешила мне навстречу. Протянула руку для поцелуя.

Владелицу Михайловского дворца и мою кузину в молодости считали очень привлекательной, отмечая выразительные голубые глаза, румянец и живость лица. С годами она подурнела, оплыла, но слыла женщиной доброй, деятельной благотворительницей и покровительницей изящных искусств. Ее также называли старомодной, консерваторшей, чей салон не дотягивал до материнского. Впрочем, ее мать, великую княгиню Елену Павловну, даму энциклопедических знаний и острого ума, трудно было перещеголять. Екатерина Михайловна старалась лишь поддерживать уровень, и отчасти ей это удавалось. В столице к ней относились с огромным уважением.

Она потеряла мать, ради которой осталась в России, а не вышла замуж за царствующую особу, горячо любимого мужа, двоих детей. Но держалась. Все свои силы отдавала попечительству — приюты, детские больницы, столовые для бедных, августейшая председательница Санкт‑Петербургского женского патриотического общества.

Смерть настоящего Александра в двух шагах от собственного дома она восприняла как трагедию, оставившую в ее сердце незаживающую рану. Именно ей принадлежала инициатива строительства Храма Спаса на Крови — точно на месте покушения. Она даже отдала часть дворцового сада для устройства объездной дороги вокруг храма, чтобы сохранить проезд по набережной. Я надеялся, что ей теперь не придется страдать и жертвовать парком с деревьями, помнящих императора Павла.

Она усадила меня в кресло с ручками, а сама устроилась на диванчике под огромным зеркалом. Нас разделял большой круглый стол на резных ножках. Лакеи ждали команды подавать чай.

— Попроси слуг удалиться, — попросил ее, после того как мы обменялись дежурными фразами.

— А как же чай? Я приготовила тебя любимые шафрановые печенья, — вскинула брови, но снедаемая любопытством тут же отдала распоряжения.

Мы остались одни.

Наклонился к кузине и приглушенным голосом, коротко, не вдаваясь в подробности, объяснил, что хочу.

Потускневшие от прожитых лет и семейных горестей глаза Екатерины Михайловны чуть не вылезли из орбит. Она прижала к губам ладони, как только объяснил ей, что ожидается в ближайшее воскресенье. Ни слова не вымолвила, пока рассказывал, что задумал. Отмерла, лишь когда сказал:

— Мне нужен от тебя доверенный человек-могила, который поможет незаметно разместить солдат. И покажет офицерам все, что им нужно. Никакой болтовни среди слуг. Самый узкий круг посвященных. Сама понимаешь, что стоит на кону.

— Думала, поговорим о бесплатной столовой, которую устроила во Дворце в связи со страшным неурожаем прошлого года. А тут такое! Голова кругом!

— Еще просьба. Мне бы в воскресенье как-то попасть на чердак — туда, где окна на Екатерининский канал выходят.

— Зачем⁈ — поразилась принцесса.

— Посмотреть хочу, что выйдет, — вот так просто выразил свое желание.

— Понимаю, — рассеянно отозвалась Екатерина Михайловна.

Про нее твердила молва, что своим видом и манерами она напоминает блестящих дам екатерининского времени. Сейчас она выглядела скорее, как старая помещица, которой сообщили о сгоревшем поместье — растерянной, опустошенной, лишившейся водночас опоры под ногами.

— Дорогая! Мы все преодолеем, — нежно похлопал ее по руке.

Никак не мог избежать этого разговора. Да, я царь, но кузина — полновластная хозяйка Михайловского дворца, без нее никак. И понятно, от чего она впала в ступор. У нее в штате сотни слуг. Это же сколько лишних глаз! Хорошо хоть основные должности заняты старыми соратниками великого князя Михаила Павловича, ветеранами-инвалидами и мекленбуржцами ее покойного герцога-мужа. Эти вряд ли сыграют на руку бомбистам, не те люди. И все же, и все же…

К чести принцессы, она быстро взяла себя в руки, и мы приступили к обсуждению деталей.

— Не доживу до воскресенья! — призналась она.

Как я ее понимал! И сам все будние дни после понедельника не знал чем себя занять. Нет, докладов было много, как и разных встреч — лица так и мелькали перед глазами. Трудно было сосредоточиться, абстрагироваться, переключить голову на текучку.

Помог генерал от инфантерии и генерал-адъютант Игнатьев. Ему было назначено на среду. Мы встретились. И разговор вышел до крайности интересным.

Творец нескольких важнейших дипломатических побед — в Бухаре, Пекине и Константинополе, — он был выбит из седла нашими космополитами, создателями несчастного Берлинского трактата. Нынче не у дел, обретался на странной должности временного нижегородского губернатора. Временного, оттого что таковым являлся лишь во время ежегодной ярмарки. Выгодная, наверное, должность, но не особо почетная. Синекура.

Сообразив, что из Петербурга потянуло не шуточными пертурбациями, примчался, чтобы посмотреть своими на происходящее, поводить носом, почувствовать, чем пахнет. И высмотрел-нанюхал, что под «полуимператором» Лорисом закачался трон. Открылись возможности. А тут мое приглашение! Вперед — с песней!

Своеобразный персонаж. Огромный лоб, бритый вопреки моде подбородок, усы как у кота, честные-пречестные глаза, приклеенная улыбка. Она в заблуждение меня не ввела. Граф с отличием закончил академию лжи под названием европейская дипломатия. Иначе зачем стал передо мной разыгрывать рубаху-парня? Его упрекали его в коварстве, называли интриганом, сам он называл это «деловой сметкой». Крайне честолюбивый, тщеславный — это тоже про него.

Имелся между нами щекотливый вопрос — увольнение в отставку, когда встал выбор между ним и нашим послом в Англии Шуваловым, или правильнее сказать, когда решался вопрос, как закруглить историю с турецкой войной на европейском конгрессе. Настоящий Александр взял сторону соглашателей во главе с Горчаковым. Не самый умный, как по мне, ход, вдобавок возмутивший русских патриотов. Но что вышло, то вышло.

— Садись, Николай Петрович, — я показал ему на стул, сбоку от большого стола, за маленьким круглым. Сам полуразвернулся в кресле, закинул ногу на ногу, и спокойно спросил: — Не держишь зла на царя за Берлинский конгресс?

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — хихикнул Игнатьев и аккуратно устроился на расстоянии вытянутой руки от меня, оценив такую рассадку — она говорила о доверительном характере нашей беседы.

— Кавелин за тебя хлопотал. Говорит, толковый ты человек. В дипломатии, знаю, силен, а во внутренних делах, в обустройстве отчизны?

— Высказывал кое-какие мысли в частных компаниях.

— Так ты у нас муж государственный, с размахом, — Игнатьев снова неуверенно хихикнул. — Что думаешь о задумке МВД? — строго задал конкретный вопрос, чтобы долго не размазывать и чтобы завязывал со смешками.

Бывший дипломат напустил на себя серьезность.

— Терзает меня нешуточное предчувствие, Государь, что граф Лорис-Меликов ерунду придумал. Не по-русски оно, все эти выборы и депутаты. На руку тем, в чьих руках банки, биржа, адвокатура, большая часть печати и другие общественные дела. Жалкой кучке людей, собравших немыслимое богатство, — вот кому прибыток, — гулко гоготнул граф.

— Подожди, подожди… В одну кучу все не вали. Пока речь идет только о выборах в местные подготовительные комиссии. Пока доберемся до вызова их в столицу, столько воды утечет…

— А кого изберут? Тех же Чацких — служить бы рад, прислуживаться тошно. А тут — раз и в дамки. Важная персона с неотсиженным в канцеляриях задом, — разошелся Николай Петрович, по-гусарски хватаясь за кончик уса и подкручивая его. Он и был бывшим гусаром. — Кто сказал, что она мудрый совет подаст? А если глупость? Реверанс обществу сделали, а взамен — что? Дырку от бублика?

Я засмеялся. С умным беседовать сплошное удовольствие. Прямо мысли мои прочитал!

— А программа? — продолжал издеваться Игнатьев над Лорисом. — Что граф хочет обсуждать? Паспортный режим для крестьян? «Изучение вопросов о способах ликвидации временнообязанного состояния», — передразнил казенный язык. — Городское самоуправление? Создание продовольственных запасов? Когда идешь к дантисту, зачем весь рот сразу лечить? Дергай больной зуб. Так и с коренными вопросами русской жизни.

— И? Назови «больные зубы».

Игнатьев, привыкший быть в центре внимания, сейчас наслаждался и не скрывал этого. И чувствовал отточенной в дипломатических баталиях интуицией, что его слова падают в благодатную почву. Он выставил вперед пятерню над разделявшим нас круглым столом и принялся загибать пальцы.

— Выкупные платежи, раз! Подушный налог, два! Помочь крестьянам с выкупом помещичьей земли, три! Мужицкая аренда казенных земель, четыре! Крестьянский банк, пять!

Пальцы сложились в кулак. Граф сконфузился и поспешил опустить руку.

Я сделал вид, что ничего страшного не случилось, и продолжил расспросы:

— То есть крестьянский вопрос первостепенный, самый больной?

— А то как же! Подготовительные комиссии ради самих выборов — это ж курам на смех. Но — есть альтернатива!

— Говори!

— В МВД сидят одни медные лбы, на их помощь не рассчитывайте. Совещания сведущих людей — вот что нужно! Не выбранных, а назначенных. Из тех, кто реальный опыт имеет. Кого в стране уважают. Пусть либералы, но с головой. Среди них тоже приличные люди попадаются. Если хорошо поискать.

— Назови хоть нескольких.

— Это мы запросто! Князь Васильчиков. Создал Комитет сельских ссудо-сберегательных товариществ. Выгод не искал, зато скольким уже помог мелким кредитом. Князь Щербатов — Московский городской голова. Больницы для бедных. Григорий Галаган. Активно продвигает начальное образование и щедро жертвует на земскую школу. Нил Колюпанов из Костромы — знаток крестьянского дела…– не унимался граф.

— Хватит, хватит, всех не запомню. Список подготовь.

— Сделаю, — кивнул Игнатьев.

Я удовлетворенно выдохнул. Идея Игнатьева удивительно точно совпала с моими соображениями насчет экспертных советов. Но и предложения Лориса не стоит рубить на корню. В них имелось здоровое зерно, про умиротворение возбужденного общества забывать не следовало.

— Ваше Величество! — Игнатьев резко сменил манеру общения, сбитый летчик почувствовал, что снова можно взлететь. — Без службы жизни не мыслю. Располагайте мною.

Застоялся жеребчик, теперь копытом землю бьет.

— Куда же тебя пристроить? Граф Лорис все еще министр, а товарищем к нему ты не пойдешь, — огорчился я.

— Министерство государственных имуществ. Там же вор на воре! Прикажете — всех разгоню, всех на чистую воду выведу.

Хитер бобер, наш бывший дипломат. В правительство хочет влезть. И ждать, пока Лорис на чем-нибудь споткнется. Грамотно.

— Значит, чистки хочешь устроить?

— Показательные, — злобно ощерился Игнатьев. — Авось польско-жидовская братия, все эти Гинцбурги, Поляковы, Варшавские, Блиохи, хвост-то поприжмут.

Я рассмеялся. Ну вот и докатились до жидо-масонских заговоров.

— Зря смеетесь, Государь, — обиделся генерал. — Многими законными и незаконными путями и средствами они имеют громадное влияние на чиновничество и вообще на весь ход дел. Отдельными своими частями эта группа соприкасается и с развившимся расхищением казны, и с крамолой…

— Что ты сказал? Повтори, — попросил я внезапно севшим голосом. Меня посетило озарение, и на душе стало пакостно-тоскливо.

— Так ничего такого… — испугался Игнатьев моего возбужденного вида. — Это ж всем известно. Они, это ворье, и хотят конституции, на словах объявляя себя нейтральными. Чтоб все в их власти… Как в Европах… Действуют в связки с самыми влиятельными персонами…

Голос генерала звучал громко и отчетливо, но слова ускользали.

Как же я был слеп! Все же на поверхности. Генерал открыл мне глаза, кто заказчик если не моего убийства, то непрекращающейся в стране смуты.

Додумать все, разложить по полочкам, закидать Игнатьева вопросами я не успел.

Только открыл рот, как дверь из приемной, вопреки всем протоколам, распахнулась, и в кабинет вбежала княгиня Юрьевская с перекошенным, залитым слезами лицом:

— Оля! Ольгушенька моя! Убилась! Убилась!

Глава 12

Круглый столик отлетел в сторону. Я снес его, вскакивая с кресла, и Игнатьев не успел его подхватить. Так и замер с открытым ртом и протянутой рукой.

— Что? Где? — из моих уст вырвался какой-то древний, совсем нецивилизованный, то ли крик, то ли рев.

Ребенок! Ребенок в опасности! Дочка в опасности!

— В манеже! Упала с пони!

«В манеже? Причем тут манеж? Как Катя могла туда попасть?» — пронеслось в голове, но тут же пришло осознание: трагедия случилась, не где разводы принимал, а в Малом Эрмитаже. Там на первом этаже располагался манеж Зимнего дворца. В нем дети брали уроки верховой езды.

Я сломя голову рванул к выходу, оставив в кабинете растерянного Игнатьева. Выскочил в забитую людьми приемную. Сидевшие там телохранители вскочили.

— За мной! — бросил на ходу.

Офицеры тут же постарались взять меня в коробочку, громыхая сапогами по бесценному паркету. Сзади поспешала Катя.

— Мы в Манеж! Кто-нибудь, доктора туда!

Прапорщик Юрьевич тут же отделился от общей группы и, обогнав меня огромными прыжками, понесся к лестнице.

Залы исчезали за спиной один за другим. Попадавшиеся навстречу слуги замирали на месте. Но многие устремились за нами, и вскоре большая паникующая толпа почти дышала в затылок моей группе. Катя в своих юбках отставала все больше и больше.

Вот и висячий Зимний Сад, почти добежали. Я уже основательно запыхался, хватал воздух, не желавший проникать в легкие.

Малый Эрмитаж. Антресоль, с которой обычно наблюдали за экзерцициями на лошадях. Она была пуста.

Подскочил к перилам. Бросил взгляд вниз.

На песочной площадке столпилась группа дам — камер-юнгферы, няни, дети. В центре — девица Шебеко. У нее на коленях лежала голова Оли.

— Где лестница вниз? — зарычал во всю мощь сведенных болью легких.

— Туда! — показал направление кто-то из личников.

Спустились вприпрыжку.

Подбежал к расступившимся и громко прочитавшим женщинам.

— Что?

Я упал на колени, возложил руки на тело дочки.

Теплая!

— Без сознания, — подняла на меня заплаканные глаза Вава.

— Дышит?

— Да!

— Как все случилось? — сердце ходило ходуном, и отрывистые слова-вопросы вылетали с трудом.

— Она дурачилась. Захотела встать на седло. Пони дернулся, грум не удержал, и Оля упала спиной назад. И вот — лежит.

«Почему без шлема?» — чуть не вырвалось у меня.

Какой шлем, его еще не изобрели. Надо подсказать, чтобы хотя бы надевали пробковые тропические шлемы. Хоть какая защита для головы. И дать задание, чтобы разработали конный. Там ничего нет сложного. Зато сколько людей спасет от травмы!

Крутил в голове эти мысли, пытаясь отвлечься, пока гладил руки дочери.

— Папа? — девочка открыла глаза.

— Слава Всевышнему! — вырвалось у меня.

— Ты не будешь ругаться? — скорчила хитрую мордочку Оля. — И Ваню не накажешь?

— Кто у нас Ваня?

— Мой грум.

Ответить не успел. Рядом со мной, почти отталкивая, упала княгиня Юрьевская.

— Оля! Оля! — только и повторяла.

— Думаю, всего лишь небольшое сотрясение мозга, глаза не расфокусированы, — попытался ее успокоить. — И, конечно, спина. Ее тоже нужно проверить. Но песок мягкий, не думаю, что есть повреждения.

— У меня ничего не болит! — тут же сообщила Оля.

— Ну и славно! Но ты не спеши вставать. Полежи, — наградил м-ль Шебеко благодарным взглядом. Она ответила виноватым. — У Вавы коленки мягкие?

— Как подушка.

— Ну и прекрасно.

С кряхтением встал. Сделал пару шагов. И вдруг почувствовал, как нехорошо кольнуло под ребрами, и воздуха резко не хватило на вдох. Ноги стали как ватные, и потребовалось усилие, чтобы устоять.

Первым из телохранителей опомнился князь Вачнадзе, сунулся под руку, подхватил. Тряхнув смоляной бородой, страшно закричал:

— Лекаря! Лейб-медика сюда!

Доктор уже был в Манеже — не Боткин, а дежуривший сегодня старичок Каррель. Спешил на помощь к дочке, а занялся мной.

— Это приступ кислородного голодании. Чуть промедлим, получим приступ астмы, — тут же вынес вердикт, оценив синюшность моего лица, и принялся раздавать указания слугам: — Немедленно распорядитесь запустить паровую машину «колокола». Императора — туда! Зачем же вы, ваше величество, подвергли себя таким нагрузкам? Разве Боткин вас не предупреждал, что бег вам противопоказан?

Я виновато развел руками, чувствуя, что стало немного получше.

Про какой «колокол» сказал Каррель?

Память императора подсказала, что речь шла о «кислородной комнате» рядом с моей Гардеробной — о трехметровом металлическом цилиндре, вращающемся вокруг вертикальной оси. В него паровой машиной нагнетался сжатый воздух. Александру предписывалось сидеть в нем подолгу.

Что ж, пришло время познакомится и с этим чудом инженерной мысли.

«Комната» оказалась не лишенной изысков. Ждал увидеть стены из голого металла, а попал в помещение, отделанное стеганной материей с мягкой, пружинящей обивкой, с большим окном в частом переплете. Здесь был даже диван, столик и… телеграфный аппарат.

Герметичная металлическая дверь захлопнулась, отсекая внешние звуки и камеру-шлюз. Лишь откуда-то снизу доносился шум стучавшего «паровика». В «колокол» пошел сжатый воздух.

«Замуровали, демоны», — нервно хихикнул, усаживаясь на диван, и приготовился к долгому ожиданию.

Трудно сказать, был ли толк от моего пребывания в закрытом помещении с повышенным содержанием кислорода. Вроде, барокамеры — штука неплохая. Во всяком случае, позволяют спокойно подумать, ни на что не отвлекаясь. С дочкой, уверен, все хорошо, так что сконцентрируемся на политике.

Мысли вернулись к моменту, когда нас с Игнатьевым прервали.

Когда говорят о революции и упоминают евреев, у интеллигентных людей возникает чувство неловкости. Вроде, и есть прямая связь, но не хочется прослыть антисемитом.

Но причем тут антисемитизм? Народ еврейский тут не при чем. В ситуацию, которую мы обсуждали с Игнатьевым, вовлечена узкая кучка дельцов, сделавшая буквально из воздуха баснословные состояния в 60–70-е годы. Выскочили как черти из табакерки и давай грабить страну всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Покреститься? Запросто. Религия для них лишь рабочий инструмент. Точно также могут рассуждать в отношении спонсорства террора. Когда нет ничего святого, отчего же не подкинуть деньжат на революцию? Для них сотня тысяч — мелочь, даже говорить не о чем.

Для чего?

Все просто. Рыбка ловиться лучше в мутной воде, а в смутные времена легче скрыть свои темные делишки.

А если создать атмосферу страха? О, тут такие горизонты открываются! Чиновники трясутся за свою будущность, даже за жизнь и становятся очень покладисты. Судьи — миролюбивы, жандармы, кому по закону положено бороться, в том числе, с казнокрадством, — слепы.

Общепринятое мнение: бизнес железнодорожных магнатов и банкиров напрямую зависит от стабильности государства и поддержки правительства. Да, так оно и есть, если вы ведете честный бизнес. А если воруете? Да в таких масштабах, что и пером не описать? Кое-что можно придумать, если действовать с размахом. Зачем все время оглядываться и трястись от страха, когда можно всю энергию карательного аппарата перенаправить в другую сторону.

И связи устанавливать недолго. Евреев среди народовольцев полным полном, чуть ли не каждый второй.

«Колокол» медленно вращался, и это неспешное движение обеспечивало равномерное распределение поступающего кислорода. Дышалось все лучше и лучше. Я обрел нечто вроде дзена и мыслил ясно и четко.

Игнатьев прямо сказал: казнокрадство и крамола идут рука об руку. И я ему поверил. Как и прямому намеку на «крышу» на самом верху. Чтобы жить дальше, не озираясь по сторонам, реально что-то изменить в стране к лучшему, нужно лишить террор источников финансирования. И если угадал правильно, то объект атаки определен. За работу, товарищи!

Первое, что сделал, когда меня выпустили из «заключения», — вызвал на субботу генерала Черевина. Потребовал, чтобы он поручил Департаменту полиции подготовить для меня справку о наиболее одиозных случаях расхищения казенных средств за все время моего правления.

Делами такого рода прежде занималась Первая экспедиция III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, ныне превращенная в 1-е Делопроизводство Департамента полиции. Знали ее чиновники много, до только что толку от их знаний? По известной причине все расследования сворачивались.

Мне не нужно объяснять, как устроен мир — насмотрелся в будущем-прошлом на контейнеры с деньгами, принадлежавшие борцам с коррупцией. Но в царской России все устроено несколько иначе. Бывшие жандармы из 1-й экспедиции не раскатывали по Питеру в дорогих экипажах с отборными рысаками. И в Ницце их на набережной не встретишь. Другие люди, куда выше чином, тормозили или сворачивали следствие. Уверен, подобные распоряжения могли поступать даже от членов императорской фамилии.

Как я и предполагал, среди фигурантов числились лица сплошь с еврейскими именами — Лазари, Самуилы, Абрамы, — но не еврейского исповедания. В основном лютеране.

— Почему? — спросил у Черевина, отрываясь от чтения справки.

— Лютеранство помягче с конфессиональными требованиями. Вот они и подались к пасторам.

— Понятно.

Подготовленная для меня справка читалась как захватывающий экономический детектив. Этакий рашенгейт. Беда в том, что отсутствовала доказательная база. Ни свидетельских показаний, ни документальной выемки — только выжимка из материалов оперативной разработки, как сказали бы в моей первой жизни.

Итак, что имеем?

1860-е. В России начинается железнодорожный бум. И тут откуда не возьмись появляются странные личности — бывший винный откупщик, управляющий небольшого винного завода, мелкий банковский клерк. В кратчайшие сроки эти типы превратились в «миллионщиков», владельцев не только русских железных дорог, но и банков.

Взять, к примеру, Яна-Готлиба Блоха, превратившегося в России в Ивана Станиславовича Блиоха из Варшавы. На родине был никем, поехал в Россию, стал мелким подрядчиком Петербургско-Варшавской железной дороги и… дорос до концессионера Либаво-Роменской железной дороги и финансового туза. Буквально за несколько лет. Теперь банкир, магнат, статский советник и… крупный ученый, автор нескольких капитальный монографий. Талант? Не без этого. Что не отменяет тот факт, что в сословном обществе чудес со взлетами не бывает.

«Старые деньги» изыскивали новые возможности, а создали «новые деньги». Думается мне, кто-то влиятельный, целая группа, решил завести себе «полезного еврея» — не только Блиоха, всех из этой когорты. И ни то чтобы просчитался, нет. Скорее упустил момент, когда такой «полезный» сам превратился в столь мощную фигуру, что роли поменялись.

Не ожидал патрон, что протеже начнет грабить с невероятным размахом, наглостью и азартом. И даже достигнет высокого положения, чинов, орденов. Как Самуил и Лазарь Поляковы в Москве. Были без роду, без племени, стали штатскими генералами. Принадлежащую им Курско-Харьковско-Азовскую дорогу называют Каннибальской или Адской, но это никого не волнует. Жертвуют капелюшечку от наворованного, и вот уже «Ваши превосходительства».

Этим типам помогла еще связь с французскими евреями-банкирами, в справке указаны имена. То есть и те руку приложили к расхищению России.

Ну на французов мне плевать, а вот доморощенных «Ротшильдов» очень хочется как следует за шкирку встряхнуть. Березовским и Абрамовичам у них бы поучиться (может, кстати, и учились). Приватизация Николаевской дороги в 1867 году. Главное общество РЖД, на тот момент почти банкрот, заплатило государству облигациями, выпущенными под гарантии государства!

Ой, так это ж я сам, то есть настоящий Александр II, настоял, чтобы эта схема прокатила! Как все запущено! Ведь это никто иной как он, желая обеспечить будущее Долгоруковой и их детей, создал олигархат из Романовых и прочих графьев с евреями, с теми, кого пылью под ногами считали и носы воротили. Уму непостижимо!

Ладно, историю с приватизацией Николаевской дороги за давностью лет ворошить не будем. Есть еще кое-что интересненькое, из свежего. Государство гарантировало частным подрядчикам прибыльность. Что делают концессионеры, чтобы поиметь бюджет, коли так подфартило? Завышают расходы. В справке содержались данные о ценах, по которым приобретались расходные материалы Оренбургской железной дороги. Шкворень для сцепки — стоит 3 рубля 50 копеек, приобретен за 41 рубль. Рессорный хомут — полтора рубля против тринадцати. И т.д. и т.п.

— Кто владельцы?

— Левенсон и Варшавский, — подсказал Черевин. — Последний, хочу заметить, крупно проворовался при транспортных поставках в армию. 20 миллионов. Тысячи частных возчиков разорил.

— Последствия?

— Вы же сами приказали закрыть дело!

Тьфу ты, пропади оно все пропадом! Я вспомнил сильную ссору с наследником, который возмущенно кричал: «жиды во время тяжкой войны взыскали с России громадную контрибуцию самым бесцеремонным образом!» А император посоветовал ему не совать нос, куда не следует. Почему?

Ёкарный бабай! Юрьевская! Ну точно! И не один раз! Она и за железнодорожников-концессионеров просила!

Этого в справке не было. Сам вспомнил.

— Ваше Величество! — обеспокоенно обратился Черевин. — С вами все в порядке?

— Ты о чем?

— Лицо красными пятнами покрылось.

Я отмахнулся. Снова впился в справку.

Глаз зацепил абзац, в котором упоминалась некая компания «Грегер, Горовиц, Коган и Ко». Жуткие воры. Мало того, что заставили армию воевать с турками голодной и босой, так еще нынче судятся с казной. Требуют возмещения убытков на 28 миллионов! И уже выиграли суд первой инстанции.

— Что про этих скажешь? — спросил, уже предчувствуя, что услышу в ответ.

Черевин заерзал, аж стул заскрипел.

— Давай честно и откровенно. Как на духу.

— Не смею!

— Да что с тобой!

— За них ходатайствовал сам граф Лорис–Меликов.

— Лорис⁈

— Да. Но его попросили.

— Кто!

Черевин потупил взгляд в пол.

— Кто⁈

— Мадемуазель Шебеко.

— Вава? — я потрясенно откинулся на спинку стула.

В висках застучало. Картина не складывалась, распадаясь на мелкие фрагменты. Перед глазами замелькали видения. Эполеты, юбки, толстые пальцы, унизанные перстнями и пересчитывающие деньги, Оля на песке манежа, заплаканные глаза Варвары Шебеко, врывающаяся в кабинет дуся…

— Налей мне воды, — попросил.

Петр бросился исполнять.

Даваясь, выпил стакан.

Чуть успокоился.

Начал анализировать.

Я могу понять, что дуся, пока была Долгоруковой, имела серьезный гешефт с разных дел, действуя через свою протеже, через Ваву, и Александр ей потворствовал. Ее положение до женитьбы с царем было крайне шатко, и он хотел ее обеспечить. Даже таким позорным образом, как откаты.

Эх, Ваше Величество, Царь-Освободитель! Что же вы такая свинья!

Но сейчас-то что ей нужно? Денег мало?

Я вспомнил письмо-завещание для Саши, обнаруженное мной на столе. Три миллиона. Три! Мало ей⁈

Бабская душа — потемки. Варвара наверняка действовала по ее указке. Конфидентка и родственница — Вавина сестра замужем за Катиным братом.

Но что же Лорис?

Черт! Я же с первого дня подозревал, что они похожи на сообщников! Он заручился ее поддержкой, чтобы протолкнуть свой проект и иметь доступ к самой тайной информации? Очень похоже.

Но причем тут тогда воры-евреи и террор?

Хотя чему я удивляюсь? Пройдут годы, и новое поколение отечественных тузов начнут щедро жертвовать на революцию. Не ведая, как просчитались. Как своими руками вырыли себе яму…

И эти грегеры и варшавские, подобно морозовым и рябушинским, могли наступить на те же грабли. Выкормили на свою голову волков, а те взяли да грохнули руку кормящую, царя-батюшку. Вот и получили евреи вместо конституции антисемитские законы Александра III. И выкуп в казну железных дорог с параллельным расследованием. Кажется, Полякова тогда уличили в краже сорока миллионов. Сорока! Это при том, что военно-морской бюджет России сейчас не дотягивает до тридцати.

А я все диву давался, отчего Сталину хватило пары пятилеток, чтобы за счет ограбления крестьян провести индустриализацию, а Российская империя и за полвека не справилась? Вот и ответ. Вечный русский ответ. Воруют!

Боже, как все сложно!

— Ваше Величество! — осторожно окликнул меня Черевин.

— А? Что? — с трудом вернулся в кабинет.

Петр смотрел испытывающе. Как человек, поставивший все на одну карту. Хорошо понимая, что ему откровенность может выйти боком.

Я забарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями.

— Ты вот что, Петр Александрович…

Генерал замер в ожидании приговора.

— О чем я? — мысли не желали подчиняться, ускользали как мышки. — Да, справка, кончено, убойная. Нету слов… III Отделение… Справки писать вы молодцы… Но назову вещи своими именами. Ты, генерал, был назначен шефом жандармов. И не справился. Ни воров не покарал, ни с крамолой не совладал…

Черевин возмущенно вздернул голову и обиженно пояснил:

— Зачем вы так, Ваше Величество? Воров покрывают на самом верху. Как мне действовать, если в расследованиях всплывали имена ваших братьев?..

— Молчи! Не все еще сказал. Назначение тебя товарищем министра внутренних дел и соответствующее снятие с руководства жандармами — это признание твоего провала. Будешь спорить?

Петр Александрович понурил голову. Крыть ему нечем. Он действительно оказался не на высоте задачи обеспечения общественной безопасности. И моей личной — тоже. Взрыв в Зимнем дворце, как и несколько других покушений, предотвратить не смог.

— Хочу поручить тебе сложнейшее дело, — на меня уставились ошеломленные глаза. — Да, да, ты не ослышался. Никто тебя с поста снимать не собирается. Знаю, что ты человек кристальной честности, никогда не искал и не будешь искать для себя личной выгоды. Только ты — и никто другой. Мне нужно всю эту шушеру банкирскую к ногтю прижать. Так по ней вдарить, чтоб только перья во все стороны полетели. Берешься?

— А как же… — он так растерялся, что попроси я сейчас больше не пить, согласился бы без раздумий.

— Ты о покровителях?

— О них, — Черевин будто в прорубь с головой нырнул.

— По каждой персоне докладываешь мне лично. Я приструню. Ох, как приструню! Про княгиню Юрьевскую забудь. Начнет Лорис палки в колеса вставлять, сразу ко мне. Нет неприкасаемых!

— Правда? — не поверил Черевин, напомнив мне персонажа из одного польского фильма. Там сыщик из уголовки также удивился, когда ему разрешили забыть о законах. — Но, государь… Взять ту же девицу Шебеко. На ней же клейма негде ставить, а она крестная ваших детей. О ней давно в салонах судачат, что больно хваткая.

— Думаешь, она может быть связана с этой шайкой?

— Давно и очень крепко.

Я про себя матернулся. Вот вам и кандидат на роль сообщника тех, кто коршуна на мое окно натравил. «Приманка спущена сверху», –утверждал Путилин. И ведь не докажешь.

— Петр Александрович. Все дела, что тебе поручаю, довольно деликатного свойства. Нужна конкретика, а не пересказ слухов из петербургских гостиных. Не прими мои слова за связывание рук. Наоборот. Копай. Копай так глубоко, как сможешь. И отбери себе в команду лучших и перетряхни 1-е Делопроизводство, избавься или изолируй засланных казачков, чтобы не получилось, как с Клеточниковым. Сам понимаешь, дойдет дело до суда, будут нужны железные доказательства. У этих голубчиков денег хватит на лучших адвокатов, на подкуп свидетелей и присяжных.

— Это — да, эти могут, — понурился Черевин.

— Начни, пожалуй, с интендантской истории. Она посвежее, и целая армия в свидетелях. Сам же на своей шкуре испытал.

— Было дело, — генерал грустнел с каждой минутой. — Трону «Грегер, Горовиц, Коган и Ко», вылезет генерал Непокойчицкий, бывший начальник штаба балканской армии.

— Трогай! В камеру его!

— Даже так? — поразился Черевин. — Сразу прибежит великий князь Николай Николаевич Старший, начальник Непокойчицкого.

— И он в доле был?

— Не исключаю.

— Докажешь, посажу его под домашний арест.

— Ой, не сносить мне головы!

— Охрану себе организуй. Где большие деньги, там без киллеров не обойдется.

— Киллеров?

— Наемных убийц.

Вот ни разу не напугал. Все ж таки Черевин боевой генерал и смерти смотрел в лицо чаще, чем в рюмку. Хммм… Нет, в рюмку чаще, я забыл.

— Давай, Петр, запрягай. Извини, что навешиваю такой груз, но других у меня нет. Можешь для затравки Варшавского в кутузку упечь. У нас в городе положение чрезвычайной охраны. Так что можешь не скромничать.

— Варшавский зять Полякова. Который Самуил, а не Лазарь, — задумчиво произнес генерал.

— Ну и хорошо! Прибежит договариваться, денег тебе предложит, а ты и его в камеру. Чтобы зять не скучал.

— А Непокойчицкого? — загорелся Черевин, словно крылья обрел.

— И этого туда же! Я ж тебе сказал.

— Не может быть!

Черевин ушел как бетонной плитой придавленный. Но и с огоньком в глазах. Понял, что красную дорожку ему застелил на самый верх. Если не споткнется по дороге. Тогда костей не собрать — затопчут, здрасти не сказав.

Интересно, а каков здесь процент отката господам в золотом шитье на мундирах? Сомневаюсь, что большой. За долю малую продаются — святые времена!

Что же касается меня, то все так запутано! Эх, дуся, дуся! Что же мне с тобой делать?

— Можно? — попросился Ширинкин.

Думал, будет докладывать о завтрашней засаде, а он с порога меня огорошил.

— Поступило анонимное письмо, что в дворцовую аптеку прислано взрывчатое вещество в виде пилюль доктора Люжажа.

— Кто такой?

— Никто не знает. Перетряхнули все провизорские запасы и ничего не нашли. И этикетки такой нету.

Я вздохнул:

— Та же история, что с коршуном. Пугают меня. Хотят до нервного срыва довести.

— Я говорил!

Отвечать не стал. Если все правильно понял, заказчики этих преступлений мне известны. Доказать не докажу, но капиталов лишу. Посетовал, что не догадался сказать Черевину, как буду оценивать эффективность его работы — по возвращенным в бюджет деньгам. Но еще не поздно.

Эх, мне бы ночь простоять да день продержаться.

Завтра 1-е марта 1881 года. Роковая дата цареубийства. И ровно месяц, как я нахожусь в теле Александра II.

Ничего толком не успел, ни на что серьезно не повлиял. А планов на будущее припас изрядно. Удастся ли их осуществить?

Все решится завтра.

Глава 13

Катя истерила, заводясь все больше и больше. Костьми была готова лечь, лишь бы не пустить меня в Михайловский манеж. Оно понятно и где-то в душе даже приятно, но мое отношение к ней после разговора с Черевиным изменилось бесповоротно.

— Еще раз услышу, что ты с Вавой стараешься кому-то протекцию оказать, вылетишь из Дворца, — заткнул ей рот всего одной фразой.

Дуся замерла, фонтан слов иссяк, как летом горячая вода из крана где-нибудь в будущей Туле. Услышанное не укладывалось в ее голове: всего месяц, а царя как подменили, подкаблучник превратился в тирана и деспота.

Я направился на выход, чертыхаясь на тяжесть двойной кольчуги и жавший в подмышках мундир. Его немного расшили, переставили пуговицы с орлом и скрещенными топорами, но похоже недостаточно.

Мне в спину полетел громкий стон, в котором ясно слышалось замешательство обманутой в лучших чувствах женщины. Она откровенно за меня боялась, ее чувства нисколько не наиграны.

Как же все сложно!

Кареты сорвались с места и устремились к Невскому в сопровождении шестерых казаков. На одной из них отчетливо виднелся двуглавый орел на фонаре, и последнему в городе тупице открывалось очевидное: царь едет! А настоящие столичники, не понаехавшие, говорили своим спутникам:

— На развод караулов! В Манеж!

Сытые кони хорошо держали темп. За стеклами в легкой снежной дымке проносились случайные прохожие, воскресные фланеры, которым нипочем пасмурное стылое утро, да закрытые по случае воскресенья двери банков, контор и магазинов. Мелькали вывески и круглые чугунные тумбы, разделявшие тротуар и мостовую.

Полицейское оцепление, включая конных жандармов, бдило и шугало недотеп, норовивших броситься через проспект. Казаки с напряженными лицами страшно скалились и грозили таким пиками.

— Пади! — надрывался на облучке лейб-кучер Фрол Сергеев.

— Пади! — вторил ему запасной кучер второй кареты и щелкнул кнутом.

Угрюмый и равнодушный город расстилался перед своим владыкой, окна смотрелись как черные провалы, за которыми прятались злые глаза. На углах, на мгновение приоткрывавших унылые каменные ущелья в сугробах, толкались наблюдатели.

Мое разыгравшееся воображение. В каждом прохожем или проезжем — в оборванце, гревшемся у открытой жаровни, в куда-то спешащем студенте под ручку с барышней, в щеголеватом офицере на «ваньке» — мне чудился враг.

Кортеж несся в Манеж окольным путем. Проскочили Аничков дворец, коней Клодта. Свернули на набережную Фонтанки — на неправильную сторону. Здесь, в подворотнях, застыли переодетые гвардейцы из сводной роты, вооруженные револьверами, кастетами и желанием вырвать глотку бомбистам. Чуть дальше — бывшая вотчина III Отделения, а ныне Департамент полиции и Цепной мост. Никому из революционеров не придет в голову лезть в пасть к жандармам, их на Фонтанке как блох на тузике. Мы до их конуры не доедем. Свернем раньше, пересечем мост и выскочим на Инженерную.

— Тпру! — кареты замедлились, чтобы повернуть.

Нет, я не прав. В этом городе, построенным императорами в первую очередь для себя, хватает идиотов-одиночек, способных даже в здание Департамента полиции зайти и нажать на курок. Совсем с головой не дружит нынешняя молодежь.

— На исцеление людей, заразившихся социальными идеями невозможно рассчитывать. Фанатизм их превосходит всякое вероятие, — говорил мне утром Лорис, отговаривая от поездки, когда я подписал документы о передачи его проекта в Совет министров. — Останьтесь, государь, умоляю. Полиция доносит: за городом накануне слышались взрывы.

Чудак человек! Именно эти взрывы мне и подсказали, что сегодня все случится. Еще и Катю заразил беспокойством. Ему невдомек, о чем идет речь. Это не просто непонятные взрывы — террористы испытали ручные самодельные гранаты.

Рядом спокойно сопел Кох, поигрывая веревочкой связи с кучером и поглядывая в окно. Вот же скала! Скоро меня изображать, соваться под бомбы, а ему хоть бы хны!

За окном промелькнул елизаветинский бронзовый Петр на коне. Я кивнул ему как живому в поисках поддержки. Наивно?

Манеж встретил легким гулом, немедленно стихшим, стоило прозвучать:

— Их-х импер-ратор-рское величество изволят ех-ха-а-ать!

Подвели коня.

Шинель и башлык долой. Остался в мундире лейб-гвардии саперного батальона. Сегодня его черед заступать в караулы в Зимнем.

Проезд вдоль строя.

«Лишь бы спина не подвела и мундир не треснул», — молился я, чувствуя, как барабанит сердце.

Все, как в прошлый раз. Процедура вылизана до последней мелочи и протекала без сбоя, без малейшего отклонения. Вплоть до интонации, с которой отдавались приказы.

Я рассеянно выполнял свои обязанности, наказав себе, что больше сюда ни ногой. Про платок не забыл, вытер усы, когда застучали барабаны. Кох будет доволен.

В чем прикол из года в год пялиться на одинаковые действия, доведенные до автоматизма, превращенные в священнодействие? Можно подумать, что от еженедельного присутствия на параде царя гвардия воспылает к нему какой-то особой любовью. Так это не так. Разве что «на ординарцы», первый в жизни подъезд к императору, подарит молоденьким офицерам незабываемое воспоминание.

— Ты хорошо проехал, — заставил себя выдавить улыбку и похвалу, когда ко мне лихо подлетел великий князь Дмитрий.

Костин сын задохнулся от восторга. Молодцевато отсалютовал. Отъехал к растущей группе корнетов и прочих обер-офицеров, кому сегодня заступать на дежурство. Они шушукались, бросая на меня странные взгляды.

— Что с тобой, государь? — наклонился ко мне Михаил Николаевич. — Ты сам не свой. Поедем на шоколад к Екатерине Михайловне?

— Не сегодня, брат.

Великий князь озабоченно нахмурился. Нарушилась традиция. Отчего бы?

Нет, Миша, сегодня к принцессе я поеду один. Она ждет, трепеща и надеясь, что ничего не произойдет. А мне нужно наоборот — чтобы все случилось.

Парад завершился.

— Прощайте, господа.

— Ты приедешь на завтрак в Аничков? — спросил Цесаревич, хмуря лоб в догадках. — Ты из-за здоровья пропустил мой день рождения в четверг, не посидели всей семьей за одним столом…

— На завтрак? — вопрос был настолько неуместен, что я растерялся.

— Ну да. Сегодня тебя ждем. Я писал…

— Посмотрим, — уклончиво ответил, и сын проводил меня недоуменным взглядом, так и не дождавшись поздравлений.

Весь город поздравил, с Петропавловки били пушки салютом, в храмах служили молебны, а отец забыл? Нет, сын, не забыл, просто не до того…

Кареты с конвоем домчались до дворца Екатерины Михайловны в считанные минуты.

Было по-настоящему страшно. Небольшой отрезок, но не было гарантии, что нападение не состоится именно на нем. Успокаивало лишь нарочито густое оцепление, выставленное вдоль заснеженной Михайловской площади. А на Екатерининском — пореже. Подсказка террористам — лучше места не найти.

Фрол остановил экипаж. Вылез наружу.

— Сюда, Ваше Императорское Величество! — незнакомый мажордом, не тот с бриллиантом, а другой, с лицом старого служаки, повидавшего и Крым, и рым, указал на парадный вход дворца, а не на Герцогский флигель.

Молодец, принцесса! Временно сменила прислугу, отобрав ветеранов понадежнее.

Большой группой вошли в гулкий вестибюль. Парадная лестница с белыми ажурными перилами. На ступеньках Екатерина Михайловна с вымученной улыбкой на лице и дрожащими от волнения губами.

Она обрушила на меня поток быстрых слов. Еле уловил просьбу разрешить подняться с нами на чердак. Проделано это было с изяществом, даже с артистизмом, но я не купился.

— Мы не в театр прибыли, кузина. Не на гладиаторские бои. Сейчас прольется кровь… Где Богаевский?

— Я здесь, государь, — из подлестничного сумрака показался капитан в походной форме павловского полка, без флигель-адъютантского аксельбанта.

— Драгоценнейший кузен, умоляю! — сделала последнюю попытку принцесса.

Столько искренности, но меня не проняло.

— Нет!

Екатерина Михайловна поджала губы и отступила.

— От всей души благодарю за помощь, — пришлось исполнить реверансы. — Но нам предстоит мужская работа. Идемте, господа. Но прежде…

Я повернулся к Коху и двум своим телохранителям, Юрьевичу и Домерщикову, К тем, кому выпал жребий оказаться на набережной. Князь Вачнадзе и подпрапорщик Савримович смотрели на них с нескрываемой завистью.

— Господа офицеры! Вовек не забуду вашей самопожертвенности! Удачи вам! Берегите себя! Напрасно не рискуйте! Отправитесь по команде вашего командира.

Офицеры щелкнули каблуками. Глаза сверкали. Им было весело!

Долг и честь! Вот что ими двигает, а не слепой фанатизм, как у тех, кто собрался меня взорвать. Они истинные герои!

Была, не скрою, идея устроить большую облаву. Но от нее отказались. Велика вероятность, что подпольщики ускользнут. Мы же не гитлеровцы, чтобы всех повально к стенке ставить и поголовно проверять. Так что — ловля на живца. Только хардкор! И… если уж совсем по правде, пленные нам не нужны. Только один.

— За мной, государь, — окликнул Богаевский.

Подъем на самый верх.

Здесь меня ждал Ширинкин. Сдав эстафету, капитан убежал командовать «засадным полком».

Узкая лестница на чердак без малейшего следа пыли. По ней за последние дни, полагаю, поднимались-спускались столько, сколько за год в обычное время. Как только смогли сохранить все в тайне⁈

Полутемный чердак, освещенный бледным зимним светом сквозь слуховые окна, встретил меня терпким пахучим запахом махорки. Засыпка от грызунов, дерево защищает.

— Осторожнее, государь, — предупредил Ширинкин, показав на элементы чердачных перекрытий из мощных бревен.

Солидная конструкция — стропила из бруса, обрешетка из толстой доски. Сухо, прохладно, ни одного следа протечки. Умели предки дворцы строить.

Сберегая голову, проследовал к нужному слуховому окну.

У соседнего, приоткрытого, на расстеленной шинели лежал преображенец, сжимая не берданку, а интересную винтовку с длиннющим оптическим прицелом. Рядом тонкостенный деревянный футляр.

Снайпер! Как Ширинкин обещал! Первая проба пера. Доведется ли ему выстрелить?

— Время? — обернулся к полковнику.

— Выезд через пятнадцать минут.

Я кивнул и приблизился к окну. Осторожно посмотрел вниз, отметив, что стекла заранее протерли до блеска.

Подо мной лежал мертвый, укрытый белым саваном Михайловский сад с замерзшим прудом. Голые деревья чернели, разбросав в стороны ветви, словно бессильно разводя руками. Две дуги извилистой дорожки, ближайшей к набережной, были очищены от снега.

Сваленный в кучи, снег теперь занимал пространство между решеткой и дорожкой. Где-то под ними прятались солдаты, но я их не мог различить, даже глядя сверху.

— Не вижу засады. Белые балахоны? — уточнил у Ширинкина.

— Все белое, даже валенки.

Потянулись минуты ожидания.

Я стоял неподвижно. Пялился на набережную, просматривающуюся лишь фрагментами, — решетка Михайловского сада мешала. Чугунное кружево в виде лозы и цветов словно парило в воздухе, но сейчас ажурные линии совсем не восхищали. Раздражали, затрудняя обзор. А еще толстые столбы… Солдатам придется бить практически в упор.

Неторопливая воскресная жизнь центра Петербурга. Людей немного. Глаза отмечали неподвижные фигуры. В каждой мне виделся террорист, и далеко не факт, что не угадал. Вон тот, в студенческой шинели, прислонившийся к решетке набережной, — случайно не Гриневицкий? Волне может быть.

Скосил глаза на снайпера. Из окна дуло. Холодно ему, бедняге.

Почему, интересно, народовольцы ни разу не прибегли к винтовке? Среди них не могло не быть охотников. Я не про сегодняшнюю ситуацию. Трудно попасть в человека и завалить его насмерть, когда он движется в карете. Но ведь хватало и иных возможностей. Случаев, когда цель, то есть император, могла оказаться метрах в ста от стрелка. И когда позиция позволяла скрыться.

Вроде даже не рассматривали такой вариант. Где-то читал, что из идейных соображений, из патологической жертвенности. Полная чушь! Идейность не мешала ни мост заминировать, ни поезд взорвать. И сбежать после убийства.

Как Кравчинский.

Или Левушка Гартман.

Эта сволочь купила дом в Москве за Рогожской заставой, откуда осуществлялся подкоп под полотно железной дороги для закладки мины. Покушение не удалось, Гартман сразу удрал во Францию. И наслаждался парижской жизнью, грелся в лучах славы, в аплодисментах европейских социалистов. Мы потребовали от французского правительства его выдачи. И не срослось. Такой вой поднялся, столько вони! Даже Виктор Гюго подключился.

Кого защищаете? Террориста? Придет время, и это скудоумие бумерангом ударит по французскому народу. Рассказать бы парижанам, как в будущем их потомков расстреляют из автоматов идейные последователи русских «революционеров». «Ах, это другое, это мусульманский фанатизм», — заноют в ответ. Так и здесь фанатики. Клинические. Возвели ложную теорию в верование и пошли по трупам.

— Государь, время! — мне протянули бинокль.

Я проморгался, приник к окну.

Сначала ничего не происходило.

Затем показались кареты. Впереди двое казаков с пиками в руках.

И сразу загремели взрывы. Один, второй!

Бах! Бах!

Все не так, как было с настоящим Александром!

Затрещали винтовочные выстрелы.

Трах, трах, трах!

Часть набережной скрыла белесая завеса.

Из нее вырвалась конная группа.

Конвойцы. Четверо! Они, как было оговорено, отступили назад, чтобы не попасть под дружественный огонь. И заодно перекрыли метальщикам пути отступления на Инженерную. Казачьи пики тянулись не к студеному серому небу, а изготовлены к бою.

Где еще двое, передовые? Неужто убиты⁈

Прижал бинокль к глазам, силясь разглядеть детали.

Трах! Трах!

Дым немного развеялся.

На снегу несколько неподвижных фигур.

Кто-то истошно вопил, надрывая связки. Кто-то порывался бежать. Ржали кони, и в этом звуке отчетливо слышалось рыдание.

Передняя карета лежала на боку, из нее пытался выбраться не то Юрьевич, не то Домерщиков. Лошадей не было, похоже оторвало всю переднюю часть, и они ускакали. Жив ли кучер?

Из второй, менее развороченной и оставшийся на всех четырех колесах, выбрался Кох в моей каске, нижняя часть лица прикрыта башлыком.

Меж решеток ограды в сторону моего телохранителя мелькнула высокая тень, не разглядеть. С высоты видна лишь часть фигуры налетчика.

На ловца и зверь!

У Коха в каждой руке по револьверу, и он встретил нападавшего с кинжалом сдвоенным выстрелом. Снес с ног!

Слева от меня громыхнул выстрел. Снайпер вступил в игру.

В кого стрелял?

На противоположной стороне набережной на снег опрокинулась маленькая фигурка. К ней уже бежали люди, прыгая из распахнутых окон на первом этаже ближайшего дома.

Наступившая тишина оглушила.

Я тянул шею, силясь разглядеть общую картину и убрав от глаз мешавший бинокль. Но видел только свою дымящуюся карету с развороченным передком, лошадь, неподвижно лежащую на боку. И ее напарницу, тревожно рвущую узду. И другую, с пустым седлом, мчащуюся в сторону Мойки. И несколько изломанных тел, одно — в чекмене.

Несчастный казак!

Как ж мешает садовая ограда!

К ней изнутри приникли замершие фигуры в белом, высунув стволы винтовок сквозь чугунное литье. Я и не заметил, как солдаты заняли позиции.

С набережной слышались громкие команды. Кого-то пытались задержать.

Дай бог, Рысакова! Его рукописный портрет (Судейкин постарался, воспользовавшись услугами столичных филеров!) раздали всем участникам засады со строгим наказом на поражение не стрелять, брать только живым. Даже если будет с бомбой.

— Джандаба! — вырвалось эмоциональное, грузинское у Вачнадзе.

Наверное себя пожалел, что не в бою, а здесь, за моим плечом.

Набережная постепенно заполнялась людьми. Подъезжали сани, бежали зеваки, неслись трели полицейских свистков. На льду канала происходила какая-то возня. Там тоже устроили засаду, поставив еще во время Масленицы две неприметные будки. Пригодились?

Солдаты в саду покинули свои позиции и гуськом потянулись в сторону Фрейлинского флигеля. Похоже, все закончилось. Но снайпер у слухового окна все также лежал, не выпуская винтовку. И Ширинкин напряженно вглядывался вниз. Считал потери? Или ждал повторения нападения?

Сколько же людей пострадало!

Меня бросило в жар.

Расстегнул шинель. Одернул мундир. Бомба в ноги не прилетела, а значит, не появится теперь реликвия — темно-зеленый мундир лейб-гвардии саперного батальона, изорванный ниже пояса в клочья и сохранившийся потом в коллекции Эрмитажа. Мундир как мундир — таких у меня много. И все целы. Пусть впредь так и будет.

Глава 14

Сразу после завершения боя отправился в Аничков дворец на карете, любезно одолженной Екатериной Михайловной.

Семья была в сборе, ждали меня. И я пришел. С новостями, от которых волосы вставали дыбом.

На входе меня встречал Сергей Шереметев, игравший при цесаревиче роль нечто вроде флигель-адъютанта. Тот самый, который с генералом Комаровом в Яхт-Клубе вел опасные беседы.

— Ты, молодой граф, поменьше бы трепал языком на мой счет, — предупредил его, чтобы «взбодрить». Назвал меня «бодрилой», так получи. — И дружкам своим передай, что мне не по сердцу ваши дела.

Шереметев побледнел и не нашелся с ответом. Глаза заметались. Пухлое лицо, украшенное бородкой, дрогнуло.

Знает, шельмец, что рыльце в пушку. Быть может, услышав мое предупреждение, оставит мысли о фронде аристократов. А не оставит, у меня Судейкин под рукой. Этому все нипочем, лишь бы кому-нибудь врезать. Что левым, что правым — все едино.

Семья, понятно, от моих известий о происшествии пришла в ужас, у невесток глаза по пять копеек. Только и разговоров, что будет дальше. Больше всех волновался Саша. Сжимал пудовые кулаки с такой силой, будто хотел в них раздавить шеи крамольникам.

Приехала и княгиня Юрьевская — семья не решилась в такую минуту демонстрировать свое «фи». К ее достоинству, она сумела взять себя в руки и проявляла большую выдержку. Истерики были забыты — только слова поддержки. И молитвы Господу, который не оставил меня своим попечением.

— Господь тут, Катя, не причем. Все было под контролем, — заверил ее, получив в ответ удивленный взгляд.

Саша, услышав мою сентенцию, тихо, от души выругался.

— Прости, отец, что не понял на разводе, что тебе предстоит.

— Главное, мы победили! — победно вздернул руку. — Но нас еще ждет борьба, расслабляться рано.

Аничков дворец превратился на время в штаб. Каждые полчаса-час прибывали фельдкурьеры с докладами. Лорис слезно умолял о встрече, но был послан.

«Делом займись. Пропаганда! Все усилия на пропаганду! Битва за умы!» — начертал ему записку.

Новое покушение на царя!

Как не использовать такой повод!

Петербург накрыла волна паники, потрясения, радости и горя. В салонах и министерских канцеляриях хватались за сердце — бомбы, перестрелка, трупы — и даже шептались, не пора ли уступить революционерам. Простой народ возносил молебны за мое счастливое спасение. Скорбели те, чьих родственники и друзья погибли или пострадали на набережной.

Горе пришло к побратимам и соратным товарищам казака-конвойца, серьезно разбившего голову, после того как его сбросила лошадь после взрыва. В семью лейб-кучера Фрола Сергеева, которому бомбой оторвало ноги, после чего он умер в госпитале. В благородное семейство прапорщика Юрьевича, ставшего калекой. Остальные пострадавшие отделались легкими ранениями и контузиями.

И по погибшим революционерам кто-то лил слезы, куда ж без этого. Их, за исключением Рысакова, выпилили без жалости. Включая командовавшего нападающими Желябова. Это он бросился с кинжалом на Коха и словил в грудь двойной свинцовый привет. Не так уже сильно его и ранили, как утверждал Комаров, успел подлечиться. Оказался вполне боеспособным. На свою беду.

Зачем судить его и ему подобных? Они же превратят суд в балаган, в трибуну для самовосхваления. Через заявления суду и участие в допросе свидетелей, оспаривая выводы прокурора, выступая с защитительной речью и последним словом. А потом появятся те, кто будет восхищаться их мужеством.

Не появятся. Никто не любит неудачников, проваливших дело и напавших на пустой кортеж. Да еще и погибших частью от собственных бомб, частью в перестрелке с полицией. Таково официальное заявление.

Оставшимся на свободе народовольцам сейчас не до слез. Страх и растерянность царили в их рядах. Они не понимали, что произошло, почему полиция действовала с несвойственной ей безжалостностью и предприимчивостью. Умные догадались, что в противостоянии наступил новый этап. Что отныне цена их жизни — копейка. Сперва взрыв галереи на Садовой, теперь бойня на набережной канала. Тенденция обозначена ясно. Те, кто послабее, кто увлекся сомнительной романтикой революционного террора, трижды задумаются. Одно дело в своем кружке вещать о самопожертвовании, и совсем другое — реально на него идти, становится мучеником. Это удел единиц.

А как вы, гады, хотели? Мы вам еще горячих угольев за пазуху!

Не успел завершится этот трудный день, как люди Судейкина начали действовать. Пошла новая волна арестов, один за другим — вторая после дела о минной галереи на Малой Садовой. Четко и адресно. Без риска. Задержание на улице. В кабаке. Быстрый штурм конспиративной квартиры.

В такие никто не стучался «будьте так добры, откройте, мы к вам с обыском». Вышибли дверь, ворвались, всех на пол. И только потом любые разговоры. А кто схватился за револьверы, тому пуля в лоб. Без рассусоливаний!

Между прочим, недаром я настаивал на такой схеме. На одной явке нашли банку с нитроглицерином. Хозяева ячейки не успели ее взорвать. Соседи не пострадали. Ни один человек. И штурмующие отделались легким испугом. Всегда бы так!

Пространное правительственное сообщение о событиях на Екатерининском канале появилось в «Вечерней газете». Издание так себе, дышащее на ладан, все материалы газеты перепечатывались из уже опубликованных номеров «Биржевых ведомостей». 1-го марта «вечерка» превзошла все мыслимые объемы продаж.

Рассказ о злодействах крамольников содержал скупую строчку: «в ходе перестрелки с напавшими на пустой царский кортеж на противоположной стороне канала случайной пулей была тяжело ранена женщина».

Кто она, газетчики, несмотря на все свои старания, выяснить так и не смогли — ни 1-го марта, ни позже. Исчезла, будто и не было ее. Ответ знал я и еще несколько доверенных людей, но делиться этим знанием не хотелось. Пока придержим инфу, а там посмотрим.

Больше всего меня интересовало поведение Рысакова, которого взяли на набережной с взрывным устройством в руках. История серьезно поменялась: на этот раз он бросить бомбу не успел. Что не меняло сути — на него можно было давить, стращая виселицей. От его показаний зависело очень многое. В частности, адрес Кибальчича, который Судейкин вычислить не смог.

— Пока молчит, — доложил мне поздно вечером Ширинкин.

Я уже вернулся домой, еле живой после всех треволнений. И все же нашел в себе силы на последний акт первомартовской драмы.

— Заговор среди солдат полностью обезврежен? Постыдное дело.

— Да, государь. Алексеевский равелин забит до отказа. По двое в камерах сидят, чего никогда не бывало.

— Тогда поехали.

— Куда⁈

— В Петропавловку.

Полковник чуть не ополоумел от моего приказа. В следственный изолятор? В каменный мешок? Царь? Лично? Туда, где сидят не только «политические бунтовщики», но и казнокрады, убийцы, садисты, фальшивомонетчики и иной уголовный контингент?

— Поехали, поехали. Тут рукой подать. Напрямик рванем, через Неву.

Шатающийся от усталости Ширинкин пришел в ужас, но упираться не посмел.

Очень быстро мы оказались в стенах самого странного места в империи, являвшегося одновременно императорским погостом и одной из самых страшных тюрем.

В мертвенном лунном свете тускло светил шпиль собора. Мрачно чернели обводы приземистых зданий. Полосатые будки охраняли неподвижные, словно неживые, солдаты. Все это давило на нервы. В голову лезло, что отсюда выхода нет, и сердце незаметно сковывал ужас.

Попетляв по узким проходам, куда не заглядывало солнце, а сейчас при свете редких фонарей, выглядящих и вовсе жутко, дошли до Трубецкого бастиона. Именно сюда привезли Рысакова, а не в Алексеевский равелин, как я думал.

Оставив телохранителей снаружи, поднялся на крыльцо и прошел внутрь в сопровождении дежурного жандармского офицера. Пропускной режим был самый строгий, я мог его преодолеть личным приказом, но не стал. Если уж бояться покушения в «крытке», то уж не знаю, где еще спрятаться.

Трубецкой бастион был сооружен меньше десяти лет назад как следственная политическая тюрьма. Все камеры одиночные. Режим относительно строгий, как вскоре убедился.

Первым, что бросилось в глаза в первом помещении, оказалась инструкция на стене в стеклянной рамке и большая круглая, как бочка, печь, дышащая жаром. Здесь принимали арестантов.

Мы проследовали дальше, в коридор с камерами. У каждой к стене был прикреплен бак для воды, водопровод сюда не провели.

Контраст после дворцовых интерьеров, безусловно, ошеломительный. Однако оказалось, что насчет «самой страшной тюрьмы» я несколько погорячился. По крайней мере в отношении камер для подследственных в Трубецком бастионе.

Одну мне показали — № 47, теплую и светлую, ждущую постояльца.

Выставочная? Вряд ли. Но где стены в плесени и влаге, где всепроникающая сырость, пронизывающий до костей холод, забеленные окна и прочие ужасы? Этажом ниже? В другом равелине? Да, пол асфальтовый, мебель железная и прикручена намертво к полу. Да, стены и потолки давят, и чувствуешь себя как в склепе. Ну так на то она и тюрьма для особо опасных преступников. Сюда невинных овечек не доставляют.

— На что жалуются заключенные?

Жандармский поручик, мой провожатый, разгоняя могильную тишину и гнетущую атмосферу каземата, звякал и сверкал бирюльками своей формы — шашкой, шпорами, металлическими эполетами, аксельбантом, портупеей. И тараторил, не закрывая рта, получив мое разрешение.

— Больше всего, что отрезаны от мира. Потом — что на «ты» их называют. Что окна на стены смотрят, солнца не видать.

Надо же! Идут за народ на смерть, а сословные привычки никуда не делись.

— Книги, бумага, чернила?

— Выдаем-с! Библиотека имеется.

— А что с питанием?

— Порции солидные. Заключенный Тригони надысь просил оставить ему жаркое, чтобы вечером съесть. При приеме пищи выдается серебряная ложка и салфетка…

— Каторжникам⁈ — эта «серебряная ложка» меня вконец запутала.

— Никак нет! Только тем, кто ждет приговора. Ежели осужден к каторге в нашем остроге, то обхождение вовсе иное. И одежда, и голову бреем, как полагается, и кандалы, — испуганно оправдывался жандарм.

— Прикажите подследственных к узникам приравнять? Последних кормят на пятьдесят копеек в день. А этим, — он кивнул на дверь камер с узкой смотровой щелью, — обхождение мягкое.

Я отмахнулся: потом, все потом. Но рассказ жандарма заставил задуматься.

Пока шли по большому, ярко освещенному и опрятному коридору к лестнице на верхний этаж, где проводились допросы, ворочал в голове следующее соображение.

Получается, убийственный для узников режим был установлен позже, при моем наследнике. Вовремя сообразив, что показательными казнями только злят весь мир, решили узников уморить, и все получилось. Тихо, без широкой огласки. Умер Максим да и хрен бы с ним. Пожалуй, это метод. Власть, не умеющая себя защитить, это профанация власти.

Жандарм, будто опьяневший от близости к самому царю, не унимался и переключился на рассказ о допросах Рысакова:

— Какое ничтожество! Полуграмотный рабочий в засаленной блузе толкует о суде истории. Наглость! Заучил и повторяет чужие слова! Зря мы с эими мастеровыми цацкаемся. Мол, они как дети. Не ведают, что творят. Злость в них сидит — вот что вижу. Страшная злость, на грани ненависти. Еще хлебнем с ними лиха. Как по мне, так в морду. Или плетей.

В отличие от своего коллеги Судейкин действовал тоньше. Даже не пугал. В душу влезть пытался. С образчиком его метода мне посчастливилось познакомиться, когда услышал краем уха, как он вел допрос. Из коридора, сквозь слегка приоткрытую дверь в камеру. Ее, как я понял, специально так держали — для достижения большего доверия с потенциальным двойным агентом.

— Вот вы думаете, Сергей Петрович, — вальяжным и ровным тоном разглагольствовал Георгий Порфирьевич, — что могу сделать с вами буквально все, что захочу. Что отсюда можно выйти или ногами вперед, или став осведомителем. Но разве я хоть раз об этом заикнулся? Вы только вникнете: ведь это мы, жандармы и революционеры, толкаем вперед Россию.

— Вы⁈ — возмутился допрашиваемый.

— А кто же? Знали бы вы, сколько проектов либеральных реформ создается в стенах, где раньше сидело ненавистное вам III Отделение!

И ведь не врет, хмыкнул я. Лорис как раз в кабинете Бенкендорфа устроился.

— Кого это он путает? — шепнул на ухо поручику.

— Сергея Дегаева, — ответил он мне также шепотом.

Знакомая фамилия. Где-то ее слышал. Судейкин как-то раз упоминал. Но, кажется, я знал ее и раньше. Что же с ней связано?

— Намекаете, что мы союзники? — неверяще прошелестел голос Дегаева.

— Конечно. Лично я за общественный прогресс.

— Мне нужно подумать, — растерянно ответил арестант. — Это все как-то слишком ново.

— Думайте. Никуда не тороплю. В вас скрыт великий потенциал, только сами в себя не верите. А между тем могли бы возглавить всю «Народную волю».

— Я⁈

— Вы! Теперь, когда погибли фанатики-главари…

В ответ раздался слабый вскрик.

Мне надоело подслушивать. Да и как-то это неприлично в моем положении.

— Позовите Судейкина, — приказал поручику.

Григорий Порфирьевич не поверил своим глазам, когда выглянул в коридор.

— Где Рысаков?

— С ним Плеве работает, государь. Я провожу.

Мы прошли дальше. Остановились у одной двери, плотно прикрытой. Судейкин позвал тюремщиков, назвав их «присяжными»:

— Входим в камеру, и вы будете держать Рысакова за руки.

— Думаю, в этом нет нужды. Он из породы трусов, — отмахнулся я.

— Я настаиваю! Полковник Ширинкин меня без соли съесть, если что-то случится.

— Оставь, майор. Заходим.

Мы ввалились в камеру со сводчатым потолком.

В бастионе не было специальных комнат для допроса — обычная одиночка. Рысаков сидел на прикрученной к стене железной кровати, а Плеве — на табурете за небольшим столом.

При моем появлении у прокурора округлились глаза.

Рысаков, рыжеватый, широкоплечий блондин, поднял опущенную голову, посмотрел на меня с тоской и никак не среагировал. То ли не поверил в возможность такой встречи, то ли отупел от страха, то ли ему сейчас все до фонаря.

К нему подскочили надзиратели, схватили за плечи и вздернули на ноги.

Невысокий, совсем юный и какой-то рыхлый что ли, отметил я про себя. И затравленный. Не похож он на крепкий орешек, совсем не похож.

— Государь! — выдохнул неверяще Плеве.

— Что тут у вас?

— Пока молчит, — повинился прокурор, приходя в себя.

— Он понимает, что его ждет?

— Кажется, не очень. Этот типаж такой. Тугодум. Он и сейчас не понял, кто к нему пришел. Николай! Очнись! Государь перед тобой!

Рысаков глупо захлопал глазами и промолчал.

— Ты зачем меня хотел убить? — спросил у него как можно строже.

Дурацкий, если подумать, вопрос, но у меня были свои резоны его задать. Играть в следователя я не собирался.

— Я⁈

— А кто же? Вздернут тебя!

До Рысакова наконец дошло, что происходит, что отпираться смешно, когда тебя взяли в бомбой в руках во время теракта, когда были взорваны царские кареты.

— Я не хотел! Это все Желябов, — взвизгнул он в идиотской подростковой манере, когда все кругом виноваты, кроме него. — Он меня подбил. Все говорил: мы сила, нас боятся, мы даже на внешнюю политику будем влиять.

Все рассмеялись.

— Нашелся министр иностранных дел!

Рысаков обреченно сник.

Я скептически хмыкнул.

— Эх, ты, революционер, штаны на лямках. Даже бомбу бросить не смог.

— Испужался, — вскинул голову Николай.

Плеве, как акула, почуявшая кровь, внезапно бросился в атаку, забыв о субординации.

— Где бомбу получил? Отвечай царю! — выпалил почти в ухо Рысакову.

Юнец дернулся, обмяк на руках державших его надзирателей. Однако не ответил. Сжал губы упрямо.

Один из надзирателей в порыве усердия хорошенько его тряхнул.

— Не нужно, — остановил властно. — Коля, вот тебе мое царское слово: начнешь сотрудничать со следствием, петли не будет, жив останешься. А хорошо поможешь, так в полиции место для тебя найдем.

— Товарищей предать? Не по совести это!

— Не по совести? — искренне удивился я. — Ты так и не понял, что ты для таких, как Желябов, лишь расходный материал? Вот скажи мне, Коля, ты зачем в эту историю полез? Что тебе до моей жизни? Ты же не барчук. Руки из нужного места растут. На хлеб всегда мог заработать. Власти захотел? На что она тебе?

— Что вы знаете о положении рабочего класса? — багровея выкрикнул Рысаков. — Нас же превратили в рабов. Хуже, чем в деревне при крепостном праве!

Тут он, кстати, прав, хоть и лозунгами изъяснялся. Я действительно ничего не ведал об условиях труда на заводах и фабриках. Нужно закрыть этот пробел.

— Как с императором разговариваешь, скотина? — рявкнул «поверенный» и наградил арестанта затрещиной.

Рысаков всхлипнул по-бабьи и съежился. Кураж из него в момент улетучился.

А ведь из таких рысаковых в будущем вырастут кровожадные следователи ЧК. Мстители за голодное детство. Ну что ж, пусть попробует на себе их методы.

— Не давайте ему спать, все время допрашивайте, пока не сломается, — приказал без колебаний и двинулся к выходу.

Взявшийся мне проводить Плеве осторожно заметил, когда мы вышли в коридор:

— Мучать Колю нет нужды. Я на таких насмотрелся. Сам очень быстро поймет, что шансов никаких. Сразу и про товарищей, и про совесть позабудет. Вы не думайте, он ваши слова услышал и крепко намотал на ус.

— Поступайте, как считаете нужным. Я не помогать вам приехал. Свои соображения имеются. Мне бы еще…

Порыв устроить еще одно свидание внезапно улетучился. Хотел посмотреть на Нечаева, на человека, создавшего «Кодекс революционера», где призывал безжалостно уничтожать представителей власти. Причем не любых, а тех, кто талантлив, кто пользу Отечеству приносит. А в итоге убившего своего товарища по кружку. Исключительно, чтобы укрепить свою личную власть над ничтожной кучкой товарищей. Та еще мразь.

И вот после краткого диалога с Рысаковым вдруг понял, что в этой встрече нет нужды. Что во мне если и есть какое-то чувство к этим «революционерам», то только омерзение. Конечно, нельзя ставить знак равенства между Нечаевым, человеком с несгибаемой волей и полным беспредельщиком, и юношей Колей, будущим предателем. Но и нового ничего не увижу. Один другого стоит. Две стороны одной медали из самого бросового металла.

— Спасибо, Вячеслав Константинович, — поблагодарил Плеве.

— За что же?

— Вы мне помогли.

Прокурор ничего не понял, а я не стал объяснять.

Незачем ему знать, что только сейчас принял решение. Понял, что буду делать с Софьей Перовской, с той самой женщиной, которую «случайно» подстрелили во время боя на набережной. Она сигнал подала о приближении кортежа. Снял ее снайпер Ширинкина, чтобы не сбежала в суматохе. Сейчас она была в больнице, и я ломал голову, как поступить, если выживет. И ставить или нет в известность о случившемся ее отца, члена Совета МВД.

Не буду никого информировать. Народовольцы сами выбрали свою судьбу, решили, что сверхчеловеки, что «право имеют». На все. Вот и мне такое право принадлежит. Даже больше. Богу богово, кесарю кесарево, а разбойнику крест. Так что Перовская тихо пропадет, а мы продолжим тайно душить террористов. Всех до единого. Чтобы распалась цепь поколений революционеров. Чтобы некому было учить будущих эсеров.

Что же касается папы Перовской, то гнать его из МВД. Он от нее отрекся, но это роли не играет. Куда тебе страной рулить, если ты дочь воспитать не смог? С вещами на выход!

Я как раз в дверях и находился. Вышел из бастиона, но замер на крыльце.

Над крепостью зазвучал колокольный перезвон — куранты исполняли «Коль славен наш Господь в Сионе», отмечая полночь.

Все! Месяц прошел, я жив. И готов двигаться дальше.

Но на крыльце замер не поэтому.

Задумался. Тюрьма, допросы, имена…

Вспомнил!

Вспомнил, откуда мне известна фамилия «Дегаев».

Как же все просто! Дегаевщина — вот что выскользнуло из глубин моей памяти. История разгрома «Народной воли» с помощью двойного агента. Который в итоге потом организует убийство Судейкина.

Мне же об этом говорил Черевин, когда я был в теле Александра III и мы ехали в Бахчисарай. «Погиб на боевом посту, ранен собственным агентом, оказавшимся двойным… Безжалостно добит ломами».

Получается Дегаев вроде как полезен и нужен, но при этом смертельно опасен.

И как же мне поступить?

Глава 15

Весна пронеслась так быстро, что я и не заметил, как на улицах вместо наледей появились лужи, как у больших доходных домов разобрали конструкции для топки снега. Мимолетным фрагментом мелькнула вербная неделя, когда город на короткое время забыл о строгости Великого поста и разгулялся почти как на Масленицу, покрылся на Конногвардейской бульваре балаганами, временными будками и ларями торговцев с бросовым товаром, заполнился веселой гомонливой толпой молодежи.

Потом Пасха, шествие по парадным залам в Большую церковь, благовест, отмеченный залпами орудий Петропавловки, разговенный завтрак в Золотой столовой, куличи, расписные яйца из фарфора, христосования с прислугой, охраной, придворными. 840 поцелуев! Чувствовал себя как зацелованная булгаковская Маргарита на балу у Воланда.

И вот уже зелень на деревьях, и так хочется сбежать за город, чтобы хоть на краткий миг отдохнуть от кутерьмы.

— Дуся, собирайся, мы едем на дачу! И шампуры не забудь!

Увы, так сказать не мог при всем желании. Зато мог вывезти семью в Петергоф, в Фермерский дворец. Заслужил. Два месяца как гонка на колесницах — покой мне только снился.

За это время много случилось важного.

Плеве и Судейкин перешли в наступление на народовольцев, и можно с уверенностью сказать, что стратегическая инициатива перешла в наши руки. Подполье на время оставило планы покушения на меня, самому быть бы живу. На основании показаний Рысакова был арестован Кибальчич, разгромлена типография на Подольской. Исполнительный комитет в старом составе приказал долго жить. Из прежних его руководителей спаслась только Вера Фигнер, да и то благодаря лишь бегству куда-то на юг. В рядах питерских народовольцев разброд и шатание. Двойные агенты Георгия Порфирьевича сеяли смуту и недоверие. Несколько человек были убиты. Свои подозревали их в предательстве, не ведая, что оказались жертвами оперативной комбинации Судейкина.

Он, получив за выдающиеся успехи чин подполковника, выпустил своего «Кракена». Сергей Дегаев согласился сотрудничать, был тайно освобожден и отправлен в Москву. Первопрестольная готовилась к торжеству по случаю возвращения героя, к чествованию генерала Скобелева. Мое присутствие обязательно, а значит старую столицу требовалось срочно почистить от революционной нечисти.

Генерал Комаров был отставлен со своего поста и отправлен в Воронеж. Лориса я сохранил, хотя так и чесались руки отдалить его от дел — в деле обеспечения общественной безопасности он как министр внутренних дел показал полную профнепригодность. Но мне хотелось посмотреть, во что выльется его эксперимент с подготовительными комиссиями. В губерниях начались выборы, хотя они чуть не сорвались из-за созыва в Петербурге совещания сведущих людей — не выбранных, а отобранных генералом Игнатьевым. Он таки получил пост министра государственных имуществ. И некоторую свободу рук, позволившую выйти за рамки своих компетенций.

Да, я запустил два процесса параллельно. Реформа Лориса в урезанном виде получила одобрение Совета и Кабинета министров, и «широкая общественность» бурно приветствовала это начинание. И столь же бурно негодовала из-за игнатьевского совещания, из-за пренебрежения, как она считала, принципом выборности. «Снова правительство назначает своей властью. Этот совет всего лишь филиал департамента МВД, а не представительный орган».

Лайтесь, лайтесь, а караван идет! Я питал серьезные опасения, что подготовительные комиссии смогут преодолеть сословную ограниченность и предложить действительно радикальные решения крестьянского вопроса.

Кто правит в бал в земствах? Дворяне, землевладельцы. Согласятся ли они, чтобы их пощипали? Очень сомневаюсь. А мне нужно, просто необходимо срочно вытащить русского мужика из той ямы, в которую его загнала половинчатая реформа 1861 года. Так что ждем, что предложит первое совещание сведущих людей, в который вошли хоть и предводители дворянства и председатели земских управ, но люди передовых взглядов. Всего 14 человек, и среди них назначенный моим распоряжением смоленский прогрессор-деревенщик Энгельгардт. На него возлагал большие надежды. А совещанию сведущих в качестве затравки поручил сложнейший вопрос — обязательный выкуп земли крестьянами. Пора кончать с пережитками феодализма.

В 1861 году мужику были предложены две схемы. Или государство выкупит для тебя землю у помещика, а ты потом эти деньги вернешь, или продолжай работать на помещика как временнообязанный. Второй вариант выбрало каждое седьмое хозяйство. Если не вывести их из этого полукрепостного состояния, не сможем двигаться дальше. Затыка заключалась в том, что помещики хотели получить полную сумму выкупа, а про то, что крестьяне на них двадцать лет горбатились, предпочитали не вспоминать.

Иными словами, предстояли бесконечные споры до морковкиного заговенья в отношении размера откупных, если доверить этот вопрос подготовительным комиссиям. Мне было куда проще получить готовое решение от совещания сведущих. И потом протолкнуть его через Госсовет. А если упрется — веду своим указом. Быстро и без колебаний.

— С каким дисконтом предлагаете платить откупные владельцам земли, Николай Петрович? — сразу спросил министра Игнатьева, когда он прибыл ко мне с отчетом о работе совещания.

За окном с синими шторами светило первомайское солнышко, из Александрийского парка веяло пробуждающейся природой, а в голову лезли мысли о шашлыке. Но я гнал их безжалостно. Сцепив зубы.

— Казна выплатит помещикам восемьдесят процентов выкупных платежей.

— Смело, — Игнатьев не мог не уловить в моем восклицании легкой издевки.

Он вздохнул.

— Даже это назовут покушением на священный принцип частной собственности.

— Напомни мне свои слова, с которыми ты от моего имени обратился к обществу, когда объявил о созыве совещания.

— Верховная Власть измерила громадность зла, от которого страдает наше Отечество, и решила приступить к искоренению его.

— А что есть зло? Вот как ты это понимаешь? Надеюсь, ты же не про крамолу, покушающуюся на основы власти?

— И про нее в том числе, — задумчиво ответил Игнатьев. — Но в первую голову — ужасающее положение мужика.

— В этом ты прав. Мы все зависим от мужика. Львиная доля доходов государства падает на его плечи. Как говорил царь Петр, воруйте не с убытка, а с прибылей. Развивая эту мысль, дополню: налоговое бремя или те же выкупные платежи не должны загонять крестьянина в долговую яму. Какой из этого следует вывод?

— Нужно снижать размер откупных.

— Молодец! Этим и займетесь на новом совещании. А решения первого я утверждаю. Надеюсь, «сведущие люди» и дальше продолжат работу с такой самоотдачей. Только больше народу привлекай к участию в совещании.

Передо мной стоял письменный набор в виде паровоза. Я взял самописку, окунул ее в чернильницу и с замиранием сердца поставил резолюцию на журнале совещания.

Волнение было вызвано страхом наделать клякс. Как не вытирал перо тряпочкой, а все равно постоянно приходилось пользоваться papier-buvard, то есть промокашкой. Что-то не так было с самопиской.

Справившись с резолюцией, встал, принялся расхаживать по Синему кабинету, рассуждая вслух.

— Сядь! — Игнатьев порывался вскочить вслед за мной, потому и остановил. — Помнишь, как пальцы в моем кабинете загибал? Какие проблемы обозначил?

— Конечно, помню. Повторить?

— Нет нужды. Скажу, что упустил, — Игнатьев заметно напрягся. — Расслабься, генерал. Не ругать тебя собрался, а подсказать.

Я развернулся и приблизился к Николаю Петровичу. Навис над ним, заставив смотреть снизу вверх.

— Какие бы меры мы не придумали, все упрется в одно. В рост сельского населения. В быстрый рост, стремительный.

— Плодится народец, — широко улыбнулся Игнатьев, словно и сам в этом процессе принимал активное участие.

— Вот! — поднял я палец. — С каждым новым поколением малоземелье будет только усугубляться. Уже сейчас бич деревни — это разделы крестьянских хозяйств. Представь, что будет лет этак через двадцать.

— Предлагаете административно запретить разделы? Неделимость земельных участков? Как в Древней Греции? — проявил эрудицию министр.

— Не помешает обсудить и законодательно закрепить. Боюсь только, что одного сохранения в нынешнем виде крестьянских хозяйств будет мало. Куда деть избыток сельского населения?

— Я, как министр государственных имуществ, ответственно заявляю: казенных земель у нас много, а используются они дурно. Миллионы отличных десятин ждут своего хозяина. Меж тем, русский мужик привык к освоению новых земель, вся наша история — это внутренняя колонизация.

Сам того не ведая, Игнатьев только что почти дословно процитировал Ключевского, который напишет в будущем: «История России есть история страны, которая колонизируется».

Головастый этот Игнатьев, одно только плохо — необузданная, какая-то ненасытная потребность во лжи. Так о нем говорят. Но мне он пока не врет. Побаивается. Ему бы еще поменьше улыбаться. Не нравится мне его натянутая улыбочка.

— Переселение, — подсказал я. — Массовое переселение крестьян туда, где есть все условия для пахоты. В Степной край, в Южную Сибирь, особенно на Алтай. Была бы у нас железная дорога до Тихого океана, замахнулся бы и на Дальний Восток.

— Нам бы европейские дороги в порядок привести, — хмыкнул Игнатьев. — Что ни год, то крушение.

— Ждать, пока дорога появится, нельзя. Упустим время. Ты, как управляющий самой большой земельной собственностью в стране, должен выступить с инициативой. Я бы целое министерство создал, чтобы оно только и занималось переселением.

— Многие будут против, — нахмурился Игнатьев. — Боятся наши чиновники утраты контроля над деревней. А помещики — дармовой наемной силы.

Вот тут министр в самую точку попал. Память Александра III мне подсказывала, что советские учебники врали, утверждая, будто его правительство занималось лишь сохранением власти помещиков. Черта с два! Оно приложило массу усилий, чтобы снизить накал проблемы. Переселение было в планах, было, открыли ему дорогу, хоть было и непросто! И снижение выкупных платежей. И помощь в приобретении земли крестьянами и аренде казенных. И кредит через учрежденный Крестьянский банк. И создание продовольственных запасов на случай неурожая. Все было. Но — половинчатое. И вашим, и нашим. Отсроченная катастрофа.

— Николай Петрович, ты в курсе, что в МВД всерьез обсуждают меры к устранению хозяйственного расстройства крестьян?

Игнатьев стер улыбку с лица. Ответил с некоей злостью:

— Граф Лорис-Меликов торопится оседлать этого коня, чтобы не остаться в стороне. Хочет созвать особое совещание заинтересованных ведомств…

Я об этом знал, но видел все несколько иначе. Министр внутренних дел всерьез опасался, что я поменяю его диктатуру сердца на диктатуру фальшивых улыбок Игнатьева. Так мне и сказал, когда последний раз встречались. Заглядывал мне в глаза и все допытывался, не является ли совещание сведущих людей выражением моего недоверия к нему. Я отмалчивался. Меня устраивало такое дублирование функций, оно подстегивало чиновников действовать энергичнее.

— … Ежели в недрах МВД пошла такая работа, чем тогда займутся подготовительные комиссии? — гнул свою линию Игнатьев. — Михаил Тариэлович увлечен одной лишь формой, не думая о содержании.

— Формой, говоришь? — нахмурился я. — Есть, что предложить взамен?

— Земский собор! Как в старину. Чтобы подтвердить неразрывность связи монархии и народа. Покажем всему миру, что Россия идет своим, самобытным путем, не подражая Западу. Дадим народный отпор нигилистам…

Я засмеялся.

— Остановись! Рано об этом говорить. И ты пока не министр внутренних дел, чтобы замахиваться на такие проекты.

Игнатьев слопал мое «пока» и радостно оскалился. Пусть себе фантазирует.

Правда, в его идее Земского собора есть здоровое зерно. Мне невольно на ум пришла аналогия со съездами КПСС. С их квотами, дававшими широкое представительство разных групп, соборностью (коллективным обсуждением), агрессивно-послушным большинством и единодушным одобрением решений партии и правительства. Мощнейший инструмент для поддержания стабильности страны. А Земские соборы XVII века, устроенные примерно по тому же принципу? Ведь они вытащили страну из глубочайшего кризиса.

А у нас сейчас разве не кризис? Историки называли ситуацию в Российской империи во второй половине 1870-х годов революционной и приходили к выводу, что она завершилась со смертью Александра II. Мол, гибель царя заставила правящую верхушку очнуться, сплотиться и вернуть почти утраченный контроль над страной.

Такого подарка России, как дать себя убить, я не сделал. Жив курилка!

Однако ж, не принеся себя в сакральную жертву, я не вскрыл гнойник до конца. Вот такой пердюмонокль. Мы, конечно, зачистим поляну от сорняков — верую в таланты Судейкина и Плеве, которому, как обещал, уже отдал Департамент полиции. Но физическое устранение народовольцев не гарантирует, что не народится новое поколение желябовых.

Взять хотя бы студенчество, из чьих рядов массово плодятся «революционеры». Все потому, что наша молодежь не может найти себе достойного места в жизни.

Дикая ситуация, если подумать. В стране жуткий дефицит грамотных кадров, инженеров не хватает на производстве, а студиозы мечтают стать мучениками вместо того, чтобы приносить пользу Отчизне.

Почему⁈

Возможно, все от того, что в последние два десятилетия наше бедное дворянство, лишившись источников пропитания в поместьях, массово поперло в город. И пользуясь связями, расхватало теплые местечки. А талантливым разночинцам просто некуда податься. Нет у них шансов против «Митрофанов» и «господ ташкентцев» — акул переходного этапа. Хапуги и хамы, неизменные персонажи уголовной хроники, их хлестко описал Салтыков-Щедрин. Четко уловил социальные подвижки, которые несет с собой капитализм.

Из этого следует очевидный вывод: свержение самодержавия создаст социальные лифты, которые обеспечат бывшему студенту теплую казенную квартиру, кухарку и собственный выезд. Гаси царя, вокзал отходит!

Если собрать «съезд КПСС», то бишь Земский собор, у юношества появится надежда, что его голос будет услышан. Даже не голос, а хотя бы намек, что его чаяния будут учтены в ущерб «Митрофанам».

Тема! Пар стравить нужно кровь из носа!

Про крестьян и говорить нечего. Если позвать на такой собор тысячу-две депутатов, избранных напрямую от сельских обществ, без участия земств, где одни помещики, то получу то самое агрессивно-послушное большинство. Только нужно, чтобы оно было уверено, что царь за него, что радею, ночей не сплю и кусок в рот не лезет из-за того, что сердце страдает за мужика.

А оно действительно страдает. Так что все без обмана.

— Игнатьев, сам придумал или кто подсказал насчет собора?

— Сам, государь!

Вот и соврамши! Врет, как дышит! Это, если мне память не изменяет, идея московских славянофилов.

— Подготовь мне проект, — ответил, мило улыбнувшись.

Игнатьев ушел донельзя довольный собой.

Напрасно!

Я тебе припомню! Еще узнаешь, что за улыбкой царя скрываются железные зубы.

Немного возбужденный, подошел к окну.

Пасторальная картина, которую портила надвигающаяся туча. На большой зеленой лужайке перед Фермерским дворцом играли мои маленькие дети.

Невольно поймал себя на мысли, что прикипел к ним сердцем. Злость на Катю засела в душе иглой, но Гога, Оля и Катя, они настолько очаровательны, настолько скрашивают мои напряженные дни… Они всегда рядом, их смех, непосредственность — отдушина.

Правильно мне как-то сказал в прошлой жизни один знакомый: «дети всегда садятся, ножки свесив, на шею старым родителям, а те только радуются. Всему, даже маленьким бедкам. Но лишь до того момента, пока детки не вырастут. Пока маленькие бедки не превратятся в большие. Созданные тем самым 'на шее».

Закапал дождь, и дети побежали во Дворец. Наверное, пойдут кататься на деревянной горке.

Здесь есть такая. Ее соорудили из полированного дерева по моему приказу.

Думал поразить, а оказалось, что в царскосельском подобная развлекуха для детей давно существует. Ни одно поколение Романовых скатилось с нее на войлочных ковриках. Даже я, то есть настоящий Александр, как-то раз проехал, держа на руках маленького Ники.

Дождь усилился. Вдали загрохотало. Белая вспышка в свинцовой вышине. Молния скользнула с небес в замершее кружево зеленых листьев берез. Первая майская гроза.

Я невольно посочувствовал парням-сводногвардейцам. Они цепью замаскированных постов окружали дворец и теперь вынуждены лежать под проливным дождем, не имея возможности где-то укрыться.

— Ваше величество, Гирс! Ожидает, — сообщил мне флигель-адъютант.

— Проси!

ВРИО министра иностранных дел тенью скользнул в кабинет. Осторожно.

Вот за эту осторожность, а также за взвешенность, гибкость и преданность службе его и ценил Александр III. Гирс не творил внешнюю политику, он ее претворял. Хотя в минуту роковую мог и настоять на своем. Я решил, что от добра добра не ищут, и решил следовать тем же курсом. Только пришлось Горчакову прозрачно намекнуть, что его время вышло.

— Николай Карлович! Горчаков прислал мне прошение об отставке. Наш железный канцлер оказался не таким уж железным. Не выдержала душа поэта… Хочу видеть тебя во главе Министерства иностранных дел.

Гирс, вопреки своей взвешенной манере, вспыхнул как мальчишка.

— Почту за честь, Государь. Мне крайне лестно, но не вызовет ли пересудов моя немецкая фамилия? И мое желание тесной дружбы с Германией? Уже сейчас звучат намеки, что у нас не русское Министерство иностранных дел, а «Министерство иностранных дел в России»…

— Не бери в голову, — отмахнулся я. — Вот тебе мое первое задание. Мне не нравится реакция европейской прессы на последние события в Петербурге.

Гирс склонил голову.

— Увы, ваше величество, но бульварные газетенки во Франции и даже серьезные издания по другую сторону Ла Манша позволяют себе чересчур многое. Но что же с этим поделать?

— Что поделать? — нахмурился я. — Реагировать. Жестко. И ясно дать понять, что не нужно нас учить.

Мой взгляд скользнул по кабинету, задержался на католическом распятье из слоновьей кости, украшавшем одну из стен.

— Знаешь, что это такое? — указал Гирсу на предмет интерьера.

— Конечно. Его подарила вам императрица Евгения, супруга Наполеона III, в память о счастливом спасении императора во время покушения в Париже перед парижской Гранд-опера. 58-й год, если мне не изменяет память.

— Именно так. Европе не привыкать к взрывам в столицах — Франция научила. Тогда итальянские анархисты покрошили кучу народа. Однако Наполеон III уцелел. Гильотина организаторам. Европа безмолвствовала. Теперь бомбы рвутся в Петербурге, и, похоже, под рукоплескания Запада. Церемониться с подобным отношением я не желаю.

— Но что же мы можем сделать? Свобода прессы…

— Подготовь циркуляр для рассылки европейским партнерам. Любое публичное поощрение русских террористов привет к санкционным мерам. Например, отразятся в таможенных правилах, которые ныне готовит министерство финансов.

Гирс захлопал глазами. Слово «санкция» явно расширило его дипломатический лексикон.

— Вот что еще можно сделать! — продолжал я его добивать. — Объявление дайте в иностранных газетах. О награде за наших бегунков. Тех, кто в Швейцарии, Париже и Лондоне хорошо себя чувствуют. Пусть в щелки теперь прячутся и дрожат как мышки. А там чем черт не шутит: в эмиграции нищебродов хватает, может, кто и клюнет. Возьмет и притащит нам какого-нибудь Бакунина.

Новоназначенный министр сильно раскашляться, будто муху проглотил.

— Водички попей. Не переживай так.

— Вы пошутили? — с надеждой уточнил Гирс.

— Какие шутки! Список имен и суммы я тебе попозже пришлю.

Николай Карлович, нахохлившийся как воробушек, протянул мне письмо.

— Господин фон Плеве просил вам передать, узнав, что еду в Петергоф.

Я распечатал послание. Быстро пробежал глазами текст.

Кровь бросилась в лицо.

— Извини, Николай Карлович, я тебя покину. Нужно кое-что уладить.

Еле дождался, пока Гирс откланяется.

И сразу же направился в «зал с горкой». Мне нужна была Катя. Нам предстоял очень тяжелый семейный разговор.

В обитом красной материей помещении (меня эта навязчивая любовь к пурпурной, багряной, малиновой отделки залов изрядно напрягала) веселились дети в присутствии Кати и девицы Шебеко. Последней от меня достался ненавидящий взгляд, немало ее смутивший.

Не утруждая себя подбором слов, выдал Кате накипевшее, ведь от Плеве пришло сообщение об успехах господина Путилина. В Петербурге во время расследования дела о коршуне наш гений сыска нашел стопроцентные доказательства связи Вавы с неким лицом, связанным с компанией «Грегер, Горовиц, Коган и Ко». Этот тип был арестован и дал признательные показания. Все рассказал: и как коршуна дрессировали, и как Шебеко подкинула приманку. Его начальник, одессит Горовиц, был пойман на границе, когда пытался сбежать.

— Чтобы духу ее здесь не было! — кипел я.

Дуся принялась оправдываться, защищать свою конфидентку.

Сделала только хуже. Ее мольбы разбились о лед моего гнева.

Эмоции нарастали.

Мы говорили по-французски. А этот язык особенно хорош тем, что можно легко выдать гадости, а прозвучит галантно.

На все мои вопросы, зачем ей было нужно так дурить, слышал только одно: подумай о детях!

В конце концов, я не выдержал и выдал:

— Ваши с Вавой дружки спонсировали террористов! Неужели ты живешь по принципу «деньги не пахнут»?

— Ну что ты от меня хочешь? Я слабая женщина и в ваших мужских делах ничего не понимаю!

— Хорошо, спрошу по-другому. Ты хочешь быть вдовой или замужней дамой высокого, хоть и не царского положения?

— Ты отказываешься от обещания сделать меня императрицей? — ахнула княгиня Юрьевская.

— Отказываюсь! — бахнул в ответ. — Я уезжаю в Москву чествовать генерала Скобелева, а ты останешься здесь. Подумаешь о своем поведении. И если не сделаешь правильных выводов, останешься тут навсегда.

Я развернулся и пошел собираться в поездку.

Давно пора было расставить точки над «i».

Юрьевская — царица? Ну, право слово, это же смешно.

Мне тут один кризис нужно вытягивать, а она хочет его дополнить другим, династическим. Не дождется!

Глава 16

Красная площадь выглядела неузнаваемо.

В её облике ещё чувствовался дух прошлого, и даже хуже — не вызывала она у меня в нынешнем виде привычного ощущения волнения и гордости.

ГУМа не было, памятник Минину и Пожарскому стоял совсем в другом месте. Перед Верхними торговыми рядами торчали деревянные лабазы и временные павильоны. Неровную булыжную мостовую, местами сильно поврежденную, покрывал слой пыли. И даже башни Кремля, кроме Спасской, были незнакомого, более светлого оттенка.

Хорошо хоть Исторический музей оказался на месте. Недостроенный. Возводили его долго, с 1875 года, деньги на строительство собирали, как поведали мне сыновья, «с легкомыслием замечательным». Последние два года работы вообще не велись из-за недостатка финансирования. Я повелел выделить нужную сумму, причем взять ее из тех средств, которые прежде выделил княгине Юрьевской.

С нее не убудет, в закромах неизвестно сколько осело откатов. Она на этот счет молчала как партизан. Можно было, конечно, тряхнуть Шебеко, но всему свое время.

Чтобы потрафить старшему сыну, повелел назвать будущий музей в честь «августейшего имени государя наследника цесаревича великого князя Александра Александровича». У нас наметился очевидный прогресс в отношениях, особенно после того, как распространилась новость о моей немилости к дусе.

Их даже не омрачила отставка Победоносцева. Попался, голубчик! А вот нечего создавать тайные организации, да еще офицеров в нее втягивать. Приличный скандал вышел. Так что можно считать, что крылья совиные я обломал, когда они еще не расправились. Саша побухтел для порядка, но смирился. Закон он чтил, сам же Константин Петрович ему внушил мысль об их святости, когда учил правоведению. И сам же его нарушил. Размен — отставка Победоносцева взамен отмены венчания на царство княгини Юрьевской — наследника более чем удовлетворил.

Не только Красная площадь, но и майская златоглавая в целом мне не глянулась. Сонная, какая-то замшелая, совсем не похожая на ту Москву, к которой привык. Я еще не имел случая посмотреть европейские столицы, но полагал, что сравнение окажется не в пользу сердца России. То, что увидел в первопрестольной, полностью соответствовало выражению «древняя столица». Пришлось даже остановиться в Петровском дворце — Кремль для проживания не годился от слова вообще.

Как бы то ни было, решил немного похулиганить — провести Скобелевский триумф на Красной площади. Такого Москва еще не видела и еще не скоро увидит. Вернее, я так думал. Пока замечательный ученый и главный радетель ГИМа Иван Егорович Забелин не закатал мне губу.

— Не первым вы, государь, задумали парад в этом месте. Еще 8 мая 1654 года, во время русско-польской войны, Государев полк под командованием Алексея Михайловича прошёл торжественной процессией из Кремля. А позже, 12 декабря 1702 года, царь Пётр I отпраздновал взятие крепости Орешек, лично проехав по устланной красным сукном Мясницкой улице — она тогда тянулась к Красной площади — в золочёной карете. За каретой несли трофейные шведские знамена.

— Но триумфа же не было?

— Чего не было, того не было, — дипломатично признал историк.

Как не было и пародии на Мавзолей — я приказал сколотить украшенный цветочными венками и русскими знаменами высокий павильон точно не месте усыпальницы Ленина. Без всякой задней мысли — просто точка напрашивалась сама собой. Самая середина площади. Никто особо не удивился, к временным ложам-павильонам тут привыкли. Ступенчатая форма вызвала немного вопросов, но все быстро затихло. Хочет царь такую ложу, почему бы и не да?

День выдался жарким. Расфуфыренные генералы и свитские не успевали оттирать лбы от испарины. Сам прел, наряженный в парадный мундир преображенца. Как ни крути, а Преображенский есть первый полк русской гвардии, и выбери я иной, меня бы не поняли.

Вокруг «мавзолея» стояла цепь моих сводногвардейцев. Без них теперь никуда, даже не взирая на то, что Судейкин практически за неделю полностью разгромил с помощью Дегаева всю московскую организацию народовольцев. Многие из них пропали без вести, а оставшиеся томились в только что открывшейся Московской военной тюрьме в Лефортово, рядом с Анненгофской рощей. Обновили, так сказать.

Ширинкина это не успокоило. Он сохранял бдительность и даже предложил развернуть сводно-гвардейскую роту в батальон. От желающих в ней служить отбоя не было.

— Начинается! — послышался его шепот.

Загремели барабаны, запели трубы.

Все головы повернулись влево, к временной резной Триумфальной арке, стоявшей перед кирпичным великолепием Исторического музея работы обрусевшего англичанина Владимира Шервуда и русского инженера Анатолия Семёнова. На резных панелях из липы позолотой изображены пески и червонного золота крепость Геок-Тепе. Сам проход украшен цветами.

Из него показался генерал Скобелев — не на колеснице, а на белоснежном красавце-аргамаке. За ним стройными рядами шествовал сводный батальон георгиевских кавалеров с дочерна прокопчеными среднеазиатским солнцем лицами — солдаты и офицеры из ахалтекинской экспедиции, получившие награду за мужество и стойкость.

Огромная толпа, стоявшая напротив правительственной трибуны, взорвалась приветственными криками. Точь-в-точь как на советских демонстрациях. Не хватало лишь транспарантов, флажков и палок с портретами. Их заменяли дамские зонтики, заколыхавшиеся над головами. Впрочем, возможно портреты и есть. Лубки с изображением прославленного генерала на короткое время стали самым ходовым товаром не в одной Москве, но и по всей стране. Как мне говорили, их можно было встретить даже в занюханной избе в каком-нибудь Мухосранске, куда только зимой и доберешься.

В отличие от народного ликования, на трибуну словно тучка набежала, лица стоявших рядом генералов радостными никак не назовешь. Никто из них Скобелева не жаловал, даже Милютин. Отдавая должное энергии и талантам Михаила Дмитриевича, военный министр тем не менее был настроен несколько скептически. А про остальных и говорить нечего — завидовали черной завистью Белому генералу. Герой Плевны и Шипки, покоритель туркмен, он стал самым молодым полным генералом в русской военной истории. Всего 38 лет! Суворова обскакал! Не будь меня рядом, плевались бы ядом: «позер, везунчик, победитель пестрохалатников».

Вслед за марширующими войсками потянулись коляски с текинскими старейшинами. Их везли как трофей, но на самом деле они не военнопленные — приехали изъявлять мне покорность.

А за ними появились настоящие трофеи — тележки с туркменскими коврами.

Тут кто-то не выдержал и зло пробросил:

— Три дня Геок-тепе грабили. Позор на весь мир!

— Зато азиатов напугали до усрачки, — добавил цесаревич, и все засмеялись, хотя не пойму, что тут усмотрели смешного.

Саша выразился хоть грубо, но точно. И в очередной раз продемонстрировал, что не особо любит Михаила Дмитриевича. Кажется, он ему завидовал со времен турецкой войны, на которой Рущукский отряд под командой наследника не показал выдающихся успехов.

Не поворачивая головы, я громко сказал:

— Позор был, когда первая ахалтекинская экспедиция потерпела поражение. А Скобелев спас честь русского оружия. На фоне поражений англичан в Афганистане и Капской колонии наша победа выглядит впечатляюще!

Никто мне возразить не посмел. Милютин одобрительно закивал. И добавил.

— Эти ковры, с ними настоящее сумасшествие творится. Все хотят. Кто-то озолотился. Говорят, что их в Париже скоро начнут продавать.

Генералы завистливо вздохнули, не скрывая своих чувств. Этот Скобелев! Все для него! И слава, и богатство!

— Кто будет бурчать и строить недовольные мины, того в трактир Тестова не позову! — предупредил я, рассердившись.

О, банкет у Тестова — это что-то с чем-то. Полный разрыв шаблона. Легче представить царя в Ля Тур Д’Аржан в Париже, обедающим с дядюшкой Вилли, германским императором Вильгельмом I, чем в трактире, пусть и знаменитым на всю Россию.

А что я? Ну, грешен. Была мысль о банкете в Кремле, но потом вспомнил… Ну как не посетить ресторанное заведение, воспетое самим дядей Гиляем⁈ Хоть Владимир Алексеевич Гиляровский еще не сделал себе имя в русской журналистике, но я-то его читал. И слюну ронял от описаний блюд, которые подавал Тестов. В смысле подает. Сейчас.

После того как Скобелев подъехал к трибуне и отрапортовал, вручил ему орден Святого Георгия 2-й степени, затылком чуя ненавидящие взгляды устремленные на победителя Ахал-текинского оазиса. Потом наградил остальных участников его отряда, и церемония была завершена.

Дав публике немного времени разойтись, большой группой двинулись в открытых колясках к белому двухэтажному дому купца Патрикеева на углу Воскресенской и Театральной площадей (туда, где в будущем появится вторая очередь гостиницы Москва). Ехать вроде всего ничего, но мне чуть душу не вытрясли на булыжной мостовой.

За эту пытку был вознагражден обильным застольем в трактире.

На первом этаже стояло больше ста столов, и еще хватило места для оркестриона — огромного сооружения для механического воспроизведения музыки. Здесь разместились обер- и штаб-офицеры из скобелевского отряда, придворные и московские чиновники высокого ранга. Мы же в тесной генеральской компании отправились на второй этаж. Он был оформлен в стиле терема, что создавало самобытную русскую атмосферу, как и положено трактиру.

Я с сыновьями, Милютиным и Скобелевым уселись за отдельный стол.

И началось…

Половые (не официанты!) в белых рубахах, перехваченных тонким малиновым поясом, таскали и таскали одно блюдо за другим.

Только русская кухня! Никаких соусов и разных там бланманже! Белорыбица и икра разная в серебряных жбанах, зернистая и ачуевская, паюсная. Янтарный балык кучугурский и лососина питерская. Буженина, белая как снег телятина и тончайшие ломтики провесного окорока. Под английскую горькую, ледяную смирновку или фирменную рябиновую от Шустова, рецепт которой — великая тайна, жареные мозги и почки на черном хлебе и непременно черное масло из костного мозга. Расстегаи — крошечные или размером с большую тарелку, украшенные ломтиком осетрины и куском налимьей печенки…

Этому выдающемуся пирогу, нарезавшемуся тонкими ломтиками-секторами от центра к толстому румяному краю, аккомпанировал раковый суп, да столь виртуозно, что язык проглотишь. Можно было и побаловать себя и другой комбинацией — ботвиньей, затертой сухим балыком, или селянкой со стердлядкой на сковородке, заев это роскошеством смачным кусом байдаковского пирога — кулебяки с начинкой в двенадцать ярусов, куда запихнули все, что душа может только пожелать.

— Человек! — рыкнул половому дрожащий от нетерпения сын Алексей. — Тащи нам скорее поросенка по-расплюевски.

— Сей момент, Ваше Высочество!

— Папа, скажу тебе по секрету, — доверительно склонился ко мне Лешка. — Этого поросеночка с кашей мы с братьями всегда заказываем, когда оказываемся в Москве.

— Чем же он так приглянулся?

— Ооо! Амброзия, а не мясо. Поросят своих Тестов особым образом выкармливает. Держит их в люльках, чтобы хрюндель с жирка не сбрыкнул. А когда запекает, водочкой кожицу непременно смажет, чтоб хрустела.

Алексей мечтательно закатил глаза и втянул ноздрями дразнящие ароматы.

Тосты лились рекой, сталкивались со звоном искристые бокалы и запотевшие рюмки. Лица раскраснелись и приобрели то чудное выражение довольства, которое никакому французу с его искусством жить и не снилось. Помрет петух галльский от такого застолья, не дано ему подняться до наших высот чревоугодия!

Я поглядывал на Скобелева. И к своему удивлению, отметил, что прославленный Белый генерал в столь блестящем обществе тушевался, чувствуя себя неуютно, неуверенно, будто пытался стать незаметным. Даже знаменитые еще щекобарды как-то поникли. Ему и приятно было мое внимание, близость к сильным мира сего, и претили неискренние комплименты сотрапезников, и… Тень печали временами омрачила его лицо, и я знал, в чем причина. Он совсем недавно, меньше года назад, стал круглым сиротой. Сперва ушел отец, боевой генерал, а следом и мать, погибшая в Болгарии совершенно ужасным образом. Ее зарубил во время разбойного нападения бывший скобелевский ординарец. Дикая непонятная история.

— Сочувствую твоему горю, Михаил Дмитриевич.

— Благодарю, Государь, — Скобелев потянулся за шампанским.

— А ну бокал поставь! — рявкнул на него. — Тебе что врачи сказали? Здоровье ни к черту, а все туда же, за шипучкой. Ты мне эти штучки брось! Береги себя, ты нужен России.

— Так уж и нужен? — скривился генерал.

— Нужен, да еще как!

— Лубочный генерал, — грустно и тихо прозвучал ответ. — Я сколько раз криком кричал: нас ждет война с Германией! Меня кто услышал? Снова, говорят, лезем в десны целоваться с немцем да австрийцем.

Он намекал о ведущихся переговорах с Берлином о возобновлении Тройственного союза. Скобелев с момента Берлинского конгресса люто ненавидел Бисмарка и подозревал германскую нацию в подготовке к агрессии. До азиатской кампании ездил на маневры по приглашению прусского двора, вынес оттуда самые неприятные впечатления. И пресса немецкая своими антирусскими выпадами сподвигла его на глубокий скепсис в отношении любви и дружбы с Берлином.

— Мы в полшажочке от заключения нового договора союза трех императоров, — возразил сидевший рядом со мной Милютин. — Ты, ваше высокопревосходительство, в туркменских песках отстал от жизни. Нам дружба с Веной и Берлином нужна сейчас как воздух. Не только потому, что с внутренней крамолой еще не расправились. Но и потому, что Турция вот-вот развалится, и мы должны быть готовы.

— Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены, — почти дословно процитировал я Марк Твена. Меня не поняли, недоуменно переглянулись. Пришлось пояснить: — Шучу я. Намекаю, что вы оба сильно переоцениваете опасность текущего момента. Германия на нас в ближайшие десятилетия не нападет. Конечно, порох следует держать сухим и западную границу всемерно укреплять. Но пока Бисмарк у власти, Берлин связан в своем «дранг-нах-остен». Он глубоко убежден, что огромные русские пространства и выдающееся терпение русского солдата — это то, что способно переварить померанского гренадера без остатка.

— Но славяне! — взвился Скобелев. — Мы так и подарим цесарцам балканских братьев? Они же никогда не угомонятся.

— Турцию ждет в самом ближайшем будущем полный распад, и проблема Балкан может вызвать европейскую войну, — поддержал его Милютин, хоть и в другом ключе. — Я потому и хочу заранее договориться, чтобы Вена и Берлин поддержали мой проект Балканской конфедерации, которая возникнет на месте бывших европейских владений Османской империи.

Я отложил в сторону вилку и осуждающе посмотрел на военного министра.

— Я читал твой доклад, Дмитрий Алексеевич. И скажу без обиняков: ты исходишь из ложной посылки и готов на опасные уступки.

Милютин обиженно тряхнул бакенбардами.

— В чем же я так не прав?

— Ты, граф, не спеши обижаться. Лучше послушай. Балканы бурлят и еще не раз дадут нам прикурить. Сперва полыхнет в Боснии и Герцеговине, оккупированной австрийцами в соответствии с позорными решениями Берлинского конгресса. Следом придет черед Фракии, которая не оставила надежды воссоединиться с Болгарией. Иными словами, на Балканах будет жарко. Но до распада Османской империи еще очень далеко. Ее спасут те же австрийцы, завалив кредитами. Это первое.

Сделал паузу, чтобы оценить, как восприняты мои слова. Меня слушали внимательно, но с легким скепсисом в глазах.

— Теперь второе. Твой проект Балканской конфедерации. Ради него ты готов отдать Вене Салоники. Очень опасно! Запомни раз и навсегда: наша постоянная ошибка в том, что мы гонимся за журавлем в небе, жертвуя в пользу недругов синицей. В итоге, когда доходит до дела, остаемся с носом, а наши «партнеры» с прибылью. Так случилось с Боснией, которая досталась Вене просто так, за здорово живешь. Теперь ты хочешь наступить на те же грабли. Еще выдумал международный статус для Царьграда. Если подобное случится, Константинополь станет английским. Ты этого хочешь?

— Нет! — открестился Милютин. — Но как нам получить право прохода военных кораблей в и из Черного моря?

— Их еще нужно построить, и на эту тему мне предстоит разговор с нашим генерал-адмиралом. Нам же, политикам, разумнее определить, как обустроить Балканы — сделал короткую многозначительную паузу. — Вернемся к твоему проекту конфедерации из Румынии, Болгарии, Сербии, Черногории, Греции и прочих, чей статус еще не определен. Разве ты не знаешь, что Белград предательски лег под Вену? Что 78-м году в сербских церквях ни слова не прозвучало о России во время молебствия об обретении независимости? Союз балканских государств нам на руку, но только тогда, когда они устранят противоречия и перестанут оглядываться на Вену.

Милютин вскинулся, решив, что отчитываю его как мальчишку. Пришлось его одарить улыбкой, чтобы успокоить.

— Македония — камень преткновения. Боюсь, неразрешимый, — продолжил рассуждать вслух. — Я склоняюсь к мысли, что лучше сделать ее независимой, чем дать рассориться Болгарии, Греции и Сербии. Так и до войны между ними дело дойдет.

— Невозможно! — вскричал Скобелев, хватаясь за флигель-генеральский аксельбант. — Славяне не решаться идти брат на брата.

— Еще как возможно, Михаил Дмитриевич. Ты уж мне поверь. Вечно тебя заносит, куда не следует. То хочешь на Индию в поход. То призываешь к войне с Германией. Может, пора взяться за ум и заняться реальными делами?

Белый генерал немедленно набычился. Лицо покрыла нездоровая краснота.

Я похлопал его по руке.

— Не спеши дуться как мышь на крупу. Лучше меня послушай. Задание у меня для тебя.

Глава 17

Громкость застолья нарастала с каждой выпитой чашей.

Посыпались сальные анекдоты, троекратные лобзанья, заверения в дружбе и глубоком уважении — усыпанные наградами, увешанные золотым оружием за храбрость военачальники не дураки были выпить. Банкет набирал обороты.

— Вот как жили при Аскольде наши деды и отцы… — очень в тему гремел внизу оркестрион.

За таким гамом можно было и о серьезных вещах поговорить.

После моих слов Скобелев немедленно подобрался, но краснота никуда не делать.

— Ты, ваше превосходительство, — пожурил его я, — приказов моих не исполняешь. Сказано тебе было подлечиться в Пятигорске, а ты?

— Что — я? Протирал штаны на курорте, бездельем маялся, — оскорбился генерал.

— И сидел по ночам за работой, — с упреком добавил я. — Все знаю, мне докладывали. Так что слушай мой новый приказ. Лето проведешь в Бадене и приведешь здоровье в порядок. А после лежит тебе дорога в Болгарию.

Белый генерал застыл в немом удивлении, не зная, радоваться или горевать. Хороша страна Болгария, но сколько печальных воспоминаний связано с ней. И что ему поручат?

Я не стал его томить:

— Заменишь там генерала Эрнрота на посту военного министра. Ты уже многое сделал для строительства болгарской армии. Продолжишь. Если случится заварушка во Фракии и у сербов появится мысль напасть на болгар, одного твоего имени хватит, чтобы и думать не посмели о войне. Нам нужно их перетянуть на свою сторону. Добьемся крепкого славянского союза, и австрийцам останется только локти кусать. Не выйдет у них двигаться дальше на юг.

Я мог бы добавить, что цепь ошибок русской дипломатии в итоге толкнет Болгарию в стан наших врагов, но к таким откровениям мои визави не были готовы. София против нас? Такое сейчас не присниться даже в самом страшном сне.

Но ведь — будет! Мне хотелось сделать все, чтобы этого избежать. Не так уж сложно, если подумать. Придет время, и Балканский союз себя еще покажет незадолго до Первой мировой войны. Недолго, увы. А почему? Потому что именно сейчас закладываются мины, которые его взорвут. А если обезвредить пороховую бочку Европы, тут такие горизонты открываются. Белый генерал может справится. Его авторитет на Балканах — оружие, посильнее пушек.

— А Босния? — загорелся Скобелев, мгновенно оценив открывающиеся перед ним перспективы. Хотел послужить делу славянства — так служи. Не только как военный строитель, но и политик в сложнейшей точке мира. Это он понял сразу.

— С Боснией придется подождать, — вздохнул я. — Даже если там случится антиавстрийское восстание.

— Снова братьев немцам продаем, — буркнул Михаил Дмитриевич, уже мысленно приняв мое предложение.

— Будем действовать дипломатическими методами. Срок оккупации, к сожалению, не определен, но настанет момент, когда можно будет поставить вопрос ребром: назовите точный срок вывода своих войск. Еще и придавим, вплоть до военной демонстрации на границе. Что у нас с Киевским округом, с Драгомировым?

Скоблев недовольно поморщился.

— Что не так, Михаил Дмитриевич? Тебе его учебник тактики не по нутру?

— Учебник неплох, много дельных мыслей о нравственном воспитании в войсках. Мне не по сердцу его отношение к русскому солдату. «Святая скотинка» — это ж надо такое придумать! Ваша военная реформа, государь, превратила солдата в гражданина, уважение к личности — основа силы современной армии. Вот что не понимает Драгомиров. Как и характера будущей войны. Я много размышлял над этим и набросал некоторые заметки для внесения изменений в Уставы.

— А ты уверен, что правильно все понимаешь?

Небольшой обмен репликами показал, что мои генералы плохо представляют себе, что их ждет. Пришлось объяснить, что мы в шаге от момента, когда войны приобретут тотальный характер, что это будет война экономик, самой современной техники, что армии, залитые ливнем из снарядов и пуль, будут вынуждены зарыться в землю.

— Подумай, граф, куда деть Драгомирова, — закончил этим указанием свой рассказ потрясенным генералам. — Его завиральные идеи о необходимости экономии патронов и штыковом бое нахожу крайне вредными. Мне нужен на Киевском округе молодец вроде нашего Михаила Дмитриевича, — Скобелев расцвел радостной улыбкой. — Может, генерал Обручев?

Милютин дернулся. Весь этот разговор был ему очень неприятен. Сперва я разгромил в пух и прах его внешнеполитическую стратегию. Потом — принципы подготовки войск к будущей войне. А теперь покусился на самого ценного сотрудника, которого за глаза называли русским Мольтке.

— Ваше Величество! На генерале держится вся наша разведка. Есть очень серьезные успехи. Не уделите мне полчаса для приватной беседы? — попросил Милютин.

— Не дашь гурьевской каши попробовать? — притворно огорчился я. — Что ж с тобой делать, пойдем поищем местечко.

Долго искать не пришлось. В трактире Тестова имелись приватные кабинеты, и в одном мы уединились — в самом большом, «русской избе», где столы украшала старинная серебряная посуда и расшитые петухами утиральники. Его на время банкета использовали как буфетную, но половые моментально привели все в порядок.

Мы расселись.

Ждал, что Милютин сейчас заведет шарманку про недоверие, непонимание его стратегического планирования или про искажение духа новых реформ Игнатьевым, бросится на защиту Лориса.

Все оказалось не так. И проще, и сложнее.

Милютин расстегнул прихваченный толстый портфель и протянул мне небольшую папку с докладом и военно-статический сборник от Военно-ученого комитета Главного штаба, главного и единственного органа военной разведки. Сборник, отпечатанный типографским способом, назывался «Австро-Венгрия. Дополнения и изменения к отделу II. Вооруженные силы»

— Подробный план Двуединой империи на случай войны с Россией. Расстарался генерал-майор Фельдман, наш военный агент при венском дворе. Сумел добыть очень ценные сведения, — с гордостью отчитался военный министр.

Я с интересом пробежал глазами документ и чуть не присвистнул.

Экие молодцы, наши военные разведчики! Все вызнали. Вплоть до этапов развертывания главных сил, подхода подкреплений. Армии, бригады, дивизии, полки.

А как тебе такое, царь и самодержец!

Цесарцы явно много о себе мнили. Их стратегия опиралась на наступление, а не оборону. Главный удар на Варшаву, вспомогательный на Киев. Кавалерийские отряды для глубокого проникновения в наш тыл с целью разрушения железных дорог и развертывания армий. Надежды на польское восстание. Ничему австрияков история не научила.

— Что думаешь с этим делать? — спросил у министра, возвращая доклад.

— Проведем в ближайшее время стратегические игры при окружных штабах, наметив контрмеры по каждому пункту австрийского плана. О новых оборонительных укреплениях я вам уже докладывал.

— Ну как же знаменитого десерта от Тестова хочется отведать, — посетовал я, понимая, что в общий зал вернусь нескоро. Придется сейчас, раз пошла такая пьянка, изложить Милютину общие политические соображения.

Окликнул телохранителя, замершего у дверей:

— Подпоручик, не в службу, а в дружбу. Попроси, голубчик, чтоб нам гурьевской каши сюда принесли.

— Слушаюсь! Половой!

— Это вы хорошо придумали, государь. Я тоже эту кашу люблю, — признался Милютин.

— А знаешь, кто ее придумал?

— Как — кто? Граф Гурьев, Дмитрий Александрович. Она потому и называется гурьевской.

Я лукаво улыбнулся.

— Говядина «Шатобриан» названа в честь французского аристократа, но ты же не думаешь, что виконт Франсуа-Рене де Шатобриан-Монмирей лично колдовал у плиты? Вот и с кашей так вышло. Ее рецепт изобрел крепостной повар Захар Кузьмин, слуга отставного майора, которого Гурьев выкупил за большие деньги.

— Не знал, — неподдельно удивился Милютин.

— В общем, так, Дмитрий Алексеевич, по докладу разведки. Усиливай Киевский округ. Возможно, в скором времени нам понадобиться побряцать оружием у границ Галиции. Делай, что хочешь, но войска должны быть в таком идеальном порядке, чтобы австрияки штаны намочили.

— А как же Берлин? — удивился Милютин. — Австро-германский военно-оборонительный союз действует с 79-го года.

— Войны сейчас не будет. Достаточно поразить скоростью развертывания. Без нашего обычного бардака. А в общеполитическом смысле скажу так: Бисмарк спит и видит, как бы додавить Францию. Он для того и спешит возобновить союз трех императоров, надеясь нас подловить. Вот и посмотрим, что будет, когда возникнет кризис.

— Опасно, — скривился Милютин. — Нас еще ждет Средняя Азия. Англичане не дремлют.

— С Мервским оазисом нужно не тянуть. И быстренько прокладывать железную дорогу в сторону границы с Афганистаном. Чтобы оперативно, в случае нужды перебросить туда части Закаспийского округа.

— Этим уже занимаются, государь.

Милютин убрал документы в портфель. Замер.

— Позвольте спросить, Ваше Величество?

— Спрашивай.

— Скобелева в Болгарию отправляете… Это вы его часом не в ссылку?

— Не то, чтобы в ссылку. Белый генерал стал значимой фигурой. От безделья полезет в политику, не имея опыта и ясного понимания всей сложности обстановки. Или его туда втянут недобросовестные личности. Ему нужно живое дело, и Болгария это именно то, что его спасет. И Российской империи польза.

Милютин уважительно закивал.

Я не стал посвящать его в более тонкие материи. Жить Скобелеву осталось немного, здоровье у него ни к черту. Мое указание серьезно им заняться может отменить приговор. И дело, живое дело! Белый генерал — настоящий адреналиновый наркоман, ему опасность подавай или серьезнейший вызов.

Например, такой, как создание Балканского союза. Пройдет четыре года (с Михаилом Дмитриевичем, уверен, срок сократится), и Болгария объединится. Возникнет международный кризис. Белград, науськиваемый Веной, объявит Софии войну. Так было. Я хотел этого избежать, и есть большая вероятность успеха. Совсем иная конфигурация сложится, и братушки останутся братушками, а не нашими противниками в двух мировых войнах. Особенно если в Сербии снести князя Обреновича и привести к власти лояльных к нам Карагеоргиевичей.

«Не если, а когда», — поправил себя.

В дверь посунулся телохранитель.

— Ваше величество, кашу принесли.

— Пусть подают.

Бородатый официант, с трудом держа себя в руках, чтобы не ляпнуть лишнего, как все московские ярославцы, славящиеся развязностью, раскидал по столу тяжелые чугунные сковородочки.

Зарумяненные пенки и богатое фруктовое украшение выглядели настолько аппетитно и красочно, что я только похлопал себя по животу и вооружился ложкой.

— Наипервейший московский десерт, ум отъесть можно, — не менее удовлетворенно высказался Милютин.

Мы сняли пробу.

Одобрительно зацокали.

Пока ворочали ложками, врубаясь в слои гурьевской каши, как римский легион в толпу варваров, о делах не говорили.

— Ох, все! — отложил я в сторону ложку и с трудом сконцентрировался на важной беседе.

Милютин понял, что время чревоугодия закончилось. Пора и честь знать.

— Раз уж заговорили об общей военной стратегии Империи, хочу высказать пару мыслей насчет Дальнего Востока, — продолжил я разговор, который изначально не планировал, но так уж вышло. — История с Илийским краем показала, что мы там вообще не готовы к серьезным действиям. Вы хотели грозить Китаю, но сделали только хуже. Войск для захвата Маньчжурии нет. А эскадра вице-адмирала Лесовского? Это же курам на смех.

Милютин ожег меня укоризненным взглядом из-под набрякших век. Видит бог, он, уйдя в отставку, выглядел куда свежее сегодняшнего.

А вот зубы у него неплохие. Чем, интересно, чистит? У меня, увы, пародонтит, кровью по утрам в раковину плююсь, когда рот поласкаю. Напрасно Александр курил. Некроз десен заработал, а мне страдай.

— Это флотские, мы к ним отношения не имеем, — попытался отмазаться министр.

— А вот и неправда. Был бы на борту эскадры десантный корпус, могли бы серьезно угрожать даже Пекину.

История и вправду вышла мутная. Я перед отъездом в Москву встречался с моряками, обсудил планы и остался крайне недоволен. Вынес из разговора с адмиралами, что призраки Крымской войны все еще довлели над ними. Или стратегически разучились думать.

Когда переговоры с Китаем зашли в тупик и запахло войной, отправили на Дальний Восток большую эскадру, 26 кораблей — четыре больших корабля, четыре крейсера, корвет, девять клиперов, четыре канонерки, три шхуны и вооружённый транспорт. Полукругосветка, впечатляющий поход.

Ну и к чему все привело? Единственный плюс — доставили тяжелые пушки для укрепления обороны Владивостока. А что делать с Китаем, если труба позовет, так и не придумали.

— Ну как же мы зайдем на своих кораблях в реки, осадка не позволит? — оправдывались флотские в больших чинах. — Или прикажите нам за джонками гонятся? А блокада портов? В Европе крик поднимут, и придется ее тут же свернуть. Позору не оберемся.

А почему бы и не погоняться или не блокировать? Очень скоро французы именно так и поступят и получат Индокитай. Но нет, нашим морякам битвы подавай, потопленные корабли противника, победы, славу. Повторение Синопа, Чесмы. Два года проболтались в неласковых водах без видимого толку…

Эскадра Лесовского в связи с подписанием договора с Китаем собиралась возвращаться на Балтику. Но у меня на нее появились другие планы — куда более ответственные и… попахивающие чистой воды авантюрой. Я собирался наглядно продемонстрировать морякам, что флот — это не не только оборона наших рубежей, но и тонкий инструмент политики. Англичане им владели виртуозно, а мы так и не научились. По крайней мере, это мое личное мнение.

— Дмитрий Алексеевич, почему проворонили аннексию королевства Рюкю японцами?

Милютин досадливо на меня посмотрел, напряг память и еле-еле вспомнил, что в самый разгар Кульджинского кризиса случился незначительный, как посчитали в Петербурге, инцидент — правительство императора Муцухито объявило, что Окинава или точнее королевство Рюкю больше не является вассалом Пекина и станет частью японской метрополии.

— Это вопрос двусторонних японско-китайских отношений, — неуверенно объяснил Милютин.

— Правда? Двусторонних? Ты карту видел Восточно-китайского моря? Все равно не поймешь, так что объясню на пальцах.

Я ухватил большую пустую сковородку с остатками каши и поставил перед Милютиным, а рядом серебряную чашу.

— Вот Япония. А вот Окинава, которую европейцы называют Рюкю.

Поставил еще одну чашу, образуя как бы линию.

— Это Формоза.

Сдвинул вбок большую братину для вина или глинтвейна.

— А это уже континент, Ляодунский полуостров, часть корейских владений Китая, от которого не так и далеко до Пекина. Понимаешь, какой остров станет следующим объектом экспансии Японии?

— Формоза? — догадался Милютин.

— Именно! Рюкю нужен японцам как плацдарм для движения в сторону Китая. Я вижу твой скепсис, но поверь: японцы в ближайшие годы продемонстрируют потрясающие темпы модернизации. И скоро полезут на Китай. За добычей и чтоб доказать свой возросший статус.

— Великой державы? — не поверил Милютин.

— Именно. Они уже справились с феодальной раздробленностью и активно строят капиталистическое общество. Скоро даже конституцию и парламент у себя заведут.

Военный министр тяжело вздохнул. Друг Лориса, он и сам мечтал о таком.

— Ты погоди вздыхать, лучше оцени, что я придумал. Но сперва ответь: китайский посол еще не уехал?

— На чемоданах сидит.

— Отлично! Тогда вот что от тебя хочу. Пусть он увезет с собой наше предложение китайцам. В обмен на военно-морскую базу на Окинаве мы заставим японцев отказаться от аннексии королевства Рюкю. Хватит нам унижаться и просить у чужеземных государств разрешения на зимнюю стоянку. Незамерзающий порт, мечта наших моряков, сам упадет нам в руки. Кстати, местная окинавская знать нас поддержит. Им не по сердцу превращение королевства в обычную японскую префектуру.

— Но японцы же не согласятся! — схватился за бакенбарды потрясенный Милютин. — Скажут, что уже два года прошло.

— Подумаешь, — фыркнул я. — В истории дипломатии такое случалось сотни раз. Вспомни, когда Лондон очнулся, сообразив, что мы приобрели Кавказское побережье Черного моря. Через четыре года! Разве его это остановило? Когда нужен предлог, зачем подсчитывать месяцы? Пару месяцев блокады японских портов, и задерут лапки кверху. У них все планы модернизации полетят кувырком.

— Англичане! Они да американцы больше всех заинтересованы на бесперебойной торговле.

— Плевать на них. У нас же там эскадра, силы равны. Можно подумать, они поступают иначе. Ничего. Поскучают пару-тройку месяцев в наших портах, японцы им потом оплатят простой.

— Это война! — на Милютина было больно смотреть, так он распереживался, лицо покрылось испариной.

— Нет! Специальная военно-морская операция. Объявлять войну не будем.

— А англичане влезут? — я отмахнулся, им сейчас не до нас. — А еще китайцы будут тянуть резину в своем духе.

— Пусть тянут. Мне от их согласия-несогласия ни холодно, ни жарко.

— Но как же?..

— А вот так! Мы порт получим не от Пекина, а от Токио. Ему пока нечего нам противопоставить. Броненосный фрегат «Фусо», броненосные корветы «Конго» и «Хиэй»; устаревший винтовой корвет «Цукуба» и канонерская лодка «Хото». Уже не береговая охрана, но и не полноценная эскадра. Не решатся воевать, а стало быть будут договариваться.

— Ничего не понял! — честно признался Милютин.

Я довольно рассмеялся.

— Удивил — победил! Если никто сразу не поймет, тем лучше.

— Как может торговая блокада Японии привести к появлению у нас порта на Окинаве? Разве что…

— Ну? Догадался?

— Они сами предложат, чтобы сохранить за собой Рюкю.

— Именно! Порт в обмен на признание нами аннексии.

— Ловко! А дальше?

— А дальше, друг мой, вижу так. Японцы превратятся в наших союзников и будут согласовывать с нами свои планы против Китая. В итоге, вместе зайдем в Корею, когда придет время, — японцы первыми, а мы за ними. И перенесем порт на Ляодунский полуостров, соединив его железной дорогой по суше с нашими владениями. Окинаву оставим в качестве вспомогательной базы. Все довольны, все смеются. Кроме Пекина, конечно.

— Японцы наши союзники? В голове не укладывается, — продолжал сопротивляться Милютин. — Они же у Лондона с руки едят.

— А будут с нашей. Как ты думаешь, кого предпочтут самураи? Англичашек, нахватавших везде оплеух — в Майванде от афганцев, в Капской колонии от буров? Или нас, разгромивших Османскую империю? А когда покажем им, что с нами обязаны считаться… Как говорит наш Белый генерал, Азию нужно бить по воображению. Вот и ударим. Блокадой. А потом протянем руку дружбы.

— Смотрю, вы все глубоко продумали, ваше величество. На балканском направлении союз дружественных нам стран. В Средней Азии крепкий заслон на границе с Афганистаном. На Дальнем Востоке сложная конфигурация в виде обретения союзника в лице Японии.

— Все верно.

— Вы изменились, Ваше Величество, — вдруг огорошил меня Милютин. — Мне казалось, что в последнее время в вас поселилось желание устраниться от дел. А теперь вижу, что будто воспряли ото сна.

— О, еще как воспрял! Хочешь удивлю? Сказать, что задумал?

— Что же?

— Собираюсь вновь с Россией повенчаться.

Глава 18

Венчание с Россией — так пафосно называлась длительная поездка по стране 19-летнего цесаревича Александра Николаевича в 1837 году.

Восемь месяцев в дороге, примерно двадцать тысяч вёрст. Будущий царь посетил множество губерний от Сибири до Крыма, побывал в храмах, а заодно осмотрел фабрики, школы и больницы.

Моя программа была поскромнее и ограничивалась важными экономическими центрами. Хотелось своими глазами оценить состояние промышленности и торговли в европейской части России, поговорить с заводчиками, учеными, деятелями народного образования и медицины. Попробовать, так сказать, на зуб биение пульса страны. Заодно и личный рейтинг буду нарабатывать.

Чего тень на плетень наводить — мечталось на время вырваться из Петербурга. Отдохнуть от склок и интриг министров. Пусть поварятся без меня пару месяцев в своем котле. У Лориса дел невпроворот с его подготовительными комиссиями, у Игнатьева — с совещаниями сведущих людей. Предстоит борьба, вот и посмотрим, что из этого выйдет.

Поездке придавал и важное символическое значение. Как зримое доказательство, что террористам не удалось меня запугать, что их атака отбита. Что кризис преодолен, и страна вступает в период новых реформ по своему выбору, а не под давлением внутренней крамолы.

Ширинкин, конечно, был в ужасе, но тоже понимал, что царя нельзя запереть в четырех стенах, как в тюрьме, ему нужно показывать себя народу, активно воздействовать на монархические чувства. Сводно-гвардейская рота все больше набиралась опыта и действовала день ото дня все организованнее, нарабатывая нужные протоколы, и угроза нападения растаяла как дым. Ко мне теперь крайне сложно подобраться.

Полковник лишь стеной встал против южного направления. Неспокойно в Малороссии. Мы чудом предотвратили волну еврейских погромов. Пришлось крепкого фитиля вставить местной власти, чтобы не стеснялись оружие применять против погромщиков.

Считалось, что беспорядки на национальной почве стали реакцией на убийство царя 1-го марта. Но я-то жив, а погромщики все равно появились. Их, похоже, направляли недобитые народовольцы, преисполненные желания раскачать государственную лодку. И кое-кто из Петербурга мог быть замешан.

Меня не переставало удивлять это периодически возникающее единство левых радикалов и крайних консерваторов. Впрочем, последних неплохо приструнила отставка Победоносцева. И мои разъяснения в прессе с доказательством тезиса, что защита всех подданных империи есть свидетельство крепко стоящего на ногах самодержавия. Против такого довода возражений у скептиков-охранителей не нашлось.

Вовремя вмешался, не дал скатиться стране в беспредел.

Эти погромы 1881 года привели к эмиграции двух миллионов евреев, их эхо — это Бунд, самая радикальная революционная сила в Российской империи.

Теперь все будет иначе. Либеральную еврейскую политику Александра II не сменит антисемитизм Александра III. А значит не будет международных спекуляций на тему жестокого преследования евреев в Российской империи.

Так и объяснил цесаревичу, когда прощались на вокзале.

Он хотел отправится со мной, но решили не рисковать, не складывать все яйца в одну корзину. Зато я брал с собой внука, наследника наследника. Что-то не так было с воспитанием великого князя Николая Александровича. Уж я-то знаю.

Паровоз свистнул. Лязгнуло железо. Длинный императорский поезд, составленный из пятнадцати светло-зеленых вагонов, украшенных нарисованными гирляндами и цветами, плюс два обычных купейных с охраной из сводногвардейцев, двинулся на юг.

Тула, Орел, Курск, Харьков. Первая крайняя точка маршрута — Юзовка. Потом на колясках доберемся по степи до Волги и поднимемся на пароходе до Нижнего Новгорода. Посетим ежегодную ярмарку, пообщаемся с нашим купечеством.

Мой личный вагон № 3, не № 1. Он отделан изнутри малиновым стеганым штофом, белым атласом, шагреневой кожей, бронзой и дорогим деревом. Почти дворец на колесах. К моим услугам опочивальня, уборная, ванная комната, и гостиная-салон, где нашлось место парочке дежурных личников (остальные отдыхают в министерском вагоне № 6). У камердинера свое купе, так что без пригляда Степана не останусь. А вагон № 1 — это Красный салон, где можно устроить нечто вроде небольшого официального приема или посиделки с участниками путешествия.

Ники разместили в великокняжеском вагоне № 5 вместе с его главным воспитателем, генерал-майором Григорием Григорьевичем Даниловичем.

Я потребовал, чтобы днем внук все время был под рукой, а не только за обеденным столом в столовой-вагоне.

— Будешь сидеть со мной во время совещаний с чиновниками, — сообщил Николаю, отслеживая его реакцию.

Однако никакой реакции не последовало.

— Как скажешь, дед, — равнодушно отозвался юный великий князь, уселся в полукруглое кресло и уставился в окно.

Вот он, Ники, передо мной. Симпатичный пацан, без закидонов. Что с ним не так? Минни перестаралась с опекой? Или, наоборот, недолюбила? Умение чистить мужу картошку и жарить рыбу — нихрена не тот пример, благодаря которому рождаются настоящие хозяева земли Русской. Да и насколько помню, Ники сам ни разу эту картошку не чистил, так что мамин пример для подражания прошел мимо.

Или во всем виноват Данилович? Его лично выбрал Александр II вопреки мнению родителей. Чем так царю приглянулся? Бывший начальник 2-й Петербургской военной гимназии, то есть кадетского корпуса, человек внешне и внутренне сухой, безэмоциональный, он произвел на меня впечатление какой-то нравственной окоченелости.

Его в будущем упрекнут за то, что он привил Ники скрытность и замкнутость. Разве в этом проблема? Разве подобные качества как-то мешают верховному правителю? Дефицит навыков влияния и лидерства, отсутствие сильной воли, неготовность к роли жесткого политического вождя — вот в чем Никина уязвимая точка. Вот что явно упускает Данилович в своей педагогической активности.

Я ему прямо намекнул на сей прискорбный факт, а в ответ услышал:

— Вижу свою цель как педагога в подготовке юношей к жизни, строго умеренной и сопряженной с лишениями. Великого князя Николая Александровича приучаю относиться с полным уважением и живым сочувствием к высокому долгу и званию воина…

— Нельзя ставить знак равенства между долгом воина и долгом царя, — зло осек генерала, но он меня не понял.

Нет, каши с ним не сваришь. Нужно срочно подобрать иного главного воспитателя. Может, Ключевского? Пусть на исторических примерах покажет роль сильной личности в истории.

Под стук колес мысли перескочили с темы воспитания сверхчеловека на железные дороги империи, на их будущее.

Примеров в русской истории, как власть отжимает бизнес, не счесть. Это при Александре II с его судебной реформой отечественные Корейки расслабились, уверовали, что им все нипочем, что любой суд смогут купить. Пришло время их хорошенько подоить. Не всех, конечно, а тех, кто откровенно грабил страну. Первые посадки уже состоялись.

Вот надоест уже арестованному господину Варшавскому тюремную баланду хлебать (я категорически запретил таскать ему обеды из ресторана), и от него придут люди. Договариваться. И получат от Черевина предложение. Одно единственное. Не для торга. Или-или. И Оренбургская «чугунка» станет казенной за более чем вменяемые деньги.

Потом придет черед дороги, по который сейчас еду. Лазаря и Самуила Поляковых раскрутят так, что все вздрогнут. И снова появится Черевин с единственным предложением.

— Ники, хочешь секрет расскажу?

Внук заинтересованно уставился на меня.

— Мы по своей дороге едем сейчас. По государственной. Только пока этого никто не знает.

Ники безэмоционально пожал плечами и отвернулся к окну.

Что там интересного можно увидеть кроме ужасающей бедности? Не дома, а лачуги на два оконца, скота очень мало, а березняка на месте бывшей пашни много. Говорят, так и за Уралом, даже там, где земли очень богатые. Подати гнут мужика, не дают вздохнуть. И стимула для развития нет. Детей рожать не хотят, а когда рожают, плачут от тоски, боясь, что не прокормят. А в ближайшие годы станет еще хуже, страну ждет период неурожаев.

— На ближайшей остановке пригласите ко мне господина Бунге.

Интеллигентный, академичный Николай Христианович Бунге был товарищем министра финансов Александра Агеевича Абазы. Слово «товарищ», означавшее совсем иное, чем в мое время, звучало смешно применительно к этой парочке. Полная противоположность!

Абаза — бонвиван, живущий в свое удовольствие, но не забывающий о своем кармане, мастер финансовых игр и сомнительных операций. На него взглянешь, и хочется проверить, на месте ли бумажник, хотя внешне выглядит вполне благопристойно. Румын, одним словом (Александр Агеевич и род свой вел от молдавских бояр).

Бунге — работяга, мыслитель, человек с умом настоящего державника. Весь его облик — выразительные черты лица, проницательный взгляд, седые волосы волосок к волоску, — вызывал невольное доверие. Ему было поручено преподавание политэкономии старшим детям цесаревича, и под этим предлогом я вытянул его в поездку по стране. Но в планах было совсем иное.

— Быть тебе министром финансов!

Моя реплика потрясла действительного статского советника Бунге так, что у него поджилки затряслись, хоть он и уселся с моего разрешения в кресло, когда его привели.

— Соберись, Николай Христианович. Некогда мне воду в ступе толочь. Абаза потерял мое доверие.

Будущий министр ждал объяснений. Мог подумать, что всему виной проигрыш в карты Абазе графа Адлерберга. Или коренной поворот во внутренней политике. Однако услышал совсем иное.

— Александр Агеевич ратует за конституцию, чтобы легче мутить свои дела. Власти хочет добиться для дельцов из своей компашки. Вижу, что большинство его решений как министра направлены к личной выгоде. Он у нас кто? Один из богатейших латифундистов, экспортеров зерна. Почему наших золотопромышленников такими налогами обложили, что добыча золота ведется исключительно на богатейших месторождениях? Ну, ответь.

Бунге вздохнул и честно признался:

— Потому что экспортеры зерна, продавая свой товар за границу, получают премию в виде разницы между кредитным рублем и золотом, которым с ними расплачиваются в Европе. Дешевое отечественное золото им не нужно.

— А тарифы на железнодорожные перевозки? Кто от них выигрывает?

— Зерноторговцы и сахарозаводчики, — последовал откровенный ответ.

— Где поощрительные меры министерства финансов по развитию отечественной промышленности? Где протекционистский таможенный кодекс?

Бунге согласно закивал головой. К чести действительного статского советника, «тормозил» он недолго, все для себя решил быстро и задал самый важный вопрос:

— Какой от меня ждете политики, государь? Идти далее по пути увеличения расходов, покрываемых займами или непосильными для плательщиков налогами, значило бы… идти на самоубийство.

— Расходы будем разумно сокращать, например, на содержание Императорского двора. А как покрывать выпадающие доходы, ты придумаешь. Тяжелый период нам предстоит. Переход от подушной подати на нормальное налогообложение — это крайне непросто. Добавь к этому снижение выкупных платежей, расходы на переселение и выкуп в казну железных дорог.

— Ооо! Но как же⁈ Все одновременно? — запричитал Бунге.

— Слышал, Ники, что я только что говорил?

Внук повернул голову.

— Господин Бунге хороший учитель. Наверное, и в качестве министра покажет себя на высоте, — Ники был сама любезность.

Спрашивать дальше не имело смысла. Ему все эти доходы-расходы не интересны, как и любому пацану в пубертатном возрасте. И вообще с моей стороны крайне самонадеянно считать, что могу научить чему-нибудь толковому. Могу и хуже сделать. Смотрит в окошко, и ладно. Хоть страну свою увидит во всей ее неприглядной красе.

Вернулся к Бунге.

— Насчет «чугунки» не волнуйся. Расходы на выкуп окажутся невелики. Сколько в год тратим на покрытие убытков частных железнодорожных компаний?

— До пятидесяти миллионов. Я давно доказываю, что перевозки по стране могут приносить доход при правильной организации дела. А вместо этого теряем кучу денег.

— Скоро перестанем, — хищно усмехнулся я, снова вогнав Бунге в ступор. — Ты, главное, не мешай мне крестьянское хозяйство из руин поднимать.

Как это сделать? Америки я не открывал, брал за основу те меры, которые реально были осуществлены правительством Александра III. Лишь планировал их радикально углубить и расширить. Еще не зная, что меня ждет, какое сопротивление встречу. То, что оно будет, к бабке не ходи. Хватит ли ресурса победить?

— Я ваш, государь! — ответил мне старый финансист, когда растолковал ему план реформ в аграрном вопросе и он почувствовал ветер перемен.

Совсем иной прием ожидала меня, когда пошли остановки в крупных городах, где делали остановку.

На каждой меня встречали восторженные толпы всех чинов и званий, оркестры, цветы, слова приветствий, искренняя радость простого люда, доходящая до пугающей экзальтации. Духовно-таинственная связь между царем и народом во плоти.

Земские же деятели дружно делали ку, хвалились липовыми и действительными успехами и тонко намекали, что ждут подвижек с подготовительными комиссиями. Мол, как же без диалога между властью и обществом?

Эта самоуверенность меня уже бесила, с грехом пополам держал улыбку на лице. Реализация идеи Лориса шла мучительно, с постоянными торгами и компромиссами, если не сказать хуже. Что она пробуксовывала. На самом первом вопросе. Об обязательном выкупе. «Прогрессивная общественность» возмущалась, что государство отдаст им не 100, а 80 процентов. И не с места, уперлась рогом.

Больше века русское дворянство, высшее сословие разной степени родовитости, рождало время от времени людей просвещенных, понимающих опасность разрыва с главной опорой страны, с крестьянством. Но что толку? Просветители умирали, и их жены, при жизни заглядывающие в рот мужьям и глаголящие ' как ты умен, мой господин', не успев стать вдовами, говорили своим сыновьям и невесткам:

— Мужик наш враг. Запомни это на всю жизнь.

Так думали если не большинство, то очень многие помещики. Не ведая, что творят. Что их ждет в будущем из-за своей жадности.

— Нельзя подушную подать отменять, — утверждали самые отпетые. — Не будет круговой поруки, крестьяне разбегутся. Кто в город подастся, кто в Сибирь. А в деревне народится класс мироедов.

— Вот-вот, — соглашались крупные землевладельцы. — Начнете крестьянам ссуды давать или иные поблажки, и они нас за пояс заткнут.

— Переселение? Да мы же без батраков останемся!

Мальчики-девочки, а вы не слышали про капитализм? Именно этого и хочу увидеть в реформируемой деревне. Да, миллионы простых тружеников в силу различных обстоятельств окажутся в кабале у кулаков. Да, Россия придет в движение с сопутствующими социальными потрясениями. Но это куда лучше, чем видеть, как на исходе XIX столетия половина населения страны практически ничего не производит и не потребляет, довольствуясь сверхмалым прожиточным минимумом и ведя натуральное хозяйство.

Как же мне хотелось своим указом лишить всех этих господ привилегированного положения. А еще лучше отнять у них землю, с которой они толком не могут управиться. Так ведь нет, улыбаемся и машем, слушаем бредни про роль образованного сословия в управлении государством. Какой парламент, вы о чем? Для того, чтобы защитить свои экономические интересы?

Очень на то похоже. Боится наше дворянство, что правительство указом сверху, как с отменой крепостного права, двинет дальше освобождение крестьян. А то и вовсе прогрессивный подоходный налог введет. Вот и заголосили господа в пенсне о конституции, оторвавшись на минуту от поедания скобляночки по-скобелевски. Либералы, они такие либералы.

Вопрос в том, понял ли мой министр внутренних дел этот тонкий момент? Я склонялся к мысли, что не понял, слишком собой упоен. Вот и выйдет из его затеи с подготовительными комиссиями пшик, если не хуже.

Еще хорошо, что класс капиталистов только формируется, не требует допуска к бюджетным деньгам, к казенной собственности. Будь так, бурление в высших сферах оказалось бы куда сильнее.

Это с одной стороны. А с другой, слабость наших буржуа — это отражение отставания отечественной промышленности. Пока ехал на юг, насмотрелся. Нечем особо похвастать большим городам кроме полукустарного производства. Заводов считанные единицы, да и те на грани разорения. Импульс, созданный последней войной и казенными заказами, себя исчерпал. Россия на пороге кризиса. Бунге мне рассказал, что даже Москва, славящаяся своим текстильным производством, вот-вот начнет фабрики закрывать. Конкуренции не выдерживает с иностранным производителем.

Будущий Донецк показался глотком чистого воздуха. Жизнь здесь кипела. Домны дымили, рождая чугун, прокатные станы гнали рельсы, как неистовый конь, рудники — уголь, а поселок рос как на дрожжах, уже имея телеграф, школу, больницу, базары и — куда ж без них — трактиры с кабаками. Даже собственной «чугункой» обзавелись, я собственно и приехал на открытие станции.

Бородатый, похожий на шкипера англичанин Джон Юз ломал все шаблоны, ему до всего было дело, и получение прибыли, к моему удивлению, не стояло у него в главном приоритете. Он оказался приличным трепачом, молотил языком почем зря — зато по делу. Все расписывал, что и как возводилось на заводе, как лопухнулись с первой очередью, как запустили мартеновскую печь, качеством рельс которой утер нос своим соотечественникам. И порадовал демонстрацией приличного жилья для рабочих.

Совсем иная картина, чем та, которую любят живописать левые газетчики, не сильно преувеличивая. Фабричный рабочий на Руси есть все тот же забитый крепостной крестьянин, с которого дерут три шкуры. Большинство наших заводчиков воодушевилось примером помещиков, если не хуже. Насмотрелся. Стало жутко. И понял, что имел в виду Рысаков, когда бросил мне в лицо во время допроса: «Нас превратили в рабов». Во время поездки на юг его ужасающая правда приоткрылась мне лишь краешком, но и этого хватило, чтобы понять — нам срочно нужно рабочее законодательство.

Если бы все англичане были бы такими подвижниками, как Джон, души бы в них не чаял. Наградил его орденом, пожелал всяческих успехов и посоветовал обратить внимание на гору Магнитная на Южном Урале. С его энергией и предпринимательской чуйкой, даст Бог, появится на полвека раньше новый важнейший промышленный центр.

Конечно, не отпускала и тревога, что пущу лису в курятник, что Юз старается не для России, а для своей родины. Не то чтобы я был заложником версии о шпионском характере миссии Джон. Нисколько. Никакими историческими фактами она не подтверждена. Юз был инженером и управленцем, занимался внедрением технологий, организацией производства и поиском новых источников финансирования. Так что мои опасения связаны исключительно с общим пониманием опасности иностранного капитала для России этого времени.

Опять же я не был заодно с теми, кто в будущем начнет орать: продали Русь-матушку на корню! Понимал важность привлечения денег из-за рубежа — хотя бы потому, что с ними в страну приходили технологии и специалисты. Вопрос в том, где проходит грань, когда теряется экономический суверенитет?

А другой нашей проблемой являлся буквально вопиющий дефицит бизнес-кадров. С точки перспективных идей в стране поле непаханое, могу сам десяток накидать навскидку. Да таких, от реализации которых аж дух захватывает.

Но где взять тех, кто способен сырую идею превратить в рабочую, реализуемую? Очень надеялся, что кое-что узнаю в Нижнем Новгороде, где 15 июля открывалась главная в стране торговая ярмарка, Макарьевская, как ее называли по старинке. Добираться туда предстояло на пароходе, стартовав от Самары.

В стране давно привыкли говорить: «Петербург — голова, Москва — сердце, а Нижний Новгород — карман России». Здесь ворочались огромные капиталы. С открытием Суэцкого канала поток товаров из Китая, особенно импорт чая, переориентировался на южное направление, на Одессу. Но Нижний продолжал лидировать как торговая площадка.

Здесь продавалась почти вся волжская рыба, в том числе, новый продукт, набирающий популярность — селедка. Конечно, сельдь на нашем столе ценилась давно, однако ее промышленный лов на главной русской реке — черноспинки и каспийской — только начинал превращаться в главный предмет промыслов.

Второй, а может и первой по значимости являлась зерноторговля. Или мануфактура? Или пушнина? Или металлы? Тут сразу и не разберешь.

В десять часов утра мы «прибежали» в Нижний.

По Волге пароходы не ходили, не плавали, а «бегали», как утверждал капитан арендованного розового (!) кораблика от общества «Самокат». Спиди-гонщик волжского разлива не соврал, его изящная посудина обставила всех конкурентов от «Самолета» на последнем перегоне, чем шкипер откровенно гордился и за что получил от меня небольшую премию.

— Не денег, а по шапке ему бы дать. Наддай, наддай! — ругался Ширинкин, передразнивая капитанские команды в кочегарку. — В 77-м так наддали, что самолетный пароход «Велизарий» взорвался посредине Волги.

На пристани нас встретил улыбающийся цесаревич с супругой, детьми и братом Алексеем, добравшиеся на день раньше нас на поезде Московско-Нижегородской железной дороги, а также граф Лорис-Меликов, Игнатьев, губернатор Безак, генерал-майор и герой войны с турками, и тузовое ярославское купечество. За оцеплением бесновались «макарьевцы», съехавшихся со всей России.

Кого тут только не было под палящим июльским солнцем! И прибывшие кутить наследники крупных капиталов в цилиндрах на правое ухо и глянцевых сапогах. И дорогие проститутки и шулера, намеренные ободрать этих кутил как липку. И артисты, их веселящие. И пишущие о них с издевкой журналисты. И разбитные приказчики, караванщики из Бухары, грузчики с черными от солнца лицами, пропахшие воблой бурлаки, побирушки в рванье. Шум, музыка, звон колоколов. Вавилон…

После радостных приветствий направились в Спасский кафедральный собор, расположенный за Главным ярмарочным домом, а потом на Стрелку через Ярмарочную площадь и Александро-Невскую улицу. Везде не протолкнуться, городовые в белых мундирах еле сдерживали напор толпы. Сводногвардейцы действовали четко и жестко, обеспечив мне и свите безопасный проезд.

Нам предстояло освящение главного престола храма Александра Невского, приуроченное к открытию ярмарки.

Епископ Нижегородский и Арзамасский Макарий произнес приветственную речь со ступеней паперти.

Зашли внутрь.

— До чего высоко и богато! — восхитился я.

Довольный Макарий поспешил с пояснением:

— Храм по высоте своей уступает лишь московским колокольне Ивана Великого и строящемуся храму Христа Спасителя. Ваше величество, вопрос у меня к вам непростой. Не совсем уместный, но…

— Говори!

— Место обер-прокурора Синода свободно. А может ну его, этот Синод? Не пора ли нам вернуть патриаршество?

— Ловко ты момент подгадал. А знаешь, я не против, — убеленный сединами епископ вспыхнул как юноша. — Да-да, соберите синклит из высших церковных иерархов да и обсудите между собой, как все устроить.

Воодушевленное его преосвященство провело на высоком подъеме как чин освящения, так и Божественную литургию.

По окончании оной порывался продолжить разговор. Но у меня были иные планы, очень далекие от духовных.

Беседы о самом что ни на есть материальном. И с человеком, который с природой и ее элементами давно вась-вась. С Дмитрием Ивановичем Менделеевым. У меня к нему было такое предложение, от которого он сперва оторопеет, потом откреститься, а потом согласиться. И к химии оно никакого отношения не имеет.

Глава 19

Мне и моей свите отвели второй этаж губернаторского дома на высокой горе. Императорские покои состояли из гостиной, столовой, буфета, кабинета и спальни.

За открытыми настежь окнами северного фасада играла залитая солнцем Волга. Мимо проплывали огромные баржи с лесом. У причалов воды было не разглядеть из-за пришвартованных кораблей.

Снизу, от Стрелки, доносился несмолкающий зов — охолонувшая после моего приезда ярмарка набирала обороты.

Не только торг, выставка, сделки, но и удалое веселье. Без него никак. Ежели купец на Макарьевской не гульнет, зеркал в ресторации не побьет и в карты или на спор состояния не продует, он же не туз, а так, дрянь подзаборная! Домой явится, а похвастать и нечем.

На кой-черт они мне сдались, эти «сапоги бутылкой»?

— Ваше величество! Прибыл коллежский советник Менделеев!

Скажут тоже! Как язык только поворачивается так титуловать эту глыбищу мировой науки!

— Проси! — раздраженно приказал. — И чаю прикажите нам подать.

Похожий на библейского персонажа, длинноволосый и бородатый Менделеев чувствовал себя в моем присутствии неловко, сутулился в кресле, не зная, куда деть руки.

Лишь задорный, даже лукавый огонек порой мелькал в его темно-синих глазах, и я был почти уверен, что догадывался о его причинах.

Дмитрий Иванович, как и Александр Второй, завел себе молодую даму сердца и сейчас добивался развода. Подобного рода приключения всегда сопряжены с большими расходами. По этой причине член-корреспондент Императорской Академии наук (правда, недавно забаллотированный в академики), ученый с мировым именем прозябал в глуши, здесь, под Нижним Новгородом.

Вместо того, чтобы блистать в европейских столицах или в научном сообществе Петербурга, Дмитрий Иванович работал с промышленником Рагозиным, помогая ему выстроить технологическую цепочку производства новых видов нефтепереработки на заводе в Балахне.

Практическое применение энциклопедизма Менделеева — это, конечно, замечательно, и отечественная нефтехимия от этого только выиграет. Только мне казалось, что это сродни забиванию гвоздей микроскопом.

— Не гадай, Дмитрий Иванович, зачем позвал, все равно не угадаешь. Скажи мне, долго ты здесь намерен тратить свой талант? И чай себе наливай, не стесняйся.

Менделеев сверкнул глазами, самовар проигнорировал и ответил с вызовом:

— С юных лет и по сих пор считаю важной службу на пользу роста русской промышленности. Если мы не хотим превращения в страну среднеазиатского застоя, число и качество потребностей российского населения может происходить только через развитие несельскохозяйственных видов промышленности. На это мне не жалко и годы жизни потратить.

— Отрадно слышать. Не ошибся я, решив к тебе обратиться. Нужда есть великая в защите отечественного производителя. Давит его иностранец, ох как давит.

Ученый сурово сдвинул брови — они у него обладали редкой подвижностью, позволяя усиливать высказанную мысль.

— Ну так и защитите!

— А ты? Помочь не желаешь?

— Я? Скромный технолог из Нижнего? Тут не я нужен, а целое министерство промышленности. Льготное кредитование промышленных начинаний. Совершенствование фабрично-заводского законодательства…

— Не прибедняйся, — перебил я. — Заслуги твои перед Отечеством велики, как и авторитет. Не дело в столь напряженное время в тени сидеть.

— Да что ж от меня нужно вашему величеству?

— Новый протекционистский таможенный кодекс!

Удивленный Менделеев застыл. Мое предложение показалось ему чем-то невероятным.

Между тем, все четко. Именно Менделееву в конце 80-х министр финансов поручит разработать основы таможенных тарифов, и он с этой задачей справится блестяще.

Заградительно-поощрительные пошлины дадут мощнейший толчок русской промышленности, а их отмена при Витте сыграет на руку мировой финансовой закулисе в ущерб России.

Я не хотел терять ни одного года. Помимо всего прочего, экономически обоснованные пошлины помогут Бунге в борьбе с бюджетным дефицитом.

— Чай почему не пьешь? Земляничный пирог попробуй. Замечательно пахнет.

— Что? — погрузившийся в размышления Менделеев поднял на меня глаза. — А, чай. Сейчас…

Он засуетился, налил себе чашку, положил на тарелку кусок фруктового пирога, но тут же про него позабыл.

— Современный экономический порядок, — принялся рассуждать, — нахожу несправедливым. Он позволяет пожинать плоды странам, перерабатывающим отечественное сырье. То есть пожинать результаты труда российского работника, рвущего жилы в рудниках и на нефтепромыслах.

— Да что ж нам поделать, коли наши купцы не желают вкладывать деньги в переработку? От торговли живут. От спекуляций. А все доходы от вывоза зерна тратятся на предметы роскоши.

— Тут я с вами не могу не согласится, — энергично встряхнул руками Менделеев, чуть не сбив со стола чашку. — Слышал я такое рассуждение: деньги — как вода, если не текут к другим — превращаются в болото. Это есть ничто иное как безнравственное оправдание паразитизма. Капитал, не обращенный на промышленность и производство, это не капитал. Тут действительно мог бы помочь возбуждающий протекционизм, то есть такой, который будет стимулом к развитию производства.

— Вот и займитесь. Я поинтересовался: мы год от года повышаем пошлины. Но где результат? Подняв акциз на чай, чаеводства не создать. Запретим ввоз немецких красок, получим рост контрабанды в промышленных масштабах.

— Ваше величество, протекционизм — это не одни пошлины, но вся совокупность мероприятий государства, благоприятствующих промыслам и торговле. Я неслучайно в начале разговора упомянул министерство промышленности.

— Мертвечина бюрократии пугает, — поморщился я. — И влияние на чернильные души разных групп, которые начнут тянуть одеяло на себя.

— Торгово-промышленный съезд, который выработает рекомендации правительству, — подсказал Менделеев.

— Ну примет он резолюцию, и что? А если я деньги выделю на поддержку заводчиков, уверен, их не рассуют по карманам недостойные? Нет, я не верю в коллективный разум, верю в сильную личность, в талант. В тех, кто может заглянуть за горизонт, найти свежие подходы… Короче, Дмитрий Иванович, чин статского советника с соответствующим окладом и казенной квартирой. Плюс ежемесячная премия в размере оклада лично от меня. Общество содействия промышленности при министерстве финансов, но ему неподчиненное. Ты во главе. Три задачи. Новый таможенный тариф. Распределение государственных субсидий инновационным предприятиям. И создание института управления промышленным производством.

Если Огюст Роден увидел бы сейчас Менделеева, человечество получило бы другого Мыслителя. Дмитрий Иванович погрузился в столь глубокую задумчивость, что стало слышно, как в соседней буфетной перебирают посуду.

Мне очень хотелось пошутить и негромко воскликнуть «ау!», но сдержался. Терпеливо ждал. И надеялся.

Мой собеседник проявил себя как выдающийся организатор не только в науке, но и в создании государственных и общественных институтов. Поставленные задачи, при должной поддержке, ему по плечу.

— Признаться, неожиданно, — отмер наконец ученый. — Все неожиданно. И то, что именно от вас исходят такие идеи. И их содержание. Я даже вынужден попросить некоторых разъяснений. Что такое «инновационные предприятия»? Общий смысл улавливаю, но хотелось бы конкретики.

— Не ожидал от того, кого прозвали «дядюшка Студень»? — рассмеялся я, вогнав Менделеева в краску. Бытовало такое прозвище царя среди недовольных положением в стране, и Дмитрий Иванович наверняка его слышал. — Инновации сегодня — это электротехника, любезная сердцу вашего нанимателя Рагозина нефтехимия, моторостроение, новые пороха и взрывчатые вещества, телефония и беспроводная передача сообщений, станкостроение и многое другое. Меня совсем не устраивает ситуация, в которой отечественные умы утекают во Францию, не найдя у нас поддержки своим идеям. Думал взбодрить наших купцов, обратиться к ним с речью, пригласив на прием, да посмотрел на новый собор и понял: они же его 13 лет строили. Если столько же будут раскачиваться… Нет, столько времени у России нет. Новые времена требуют новых людей. Новый тип. Русский американец! Именно для поиска таких самородков и хочу институт управления. Не банкиров растить — их у нас явный избыток, а именно управленцев крупным производством. Таких, как Юз или ваш Рагозин. Пусть делятся опытом.

Менделеев машинально кивнул. Он все никак не мог справиться с растерянностью.

— Чем сейчас Рагозин занят? Можно его начинания назвать инновацией? — подтолкнул Менделеева к приятной ему теме.

— Машинные масла. Антраценовый и газовый цеха.

— Ну так это же прекрасно! Все керосин гонят, а нижегородцы думают о будущем. Реальные номинанты на субсидию от казны, — подкинул Дмитрию Ивановичу «морковку», но он меня раскусил.

— Да не соблазняйте меня как барышню на балу. Я и так согласен. Вот только наука…

— Создадите при институте свою лабораторию. Лучшую в мире. Но чур с вас бездымный порох.

— Как же все успеть⁈ — Дмитрий Иванович вздыбил волосы двумя руками. — Мне же нужна поддержка чиновников высокого уровня. У нас без этого никак.

— Я вам Абазу дам. Получит от меня поручение в частном порядке. У него нюх на талантливых людей. Как министр он меня не устраивает, но умом бог не обделил. Пусть помогает. Не справится, выгоню из Госсовета. Он человек тщеславный, горы свернет, чтобы вернуть мое расположение. Еще есть один самородок. Из числа молодых железнодорожников. Витте, Сергей. Этот дока в тарифах.

— Граф Тилигульский? — скривился Менделеев, намекая на знаменитую катастрофу.

— Урок пошел ему на пользу. И уж поверьте мне, за этим молодым человеком большое будущее. Только направить нужно его энергию в правильное русло.С таким учителем, как вы, он впоследствии много пользы сумеет принести.

— Я сплю. И мне снится прекрасный сон, — окончательно сдался Менделеев.

— Дмитрий Иванович! Порох! Не забудьте про порох! И поменьше визитов в Европу. Я все понимаю, общение с научным сообществом — без этого никак. Но меня не оставляет ощущение, будто вас нарочно от дел отвлекают. И того гляди, идеи своруют. Прошу: меньше болтовни, больше патентов. Этим тоже ваше Общество должно заниматься.

Мы еще немного поговорили, и расстались до крайности довольные друг другом.

Я чувствовал себя на подъеме. Заполучив Менделеева в союзники, можно горы свернуть. Энергии у него хоть отбавляй!

Сильно на себя досадовал, что в прежней жизни был жалким гуманитарием и о физике с химией имел весьма поверхностные представления. Пригодилось бы сейчас, да что поделать? Только через управление и анализируя известные ошибки, делая из них выводы, можно сдвинуть с места государственный корабль. Дай бог, «побежит», как волжский «Самокат», а не взорвется как «Самолет».

— Ну что, господа министры, чубы друг другу еще не поотрывали? — спросил графа Лориса и Игнатьева, приглашенных после Менделеева на совещание.

Генералы переглянулись. Лорис выглядел как побитая собака, а Игнатьев, напротив, лучился от счастья, будто только из Монако вернулся, где разделал в пух и прах казино. В Нижнем он как рыба в воде, чуть ли не свой, и, похоже, в Петербурге кое-чего добился.

«Нет, не договорились», — понял я и приступил к раздаче слонов.

Поскольку сидели на троих, в некоторой интимности, решил сделать себе подарок. Ну и министрам, если они любят пиво с раками, а не иное, чем готовы друг друга облить. На дворе июль, месяц «рачий» — в это время волжские членистоногие уже достаточно упитанные и вкусные. И с пивом в Нижнем все в порядке. В начале года австриец Альфред фон Вакано взял в аренду участок на самарском берегу Волги, где уже стояли корпуса бывшего завода купца Буреева, и уже варит два сорта — «Венское» и «Венское столовое». Разумеется, этого пива на ярмарку завезли немеряно. Вот и снимем пробу.

Мой выбор никак не комментировался. Может, подумают: чудачит, царь. А может, не подумают. Мне без разницы.

— Разливай, Михаил Тариэлович, — заправил за воротник салфетку и уцепил рака с большого блюда, дразняще благоухающего укропом. — Надеюсь, вера никому не мешает есть бесчешуйчатых?

— Обижаете, государь, — понял шутку Игнатьев и отправил в рот очищенную раковую шейку. Отхлебнул пива. — Хорошо! Цесарцы сволота редкостная, но в пиве толк знают. Я его перед войной немало испробовал в Вене, когда пытался договориться о нейтралитете.

Лорис осторожно взял рака, внимательно его осмотрел.

— Не бойся, граф, я тебя научу, как не отравиться. Если после варки шейка плотно свернулась, можешь смело употреблять.

— А если нет? — с опаской спросил армянин. — Я только севанскому раку доверяю.

— Если нет, то молись, чтобы пронесло.

Игнатьев загоготал.

— Смотрю, настроение у тебя хорошее, Николай Павлович. Чем порадуешь?

— Воров в своем министерстве прижучил. Ох и много же клещей к казенной землице присосалось! Ну дык я их керосинчиком!

— Сдавали в аренду за бесценок казенные земли? — догадался я.

— Точно!

— Проведи по министерству инструкцию, чтобы преимущественное право получили крестьянские артели.

Николай Павлович поперхнулся пивом. Когда откашлялся, уточнил:

— Это часом не идея господина Энгельгардта? Или вам Менделеев подсказал? Он тоже за артели горой.

— Нет, про это у нас речи не было. Говорили о пошлинах и промышленности.

Я коротко пересказал министрам свое задумку.

Лорис бросился защищать Абазу. Из министра в кураторы общества развития промышленности при министерстве финансов — это же какой срам! Он понял все по-своему: что я выбиваю из кабинета его сторонников.

— Михаил Тариэлович, не о том думаешь. Дефицит бюджета за последний год вырос вдвое и достиг чудовищных 98 миллионов. Что сделал Абаза, чтобы этого не произошло? Или что сделал, чтобы так вышло? Друзьям-банкирам своим помогал? Нет, такой бюджет нам не нужен. Лучше осторожный Бунге, который за копейку удавится.

Крыть Лорису было нечем. В глазах читался вопрос: что дальше? И ему с вещами на выход? МВД также успехами похвастаться не могло.

Предчувствие его не обмануло. У меня накопилось немало негатива к планам министра внутренних дел. Увольнять я его не хотел, но вздрючить — всегда пожалуйста.

— В Симбирске мне на голубом глазу один уездный предводитель заявил, что у крестьян все хорошо, и поэтому в понижении выкупных платежей они не нуждаются. Ты думаешь, крупные землевладельцы слепые? Что они не видят, в какую яма катится страна? Сперва я думал, что не видят. Жадность глаза застит. Но проехав по России и пообщавшись с земцами, вдруг понял. И прозрел! Все они видят, все понимают. И боятся, что мы, власть, найдем выход из кризиса за их счет. Как в 61-м, только еще жестче. Вот тебе и причина требовать конституцию. Им срочно нужен парламент, который будет их защищать от власти. Их доходы, заброшенные земли и чудовищную бедность мужика, вынуждающего его снова и снова идти на поклон к барину.

— Под таким углом я на ситуацию не смотрел, — жалобно блеял Лорис.

— А напрасно. Ты ввязался в безнадежный проект, граф. Нам нужно прыгнуть, а тебе предложат сделать пол шажочка. Это уже ясно как божий день.

Я развернулся к Игнатьеву, делающему вид, что наслаждается пивом и раковыми шейками.

— Ты, Николай Петрович, напрасно благодушествуешь. Думаешь твои совещания сведущих намного лучше? Все та же сословная ограниченность, завернутая в фантик либерализма. Насколько предложено снизить выкупные платежи?

— На рубль с крестьянского хозяйства. И еще на рубль с особо пострадавших от недорода губерний. И на 14 миллионов прощенных недоимок!

— На целковый! Ах как много! — передразнил я.

— Но это больше девяти миллионов минуса в бюджете!

— А мы, в МВД, против стричь всех под одну гребенку! — встрял Лорис. — Есть идея понизить выкупные платежи в нечерноземных районах на сорок процентов!

Игнатьев отбросил обратно на блюдо схваченного за усы рака и с желчью выплюнул:

— Ты, граф, большой любитель выдавать чужое за свое. Думаешь, я не знаю, что все идеи насчет облегчения крестьянской доли придуманы в МВД еще в 79-м, когда тебя там не было.

— А ты украл идею Земского собора у москвича Голохвастова.

— Хватит! — хлопнул я ладонью по столу. — Не время конфликтовать. Лучше послушайте, что я вам скажу.

Лорис и Игнатьев приняли виноватый вид и приготовились внимать.

— Государство взяло на себя тяжкую миссию выкупа. Но сколько оно намерено получить обратно? Полтора миллиарда! И долг этот разверстан не только на крестьянина, получившего землю, но и на детей его, и внуков, и правнуков! Погашение выкупных платежей должно продлиться до середины 1930-х! А казна получит вчетверо больше затраченной суммы. Вот где корень зла! Вот где попранная справедливость! Вот с чем я намерен покончить — решительно и бесповоротно. И вообще, хочу зайти намного дальше, чем могут придумать сведущие люди и умные головы в МВД. До максимума, который мы можем себе позволить. Причем во всем. И в снижении суммы выкупа временнообязанных. И в общем снижении долга крестьян за выкуп. И в разрушении общины, отмене круговой поруки, выдаче крестьянам паспортов. И в помощи в приобретении крестьянами земли. И в мерах содействия переселению…

— У нас есть такой проект! — вдруг выпалил Лорис. — Мы на всякий случай подготовили несколько вариантов. Только боюсь, его не пропустит Госсовет.

— К черту Госсовет! — рубанул я рукой. — И твои, граф, подготовительные комиссии — тоже к черту. Пусть занимаются реформой местного самоуправления. Я не против дать земствам и городским думам максимум прав в решении местных задач. Школы, больницы, дома призрения, водопроводы, канализация, озеленение — посмотрел на них во время поездки и понял, что с этим можно работать. Но крестьянский вопрос мы им не отдадим. Поддерживаю идею Николая Павловича насчет Земского собора. Через год соберем его и вынесем на утверждение готовую программу. В виде Манифеста.

Игнатьев счастливо ахнул, Лорис надулся и комкал в руках накрахмаленную салфетку.

Я поднял вверх палец и отчеканил:

— Подчеркиваю: на утверждение! А не на обсуждение! Заслушали доклад правительства и одобрили. А чтоб прошло без сучка и задоринки, половину депутатов изберем от сельских обществ. Не меньше половины! Как и предложил Николай Павлович, три с половиной тысячи делегатов. И тех, кого будут выбирать общины, отберут сельские исправники. Чтобы благонадежные были, без левых выкрутасов.

— А кто зачитает доклад правительства? — вкрадчиво осведомился Игнатьев, счастливый от такого поворота.

— Как — кто? Граф Лорис-Меликов, конечно.

Как в воду опущенный министр внутренних дел немного воспрял, посветлел лицом, перестал терзать салфетку.

— А я? — жалобно простонал Игнатьев, уже видевший себя премьером.

— А ты, как министр государственных имуществ, плотно занимаешься подготовкой и проведением переселения.

Оба министра повесили головы. Их внутренняя борьба за лидерство принесла им то, что не хотел ни один из них. Разделяй и властвуй — этот принцип я знал хорошо и активно использовал.

— Ваше величество! Вопрос не по теме, — с видом ученика-троечника обратился ко мне Лорис.

— Слушаю, — кивнул его милостиво.

— Серьезные проблемы возникли у уважаемого человека. Статский советник Поляков. Просит проявить милость.

— Самуил он, а не Поляков, — злобно бросил Игнатьев. — Пора жидов по всей России поприжать. Своей экономической деятельностью только бесят честный православный народ. Я с цесаревичем говорил. Он поддерживает.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Смысл Империи, Николай Павлович, заключен в том, что она защищает всех своих подданных без различия происхождения, исповедания и прочего. Всех! Так что заканчивай с антисемитизмом, рассержусь. Сегодня евреи, завтра цыгане или поляки. Так и раздергаем почву под ногами. А ты, Лорис, мне про эту свинью Полякова даже не заикайся. Статский советник, как же. За какие заслуги? Менделеев вон, коллежский советник. Как мог обскакать вор и лихоимец светилу науки⁈ Стыдоба!

Неожиданно меня осенило.

Я наклонился к Лорису, сделав лицо пострашнее.

— А ну-ка как на духу! Абаза просил похлопотать?

Смущенный и растерянный граф отпираться не стал.

— Просил. Их связывают совместные железнодорожные дела.

— Не понял. Абаза что, тоже из этих, из «чугунщиков»?

— Александр Агеевич вместе с бароном Унгерн-Штернбергом является концессионером Харьковско-Кременчугской дороги.

Как же мог я забыть⁈ От расстройства даже хлопнул себя по лбу.

— Немедленно подготовить указ о запрете совмещать должности государственные и в руководстве частных компаний.

— У нас тогда Государственный совет будет состоять из одних банкротов, — натужно рассмеялся Игнатьев, переглянувшись с Лорисом.

— Что ж, тем послушнее будут наши сенаторы. Привыкли, понимаешь, и ртом, и жопой хапать! Мы еще обяжем всех чиновников подавать ежегодные декларации о доходах. А Черевин их будет проверять.

Моя грубость вкупе с крышесносным предложением загнала министров в состояние, близкое к панике.

— Я тогда за жизнь генерала не дам и ломаного гроша, — проворчал Игнатьев, еще не зная, насколько близко к истине окажется его пророчество.

Глава 20

Не прошло и двух недель после моего возвращения из поездки по России, как прямо в здании на Фонтанке посетитель попытался застрелить генерала Черевина.

Я понимал, что после 1-го марта без продолжения борьбы и жертв не обойдется. И первым объектом атаки полагал Георгия Порфирьевича Судейкина. Народовольцы уже знали, кто больше всех виновен в их неудачах и мечтали о мести. Кто, как ни Судейкин, разнес в пух и прах Исполнительный комитет «Народной Воли»? Кто, как ни он, заставил забиться под плинтус уцелевших? Заставил их дрожать за собственную шкуру? Он внес разлад в революционную среду и посеял страшную мысль, что личная свобода и даже жизнь отщепенцев, связанных с террором даже косвенно, всецело находится в руках особого инспектора сыскной полиции (такую исключительную должность придумали для него). Двойные агенты, периодические провокации, утонченные методы сыска и дознания — все это обрушилось на расслабившихся при графе Лорис-Меликове подпольщиков.

Привычка к индивидуальному террору не могла не породить в их среде мысль о необходимости устранения Судейкина. Уберем его, и снова будем на коне — такая идея буквально напрашивалась. Ничего умнее, кроме мести, эти господа-товарищи придумать не могли.

Их зашоренность, конечно, потрясала. Но мне от этого не легче. Я откровенно боялся за жизнь своего лучшего сыскаря и предупредил его, чтобы не особо доверял Дегаеву.

— Поиграю с ним, потом ликвидирую чужими руками, — откровенно поделился со мной своими планами Георгий Порфирьевич.

— Об одном прошу, — настаивал я. — Никаких встреч на конспиративных квартирах. Только в закрытых каретах. И приняв все меры безопасности.

Судейкин посмеивался.

Напрасно.

Он очень быстро убедился, что и его жизнь висит на волоске.

Завербовал некую девицу. Та в лучших традициях детективной драмы решала, что всех умнее. Внешне согласившись на сотрудничество и получив свободу, она сообщила товарищам по банде, что ее завербовали. Те решили сделать из нее шахидку. Да-да, к великому моему удивлению, идея живой бомбы женского пола первой пришла в голову нашим страстным борцам с ненавистным царизмом.

На их беду такого опытного взрывника, как Кибальчич, у них не было. Тот, кого привлекли к созданию бомбы, оказался на редкость криворуким. Что-то намудрил со взрывателем, и в итоге «черная вдова» революции, напялив на себя бомбу, не прошла и двух шагов по улице, где ее ждал Судейкин. Ее разнесло в клочья от случайной детонации.

После этого афронта вся группа боевиков бесследно исчезла. Не сбежала. Их перебили и сожгли на даче в пригороде Петербурга. Без малейшей жалости.

— А я тебя предупреждал, — отчитывал я Судейкина. — По краешку прошел. Заканчивай с геройством.

— У меня все под контролем, — оправдывался он, но было видно, что его проняло.

Одно радовало — то, как он оперативно расправился с негодяями.

В общем, Россия, как пострадавший от бури с запада корабль, постепенно приходила в себя, поправляя такелаж. Мамкиных революционеров мы давали по всем фронтам. Благодаря пропаганде в обществе на них уже смотрели как на бешеных псов, и недалек был тот день, когда можно будет с уверенностью сказать: с внутренней крамолой покончено раз и навсегда.

Даже за границей. В Париже местные апаши, эти люди дна самого бандитского толка, почему-то устроили охоту на русских социалистов. В темной подворотне прирезали того самого Гартмана, которого отказалось выдать французское правительство. Подозревали руку Петербурга, но доказать ничего не смогли. Там начал действовать новый агент, некто Рачковский. Завербованный после ареста в 79-м, он горел желанием доказать, что готов приложить все силы, чтобы окупить казенный оклад от нашего МВД. На карьеру рассчитывал. Способный господин!

С генералом Черевиным вышло все по-иному. Он-то к борьбе с русским террором отношения не имел. И тем не менее, его чуть не ухлопали. Спасла его решительность. И чистая случайность.

Дело было так.

В пасмурное августовское утро, когда проливные дожди укутали Петербург серой кисеей, как чадра прячет хорошенькое личико красотки из гарема, в приемную МВД на Фонтанке, 16, зашел молодой человек. Он закрыл зонтик, стряхнул с лица капли и, слегка смущаясь, попросил о встрече с товарищем министра внутренних дел дежурного офицера.

— Имею важные сведения касаемо проводимого его превосходительством расследования. Сообщить могу исключительно с глазу на глаз.

И его проводили к Черевину!

— Вы там вообще что ли без охраны? Заходи любой, стреляй, взрывай? Какой позор для охранителей! — зверствовал я, когда Черевин и фон Плеве докладывали мне о происшествии, слегка ударившись в поэзию. — Что дальше-то было?

Дальше случился водевиль. Визитер полез в карман за револьвером, не зная, куда деть зонтик. В двух соснах запутался. Петр сообразил, что дело нечисто. Подскочил, схватил придурка за руки, закричал, призывая на помощь.

Прибежавшие адъютант и жандарм-охранник скрутили горе-террориста. Прямо из кабинета товарища министра препроводили в камеру предварительного заключения, благо все рядом, в том же комплексе зданий.

— Да уж, вы все друг друга стоите — что жертвы, что преступники. Такие же растяпы. Но… Душевно рад за тебя, Петр Александрович, — подошел и крепко обнял.

Генерал расплылся в улыбке, довольный оказанным знаком внимания.

«Ох, ну ничего себе, — пронеслось у меня в голове. — Ведь в 94-м по дороге к Байдарам Черевин сказал мне, что заслужил похвалу от царя после покушения на него зимой 81-го. Интересно история крутанулась. Покушение, похвала — это повторилось, только случилось раньше».

Плеве осторожно кашлянул.

— Что?

— Есть нюанс.

Я чуть не заржал, вспомнив неприличный анекдот.

Плеве, не понимая, что меня развеселило, объяснил:

— Стрелявший из выкрестов.

Смеяться тут же расхотелось. Только этого не хватало! Хотя чему удивляться? Черевин плотно взялся за банкиров-евреев, вот и прилетела ответка.

— Опасаешься погрома в Петербурге? — догадался я о причинах беспокойства директора Департамента полиции.

— Да. Если полезут слухи, за Мариинским театром заполыхает.

Он имел в виду еврейский квартал, раскинувшийся за театром и Литовским замком, где синагога, семисвечники в окнах и прохожие в длинных черных сюртуках и высоких бархатных камилавках. Еще больше представителей диаспоры обитало за Сенной площадью. Тысячи евреев проживало ныне в столице, и все благодаря либеральной политики Александра II. Хорошо же его, то бишь теперь меня, отблагодарили юные сыны Израилевы, подавшиеся в террористы. Эти из той породы, про кого говорят: дай палец, руку откусят.

— Гасите слухи, нам беспорядки не нужны, — со тяжким вздохом приказал я. — А к банкирам разрешаю применить самые суровые методы дознания. Действуй жестче, Петр Александрович.

— Да куда уж жестче? Поют как канарейки. В том числе, про покровителей своих. Сдали с потрохами графа Дмитрия Толстого, губернаторов Ивана Дурново и Комиссаржевского. Даже великого князя Николая Николаевича Старшего — получил за протекцию двести тысяч рублей. Есть и намеки, что моряки-адъютанты генерал-адмирала помогали вывозить золото банкира Френкеля за границу в опечатанных портфелях.

Последнее было неожиданно. И очень неприятно. Эх, Костя, Костя, и ты туда же! Мафия, настоящая мафия!

— Выкуп предлагают за себя? — увел разговор в сторону, чтобы не сорваться.

— Пока держатся.

— Интересно, кто же придет от них с предложением? И как скоро?

Ждать долго не пришлось.

30-го августа, в день моего тезоименитства, в потоке поздравителей оказался Гораций Осипович Гинцбург, гессенский барон, действительный статский советник, купец первой гильдии и… бессменный глава еврейской общины Петербурга. Личность довольно примечательная и лояльная к власти. Достаточно сказать, что он выдал правительству во время турецкой войны беспроцентный займ в десять миллионов. У Черевина к нему не было претензий.

— Ваше Величество! Не осмелившись явиться с подарком, счастлив сообщить, что еврейская община Петербурга жаждет заказать у скульптора Марка Антокольского вашу статую. Вы к его работам отнеслись со всей благожелательностью, даже приобрели его «Ивана Грозного». Дозволен ли будет заказ вашего святого изображения?

— Заказывайте, — махнул я рукой. — Когда ждать?

— Сожалею, но вовсе не скоро. Нам еще предстоят долгие переговоры.

Забавно. Все по канону. Приходим в гости не с подарком, а его обещанием и уходим с тортом.

— Все еврейские общины родного отечества, — заливался соловьем барон, — не перестают молиться за ваше здоровье и возносят хвалу высшим силам, подарившим нам такого царя. Не только Освободителя, но и Защитника. Предотвращение погромов, охранение жизни и собственности моих единоверцев есть та милость, что наполняют наши сердца радостью и надеждой.

— Давай, Гораций Осипович, ближе к телу… тьфу… ближе к делу. Ты мне лучше объясни, как так получается? Я к вам со всею душой, а среди террористов одни «маны». Мне Игнатьев говорит: на каждого православного мирянина среди смутьянов по три жидовина. Врет, конечно, меньше, но суть от этого не меняется. Если дальше так пойдет, то и прав окажется. Что за дела? Приговор мой таков: или вы в своей общинке — от столицы до Одессы — наводите порядок и приструните молодежь, или я цепных псов с поводка спущу. И лежит тогда дорога твоим братьям в Палестину. Или в Америку, где вашего брата в рестораны не пускают и в квартирах в приличных районах отказывают. Перспектива ясна?

— Да что же нам делать? — всплеснул руками растерявшийся Гинцбург, совершенно растеряв присущую ему барственность. — В любом стаде паршивая овца найдется.

— А вы стадо? — нехорошо прищурился я. — Или крепко спаянное сообщество? Воровать у казны кагалом у вас хорошо выходит. Раз так, значит, и юнцов своих со взором горящим сможете в крепком кулаке удержать. А не сможете, дружбе конец! Услышал меня?

Побледневший Гинцбург не знал, что ответить. Не такого приема он ждал.

— Касаемо железных дорог… — неуверенно завел он разговор о самом с его точки зрения главном.

— В казну, — отрезал я. — За малую долю. Процентов двадцать дам. Тогда выпущу из тюрьмы фигурантов. И чтобы ноги их в России не было.

— Но суд…

— В Черевина стрелять — о присяжных не вспомнили. Так и у нас револьверы найдутся!

У барона от моих слов голова кругом. Взгляд унесся куда-то вдаль. Поди вспомнил, как из Испании евреев выгоняли без порток.

— Успокойся. Я драконовских законов не хочу. Консенсус с властью — это понятно?

— Понятно, государь.

— Вот и ступай и передай своим. Хотите в Империи жить под охраной закона, соблюдайте ее законы. А если нет, получите государственный беспредел. Я все сказал!

Униженный и раздавленный Гинцбург уполз из Зимнего зализывать душевные раны. Понес горестную весть родственникам банкиров. Что может быть ужаснее для еврея, выбившегося из низов, чем потеря капитала?

А чтобы до барона и его соотечественников дошло, что шутки кончились, наутро появился указ. Все ждали амнистий по случаю моего тезоименитства, а получили хук справа и апперкот слева.

Несколько губернаторов сняты с должности и заключены под арест на период следствия. Помимо протекции железнодорожному жулью сенатские ревизии выявили вопиющие случаи превышения власти.

Генерал Перовский, отец террористки Софьи, отправлен в деревню, лишившись всех постов и пенсий. То же случилось с генералом Тригони, с семьей тестя Желябова, сахарозаводчика, и многими другими. Одним словом, ЧСИР на минималках.

И в том же указе перечислены еврейские семьи, подлежащие высылке за пределы империи — за участие их отпрысков в гнуснейшем преступлении против помазанника божьего.

Отдельным пунктом шли известные всей России фамилии владельцев банков и железных дорог, армейских поставщиков и их подельников в генеральских погонах (великих князей я не решился трогать). Эти нелюди обвинялись в покушении на основы государства и создании противозаконных сообществ.

Их ждал суд Особого присутствия Правительствующего Сената, лишение всех чинов, наград и достоинств, полная конфискация имущества и ссылка в край, куда Макар телят не гонял. Если, конечно, адвокаты не отмажут, в чем я искренне сомневался. Черевин собрал и продолжал собирать убойную доказательную базу. Есть обоснованная надежда, что сведем на нет бюджетный дефицит будущего года. А всего-то лишь нужно проявить волю.

«Шутки кончились, решительность правительства в борьбе с казнокрадством превосходит самые смелые ожидания», — с восторгом заголосила пресса, тут же позабыв о политических жертвах «кровавого режима» и мучениках за святую свободу.

«Разложить наше ворье на чурбаках у кремлевской стены и голов прилюдно лишить», — неистовствовал Катков, ни на кого не оглядываясь.

Идея неплохая, но уж крайне радикальная. В Европах не поймут.

Я так устал от этой котовасии, что требовалась передышка.

Цесаревич тонко уловил этот момент и позвал меня в Гатчину на рыбалку, которую обожал больше охоты. Мы здорово сблизились за последние месяцы, и это приглашение, как лакмусовая бумажка, показало, что семейный кризис остался позади.

Эта страсть к рыбалке позже, уже в бытность Саши на престоле, подарила истории мем: «Когда царь ловит рыбу, Европа может подождать».

Но мало кто знал, что его подлинной страстью была не удочка, а лучение щуки. Этой забаве он отдавал себя всего без остатка, когда выпадала возможность. Выходил за полночь на лодке и бил острогой одну рыбу за другой до рассвета, умудряясь загарпунить до пятидесяти штук. Не только на гатчинских озерах, но в Дании, куда часто ездил.

Ночная гладь воды под светом звезд была похожа на черное зеркало. Парковый лес на берегах в темноте выглядел таинственно и незнакомо. Величавая тишина, еле-еле нарушаемая осторожным плеском весел и шорохом падающих листьев, дарила ощущение полного покоя.

Я поерзал на банке, устраиваясь поудобнее. Влажная прохлада норовила забраться под шинель, и термос с горячим чаем невольно притягивал глаз. Сентябрь как-никак. Но есть свой плюс. Вода не парила, оставалась прозрачной — то, что нужно для лучения щуки.

Вместе с егерем, который будет светить факелом, на носу лодки стоял Саша в фуражке, светлой тужурке и широких штанах, заправленных в сапоги, — он заодно демонстрировал мне придуманную им новую форму. Трехметровую острогу сын ласкал в ладонях так, как держат что-то особенно дорогое — так дети хватаются за любимую игрушку.

Ко мне лицом сидели на веслах Шереметев и еще один офицер, фамилии которого не запомнил. Адъютант Саши смотрел на меня странно. Словно порывался что-то сказать, сдерживаясь из последних сил.

Мне это не нравилось. Но страха не было. Спокойствия придавал сидевший за спиной мой телохранитель, поручик Домерщиков. Его я особо привечал — после того, как он с Юрьевичем в карте жизнью рисковал на Екатерининском канале и отстреливал бомбистов.

— Поджигай, — одними губами приказал сын.

Вспыхнул факел. Маленькое рукотворное солнце поплыло впереди лодки, притягивая рыбу на поверхность и ослепляя ее.

В мгновение все переменилось. Таинственная тихая красота ушла. Саша ударил в воду внезапно, как гитарист по струнам. Разрывая тишину и водную гладь. Выдернул острогу. На хитром лезвии билась огромная, как мне показалось, щука.

Ее ловко скинул с железа егерь. Что-то проделал — и сильное тело рыбины обмякло, прекратив трепыхаться.

Егерь, не тратя зря время, тут же склонился над водой, вытягивая факел вперед. Шереметев с напарником шевельнули веслами, и лодка скользнула дальше, чтобы вывести Сашу на новую добычу.

Еще удар.

Острога ворвалась в воду как игла швейной машинки.

Раз — и нырнула.

Вынырнула — новая добыча.

Еще и еще.

Саша работал как автомат, выглядывая малейшую тень. Он не рыбачил в прямом смысле этого слова, не расслаблялся. Напротив, мощное тело все время в работе — лучение требовало и ловкости, и немалой силы. Лопатки двигались, создавая затейливый рисунок борьбы с жертвой. Скрутился, распрямился. Выдернул. Подался вперед, вглядываясь в прозрачную воду.

Краткий проблеск стального наконечника, всплеск. Круги на воде. Трепыхание пойманной щуки. Блеск тусклого серебра чешуи в ярком золоте пылающего факела. Шлепок — туша не меньше килограммов пяти бьет в дно лодки. Резкий запах азарта. И легкий болотный аромат, усиливающийся по мере накопления добычи.

— Устал! — признался Саша через несколько часов. — Отдохнем или кто-нибудь меня сменит? Ты, папа, как?

— Лучше на берегу у костра посидим.

Лодка устремилась к берегу.

Граф Шереметев подал мне руку, чтобы помочь выбраться на берег.

— Ваше Величество, извиниться хотел. Кто же знал, что все так обернется, — пряча глаза, высказался с чувством.

— Ты о чем? — лукаво уточнил я.

— Мои необдуманные слова… Ваша решительность… Мы, все, кто воевал в Болгарии, недоедал, замерзал, терял подметки по вине еврейских концессионеров, не можем вам теперь не рукоплескать.

— За Варшавским и Грегером с компанией стояли русские генералы. Им протежировали русские чиновники, защищали русские адвокаты. И в число жуликов, между прочем, попал князь Дмитрий Оболенский, шталмейстер и глава царских конюшен. На сухарях проворовался.

— Но его же оправдал суд в 79-м, — с горечью отозвался Шереметев.

— Следствие возобновлено в свете вновь открывшихся обстоятельств.

Я обошел замершего графа, не став спрашивать, что его связывало с генералом Комаровым. Или намекать на его участие в вероятном заговоре. Он только что приоткрыл мне причины. Полагаю, его и других офицеров из окружения цесаревича бесила вседозволенность и безнаказанность армейского ворья, вот они и ударились в комплот. Ныне, когда причины ушли, он снова превратился в того, кем был — в здорового консерватора. Да, есть и такие. Кто понимает важность перемен при условии сохранения крепких начал и твердого курса, но против бесшабашных реформ и политических вихляний.

Саша ждал меня у набиравшего силу маленького костерка. В стороне суетился егерь, разжигая костер побольше, чтобы сварить уху. Рыбы у нас, спасибо Саше, завались.

Я уселся в приготовленное раскладное кресло.

— Чудесно здесь. Покой. Тишина. Воздух пахнет прелой листвой. Спасибо, что вытащил, — искренне поблагодарил сына.

— Папа! Хотел поговорить. Твой новый вектор государственной реформы. Мне он импонирует. Земский собор. Это так по-русски, что бы ни говорил Победоносцев.

— Все не угомонится, старая перечница?

— Он младше тебя на девять лет! — рассмеялся сын.

— Есть такие люди, кто до срока стареет душой. А есть такие, кто считает себя вечно молодым. И не бережет здоровье. Пообещай мне, что будешь слушать врачей, а не отмахиваться, когда припрет.

— Смотри, — сын вытащил серебряную монету и, не сильно напрягаясь, согнул ее пальцами. — Я дуб крепкий, меня ветерком не сдуть.

— Ох, Саша, Саша! Здоровье — это такая ценность, которую потерять гораздо легче, чем кажется. Просто пообещай.

— Хорошо, — набычился сын.

— Эх ты, «бычок», — улыбнулся я и дружески похлопал его по плечу.

Он не обиделся. Мы поймали ту редкую минуту, когда все просто и ясно. Когда отец и сын чувствует себя не только родственниками, но добрыми друзьями.

Я вздохнул.

— Что, папа, не так?

— Не уверен, что обрадуешься, если объясню.

— Ты о чем?

— Я скучаю по младшим детям.

— Хочешь снова жить с Катишь? — в голосе сына чувствовалось напряжение.

— Ни то чтобы жить… Навещать. Ты же не будешь против? Вот как скажешь, так и сделаю. Мне куда важнее собственных желаний наше единство.

Александр неожиданно сдался:

— Как мужчина, тебя понимаю. И сочувствую твоему одиночеству. Не могу тебе мешать. Тем более год траура по маме прошел…

— В свет Катю не потяну, — тут же пообещал я. — В ноябре на празднике Георгиевских кавалеров царствующий дом будешь представлять ты вместе с Минни. Сошлюсь на болезнь.

Сын удивлённо на меня посмотрел. Александра II не без оснований подозревали в ревности к власти, а тут такое предложение! Ежегодное чествование 27 ноября георгиевских кавалеров считалось один из важнейших государственных мероприятий.

— Ты так изменился! Скажу честно: таким ты мне нравишься больше.

— Вот и чудно. Нам с тобой нужно быть едиными, как никогда. Предстоит ожесточенная борьба.

— Ты о чем?

— О декабрьской сессии Государственного совета, на котором будут приняты или отвергнуты Земский собор и правительственная программа решения крестьянского вопроса. Это будет судьбоносное заседание.

Глава 21

В царствование Александра II император нередко утверждал законопроекты, минуя обсуждение в Государственном Совете. Однако я не решился нарушать законный порядок в столь сложном случае, как новая правительственная программа реформ и введение нового органа в структуру государственного управления.

Понимал, и то, что со стороны сенаторов возможны серьезные возражения против вносимых министрами проектов, существенные изменения или полный отказ. Если мнения разделятся, у меня было право утвердить точку зрения меньшинства. Опять же злоупотреблять им не желательно. Хотелось обставить все четко.

Пришлось покрутиться. На это ушла вся осень.

По вторникам, рано утром, мне доставлялись мемории Государственного совета. Их требовалось прочесть и одобрить тем же днем, если объем документа не превышал 80 листов. Если больше, то следующим утром.

Подавал их государственный секретарь Егор Абрамович Перетц. Этот чиновник — сама усидчивость. Но вид имел непредставительный — невысокий, худощавый, с тонкими чертами лица, которые портили нелепые бакенбарды, превращавшие его в подобие мартышки. Однако он мне на многое раскрыл глаза, заранее предсказав немалые сложности.

— Может, придать заседанию публичность? — предложил я.

Перетц меня отговорил:

— Уроним авторитет высокого собрания, его образ компетентного, почти античного собрания мудрецов.

Он знал, о чем говорил. В задачу госсекретаря входило «отполировать» мемории Госсовета, придать им иллюзию безупречности. Бледный вид сенаторов, скудость мысли и неумение ее выразить — вот что могло открыться широкой публики. А также явное нежелание поступаться своим монопольным положением. На меры борьбы с крестьянской разрухой Госсовету по большому счету плевать, а вот Земский собор — это явная угроза.

Ну, я тоже не лыком шит. Необходимый кворум, 66 человек в красных сенаторских мундирах с золотым шитьем — не бог весть какая цифра. Подобрать к большинству ключик не так уж сложно. Кому-то достаточно пообещать опубликовать книгу за казенный счет, кому-то — устроить родственника на хлебное место, кому-то срочно понадобились деньги. Обрабатывали сенаторов Лорис и Игнатьев, став на время ситуативными союзниками.

Перетц подсказал еще один ход. Обычно члены Совета видели императора исключительно на торжественных заседаниях. Мое присутствие в зале и понимание, чего лично я хочу, окажет решающее влияние — «придаст жизни», по его определению. Как-никак все приносили присягу «верно и нелицемерно служить, и во всём повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, и все к высокому Его Императорского Величества самодержавству». Вот пусть и повинуются.

Заседания проходили в Большой Белой столовой Мраморного дворца. В этот раз решили собраться 1-го декабря, практически сразу после торжественного приема в честь георгиевских кавалеров в Зимнем. Цесаревич на нем неплохо поработал, в смысле обработал особо неуступчивых. Результат его усилий налицо — больше половины членов Госсовета прибыли на сессию, хотя для кворума достаточно трети.

Сквозь щелку в двери мог наблюдать сборище наших титанов мысли, топтавшихся вокруг столов, расставленных в два круга — большом и малом.

Шептались о разном. О моей встрече с братом Николаем, на которой я не подал ему руки. Что акции Лориса высоки, а Игнатьева — еще выше, и что оба ловкачи и фокусники. О замене казни народовольцам бессрочной каторгой. Об отставках друзей и падениях врагов. Лишь одно старательно обходили стороной — мое согласие не распространять на сенаторов подачу декларации о доходах.

Пришлось бросить и такую подачку забронзовевшим сенаторам. В противном случае существовал риск, что заседание завершится полным фиаско, несмотря на мощную подготовку.

— Его императорское величество Александр Второй! — громко объявил Перетц.

Вошел. Огляделся.

Красиво. Стены украшали многочисленные барельефы из матовой фарфоровой массы. Но еще прекраснее выглядел наборный паркет работы Ринальди.

Правда, общий вид портили склонившиеся передо мной лысины и плеши, помятые старческие лица и редкие злые взгляды. Особо ненавидящий — от Победоносцева. Сенатор назначался пожизненно, но была лазейка отправить его в почетную отставку, переведя его в «неприсутствующие». Не стал злоупотреблять этим правом с Константином Петровичем. Из-за цесаревича. Ждал от него неприятностей, был к ним готов.

Я подошел к возглавлявшему Совет великому князю Константину Николаевичу и подал ему руку. Он обнял меня, ответил ему тем же. Потом обнялся с Михаилом Николаевичем. Поздоровался с собравшимися. Обратил внимание на приглашенных на заседание «сведущих людей», стоявших рядом с чиновником канцелярии, который вел журнал заседания.

— Садитесь господа! — предложил, пройдя на свое место, прямо напротив кафедры для выступающих.

Костя, с некоторою расстановкой и чрезвычайно взволнованным голосом, объявил:

— Начинаем заседание!

Он не выглядел слишком довольным. Идея Земского собора не находила отклика в его душе. Брат бредил парламентским образом правления, очень близко к сердцу принял неудачу с подготовительными комиссиями. Теперь ему пришлось, наступив на горло своей песне, вести Совет и так направить обсуждение, чтобы сгладить острые углы в нужном ключе.

К кафедре вышел граф Лорис.

— Правительство проделало большую работу, дабы дознать желания, нужды и состояние населения разных губерний. И вот, к чему мы пришли.

Он принялся зачитывать проект решения «о мерах к облегчению крестьянского хозяйства», одобренный проведенными ранее Особым совещанием и Советом министров. Перечислил основные пункты: скорейший выкуп временнообязанных с дисконтом в 20 процентов; поэтапное снижение выкупных платежей с тем расчетом, чтобы крестьянство освободилось от них уже через пятнадцать лет; отмена круговой поруки и разрешение выхода с землей из крестьянской общины; отмена стеснений на отлучку из общества, беспрепятственная выдача крестьянам паспортов; льготные условия аренды казенных земель; меры помощи в получении кредита, включая учреждение Крестьянского банка; госзапасы на случай неурожая; создание при министерстве госимущества Департамента переселения и наделение его специальным фондом.

Все это в совокупности являлась продуктом самых радикальных предложений от МВД. Мне хотелось куда большего, но вынужденно уступил. Бунге бился за каждый пункт так яростно, что пришлось довольствоваться малым. И тем, что нам по карману.

Да-да, все предлагаемые меры требовали денег, еще денег и еще раз денег. А их у нас было мало. Одна надежда на рост торговли зерном, золотодобычи в Сибири и нефтедобычи в Баку. Поучаствовать в золотой или алмазной лихорадке в южной Африке и за счет этого двигать страну вперед — это оставлю фантастам из моей прошлой жизни. Нереальная затея, чреватая войной с Англией.

— Будем обсуждать проект графа Лорис-Меликова или проведем общие дебаты по двум докладам? — уточнил у Собрания великий князь Константин.

— В совокупности, — тут же отозвался проинструктированный брат Михаил.

Его поддержали заранее назначенные сенаторы из числа самых лояльных.

— Слово предоставляется министру государственных имуществ Николаю Павловичу Игнатьеву.

Раздельное выступление министров — это тоже компромисс. Так договорились Лорис и Игнатьев.

Торжествующий Николай Павлович вышел на трибуну. Настал его звездный час.

— Еще недавно любая мысль об изменении существующего строя могла показать уступкой, отступлением перед мятежным натиском. Ныне никто не может утверждать, что правительство испугалось угроз социально-революционной партии, что оно идет на поводу у бомбистов, — глаза присутствующих невольно покосились на окна зала, за которыми виднелась Петропавловка с ее казематами и заключенными. — Наше общество наконец-то прозрело и теперь видит в крамольниках тех, кем они являются на деле — убийцами, властолюбцами и честолюбцами, жаждущими всеобщего признания. Пришла пора двигаться дальше и поставить диалог власти и общества на твердые основания.

Он изложил основные тезисы насчет Земского собора.

Великое собрание представителей земли русской, включая Госсовет в полном составе, высшее духовенство, выборных от земств и городов и большое число избранников от крестьянства. Оно должно утвердить программу правительства — не только в аграрном вопросе, но и реформы местного управления. Собрать его предлагалось в следующем году, в основном здании Храма Христа Спасителя в Москве, для чего предлагалось ускорить завершение строительства собора.

Как и ожидалось, первым для участия в дебатах выскочил Победоносцев. «Человек в футляре» выскочил из своего футляра. Лицо раскраснелось, руки стиснули кафедру, словно хотели ее разломать.

— Если воля и распоряжения перейдут от правительства на какое бы то ни было народное собрание, это будет революция, гибель правительства и гибель России! — закричал он на весь зал.

— Спокойнее, Константин Петрович, — воззвал к нему председатель.

— Не нужно нас пугать, мы не из пугливых. В этом зале собрались люди твердых убеждений и характера, — накинулся я на Победоносцева, не дав ему продолжить. — Ты слышишь плохо, милостивый государь? Или читать разучился? Ты откуда взял про передачу «воли и распоряжений»? Утвердить программу — не значит ее обсуждать и тем более критиковать.

— Но зачем нам нужны отжившие политические формы двухсотлетней давности? — позволил себя вступить со мной в спор этот ретроград.

— Пустая риторика! Аргументируй! Что конкретно плохого в Земском соборе?

— Когда известного преступника Нечаева, по произнесении над ним приговора, выводили жандармы из залы судебного заседания, он кричал неистово: «Земский собор, Земский собор!».

— И что? Это довод? Если завтра кто-нибудь на суде скажет «Люблю собак!», мы все дружно от них откажемся?

Зал оглушительно расхохотался, заставив Победоносцева разъяриться еще больше.

— Нельзя механически переносить в современность политические институты, которые исторически сложились в других условиях. Земский собор XVII века был продуктом иной эпохи, иного уровня единства общества.

Я ответил ему доводом славянофилов:

— Соборы допетровской Руси не только не ограничивали, но усиливали и возвеличивали царскую власть. Нет у нас времени выслушивать пустые доводы и моральные нотации. Мы уважаем всякое мнение, но только добросовестное, а не сводящееся к игре в слова. Старое плохо, потому что оно старое — такое никого убедить не может. Если у тебя по существу нет ничего, то лучше сядь на место.

Мои слова были равносильны приказу. Ослушаться Победоносцев не посмел. И поплелся к своему месту, повесив голову и избегая встречаться глазами с сенаторами.

После такой взбучки никто не решился сильно спорить. В рядах скрытых противников новой программы воцарилось настроение раздраженное и подавленное. Были предприняты несколько слабых попыток указать на сословную несправедливость обоих проектов, на желательность учредить вдобавок к Крестьянскому Дворянский банк. Один из дружков Победоносцева тихим голосом и в туманных выражениях указал на то, что выборные учреждения наши действуют, конечно, не блестяще и полагаться на них не стоит.

— Государственный совет никогда не восставал против желаний императора, — крикнул с места брат Михаил.

На этом, собственно, обсуждение закончилось. Предложения обоих министров были приняты большинством голосов.

А я в очередной раз порадовался возможностям самодержавия. Есть, есть свои плюсы в неограниченной монархии. И был уверен, что постепенная отмена выкупных платежей, расширение крестьянского землевладения, массовое переселение, устранение препятствий к выходу из общины и ограниченная политическая либерализация, проводимые в комплексе, если не спасут империю, то как минимум могут отсрочить революцию.

Еще бы большие латифундии поприжать. Но это уже из области утопии. Не будет экспорта зерна, наш бюджет с треском лопнет.

Лишь бы внешние факторы не помешали.

А вот с этим все плохо.

Стоило нам с Сашей славно отметить в кругу соратников одержанную победу в Госсовете, как примчался Гирс.

— Австрийцы намерены ввести в Боснии и Герцеговине воинскую повинность!

Началось!

Прямо из-за стола отправились с сыном в бильярдную, прихватив с собой Гирса, Милютина и великого князя Константина, в надежде под щелканье шаров из слоновой кости быстренько обсудить, что делать в ближайшее время.

Я выбрал в партнеры Сашу, надеясь, что игра, вернее победа, меня успокоит. Но игра не задалась. Очень скоро мы побросали кии, не забив ни одного шара.

Никто не сомневался, что в Боснии и Герцеговины скоро вспыхнет восстание.

По условиям Берлинского конгресса цесарцы получили право на оккупацию этих двух турецких провинций-вилайетов под предлогом установления там спокойствия и порядка. Да, там долго шла гражданская война, сербы-христиане резались с сербами-мусульманами. Две сотни тысяч беженцев, карательные акции арнаутов, голод, зверства — все по полной программе, как будет еще не раз на этой многострадальной земле. Оккупация шла тяжело, с боями. Австрийцам удалось все же навести подобие порядка. Но никто в России не мог представить, что они будут вести себя так, будто уже аннексировали Боснию и Герцеговину, ибо формально ее жители оставались подданными султана.

Никто, кроме наших дипломатов. Они почему-то считали, что вопрос принадлежности провинций уже решен в пользу австрийцев.

— Вена может действовать по принципу «Я здесь, следовательно, я здесь остаюсь», а нам нечего противопоставить в ответ, — расписался в беспомощности министр иностранных дел.

Саша резко ответил:

— Если прольется снова кровь славян, нас засыпят упреками патриоты, и все работа с подготовкой Земского собора псу под хвост.

— Да! Существует мнение, что своей уступчивостью западным державам Гирс избавляет Россию от войны, но это скорее обвинение, чем признание заслуг, — несколько раздраженно заметил генерал-адмирал, со значением посмотрев на съежившегося министра иностранных дел.

— Мы должны проявить твердость! — Саша был непреклонен.

— Война? Мы не готовы, — открестился Милютин от самого тяжкого сценария. — Кроме того, мы обещали Берлину, что не нападем на австрийцев.

— Еще не обещали, — возразил я и кивнул на Гирса. — Как меня Николай Карлович не умолял, договор о Тройственном союзе с взаимными гарантиями России, Германии и Австро-Венгрии мы поставили на паузу.

— Но точно известно, что есть оборонительный союз между Веной и Берлином. Граф Андраши-старший постарался.

— Какого черта мы должны терпеть? Об нас вытерли ноги на Берлинском конгрессе, выдали Австрии непонятный мандат. На какой срок? Какие полномочия?

— Статья XXV Берлинского трактата, «оккупация без определения срока», — напомнил Гирс. — Все уже тогда поняли, что речь идет об аннексии.

— Когда формальная аннексия будет, тогда и поговорим. А пока, если они собрались вести себя в Боснии, как в Богемии, это прямое нарушение всех договоренностей, — разъярился я. — Покажем немцам их место! Бисмарк любит бряцать оружием на границе с Францией. Давайте сделаем то же самое у Галиции. И у Кракова. Маленькая военная тревога. Но только в том случае, если начнется восстание.

Милютин переглянулись с Гирсом, оба явно напряглись. Они не понимали, зачем я придаю такое значение заштатным провинциям с крайне агрессивным населением, у которого пистолет за поясом — элемент традиционного наряда. Объяснить я не мог. Не поверят. А ведь выстрел в Сараево приведет мир к Первой мировой войне.

— Все закончится плохо, — выдавил из себя Милютин.

— Или не закончится, — парировал я. — Мы знаем австрийские военные планы. Давайте им продемонстрируем, что можем с легкостью оказаться за Карпатами. Лояльность венгров Двуединой монархии весьма сомнительна.

— Авантюра, — выдохнул Гирс.

— Всегда можно сдать назад. Это излюбленный стиль Бисмарка.

— А ведь мы уже его предупреждали, что не потрепим недобросовестного выполнения решений Берлинского конгресса, — напомнил Константин. — Твое письмо-пощечина 79-го года.

Он имел в виду послание с горьким упреком в неблагодарности, которое настоящий Александр отправил императору Вильгельму I. Толку из него вышло мало, скорее напротив. На зацепка есть.

— Начинайте скрытую мобилизацию западных пограничных округов, — приказал Милютину, заставив его побледнеть, и подчеркнул: — Очень скрытую.

— Скобелев будет в восторге, — пискнул Гирс из кресла. — Боюсь представить, какие заявления от него последуют, какого шороха он наведет в Софии.

— Михаил Дмитриевич занят созданием болгарской армии, ему не до Боснии, — не очень уверенно выговорил Милютин и внимательно на меня посмотрел. — А ведь вы, государь, уже в мае, в Москве, мне намекали, что такой кризис возможен.

Догадливый.

— Намекал, — не стал юлить я. — Готовы?

— Серединка на половинку, — признался помрачневший Милютин. — Воевать — точно нет. Побряцать оружием можем.

— Вот и ладушки, — удовлетворенно кивнул я.

Потянулись дни ожидания.

Наступил Новый год.

Встретил его скромно, с Катей и детьми, которые вернулись в Зимний в свои комнаты. Елка, божественная литургия, раздача подарков, скромное застолье. Первое января — уже рабочий день, доклады, протокольные встречи.

Дуся вела себя тише воды, ниже травы, окружив меня трогательной заботой. У меня сложилось впечатление, что исчезновение мадемуазель Шебеко весьма благоприятно сказалась на нашей семье.

Ох уж эти подружки жен, вечно от них смута, непрошенные дурные советы и попытки лезть в чужую жизнь под благовидным предлогом.

Не прошло и двух недель после Нового года, в Герцеговине, а следом и в Боснии загремели выстрелы. Участились нападения на австрийские гарнизоны, началась партизанская война, к которой местным не привыкать — они вели ее с переменным успехом и короткими перерывами вот уже семь лет.

В ответ цесарцы создали корпус карателей — штрайфкор. Действовал он крайне жестко, в немецком стиле. С виселицами, внесудебными расстрелами и сжиганием мятежных деревень.

На первых порах жестокость не особо помогала. Отряды четников росли как на дрожжах. Народное возмущение ширилось. Его подпитывали слухи о стоявшей у австрийской границы 120-тысячной русской армии. Возглавить ее должен был Скобелев. Народная фантазия сплеталась с воинственной риторикой Михаила Дмитриевича, позволявшего себе весьма неосторожные публичные реплики.

— Это не более чем досужие разговоры, — уверил я австрийского посла, примчавшегося ко мне требовать объяснений после особенно жесткого заявления Белого генерала. «Германская нация должна быть съедена славянством» — от таких слов знатно подгорело что в Вене, что в Берлине.

— Правительство императора Франца-Иосифа крайне обеспокоено концентрацией ваших войск в пограничных крепостях неподалеку от Кракова, — закинул удочку дипломат.

— Что ж нам поделать? — не стал отрицать очевидное. — Наши агенты в Галиции доносят, что среди русинов ведется оголтелая антирусская пропаганда, цель которой — посеять смуту среди наших малороссов. Идеи украинской самостийности, оплаченные кронами из Вены, не могут оставить нас равнодушными. Мы должны быть готовы подавить вооруженной рукой любые поползновения оспорить наше право на владение украинскими землями.

Я немного преувеличивал, сильно забегая вперед. Время идеологов-сепаратистов вроде Грушевского еще не пришло. Но звоночки были. В Вене опасались, что сильные пророссийские симпатии русинов королевства Галиции и Лодомерии — это угроза империи. Поэтому власти отчасти поощряли украинофилов и всячески гадили москвофилам.

— Я донесу вашу озабоченность до нашего правительства и смею надеяться, что мы найдем способ погасить ваши опасения. Погасите же и наши.

— Наше министерство иностранных дел выступит с заявлением, что генерал Скобелев выражает частную точку зрения. Правда, спешу вам напомнить, что в настоящее время он состоит на службе у болгарского князя Баттенберга.

Австриец скривился. Никто не могло ввести в заблуждение нынешнее служебное положение Белого генерала.

— Мы не сможем игнорировать балканские симпатии наших славянофилов, — немного пуганул я посла. — Особенно сейчас, когда идет подготовка к созыву Земского собора. Славянские комитеты уже выступили с призывом к прямой помощи братьям-боснийцам. Мы не станем препятствовать отправке добровольцев, ежели таковые найдутся.

— Вы готовы поддержать гверильясов? — изумился посол.

— Мы внимательно наблюдаем за действиями королевской и кайзеровской армии, — окончательно запутал я австрийца.

В Вене сперва не поняли, на что им намекнул. Зато Бисмарк, этот мудрый лис, сообразил, что в европейском воздухе запахло порохом. Наш посол в Берлине сообщил, что немцы активизировались в своих попытках заключить Тройственный союз на основе взаимных гарантий ненападения.

Камнем преткновения стало секретное дополнение о нашем согласии на аннексию австрийцами Боснии и Герцеговины в любое по выбору Австро-Венгрии время.

— Мы никогда не подпишем такой документ, — категорично заявил я германскому послу. — Пусть в Вене не мечтают. А если они решатся на проведение мобилизации, мы ответим тем же.

В 1878-м году, когда проводилась оккупация Боснии и Герцеговины и цесарцы столкнулись с мощным вооруженным сопротивлением, им пришлось отмобилизовать часть своей армии. Мы тогда не были готовы на контрмеры, наша армия зализывала раны после тяжелой войны с турками и большей частью находилась в Болгарии. В общем, съели, несмотря на мощную волну протестов патриотической общественности.

Ныне ситуация изменилась. За прошедшие неполные четыре года боеспособность армии была восстановлена. Ахал-текинский поход Скобелева показал всему миру, что опыт турецкой войны благоприятно сказался на развитии русской военно-стратегической мысли, на работе интендантских служб. И что еще важнее, и в Вене, и в Берлине хорошо понимали, что наши войска имели реальный боевой опыт. Иными словами, нас боялись.

Тем не менее, выбора у австрийцев не было. В Боснию и Герцеговину хлынул поток добровольцев. Скобелев из Болгарии, как-то договорившись с турками и черногорцами, наладил поставки оружия. Восстание набирало силу, и австрийское командование объявило о созыве ландштурма в пограничных с мятежными провинциями районах.

Такое мобилизационное мероприятие проводилось в случае, когда возникала реальная угроза войны.

Мы отреагировали более чем жестко.

В последний день февраля 1882 года мир облетела грозная новость: русские объявили о мобилизации Киевского, Виленского и Варшавского военных округов.

Глава 22

Императорский поезд Николаевской дороги в составе десяти вагонов прибыл на станцию Вержболово рано утром. Здесь мне и моей свите предстояло пересесть на императорский поезд для заграничных путешествий. Нас ждала Пруссия, Кенигсберг, где должна была состояться встреча с германским императором и его канцлером.

Знакомая мне смена тележек вагонов в эту эпоху не практиковалась. Объяснялось это тем, что не только колея, но и размеры вагонов не соответствовали допускам горных дорог Италии и Австрии. Покойная императрица любила путешествовать в Неаполь. И для нее, а стало быть, и для императора, был создан специальный поезд, который хранился в каменном сарае в Вержболово.

Обычным пассажирам, путешествующим в Париж или Берлин на Норд-экспрессе, также приходилось пересаживаться на этой станции. Для этого они через здание вокзала переходили с одной платформы на другую. Там их ждал точно такой же внешне поезд, как и тот, на котором они отправлялись из Петербурга, но на узких вагонных тележках.

Огромный императорский состав состоял из двадцати вагонов различного назначения. В него входили и моя опочивальня, и кабинет, и салон, и столовая с кухней и буфетом, и министерские вагоны, и свитские, и даже цеплялись отдельные вагоны для представителей дорог следования с большой командой техподдержки. Раньше имелся даже вагон-терраса, но в 80-м году его перестроили.

Делегация ехала представительная, свитские вагоны были забиты до отказа. Кстати, только сейчас понял, что привычная аббревиатура «СВ» — это вовсе не спальный, а именно свитский вагон. А я-то в прошлой жизни все голову ломал, отчего СВ так называется, если спальные места есть и в купейном, и в плацкартном вагонах? Забавно, конечно — при большевиках свиты исчезли, а СВ сохранился.

— Бисмарк, как сбрил свою дурацкую бороду, в которой щеголял на Берлинском конгрессе, стал явно миролюбивее, — хохотнул Сашка Адлерберг, когда мы погрузились. — Можно подумать, его агрессивность напрямую связана с волосатостью на лице.

— Тебе все хиханьки да хаханьки, — улыбнулся я. — Дело-то серьезное. Попроси министров, чтобы пришли в столовую, как границу переедем.

Граф удивленно на меня посмотрел, но спорить не стал.

Причину его недоумения понял, когда со свистом проследовали через Эйдткунен, первую прусскую станцию. Никаких тебе таможенников и погранцов. Хорошо быть императором!

Хорошо-то хорошо, но сколько всего навалилось!

Мартовская военная тревога вылилась в бесконечные дипломатические игры. Мобилизацию мы приостановили после обмена паническими телеграммами с Берлином и, одновременно, с отменой решения Вены о создании действующей армии для Боснии и Герцеговины. Бисмарк сперва разразился милитаристской речью в рейхстаге. Но когда обнаружил скрытые военные приготовления французов, мгновенно поменял риторику и настоял на встрече двух императоров — моей с дядюшкой Вилли.

— Наши разногласия не стоят и выеденного яйца, — убеждал он нашего посла. — Нет ничего лучше, как все обсудить тет-а-тет. Война между Россией и Германией — это страшный сон Европы. Я этого не допущу.

И предложил встретиться в Кенигсберге как можно скорее. В роскошном Королевском замке, где в 1861 году короновали Вильгельма I.

Франца-Иосифа туда не позвали. Я это особо оговорил. Мол, не дело челядь за барский стол пускать. Плюнул, так сказать, в лицо австриякам.

Пустячок, а приятно. Пусть знают свое место. В австро-германском союзе первую скрипку играл Берлин, а Вена была «на посылках».

— Ну что, господа министры? Как настроение? — спросил Милютина и Гирса, когда они добрались до столовой.

Нам накрыли обильный завтрак, и мы с аппетитом поглощали дары Прибалтийского края, в основном налегая на свежий творог.

— До сих пор поверить не могу, что Бисмарк купился, — признался Гирс. — Ведь это же был блеф чистой воды!

Милютин с набитым ртом согласно закивал.

Я поправил салфетку на коленях и многозначительно закатил глаза.

— Мы как никогда близки к заключению Тройственного союза на наших условиях.

Гирс тут же возразил:

— Вена не согласится на отказ от Боснии и Герцеговины.

— Франц-Иосиф сделает так, как скажет Бисмарк. А у меня против канцлера есть секретное оружие.

Это секретное оружие звали князь Николай Алексеевич Орлов. Этот бывший дипломат с черной повязкой на глазу, генерал от кавалерии и участник Крымской войны, проживал в Фонтенбло, но по моей просьбе присоединился к нашей делегации.

С Бисмарком его связывала любовь к покойной жене. Екатерина Николаевна Орлова-Трубецкая, скоропостижно скончавшаяся в 1875-м году в возрасте всего тридцати пяти лет, была тайной страстью железного канцлера, его ахиллесовой пятой. Воспоминания о ней князь Отто Карлович, как его в шутку называли в бытность послом в Петербурге, пронес через всю жизнь.

— Эту оливковую ветвь я привез из Авиньона в знак мира, — как-то раз произнес он в прусском ландтаге, потрясая серо-зеленой веточкой.

Мало кто знал, что эту веточку ему подарила княгиня Орлова в Биаррице и что она для него значила. Когда умирал, попросил положить в свой гроб портсигар, в котором она хранилась.

Чужая душа — потемки, но если знать кое-какие подробности, можно и к ней подобрать ключик.

Я не прогадал.

Когда Бисмарк, разодетый в военный мундир и сверкающий пикельхельм, встретил меня и мою свиту на вокзале Кенигсберга, когда он увидел князя Орлова, что-то дрогнуло в его лице. Хваленая выдержка дала трещину. С этого момента я твердо решил, что князь Николай Алексеевич будет всегда рядом во время переговоров.

Вот такая я продуманная сволочь!

И все равно переговоры шли трудно. Старый хитрец с пушистыми усами упорно пытался прощупать мою позицию по поводу Франции, возможного повторного нападения на нее Германской империи и перспектив русско-французского сближения.

— Послушай, Отто Карлович, сдалась тебе эта Франция! Что ты к ней прицепился? В одиночку она ничто. Зачем нам ее обсуждать? — отнекивался я изо всех сил. — Ты смотри шире. Колонии! Германии нужно жизненное пространство, так отчего бы вам не обратить взоры на Африку и Китай? Буры. Они же ваши естественные союзники, почти родственники. Помоги им против англичан, тем более они их победили. Китай, Циндао. Редкий приз. Мы договорились с японцами насчет Окинавы. Лет через десять-пятнадцать доберемся до Ляодунского полуострова. Мы всегда поможем твоему флоту, когда он окажется в Тихом океане. Во всяком случае, порт ему предоставим.

Бисмарк, и без того смущенный присутствием Орлова, оторопел. Он ждал мелочных торгов насчет Балкан, а услышал предложение присоединиться к колониальной экспансии.

— Я прощупываю почву насчет бассейна реки Конго. И жду сопротивления от Франции и Бельгии.

— Можешь рассчитывать на мою поддержку. Конечно, если укоротишь Франца-Иосифа. Нам нет дела до Центральной Африки.

Канцлер нахмурил мохнатые брови и выпучил глаза.

— Значит, не договоримся? — он выцепил из моих слов одно: я не готов уступать в босно-герцеговинском вопросе. — А если мы гарантируем не мешать воссоединению Болгарского княжества с Фракией?

— Мы — это только Берлин или Берлин и Вена?

— Берлин и Вена.

Я задумался.

Объединение не за горами, счет идет на несколько лет. Сильная Болгария в наших интересах. К ней бы еще добавить Сербию… Повстанцев в Боснии и Герцеговине все равно не спасти, у нас нет общей границы, а у них нет выхода к морю.

Впрочем, насчет Болгарии Бисмарк пытается продать мне дырку от бублика. Нет у австро-германского блока возможности не допустить военным путем объединения. Только через международный Конгресс. Или натравив Сербию на Болгарию. С последующим поражением Белграда, если история не выпишет неожиданный зигзаг после моего вмешательства. Будем надеяться на такой исход. Но об этом пока молчок.

— Я не верю ни одному обещанию Вены. Ее постоянные происки до добра не доведут. Запомни, Отто Карлович, мои слова. Она уверена в неизбежности русско-австрийского столкновения, и ты ее не разубедишь. Рано или поздно она столкнет нас лбами. За последние несколько лет между нами накопилось много обид. Может, пора все изменить?

— Какие предложения? Нам так или иначе нужно найти выход из кризиса.

— Выход только один. Вложить шашки в ножны и объявить, что русско-германская дружба является гарантией мира в Европе.

Бисмарк тяжело вздохнул. Скосил в очередной раз глаза на Орлова. В его обществе он чувствовал себя не в своей тарелке. И был чуть более откровенен, чем я ожидал.

— Я не могу предать Вену, меня не поймут.

— А не нужно было раздувать антирусскую кампанию в вашей прессе, — вмешался Орлов. — Если будете продолжать в том же духе, все закончится созданием двух блоков — немецкого и русско-французского.

Канцлер виновато посмотрел на жившего в Фонтенбло Орлова, собираясь сказать то, что ему не понравится. Например, что готов раздавить Францию, чтобы предотвратить войну на два фронта.

— Мы можем заключить временное соглашение, — остановил его я. — Если Вена согласится признать любые изменения границ на Балканах, не станет требовать очередных территориальных уступок и найдет мирную форму поглощения Боснии и Герцеговины, вернемся к этому вопросу через десять лет. А пока заморозим наш конфликт.

— Что будет через десять лет? — подозрительно спросил Бисмарк.

— Полагаю, что германская нация поймет, что ее главный враг — не славяне, а Британия. Именно она все сделает для того, чтобы запереть вас на континенте.

— Мне нужно поговорить с австрийцами, — уклонился от окончательного ответа Бисмарк, но и не сказав нет. Это было уже хоть что-то.

В переговорах возникла пауза. Я потратил ее на осмотр города и приличествующие встрече двух монархов пустопорожние беседы с постоянно впадающим в дрему Вильгельмом I и его наследником.

Император сильно сдал, два покушения 78-го года не прошли бесследно. Особенно второе, когда только пикельхельм спас его голову от заряда дроби.

Он расспрашивал меня о схватке с террористами, и мы смогли договориться о сотрудничестве секретных полиций для борьбы с международным анархизмом. Обмен агентурными сведениями — уже одно это молло стать серьезным подспорьем. Кажется, я опередил в этом вопросе время.

Наконец, Бисмарк разродился. Выбил из австрийцев согласие временно ограничить свою экспансию.

Оно и понятно, им бы с Боснией и Герцеговиной как-то совладать. Без разрешения от нас на военное подавление им придется сильно покрутиться и немало потратиться. И отказаться от введения воинской повинности в провинциях. А всем участникам восстания, которое было уже практически подавлено, объявить амнистию.

Чтобы закрепить договоренности, подписали договор о Тройственном союзе.

Ага, союз, как же! Временный пакт о ненападении — так его было бы правильнее назвать. Большего в сложившихся обстоятельствах выбить невозможно, как и развернуть Бисмарка лицом к Петербургу. Он вцепился в Вену как в спасательный круг империи, не понимая, что этот круг утянет ее на дно.

Видит Бог, я пытался!

— Перед Всевышнем и судом его страшным клянусь, что не обнажу первым оружие перед Германской империей, — торжественно объявил я на заключительном банкете.

Дядюшка Вилли расчувствовался и слово в слово повторил мою клятву.

Бисмарк схватился за голову. Я же не клялся не нападать на Австро-Венгрию. И что теперь делать, если такое случится, а император германский дал слово?

Канцлера отправился успокаивать князь Орлов. Ночь они провели в воспоминаниях о Екатерине Николаевне. Проговорили о былом до самого утра и расстались, лишь когда с высокой башни Королевского замка музыканты заиграли традиционные хоралы.

Я покинул Кёнигсберг, чрезвычайно довольный собой.

Лишь одно меня серьезно напрягало. Если армия во время военной тревоги показала себя худо-бедно неплохо, то такого не скажешь о моряках. Они-то точно оказались не готовы организовать нечто вроде военно-морской демонстрации. А ведь в Германской империи броненосный флот только начал наращивать свою мощь и точно нам не соперник.

Вернее, я так думал. Но оказалось, что все не так.

Первое же совещание, проведенное с адмиралами по возвращении в Петербург, показало, насколько все запущено. Моряки признались, что германский флот, десять лет назад не имевший шанса защитить свои берега от французов, сегодня нас превосходит.

Но это еще не все. В полный рост нарисовались три проблемы.

Во-первых, члены Адмиралтейств-совета и командиры флотов никак не могли договориться между собой, какой театр военных действий является приоритетным. Одни ратовал за Балтику, другие — за Черное море, третьи — за Тихий океан.

Во-вторых, не могли решить, что строить. Все сознавали недостаточное число крейсеров, слабое вооружение существующих. Единственным толковым крейсером считался «Память Меркурия» (бывший «Ярославль»). Что же касается броненосцев, то образцовым называли «Петр Великий». Его, вроде, с помощью англичан смогли довести до ума, поменяв котлы.

В-третьих, отсутствовал такой важнейший орган управления, как Морской главный или генеральный штаб. Вопросами тактики и стратегии занимались постольку-поскольку. Создателя тактики броненосцев адмирала Бутакова задвинули, он теперь являлся всего лишь главным командиром Санкт-Петербургского порта.

И вот в такой обстановке административного хаоса моряки жаждали представить на мое рассмотрение 20-летнюю программу развития флота. 26 броненосцев, включая 8 для черноморцев, 32 крейсера, 28 канонерских лодок, 131 миноносец, 50 подводных лодок Джевецкого…

Спасибо памяти Александра III: я хорошо знал, во что выльется эта чудо-программа. Хроническое недофинансирование, отставание на два-три поколения от прогресса в артиллерии и судостроении, долгострой, устаревание кораблей прямо на стапели, «балтийские мутанты», один на другого не похожий. Их десять раз будут переделывать и доводить до ума, а выйдет ни то ни се. Замах на рубль, удар на копейку.

Я с горечью посмотрел на генерал-адмирала Константина Николаевича. Слишком он в политику заигрался, дела флотские забросил. Вот и неразбериха, путаница в головах великая даже у таких способных моряков, как Шестаков, Чихачев, Пещуров, Попов. Последний мне, правда, с яхтой «Ливадия» сильно подсуропил. Зато «Петр Великий» — его заслуга.

— Нам не удастся достичь паритета с Германией. Даже если из порток вылезем, за ее промышленностью не угнатся. Какой из этого следует вывод? — спокойно спросил у прибывших ко мне морских начальников.

— Сосредоточиться на обороне Балтики?

— Это логично. Далее. Черное море. Сколько нужно минимально броненосцев для господства в его водах? Думаю, хватит четырех, если их дополнить миноносцами. А вот насчет лодок Джевецкого скажу следующее: вы сперва научитесь их использовать, а потом заказывайте десятками. Только боюсь, вылезет столько проблем, что вы быстро от них откажетесь. Но! Учить подводников нужно. И не стоять на месте, разрабатывать новый тип.

— А десантная операция на Босфор? — всполошились моряки.

— Давайте есть слона по частям. Сперва нужно флот восстановить на Черном море. И одновременно с постройкой кораблей развивать судостроительные заводы, порты, учебные заведения для подготовки специалистов. Как только появится удачный проект, превратим его в серию.

Я задумался, чувствуя легкую неуверенность. Как бы мне, понимающим, какие ошибки будут совершены в ближайшее десятилетие, не выплеснуть с водой ребенка. Корабли тоже нужно учиться строить. Даже если они окажутся морально устаревшими. Но как же не хочется выбрасывать на ветер деньги! Особенно на пушки, которые точно придется менять с появлением бездымного пороха.

— Давайте сделаем так. Вместо одной 20-летней программы создайте несколько поэтапных, с четким графиком и привязкой к ассигнованиями. Чтобы потом не вышло: на это денег нет, а на этом давайте сэкономим. По крайней мере сможем скорректировать планы по мере поступления средств. И когда военно-техническая мысли преподнесет нам очередной сюрприз.

Брат Костя возмутился:

— Но как же долгосрочное планирование?

— Развалится твое планирование в течении нескольких лет. Сам знаешь, какие нам предстоят расходы.

Адмиралы недоуменно переглянулись с вице-адмиралами. Им казалось, что нет ничего важнее флота. Что нарушается завет Николая I «иметь флот, сильнее союза ближайших соседей».

Все не так. В сравнении с крестьянской реформой флот второстепенен. А завет батюшки правящего монарха — уже недостижимая мечта.

— Что касается Тихого океана, нам нужен там отряд крейсеров с большим запасом хода. Опыт блокады Японии вас не убедил в перспективах войны на торговых коммуникациях?

— Опыт впечатляющий. Особенно его политические последствия, — согласились моряки. — Но за счет чего на Дальнем Востоке что-то строить? Ни заводов, ни доков. А из Европы материал не навозишься.

В больное место бьют. Нужна железная дорога, которая соединит восток и запад империи. А у нас денег нет, как говорил кот Матроскин.

— Начинайте закладывать основы. И лучшие крейсера, построенные на Балтике, перегоняйте на Дальний Восток. Придет время, и мы построим Транссибирскую магистраль. И будет глупо, если к моменту ее открытия флот не будет уже иметь судостроительной базы в Владивостоке.

— А если завтра война? — задал брат вечный вопрос военных.

— Пока не предвидится. Время у нас есть.

На том и расстались — недовольные друг другом и ни о чем толком не договорившись.

В последний момент меня осенило, и я попросил задержаться вице-адмирала Ивана Алексеевича Шестакова. Он возглавлял Кораблестроительный отдел Морского технического комитета, а я планировал назначить его управляющим Морским министерством взамен вице-адмирала Пещуров (Костя ходатайствовал о переводе его на Черноморский флот).

— У вас есть свой артиллерийский полигон? Особо секретный? Где проводятся испытания броневых плит? — спросил у Шестакова.

— Конечно.

— Тогда вот тебе задание. Возьмите лучшую броню и произведите ее обстрел. Только стреляйте по обратной стороне плиты, а не по закаленной.

— Зачем? — изумился моряк.

— Увидишь. Только держи испытания в глубочайшей тайне. По результатам доложишь.

Шестаков справился быстро. И примчался ко мне с выпученными от восторга глазами.

— Насквозь! Лучшие ижорские плиты продырявили!

— Догадался, в чем соль и почему секретность?

— Догадался, — радостно закивал вице-адмирал, потирая руки. — Колпачок из мягкого металла на снаряд, и получается бронебойный. Осталось лишь придумать, как его закрепить.

— Не вздумайте трезвонить на всех углах, это наше тайное оружие.

Мне хотелось избежать повторения истории с адмиралом Макаровым. Именно наш славный флотоводец получил в руки сверхоружие в результате случайности на полигоне. И… радостно подарил его всему миру. Немцы особенно были ему благодарны. Они даже во Вторую мировую применяли снаряд с «макаровским наконечником».

Теперь мы обзаведемся им намного раньше. Если сохраним секрет, то получим не только хорошее средство против броненосцев противника. Скоро мир узнает и о другой новинке, которую я подкинул Милютину — блиндированные поезда с орудийными башнями. Такого монстра от чужих глаз не спрячешь. Скопируют. А у нас бронебойный снаряд!

Я печально вздохнул.

С прогрессорством в военном деле у меня ничего особо пока не выходило. Бронепоезда и санитарные эшелоны — вот и все, по большому счету, что пришло на ум.

Еще вспомнил про Мосина, попросил создать особую комиссию для разработки многозарядной винтовки. Поручил этим заняться брату Михаилу как генерал-фельдцейхмейстеру.

Дело шло ни шатко ни валко. Все упиралось в бездымный порох. Менделеев экспериментировал, разрываясь между наукой и организацией института управления. Результата пока нет. А как хочется опередить французов!

А еще изобретателя Хайрема Максима в Россию бы перетащить!

Но об этом я буду думать позже. В ближайшие дни у меня есть дело поважнее. На носу открытие Земского собора.

Глава 23

Непростая доля выпала Храму Христа Спасителя, этому памятнику участникам Отечественной войны 1812 года.

Заложили его на Воробьевых горах при Александре I, начали строить и… И все пошло наперекосяк — строители проворовались. Виновным назначили архитектора.

Решили перенести храм на Волхонку, назначили нового архитектора, выделили казенные деньги. И потянулись годы. Основные строительные работы завершились в царствование Николая I, а на отделку и устройство набережной ушло еще четверть века. Освятили в 1883-м, уже при Александре III.

Четыре императора приложили руку к созданию храма. Четыре! Поразительный долгострой.

Зато большевики быстро снесли. Правда, три раза пришлось стены взрывать.

Захотелось им вместо храма-памятника построить самый большой в стране дворец. А в итоге на этом месте появился открытый бассейн «Москва». Я его застал, в память запали всегда висевшие над ним густые клубы пара в морозный день.

Потом бассейн убрали, а Храм восстановили, снова над Москвой засияли его похожие на древние шлемы купола. Увы, точная копия не получилась. Оригинальные детали убранства, мемориальные доски, работы выдающихся художников и скульпторов XIX века пропали безвозвратно.

Мне хотелось все увидеть в первозданной красоте.

— Ремонт нельзя закончить, только остановить, — объяснил я год назад Игнатьеву и приказал осветить храм к Дню Вознесения. С тем расчетом, чтобы первого июня в нем смог собраться Земский собор.

В авральном порядке справились, хоть и не к Вознесению, и даже не к Троице — уложились лишь к концу Петрова поста. Недоделки остались, ну так при большой стройке это обычное дело. Потом до ума все доведут. После освящения Храма и Земского собора — 30-го июня и 1-го июля соответственно.

Так что в мое царствие Храм Спасителя откроет свои врата на год раньше.

Чудесный солнечный день, как по заказу. Немного жарковато, но терпимо. Июнь выдался сухим и прохладным, и есть надежда, что сегодня обойдется без дождей.

Освящение храма началось в девять утра. Из него в Кремль, в Успенский собор, прибыл крестный ход за священными мощами. Здесь собралось все духовенство московских сороков, включая митрополита Иоанникия, архимандритов монастырей и архиепископов. Даже экзарх Грузии Павел присутствовал.

После литургии увеличившийся крестный ход двинулся обратно в храм с хоругвями и священными иконами, в том числе Казанской божьей матери.

Меня ждали в начале одиннадцатого, когда будет закончено чтение литургических часов.

Мы с цесаревичем на конях, а цесаревна Мария Павловна в ландо стартовали от Кремлевского дворца. За нами двигались другие члены семьи, иностранные принцы и дипломатический корпус.

Через Боровицкие ворота и Нижний Александровский сад достигли набережной, вдоль которой выстроились войска — по роте от каждого пехотного полка и по эскадрону от кавалерийского. Семь батарей были приготовлены для салютования. А напротив каждого раствора креста, который представлял собой храм, если взглянуть сверху, стояли кадеты и юнкера.

Мы прибыли к западным воротам.

Ведущие к ним ступени были окружены дворцовыми гренадерами и моими сводногвардейцами. За их оцеплением не протолкнуться от людей. Дамы и девицы в легких по погоде белых кофточках и шляпах с пером теснились на одной из лестниц. А возле дощатых помостов, крытых красной тканью, одни военные. Эти были при саблях и щеголяли круглыми барашковыми шапками белого меха, в которые с подачи цесаревича уже нарядили свитских. За ними были расставлены знаменосцы от различных полков.

На паперти храма меня встретил высокопреосвещенный Иоанникий. Приветствовал меня речью.

Прошли внутрь.

Храм поражал богатством декора. И объемами. Я прикинул: внутрь могло поместиться тысяч десять человек. Значит, толчеи на Земском соборе не будет.

Приступили к освящению алтаря. По завершению, под звон колоколов и выстрелы пушек, все опустились на колени. В том числе, немногочисленные ветераны Отечественной войны 1812 года у левого клироса.

Началась литургия. Храмовый хор исполнял увертюру «1812 год», написанную Чайковским специально к этому событию.

— Христолюбивому всероссийскому победоносному воинству многая лета! — торжественно провозгласил протодьякон.

— Многая лета! — понеслась песнь под высоченными сводами Храма.

После был церковный парад, банкет в Грановитой палате.

Все прошло масштабно и очень красочно. Я не мог не признать, что своей организованностью и пышностью, яркими красками и воодушевлением торжества по случаю освящения Храма намного превосходили демонстрации, которые проводились в советское время.

Точно также процедура открытия Земского собора заткнула за пояс будущие съезды КПСС. И выбранным местом, и пафосом, и красочностью.

И многообразием типов, расцвеченных бьющими сквозь большие витражи солнечными лучами.

Правда, сюртуки, военные мундиры и парадные церковные облачения духовенства несколько терялись на фоне нарядных лазоревых кафтанов крестьян, которые в массе преобладали над «чистой» публикой. Больше половины депутатов, выбранные прямым путем. И наряженные за счет казны по моему распоряжению в праздничные одежды, чтобы не стеснялись своего вида.

И чтобы меньше в высшем свете болтали, что Россия серых армяков прислала в Москву все, что было в ней дикого, полного зависти и злобы. Такие разговоры ходили. Как и сплетни, что делегаты из простонародья — или, как они официально назывались, «чины» — предаются в старой столице пьянству и разврату. Никогда прежде не чувствовался так остро, так трагически разлад между сословиями.

— Нас ждет собрание дикарей, — прониклись ужасом дворяне из тех, кто побогаче. Не задаваясь вопросом, откуда взялись семейные капиталы. — Наше привилегированное положение не должно страдать.

Высшие церковные иерархи вели себя по-другому. Им было не до критики. Только и разговоров, как выбрать патриарха. Выбрать! Соборность! Для них именно это было самым главным.

Но хватало и скептиков в черных рясах. Они нудели о риске для симфонии власти — духовной и светской.

Я к ним не лез. Хотят, пусть выбирают. Не договорятся, у меня есть временно назначенный обер-прокурор Синода.

Сейчас больше волновало, чтобы собрание прошло по четко прописанному сценарию, без эксцессов, не скатилось в неуправляемую анархию, в трибуну для бессмысленных диалогов в стиле Победоносцева. Или, того хуже, в рупор безответственных политиков.

Я специально предупредил стихийно выбранных руководителей разных групп о долге передо мной и отечеством. Накануне первого и, как надеялся, единственного заседания встретился с ними и строго наказал вести себя подобающим образом, не мешать плавному ходу, не устраивать дебатов.

— Земский собор не съезд уездных врачей. И не заседание городской Думы. Ведите себя прилично, потушите страстность, энтузиазм и экспрессию делегатов. Избегайте криков с мест и, упаси боже, рукоприкладства.

Последнее мое замечание, навеянное воспоминаниями об инцидентах в Государственной Думе будущего, вызвало у собравшихся нечто вроде оторопи. Сама мысль о драке в стенах Храма показалась настолько кощунственной, что заставила побледнеть убеленных сединами старцев и солидных господ земцев. И задуматься об инструментах воздействия на особо буйных.

— Но как же прения, Государь? — этот вопрос задал представитель леворадикального течения (увы, были и такие). — Неужели совещательный характер собрания окажется настолько выхолощенным? У всех есть наказы от избирателей, и…

— Наказы? О, уверен, что есть. В вашем случае написанные темной ночью в кружке интеллектуалов, вообразивших, что лучше всех знают подлинные чаяния народа, — ернически парировал я. — Нам ли обсуждать идейки, основанные на чтении столичных газет. Знаете, что посоветовал господин Энгельгардт приехавшим к нему учиться господам в узких брюках? По-деревенски все делайте, а не по-петербургски, из городских гостиных не разглядеть, как на селе все устроено. Глубокая мысль. Мы недаром больше половины делегатов повелели выбрать из крестьян с предписанием прислать «добрых и разумных людей». У вас будет возможность поучиться у них и добру, и разуму. В кулуарах. А не во время собрания.

Выборы на селе проходили под жестким контролем МВД, через исправников, пресекавших любую агитацию со стороны. Радикалу в скромной пиджачной паре об этом было известно, но сказать мне в лицо не решился. Он смешался, запутался, не зная, как объяснить, что ему нечему учиться у людей от сохи, тем более, от «засланных казачков». Начал лишь мямлить о пользе дискуссии.

— Знаете, что вам скажу… — я сурово оглядел всех прибывших ко мне визитеров-депутатов. — Проникнитесь мыслью, что завтра мы закладываем основы того, что в будущем назовут первоиюльской монархией. Перемена государственного строя, примирение сословий, укрепление опор престола — вот в чем главный смысл Земского собора. Держите в голове, что мы находимся лишь в начале долгого и непростого пути. И пройти по нему нужно так, чтобы впредь не жалеть об упущенных возможностях.

Эти тезисы я повторил, когда обратился к делегатам в Храме, после того как митрополит Иоанникий провел ритуал водоосвящения собрания.

Стоя перед иконостасом и четко выговаривая такие важные слова, вглядывался в почти четыре тысячи напряженных лиц — восторженных, хмурых, застенчивых, доверчивых, перепуганных, надменных…

Сколько типов! Вся Россия, казалось, здесь собралась, чтобы спасти себя от грядущих роковых потрясений! Я чувствовал гордость за то, что удалось свести вместе этих людей. Непростая вышла работенка!

Члены Государственного Совета, чьи красные с золотом мундиры, будто остров, выделились компактной группой в синеве крестьянских кафтанов. Их мало, они, как уже понятно, не великого ума, но без них никак. Как ни крути, важнейший винтик самодержавия. Законодатели! Нужно будет провести среди них определенную ротацию, но это позже.

Выборные от земств и городов, представляющие широкий спектр общественно-политических взглядов. Консерваторы вроде Каткова. Славянофилы, ликующие от созыва Земского собора, но смущенные его сутью. Западники, грустящие по несбывшемся парламентаризме. Радикалы, крепко получившие по зубам и пребывающие в растерянности. Все такие разные и такие важные для страны. Ведь они формируют общественное мнение — не во всей России, что бы они ни утверждали, но среди образованного класса, от которого зависит наш прогресс.

И, конечно, крестьяне, соль земли Русской.

Что у них на уме, я понимал плохо. Осознают ли они важность поставленной мною задачи? Надеялся, что сознают. Считать их тупым стадо не надо, пусть это останется на совести гнилой интеллигенции. В любом крепком хозяине достаточно природной сметки и житейской мудрости, чтобы возвысится над обыденностью, над своей вечной борьбой с неласковой русской природой.

Надеялся я и на то, что сердца крестьянских депутатов не может не тронуть яркая демонстрация заботы правительства. Ведь главный вопрос Земского собора — их нужды, их отчаянное положение и то, что можно сделать, чтобы облегчить тяготы народные. Все многомиллионное население России услышит, что царь и его «бояре» денно и нощно, не смыкая глаз, ищут пути, как пособить мужику.

— Если 1-го июля мы отвергнем программу правительства, нас поднимут на вилы, — заключил один умник из числа приближенных к власти, и эта точка зрения получила господствующее направление.

В итоге, все вышло как по писаному.

После решения организационных вопросов и избрания авторитетного и компромиссного Кавелина Председателем Земского собора, граф Лорис-Меликов зачитал развернутое изложение правительственной аграрной программы. Перейдя от общего к частному, он изложил по пунктам, какие задачи будут поручены местным властям, обещал избавить крестьян от мелочной опеки и постоянных штрафов, а также скорейшее решение вопроса с паспортами.

За ним выступили министры, дополнив его доклад подробными разъяснениями — каждый со своей колокольни.

Так, Бунге подробно разъяснил, как будет постепенно отменяться подушная подать и на практике проводиться снижение выкупных платежей. Он придумал удачную идею — финансовых инспекторов, который будут на местах подсказывать сельским обществам, как по-новому считать налоги и их уплачивать, бороться с ростом недоимок и пользоваться кредитом.

Вроде, мелочь, но придумано очень толково. Если заработает, сможем избежать многих социальных конфликтов.

Следом выступил Игнатьев. Он поведал высокому собранию основные положения об организации массового переселения и других мерах борьбы с крестьянским малоземельем за счет казенных земель.

Заявление о преимущественном праве крестьян на их аренду вызвало ожидаемое бурление. Но представители богатых латифундистов, стиснутые крепкими мужицкими телами, быстро прикусили языки. Отдельные выкрики не в счет — с такими нахалами Кавелин управился быстро, пользуясь своей властью председателя.

Он же лихо провел короткие дебаты, сказались годы председательства в Вольном Экономическом обществе. Дал слово всего десяти заранее выбранным депутатам.

Те зачитали по бумажке заготовленные речи с «полным одобрям-с» предложений МВД. Попытку одного деятеля заорать о «черном переделе», пресекли сами депутаты-крестьяне. Его утянули куда-то вглубь толпы и, похоже, просто зажали ему рот.

— Принимаем программу правительства?

Ответом ему стал благосклонный гул.

Провели голосование. Программа была принята большинством голосов.

— Объявляю перерыв. Депутаты могут перекусить у столов, накрытых у храмовой трапезной. Внешний южный правый придел, — сообщил Кавелин.

— Зачем так лошадей гнать? — раздался одинокий крик. — Давайте на завтра перенесем!

В ответ полетели возбужденные возгласы крестьянских депутатов:

— Нам, господин хороший, нельзя в первопрестольной задерживаться — страда в разгаре!

— Эх ты, горе-депутат! Представитель народный, а не знаешь, что мужика несколько месяцев в году кормят.

Этот нюанс мы тоже учли, когда готовили Собор. Именно так объясняли краткосрочность собрания.

Завтрак на свежем воздухе в открытых павильонах прошел довольно сумбурно — без алкоголя, но весело. Тем более, пост закончился, и столы ломились.

Кормили сытно. Особого внимания заслужила продукция «Фабрики колбасно-гастрономических изделий Н. Г. Григорьева» в Кадашах, что за Третьяковкой. Этот бывший уличный торговец пирожками, родом из Ярославля, постепенно превращался в главного московского колбасного короля. Копченая, вареная и рулетная ветчина, сало, фаршированные и копченые языки, фаршированные гуси, утки, индейки, поросята — глаза разбегались от изобилия, поставленного им для «чинов» Земского собора.

Но главным хитом стали сосиски «Кремлевские», названные так по моей просьбе. Никто не понял моей шутки, да и как понять? Изюминка заключалась в том, что «кремлевскими сосисками» всегда кормили депутатов партийных съездов в СССР. Вот я и позволил себе создать исторический анекдот.

Вторая часть заседания Земского Собора прошла довольно бурно. Мы сами виноваты, хотя так и было задумано. Я решил, что неплохо бы и потрафить либеральной общественности, лишить ее возможности трепать языком направо и налево разные глупости.

Вопите из всех утюгов, что Земский Собор превращен в департамент министерства внутренних дел? Ну так получите!

На условную трибуну вышел Лорис.

— Помимо аграрного вопроса перед правительством стояла задача найти пути к развитию местного самоуправления. Этот вопрос был задан созванным в губерниях подготовительным комиссиям. К сожалению, вынужден констатировать, что они с этой задачей не справились. Четкой поэтапной программы мы так и не получили. И потому нет смысла в созыве общей комиссии уполномоченных депутатов от земств и городов, как планировалось изначально.

Голос Лориса немного дрогнул. Он сейчас публично расписался в утопичности своей реформы, которую навязывал мне полтора года назад.

— Кроме прочего, отмечу, что обсуждение в подготовительных комиссиях напрочь игнорировало вопросы самоуправления сельских обществ. Говорили о нем много, но вскользь, как о нечто желаемом, но пока недостижимом. Между тем, выборы «чинов» Земского Собора от крестьянства показали нам высокую степень готовности нашей деревни самой решать свою судьбу. В частности, добиваться равенства всех перед законом в местных судебных палатах…

Лорис сделал паузу. Оглядел ошарашенные лица наших консерваторов, тихой сапой сумевших вернуть неравноправие в залы судов.

От этого сильно страдали мужики, сталкиваясь с ловкими крючкотворами-адвокатами. Стоило крестьянину заключить любой договор с помещиком, и — пропал мужик. А в волостных судах до сих пор применялось такое наказание, как розги.

С этим нужно было побыстрее кончать. Так мы сможем перевести в будущем часть конфликтов в политическую, а не революционную плоскость.

— Больницы, фельдшерские пункты, институт повивальных бабок, школы — все это нужно создавать не только в уездных городах, но и в селах, — продолжил граф Лорис, но был прерван выкриком.

— Скажет исправник, так крестьяне и университет у себя решат основать!

— Господин, позволивший себе меня перебить, отчасти прав, — неожиданно согласился министр. — Глупости и административного рвения у нас в провинции с избытком. Потому мы и ратуем за реформу местного самоуправления, отдавая должное земствам, проделавшим большую работу в деле народного образования, медицинского вспомоществования, сборе статистических сведений и так далее. А посему Государь поручил нам объявить свою волю высокому собранию.

«Зал», а правильнее сказать наос храма, затих как по мановению волшебной палочки. Тишина установилась такая, что можно было расслышать, как радостно чирикают воробьи, атакующих разоренные столы у храмовой трапезной.

— Его императорское величество, движимое заботой о народе русском, повелел Земскому Собору избрать комиссию в составе пятидесяти депутатов, а на нас, правительство, возложил обязанность всячески способствовать ее работе. Комиссии сей поручается подготовить проект решения о реформе местного самоуправления, который будет предложен через четыре года вновь созванному Земскому Собору.

Гул голосов заполнил все пространство храма, взлетел к высоченному куполу, откуда на собрание взирал Ветхий старец, благословляя всех обеими руками.

Слухи о регулярном в будущем созыве Земского Собора ходили, но сейчас они перестали быть слухами. Все! Правительство в лице графа Лориса подтвердило: Собору быть!

Мало того, Собору делегировалось право законодательной инициативы! Есть от чего закружиться голове.

— Папа, а ты не боишься, что в будущем Собор потребует больше прав? Захочет все важнейшие законы обсуждать? Потом налоги, бюджет в целом, — спросил меня цесаревич, когда мы вечером подводили итоги прошедшего собрания.

— Тогда, сын, закончится эпоха первоиюльской монархии, — ответил я устало.

Здорово меня измотал прошедший день, хотя все сложилось, как хотел, вплоть до организовано прошедших выборов членов комиссии. Только немного расстраивала оговорка Лориса, от волнения произнесшего «а на нас возложил», вместо «а нам же велел». Теперь злые языки непременно назовут его речь «ананасной».

— Как же она закончится, эта монархия нового типа? — не понял Александр.

— Государственным переворотом, — усмехнулся я. — Но до тех пор пока МВД будет пристально следить за подготовкой Земских Соборов, этого не понадобится.

— Да, в этот раз все прошло, комар носа не подточит. Хочешь тебя повеселю?

— Валяй.

— За депутатами приглядывали особо назначенные офицеры из МВД. Но одного упустили. Он приперся в кабак, начал буянить. Все орал: «я лицо неприкосновенное, коли избран чином Земского собрания!»

— Разве мы дали делегатам неприкосновенность?

— Не дали, но кто-то его надоумил.

— И чем же все закончилось?

— Ему кабатчица на полном серьезе сказала: «не знаю, кому ты там неприкосновенный, а для меня самый что ни на есть прикосновенный». И по мордасам!

Мы захохотали.

— Плохо выглядишь, отец! — обеспокоенно заметил Саша.

— Очень устал. В Крым хочу. Отдохнуть немного. Хотя бы до конца сентября.

— Так зачем же дело стало? Езжай.

— Так и сделаю, — кивнул я.

Сын, наверное, решил, что хочу вывезти к морю присмиревшую Катю, детей, подышать морским и сосновым воздухом. Не без этого.

Но был еще один побудительный мотив.

Как ни гнал его от себя, как ни сопротивлялся, но Крым тянул.

Загадочная старая караимка Айбике!

Она сказала, что мы еще встретимся.

Что бы это ни значило, но свидеться очень хотелось. Приокрыть, если получится, завесу тайны над циклом моих перерождений. Зачем они, что от меня хотят? Справился ли?

Если и был в мире человек, могущий подсказать, то это лишь она, Айбике, Луноликая.

Так что привет тебе, Крым! Я еду.

Глава 24

Передо мной высился гигантский желто-серый кряж. Почти лишенный любой растительности, прокаленный крымским солнцем. Высушенная трава, голый камень, и руины на вершине. Чуфут-Кале, «иудейская крепость». Древняя обитель караимов, покинувших ее несколько десятков лет назад.

Сюда, в Иософатскую долину, меня привели поиски Айбике. Найти ее оказалось непросто.

В селении, рядом с котором ее встретил в 94-м, о ней никто не знал. Не было ее ни в Бахчисарае, ни в Евпатории, куда караимы массово переехали, когда ушли из Чуфут-Кале.

След подсказало упомянутое Луноликой имя ее рода, к которому она принадлежала, — Бобовичи. Очень знаменитая семья. Самый известный представитель — Сима Соломонович, умерший во время Крымской войны. Он лично встречался не с одним русским императором и был признанным лидером нескольких караимских общин. Один из его сыновей, Шалом, евпаторийский купец, сообщил моим людям, что его тетка Айбике уехала в Палестину, паломничество в Иерусалим.

— Странный этот Бобович, — докладывал мне Ширинкин, занимавшийся поисками. — На крымчака-жидовина совсем не похож. Европейское платье не носит. Одевается ярко, что у евреев запрещено, скорее как крымский татарин. Талмуд для него не священен, только Ветхий завет. А тетка в Иерусалим уплыла.

— Это все? — вырвался у меня разочарованный возглас.

— Не все. Сказал мне, что Айбике Бобович, в девичестве Шайтан, поддерживала тесные отношения с отшельником мертвого города и ученым Аврахамом Фирковичем. У него остались ее документы. Так сказал Шалом.

— Так, стоп! Что за мертвый город и кто такой этот Фиркович? — у меня мелькнул лучик надежды вместе с мыслью, что фамилия или прозвище отца Айбике весьма точно отражает ее загадочность.

— Мертвым городом называют Чуфут-Кале. А Аврахам — известный собиратель древних караимских рукописей. Только он уже умер. Однако часть его библиотеки осталась в старом молитвенном доме, Большой Кенассе. За ней присматривают двое сторожей, братья Пигит, Яков и Иосиф. Если документы нужны, можно подняться в Чуфут-Кале и узнать.

— Не нужно суеты наводить. Сами съездим. Без помпы и встречающих. Тайный визит.

Так я оказался у подножия Чуфут-Кале.

Мне подвели низкорослую татарскую лошадь. На ней проще и безопаснее взбираться наверх по крутой тропе — единственному пути к древнему городу-крепости, окруженному с трех сторон отвесными скалами.

Татарская лошадь — отличный ходок по горам. Ногу ставит твердо и уверенно на любую осыпь, безошибочно выбирая надежную опору. Одна беда — на ней я со своим ростом смотрелся, как Ходжа Насреддин на ишаке.

Начали подъем.

Миновали, не задерживаясь, пещерный Свято-Успенского мужской монастырь и тенистый лес. Выбрались на открытое место.

Солнце припекало, и голова под белой фуражкой мгновенно вспотела. Каменная пыль оседала на лице и боках неторопливо трусившей лошадки. Легкий ветерок доносил запахи раскаленной жарой живицы и степного разнотравья, не даря прохлады.

Мертвый город выглядел… как мертвый город. Полное безлюдье. Давящая тишина, навалившаяся, как только лошади замерли у остатков былого базара у ворот в древней стене. За ними полуразобранные дома или только фундаменты.

Память Александра II хранила совсем иной образ Чуфут-Кале. Он посещал его вместе с отцом в бытность цесаревичем, в 1837-м.

В городе тогда кипела жизнь. У входа хор караимских мальчиков, выстроившись в линию под начальством стариков-раввинов, поющий духовную песнь. Женщины в ярких наряд и белых покрывалах, не скрывающих лиц. Мужчины в разноцветных одеждах, с кинжалами за кушаком и саблями на боку. Пальба, подношение подарков. Приветственные речи.

Вспомнил я и Симку Соломоновича. Он тогда представился как Симха бен Шломо Бобович, гамах, то есть духовный лидер, таврических и одесских караимов. Занятный тип. Носил красный камзол поверх зеленого нижнего платья из бархата, а его спутники белые чалмы. Угощал меня царьградскими конфектами.

А позже была еще одна встреча. В 1855-м, когда Александр II прибыл инспектировать войска, защищавшие Севастополь. Сима Соломонович сумел сбежать из плена в Евпатории, доставил важные сведения и отдал свой дом в Карасубазаре под раненых.

Узнал я и Большую Кенассу — простой дом под черепичной двускатной крышей, окруженный крытой арочной галереей. Сейчас пустой, тогда, в 1837-м, он полнился людьми, как и узкие извилистые улицы, по которым мы проходили через Чуфут-Кале.

Теперь же вместо былого многолюдья нас встретили у кенассы всего двое сторожей. Сдернув круглые татарские шапочки, склонились в поклоне, когда узнали, кто прибыл.

Залопотали непонятное, не поднимая головы.

Поняв, что мы их не понимаем, один убежал внутрь дома, а второй робко предложил знаками укрыться в тени галереи.

Я воспользовался его советом. И в глухом торце галереи обнаружил две розовато-желтые плиты с позолоченными надписями на русском и иврите. Они поведали мне о том, что Чуфут-Кале посещала и Екатерина II, и Александр I, и Николай с супругой и детьми, и многие великие князья. Тянуло сюда Романовых. Александра I — больше всех. Здесь он бывал не единожды, последний раз в ноябре 1825 года.

За месяц до смерти⁈

По спине пробежали мурашки. Показалось, что на миг заглянул в прошлое, в то, что меня ждет…

— Ваше величество, вам что-то принесли, — с нескрываемым подозрением сообщил Ширинкин.

Я резко развернулся. Взгляд уперся в согбенную спину, обтянутую несвежей белой рубахой с пятнами пота. То ли Яков, то ли Иосиф протягивал мне маленькую шкатулку.

Мой главный охранитель забрал ее, повертел в руках, не счел опасной и спросил:

— Здесь написано «Царю-Освободителю». Открыть?

— Дай сюда!

Почти вырвав у него из рук шкатулку, я отошел в сторону, присел на каменную оградку галереи между двух древних столбов. Нащупал примитивный замочек. Раскрыть его быстро не вышло, он был спутан нитками, скрепленных сургучной печатью.

— Есть нож? — окликнул Ширинкина.

— Сей момент.

Он переадресовал мой вопрос телохранителям.

Князь Вачнадзе тут же протянул короткий ножичек в чехле. Такой раньше использовали вместо ножа и вилки кавказцы, когда пировали. И для прочих хозяйственных надобностей.

Я рассек нитки и открыл шкатулку. Внутри оказался свернутый в трубочку и перевязанный кокетливой красной ленточкой листок кремовой бумаги.

Развернул. Прочел.

И чуть не плюнул с досады.

Текст записки гласил:

«Открылось мне, что придешь с вопросом, сколько еще быть тебе гостем. Отвечу, что путешествие твое не закончится, доколе на плечах золотой порфир и горностай у мужчин одного корня. Ты сам выбрал свой путь. Не пытайся сведать чрез меня, что сие значит. Ответа я не знаю».

Ну и как это понимать?

Вопросов больше, чем ответов. И помочь могла только Айбике.

Так что я продолжил ее поиски.

Отправил в Палестину своего эмиссара.

Мимо. Он не смог ее найти.

Я не отступил. В следующем году, приехав в мае в Крым, поручал своим безопасникам разыскать Луноликую из родов Шайтан и Бобовичи.

Безрезультатно. Она словно растворилась или нарочно пряталась от меня неизвестно где.

Схожая история повторилась и в 1884-м. И позже.

Время шло. Годы брали свое. Очень скоро я понял, что, если хочу прожить еще немного, нужно перебираться в Крым окончательно. Его целебный воздух помогал мне справиться с прогрессирующей эмфиземой легких. В Петербурге, с его вечной сыростью, туманами и слякотью, мне становилось все хуже и хуже. Отказ от курения помог, но недостаточно. Одышка усилилась, меня преследовали бронхиты, сердечко начало пошаливать. «Легочное сердце» — так назвал доктор Боткин мою проблему.

В марте 1885-го случился инцидент на Кушке — наши войска в Мервском оазисе столкнулись с наступавшими под предводительством англичан афганцами. Разнесли их в пух и прах.

«Бульдоги» закусились. В воздухе запахло войной. Мы заняли твердую позицию. Быстро перебросили по железной дороге войска Закаспийского округа, создав угрозу Герату. На Тихом океане наша эскадра нависла над торговым путям британцев и пресекла их попытку захватить один корейских остров. В Иокогаме дело чуть не закончилось схваткой прямо в гавани. На Балтике готовили к обороне Кронштадт, Свеаборг и Гельсингфорс.

Союзников британцы не нашли и были вынуждены отступить, серьезно потеряв лицо. Особенно в Азии и на Дальнем Востоке, где на такие вещи смотрели очень пристально.

Разруливать кризис выпало на долю Саши. Треволнения меня доконали окончательно — провалялся с пневмонией все месяцы, пока шла игра на грани фола, пока обе стороны бряцали оружием и надували щеки.

— Сын, пришло твое время, — огорошил Сашу, когда выкарабкался. — Подписываю отречение в твою пользу. Даже не отговаривай. За последние годы мы стали единомышленниками. Ты всецело поддерживал мои начинания, те коррективы, которые внесены в несколько поспешные реформы 60-х. Страну можно смело передавать в твои руки. Уверен, ты продолжишь начатое мною, ту умеренно-консервативную политику, которая принесла нам столько пользы. Следующий Земский Собор проводить тебе.

Александр не выглядел сильно опечаленным. И испуганным. Он был в курсе всех дел, много занимался армией, внешнеполитическими вопросами. Он был полностью готов заменить меня у руля.

Цесаревич также не мог не признать те положительные изменения, которые произошли за последние годы.

Например, выправляющуюся ситуацию с крестьянским хозяйством. Наш селянин не только избавился от хождения за кусочками, но начал поставлять на рынок хлеб в немалых объемах.

Этому очень способствовали агрономические школы и станции господина Энгельгардта, взятого под опеку министерством Игнатьева. Мужики активно отказывались от архаичных методов земледелия, росло поголовье скота, и — выросла цена на мясо.

Ларчик открывался просто, хоть и неожиданно. Раньше крестьяне дешево продавали скот от безысходности. А ныне предпочитали сами баловать себя говядиной в скоромные дни. Пока очень редко, но прогресс налицо.

Напряжение в деревне и в стране в целом явно пошло на убыль. Остался последний штрих.

— В общих чертах реформа местного самоуправления готова, — доложил сын. — Думаю, на Земском Соборе в 86-м она будет принята единогласно. Это укрепит общественный консенсус еще больше.

— Не спеши радоваться. Тебе бы не прошляпить нарождение сильного буржуазного класса. Эти сразу полезут за своим куском.

— Опыт Европы подсказывает, что подобного не избежать, — загрустил наследник.

— Прогрессивное фабрично-заводское законодательство, — подсказал я. — Начать можно с запрета детского труда, с облегчения положения женщин на производстве и закончить созданием профсоюзов под опекой МВД. Капиталисту можно противопоставить пролетария, заинтересованного в сохранении монархии.

— Утопия!

— Нет, это будет социальная монархия. Если царь возьмет на себя роль арбитра между капиталистом и рабочим, можно сохранить баланс. Но этим уже тебе придется заниматься. Класс пролетариата у нас появится лишь одновременно с промышленным подъемом. А с этим пока сложно. Расскажу тебе грустную историю. Мне ее Менделеев поведал. Есть такой изобретатель, Николай Бернардос. Уникальную штуку придумал — и сварку и резку металлов электрической дугой. Никому в России неинтересно! Не может найти денег даже на оформление патента.

— Я плохо понимаю метод, но судя по твоим словам, вещь нужная. И что?

— Как что? Институт управления взял его под свое крыло, я денег выделил из личных средств. Год-другой, и в очередь выстроятся желающие патент купить. А возьми Яблочкова и его «Товарищество электрического освещения и изготовления электрических машин и аппаратов». Загибается дело, уж больно охоч до Парижа наш изобретатель. Тут нужно и лаской, и снова деньгами. Да я тебе навскидку десятки фамилий назову, кого стоит поддержать, чтобы у нас появилось передовое производство.

— Назови! — загорелся сын. — Если дело хорошее, свои деньги вложу. И родственникам подскажу. Замучили своими приставаниями. Трясутся как осиновый лист, после того как по твоей команде были серьезно урезаны расходы Императорского двора и сокращены ежемесячные выплаты великим князьям. Если есть вариант заработать, отчего бы и не попробовать.

— Рад, что ты это понимаешь. Петр Великий не боялся входить в долю в серьезные экономические проекты, а его наследники отчего-то решили, что не дело «голубой крови» ручки пачкать «нечистыми» деньгами. В общем, дерзай.

Отречение в пользу сына прошло без особых эксцессов. Я стал пенсионером. И забрав Катю с детьми, отправился в Крым доживать отмеренный срок.

Моим пристанищем стал Большой Ливадийский дворец. Весь увитый виноградом, окруженный парком, просторный и под хорошей охраной.

Ей занимался уже не Ширинкин. Он перешел со всей своей командой к новому самодержцу всея Руси.

Теперь заботу о моей жизни взяли на себя мои преданные телохранители из самых первых. Они не захотели со мной расставаться. Командовал ими доросший до штабс-капитана Домерщиков. Под его началом была рота сводногвардейцев, а вот Сашу охранял уже целый батальон Почетного конвоя.

Мы, конечно, перестраховывались с мерами безопасности. Угроза террористических атак была ликвидирована еще два года назад. Судейкин действовал безжалостно, очищая от народовольческого подполья один город за другим. В Одессе при аресте был уничтожен Степан Халтурин. Его сдали евреи (сработала моя закладка с бароном Гинцбургом, еще как сработала!). В Киеве попалась Вера Фигнер, опознанная Дегаевым. Этот прохвост все-таки попытался предать Судейкина, но попался вместе с подельниками и уехал осваивать Сахалин. В кандалах и с наполовину бритой головой. С ним за компанию на пожизненную каторгу загремел Герман Лопатин — этот прекрасной души человек, первый переводчик «Капитала» Маркса на русский язык, забивший ломом Георгия Порфирьевича в той реальности, которую мне удалось изменить.

В одной руке лом, в другой словарь переводчика-социалиста! Какой характерный портрет русских революционеров, желавших светлого будущего России!

Не обошли мы своим вниманием и укрывшихся за границей мерзавцев.

Подающий такие большие надежды писатель, Степняк-Кравчинский, попал под поезд и лишился головы. Ах, какой ужас! Трагедия случилась в Англии. Подозревали русский след. Но констебли и коронеры ничего не обнаружили. И не могли. Это была элегантная операция «перекрестного убийства», проведенная совместно с германской тайной полицией. Наши агенты в ответ утопили прогулочную лодку с парочкой отпетых анархистов, готовивших покушение на кайзера.

Если бы еще заранее смогли договориться с немцами по Балканам, это был бы праздник. Увы, Вена никак не хотела успокоиться. Все время гадила исподтишка.

Обострение случилось в сентябре, когда Болгария наконец решила воссоединиться с Фракией. И на нее тут же напали подзуженные Веной сербы. Понадеялись на скоропостижную смерть от сердечной болезни генерала Скобелева, оплачиваемого всей Россией.

На свою беду понадеялись, вернее, на беду князя Обреновича. Последовал немедленный разгром, на белградском троне оказался Карагеоргиевич, наш ярый сторонник, и началась свистопляска.

Нам на руку сыграла жесткая и быстрая реакция на конфликт с англичанами. Бисмарк оценил и решимость Петербурга, и скорость переброски войск в самый центра Азии.

А еще его напугала проведенная нами демонстрация стрельб по списанному броненосцы. «Загадка русского снаряда» — так окрестили ее итоги напуганные западные журналисты. А немцы в панике схватились за голову, живо представив красу и гордость Германии, ее новейший флот, затонувшим в холодных балтийских водах.

В итоге, на карте мира появилось новое маленькое государство, Македония. Еле-еле уговорили на него сербов и болгаров, уничтожив будущий камень преткновения для Балканского союза.

Эта история показалась мне достойной финальной точкой моего «путешествия» в мир Александра II. Во время его коронации сорвался большой колокол и задавил семнадцать человек. Митрополит Московский Филарет предсказал тогда: «Царствие будет хорошо, а конец неблагополучен». Все изменилось, неблагополучный финал канул в лету.

— Это было очень трудно, Государь, — рассказывал навестивший меня Милютин на пути домой. Он участвовал в константинопольских переговорах, завершивших конфликт. — Пришлось согласится на передачу де-юре Боснии и Герцеговины Австрии.

— Мерзкая Вена! — не удержался я от вспышки, сожалея, что не смог расправиться с лоскутной империей.

— А как вы? Скучаете?

— Нет! — засмеялся я и показал рукой на стол, заваленный книгами и картами. — Изучаю эпоху правления отца. Все гадаю, был ли шанс вытянуть Крымскую войну.

— Тогда мы называли ее Восточной, — поправил меня Милютин. — Какое крушение жизненного пути вашего отца-императора! Я провел рядом с ним его последние месяцы, проживая в Гатчине. Видел его отчаяние. И потом, уже в Петербурге, незадолго до смерти, застал его гуляющим ночью по набережной. Ходили слухи, что такое было не раз и не два.

— Ты не ответил на мой вопрос, — не отступал я.

Дмитрий Алексеевич тяжело вздохнул:

— Мы приняли вызов Западной Европы неподготовленными к предстоящей борьбе, и не было у нас военачальников, способных к тому, чтобы своим гением возместить скудость боевых сил.

— А если бы были? Всегда есть шанс, не так ли? Говори честно, как думаешь, ничего не скрывая.

Граф вздохнул еще горше:

— Ужасный состав начальствующих лиц к концу царствования его императорского величества Николая I обозначился во всей вопиющей ясности. Людей неспособных и дряхлых не увольняли, назначения шли по старшинству, способные люди не выдвигались, а двигались по карьерной линии, утрачивая интерес к службе, инициативу и энергию. А когда добирались до высших должностей, они уже были как все — посредственности, мало на что годные.

Милютин прервался, словно не решаясь продолжить.

Пересилив себя, выдал:

— А еще бесконечные интриги — в них погрязло буквально все. Я вижу, государь, вы читаете книги по военной истории. Обратите внимание на Инкерманское сражение. На ту предательскую роль, которую сыграл генерал Петр Дмитриевич Горчаков. Теперь это уже предание истории, но скажу вам так: его подтолкнул бездействовать Петр Липранди. Счеты сводил с назначенным командовать всем сражением генералом Данненбергом. Точно так же, как случилось при третьей Плевне, когда Скобелева бросил генерал Зотов.

— Я советовал сыну проводить регулярную аттестацию высшего командного звена и избавляться от балласта, — поспешил я оправдаться за грехи, мне не принадлежащие, и задумчиво посмотрел на большую карту Севастополя и окрестностей.

— Боюсь, что воз и ныне там, — не удержался от колкости Милютин.

— Ну так и действуй! Кто у нас военный министр⁈

— Слушаюсь! — по привычке вытянулся во фрунт вскочивший граф.

— Да сядь ты! — рассмеялся я. — Давай лучше вместе с картами поколдуем.

— Вы так хотите переиграть прошлую войну, ваше величество? Какой в этом смысл? И стратегия, и, главное, вооружение, слишком сильно ушли вперед. Ваш протеже Менделеев подарил армии бездымный порох, и думаю, скоро сбудутся ваши предсказания о зарывшихся в землю армиях. Правда, на севастопольских холмах головы было не поднять под ливнем свинца, и солдаты закапывались в траншеи как можно глубже. Может, вы и правы. Есть смысл проанализировать уроки истории.

— Ну так давай и займемся, — предложил я.

Мой собеседник не возражал.

Военный министр думал, что мною движет стариковское желание чем-то занять свой досуг. И был он в корне неправ.

Сколько мне будет еще отмерено в нынешнем теле — полгода, год? Ускорять процесс я в любом случае не собираюсь — очень уж люблю жизнь. Тем более, что посеянное мной дало позитивные всходы, приятно посмотреть.

Однако, раз уж Судьба втянула меня в свою странную игру, думать приходится и о личном будущем, которое для всего мира является прошлым. И на сей счет у меня уже имеется кое-какой план.

Именно поэтому в книгах копаюсь и даже провожу рекогносцировку на местности. И к Милютину сейчас с вопросами пристану.

А еще я узнал кое-что интересное для моего будущего путешествия от доктора Боткина. Тот сообщил мне, что за месяц до смерти государь Николай Павлович был абсолютно здоров и страдал исключительно от нервных переживаний. А сгубили его глупое стечение обстоятельств и гулявший по столице грипп, которые и свели царя в могилу за три недели. Депрессия и нежелание Николая I жить тоже тогда сыграли свою роль. В моем случае это не станет проблемой.

То есть получается, что когда я попаду в тело Николая I, мне не придется бороться со смертельной болезнью. И если предприму правильные меры, то выживу и смогу немало сделать для будущего страны.

Еще повоюем!

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА. Продолжение здесь:https://author.today/work/615259

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Государь. Обратный отсчет – 2