Глава 1

Чёрный «Кадиллак» мягко свернул с Пенсильвания-авеню и подкатил к Северо-западным воротам Белого Дома. Дождь к утру не унялся — всё та же ровная морось, от которой чугунная ограда блестела, как лакированная, а часовой в будке кутался в форменную накидку.

— Жди нас тут, — сказал я Хэнку. — Может затянуться. Машина арендована на целый день

— Тут запрещено парковаться, сэр — к нам обернулся чернокожий водитель в стильной фуражке — Я могу встать на 17-й улице.

— Отлично, мы туда подойдем — я забрал зонтик, выбрался наружу. Ну и дрянь же погода! Потом помог выйти Мардж, распахнул над ней зонтик и мы пошли к воротам.

Офицер White House Police — немолодой, с седыми висками под фуражкой — сверился со списком на планшете, провёл пальцем по строчкам.

— Мистер Миллер и мисс Стайн? К Габриэлу Хауге?

— Совершенно верно.

Он кивнул, сделал отметку, распахнул калитку.

Внутри Белого Дома пара охранников попросила нас снять плащи, раздеться в гардеробе. Как только мы это сделали, они проверили кожаную папку Мардж и мой портфель — просто заглянули внутрь, без особого интереса, проверяя, видимо, нет ли там чего громоздкого или подозрительного.

И всё.

Я невольно замедлил шаг, оглядываясь. Никто не охлопал меня по бокам, не провёл по карманам, не попросил раскинуть руки. Нас пропускали в дом главы США, едва заглянув в сумку.

— Что-то не так? — тихо спросила Мардж, заметив моё замешательство.

— Да нет, — пробормотал я. — Просто думаю… а что, если бы я пронёс оружие? Прямо на себе, под пиджаком. Они же не проверяют.

Мардж пожала плечами:

— А зачем тебе? Ты же не сумасшедший. Потом не случайный человек, по записи.

Ох, будет у Секретной службы однажды свой чёрный день. В Далласе, через десять лет…

Мы шли по коридору Западного крыла, и Мардж, понизив голос почти до шёпота, спросила:

— Кстати, зачем ты всё это устроил вчера?

— Я⁈

— Ты, ты. Подпоил, соблазнил наивную девушку…

— … которая читала Ричардсона и знала, что Ловелас совершил с Клариссой.

— Ты меня весь вечер подпаивал и смешил! Это твоих рук дело, Кит Миллер, и не вздумай переиначивать.

— Ну, положим, наливал я. А вот наверх ты поднялась сама. И, насколько помню, не сильно сопротивлялась.

— Тише ты! — она залилась краской, стрельнула глазами на охранников вдоль коридора. — Мы коллеги. Это… это непрофессионально. Это может повредить сделке.

— Не повредит, — сказал я спокойно. — Наоборот, укрепит. Ты на себя в зеркало утром смотрела?

— Смотрела…

— И что видела?

Она промолчала, но я и так знал ответ. Я видел это сам. Всю дорогу в машине Мардж словно подсвечивалась изнутри — то особое сияние, которое у женщины не подделаешь и не нарисуешь никакой косметикой. Серые глаза, всегда чуть прищуренные, по-уолл-стритовски настороженные, нынче смотрели мягко и распахнуто. Кожа будто светилась. Уголки губ сами собой ползли вверх, и она то и дело их одёргивала, напуская деловую строгость, но строгость не держалась — сползала, как та изумрудная бретелька накануне. Даже шла она иначе: не печатала шаг, а будто плыла. Боже, а как она двигала боками! Бедра выписывали натуральную восьмерку.

— У тебя всё на лице написано, — сказал я мягко. — Светишься, как новенький десятицентовик.

— Перестань, — шепнула она, но уже без всякой строгости. И вдруг, потупившись, призналась совсем тихо: — Просто… у меня давно никого не было. Очень давно. Работа, цифры, отчёты… не до того. — Она помолчала и добавила ещё тише, краснея до корней волос: — И вообще такого… у меня никогда не было. Раньше всё было… ну, как полагается. В темноте, под одеялом, свет погашен, и побыстрее, чтобы и не разглядел никто толком. Я даже не знала, что бывает иначе…

И тут она вдруг спохватилась — замерла, потом засмеялась, оглядываясь на белые стены, с фотографиями бывших президентов, на охранников.

— Господи, Кит, что мы вообще обсуждаем⁈ Мы в Белом доме! У нас через пять минут — главная корпоративная сделка десятилетия, на кону полтора миллиона и голова Херста, а я тут… про миссионерскую позу!

Я тоже не сдержал улыбки.

— А по-моему, в самый раз, — сказал я. — Секс — это просто смазка, Мардж. Хорошая смазка для механизма наших с тобой будущих отношений. Чтобы шестерёнки крутились легко и без скрипа.

— А они будут? — вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык. — Отношения?

— Конечно будут, — я подмигнул. — Мне в будущий «Хьюз-Ньюс» позарез нужен вице-президент по финансам. Толковый, с мёртвой хваткой и красивыми ногами. Вакансия как раз открыта.

Мардж остановилась как вкопанная посреди коридора.

— Погоди-погоди. То есть… вчера ночью у меня было собеседование⁈

Я расхохотался — громко, в голос, так что охранники недоуменно на нас посмотрели, недоумевая, что смешного можно найти у самого порога президентской резиденции в такое сырое, серьёзное утро. Мардж, пунцовая, пихнула меня локтем в бок, изо всех сил сдерживая собственный смех.

— Идём уже, ловелас, — прошипела она. — Идём, пока нас обоих отсюда не вывели.

В конце коридора нас встретил молодой служащий в безупречном тёмном костюме, весь прилизанный и набриолиненный. Представился, повел дальше.

Внутри Белый дом оказался не таким помпезным, как рисовало воображение, — скорее, деловым, рабочим, но с той сдержанной, выдержанной породистостью, которая дороже любой позолоты. Паркет тёплого медового тона, натёртый до блеска. Стены кремовые, с лепниной по карнизам. Где-то стрекотали пишущие машинки, приглушённо звонили телефоны, по коридорам деловито сновали люди с папками — обычное утро важной государственной конторы. Пахло кофе, табаком, мастикой для пола и ещё чем-то неуловимым — наверное, так пахнет власть, когда она занята работой, а не позирует для фотографов.

Нас провели мимо нескольких дверей и остановили у одной, с табличкой. За ней располагался кабинет доктора Гэбриела Хауге — помощника президента по экономическим вопросам, человека, который ведал для Эйзенхауэра всей экономической кухней страны. В приёмной, в кожаном кресле, нога на ногу, уже сидел Хьюз.

Он поднялся нам навстречу — длинный, чуть сутулый, с этим своим лихорадочным блеском в глазах, в дорогом, но мятом костюме, какие носят люди, которым плевать, что о них подумают.

— Вовремя, — бросил он вместо приветствия, оглядев нас цепко. Поцеловал руку Мардж — Готовы?

— Готовы, — кивнул я. — Бумаги при нас. Всё чисто, всё подтверждено.

— Хорошо. — Хьюз понизил голос, придвинулся ближе. — Сейчас подойдут Хамфри и государственный казначей. Хауге сведёт нас, обозначит интерес сверху, чтобы всё прошло гладко. Вы излагаете расклад по Херсту — сухо, только цифры. А вот насчёт долей — молчок. Про доли я договорюсь сам. Потом, уже без вас.

Я кивнул, будто это само собой разумелось. Но внутри у меня всё встало на свои места с тихим щелчком. «Насчёт долей — молчок». «Без вас». Вот оно. Речь шла о зарезервированном пакете — о тех самых тихих акциях будущего «Хьюз-Ньюс», которые уйдут нужным людям в благодарность за нужное решение. Это был откат.

Что ж. Я умел читать такие расклады. И умел ждать своей доли.

Дверь кабинета открылась, и нас пригласили внутрь.

Кабинет доктора Хауге был просторным, но не помпезным — рабочее место человека, который считает деньги страны, а не пускает пыль в глаза. Тяжёлый стол, заваленный папками, кожаные кресла, на стене — карта и портрет Эйзенхауэра. У окна, под серым светом дождливого утра, нас уже ждали.

Хауге представил собравшихся. Сам Гэбриел Хауге — сухощавый, в очках, с повадками университетского профессора, каким он, в сущности, и был; смотрел внимательно, цепко, без улыбки. Рядом — Джордж Хамфри, министр финансов: грузный, лысоватый, с тяжёлым подбородком и взглядом человека, который полжизни управлял сталелитейными концернами и привык, что ему подчиняются не только цифры. Государственный казначей не пришел — он был в командировке.

Хьюз держался хозяином положения, представил меня как издателя «Ловеласа» и будущего главу «Хьюз-Ньюс», а Мардж — как нашего финансового консультанта с Уолл-стрит.

Дальше говорили мы. Я обрисовал замысел, Мардж разложила цифры — сухо, чётко, по реестру: сколько бумаг Херста уже скуплено, сколько будет скуплено, в каком состоянии корпорация на самом деле и какой рычаг это даёт. Она была безупречна — ни одной лишней эмоции, голый расчёт, как и просил Хьюз.

А чиновники молчали.

Вот что меня насторожило с первой минуты. Они слушали, кивали в нужных местах, но по их лицам понять хоть что-нибудь было решительно невозможно — гладкие, непроницаемые маски людей, которые научились не выдавать себя ни жестом, ни взглядом. Зато взгляды эти, как я заметил, куда чаще скользили не по бумагам Мардж, а по самой Мардж — по её коленям в тонком чулке, по линии бюста под изумрудной — нет, сегодня строгой деловой — блузкой. Хамфри пару раз задержал взгляд дольше приличного. Я молчал, но отметил про себя: ну хоть какая-то живая реакция, и на том спасибо.

И ещё они непрерывно курили. Да так что кабинет к середине разговора заволокло сизым дымом, и я, некурящий, чувствовал, как пропитываюсь этой горечью насквозь: волосы, костюм, кожа. К вечеру хоть выбрасывай рубашку. Меня это тихо бесило, но я держал лицо — здесь не та компания, перед которой можно морщиться.

Когда мы закончили, пошло обсуждение — вялое, осторожное, словно через силу. И чем дольше оно тянулось, тем яснее я понимал: эти люди нашей затее не рады. Никто не говорил «нет» прямо — здесь так не делают, — но за обтекаемыми формулировками читалось беспокойство. Скупить и разом обрушить Херста — это не просто отнять семейный бизнес, это удар по фондовому рынку. Падение такой величины потянет за собой котировки, спугнёт инвесторов, даст пищу деловым газетам — а у Айка первый месяц в Белом доме, экономика только-только начала набирать оборот, и публичный обвал медиаимперии, да ещё с душком рейдерского захвата, новой администрации нужен меньше всего. Им нужна стабильность, а не финансовое землетрясение, устроенное Хьюзом ради собственных амбиций.

Говард мрачнел на глазах. Я видел, как сходятся его брови, как нервно постукивает он пальцами по подлокотнику. Тот скромный пакет акций будущего «Хьюз-Ньюс», что был тихо зарезервирован для нужных людей в качестве, скажем так, знака признательности, — этот ключ, похоже, не проворачивался в замке. Чиновники либо были слишком осторожны, либо метили выше. И Хьюз это чувствовал, и я это чувствовал вместе с ним. Дело пахло вежливым отказом.

И вот в этот самый момент дверь без стука распахнулась, и в кабинет вошёл Эйзенхауэр.

Все вскочили. Я узнал его мгновенно — но одно дело газетные снимки и телевизионные трансляции, и совсем другое живой человек. Невысокий, плотный, в сером костюме, с этой знаменитой лысиной и широкой, обманчиво простодушной улыбкой во все лицо. От него исходила та особая, ненаигранная уверенность, какая бывает у людей, командовавших миллионными армиями, — спокойная сила, не нуждающаяся в том, чтобы её демонстрировать. Голубые глаза смотрели остро и весело.

Он прошёлся по кабинету, пожимая руки — крепко, по-солдатски. Дошёл до Мардж, взял её ладонь и, к её явному смущению, галантно поцеловал.

— Смотрите-ка, — сказал он, оглядывая её с добродушным удивлением. — Вот как меняется Уолл-стрит! А я-то думал, там одни старые пузатые банкиры с сигарами. А тут — такой цветок! Хамфри, и где ты прятал от меня такие кадры?

Чиновники услужливо засмеялись, Мардж зарделась. А Эйзенхауэр перевёл взгляд на меня, прищурился, что-то припоминая.

— А тебя… — он ткнул пальцем, — тебя я, кажется, видел по телевизору. Точно. С этими, как их… с полуголыми девицами. Зайками! Не отпирайся, видел.

В кабинете повисла пауза. Хьюз помрачнел окончательно — я почти физически ощутил, как у него внутри всё оборвалось: ещё бы, президент при министрах припоминает его компаньона как скандального типа, в такую минуту, когда всё висит на волоске.

Мой мозг заработал на повышенных оборотах. Тут нельзя было оправдываться или мяться — нужно было обернуть удар в свою пользу, и быстро. Лучше всего отшутиться.

— Так это рабочая униформа моих сотрудниц, господин президент, — я пожал плечами с самым невозмутимым видом. — Ничего личного, чистая служба. Вы же вон тоже на парад аксельбанты надевали. А кстати — знаете ли вы, откуда они вообще взялись на парадной форме генералов?

Эйзенхауэр приподнял бровь, заинтересованный.

— Ну-ка.

— По преданию, дело было во время Восьмидесятилетней войны, когда Нидерланды бились за независимость от Испании. Был там испанский полк герцога Альбы — и солдаты до того устали от зверств своего командования, что взяли да и перешли на сторону повстанцев. А в знак презрения к бывшим хозяевам повесили себе на плечи верёвки. Дескать — готовы хоть сейчас на них повеситься, но обратно под испанца не вернёмся. Вот с тех пор шнур на плече и стал знаком доблести.

Секунду стояла тишина — а потом Эйзенхауэр расхохотался, искренне, запрокинув голову. Засмеялись и остальные, на этот раз по-настоящему.

— Ха! Верёвка на плече, значит! — он утёр глаз. — Что ж, при нынешних делах нам тут всем только и остаётся, что повеситься на собственных аксельбантах.

Смех стих, и лицо его вдруг потяжелело. Он повернулся к чиновникам, и веселья в голосе как не бывало.

— Слышали про бойню на Лысом холме? — спросил он глухо. — За одну ночь — сто с лишним наших ребят. Сто. А китайцы с корейцами всё лезут и лезут, как заведённые, кладём тысячами, а им хоть бы что, новые уже на подходе. Тейлор сообщает, что хочет отвести подразделения с позиций. — Он покачал головой. — Вот что у меня на столе с утра, господа. Вот о чём душа болит.

Чиновники закивали — сочувственно, скорбно, как умеют кивать царедворцы. И кто-то из них осторожно повёл глазами в нашу с Мардж сторону: мол, не при посторонних, господин президент.

Эйзенхауэр поймал намёк, тряхнул головой, будто сбрасывая тяжесть.

— Ах да. Ну хорошо, вернёмся к нашим баранам. — Он хлопнул ладонью по столу. — Что у вас тут? Только быстро, по существу. Времени в обрез.

Ему изложили суть — коротко, без воды. Эйзенхауэр слушал, опершись о край стола, скрестив руки на груди, и думал, глядя куда-то в окно, на дождь.

— Это что же получается, — проговорил он наконец. — Падающего — толкни? Хрест вложился в развитие, открыл новые газеты, строит федеральную телесеть, а вы его раз и на взлете, как утку?

— Сильный поедает слабого и становится ещё сильнее, господин президент, — отозвался Хамфри ровным голосом. — В этом вся суть Уолл-стрит. Вся суть нашей экономики. К Херстам тут ничего личного — просто так устроен рынок.

— А мистер Хьюз, — подхватил Эйзенхауэр, и в голосе его мелькнуло что-то одобрительное, — не предлагает ведь ничего противозаконного. И вдобавок проявил уважение — пришёл к нам, согласовал заранее, по-честному, а не поставил нас перед фактом. Это я ценю.

Я понял: вот он, поворот. Лёд тронулся. То, что минуту назад пахло отказом, вдруг качнулось в другую сторону — одним мановением, одной репликой человека, чьё слово здесь весит больше всех бумаг и цифр, вместе взятых.

Хьюз тоже это почувствовал. Он чуть подался вперёд и негромко произнёс, что детали, пожалуй, лучше обсудить в узком кругу — без лишних ушей.

Намёк был ясен. Я тронул Мардж за локоть, мы поднялись, раскланялись и вышли. Дверь за нами притворили — плотно, до щелчка.

В приёмной мы сели рядом на жёсткий кожаный диван. Мардж посмотрела на меня, я на неё. Сказать вслух было нельзя — секретарь Хауге деловито стрекотал за машинкой в углу, — но и без слов всё читалось в наших переглядываниях. Что там сейчас? Чем кончится? Минуты тянулись вязко.

Наконец дверь открылась.

Первым вышел Эйзенхауэр — уже без тяжести на лице, деловой, лёгкий. На ходу достал сигарету, и министр финансов услужливо щёлкнул зажигалкой, поднёс огонёк. Президент прикурил, кивнул нам мимоходом, как малознакомым, но симпатичным людям, и зашагал прочь по коридору.

А потом в дверях показался Хьюз.

Он остановился, оглядел нас — и подмигнул.

Лицо его, ещё полчаса назад мрачное как туча, теперь разгладилось, и в глазах играло то самое лихорадочное, торжествующее пламя, которое я уже научился у него узнавать.

И без единого слова мне стало ясно: договорились.

Глава 2

Хьюз бросил пару слов секретарю Хауге — тот молча снял трубку, набрал номер и распорядился подать машину к Северному подъезду. Собственный лимузин Говарда, который, оказывается, всё это время ждал где-то поблизости на территории Белого Дома. А мы вот не доросли до таких удобств.

— Едем, — коротко скомандовал он нам. — Дела на сегодня не кончились.

Мы спустились, вышли под дождь, и к крыльцу уже подкатывал длинный, как катафалк, и чёрный, как смоль, «Кадиллак» Хьюза — натёртый до зеркального блеска. Хэнк со нашей арендованной машиной остался ждать где-то на 17-й улице; я кинул ему мысленное «извини, брат» — придётся посидеть ещё. Мы нырнули в салон, дверь мягко чмокнула, отрезая нас от мокрого Вашингтона.

Хьюз был в превосходном настроении. Развалившись на кожаном сиденье, он мурлыкал себе под нос — и я не сразу узнал мотив, а узнав, чуть не рассмеялся: «I like Ike, I like Ike…» Тот самый бодрый предвыборный джингл, под который вся Америка прошлой осенью выбирала генерала в президенты. Хьюз напевал его с видом человека, который только что получил от этого самого Айка всё, что хотел, и теперь имел полное моральное право.

— Куда едем-то? — спросил я.

— К нотариусу. — Он перестал напевать, наклонился вперёд и тронул кнопку. Между нами и водителем бесшумно поползло вверх толстое стекло — звуконепроницаемая перегородка. Отгородившись, Хьюз понизил голос. — Надо подписать наконец акционерное соглашение по «Хьюз-Ньюс». И завещания. Всё, как требовали банкиры тогда, в Аспене. Помнишь условие? Нет бумаг — нет сделки. Сегодня закроем этот вопрос, раз уж мы все в одном городе.

— А по Херсту что? — Мардж подалась вперёд, деловой зверь в ней мгновенно проснулся. — Получили добро?

— Получили, — Хьюз растянул губы в резиновой улыбке. — Но с одним негласным условием — всё провернуть быстро и тихо. Молниеносно. Так, чтобы рынки не успели даже моргнуть. — Он постучал длинным пальцем по колену. — Идеально — начать в пятницу вечером, после закрытия торгов. Всю субботу и воскресенье давить Херста дефолтом, пока биржа спит. А к утру понедельника — чтобы всё уже было кончено. Сделка закрыта. Либо они продают нам холдинговый фонд, который владеет корпорацией, в погашение долгов, либо…

— Либо банкротство, — подсказала Мардж.

— Вот банкротства Белый дом как раз и не хочет, — Хьюз поморщился. — Публичная процедура для такого гиганта — это шторм. Паника на бирже, заголовки, разорённые держатели векселей, вой в Конгрессе. А у Айка сейчас и без того всё непросто — Корея, этот их Лысый холм, потери. Ему лишние потрясения в экономике не нужны. У него пока есть кредит доверия — выборы прошли ударно, первый месяц тоже бодрый. Медовый, так сказать. Всё, что не ладится, он пока валит на Трумэна — и публика верит, потому что хочет верить…

— Это, кстати, ненадолго, — заметил я. — Знаешь анекдот про старого тренера и нового?

— Ну-ка.

— Уходит из команды старый тренер, на его место приходит новый. Старый ему на прощание говорит: слушай, я тут в столе оставил три конверта. Будет совсем туго — открывай по очереди, по одному на каждый кризис, они тебя выручат. Ладно. Проходит время, команда продувает матч за матчем, трибуны свистят, начальство в ярости. Новый тренер вспоминает про конверты, открывает первый. А там записка: «Вали всё на меня». Он выходит к прессе — мол, прежний всё развалил, состав запущен, дайте время разгрести. Поверили, отстали. Проходит ещё время — снова поражения, снова буря. Открывает второй конверт. Там: «Обещай реформы». Он объявляет грандиозную перестройку — новая тактика, новые игроки, всё с нуля. Опять поверили, опять выдохнули, дали ему ещё времени. А команда всё равно проигрывает. И вот, уже в отчаянии, он лезет за последним, третьим конвертом. Открывает — а там написано: «Готовь три конверта».

Секунду в салоне было тихо — а потом Хьюз запрокинул голову и захохотал, дробно, сухо. Мардж тоже прыснула, прикрыв рот ладонью.

— «Готовь три конверта»! — повторил Хьюз, утирая глаз. — Хорошо. Очень хорошо. Вот и наш Айк сейчас вскрывает первый. Валит на Гарри. Ну ничего, годик-другой — и полезет за вторым. С комми то конца и края не видно. Не Корея, так еще где-нибудь полезут. Думаю у арабов. Уже больно те зачастили в Москву…

Какой прозорливый. Хрущев, действительно, целоваться взасос с арабами. Как будут шутить — полуфашист, полуэсер, Герой Советского Союза, Гамаль Абдель на-всех-Насер'….

— Кстати о сроках, — Мардж была в своей стихии. — У нас всё идёт быстрее, чем планировали. Дрейк закрывает последние пакеты на этой неделе. Думаю, через неделю мы будем полностью готовы. — Она помолчала, что-то прикидывая в уме. — Пятница, двадцать седьмое февраля, подойдёт?

— Чем хороша именно эта дата? — прищурился Хьюз.

— Тем, что на двадцать седьмое у Херста крупная купонная выплата по облигациям, — она говорила быстро, чётко, как метроном. — Если мы в этот самый день предъявим к оплате разом все собранные векселя, а банки откажутся его перекредитовать — ему конец. Мгновенный дефолт. А за ним — лавина: сработают ковенанты по остальным обязательствам, заемщики побегут предъявлять следом, в том числе банки по своим кредитным линиям. Эффект домино. К понедельнику от его ликвидности не останется ничего.

Хьюз медленно кивнул, и в глазах его заиграло то самое лихорадочное пламя.

— Пойдёт, — сказал он тихо. — Двадцать седьмое. — Он посмотрел в окно, на проплывающие мимо мокрые правительственные фасады, и добавил почти про себя: — Март будет либо наш… либо ничей. — Потом тряхнул головой, отгоняя нехорошую мысль. — Хотя — не будем о плохом. Не люблю.

Нотариальная контора располагалась в солидном здании неподалёку от Лафайет-сквер — мрамор, латунь, тишина, запах сургуча и старой бумаги. Нас уже ждали: документы, подготовленные заранее, лежали аккуратными стопками. Нотариус, сухонький старичок в пенсне, и двое свидетелей. Хьюз, видно, всё устроил загодя — он вообще ничего не оставлял на самотёк.

Подписывали долго. Акционерное соглашение по «Хьюз-Ньюс» — кто, сколько, на каких условиях, кто кого может заблокировать, кто кому что должен в случае выхода, как формируется совет директоров, его полномочия и прочее и прочее. Я ставил подпись за подписью, и Мардж, заглядывая в каждую страницу прежде меня, тихо комментировала суть — на всякий случай, чтобы я понимал, под чем подписываюсь. А потом дошло до завещаний.

И вот тут я задержал ручку.

Пункт был простой, ясный и оттого слегка отрезвляющий. В случае моей смерти — внезапной, по любой причине — вся моя доля в будущей «Хьюз-Ньюс» отходит Говарду Хьюзу. А в случае его смерти — его доля переходит ко мне. Перекрёстное наследование. Стандартная, в общем-то, штука для партнёров, связавших капиталы и не имеющих прямых наследников, — банкиры в Аспене на этом настаивали, чтобы в случае чего компания не повисла в воздухе и не досталась чёрт знает кому.

Я поставил подпись. Но мысль кольнула неприятно и холодно: вот теперь у нас с Говардом есть совершенно официальная, заверенная нотариусом причина желать друг другу долгих лет жизни. И ровно такая же официальная причина — на случай, если кому-то из нас вдруг станет тесно. Я покосился на Хьюза, склонившегося над своими бумагами, — на его худую спину, на длинные нервные пальцы. Нет. Этот человек ворочал миллиардами и эксцентричными идеями, но не ножами в спину. Пока, во всяком случае. А там — посмотрим. В этом мире я давно уже привык подписывать важные бумаги, держа в уме и то, что под ними написано, и то, что между строк.

Когда последняя печать была поставлена и нотариус, удовлетворённо кивнув, собрал экземпляры, мы вышли на крыльцо. Дождь наконец стих, оставив город мокрым, блестящим и продрогшим. Хьюз поднял воротник пальто, надел шляпу и обернулся к нам — высокий, нескладный, с этим своим горящим взглядом.

— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его звенело торжество. — Дата назначена. Двадцать седьмое. — Он по очереди оглядел нас — меня, потом Мардж. — Дамы и господа. За дело.

И, не подавая руки, зашагал к своему чёрному лимузину, снова, кажется, замурлыкав под нос своё неизменное «I like Ike».

Пока подписывали бумаги, дождь над Вашингтоном наконец выдохся, тучи разошлись, и в просветах проступило бледное, умытое февральское солнце. Мостовые блестели, с карнизов капало, воздух стал свежим и звонким.

— Знаешь что, — сказала Мардж, останавливаясь на ступенях нотариальной конторы и щурясь на свет, — давай не будем брать такси до машины. Развиднелось. Пройдёмся пешком, а?

— Идём, — согласился я.

Она взяла меня под руку — естественно, без всякого жеманства, как берёт женщина, которой с мужчиной спокойно, — и мы пошли по влажным вашингтонским улицам, мимо строгих фасадов, голых платанов и витрин, в которых дробилось вернувшееся солнце.

— Скажи честно, — проговорила она через полквартала, глядя перед собой. — Эти завещания. Перекрёстное наследование. Ты ведь только что подписал бумагу, по которой, случись с тобой что, всё уходит Хьюзу. А Хьюз — человек… своеобразный. Тебя это не тревожит?

— Тревожит, — не стал я врать. — Но, видишь ли, к таким вещам я приучил себя относиться легко. С юмором. Иначе, Мардж, в моём деле можно очень быстро сойти с ума. Начнёшь всерьёз думать, кому ты сколько должен после смерти, — и уже не уснёшь никогда.

— С юмором, — усмехнулась она. — У тебя на всё шуточки…

— А как же. Вот, кстати, про завещания. Сидит нотариус, оглашает наследникам последнюю волю покойного. Читает: «Сыну своему оставляю чувство юмора. Дочери — терпение. А жене — всё остальное». Сын вскакивает: «Позвольте, это же несправедливо! Почему ей — всё, а мне — какое-то чувство юмора⁈» А нотариус снимает очки и говорит: «Вот поэтому, молодой человек, вам его и оставили».

Мардж рассмеялась — тем своим низким, грудным смехом, от которого мне делалось хорошо, — и крепче сжала мой локоть.

— Ужасный ты человек, Миллер.

Мы шли дальше, и я уже почти настроился на спокойную, ленивую прогулку до отеля, как вдруг встал. Встал как вкопанный, посреди тротуара, так что Мардж по инерции качнулась вперёд.

В витрине дорогого автосалона — за огромным зеркальным стеклом, на низком подиуме, под направленными софитами — стояло чудо.

Длинный, чёрный, лакированный лимузин. И у него было восемь колёс! По четыре с каждого борта — два сдвоенных моста спереди, два сзади. Машина выглядела так, будто сошла не с дороги, а со страниц фантастического журнала, — приземистая, основательная, диковинная, как бронепоезд, переодетый в лимузин.

— Зайдём-ка, — сказал я и, не дожидаясь ответа, толкнул тяжёлую дверь в шоу-рум дилерского центра.

Внутри стояла куча разных автомобилей один другого дороже: длинный чёрный Cadillac Series 62 с хищными «клыками» на бампере, благородный тёмно-синий Lincoln Cosmopolitan, приземистый британский Jaguar Mark VII с округлыми боками, и — поодаль, на возвышении — сдержанно-величественный Rolls-Royce, прямо как мои в LA. Сплошь автомобильная аристократия.

К нам уже спешил менеджер — гладкий, в безупречном двубортном костюме, с пробором волосок к волоску и той профессионально-радушной улыбкой, что включается при виде хорошо одетого клиента.

— Добрый день! Чем могу служить? Что желаете — у нас лучший выбор на всём Восточном побережье…

— А вот это что у вас за чудо в витрине? — перебил я, кивая на восьмиколёсного монстра.

Лицо менеджера осветилось — было видно, что про эту машину он рассказывать обожает.

— О-о, сэр, 'то совершенно уникальная вещь. Единственная в мире, второй такой не существует. Adler Diplomat — немецкий, франкфуртской фирмы. Но не простой: эту версию построил в Берлине, ещё до войны, инженер по фамилии Риммек. Один-единственный экземпляр, прототип. Видите четыре передних колеса? Они поворачивают все вместе, разом, — Риммек придумал хитрую схему. Идея была дать небывалую плавность хода и проходимость: восемь колёс перекатываются через любую яму и колдобину так, что пассажир внутри и не почувствует.

— А как она вообще оказалась в Вашингтоне? — спросила Мардж, разглядывая чудовище.

— Её привёз из Германии один наш генерал, мэм. — Менеджер понизил голос, придавая рассказу веса. — Взял, так сказать, в качестве трофея. А недавно решил продать. Так она к нам и попала.

— И она на ходу? — спросил я.

— Безусловно, сэр! В полном порядке. И, что немаловажно, — он поднял палец, — обслуживать её несложно. Ведь в основе — обычный серийный Adler Diplomat, так что мотор, коробка, многие узлы — стандартные. Запчасти вполне можно достать. Уникален только кузов и эта восьмиколёсная ходовая.

— Прокатиться можно?

Мардж посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Кит, ну что ты задумал? Зачем тебе эта… эта махина?

— Мардж, — я повернулся к ней, и внутри уже разгорался знакомый азарт. — Ты не понимаешь. Это же не машина. Это реклама. Гениальная, бесплатная, ходячая реклама — мне и «Ловеласу». Единственная в мире! Я этот Дипломат перекрашу в золотистый цвет, фирменный логотип на двери — и эта штука будет останавливать движение на Сансет-Стрипе. Её будут узнавать за полкилометра. Про неё напишут все газеты. Да за такую рекламу любой делец удавится.

Менеджер, мигом смекнув, что клиент серьёзный, уже махал сотрудникам — выкатывайте, мол.

Спустя четверть часа я уселся за руль, сотрудник шоу-рума устроился рядом — и я заметил, что он нервничает: то ли за машину, то ли за меня.

— Простите, сэр… — он замялся. — Вы, кажется… я вас узнал. Вы ведь мистер Миллер? Из «Ловеласа»? — Я кивнул. Он сглотнул. — Сэр, должен предупредить: вести её непросто. Восемь колёс, четыре из них поворотные — руль тяжёлый. Радиус поворота большой, машина длинная. И тормозить надо загодя — масса большая, так сразу не остановишь. Это вам не «Кадиллак».

— Ничего, — успокоил я его. — Я потихоньку. Помолясь.

Я тронулся. И тут же понял, о чём он толковал: руль был неподъёмный, тяжеленный, баранку приходилось ворочать обеими руками, упираясь, а машина отзывалась с ленивой, многотонной важностью. Мы выползли со двора и неспешно покатили вокруг квартала.

И все-равно это был восторг.

Будто едешь не на автомобиле, а на лёгком танке — такая под тобой мощь, такая основательность. Прохожие на тротуарах оборачивались, замирали, тыкали пальцами, провожали нас открытыми ртами. Восьмиколёсное чёрное чудо плыло по вашингтонской улице, как линкор по рейду, и каждый встречный взгляд стоил, на мой вкус, по сотне долларов рекламного бюджета.

Объехав квартал, я закатил её обратно во двор, и мы как следует осмотрели салон. Внутри было ещё лучше, чем снаружи. Простор — нечеловеческий: благодаря удлинённой базе места внутри оказалось куда больше, чем в любом обычном лимузине, ноги вытягивай — не дотянешься до переднего дивана. Кожа, полированное дерево, толстые ковры. И — что меня окончательно добило — уже встроенный радиотелефон и маленький бар с гранёными графинчиками и хрустальными стаканами. Как у Роллс-Ройса.

— А можно сюда втиснуть боковые сидения — я кивнул на салон — И перекрасить машину в золотистый цвет.

— Думаю можно — осторожно ответил менеджер.

— Боже, тут можно жить, — пробормотала Мардж, проводя ладонью по кожаному подлокотнику. Потом подняла глаза спросила деловито, как и положено брокеру: — И сколько же вы хотите за это произведение искусства?

— Шестнадцать тысяч долларов, мэм, — с достоинством ответил сотрудник.

— Шестнадцать⁈ — Мардж даже отступила на шаг. — Это грабёж. За шестнадцать тысяч можно купить Rolls-Royce и ещё на «Шевроле» останется.

— Это — единственная в мире машина, мэм, — менеджер развёл руками с мягкой улыбкой. — А Роллсов сделаны тысячи. А такая — одна.

— Беру, — коротко сказал я.

Мардж осеклась на полуслове и посмотрела на меня. Потом покрутила пальцем у виска. Менеджер просиял. А я уже доставал чековую книжку, пристроил её на сверкающем чёрном крыле и неторопливо выписывал чек, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Прекрасный выбор, сэр, безупречный! — рассыпался менеджер, принимая чек обеими руками, как святыню. — Мы можем организовать доставку в Лос-Анджелес — грузовой железнодорожной платформой, в лучшем виде, застрахуем…

— Не надо, — отмахнулся я, пряча книжку во внутренний карман. — Пусть пока постоит у вас. За ней приедет мой человек — с доверенностью. Он её и заберёт. А пока… покрасьте ее в золотистый цвет!

Я подумывал, что сначала надо показать этого монстра в Нью-Йорке. Пусть враги испугаются, друзья впечатлятся.

— Как вам будет угодно, мистер Миллер, — менеджер согнулся в полупоклоне.

Мы вышли из салона на умытую солнцем улицу. Мардж снова взяла меня под руку, покачала головой и засмеялась.

— Ты неисправим, — сказала она. — Прилетели захватывать газетную империю, а ты купил восьмиколёсный танк, чтобы катать на нём своих «кроликов».

— Одно другому не мешает, — улыбнулся я. — Великие дела, Мардж, надо обставлять красиво.

Глава 3

В поместье я вернулся уже под вечер, прямо из аэропорта, ещё пропахший табачным дымом. Хотелось горячего душа, тишины и стакана чего-нибудь крепкого. Не вышло ни того, ни другого, ни третьего.

Едва я переступил порог гостиной, как понял: в доме буря.

На диване, поджав ноги и размазывая по щекам чёрные потёки туши, навзрыд рыдала Кристи. Вокруг неё хлопотали все 4 зайки — одна совала ей платок, другая гладила по плечу, третья несла стакан с водой, Рейчел ходила туда-сюда прямо перед подругой и пыталась ей что-то втолковать. Чуть в стороне, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, стояла Полли — мрачная, собранная, как генерал перед боем. Она-то и обернулась ко мне первой.

— Наконец-то, — бросила она вместо приветствия. — А мы тебя заждались. Ездили сегодня к гинекологу. — Она выдержала паузу, глядя мне прямо в глаза. — Похоже, задержка у нашей Кристи не от нервов. Беременность.

Я остановился посреди гостиной с дорожной сумкой в руке.

— Беременность? — переспросил я. — Но… как? От кого?

И тут Кристи подняла зарёванное лицо и выкрикнула — звонко, отчаянно, на всю гостиную:

— Твой Говард меня без резинки драл! Вот как! Хьюз! Это он!

Я медленно опустил сумку на пол.

— Он… кончал в тебя? — спросил я осторожно.

— Да-а-а! — она снова разрыдалась. — Каждый раз! Говорил, ему так приятнее, он же великий Говард Хьюз, ему всё можно!

Вот это поворот.

Я, честно говоря, на секунду просто опешил — стоял и хлопал глазами, как мальчишка.

А потом меня пронзило… У Говарда Хьюза нет наследника.

Ни жены, ни детей, ни родни, на которую он бы хоть цента завещал. Миллиарды, заводы, киностудия, авиалинии — и пустота вокруг. А тут, рыдая на моём диване, сидит девчонка, в животе у которой, возможно, единственная на свете кровь Хьюза.

Так. Спокойно. Очень, очень аккуратно. Тут одно неверное слово — и всё развалится.

Я отбросил всякую расчётливость с лица, подошёл, отогнал заек, сел рядом с Кристи на диван и взял её за руку. Достал из нагрудного кармана свой платок — чистый, белый — и сам, осторожно, вытер ей подтёки под глазами.

— Послушай меня, — сказал я тихо и твёрдо. — Ты не одна. Слышишь? Ты с нами. Мы команда. И что бы ты ни решила — какое угодно решение, — мы тебя не бросим. Ни я, ни девочки. Никто.

Кристи всхлипнула, посмотрела на меня снизу вверх, мокрыми глазами.

— А… а как же мой контракт? С «Ловеласом»? Меня же выгонят…

— Давай по порядку, — я сжал её ладонь. — У тебя есть два пути. И, врать не буду, оба тяжёлые. Первый. Ты прерываешь беременность и продолжаешь работать моделью, как работала. И — слушай меня внимательно — никто, ни один человек тебя за это не осудит и слова дурного не скажет. — Я медленно обвёл взглядом притихших заек. Они дружно закивали. — Денег на хорошего, надёжного врача мы тебе дадим. Поддержим, проводим, будем рядом. Это первый путь.

— А второй? — прошептала она.

— Второй — ты оставляешь ребёнка. Рожаешь. — Я говорил мягко, не давя. — Тут я тоже честен с тобой до конца: в зайках тебе тогда больше не работать, сама понимаешь, фигура, график, всё это. Но без работы и без крыши ты не останешься. В издательстве я найду тебе место — спокойное, на полдня. Сниму и оплачу квартиру. И лично буду тебе помогать деньгами, сколько понадобится. Мы ведь не чужие люди, Кристи.

Я улыбнулся ей — и в этот самый миг что-то кольнуло меня изнутри. Я ведь и сам с этой Кристи когда-то был на волосок. Еле успел тогда, в последний момент. Мог бы сейчас в её животе сидеть и мой собственный сынок — поди разбери. Я невольно скользнул взглядом по её ещё плоскому животу и тут же отвёл глаза.

— Сейчас тебе ничего решать не надо, — добавил я, поднимаясь. — Совсем ничего. Не торопись. Думай спокойно, сколько потребуется. А пока — иди-ка прогуляйся с девочками. Погода чудесная, солнце, не то что в этом поганом, дождливом Вашингтоне. — Я повернулся к Рейчел и легонько подмигнул ей: займись ею, мол, развей. Рейчел поняла без слов, подхватила Кристи под локоть, что-то ласково зашептала ей на ухо, и зайки повели подругу к выходу в сад.

Дождавшись, пока за ними закроется дверь, я мотнул головой Полли:

— Пойдём.

Мы прошли на кухню. Полли, не говоря ни слова, открыла холодильник, достала бутылку белого, привычным, отработанным движением вонзила штопор, крутанула — пробка вышла с тихим, мягким хлопком — и разлила вино по двум бокалам. Чисто, профессионально, ни капли мимо.

— Ну ты и мастерица, — усмехнулся я, принимая бокал. — И вино открыла, как сомелье

— Ты тоже спец! Я думала эта дура до утра прорыдает — отозвалась Полли, отпивая. — Лучше скажи, что теперь делать будем?

— Обрабатывать, — сказал я тихо. — Она должна оставить ребёнка. Полли, ты вообще понимаешь, что это? — Я понизил голос почти до шёпота. — Это же единственный наследник Хьюза. Единственный. Авиационные заводы. Киностудия. Авиакомпания. Военные заказы Пентагона…

Полли смотрела на меня долго, не мигая. А потом её губы дрогнули и беззвучно, одними губами, без единого звука, сложили слово:

Москва.

Я медленно кивнул.

— Но погоди, — она нахмурилась, поставила бокал. — Разве он признает ребёнка? С чего бы? Доказать-то ведь ничего нельзя. Я узнавала — этим их новым анализом крови по группам можно только исключить отца, отвести подозрение. А подтвердить, что отец именно он, — нельзя. Никакой суд её не поддержит. Слово девчонки против слова миллиардера. Засмеют.

— А доказывать и не придётся, — я качнул бокалом. — Хьюз испугается не суда. Он испугается огласки. — Я придвинулся ближе. — Я ему намекну вот что. Сейчас мы с ним повязаны делом Херста, в любой момент кто-нибудь может потянуть нас свидетелями — насчёт того, что было в Аспене. Насчёт сделки, насчёт всех договорённостей. И если девочка решит подать иск об отцовстве и дело дойдёт до показаний под присягой — я врать не стану. Слышишь? Не стану. И зайки мои тоже не станут. Все как одна подтвердят, кто, с кем и сколько раз. А Хьюз панически боится любого публичного копания в его постели и в его делах. Для него огласка страшнее потери денег.

Полли присвистнула.

— А это сильно, — медленно проговорила она. — Это очень сильно.

— Вот именно. И тогда он не станет упираться. Он подпишет аффидевит об отцовстве — тихо, у нотариуса, лишь бы замять. — Я улыбнулся. — И будущий ребёнок Кристи в один день станет официальным наследником Говарда Хьюза.

Полли поставила бокал на стол очень осторожно, будто боялась расплескать не вино, а саму мысль. Я видел, как у неё в голове, щёлкая, складываются шестерёнки — одна за другой.

— Подожди, — произнесла она тихо. — Мы контролируем Кристи… а Кристи будет контролировать ребёнка…

— А ребёнок, — закончил я за неё всё тем же ровным голосом, — однажды будет контролировать империю Хьюза!

— Ой… — выдохнула Полли, и глаза у неё расширились. — Ой, Кит…

Мы помолчали, Адлер встала из-за стола, достала из холодильника сыр с голубой плесенью. Нарезала. Мы закусили вино, Полли закурила.

— И когда ты ему скажешь?

— Устроим вечеринку. Новоселье Ловеласа.

— Housewarming party?

— Да. Позовем голливудскую богему, соседей. И Хьюза! Там и поговорим.

— Разумно.

— А еще разумнее их будет с Кристи тайно заснять в японской или китайской комнате!

Адлер внимательно на меня посмотрела:

— Уверен?

— Да

— Ну тогда пойдем, посмотришь, как я там все устроила.

Полли поставила бокал, затушила сигарету и поманила меня за собой.

— Идём. Покажу, что у нас получилось с тематическими комнатами. Сам потом скажешь, зря я на них десять тысяч ухлопала или нет. Пришлось с ремонтниками делать перепланировку.

Мы прошли через гостиную в гостевое крыло — то самое, которое я отдал ей под обустройство, доверившись чутью. И чутьё, надо признать, её не подвело. Коридор был оформлен сдержанно и дорого, с приглушённым тёплым светом, а четыре двери вели в комнаты, каждая из которых была отдельным маленьким миром. Ребята из реквизитного отдела «Фокса» знали своё дело — это была не бутафория, а настоящая киношная роскошь, тот случай, когда декорация убедительнее реальности.

— Вот это — Китайская спальня, — Полли распахнула первую дверь.

Внутри было пышно, красно и золото: лаковая мебель, резные драконы по изголовью широкого ложа, фарфоровые вазы чуть не в человеческий рост, расписные шёлковые веера по стенам и круглый медальон-панно с большим золочёным иероглифом над кроватью.

— Дальше — Японская.

Эта дышала покоем: татами, низкое ложе под лёгким балдахином, раздвижные перегородки-сёдзи из рисовой бумаги, бумажные фонари с медовым светом, ветка сакуры в узкой вазе и большая шёлковая ширма с журавлями в углу. На стене фактурная картина-гравюра в японском стиле, с самураями, горой Фудзи. Пахло сандалом.

— Потом Египетская, — она вела меня дальше. — Тут наши киношники развернулись от души. Большой опыт после этих фильмов-пеплумов про Марка Антония, Клеопатру…

Древний Египет был роскошен и мрачноват: стены расписаны под иероглифы и тростниковые заросли, ложе на золочёных львиных лапах, у изголовья, встроенные в стену — две статуи: кошка Бастет и золотая погребальная маска фараона с глазами, подведёнными чёрным. В углу — высокая ваза-канопа, светильники в форме лотосов. Не хватало только мумий в саркофагах…

— И последняя — Греческая. Античность.

Эта была светлой и благородной: белые колонны-полуколонны вдоль стен, драпировки, ложе в виде римского клиния, у стены — мраморный бюст какого-то бога с пустыми белыми глазами, амфоры, роспись с меандром по карнизу.

— Богато, — оценил я искренне. — Молодец, Полли. Тут прямо съёмочный павильон какой-то.

— Это всё не главное, — она усмехнулась, и в глазах зажёгся профессиональный огонёк. — Главное покажу сейчас. Ради чего всё, собственно, и затевалось.

Она подошла к торцу коридора, к большому, во всю стену гобелену, отвела его край — и за ним обнаружилась стена. Я с удивлением посмотрел на Адлер. Та лишь подмигнула, нажала скрытую защёлку и в стене обнаружилась тайная дверь. Она подалась внутрь, и мы оказались в узком, тёмном проходе, тянувшемся вдоль всех четырёх комнат, — что-то вроде потайного коридора между фальшивой и настоящей стеной.

— И сколько народу знает про этот тайный коридор? — поинтересовался я.

— Лишь один ремонтник, из мексов. Я заплатила ему столько, что он счастливый, тут же уехал обратно на родину.

Проход был тесный, но продуманный: пол застелен мягким, чтобы глушить шаги, по стене шла электрическая разводка с лампочками. И через равные промежутки — напротив каждой комнаты — оборудованные посты. У каждого на треноге стоял фотоаппарат, нацеленный в стену, а в самой стене на уровне глаз был проделан крохотный глазок.

— С той стороны его не видно, — пояснила Полли вполголоса. — В каждой комнате зрачок объектива замаскирован под своё. В Китайской — это середина иероглифа над кроватью, точка в узоре. В Японской — картина-гравюра. В Египетской — глаз кошки Бастет у изголовья. И так далее.

Я наклонился к глазку Китайской комнаты, заглянул. Открывался полный, во всё ложе обзор — как на ладони. Объектив фотокамеры легко входил в глазок.

— А щелчок затвора? — спросил я. — Не выдаст? В комнате же тишина, любой звук слышен.

— Об этом я подумала первым делом, — Полли любовно похлопала аппарат по корпусу. — Тут не обычная камера. Это «Минокс». Слыхал? Шпионская штучка, ещё довоенная — их все разведки мира обожают. Взвод и затвор беззвучные. И при свечах снимает прекрасно, я проверяла.

Я мысленно присвистнул. Молодец, Адлер. Всё продумала. Прямо чувствуется отечественная школа разведки.

И тут же, по вечной своей привычке заглядывать за горизонт, поймал себя на сожалении. Эх, жаль, что киноаппаратура нынче ещё несовершенна — громоздкая, шумная, прожорливая до света, в такой глазок не спрячешь. А будь у меня сейчас компактная тихая кинокамера — мы бы снимали не карточки, а живое движущееся видео. Да ещё со звуком. Вот это был бы материал так материал. Но ничего. Прогресс не стоит на месте — а я-то, в отличие от прочих, знаю, куда он идёт.

— Давай проверим, как работает, — предложил я. — В боевых условиях.

— Давай. Иди в Китайскую, ложись, изображай клиента. А я отсюда щёлкну.

Я вышел из потайного хода, обогнул коридором, вошёл в Китайскую комнату. Сел на ложе под драконами, потом прилёг, закинул руки за голову. Прислушался. Тишина. Полная. Я в упор смотрел на золочёный иероглиф над кроватью, на ту самую точку в узоре — и не видел ровным счётом ничего. Ни блика стекла, ни движения. Напряг слух до предела, ловя щелчок затвора.

Ничего. Тишина.

Через минуту дверь открылась, и Полли заглянула, довольная, как кошка.

— Ну как? Слышал что-нибудь?

— Идеально, — признал я, садясь. — Ни черта не видно и не слышно. Я аж заслушался — всё ждал щелчка, так и не дождался.

— А я тебя три раза сфотографировала, — она помахала крохотным аппаратиком. — Лежишь тут под драконами как китайский император.

Мы вернулись в тайный проход, и я ещё раз обвёл его хозяйским взглядом, прикидывая.

— Так. Теперь о деле. Понимаешь, какая штука: ждать нужной сцены с клиентом у глазка можно долго. Пока разговоры, то, да се, — ты тут часами будешь сидеть. Значит, человека надо по-человечески обустроить. Поставь сюда удобное кресло. Запас воды. Что-нибудь перекусить. И… — я замялся, подбирая слово поделикатнее, — ну, на случай совсем уж долгого дежурства — ведро. С плотной крышкой. Сам понимаешь, отлучаться нельзя.

Полли фыркнула.

— В железное ведро журчать — через стенку слышно будет, хорош конспиратор.

— Логично, — рассмеялся я. — Ну так придумай что-нибудь. Это уже твоя епархия.

— Придумаю, — отмахнулась она. — Не впервой.

— Отлично. — Я хлопнул в ладоши, переходя к главному. — А теперь слушай вторую часть. Прямо сейчас собирайся в дорогу — бери Хэнка и езжай в Нью-Йорк.

Полли вскинула бровь.

— В Нью-Йорк? Зачем? У нас сделка по дому для Китти завтра!

— Аарон проведет, у него есть все доверенности. У нас впереди очень важное дело.

— Какое?

— Зафиналить Херста. Сними нам целый этаж в хорошей гостинице. Где-нибудь рядом с небоскрёбом Херста, чтоб всё под боком. И покрутись возле их главного офиса. Походи, приглядись, поошивайся в барах и кафе, куда их сотрудники бегают на обед. Нам, Полли, позарез нужен свой человек внутри. Информатор. Кто-нибудь, кто сидит близко к телу и всё слышит. Идеально — личная секретарша Херста или кого-то из его директоров: такие знают всё, а получают мало, и обиды копят годами. Прощупай, кого можно подвести, кого купить, кого взять на чём-нибудь. Ты это умеешь как никто.

— Это я могу, — она прищурилась, уже примериваясь к задаче.

— И ещё, — добавил я. — Заодно собери мне досье на самых важных людей в его корпорации. На ключевых директоров. Кто чем дышит, у кого долги, у кого любовница, у кого зуб на хозяина. Всё, что нароешь. Китти даст тебе денег, найми частных детективов. Пусть походят за нужными людьми. Через неделю мы начинаем атаку — и я хочу идти в бой, зная про их штаб больше, чем они сами про себя знают.

Полли медленно кивнула, и на губах заиграла та самая хищная, профессиональная улыбка, по которой я её когда-то и выбрал.

— Через неделю, значит, — проговорила она, пряча «Минокс» в карман. — Ну что ж. Тогда выезжаю завтра с утра. Так, стоп. А Хэнк мне там зачем?

— Он сгоняет в Вашингтон, перегонит мою новую машину.

— Ты купил еще один автомобиль? — удивилась Адлер

— Да. Лимузин Дипломат. Его должны будут покрасить в золотой цвет.

— Но зачем такой эпатаж⁈

— Корпорация Херста больше тысячи человек! Я сразу должен произвести неизгладимое впечатление.

— Ты делаешь культ самого себя…

Полли скептически покачала головой.

— Хоть убей не понимаю, зачем эта клоунада!

— Загибай пальцы. Во-первых, мгновенная узнаваемость. Если человек руководит компанией с сотнями или тысячами сотрудниками, он уже становится публичным лицом бренда. Яркая прическа, необычная одежда или характерный аксессуар делают его легко узнаваемым. Это почти как ходячий логотип. Как понимаешь, в высококонкурентном медиабизнесе — это серьезное преимущество. Во-вторых, бесплатный маркетинг. Необычный внешний вид сам по себе становится инфоповодом. И золотой лимузин тут только в струю.

— Реклама без затрат? Как с Ловеласом?

— Именно! В третьих. Демонстрация власти. Я своим видом показываю — «Кит Миллер не обязан соответствовать корпоративному дресс-коду». Тут я задаю правила, а не следую им.

— Есть и четвертое?

— Есть. Люди любят истории. «Эксцентричный гений» продается гораздо лучше, чем «очень компетентный менеджер в сером костюме». Я конструирую корпоративный миф. Который намертво привязан ко мне лично, а не к будущему Хьюз-Ньюс. Уйду я, уйдет и миф со мной.

— Да… Это может сработать!

Глава 4

Эти украшенные комнаты, потайные ходы, шёлк и сандал — все это выглядело и пахло возбуждающе. Разумеется, я не смог удержаться и решил «опробовать» одну из новых спален. Выбрал японскую и позвал туда близняшек.

Они прибежали через пять минут — Шерил и Сьюзен, румяные, оживлённые, наперебой щебечущие, как две птахи, выпорхнувшие из клетки.

— А мы соскучились, между прочим!

— Кристи дура! Чуть весь вечер нам не испортила!

— Я тоже по вам соскучился! — я шлепнул Сьюзен по попке, она обняла меня, поцеловала

Девушки кружили по Японской комнате, ахая и трогая всё подряд — проводили ладонями по рисовой бумаге сёдзи, тыкали пальчиками в ветку сакуры, садились на татами, пробовали ладонью низкое ложе.

— Ой, как тут красиво!

— Как в кино прямо!

— А подушки какие… потрогай, Сью, какие мягкие!

— А у нас, между прочим, для тебя сюрприз, — Шерил лукаво переглянулась с сестрой. — Закрой глаза. Мы сейчас.

Я послушно прикрыл глаза, слушая шорох и приглушённое хихиканье. А когда открыл — слегка задохнулся.

Девочки переоделись в новые пеньюары. Шерил — в чёрный, полупрозрачный, тонкий, как паутина, сквозь который тёплым светом просвечивало всё, что он будто бы скрывал; кружевная отделка по краю чуть подрагивала при каждом её движении, а узкая атласная лента небрежно стягивала его на талии, готовая поддаться от одного движения пальцев. Сьюзен — в нежно-кремовом шёлке, гладком и текучем, что струился по фигуре, как вода, переливаясь под медовым светом бумажных фонарей; бретельки тонкие, спина открыта почти до пояса. Сёстры стояли передо мной, чуть смущённые и явно довольные произведённым эффектом, и шёлк на них жил своей жизнью — поблёскивал, скользил, обещал.

— Ну как? — Шерил повела плечом, и чёрная паутина соскользнула чуть ниже.

— Нравится? — эхом подхватила Сьюзен.

— Вот это, девочки, я понимаю, — выдохнул я. — Вот это жизнь!

Я не стал тянуть — скинул пиджак, рубашку, разделся и с наслаждением вытянулся голым на прохладном ложе под лёгким балдахином, закинув руки за голову. Шёлк, сандал, медовый полумрак, две красавицы, порхающие рядом, — после прокуренных вашингтонских кабинетов, после нотариусов и завещаний это было как нырнуть из ледяной воды в горячую ванну. Я млел. Честное слово, млел, как кот на солнцепёке.

А близняшки тем временем продолжали обследовать комнату.

— Ой, а это что? — Шерил присела у низкого лакового столика в углу, на котором стояла изящная японская шкатулка, расписанная иероглифами и веточками сливы.

— Открой, — лениво разрешил я.

Она подняла крышку — и обе сестры разом ахнули.

— Боже!

— Что это⁈

Я приподнялся на локте, заглянул — и расхохотался. В шкатулке, на подушечке алого шёлка, покоился предмет весьма откровенного вида и назначения: гладкий, выточенный из белой кости, не оставляющий никаких сомнений в том, что именно он изображает.

Ах, Полли, затейница! Решила обставить комнату по всем правилам. Подложила, чертовка, для атмосферы…

— Кит, ну что это такое-то? — Сьюзен прыснула, прикрывая рот ладошкой и краснея.

— Это, мои хорошие, древняя японская вещица, — пояснил я с видом знатока. — Называется харигата. Старинная игрушка для спальни, им в Японии не одна сотня лет. Дамы в старину ими очень дорожили. Полли, видать, где-то раздобыла, чтоб уж комната была не просто красивая, а с понятием.

— Это искусственный член⁈

— Ага. Его еще дилдо или фаллоимитатор называют.

Близняшки переглянулись, и в глазах у обеих вспыхнуло одинаковое лукавое любопытство.

— А как им… пользоваться-то? — невинно протянула Шерил, и обе прыснули, заливаясь краской.

— Да, Кит, покажи, — подхватила Сьюзен, кусая губу.

— Ну идите сюда, — я похлопал ладонью по постели. — Сейчас всё покажу. Это, девочки, наука тонкая…

Воздух в комнате казался наэлектризованным, тяжелым от обещания скорой разрядки. Сьюзен и Шерил, мои очаровательные близняшки, двигались в полумраке с грацией хищниц, принюхивающихся к добыче. В этом было что-то первобытное, далекое от холодной рациональности.

Я забрал у них харигату — предмет, который в этом времени казался почти экзотикой, но в умелых руках превращался в инструмент невероятного наслаждения. Сьюзен смотрела на него с нескрываемым любопытством, ее зеленые глаза расширились.

— Подойди, — мой голос прозвучал низко, с хрипотцой.

Я мягко подтолкнул ее, заставляя встать на четвереньки. Она послушно приняла в позу, выгнув спину, и я увидел, как мелко дрожат ее пальцы. Моя рука скользнула по ее телу, к киске. Вначале я поласкал ее пальцами, дождался когда она как следует «взмокнет». Потом ввел внутрь харигату. Показал ей ритм, медленно и демонстративно вводя игрушку внутрь, чувствуя, как она все сжимается и тут же расслабляется.

— Вот так, Сьюзен, — прошептал я ей на ухо, в то время как моя рука начала задавать темп.

Она издала тонкий, переходящий в стон звук, ее тело начало извиваться, а бедра заходили ходуном, инстинктивно подстраиваясь под движение. Я видел, как она кусает губу, пытаясь сдержать эмоции, но харигата делала свое дело — она виляла попкой, каждая мышца ее тела была натянута, словно струна.

В этот момент, когда кровь уже бешено пульсировала в висках, я почувствовал, как начала действовать Шерил. Она опустилась на колени, не теряя ни секунды, и ее губы обхватили мой член. Тело отозвалось мгновенно — я ахнул, чувствуя, как реальность начинает плавиться.

Шерил, видимо, почувствовав, что я на грани, не выдержала. Она отстранилась на долю секунды, ее глаза блестели от жажды, и одним ловким движением она оседлала меня. Я продолжал методично двигать харигатой внутри Сьюзен, создавая этот странный, но безумно возбуждающий ритм двойного воздействия. Девушки начали целоваться, их языки сплетались, создавая картину, от которой в голове вспыхивали белые пятна.

— Сейчас… — выдохнула Сьюзен, ее спина выгнулась дугой, и она вскрикнула, когда оргазм накрыл ее волной.

Шерил, вторя сестре, рванулась вперед, ее ногти впились в мои плечи, и девушки кончили почти одновременно — яростно, мощно. И тут же обе обессиленные, прильнули к моим бокам. Их кожа была влажной от пота, грудные клетки ходили ходуном. Я лежал, глядя как дергаются их титьки туда-сюда, чувствуя, как пульс у меня и не думает замедляться. Огонь внутри не погас, член продолжал торчать колом.

— А я? — спросил, чувствуя, как улыбка сама собой наползает на лицо. — Я ведь еще не кончил.

Девушки переглянулись. В их глазах не было ни капли разочарования или усталости — только азарт. Они синхронно развернулись, приподнимаясь, и одновременно опустились к моему паху. Две пары губ, два языка, работающие в идеальном унисоне. Это было незабываемо. Я почувствовал, как напряжение, которое я сдерживал все эти дни — наконец прорывает плотину.

Я подался навстречу, не в силах сдерживать себя, и под их звонкий смех и визги, которые эхом отдавались в маленькой комнате, кончил.

Потом мы долго лежали втроём в тёплом полумраке Японской комнаты — я посередине, близняшки по бокам, уютно пристроив головы мне на плечи. Бумажный фонарь снова теплился медовым светом, пахло сексом, женскими духами. Это было то редкое, ленивое блаженство, когда никуда не надо спешить. А девочки, отдышавшись, защебетали — наперебой, перебивая друг друга, выкладывая мне все местные-поместные новости, что накопились за моё отсутствие.

— Рейчел вся извелась, бедная, — тараторила Шерил. — Из-за родителей. Она им наконец письмо написала, длинное, всё думала, как объяснить. И из университета ушла — взяла этот, как его…

— Академический отпуск, — подсказала Сьюзен.

— Во. Академ. Говорит, как выйдет журнал с ней, то все, начнут травить.

Рейчел… С ней всегда было сложнее, чем с остальными, — в ней совесть и стыд боролись с желанием новой жизни, и эта борьба её точила.

— А Камилла? — спросил я.

— А кубиночка копит! — оживилась Сьюзен. — Представляешь, всё до цента откладывает, что ей издательство платит. Мечтает свою школу танцев открыть. Прямо горит этим.

Вот это я уважал. У Камиллы голова на плечах — не на тряпки спускает и не на побрякушки, а на дело, на будущее. Далеко пойдёт.

— Ну а про Кристи ты и сами всё видел, — вздохнула Шерил, погрустнев. — Сегодня вон чуть весь вечер нам не испортила.

— Про Кристи я знаю, — мягко сказал я, не желая углубляться. — С ней разберёмся. А у вас-то самих что?

Близняшки вдруг разом захихикали и переглянулись через мою грудь.

— Ой, Кит, ты не поверишь! Нам же писем принесли — целый мешок!

— Сорок четыре фунта весом! — подхватила Сьюзен. — После того номера, где мы снялись. Тысячи писем! В издательство пришли, а оттуда нам сюда переслали.

— И от кого же?

— Да всё больше военные пишут, — Шерил приподнялась на локте, показала мне свою изумительную грудь. В голосе её зазвенело самодовольство. — Солдаты, морячки. Кто в любви признаётся, кто фотокарточку просит, а некоторые — вообще замуж зовут! Прямо так и пишут: будьте моей женой!

— Пойдёте? — лениво поддел я. — Замуж-то? Приданым не обижу, так и быть, соберу вас под венец.

— Да ну тебя! — Сьюзен пихнула меня в бок. — Нам и с тобой хорошо!

— Конечно хорошо, — рассудительно подхватила Шерил. — Ты сам подумай. Мы тут на всём готовом живём, как принцессы. Ты нам зарплату платишь, большие деньги. Я же помню, сколько получала официанткой! А выйди замуж — и что? Корми мужа, рожай, обстирывай, дом убирай…

— И на работу ещё устройся! — выпалила Сьюзен. — Потому что на одну зарплату семьей нынче не проживёшь. Две работы тащи. Знаем мы это замужество, насмотрелись на маму. Нет уж.

— А тут, — Шерил мечтательно потянулась, — мы за несколько лет в «Ловеласе» столько моделями заработаем, что можно будет вообще больше пальцем не шевелить.

— Это вы верно рассуждаете, — согласился я, и, честно сказать, не покривил душой. — Работа — она ведь, если вдуматься, современное рабство. Продаёшь свою единственную жизнь чужому дяде, по часам, за гроши. А жизнь-то идёт, девочки. Утекает. И не вернёшь ни дня.

— Вот и мы про то же! — обрадовалась Сьюзен такому пониманию и тут же, без всякого перехода, принялась расписывать мне здешний райский быт. — Тут знаешь как у нас всё устроено теперь? Повар готовит — пальчики оближешь, служанка прибирает, нам и постель стелить не надо. Полли по магазинам вывозит, по бутикам — что хочешь покупай. Медицинская страховка есть, в подвале Полли хочет кинозал сделать, представляешь⁈ Свой личный!

Мы с Адлер это обсуждали. Купить проектор, повесить экран, поставить удобные кресла… Не так уж и сложно.

— А скоро бассейн нальют! — перебила Шерил. — Гвидо обещал, на той неделе. Будем загорать и плавать целыми днями.

— А ещё, ещё! — Сьюзен аж подскочила. — Если бы в конюшню лошадей купить — вот тогда б совсем сказка была! Представляешь, Кит, кататься верхом по холмам? Купи лошадок, ну купи, а?

— Лошадок, — повторил я в потолок, бумажному балдахину. — Ну да, их нам тут только и не хватало для полного счастья…

Сказал я это вслух эдак благодушно, а про себя усмехнулся. Конюшня, бассейн, повар, служанка, мешки писем от влюблённых морпехов… Растёт хозяйство. Пухнет, как на дрожжах. Ещё полгода назад я спал в мансарде у миссис Сильверстоун на колком белье и считал центы, а теперь у меня тут целый гарем на шелковых простынях, которые между делом просят прикупить им табун лошадей. И ведь, чего доброго, куплю. Великие дела надо обставлять красиво — а до по-настоящему великих дел мне ещё шагать и шагать.

Я притянул обеих поближе, и мы замолчали, засыпая в медовом свете японского фонаря.

Глава 5

Утром в поместье стояла какая-то непривычная тишина. Близняшки спали без задних ног в Японской комнате, Кристи, нарыдавшись, тоже отсыпалась у себя, а Полли с Хэнком ещё затемно укатили на утренний рейс в Нью-Йорк — впереди у них была подготовка финальной схватки с Херстом.

Так что к завтраку в большую столовую спустились только мы трое: я, Рейчел и Камилла.

И тут я впервые в полной мере ощутил, во что вляпался, заведя себе настоящий особняк с профессиональным штатом. Длинный стол был накрыт так, что хоть английскую королеву сажай: накрахмаленные до хруста белоснежные салфетки, сложенные хитрыми веерами, серебряные приборы в три ряда по обе стороны от тарелок, тонкий фарфор с золотым ободком, хрустальные бокалы, ловящие утренний свет и рассыпающие его радугой по скатерти. Над всем этим великолепием бесшумно священнодействовал наш новый дворецкий — Джон Уоллес, высокий, осанистый, с прямой спиной, невозмутимым лицом и роскошными старомодными бакенбардами. Он двигался вокруг стола плавно и беззвучно, как тень: подливал кофе, не дожидаясь просьбы, менял тарелки в нужный момент, складывал салфетку отлучившемуся гостю.

Я, честно скажу, чувствовал себя не в своей тарелке. В прямом и переносном смысле. Вся эта церемония, этот частокол вилочек и ножичков…

Камилле, я видел, было тоже тяжело. Она сидела напряжённо, выпрямив спину, и осторожно, шёпотом, наклонилась ко мне:

— Кит… а этой маленькой вилкой что едят? И зачем три ножа? Я боюсь не тем взять, неудобно перед мистером Уоллесом…

— Принцип просто, двигаешься от дальнего конца к тарелке при каждой смене блюд

А вот Рейчел — Рейчел была в своей стихии. Я залюбовался, глядя на неё. Она управлялась со всем этим серебряным арсеналом легко и естественно, без единой запинки, будто всю жизнь только и делала, что завтракала в особняках. Спинка прямая, локти к телу, нож и вилка в руках порхают, кусочки она отрезала маленькие, изящные, подносила ко рту красиво — на неё было одно удовольствие смотреть. Явно сказывалось хорошее воспитание. Или начиталась? И вообще она этим утром вся будто светилась — посвежевшая, румяная, со спокойными ясными глазами. Видно, письмо родителям сняло с её души какой-то камень. Цвела девочка. И я, прихлёбывая кофе, тихо наслаждался её цветущим видом.

Уоллес меж тем приблизился ко мне с тонкой кожаной папкой.

— Прошу прощения, сэр. Меню на сегодня. — Он раскрыл передо мной лист, исписанный каллиграфическим почерком. — Извольте одобрить варианты обеда и ужина. И позвольте узнать: где сэр намерен сегодня обедать и ужинать — дома или в городе? Чтобы я мог соответственно распорядиться на кухне.

Я задумался, разглядывая меню. Хороший вопрос. Сегодня надо было ехать в офис — после моей отлучки там наверняка накопилось дел по горло. Февральский номер сдан, но всех надо проверить, раздать пинки, навести порядок. Издательство без хозяйского глаза — что корабль без капитана. А если на издательство еще навесили лейбл, продюсерскую компанию…

— Пока не знаю, Джон, — сказал я. — Мне надо в редакцию, а когда вернусь — бог весть.

— Осмелюсь заметить, сэр, — Уоллес чуть склонил голову, — мне известно, что мистер Хэнк отбыл по делам. Если вам угодно, я могу сесть за руль «Роллс-Ройса». У меня имеются водительские права, и я почту за честь доставить вас в редакцию, а затем забрать в назначенный час.

А ведь и правда удобно, на надо связываться с такси. Я кивнул.

— Так и поступим. Отвезёшь меня в офис, заберёшь вечером. Значит, дома я буду только ужинать. А обед — на девушек, можете не спрашивать их по меню, съедят, что приготовят. — Я отхлебнул кофе и добавил: — И вот ещё что, Джон. Пока Полли в отъезде — не стесняйся привлекать девушек к делам по дому, если понадобится подсобить. Все мы тут одна команда.

Уоллес посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил запрячь в плуг скаковых лошадей.

— Как можно, сэр! — он даже чуть отшатнулся, оскорблённый в лучших профессиональных чувствах. — Штат полностью укомплектован, средства на хозяйство выделены в полном объёме, у нас закрыты решительно все направления. Оплачена прачечная и глажка у китайцев, для генеральной уборки нанимаем приходящий клининг, госпожа Адлер распорядилась даже нанять мексиканцев в помощь садовнику. Мы со всем справимся сами, не извольте беспокоиться.

— Ну, как знаешь, — усмехнулся я его негодованию. — Тебе виднее.

Я повернулся к Рейчел и Камилле, которые внимательно прислушивались к нашему разговору:

— Чтобы не бездельничать, займитесь тогда организацией вечеринки. Мы будем отмечать новоселье. Продумайте формат, составьте список приглашенных — в издательстве есть все контакты. Нужно напечатать красивые приглашения, найти кейтеринг с выездным баром, плюс мне требуется сцена у бассейна. Выступит наш новый бэнд «Рок-н-ролл экспресс».

— О, мы будем танцевать! — обрадовалась Камилла

Я же внимательно смотрел на Рейчел:

— Назначаю тебе главной. Каждой девушке нарежешь ее поле деятельности, кто за что отвечает — пусть садятся за телефоны. Я скажу Китти оплачивать все счета по новоселью.

— Можно я буду отвечать за сцену и музыку? — взмолилась кубиночка

— Можно — Рейчел улыбнулась подруге — Хорошо, Кит, ты можешь на меня надеяться! Я не подведу

— Полли вернется, поможет тебе

Я доел свой завтрак — надо признать, восхитительный, что бы там ни говорила моя нелюбовь к церемониям, — промокнул губы накрахмаленной салфеткой и поднялся.

— Девочки, — кивнул я Рейчел и Камилле, которые уже тоже доели — пойдёмте-ка пройдёмся, посмотрим на наши владения. На сад, на газончики. Грех в такое утро сидеть взаперти.

Мы вышли в сад, и калифорнийское февральское утро встретило нас мягким, нежарким солнцем и удивительной для зимы свежей зеленью. После серого, промозглого Вашингтона это был просто рай. Изумрудные газоны спускались пологими террасами от дома вниз, к живой изгороди; вдоль подъездной аллеи выстроились молодые ели и стройные кипарисы, отбрасывая длинные утренние тени. Кое-где буйствовали клумбы — и, к моему удивлению, многое уже тоже цвело: пышные кусты алых и розовых камелий, рыжие и лиловые африканские маргаритки, раскрывшиеся навстречу солнцу, ранняя мимоза роняла жёлтую пыльцу, а по дальней стене карабкалась бугенвиллея, осыпанная пурпуром. Пахло влажной землёй, скошенной травой и цветами. За живой изгородью угадывались холмы Холмби-Хиллз, подёрнутые лёгкой утренней дымкой, а вдалеке, в просвете, синело и переливалось что-то — не то океан, не то небо.

Садовник, Роберт Фастен, уже копошился на одной из клумб — жилистый загорелый старик в неизменной рабочей куртке. Завидев нас, он распрямился, стянул кепку.

— Доброе утро, мистер Миллер. Мисс.

— Доброе, Роберт. Что нового на грядках?

— Да вот, сэр, весну встречаем, — он кивнул на свёртки и ящики с рассадой у ног. — Самое время. Розы подрезал, подкормил — к маю будут как на параде. Насчет лета опасаюсь, как бы не сгорели. Придется закрывать чем-то. Вот высаживаю рассаду — петунии, бархатцы пойдут попозже, а сейчас вот анютины глазки сажаю, львиный зев, душистый горошек у стены пущу виться. — Он любовно кивнул на цветущий куст. — А камелии-то, гляньте, как полыхают. Им наша зима в самый раз, они холодок любят. И мимоза вон распустилась. В Калифорнии, сэр, оно так — у нас и в феврале сад в цвету, не то что в иных краях.

— Хорошо у тебя выходит, Роберт, — искренне похвалил я. — Прямо глаз радуется.

Старик зарделся от похвалы и снова склонился к своей рассаде, а мы пошли дальше по дорожке. И тут взгляд мой упёрся в приземистое длинное здание у дальнего края участка — бывшую конюшню, пустую сейчас, доставшуюся в наследство от прежних хозяев.

И вспомнились мне вчерашние просьбы близняшек про лошадок.

Нет, подумал я. Никаких лошадей. Это только в мечтах романтично — кататься верхом по холмам. А на деле — вонь, навоз, овёс, конюхи, ветеринары, мухи тучами. Изгадят, истопчут весь мой райский сад, завалят навозом эти самые газончики, на которые девочки сейчас любуются. Ну уж нет.

А вот само здание — добротное, просторное — жалко оставлять пустым. Переделать бы его подо что-нибудь дельное. Я остановился, прикидывая. Картинг? Гонять на маленьких машинках — весело… да нет, места мало, не развернёшься, трасса будет смех один. А что, если…

И тут меня осенило.

Крытый бассейн. Вот что нужно. Сделать в конюшне крытый бассейн — плавать зимой. А если соединить с открытым — пустить между ними протоку, эдакую ленивую речку, по которой можно медленно дрейфовать на надувном круге с бокалом в руке… Уклон на участке вроде есть, как раз вниз к изгороди — вода сама пойдёт. Можно устроить пару искусственных водопадиков, перекаты. А кое-где, по берегам этой речки, — скрытые гроты. Уютные, тенистые, заросшие зеленью укромные уголки, где парочкам так удобно будет уединиться во время больших вечеринок, подальше от чужих глаз…

А еще нормальные водные горки! Сделать их тьфу, полная ерунда. Главное подвести вверх воду и все правильно спланировать, чтобы гостей не выкинуло на поворотах. Да тут весь Голливуд будет тусоваться все лето нон-стоп. А я буду выбирать — кого пускать, а кого нет.

Чёрт возьми, это стоящая идея!

К редакции мы подъехали, и я сразу понял: денёк будет горячий.

Перед входом снова бурлила толпа. С полсотни человек, не меньше, — с плакатами, что-то выкрикивающие, потрясающие кулаками. А прямо у обочины, чуть ли не перед капотом нашего «Роллс-Ройса», стоял тип в белом балахоне и колпаке с прорезями для глаз — ку-клус-клановец, чёрт бы его побрал, — и, картинно вскинув руку, жёг над головой свежий номер «Ловеласа». Тот самый, с Камиллой на обложке и на развороте. Глянцевые страницы корчились в огне, чернели, осыпались пеплом ему под ноги, а он что-то вопил сквозь свою балахонную прорезь.

Джон Уоллес за рулём аж побагровел.

— Какая мерзость, — процедил он сквозь зубы, и бакенбарды его задрожали от негодования. — Рядиться в простыни и жечь журнал средь бела дня. Прямо нацисты! Куда смотрит полиция, сэр? Это же дикость!

Полиция, надо отдать ей должное, смотрела куда надо — наряд оттеснял толпу от дверей, не давая ей хлынуть внутрь. Я мельком увидел в окне первого этажа звезду трещины — кто-то уже успел запустить камнем.

Уоллес подкатил вплотную к воротам, и тут навстречу шагнул Гвидо, а в руках у него было помповое ружьё. По бокам маячили двое крепких ребят из охраны. Створки распахнулись, мы въехали во внутренний двор.

— Доброе утро, босс, — мрачно мне кивнул Гвидо. — Сегодня жарко.

— Вижу, что жарко, — отозвался я. — Что стряслось-то?

— Окно вон высадили с утра. А заварилось всё после того, как какой-то ихний известный пастор на Юге проклял нас с амвона. И это передали по радио. Назвал «Ловелас» сатанинским листком, развратом и поруганием, призвал всех богобоязненных христиан подняться и потребовать у властей запретить журнал. А если не запретят, то самим… Ну, эти и поднялись. Понаехали.

— Проклял, значит, — хмыкнул я. — С амвона. Ну-ну.

Внутри, в редакции, царила нервозность. Сотрудники жались к окнам, перешёптывались, кто-то был явно напуган — ещё бы, не каждый день под твоими окнами жгут плакаты люди в колпаках. Надо было снова, как в декабре, гасить панику, и гасить немедленно, пока она не расползлась.

Я велел собрать всех в общем зале. Поднялся на пару ступенек лестницы, чтоб видели, и обвёл взглядом притихший коллектив — наборщиков, машинисток, журналистов, художников, девочек из отдела писем.

— Коллеги, — начал я. — Внимательно выслушайте меня. Вы все сейчас в окно поглядываете, и я вижу — кое-кому не по себе. Не стану врать и делать вид, будто ничего не происходит. Происходит. Под нашими дверями стоит толпа и сжигает нашу с вами работу. Какой-то проповедник за тысячу миль отсюда объявил нас исчадием ада.

Я выдержал паузу.

— Но давайте честно. Разве мы не знали, на что идём? Знали. С самого первого номера знали. Когда мы поставили Камиллу на обложку — эту прекрасную девушку, — мы понимали, что кому-то это встанет поперёк горла. Что найдутся люди в дурацких простынях, которые считают, будто цвет кожи определяет, достоин человек быть красивым или нет. Так вот, эти люди сегодня пришли к нам под окна. И знаете, что это значит? Это значит, что мы попали в цель. Что мы задели тот самый гнойник, который давно пора было вскрыть.

По залу прошёл гул — уже не испуганный, а другой, согласный.

— Тот, кто прячет лицо под колпаком, — он боится. Боится нас, боится перемен, боится завтрашнего дня. А мы с вами лица не прячем. Мы делаем красивый, честный, смелый журнал, и мы будем его делать дальше — что бы там ни жгли у нас на пороге. Потому что за нами — будущее, а за ними — только пепел и страх. Они жгут бумагу. А идею не сожжёшь.

Кто-то захлопал, потом ещё, и вот уже хлопал весь зал.

— Сплотимся, — сказал я, перекрывая аплодисменты. — Мы команда. Мы вместе. И мы не отступим ни на шаг. А в следующий, мартовский номер — я дам колонку и будет она называться… — я на секунду задумался, — «Скажи свободе „да!“». Вот её суть, слушайте.

Мы живём в стране, которая на каждом долларе пишет гордые слова о свободе. Но что это такое? Свобода — это не только право голосовать и молиться, как тебе вздумается. Это право быть собой. Право любить, кого любишь. Право видеть прекрасное там, где оно есть, — и не спрашивать дозволения у людей в балахонах. Когда кто-то жжёт журнал за то, что на обложке женщина не того цвета, который ему по нраву, — он жжёт не глянцевую бумагу. Он жжёт ту самую свободу, что записана в нашей Конституции. И каждый раз, когда мы молчим и отводим глаза, — мы позволяем ей гореть. Так вот, «Ловелас» молчать не будет. Мы говорим свободе «да». Да — красоте без границ. Да — смелости. Да — человеку, любому человеку, каким бы его ни создала природа. А страху, ханжеству и колпакам — твёрдое, окончательное «нет».

Зал загудел уже в полную силу, кто-то выкрикнул «верно!», девочки из отдела писем захлопали в ладоши. Я видел — лица посветлели, спины распрямились. Страх ушёл, на его место пришёл тот самый кураж, без которого хорошего журнала не сделаешь. Накачал. Теперь будут работать злее и веселее.

Спустившись, я поманил за собой Хью и Аарона, и мы прошли ко мне в кабинет, плотно прикрыв дверь.

— Ну, выкладывайте, — сказал я, садясь. — По лицам вижу, есть и плохое, и хорошее. Давайте с плохого. Раз уж день с него начался…

— С плохого так с плохого, — Аарон опустился в кресло и потёр переносицу. — Почтовый процесс. Присяжные отклонили наш иск. Семь против пяти.

Хреново…

— Семь против пяти, — повторил я. — То есть почти раскололись.

— Почти. Но «почти» в суде не считается. Формально мы проиграли первый раунд — почта пока вправе чинить нам препятствия с рассылкой.

Я кивнул. Сильно я и не расстроился — мы этого, в общем-то, ждали.

— Ну что ж. Раунд первый, не последний. Подаём апелляцию. Дальше — кассация. И дальше Верховный суд, до упора. Семь против пяти — это значит, пятеро здравомыслящих нашлись даже в этом составе. Чем выше инстанция, тем больше шансов, что здравый смысл победит. Готовь апелляцию, Аарон. Мы это так не оставим.

— Уже готовлю, — кивнул он.

— Хорошо. — Я повернулся к Хефнеру. — Хью, а теперь порадуй меня. Как с продажами?

И вот тут Хью наконец расплылся в улыбке и развёл руками с видом человека, которому досталась козырная карта.

— А вот с продажами у нас праздник. Очередной рекорд. Снова. — Он сверился со своими бумагами. — Мартовский номер придётся печатать полтора миллиона. И это не считая допечаток всех прежних номеров — их продолжают сметать подчистую. Европа берёт, Канада берёт. Я сегодня и завтра веду переговоры сразу с двумя крупными дистрибьюторами, а послезавтра прилетает ещё один, из-за океана. Англичанин. Хочет «Ловелас» на весь британский рынок.

— Полтора миллиона, — медленно произнёс я, смакуя цифру.

— И это ещё не всё, — Хью уже не мог остановиться. — Даже из Австралии телеграмму прислали — тамошний дистрибьютор готов брать по сто тысяч каждого номера! С другого конца света, Кит!

— Ну Хью, ну молодчина, — я хлопнул ладонью по столу, довольный. Парень своё дело знал — недаром я перетащил его к себе и вожусь с его адаптацией. Хваткий, голодный, с чутьём на деньги.

Я встал, прошёлся по кабинету, прикидывая. Полтора миллиона тиража — это не шутка. Это уже другая логистика, другие масштабы.

— Слушайте сюда. С таким тиражом возить пачки самолётами по всем Штатам становится накладно — разоримся на одной авиадоставке. Надо договариваться с железнодорожниками. Но это полумера. — Я остановился. — А по-настоящему нам нужна своя собственная сеть распространения. Своя. Чтобы ни от кого не зависеть, чтобы никакой пастор с амвона и никакая почта не могли нас придушить, перекрыв кислород. И вот тут, — я многозначительно посмотрел на них, — нам очень кстати клубы Мики. Будем активнее задействовать их под распространение — это готовые точки по всей стране, своя инфраструктура. А мы как раз планируем открыть клубы ещё в пяти штатах. Вот через них и пойдём.

Аарон с Хью переглянулись, и я увидел в их глазах то же, что чувствовал сам, — азарт большой, набирающей ход игры.

Глава 6

— Кит, поздравляю! Ты стал миллионером!

Китти впорхнула в кабинет, сияя. Вот, что беременность делает с женщинами. От неё нынче было не оторвать глаз. Я-то ждал, что начнется токсикоз, она станет зеленой, потом ее потянет в бесформенные балахоны, ан нет — наоборот. Она будто соревновалась с Долли в искусстве раздеваться, не снимая одежды: платье сидело на ней так, что подчёркивало всё, что налилось и округлилось за последние недели, блузка натянулась на груди, ставшей заметно пышнее, а в вырезе виднелось глубокое, волнующее декольте. Глаза блестели, на щеках играл румянец. Цветущая женщина, что тут скажешь…

— С чего вдруг такие новости? — я отложил бумаги.

— Звонил Брэдли, — она опустилась в кресло напротив, закинув ногу на ногу. — Просил ещё четыреста тысяч тиража. Я, как ты учил, потребовала аванс — и вот, представь, только что по банку пришли его полмиллиона долларов! Уже на счету. Он хочет новые допечатки старых номеров — Камиллу просто сметают с прилавков, особенно в чёрных штатах, говорит, разбирают подчистую. Под это дело снова скакнули продажи предыдущих номеров.

— То есть у нас теперь миллион? Живыми деньгами?

— Ну, не совсем живыми, — Китти чуть смутилась. — Я подбивала баланс. Это по стоимости всех активов — с учётом поместья, машин, остатков на счетах. В сумме переваливает за миллион. Так что формально, Кит, ты — долларовый миллионер.

Я рассмеялся.

— Нет, Китти. Это не миллион. Это бумажки в гроссбухе. Вот когда в банковском хранилище будет стоять моя личная паллета — деревянный поддон, а на нём пачки наличных, перетянутые резинками, столько, чтобы я мог на неё лечь, раскинуть руки и утонуть в зелёных, — я вспомнил этот кадр, прямо как в сериале «Во все тяжкие», который посмотрю лет через шестьдесят: лежат двое, белый и чёрный, на горе долларов посреди склада, — вот тогда, Китти, можно будет официально объявлять меня миллионером и закатывать пир. А пока — рано.

— Фантазёр, — фыркнула она. — Кофе выпьешь?

— Давай.

Мы перебрались за журнальный столик в углу кабинета, и Китти, болтая, принялась рассказывать про Брэдли, про допечатки, про то, как в Алабаме за номером с Камиллой выстраиваются очереди. Вошла секретарша с подносом, расставила чашки — и я заметил, как она округлила глаза, скользнув взглядом по глубокому вырезу Китти, и тут же отвела, поджав губы. Я мысленно усмехнулся. Да, теперь Китти у нас соревнуется с Долли. Скоро вырвет у нее золото самой раздетой дамы Ловеласа. Последнее прозвучало в голове тоже двусмысленно…

А ещё подумал: у неё ведь сейчас гормоны вот-вот забушуют. Беременность — дело такое. То ли её на нежности потянет, то ли, наоборот, токсикоз вдарит, и будет не до меня. Любопытно, в какую сторону качнёт.

Секретарша вышла, а я как бы невзначай положил ладонь ей на колено. Китти не отстранилась — наоборот, глубоко вздохнула, и глаза её чуть затуманились, поплыли, дыхание сделалось тёплым и медленным…

И тут, как назло, затрезвонил телефон, а в дверь коротко постучали — сотрудники идут на планерку. Облом. Китти моргнула, выпрямилась, поправила блузку и снова стала деловой мисс Кларк, финансовый директор.

— У меня для тебя на сегодняшний вечер сюрприз, — я убрал руку, понизив голос. — Ничего не планируй.

— Ой, в ресторан пойдём? — обрадовалась она.

— Лучше, — подмигнул я. — Гораздо лучше. Узнаешь.

Допив кофе, я нырнул в рабочую круговерть.

Сперва мы с Аароном поехали к нотариусу — закрывать сделку по дому, тому самому, что я присмотрел для Китти в Беверли-Глен. Всё прошло быстро и буднично: подписи, печати, передача чека, заверенные копии. Нотариус — уже знакомый, расторопный — управился за полчаса. Бумаги на дом, ключи легли ко мне в портфель. Один пункт в моём личном плане закрыт — а Китти про это пока ни сном ни духом. Вот он, вечерний сюрприз.

А когда вышли на улицу, Аарон придержал меня за локоть.

— Кит, раз уж мы всё равно в центре — давай заглянем в наш новый офис. Ты ведь там не был, а сотрудники хотят видеть второго партнера.

— Поехали, — согласился я. Хозяйский глаз и пригляд нужен везде!

Контора располагалась прямо напротив «Ловеласа», через бульвар Уилшир, — в солидном офисном здании, где мы сняли целый этаж. Фирма называлась «Штейн, Миллер и партнёры», и, поднявшись, я с удовольствием увидел, что за месяц она обросла плотью: красивая вывеска, приёмная с секретаршей, ряды столов, машинистки, стеллажи с папками, гул работы, молодые юристы с галстуками и кипами бумаг. Растём.

Аарон собрал всех на короткое общее совещание. Представил меня — без лишней скромности.

— Господа, — сказал он, — это вам всем известный Кристофер Миллер. Мистер Миллер не только издатель «Ловеласа», что напротив, но и совладелец нашей фирмы. Прошу любить и жаловать.

Раздались сдержанные аплодисменты, на меня уважительно поразглядывали. Я сказал пару бодрых слов — про то, что у нас большие планы, что работы хватит на всех, судится будем много и активно,а платить будем щедро тем, кто эту работу делает. И это не только бонусы по итогам года от выигрышных дел, но и младшее партнерство, которое в будущем предполагает небольшую долю в прибыли. Акционерный капитал на это дело зарезервирован, самые успешные станут совладельцами. Народ заметно приободрился.

Потом Аарон отвёл меня в сторону и подвёл к подтянутому мужчине лет сорока. Седые виски, небольшой шрам над бровью.

— А это, Кит, мой новый заместитель. Льюис Голдвин.

— Не родственник Голдвину из кинокомпании? — поинтересовался я

— Нет, нет — усмехнулся Льюис — Просто однофамилец.

— Он возглавит наше новое направление — Аарон увлек нас в переговорку — Табачное дело.

— Очень приятно. — Мы пожали руки. Льюис внимательно на меня посмотрел:

— Знаете, мистер Миллер, я как засел за медицинские документы по этому делу, так на третий день взял и бросил курить. Двадцать лет дымил — и бросил. Почитаешь, что эта дрянь творит с лёгкими, — рука к пачке больше не тянется.

— Лучшая рекомендация для дела, — улыбнулся я. — Как продвигается?

— Основательно готовимся, — он стал серьёзным. — Все займёт месяца три. Собираем доказательную базу, выстраиваем стратегию. Потом запустим рекламу — будем искать истцов, людей с раком лёгких, бывших курильщиков. Месседж простой: в табачном дыме полно канцерогенов — бензол, формальдегид, смолы и прочая отрава. При вдыхании они оседают в дыхательных путях и в лёгких и запускают то самое бесконтрольное деление клеток — опухоль. Табачные компании — убивают американцев и они должны за это заплатить. У нас уже есть полдюжины врачей, готовых выйти и подтвердить это под присягой, в суде. Дело будет громкое.

Я слушал, кивал — и где-то в глубине, в той самой холодной расчётливой комнатке, звякнул колокольчик. Табак — это хорошо. Но я-то знал из своего двадцать первого века, что есть жила ничуть не беднее. И тоже связанная с лёгкими, с раком.

Асбест.

— Слушайте, — сказал я как бы между прочим. — А вы ведь знаете, что асбест сейчас пихают повсюду в строительстве? Жилые дома, офисы, школы — изоляция, плитка, трубы, потолки, всё подряд.

Юристы переглянулись, не понимая, к чему я клоню.

— Знаем, конечно, — осторожно ответил Льис — Дешёвый, огнестойкий, все его используют.

— Так вот. — Я выдержал паузу. — Ходят слухи, что асбестовая пыль действует на лёгкие ровно так же, как табачный дым. А может, и хуже. Микроскопические волокна, человек их вдыхает годами, они оседают там навсегда — и через двадцать-тридцать лет здравствуйте, рак, опухоли, та же самая история. Покопайтесь-ка в этом направлении. Поговорите с врачами, с пульмонологами. Поднимите статистику.

Аарон аж присвистнул, начиная соображать.

— Погоди, Кит. Но если ты прав — это же не четыре табачных концерна. Это тысячи застройщиков. По всей стране. Все, кто хоть что-то строил последние полвека.

— Именно, — кивнул я. — Тысячи. И все они десятилетиями травили людей, которые живут и работают в этих стенах. Всё та же история — рак, опухоли, медленная смерть.

— И ведь не только жильцов! — подхватил Голдвин, у которого в глазах загорелся профессиональный азарт. — Подождите. Это же ещё и рабочие. Те, кто этот асбест добывает, режет, монтирует, — они-то этой пылью дышат каждый день, прямо на производстве, в самой высокой концентрации! Это отдельная, огромная категория истцов.

— Вот теперь вы мыслите правильно, — улыбнулся я.

— Обязательно изучим вопрос, мистер Миллер, — Льюис уже что-то черкал в блокноте. — Обязательно. Это, если подтвердится, может оказаться даже крупнее табака.

Я только хмыкнул про себя. Может оказаться крупнее. Ещё как может!. Я-то знаю — асбестовые иски будут греметь в Америке десятилетиями и разорят не одну корпорацию. А мы войдём в эту дверь первыми, пока её ещё никто и не нащупал.

Из офиса «Штейн, Миллер и партнёры» я вышел мрачнее тучи.

Чем дольше я думал об этих табачных и асбестовых тяжбах, тем яснее понимал: это не золото, это золотая жила, до которой ещё копать и копать. Такие иски тянутся годами — экспертизы, апелляции, упрямые корпорации с армиями своих адвокатов. И всё это время моя новенькая юридическая фирма будет не приносить деньги, а жрать их. Зарплаты юристам, аренда целого этажа на Уилшире, эксперты, врачи, реклама для поиска истцов. Фонд оплаты труда один чего стоит…

Зря радуется Китти со своим балансом. Вот увидит она цифры по содержанию всей этой юридической оравы, по аренде — живо перестанет меня поздравлять. Нет, без двух главных козырей — без сделки по Херсту и без победы над почтой — кратно и быстро состояние не нарастить. Всё остальное пока только сжигает капитал, как печка дрова.

Я брёл к машине и, чтобы отвлечься от невесёлых подсчётов, мурлыкал себе под нос — привязалась песенка, которую напишут лет через сорок и за тридевять земель отсюда:

«…Музыка нас связала, тайною нашей стала, всем уговорам твержу я в ответ: Нас не разлучат, нет…»

И тут меня настроение начало подниматься. Музыка, а точнее рок-н-ролл. А что, если деньги свалятся по быстрому не из судов, а с другой стороны? Может ускориться с пластинками и концертами?

Войдя в офис с черного хода, я кликнул Ларри.

— Пойдём-ка, мой друг, глянем, как там устроился наш «Рок-н-ролл Экспресс».

— Я сам уже хотел позвать тебя — признался Ларри — У нас все бодро стартовало.

Пока шли переулками, Ларри сыпал новостями лейбла.

— Документы все оформлены — рассказывал он на ходу. — Уже пошли первые приглашения — зовут ребят сыграть наши зарегистрированные песни по клубам. Но, Кит, там платят центы, сущие гроши, на этом не разгуляешься. Есть точечный интерес от пары радиостанций — это уже теплее. И я очень рассчитываю на выход номеров «Ловеласа» с рекламными статьями про рок-н-ролл. Вот это нас должно подбросить.

Студию мы арендовали тоже на Уилшире — всё рядышком, в двух шагах и журнал, и юрфирма, и студия. Удобно: можно весь день мотаться между делами, не садясь в машину. Мы вошли как раз посреди репетиции, и я устроился в углу на стуле, чтобы послушать прогон, не мешая.

У ребят уже было две собственные песни.

Первую — «Tutti Good Time» — Литл Ричард вытягивал так, что у меня мурашки бежали по спине. Жизнерадостный, бесшабашный гимн беззаботности: простенькая, прилипчивая мелодия, незамысловатые слова про то, как хорошо жить, и этот его неповторимый, рвущий, ликующий голос поверх всего. Идеальный летний хит, из тех, что крутят на пляже из каждого окна. И до чего самобытно! Песня нарочито шла поперёк модного нынче прилизанного джаза — никакого лоска, вместо этого старомодный задорный джаг-бэнд: гитары, грохочущее пианино, барабаны, и во всём этом густо намешаны рэгтайм, скиффл и деревенское кантри. Свежо, дерзко, ни на что не похоже. А главное быстрый, танцевальный ритм.

Вторая — «Midnight Train Blues» — была совсем иной. Медленный, тягучий, чувственный ритм-энд-блюз с настоящим драйвом: ходящая басовая линия, плачущая гитара, надрывный вокал про ночной поезд, увозящий любимую. Если первая песня — это солнце и пляж, то вторая — дымный ночной клуб, виски и разбитое сердце. Не рок-н-ролл, медляк для покачивания парочек. Сойдет.

Когда смолк последний аккорд, я подошёл к ребятам.

— Хорошо, — сказал я искренне. — Чёрт возьми, по-настоящему хорошо. Слушайте, у нас теперь сколько всего на руках? Две своих плюс те, что мы выкупили…

— Шесть, — тяжело вздохнул Ларри. — Пока мало для концерта. Нужно еще столько же.

— Шесть. — Я прикинул. — На миньон уже хватает. Можно прямо сейчас идти в студию звукозаписи, писать пластинку. Или все-таки подождать, набрать материала на полноценный долгоиграющий альбом? Что скажете, парни?

Музыканты переглянулись, и Ричард ответил за всех — широко, белозубо улыбаясь:

— Кит, мы работаем быстро. Материал прёт, мелодии сами в голову лезут. Дай нам срок — к маю накатаем песен на целую большую пластинку, зуб даю.

— Тогда ждём, — решил я. — Не будем размениваться на миньоны. Сделаем сразу большой, серьёзный альбом. Но — с одним условием. — Я обвёл их взглядом. — Сначала вы сыграете свои песни вживую. У меня. На большой вечеринке «Ловеласа» в поместье. Я закажу съёмку на широкоформатную плёнку, хорошую, качественную — и попробуем потом пропихнуть это на телевидение. Засветим вас на всю страну ещё до выхода пластинки.

Ребята загудели, обрадованные.

— И вот ещё что, — добавил я, входя во вкус. — Образ. Вам нужен броский сценический образ, чтобы зрители запоминали вас с первого взгляда, чтобы ни с кем не путали.

— А какой? — спросил Ричард. — Что именно?

Я прищурился, вспоминая рок-н-рольщиков и рокеров из своего далёкого будущего — все эти концертные кадры, обложки, клипы.

— Волосы отпускайте, — начал я. — Чтоб лохматые были, пышные, дыбом. Но — чисто выбритые лица, ни усов, ни бороды, гладкие. Контраст. Дальше — брюки. Расклешённые книзу, от колена раструбом, чтоб развевались, когда вы дёргаетесь на сцене. И рубашки — яркие, с большим отложным воротом, нараспашку. Типа гаваек. Чтоб издалека было видно: вот они, парни из «Рок-н-ролл Экспресс», ни с кем не спутаешь.

— Во даёт босс! — расхохотался Ричард. — А что, мне нравится! Прямо вижу себя.

Мы ещё немного пообсуждали детали, и я двинулся к выходу. Но из студии вышел опять-таки без всякого веселья на душе.

Потому что снова всё упиралось в одно. И это направление пока только жрало деньги. Аренда студии, инструменты, зарплаты музыкантам и звукачам, а впереди — запись полноценного альбома, а это, я уже знал, сожрёт целую кучу долларов. Концерт, съёмка, продвижение… Вложения, вложения, вложения. А отдача — когда ещё будет та отдача!

Куда ни кинь — всюду расходы. Журнал воюет с почтой и с толпой под окнами, юрфирма закопалась в многолетние тяжбы, лейбл жжёт деньги в студии. Хоть бы одно направление принесло прибыль не «когда-нибудь», а сейчас.

Ладно. Может, хоть кино порадует?

Я снова вернулся в офис и велел вызвать моего зама по продюсерской компании — Сэма Дрейка, которого я переманил с одной из больших студий вести дела «Ловелас-синема».

— Сэм, — сказал я, когда он зашел в кабинет. — Поехали-ка на площадку. Посмотрим, как идут предсъемки «Привидения».

Глава 7

К студии мы поехали на «Роадмастере» — за рулём Гвидо, рядом Сэм, а я сзади. Толпу у редакции к этому часу оттеснили совсем далеко, за угол, и она заметно поредела — видать, орать и жечь на калифорнийском солнцепёке надоедает быстрее, чем кажется проповедникам.

— Босс, — обернулся Гвидо, выруливая на бульвар. — Я тут потолковал с начальником Уилширского отделения полиции. Хороший мужик, толковый. Ребята его второй день нас от этой оравы прикрывают. Надо бы парней как-то отблагодарить, а? Журналы я им и так отгрузил с запасом, всем отделением теперь по ночам Камиллу разглядывают.

— Деньги сунуть? — поинтересовался я.

— Нет. Полицию сейчас их внутренняя служба безопасности пасёт плотно, после всех этих чисток. Сунешь конверт — подставишь и их, и себя. Не годится.

Я побарабанил пальцами по колену — и тут меня осенило.

— А сделаем-ка вот как. Пригласи начальника и его замов к нам на новоселье. На вечеринку. С зайками, с музыкой, с выпивкой — по полной программе. Пусть приедут, отдохнут, расслабятся. Это, Гвидо, не взятка. Это благодарность от чистого сердца.

Гвидо широко ухмыльнулся в зеркало заднего вида.

— О, босс. Если без жен, это тема! Это им понравится больше любого конверта.

Студия встретила нас тем особым голливудским духом, который ни с чем не спутаешь. За воротами с будкой охраны раскинулся целый городок: длинные глухие ангары звуковых павильонов с табличками-номерами на воротах, между ними — узкие улочки, по которым сновал народ. Прокатил мимо кар, гружённый софитами. Прошла стайка девушек в костюмах танцовщиц, в перьях и блёстках, дымя сигаретами. Двое рабочих тащили картонную колонну античного храма. У одного павильона стоял, греясь на солнце, ковбой в полной сбруе и пил кофе из бумажного стаканчика, а рядом курил римский легионер. Выглядело это все сюрреалистично.

Здесь, за этими глухими стенами, одновременно творились десятки разных миров — Дикий Запад, древний Рим, нью-йоркская улица, — и всё это уживалось в нескольких сотнях шагов друг от друга.

Встречать меня вышел лично директор картины — Хэл Ройстон, сухопарый, энергичный человек лет сорока пяти, в рубашке с закатанными рукавами и со сценарием под мышкой. Он долго тряс мне руку с тем почтением, какое в этом городе положено оказывать человеку, который платит.

— Мистер Миллер! Большая честь. Вы написали отличную историю, прямо современная Ромео и Джульетта! Работать одно удовольствие, а это редкость у нас в Голливуде. Идёмте, идёмте, покажу вам хозяйство. — Он повёл нас вглубь, тараторя на ходу. — Вот тут у нас костюмерный цех, обшиваем сразу три картины. Здесь — столярка, декорации делают. А вон в том павильоне, под третьим номером, стоит наша основная локация для «Привидения» — квартира главных героев. Завтра там первая репетиций ключевой сцены.

— А сегодня что?

— Читка сценария и фотопробы в костюмах. Освещение мы пересобрали полностью после прошлых неудачных дублей, поставили новую схему, теперь картинка будет — конфетка.

Да, съемки бестелесного главного героя, точнее его расплывчатый образ, требует большой работы осветителей.

Я кивал, слушал вполуха, озираясь. Громоздкие камеры на тележках, лес штативов, толстые кабели змеями по полу, хлопушка, грим, краска… В этой студии рождалась та самая магия, которую будут смотреть и через сто лет.

— Кит! Ты приехал!

Навстречу, раскинув руки, плыла Мэрилин. Мы расцеловались в обе щеки, и я невольно залюбовался. Цвела и пахла — в прямом смысле, обдала меня волной своих духов. Платиновые локоны уложены крупной волной, на губах та самая фирменная улыбка, глаза сияют, кожа светится. В лёгком халатике поверх костюма для проб она была до того хороша, что у пробегавших мимо рабочих сворачивались шеи. Один даже споткнулся о кабель, упал. Тут же вскочил, пунцовый, убежал.

— Ну как ты тут? — спросил я.

— Прекрасно! — она взяла меня под руку. — Знаешь, мне впервые за долгое время по-настоящему нравится роль. Спасибо тебе! Идём, читка уже начинается.

В углу павильона, под рабочим светом, стоял большой круглый стол, за которым расселись актёры со сценариями в руках — играющие героев «Привидения». Меня усадили рядом, как почётного гостя и, что греха таить, человека, который всё это затеял и оплатил.

— Кит, познакомься, — Мэрилин подвела меня к крепкому светловолосому мужчине с волевым подбородком, на котором красовалась знаменитая ямочка. — Мой партнер по фильму, Кирк.

— Кирк Дуглас, — он привстал, сжал мою руку крепко, по-мужски. — Наслышан о вас, мистер Миллер. И, скажу прямо, — он чуть понизил голос, — отличный у вас журнал. Смелый. Я всем знакомым рекомендую.

— Рад слышать от такого человека. Тоже люблю ваши фильмы. Особенно тот, боксерский… Чемпион!

— Спасибо! И вот что. — Он посмотрел на меня серьёзно, и ямочка на подбородке дрогнула. — Не поддавайтесь вы этим ханжам. Я ведь слежу за вашими баталиями — почта, проповедники эти… Не отступайте. В этом городе уважают только тех, кто стоит на своём.

— Я не прогнусь, — улыбнулся я. — За это можете быть спокойны.

Пошла читка. И, надо сказать, несмотря на то, что сам сценарий был мрачноватый — про любовь, смерть и то, что приходит после, — за столом царило весёлое оживление. Актёры народ суеверный и одновременно ёрнический: тема привидений их явно раззадорила, и шутки сыпались одна за другой. Кто-то изображал замогильный голос, читая ремарку, кто-то охал «у-у-у-у» из-под сценария. Выяснилось, что Мэрилин уже успели разыграть — кто-то из осветителей подкараулил её в коридоре, накинув на себя белую простыню, и она, по слухам, завизжала так, что прибежала охрана. Теперь над этим хохотала вся группа, и сама Мэрилин смеялась громче всех, отмахиваясь: «Дураки! Я чуть со страху не поседела!».

Пока шла читка, мы тихо переговаривались с Сэмом. Продюсерская компания тоже быстро росла — семь сотрудников, два сценариста на аутсорсе, которые дорабатывали мои скрипты, отдельный бухгалтер, следить за счетами. Последние множились и росли, как снежный ком. Сложив цифры в уме, что мне озвучил Дрейк, я понял, что LV Corp. вполне может влететь в кассовый разрыв. Зря радуется Китти… Нам нужны займы в банках. Хотя бы открытые кредитные линии, которыми можно быстро воспользоваться.

Я тяжело вздохнул, Сэм понимающе кивнул, спросил:

— Вас не было, на меня переключили звонок некой Вивиан… Начинающая актриса, индейских кровей.

Я вспомнил девочку со шлюходрома, улыбнулся:

— Возьмите ее портфолио, пригласите на пробы. Наверняка, можно подыскать в наших проектах второстепенную роль для нее…

— Разумеется. В Крепком орешке большая массовка сотрудников корпорации Накатоми. Там есть роль секретарши жены главного героя.

— Беременной?

— Да. С накладным животом играть, кстати, не так и просто.

— Она справится. Пробивная.

— Хорошо, я все устрою!

После читки начались фотопробы в костюмах. Гримёры, костюмеры, вспышки, отметки на полу. Актёров по очереди ставили под софиты, щёлкали так и эдак, обсуждали, идёт — не идёт. Дошла очередь до Кирка — его принялись припудривать, поправлять свет, и съёмка явно затягивалась.

И тут Мэрилин, улучив момент, позвала меня к себе.

— Пока Кирка снимают — идём ко мне, — шепнула она с заговорщицким видом. — Покажу тебе мой трейлер. И вообще, есть разговор.

Интересно какой? Я словно бычок на веревочке последовал за актрисой. Шел в фарватере, разглядывая попку Мэрилин. Это было конечно, эпическое зрелище… А как она ей двигала!

Её персональный кинотрейлер стоял тут же, в тени павильона, — узкий, длинный, на колёсах, но внутри обставленный с уютом и роскошью маленькой квартирки. Туалетный столик с круглым зеркалом в лампочках, мягкий диванчик, обитый розовым, ворох платьев на вешалках, баночки, флаконы, духи, повсюду цветы — корзины и букеты от поклонников. Пахло пудрой, розами и ещё чем-то сладким, её. У столика возилась молоденькая помощница, перебирая костюмы.

— Дорогая, оставь нас, — мягко сказала ей Мэрилин. — Мне нужно показать мистеру Миллеру сценарии.

Помощница стрельнула в меня глазками, понимающе кивнула и выпорхнула за дверь. А Мэрилин повернула за ней ключ в замке — щёлк, — и медленно обернулась ко мне. В её сияющих глазах плясали те самые искорки, а на губах играла улыбка, от которой у любого мужчины пересыхало в горле.

И я понял: сейчас что-то будет.

Первое на что я посмотрел — окна. Да, зашторены. Но стенки… Тонкие, вся массовка нас легко услышит!

Мэрилин повернула ключ, и щелчок замка прозвучал в тесном трейлере неожиданно громко.

А дальше говорить особо нечего — да и незачем. Мы мигом оказались на диванчике, я снизу. Мэрилин быстро и торопливо расстегнула мне ширинку, задрала подол платья. Осталось только сдвинуть ей трусики в сторону и дальше… да собственно, она все и сделала сама. Набросилась на меня, нависла сверху.

— Только не кончай в меня! — тихо простонала актриса поднимаясь и опускаясь. Ее тело сотрясала дрожь, киска сжималась так, что я чувствовал даже самый мелкий спазм.

И как тут не кончить. Лишь большим усилием воли!

На Мэрилин накатил быстрый оргазм, она откинулась, сжимая руками груди под корсетом платья. А я оказался в глупом положении. Мне то что делать? Переворачивать ее?

— Не беспокойся, я все устрою!

Мэрилин слезла с меня, встала на колени рядом с диванчиком. Взяла мой напрягшийся член в руку, лукаво посмотрела мне в глаза:

— Ты же любишь такое, Кит?

Медленно опустила голову, провела языком по венчику… Я вздрогнул. Серьезно? Сама Монро будет делать мне минет⁇

…Потом мы лежали в тесноте узкого диванчика, и Мэрилин, разрумянившаяся, довольная, как сытая как кошка, вдруг перегнулась через меня, пошарила рукой где-то под столиком и вытащила оттуда пухлую папку и потрёпанную книгу в бумажной обложке.

— Вот, — сказала она, пристраивая всё это мне на грудь. — Собственно, я и затащила тебя сюда отчасти ради этого. Ну, не только ради этого, — она лукаво улыбнулась, — но и ради этого тоже.

— Что это? — Я приподнялся на локте.

— Отличная история, но ни одна студия не хочет браться. — Она постучала пальчиком по книге. — Боятся. Я говорила с Зануком, он только выругался нецензурно.

— А как называется?

— «Человек с золотой рукой». Роман. Уже года четыре по рукам ходит, все его читали, все облизываются — а толку ноль. А к нему вот, — она шлёпнула по папке, — черновая инсценировка, кто-то уже пытался переложить для экрана. Тоже ходит по рукам.

Я взял книгу. Нельсон Олгрен. Полистал растрёпанные, замусоленные десятками рук страницы.

— И про что?

— Про наркомана, — выпалила Мэрилин и понизила голос, будто само слово было неприличным. — Про карточного дилера в Чикаго, который вернулся с войны в Корее и подсел на иглу. На героин. Понимаешь? Там есть сцены ломки — такие, что мороз по коже. Настоящие. И женщина рядом с ним, и вся эта грязь, дно, музыка, карты… Кит, это сильно. Это по-настоящему сильно.

Ага, еще одно очередное «На игле». Нет, такой хоккей нам не нужен.

— А почему ни одна студия не берёт? — спросил я, хотя ответ знал.

— Ты что! — Мэрилин даже привстала. — Наркотики же. Это категорически запрещено. Кодекс студий не позволяет. Нельзя ни про дурь, ни про аборт, как и всё такое. Майер, Занук, Уорнер — да они эту книгу боятся в руки взять, чтоб не запачкаться. Им скажи «героин» — они крестятся и бегут. Большая пятёрка про это кино даже думать не станет. Их сожрёт Легион благопристойности, католики устроят бойкот, и плакали их сборы. — Она вздохнула. — Вот оно и лежит. Потому что трусы.

— А ты, значит, мне его подсовываешь.

— А я тебе его подсовываю, — она хитро прищурилась и провела пальцем по моей груди. — Потому что ты — не они. Ты не боишься.

Я молчал, перелистывая папку с черновой инсценировкой. Сцены и впрямь были сырые, рыхлые — кто-то старательный, но без искры, пытался уложить роман на экран и не справлялся с тем самым нервом. В топку.

— Подумаю. Что еще у тебя есть?

— «В порту» — Мэрилин забрала папку, перелистнула бумаги — Про портового грузчика, который идёт против мафии профсоюзных боссов. Сценарий Бадда Шульберга.

— Драма?

— Да. Со сломанными судьбами.

— А ее почему не берут?

— Студии бояться темы стукачества. Ты же знаешь сейчас эту обстановку с комиссией Маккарти…

А вот это уже интересней. Тут можно здоров приложить всю эту сенатскую плесень.

— Ладно, почитаю. Только имей в виду, руки дойдут до этого всего не скоро. У меня тут война намечается.

Монро приподнялась на локте, пытливо на меня взглянула:

— Кит, опять?

— Не опять, а снова

Прозвучало это как «Here we go again».

— Я тебя очень прошу… Ты же уже сидел в тюрьме! — Мэрилин навалилась мне на грудь, уставила пальчик в лицо.

Она за меня волнуется? Как трогательно.

— Я обещаю. Все будет хорошо.

За тонкой стенкой трейлера уже стучали, звали — Кирка отсняли, искали Монро павильон жил своей шумной жизнью. А я лежал, придавленный к розовому дивану кинозвездой и потрёпанным романом про чикагского наркомана, и думал, что денёк, который начался с горящих под окнами журналов, заворачивает совсем недурно.

Глава 8

Сначала-то я размахнулся широко. Хотел обставить всё с размахом, как умею: привезти Китти в новый дом вечером, чтоб все зайки выстроились на лужайке с бенгальскими огнями, чтоб в небо ударил салют, чтоб шары, ленты, оркестрик из ребят Ларри играл что-нибудь медовое. Торжество так торжество.

А потом задумался.

Нет. Не годится. Зайки — девчонки славные, но живые, со всеми бабьими слабостями. Привези я их любоваться, как Китти дарят целый дом, — и через минуту в каждой проснется зеленая жаба. А почему ей, а не мне? А чем я хуже? Зависть — штука едкая, она и самую крепкую компанию разъедает изнутри. Ни к чему мне это. Праздник обернётся тихой обидой, а Китти вместо радости достанутся косые взгляды.

Так что я решил иначе. Взял с собой только троих — Ларри, Хью и Аарона. Пусть посмотрят, как я награждаю преданность и лояльность. Пусть видят: кто рядом с Миллером, работает упорно и настойчиво, тот не прогадает. Дом, машина, даже доля в бизнесе — всё к тем, кто не предал, не испугался и не сбежал. Лучшей мотивации для команды и не придумаешь.

А что до настоящей причины — про беременность Китти они, понятное дело, не знали. И знать пока не могли. Для них это просто щедрый, барский жест хозяина любимому финансовому директору. Ну и пусть так думают.

Дом в Беверли-Глен встретил нас вечерней тишиной, тёплой подсветкой и запахом свежей краски. Я заранее распорядился — внутри уже всё было готово: минимальная мебель завезена и расставлена, в холодильнике холодное шампанское, на столе бокалы.

Китти, ничего не подозревая, вертела головой.

— Кит, а чей это дом? Куда мы приехали? Ты опять что-то затеваешь?

Вместо ответа я вложил ей в руку ключи, подал документы в кожаной папке.

— Твой, — сказал я просто. — Теперь это твой дом, Китти. Со всеми бумагами, всё по закону, оформлено на тебя. Живи.

Хлопнули пробки — Аарон с Ларри открыли шампанское, и пена брызнула на паркет под общий хохот. А Китти стояла, держа ключи, и смотрела то на них, то на меня, и до неё медленно, толчками, доходило. Губы у неё задрожали.

— Мой?.. — прошептала она. — Совсем мой?

И заплакала. Уткнулась в платок, размазывая тушь, плечи затряслись — но это были хорошие слёзы, светлые. Мужчины загомонили, полезли успокаивать, чокаться, поздравлять. Я увидел, как Аарон уважительно качнул головой, оценив масштаб подарка, как Хью прикинул что-то в голове. Пусть. Так и было задумано.

Мы пошли осматривать дом — комната за комнатой, и Китти, всё ещё всхлипывая и прижимая платок, гладила ладонью стены, подоконники, перила, будто не веря, что всё это её. Просторная гостиная с окнами в сад, спальни, кухня, светлая комната наверху, из которой, я знал, выйдет отличная детская, — но об этом знали только мы с ней. Я поймал её влажный взгляд, когда мы заглянули туда, и едва заметно ей кивнул. Она прикусила губу и кивнула в ответ.

Бокал ей, конечно, налили вместе со всеми. Но я заметил — она только пригубила, чуть смочила губы для виду и тихонько отставила, снова взявшись за платок. Не пьёт. Правильно, умница. А мужчины списали это на слёзы да на волнение и приставать не стали. Зато сами развернулись: одну бутылку, а за ней и вторую, приговорили в три глотки, шумно, весело, под тосты за хозяйку, за Кита, за «Ловелас» и за то, чтоб дальше только в гору.

— Китти, к такому дому нужна будет своя прислуга. Я оплачу

— А какие здесь налоги? — испугалась сразу она

— Большие — тяжело вздохнул я — Как и на всех голливудских холмах. Но я первые годы их тоже оплачу, ты не беспокойся. Коммунальные расходы потянешь, дом новый, ремонта долго не потребует. Поторопись с персоналом. Тут нужны хотя бы пару охранников, Гвидо тебе все устроит. Потом наймешь садовника, горничную.

Про то, что потребуется няня, а лучше две, сменяться, я говорить, понятно дело, не стал.

— А зачем торопиться?

— Потому что ближайшие полгода вы проведете в Нью-Йорке — я повернулся ко всем. И все прониклись. Посыпались вопросы.

— У нас начинается корпоративная война за одну медиа империю — расплывчато ответил я — Пока без подробностей. Если мы победим, то всю верхушку там придется сразу поменять, чохом. Вы станете директорами. Временно. Но желающие ими остаться, смогут работать дальше — большие бонусы, зарплаты, ну и потогонка, без этого никак. Калифорнийского расслабона с покатушками на волнах уже в 5 вечера не будет точно. И придется жить в Нью-Йорке. Без вариантов.

— А как же журнал⁈ — удивился Ларри

— У нас закрыты все номера по материалам и фотографиям до сентября включительно — пожал плечами я — Там только верстка да логистика с финансами. Ну рекламодатели. Буду наезжать, контролировать все в «мерцающем» режиме. Синклер, девочки в рекламном отделе и новые бухгалтера должны справится.

— Так не получится — покачал головой Хью — Нужно давать актуальные материалы, отрабатывать повестку дня…

— И это можно делать из Нью-Йорка — развел руками я — Курьерские службы никто не отменял, потратимся на UPS и Федэкс.

— А почему полгода? — поинтересовался Аарон

— За это время можно нанять директоров и высший топ менеджмент с рынка, проверить его в «боевых условиях». Отсеять ненужных и вредных.

Когда шампанское кончилось, а дом был осмотрен до последнего чулана, я хлопнул в ладоши.

— Ну что, господа! Это только начало вечера. А теперь — в клуб! «Мокамбо» нас уже заждался. Гулять так гулять.

К отъезду в Нью-Йорк всё было готово уже 25-го февраля.

Мардж отзвонилась ещё накануне: брокеры в низком старте, бумаги собраны, реестр сверен до последнего векселя. Все ждали только отмашки. Двадцать седьмое надвигалось, как поезд, и каждый винтик в нашей машине уже был смазан и поставлен на место.

Несколько раз за утро звонил Говард. Волновался — это было слышно по его дёрганому, лихорадочному голосу. То уточнял какую-то мелочь, то вел длинные разговоры про расклады в Вашингтоне, впрочем избегая каких-либо деликатных подробностей. Тот еще параноик…

Было слышно, как Великий Говард Хьюз, ворочающий миллиардами, перед решающим броском нервничал, как первокурсник перед экзаменом. Я его, в общем, понимал. Ставка была крупная — не получится захватить медиа империю Херста, Хьюз получит полноценную войну против его авиакорпорации. А там военные подряды, бюджет… Могут и сковырнуть — желающих сесть на государственные бабки полным полно.

Я уже собирал портфель, когда меня перехватил адвокат от конторы Смутов — тот самый, что вёл моё тонкое дело: как подальше оттянуть показания в сенатской комиссии Маккарти. Он вошел в кабинет с озабоченным лицом и выложил на стол бумагу.

— Мистер Миллер. Новая повестка. Взамен прежней.

Я взял, пробежал глазами. Прежний вызов был на двадцатое февраля — мы его сбили той самой справкой про старую футбольную травму, про «нетранспортабельность». А теперь в строке стояла новая дата.

Шестое марта. Пятница.

— Дольше отложить не вышло, — адвокат виновато развёл руками. — Я выжал из этой справки всё, что можно. Больше двух недель накинуть не получилось — помощник Маккарти, Кон, упёрся, давит, требует вашей явки. Иначе статья за неуважение. Шестого марта, увы, это потолок.

Я молча смотрел на дату. Шестое. То есть удар по Херсту — двадцать седьмого, а через считаные дни меня уже волокут под софиты к Маккарти. Окно между двумя событиями схлопывалось до неприличия узкого. А мне нужно было, чтобы к моменту, когда я сяду перед камерами комиссии, история с векселями была уже сыграна и закрыта. Впритык. Всё впритык.

— Шестого так шестого, — сказал я наконец, пряча бумагу. — Спасибо, что выгадали хоть это. Каждый день на вес золота.

— Нам нужно будет подготовиться, вопросы могут быть острыми!

— Я замечал за собой слежку

— Это в стиле Кона — покивал адвокат — Собирают сведения. Как вы понимаете, все под присягой, могут быть последствия.

— И что же делать, если я не хочу отвечать на какой-то вопрос?

— Как обычно — не помню. За плохую память у нас еще на сажают. Но впечатление на публику это будет иметь негативное.

— Газеты Херста и так постарались — отмахнулся я — Мою репутацию уже не исправишь никаким подлизыванием к Маккарти

— Тогда играем от противного. Жесткий стиль, ответные нападки. Я подготовлю нужные реплики. Защищать вас будет сам мистер Смут, у него уже есть опыт подобных слушаний.

— Договорились!

Настроение испортилось. Я ехал в аэропорт Хьюза — Говард опять мне выделил свой персональный бизнес-джет — хмурый, глядя в окно на проплывающий Лос-Анджелес и в уме перекладывая расклады: успеваю, не успеваю, что если Херст заупрямится лишний день, что если выйдет еще одна статья Эстер, в которой меня прикладывают. Это было бы тонко, какой-то новый компромат — подготовиться я уже не успеваю и Маккарти размазывает меня в тонкий блин. Смогут ли они так тонко сыграть? Знают ли об атаке, что мы готовим? На это может ответить только Полли — время все разузнать у нее было.

Аэропорт встретил меня привычной услужливой суетой. Тот же самый директор — гладкий, улыбчивый, в безупречном костюме — выскочил навстречу, будто всю жизнь только меня и ждал.

— Мистер Миллер! Рады снова вас видеть. Борт мистера Хьюза заправлен, экипаж готов, всё по высшему разряду. Прошу, прошу.

Меня провели через знакомый комфортабельный зальчик прямо к самолёту — тому же роскошному джету Конвэйр 240, на котором я уже летал. Внутри всё было как в прошлый раз: мягчайшая кожа кресел, полированное дерево, простор, какого не бывает на обычных рейсах. И встречали меня все те же две стюардессы — обе как на подбор, в элегантной приталенной форме, с одинаковыми приветливыми улыбками. У Эвелин она была формальной, а вот у Линды… моя «итальяночка» улыбалась искренне, она была рада меня видеть. Я оглядел ее фигуру, обширная грудь все также «рвала» блузку, пухлые губы были накрашены яркой помадой, свежая завивка на голове. Подготовилась! Знала кого везет…

— А пилот у нас все также Билл?

— Нет, нет, мистер Морган в… отпуске! За штурвалом Беджамин Смит. Второй пилот Уилл Стоун.

Что-то тут не то! Говард отстранил пилота после того инцидента?

Я сел в кресло, Линда уже катила к моему креслу тележку с закусками — фарфор, тонко нарезанный хамон, сыры, фрукты, запотевшая бутылка калифорнийского красного.

— Бокал вина к взлёту, мистер Миллер?

— Давайте, — кивнул я, закладывая салфетку

И вот тут, оглядев пустой роскошный салон, я вдруг поймал себя на странном чувстве.

В прошлые разы я летал на этом борту не один. То рядом устраивалась Мардж со своими бумагами и насмешливыми серыми глазами, то скрашивали дорогу другие милые спутницы из заек. А сейчас — пусто. Весь этот огромный, мягкий, пахнущий кожей и деньгами салон достался мне одному. Две хорошенькие стюардессы, бутылка вина, пять часов лёта над всей страной — и ни души, кроме меня.

Непорядок, подумал я, и хмурая складка на лбу разгладилась сама собой. Совсем непорядок. Лететь одному в таком раю — это, знаете ли, расточительство.

А почему бы не познакомиться плотнее с…Эвелин? В прошлый раз блондинка была занята другими гостями. Но сейчас то она свободна!

Глава 9

После взлета, я одной рукой пригубил бокал, другой поймал за талию Линду, которая открывала шторку. Девушка хихикнула, сказала:

— Между прочим, мистер Миллер, — сказала она, чуть склонив голову, — я ведь вам звонила.

Ну вот! Воздушный флот реабилитирован! Ни разу не Анджелика…

— Звонила? Куда?

— В офис. По телефону с вашей визитки — вы же мне её дали в прошлый раз. — Она поправила прядь. — А мне там ответили, что мистер Миллер улетел на Багамы, спросили что передать. Я сказала, что перезвоню.

— И вот он мистер Миллер, собственной персоной, — я развёл руками и рассмеялся. — Перезванивать не надо, я уже тут. Решилась на съемки?

Линда чуть замялась, потом решилась — и в глазах у неё мелькнула та смесь робости и азарта, какую я хорошо знал.

— Да, я хочу сняться в «Ловеласе», — выпалила она. — Правда хочу. Только… — она понизила голос, — только если вы сначала поговорите с Говардом. Мы ведь его сотрудницы, он на такое может плохо отреагировать. Особенно если съемки в форме. Вы же знаете, какой он.

— Съемки и правда, в форме…

И я знал как может отреагировать Говард. Но мне было наплевать. Слушая стюардессу, я вдруг живо представил Линду на развороте — эту фигуру, эти губы, — представил её совершенно раздетой, в одной только форменной пилотке, лихо сдвинутой набок. Нет, сначала мы ее подразденем снимками, постепенно. Но потом… Пилотка сверху и «пилотка» снизу, мелькнула шальная мысль, и меня аж бросило в жар. Хороша. Чертовски хороша.

Я положил ладонь ей на колено и медленно повёл вверх, к краю форменной юбки.

— Я поговорю с Говардом, — сказал я негромко. — Все улажу. А гонорар мы тебе заплатим такой, что грех отказываться. Будут хорошие деньги, обещаю.

И пока рука моя скользила по её ноге, в голове уже щёлкал калькулятор совсем иного рода. А ведь Линда подходит. У меня же в поместье образовалась вакансия — если Кристи оставляет ребенка и выбывает, то у меня есть готовая замена, да ещё какая. Прикинем масть: близняшки рыжие, Рейчел блондинка, Камилла темненькая. А Линда — жгучая брюнетка, грудастая, фактурная. Будет Камилле пара, ещё одна тёмненькая для контраста и разнообразия. По всем статьям подходит. Взять её в зайки вместо Кристи — и волки сыты, и композиция в кадре богаче. Но отпустит ли ее Говард? И стоит ли с ним ссориться?

Линда мягко, но решительно сняла мою руку со своего колена.

— Не сейчас, — она виновато улыбнулась. — У меня эти дела. Женские. Не могу, правда.

— А, — я не стал настаивать. — Ну, дела так дела.

— Я могу… ртом, если желаете?

Я уже потянулся к ширинке, но потом повернул голову в сторону прохода. Линда все правильно поняла.

— Если хотите, — она лукаво стрельнула глазами, поднимаясь, — я позову Эвелин. Она в кормовом отсеке. Хорошая девочка. Правда, совсем ещё новенькая у нас, на бизнес-джетах только начала летать.

— Нас никто не побеспокоит?

— Нет, я задерну

— Зови Эвелин, — кивнул я.

Линда упорхнула, а через минуту из-за перегородки, чуть смущаясь, вышла вторая стюардесса. Блондинка, спортивная фигура, щечки с милыми ямочками. Губы не такие пухлые, как у Линды, но тоже отличные.

— Мистер Миллер, — она чуть покраснела. — Чем я могу вам помочь?

Эвелин немного дичилась, постоянно поправляла пилотку, облизывала губы.

— Присядь, — я похлопал по соседнему креслу. — Не съем.

Она нерешительно присела на краешек — прямая спинка, колени вместе, руки на коленях, вся напряжённая. Новенькая, сразу видно. Я взял из ведёрка бутылку и плеснул шампанского во второй бокал, протянул ей.

— Ой, нет, что вы! — Эвелин испуганно замотала головой. — Нам нельзя, мистер Миллер. Категорически. На борту, при исполнении — ни капли. Уволят же.

— Можно! — не согласился я, вкладывая бокал ей в руку и мягко смыкая её пальцы вокруг холодного хрусталя. — Я — разрешил. Всю ответственность беру на себя.

Эвелин посмотрела на бокал, потом на меня, и в уголках её губ дрогнула несмелая улыбка. Робость в её глазах понемногу таяла, уступая место любопытству и тому тёплому, чуть виноватому лукавству, которое так красит смущённую женщину.

— Ну, если разрешили… — прошептала она и сделала маленький, осторожный глоток. Потом еще один.

А уже спустя полчаса легко флирта и распития второй бутылки, она скакала на мне, запрокинув голову и постанывая. Я помогал ей ладонями, засунув их под отличную, упругую попку. И посматривая на шторку. За ней явно стояла Линда и подглядывала. Интересно ей… Ну что же, усилим!

— Смотри, Линда за нами подсматривает! — шепнул я Эвелин, чем сначала замедлил, а потом еще больше возбудил. Я перевернул стюардессу, чтобы она была спиной ко мне, лицом ко входу. Помог заново задать темп, нажимая на попку и приподнимая ее обратно. Как же стюардесса потекла! Вот был ее тайный guilty pleasure — «постыдное» удовольствие. Видимо и сама любила подглядывать.

Через пару минут Эвелин шумно кончила, а я решил завершить эту мизансцену в стиле Монро:

— Дорогуша, ты же не против поработать язычком и губками?

— Конечно, мистер Миллер — тут же ответила стюардесса, поправляя юбку и вставая на колени

— Для тебя просто Кит!

Самолёт заходил на посадку, и в его плавном снижении чувствовалась какая-то особая, выверенная грация, которая отсутствовала в прошлый раз под управлением Хьюза. Впрочем и погода была не такая плохая. Шел дождь, но мелкий, без штормовых порывов. Нью-Йорк за иллюминатором уже не был тем сумеречным пятном, в которое мы влетали час назад. Теперь он разворачивался во всей своей пугающей красоте: бесконечная сетка огней, разрезанная тёмной лентой Гудзона, и вдали — массивный, как каменный утёс, силуэт Эмпайр-стейт-билдинг, подсвеченный снизу прожекторами, торчащий из дождливой дымки, словно факел, воткнутый в землю.

Мы уже были близко к земле, я слышал, как загудели выпускаемые шасси, и в этом гуле мне почудилось что-то финальное, отчего на душе сделалось тепло и чуть-чуть грустно.

Колёса мягко коснулись бетона, и через мгновение самолёт покатил по рулёжной дорожке, оставляя за кормой призрачные огни ночного поля.

Я поднялся с кресла, подошёл к Линде, взял её за руку. Она не отстранилась. Я мягко притянул её к себе и поцеловал в губы — недолго, но так, чтобы она запомнила. Когда я отстранился, её щёки горели, а дыхание сбилось. Из-за плеча Линды я заметил, как Эвелин приоткрыла рот, и в полумраке салона её глаза блеснули. Ее я тоже поцеловал в губы. И она ответила!

— Спасибо, что сделали этот полёт незабываемым, — сказал я девушкам.

— Ты будешь в Нью-Йорке долго? — едва слышно спросила Эвелин.

— Не знаю. Но если захочешь увидеться — позвони. Я буду жить в Плазе.

Кивнула, не говоря ни слова.

Мы остановились у одного из выходов терминала, и я, подхватив лёгкий саквояж, двинулся к трапу. Линда и Эвелин стояли у двери, провожая меня взглядом. Я уже переступил порог, когда бросил последний взгляд через плечо. Эвелин всё ещё смотрела мне вслед, и в её взгляде я прочитал то же, что видел в глазах других женщин, когда они начинали понимать, что этот мир интереснее, чем они думали.

Дождь хлестал по бетону и аэропорт Айдлвайлд гудел той вечной, круглосуточной жизнью, которая не затихает в Нью-Йорке ни на минуту. Зал прилёта был забит до отказа: люди, тележки с багажом, громкоговорители, объявляющие рейсы на все концы света. Пахло кофе, мокрой одеждой и тем самым ни с чем не сравнимым запахом больших городов, который въедается в поры.

Я вышел из гейта, и на выходе, у стены, под тусклой лампой, увидел Хэнка. Он стоял, облокотившись на колонну, в своей кожаной куртке, которая была мокрой и блестела от дождя. Увидев меня, он расплылся в улыбке, его лицо, обычно спокойное и немного суровое, теперь сияло.

— Кит, добро пожаловать в столицу мира! — он шагнул ко мне, крепко пожал руку. — Нью-Йорк встретил тебя дождём, но, говорят, это к деньгам.

— Если так, то я здесь надолго, — усмехнулся я, оглядывая зал. — Где Полли?

— Ждёт в гостинице. Сняла целый этаж в «Плазе», как ты и просил. Всё готово. Машину я перегнал. Конфетка!

Хэнк, перехватив мой багаж, кивнул в сторону выхода.

Мы вышли наружу, и первые же капли дождя, смешанные с влажным ветром, ударили мне в лицо. Но я тут же забыл о погоде.

Прямо у входа, под широким навесом, сиял восьмиколесный золотой лимузин. Не просто золотой — ослепительный, как слиток, в котором отражались все огни аэропорта. Я замер, разглядывая его. Adler Diplomat с чёрными, стилизованными зайцами по бокам, теми самыми, что теперь стали символом «Ловеласа». Вокруг него, несмотря на дождь, собралась небольшая толпа. Люди перешёптывались, тыкали пальцами в хромированные детали, а кто-то даже пытался сфотографировать меня, но мешал дождь.

Я едва успел сделать шаг, как из толпы вынырнул парень в мокром плаще, с блокнотом в руках, и чуть не налетел на меня.

— Мистер Миллер! Мистер Миллер, вы действительно прибыли в Нью-Йорк, чтобы поставить здесь всё с ног на голову, как в Лос-Анджелесе? — он шумно дышал, вытирал капли дождя с лица. — Я из «Нью-Йорк Таймс»! Это правда, что вы готовите здесь что-то важное в городе?

Я остановился, улыбнулся ему, чувствуя, как начинает нарастать напряжение. Пошли какие-то слухи, это плохо.

— Ничего я не собираюсь здесь переворачивать, — сказал я, хотя внутренне понимал, что это ложь. — Просто приехал поработать. Увидеть, как дышит этот город.

— Ждать новых скандалов?

— Нет, просто бизнес. Как вы знаете, Ловелас купил долю в ночных клубах Мокамбо. Мы занимаемся переформатированием дизайна, я все это лично контролирую.

Не дожидаясь новых вопросов, я шагнул к «Дипломату». Хэнк, погрузивший багаж уже держал дверцу открытой, и я моментально скользнул в просторный салон.

Внутри было тепло. Запах кожи, полированного ореха и нежного воска обволакивал меня, как мягкое одеяло. По краям салона тянулись длинные кожаные диваны, а по полу проходила мягкая, тёплая подсветка спрятанных внизу лампочек, делая интерьер похожим на будущее, которое я хорошо помнил. Бар был забит бутылками, в телефонной трубке пищал длинный гудок, можно было звонить.

Хэнк захлопнул дверь, и машина мягко тронулась, почти бесшумно, будто плыла по воздуху. Вокруг нас бежали огни ночного Нью-Йорка, отражаясь в мокром асфальте. Дождь почти стих, оставив после себя лишь влажный блеск улиц.

— Ну что, как тут без меня? — спросил я, откидываясь на тёплую кожу дивана.

— Полли — ураган, — отозвался Хэнк, не поворачивая головы. — Я ее боюсь.

— Ее все боятся. Что с охраной?

— Гвидо завтра пришлет еще подкрепление. Всё идёт по плану.

Я кивнул, глядя, как за окном поплыли фасады Манхэттена. Небоскрёбы, подсвеченные огнями, казались колоннами, уходящими в чёрное небо. Через полчаса мы подкатили к отелю «Плаза», и я снова нас окружала толпа — любопытствующие, швейцары, простые нью-йоркцы. Портье забрал чемодан, я забрал свой портфель с бумагами, поправил галстук. Игра начинается!

Глава 10

Снятый Полли этаж гудел, как растревоженный улей.

Несколько комнат по коридору отвели под бэк-офис — там, за сдвинутыми столами, обложившись гроссбухами и арифмометрами, сидели бухгалтеры, которых банкиры прислали для сверки. Щёлкали костяшки, шелестела бумага, кто-то диктовал колонки цифр вполголоса. А в главной комнате, самой большой, кипел настоящий штабной котёл.

Здесь командовала Мардж. Столы буквой «П», на них — телефоны, чёрные, тяжёлые, штук восемь, и почти все трубки сняты. Брокеры Дрейка сидели на линиях, прижав их плечом к уху, черкали в блокнотах, перекрикивались. На стене висела большая доска, расчерченная мелом: колонки, суммы, даты, галочки. Пахло табаком, кофе и тем особым электричеством, которое висит в воздухе перед большим делом. За окном серело февральское небо, а прямо напротив, через несколько кварталов, вставал сорокаэтажный утёс — небоскрёб Херста. Мы сидели у самого его подножия и «точили нож».

Мардж — собранная, застёгнутая на все пуговицы мисс Стайн, ни следа той женщины из бара «Уилларда» — отделилась от общей суеты, подошла ко мне с тонкой кожаной папкой и положила её передо мной на стол.

— Финальный реестр, Кит, — сказала она негромко. — Всё сведено, всё выверено до последней бумажки. Мы готовы.

Я раскрыл папку. На верхнем листе стояла итоговая цифра, и я невольно задержал на ней взгляд, смакуя.

Сорок шесть миллионов восемьсот тысяч долларов. Огромная сумма. Но не для банкиров с Уолл-стрит.

— Разъясни все подробно, — попросил я.

— Изволь. — Мардж перегнулась через моё плечо, повела карандашом по строчкам. — Вот так это выглядит. Облигации Херста — на тридцать четыре миллиона восемьсот тысяч долларов номинала. Это старые, длинные бумаги, обеспеченные активами корпорации. И векселя — та самая осенняя эмиссия Херста-младшего, пятилетние, под девять процентов, подкреплённые семейным трастом, — их мы собрали на все двенадцать миллионов, до последней бумажки. Итого сорок шесть и восемь. — Она выпрямилась. — Это, Кит, больше шестидесяти процентов всей его долговой массы на рынке. Контрольный пакет. Мы держим его за горло — остаётся только сжать пальцы.

— Красиво, — сказал я тихо. — Скупали то по дисконту, а предъявлять будем по номиналу.

— В том и вся прелесть, — сухо улыбнулась Мардж и тут же нырнула обратно в гущу — на неё уже махали от телефонов, что-то не сходилось у брокеров по одному из пакетов.

Раз Мардж занята, я вышел из штабной комнаты — поговорить с Полли. У неё был свой номер по коридору, тихий, в стороне от гвалта. Адлер встретила меня, затянувшись сигаретой. Дыма в помещение было ужас как много, пришлось открывать окно.

— Ну? — спросил — Как твои успехи внутри? Есть человек?

— Есть, — она довольно выпустила дым. — И не просто человек. Личная секретарша генерального директора. Сидит в приёмной у главного, носит ему кофе и знает всё, что творится на верхних этажах.

— Как ты её взяла?

Полли усмехнулась, явно гордясь собой.

— По-хитрому. Представилась сотрудницей ФБР, показала фальшивое удостоверение. Сказала бедняжке, что за её шефом охотится советский СМЕРШ — мол, красные хотят убить его за яростную антикоммунистическую позицию херстовских газет. И что я приставлена его тайно оберегать, а для этого мне нужен свой глаз в приёмной. Спасаем, дескать, вашего дорогого шефа от рук кровавой Москвы. Девочка прониклась, аж прослезилась. Молоденькая дура. Теперь сливает мне всё, думая, что служит родине.

Я расхохотался.

— Хитро, ничего не скажешь. Только вот беда, Полли: СМЕРШ уже лет восемь как расформирован. Его ещё в сорок шестом влили в госбезопасность, потом это ушло под МВД. Никакого СМЕРШа давно нет.

— А она этого не знает, — Полли беззаботно махнула рукой. — Слишком уж проста. Для неё «СМЕРШ» — это что-то жуткое из газет. Тем более, — она наклонилась ко мне доверительно, — сейчас в Нью-Йорке все только и болтают что про новую книжку одного англичанина. Флеминг фамилия. «Казино „Рояль“». Не слыхал?

Я качнул головой.

— Не слыхал.

Надо же, подумал я про себя, вот как история подбрасывает подарки. Первый роман про Бонда, тот самый, с которого всё начнётся. Он же ещё даже не вышел — выйдет через месяц. А в газетах уже пошли хвалебные рецензии, издатели загодя унавоживают почву, готовят публику к старту продаж.

— А в этой книжке, — продолжала Полли, — как раз орудует страшный-престрашный СМЕРШ. Главные злодеи. Вот у всех на слуху и засело. Так что моя дурочка теперь свято верит, что за её шефом крадутся эти самые советские убийцы.

Умница Полли! А я мысленно сделал зарубку: поручить Аарону разузнать и по-тихому перехватить права на экранизацию этого «Казино „Рояль“», пока никто не чухнулся. Из этого англичанина вырастет золотая жила на полвека вперёд — уж я-то знаю. Все фильмы франшизы были суперприбыльны, ни одни не прогорел. А сколько их перезапускали с новым главным актером! Шон Коннери, Роджер Мур, Тимоти Далтон, Пирс Броснан, Дэниэл Крэйг…

— Ладно, — я сел напротив. — А теперь выкладывай главное. Что она рассказала про верхушку? Кто там на самом деле правит бал?

Полли раздавила окурок в пепельнице и стала серьёзной, деловой.

— Слушай внимательно, потому что расклад не такой, как ты думаешь. Херст-младший — он вроде как хозяин, наследник, фамилия на дверях. Но по факту в больших делах он имеет мало веса, больше по приёмам да по светской хронике. Настоящий хозяин положения — генеральный директор. Фрэнк Кросетти. И вот это, Кит, крепкий орешек.

— Чем крепкий?

— Тем, что он не из семьи. Пришлый. Начинал, говорят, мальчишкой-разносчиком в типографии, потом рекламный агент, потом коммерческий директор — и выгрыз себе место наверху зубами, за тридцать лет, снизу доверху. Старик Херст его при жизни ценил и приблизил. А главное — у него есть своя доля в корпорации. Небольшая, но есть. Это не наёмный клерк, которому всё равно, — это человек, для которого империя Херста и есть вся его жизнь, всё, что он построил. За неё он будет биться до последнего вздоха, до последнего цента. Насмерть.

Хреново… Я то думал, главный это Херст младший. А оно вон как!

— То есть договориться миром с ним будет труднее всего, — задумчиво сказал я.

— Именно. Младший-то, может, и прогнулся бы, испугался, продал. А этот — нет. Этот вгрызётся. — Полли загибала пальцы. — Дальше. Под Кросетти — финансовый директор, серая мышь по фамилии Липман, он-то и проморгал вексельную ловушку, и теперь трясётся, чует беду. Есть ещё юрист корпорации, старый лис, из тех, что за доллар удавятся. И совет директоров — но там половина стариков, соратников покойного Херста, которые в оперативные дела не лезут, стригут дивиденды и ни во что не вникают. Реально решают трое: Кросетти, финансист Липман и юрист. А из этих троих голова, воля и хребет — только один. Кросетти. Сломаем его — сломаем всех.

Я откинулся на спинку кресла, глядя в окно на серый небоскрёб напротив.

Значит, вот он, мой главный противник. Не сопляк-наследник с громкой фамилией, а монстр бизнеса с низов, который полжизни карабкался наверх и теперь будет драться за своё детище, как загнанный в угол зверь. Такого не купишь и не запугаешь легко. Такого придётся ломать.

— Что ж, — сказал я. — Люблю достойных соперников. С них и спрос другой.

Хьюз явился ближе к вечеру, без предупреждения, как всегда.

Он прошёл по этажу, оглядывая наш штаб — столы, телефоны, доску с мелованными колонками, снующих брокеров, — но взгляд у него был не тот, что обычно. Не цепкий, не лихорадочный. Мутный. Он двигался медленно, чуть враскачку, подолгу задерживался у каждой мелочи, будто ему требовалось лишнее время, чтобы понять, на что он смотрит. Осматривал, проверял, кивал невпопад. От него тянуло спиртным, а под этим — той приторной, аптечной сладостью, которую я уже научился узнавать. Кодеин. Опять сидит на своих пилюлях, да ещё сверху приложился виски. Гремучая смесь. Великий Говард Хьюз был сегодня не здесь — тело ходило по комнате, а хозяин где-то отсутствовал.

И пришёл он не один.

Рядом с ним, на полшага позади, шёл статный, крепкий мужчина лет шестидесяти — прямой, седовласый, в дорогом, идеально сидящем костюме, с холодными умными глазами и повадкой человека, привыкшего, что его слушают. Я узнал его прежде, чем Хьюз промямлил представление. Ноа Дитрих. Правая рука Хьюза, его финансовый мозг, генеральный управляющий всей империей — авиация, кино, недвижимость, инструменты, — человек, который тридцать лет считал деньги Говарда и держал в своих руках все нити его разбросанного хозяйства. Второй человек после Хьюза. А по части реальной власти над корпорацией — иной раз и первый. Собственно, Дитрих был аналогом Кросетти у Херстов.

— Можно просто Ноа, — коротко бросил он, пожимая мне руку сухо и крепко. Оглядел меня с головы до ног, быстро, оценивающе — и, судя по едва заметно поджавшимся губам, оценка вышла не в мою пользу.

А дальше стало совсем скверно.

Очень быстро выяснилось, что Дитрих не знает ничего. Ну то есть — совсем. Для него всё это — снятый этаж, штаб, доска с долгами Херста, миллионы номинала, брокеры на телефонах — было громом среди ясного неба. Он обвёл комнату взглядом, медленно наливаясь холодной яростью, и я понял: Хьюз ввязал свою корпорацию в войну за медиаимперию, не сказав об этом собственному генеральному управляющему ни единого слова. Провернул всё через голову человека, который тридцать лет вёл его дела.

— Говард, — процедил Дитрих сквозь зубы, и в голосе его лязгнул металл. — Ты потрудишься объяснить, что это такое? Ты открываешь синдицированные линии на десятки миллионов, ты открываешь позиции против Херста — против Херста! — и я узнаю об этом здесь, в снятом номере, от каких-то брокеров? Ты хоть понимаешь, чем это грозит «Хьюз Эйркрафт»? У нас военные подряды, у нас Пентагон, у нас репутация! А ты втягиваешь всё это в грязную рейдерскую свару из-за газет!

— Подожди, Ноа, ты не все еще понял…

Говард прямо при всех закинулся таблеткой кодеина.

— Да все я понял! У нас война, а я узнаю об этом, когда армии уже вышли и построились на поле боя!

Хреновый расклад… Как бы Дитрих нам не поломал все.

Хьюз что-то невнятно пробормотал — не то оправдание, не то объяснение, — и снова уплыл взглядом куда-то в окно. Не защитил. Не осадил. Не объяснил. Просто стоял, покачиваясь, полуприкрыв веки, и я с холодком в груди понял: рассчитывать на него сейчас нельзя. Совсем. Он в отключке — телом здесь, головой в своём кодеиновом тумане.

Дитрих, поняв это тоже, развернулся ко мне. И весь свой холод обрушил на меня.

— А вы, стало быть, тот самый издатель, — произнёс он с таким выражением, будто слово «издатель» было чем-то липким. — Голые девчонки с обложки?. И вы решили, что можете таскать Говарда за собой в свои авантюры? Молодой человек, я не знаю, чем вы его опоили и что вы там себе напридумывали, но заявляю прямо: я не считаю вас ни партнёром, ни фигурой, с которой стоит считаться. Вы — временное недоразумение. И я приложу все силы, чтобы это недоразумение поскорее закончилось.

— Вон отсюда!

— Что⁈

— Пошел вон, или тебя выкинут прочь! Я никому не позволю так с собой разговаривать.

Все брокеры замерли, Мардж смотрела на меня ошарашенная. Даже приоткрыла ротик.

Я громко свистнул, в комнате появился Хэнк. Моментально оценил ситуацию, направился к Дитриху, раскачиваясь и хрустя пальцами.

Ноа все быстро просчитал, резко развернулся, пошел прочь. Говард все также отсутствующе смотрел в окно. Не похоже, что его это ситуация как-то затронула.

Плохая картина. Если второй человек корпорации Хьюза узнаёт о сделке вот так, в последний момент, и приходит в ярость — значит, стройная конструкция, которую мы месяц собирали втайне, дала трещину. Круг посвящённых распух до неприличия. Банкиры, их специалисты, брокеры Дрейка, юристы, Мардж, Полли, Дитрих, чёрт знает кто ещё в двух корпорациях. Слишком много ртов. Слишком много. Такому как Ноа слить нас — просто сделать анонимный звонок знакомому репортеру и все.

А в таком деле хватит одной-единственной утечки. Одной заметки в «Уолл-стрит Джорнал» — «Некая группа скупает долги Херста, готовится враждебное поглощение» — и всё. Херст мгновенно всё поймёт. И начнёт спасаться. А спастись ему есть чем и есть у кого. Мало ли на свете денег помимо наших двух банков? Кинется по рынку искать спасителя — и найдёт. Другой банк, инвестиционный синдикат, богатый частник. Арабские шейхи, что купаются в нефти? Богатые еврейские финансисты? Хотя эти-то как раз все и так сидят на Уолл-стрит, к ним первым и побегут. Дай Херсту неделю форы — и он перекредитуется, заткнёт купон, вывернется. И тогда все наши сорок шесть миллионов номинала, весь этот тщательно отточенный план — коту под хвост.

Нельзя ждать. Ни дня. Пока не протекло — надо бить.

Я больше не слушал Говарда, который начал вяло оправдывать Ноа. Я уже принял решение.

Оставив их — заторможенного Хьюза и обалдевших брокеров — я подошёл к Мардж, наклонился и негромко сказал ей на ухо пару слов. Потом взял пальто.

Хватит осторожничать. Пора на Уолл-стрит — к банкирам. И срочно начинать.

Глава 11

Встреча с банкирами была назначена на четверг, двадцать шестого, в отдельном кабинете ресторана «Бык» на Уолл-стрит. И едва я туда заявился вошёл, как понял: спокойного, размеренного разговора не будет. Сидни Вайнберг весел на телефон, отставив прочь остывший стейк. Генри Морган — внук старика Моргана — мрачно курил трубку, весь погруженный клубы табачного дыма. Не паниковали в открытую, нет, порода не позволяла, но я видел это по мелочам: по тому, как один поминутно поправлял манжеты, как другой выбивал трубку.

Выяснилось все быстро. Наше дело таки потекло — и потекло куда серьёзнее, чем я опасался. Накануне вечером в банк Морганов пошли звонки. Какой-то ушлый репортёр — не то из «Уолл-стрит Джорнал», не то из «Джорнал оф Коммерс» — обзванивал крупных игроков и задавал слишком точные вопросы. Ходят, дескать, слухи, что некая группа который месяц по-тихому скупает долговые бумаги Херста, сгребает векселя и облигации по всему рынку. А вы, господа, как известно, входите в число главных кредиторов корпорации, — так что вы об этом знаете? Не готовится ли враждебное поглощение? Стоит ли бояться мелким покупателям векселей?

Вот оно. То самое, чего я боялся всю дорогу. Круг посвящённых распух, кто-то где-то сболтнул — брокер ли из подставной конторы, клерк ли, а может и Дитрих. Пока это только слухи, только вопросы репортёра без ответов. Но слухи на Уолл-стрит распространяются быстрее гриппа. День, два — и Херст всё поймёт.

Банкиры выложили это мне и замолчали, глядя выжидательно. И тогда я сказал то, что уже решил ещё вчера, глядя на осоловевшего Хьюза и клокочущего Дитриха.

Начинаем завтра. С утра. Двадцать седьмого.

Они замялись — заговорили про план, про то, что бить условились после закрытия торгов, в пятницу вечером, чтобы выходные погасили панику, чтобы рынок не успел среагировать в тот же день. Всё верно. Всё правильно. Мы это и планировали — тихо, чисто, по-снайперски, ударить в закрытый рынок и получить два дня форы при мёртвой бирже. Красивый был план.

Но красивого плана больше не существовало. Я это понимал ясно, как никогда, и втолковал им это в трёх фразах.

Если мы будем ждать до вечера пятницы, объяснил я, у Херста будет ещё почти двое суток. А ему теперь хватит и часа. Стоит слуху обрести форму — стоит завтрашней газете выйти с заметкой «кто-то скупает долги Херста», — и старый лис Кросетти забегает, засуетится и кинется искать деньги. А деньги для такого имени найдутся. Другой банк, инвестиционный синдикат, богатый частник, готовый войти в акционеры за живые деньги.

Да, сказал я, ударив утром при открытой бирже, мы поднимем панику среди бела дня. Да, рынок дёрнется, кто-то потеряет, поднимется вой. Ну и чёрт с ней, с биржей. Один день паники — не конец света. В Белом доме утрутся и переживут нервный день, невелика беда. А к понедельнику всё уже будет решено — Херст ко дну, холдинг наш, — и биржа спокойно отыграет своё падение назад. Обвал на выходных зарастёт к началу недели, как царапина. Зато Херст к понедельнику будет мёртв и закопан.

Выбор простой, закончил я. Либо мы бьём завтра утром — грязно, шумно, с потерями, но наверняка. Либо мы ждём идеального часа в пятницу вечером — и рискуем не ударить вообще никогда. Я выбираю завтра с утра.

Банкиры переглянулись ещё раз — и сдались. Против этой логики возразить было нечего. Порешили: удар прямо в восемь, с открытием бухгалтерии Херст корп. Предъявляем векселя к досрочному погашению разом, всем пакетом; Херст не платит; срабатывают перекрёстные ковенанты, обваливая следом облигации и банковские кредиты; кредиторы захлопывают линии. Собственно, эти кредиторы сидели передо мной прямо сейчас. От них зависело, пойдет ли лавина вниз по склону. К вечеру пятницы Херст в дефолте, выходные он проведёт в агонии, а в понедельник мы придём принимать наследство.

— А где Говард? — поинтересовался Морган — Такие вопросы решать без него…

— Он… приболел — соврал я.

Банкиры переглянулись. Все еще сомневаются. Надо их дожимать, от них, а не от Хьюза, все зависит.

— У меня в Херст корп. свой шпион. Буду держать руку на пульсе и сразу вам все сообщать курьерами.

А вот это банкирам понравилось. Серьезный подход.

— Хорошо, завтра с утра начинаем.

Договорившись, я вышел на Уолл-стрит, поднял воротник от сырого февральского ветра — и, не садясь пока в машину, отыскал телефонную будку на углу. Была ещё одна мысль, которая пришла мне в голову ещё в переговорной, пока банкиры мямлили про испорченный план. Мысль сугубо личная, приятная и до неприличия циничная.

Я позвонил Китти, в Лос-Анджелес.

Объяснил ей — коротко, без лишнего, — что завтра рынок ждёт нехорошее. Тряхнёт, и крепко. И что нам с этого грех не поживиться. Пусть, распорядился я, прямо сегодня, во-первых, открыть брокерский счет в нашем банке. Во-вторых, тихо запилить на доступный кэш короткие позиции. Не по самому Херсту — тут я усмехнулся про себя, — по Херсту играть нельзя, его корпорация закрытая, семейный траст, никаких акций на бирже, шортить нечего. А вот по тем, кто с ним связан. Продать без покрытия корзину — акции банков, что кредитуют Херста, бумаги крупных газетных домов, рекламных агентств, всего медийного сектора, который дёрнется вниз от одной новости, что газетный гигант рушится. Поставить, короче, на завтрашний обвал. Панику устраиваю я — так почему бы мне на ней же и не заработать?

Китти, умница, всё поняла с полуслова, только уточнила пару цифр и обещала всё устроить тихо и получить максимальное плечо от брокера. Дело то верняк!

Я повесил трубку, чувствуя себя превосходно. Где-то на краю сознания шевельнулась ленивая мысль, что лет через двадцать-тридцать за такие фокусы — самому устроить крах и на нём же сыграть на понижение — будут сажать, и надолго. Появятся строгие комиссии, злые прокуроры, слово «инсайдер» станет ругательным. Но это будет потом. А сейчас, в благословенном пятьдесят третьем, за это ещё не сажают. Рынок дикий, вольный, без узды. Грех не воспользоваться.

Я сел в машину. Всё было готово. Фитиль подожжён и тлеет.

Завтра с утра — рванёт.

Двадцать седьмого февраля рвануло с самого утра.

Я сидел в штабе на снятом этаже, и отсюда, из этой прокуренной комнаты с меловой доской, дирижировал всем. А работало всё как отлаженная машина, которую мы так долго собирали по винтику. Ровно к открытию рынка юристы, нанятые в Нью-Йорке, двинулись в путь — курьеры с плотными пакетами официальных требований расходились по адресам: в финансовую дирекцию Херста, в банк-платёжный агент, попечителям семейного траста. Каждый пакет — это предъявление наших векселей к немедленному досрочному погашению. Всех двенадцати миллионов, разом, до последней бумажки. А следом, вторым эшелоном, пошли требования по облигациям. По тем, по которым должен был быть выплачен купон.

В штабе стоял гвалт. Восемь телефонов звонили не смолкая, брокеры Дрейка сидели на линиях, Мардж диктовала, сверяясь с реестром, бэк-офис в соседних комнатах щёлкал арифмометрами, подбивая суммы. На доске росли галочки — предъявлено, вручено, подтверждено. Электричество в воздухе было такое, что, кажется, чиркни спичкой — и вспыхнет.

А к полудню на лентах информ. агентств появилась новость — неназванная группа инвесторов сосредоточила в своих руках контрольный пакет долговых обязательств медиакорпорации Херста и, по слухам, предъявила их к погашению разом; над одной из старейших газетных империй страны нависла угроза враждебного поглощения. Всё. Этого хватило. Фитиль догорел до бочки.

И тут началось самое интересное — то, что я наблюдал не своими глазами, а через Полли, а Полли через свою перепуганную секретаршу в приёмной Кросетти. Информация текла ко мне почти в реальном времени, обрывками, звонками, записочками, — и складывалась в картину чужой агонии, которую я смаковал, как хороший коньяк.

На верхних этажах небоскрёба Херста творился ад. Экстренное совещание, потом второе, потом третье. Финансовый директор Липман, та самая серая мышь, проморгавшая ловушку, метался с бумагами и, по словам секретарши, был бел как полотно, ему уже вызывали скорую. Сам Кросетти заперся с юристами. Они быстро поняли механику: предъявлены векселя, платить нечем, а следом по перекрёстным оговоркам просыпаются все остальные долги — облигации, а главное, банковские кредиты на двадцать восемь миллионов. Вся конструкция рушилась разом, как и было задумано.

Дальше пошли звонки в банки. И вот тут я слушал доклады с особым наслаждением. Херст кинулся к своим кредиторам — тем самым, что годами давали ему деньги, — умолять о срочной ликвидности, о перекредитовании, хоть о какой-то отсрочке. И получал отказ. За отказом отказ. «Чейз Манхэттен» — нет. Следующий банк — нет. Третий — сожалеем, не сейчас. Один за другим, как костяшки домино, ложащиеся в ряд. Двери захлопывались перед носом Херста одна за другой, и он метался в сужающемся кольце.

А потом — апофеоз. Они кинулись в Вашингтон. Кросетти, по докладу секретарши, лично поднял свои старые связи, звонил в Белый дом — империя Херста десятилетиями обслуживала власть, поддерживала кандидатов, дружила с президентами, и теперь пришёл час предъявить эту дружбу к оплате. И знаете, что им ответили? Мне передали почти дословно, и я хохотал в голос. Им ответили вежливо и холодно: администрация подобными делами не занимается, это сугубо рыночный спор хозяйствующих субъектов, решайте сами. Умыли руки. Вся многолетняя дружба Херста с властью в решающую минуту обернулась пустотой. Ещё бы — ведь настоящее вашингтонское «Добро» был выдан нам.

Загнанный в угол, Херст заметался по рынку в поисках хоть какого-то кэша, чтобы наскрести на покрытие предъявленных векселей. И начал сбрасывать бумаги, что были на балансе корпорации — что-то продавать в спешке, по бросовым ценам, лишь бы выручить наличность. А это, в свою очередь, только подлило масла в огонь: рынок увидел, что гигант в панике распродаётся, и просел ещё сильнее. Паника кормила сама себя.

И вот тут я потирал руки уже в самом буквальном смысле.

Потому что вчерашняя моя задумка сыграла безупречно. Короткие позиции, которые Китти тихо открыла накануне через наших брокеров, — корзина акций банков-кредиторов Херста и всего медийного да рекламного сектора, — к середине дня двадцать седьмого принесли отличные плоды. Связанные бумаги валились на восемь, десять, двенадцать процентов от одной новости о крахе газетного колосса. Я прикинул в уме: при той позиции, что мы держали, чистыми за один этот день набегало где-то тысяч триста, может и полмиллиона поднимем. Если Китти удалось взять большое плечо. За день. Из воздуха — точнее, из паники, которую я сам же и устроил. Панику устраиваю я, на панике я же и наживаюсь.

К концу дня, когда биржа закрылась десятипроцентным падением, оставив Херста истекать кровью, в штабе зазвонил телефон. Приглашение. Нас ждали в небоскрёбе Херста. На переговоры.

Началось.

Пошли втроём: я, Хьюз и Мардж. Говард к вечеру немного очухался от своего кодеинового тумана, отослал куда-то подальше Ноа, подобрался, нацепил маску — на людях он ещё умел собираться. Мардж, застёгнутая на все пуговицы, с папкой реестра под мышкой, — мой финансовый снайпер. И я.

Небоскрёб Херста встретил нас гулким мрамором вестибюля, бронзой, тяжёлыми люстрами — той старой, имперской роскошью, какую строили магнаты золотого века, когда денег было немерено, а вкус был к монументальности. Нас молча провели к лифту и подняли на самый верх — в пентхаус-офис, венчавший здание. И пока лифт полз вверх, а потом пока мы шли по устланному коврами коридору мимо портретов покойного старика Херста, его родственников в тяжёлых золочёных рамах, я смотрел по сторонам и чувствовал, как во мне поднимается что-то горячее и хмельное.

Кабинет наверху был великолепен. Огромные окна во всю стену, а за ними — весь Манхэттен, раскинувшийся внизу в вечерней синеве, залитый миллионом огней, с торчащими шпилями небоскрёбов, с лентой реки, с бесконечной сеткой улиц, уходящей за горизонт. Захватывающий вид. Вид властелина.

И я шёл по этому кабинету и думал одну простую, пьянящую мысль: скоро вся эта потрясающая красота — и этот кабинет, и этот вид, и этот небоскрёб, и вся империя под ним — будет моей. Останется только дожать.

За длинным столом нас ждали. Знакомый мне Херст-младший — все также холёный, породистый, но с той рыхлостью в лице, что выдаёт слабость. Один раз я его осадил, сломаю и второй. Рядом — Кросетти, генеральный: сухой, жилистый, с цепким тяжёлым взглядом, тот самый работяга, что выгрыз себе путь наверх и теперь готовился драться за своё детище насмерть. Этого сломать вряд ли получится. И чернявый Липман с папками, глаза бегают, этот уже сдался.

И началась бойня.

Херст-младший сорвался почти сразу. Он не выдержал и пяти минут для приличий и расшаркиваний — вскочил, побагровел, сорвался на крик. Негодовал, что это разбой, пиратство, что мы бандиты в костюмах, что его отец в гробу переворачивается, что он не отдаст семейное дело каким-то выскочкам-порнографам и авиационным параноикам. Брызгал слюной, тыкал пальцем. Я смотрел на него спокойно, почти с сочувствием. Истерика — это не сила. Это капитуляция, которая ещё не признала себя капитуляцией.

Кросетти был другим. Он не кричал. Он давил — холодно, профессионально, по существу. Мы найдём деньги, чеканил он, глядя мне в глаза. К понедельнику найдём. Вы блефуете, вы не потянете банкротство такого масштаба, это годы тяжб. А главное — вы скупали наши облигации по дисконту, за шестьдесят центов с доллара. Если мы упрёмся и выкрутимся, если реструктурируем долг, вы застрянете с этими бумагами и потеряете миллионы на разнице. Вы рискуете больше нашего, мистер Миллер.

— Не найдёте, — отбрил я коротко. — Все двери, в которые вы сегодня стучались, я закрыл ещё вчера. И в Вашингтоне вам, я слышал, уже объяснили, что помощи не будет. Так что денег вы не найдёте, мистер Кросетти. Ни к понедельнику, ни после.

Он открыл было рот, но я поднял руку.

— Впрочем, спорить с вами сейчас смысла нет. Вам ещё предстоит провести выходные — покорчиться, обзвонить последних знакомых, убедиться самим, что спасения нет. Не буду мешать. — Я обвёл их всех взглядом. — А в понедельник у вас будет очень простой выбор. Ровно два варианта.

Я говорил спокойно, и от этого спокойствия, я видел, им становилось хуже, чем от любого крика.

— Вариант первый. В понедельник, в десять утра, мы снова собираемся здесь, в этом кабинете. И вы подписываете продажу «Hearst Corporation». Сумму в договоре мы поставим скромную. Символическую. Скажем… два доллара.

Хьюз рядом коротко, сухо рассмеялся.

— Два доллара, — с удовольствием повторил я, еще раз всаживая этот нож им в тело и проворачивая его. — И тогда всё проходит тихо, культурно, без скандала. Вы сохраняете лицо, мы получаем корпорацию.

— А второй? — сквозь зубы процедил Кросетти.

— А второй вариант — мы в понедельник утром несём заявление в суд по банкротствам. Ваши счета арестуют в тот же день. Десять тысяч ваших сотрудников по всей стране в одночасье окажутся на улице — наборщики, репортёры, редакторы, все. А мы по итогам банкротства всё равно заберём нужное — недвижимость по всем городам, типографии, товарные знаки, архивы. Только заберём через суд, с молотка. Распродадим за бесценок — и с лихвой отобьём всё, что вложили в скупку ваших долгов, включая ваш хвалёный дисконт. Вы проиграете в любом случае, Кросетти. Разница лишь в том, проиграете вы тихо и с достоинством — или громко, с треском, пустив по миру десять тысяч семей. Выбирайте.

Тут уж и Кросетти на миг потерял своё каменное самообладание, а Херст-младший разразился новой порцией угроз и ругани — что засудит, что поднимет прессу, что дойдёт до Верховного суда, что мы ещё пожалеем. Пустое. Слова загнанного зверя, который скребёт когтями по стенкам захлопнувшейся клетки.

Мы поднялись. Разговаривать больше было не о чем — всё, что нужно, я сказал.

— До понедельника, господа, — кивнул я. — Десять утра. Подумайте на досуге. И посоветуйтесь с женами.

Я внимательно посмотрел на Кросетти. От него все будет зависеть.

И мы вышли, оставив их там, наверху, наедине с их прекрасным видом на Манхэттен и с их погибающей империей.

В лифте, когда двери сомкнулись, Хьюз впервые за весь день ухмыльнулся почти по-человечески.

— К понедельнику, — проговорил он негромко, глядя на бегущие цифры этажей, — они попросят оставить им долю. Маленькую. Процентов пять, десять — чтоб сохранить лицо. А остальное отдадут. За твои два доллара. — Он хмыкнул. — Вот увидишь. Так всегда кончается. Гордятся, кричат, грозят — а потом торгуются за клочок.

Я молча смотрел на закрытые двери лифта и думал, что он, скорее всего, прав.

Глава 12

Эстер приехала в субботу, без звонка.

Хэнк сообщил, что внизу, в вестибюле «Плазы», меня спрашивает какая-то мисс Херст, и я, признаться, не сразу поверил. А потом велел пропустить.

Она вошла — и я не сразу её узнал. Прежней Эстер, холёной, породистой, сияющей, будто сошедшей с глянцевой обложки, не было. Точнее, была, но другая. Она коротко подстриглась — совсем коротко, по последней итальянской моде, что как раз входила в силу, открыв шею и уши, и от этой стрижки лицо её стало резче, взрослее, беззащитнее. Одета была скромнее прежнего — простое тёмное пальто, никаких фамильных мехов, минимум украшений. Будто нарочно сняла с себя все знаки принадлежности к клану Херстов. Только глаза остались прежними — большие, выразительные, те самые, «оленёнка Бэмби». И сейчас в них стояли слёзы.

— Кит, — сказала она, и губы у неё задрожали. — Пожалуйста. Прошу тебя. Не топи отца! Он не переживет этого…

Я молчал. Этот холеный Херст переживет всех нас. Семейка нарубила столько денег за последние лет пятьдесят, что там даже без корпорации хватит всем следующим поколениям. Внукам Эстер бояться нечего.

— Папа в панике, — она сделала шаг ко мне, комкая перчатки. — Я его таким никогда не видела. Он не спит, он почернел за два дня. Кит, я… я знаю, что это во многом из-за меня. Та статья. Я вас стравила, я подлила масла, я сделала тебя знаменем, я так виновата. Если бы я тогда промолчала…

— Эстер, — мягко перебил я. — Сядь. И послушай меня.

Она села на краешек кресла, напряжённая, готовая к худшему.

— Ты уже ничего не спасёшь, — сказал я без злобы, просто как есть. — И статья твоя тут ни при чём, не бери на себя лишнего. Механизм запущен. Машина работает, и остановить её не может уже никто — ни ты, ни я. — Я развёл руками. — И вот что ты пойми главное. Твоего отца топлю не я. Его топит Уолл-стрит. Понимаешь? Падающего толкни. Я всего лишь принёс туда бумаги. Даже не я, а Хьюз, которого репортеры твоего папаши прикладывали через день. А там, в этой воде, плавают такие акулы, что чуют миллиграмм крови за версту. А твой отец со своими векселями и облигациями налил в эту воду целые тонны крови — годами, по неосторожности, по самонадеянности. Акулы просто пришли на запах.

Эстер опустила голову. Плечи её вздрагивали.

Мне стало её жаль — по-настоящему. И, глядя на эту коротко стриженную, разом повзрослевшую девочку, оплакивающую крах своего мира, я вдруг решил, что незачем ей сидеть тут и захлёбываться слезами в гостиничном номере.

— Знаешь что, — сказал я, поднимаясь. — Хватит реветь. Поехали покатаемся. Развеемся. Погода дрянь, но у моря в такую погоду даже красиво. Идём.

Она посмотрела на меня непонимающе, но встала и пошла. Я сделал звонок, быстро оделся.

Внизу, под навесом «Плазы», Хэнк уже подал машину — мой золотой восьмиколёсный «Адлер», сверкающий даже под серым небом, с чёрными зайцами по бортам. Эстер, несмотря на всё своё горе, невольно ахнула, а Олсен с непроницаемым лицом распахнул перед нами тяжёлую дверь.

Мы выехали из города и покатили на восток, на Лонг-Айленд, к океану. Февральский день выдался промозглым и ветреным, небо висело низкое, свинцовое, срывался не то дождь, не то мокрый снег, и дворники размеренно возили все это по стеклу. Но чем дальше от города, тем пустыннее и чище становилось вокруг. Мы ехали мимо голых зимних дюн, мимо заколоченных на зиму летних коттеджей и закрытых купален, и наконец добрались до Монтока — самой оконечности острова, где земля обрывается в серый бушующий Атлантический океан.

Пляж был пуст и великолепен в своём зимнем запустении. Ветер гнал по свинцовой воде белые барашки, волны с грохотом разбивались о берег, чайки с криками носились над прибоем, распластав крылья на ветру. Мы вышли, и холодный солёный воздух ударил в лицо, разом выдув из головы всю духоту гостиничных разговоров о миллионах и векселях. Эстер запрокинула лицо к ветру, и я увидел, как ей это нужно — этот простор, эта стихия, это очищение.

Потом мы отогревались в маленькой рыбацкой таверне неподалёку — одной из тех, что работают круглый год для местных. Внутри было тепло, пахло дровами и морем, в очаге потрескивал огонь. Нам подали горячий молюсковый суп-чаудер, густой, обжигающий, и свежих устриц на льду, и глинтвейна. Эстер, продрогшая и раскрасневшаяся, ела с аппетитом, и на щёки её понемногу возвращалась краска, а в глаза — жизнь. А наевшись, мы вышли и от души покормили наглых монтокских чаек остатками хлеба — они выхватывали куски прямо из рук, дрались, орали, и Эстер впервые за весь день рассмеялась, звонко, стрельнула в меня глазками. А я пошутил, что скоро побережье заполонят отдыхающие, будут страдать от чаек, из наглости, да и… помета. Обсудили, как защищаться. Сошлись на том, что надо сидеть под большим зонтиком и не возникать. А там дальше уже как вывезет…

И вот тут, на ветру, кутаясь в пальто, она разговорилась. По-настоящему.

Рассказала про своё детство — золотое, укутанное в вату, на всём готовом. Про особняки, про гувернанток, про то, как её с малолетства учили, что она Херст, наследница, что за ней стоит имя и деньги деда. И как ей с юности хотелось выбраться из-под этой тени. Доказать — себе, отцу, всему свету, — что она чего-то стоит сама по себе, без фамилии, без дедовых миллионов. Что она — не приложение к империи, а человек. Отсюда журналистика — не светская колонка, какую ей прочили, а настоящая, злая, левая. Отсюда «The Nation». Отсюда та статья.

— Я хотела доказать, что справлюсь без денег деда, — говорила она, глядя на океан. — Что я сама по себе чего-то стою. А получилось… — она горько усмехнулась, — получилось, что я своим протестом чуть не пустила по миру всю семью. Зашла слишком далеко. Это, наверное, глупо звучит. Затянувшийся подростковый бунт, да? Девочка из богатой семьи протестует против богатства, а расплачиваются все вокруг.

— Ага, — не удержался я. — Елена Троянская. Из-за одной прекрасной женщины пали целые царства.

Она вскинула на меня глаза — не поняла, шучу я или всерьёз, — и я смягчил, улыбнувшись:

— Да ладно, не казнись. Царства для того и стоят, чтобы иногда падать. — Я пожал плечами. — Падут старые — поднимутся новые. Более лучшие. Так всегда было. Это не конец света, Эстер. Это просто смена караула.

Мы помолчали, глядя на волны.

А потом я сказал ей то, что уже обдумал.

— Слушай. У меня к тебе есть предложение. Деловое. — Она обернулась. — Когда всё это закончится и на месте вашей старой империи встанет новая компания — «Хьюз-Ньюс», — я хочу, чтобы в ней осталась ниточка от Херстов. Преемственность. Так будет правильно — и для дела, и для истории. Дед то у тебя был и правда ого-ого. А ты — настоящая Херст. Кровь, имя, порода. У меня в новом Совете директоров три места. Одно из них — твоё. Если захочешь.

Эстер замерла.

— Зачем тебе это? Я же подставила тебя! Ходят слухи о повестке Маккарти…

Черт, черт… Все-таки протекло где-то. Лишь все это не дошло до Хьюза раньше времени!

— Ерунда, с этим я справлюсь.

— Но зачем тебе я в СД?

— Затем, что имя Херста в совете новой компании — это сигнал всей отрасли, что произошла не казнь, а обновление, — честно сказал я. — Мне это выгодно, не буду врать. Ты будешь тянуть много важной работы. Редакционная политика газет, назначение главных редакторов… И тебе, и твоему отцу так будет легче. Ему не так обидно терять всё, если он будет знать, что его дочь сидит в совете, что фамилия не выброшена на помойку, а протянута дальше. Что ниточка жива. Понимаешь? Тебе — большое и важное дело в жизни. В СД будет сложно, много противоречивых интересов, банкиры тянут свое, Хьюз свое… Важно сохранить то, что заложил в основы твой дед.

Эстер смотрела на меня долго, и в глазах у неё была сложная смесь — благодарность, горечь, удивление. Она понимала обе стороны этого предложения: и что это жест победителя, и что это единственный способ сохранить для семьи хоть каплю достоинства. А еще — придется много работать.

— Ты… — она сглотнула. — Ты настоящий друг, Кит. Правда. Спасибо тебе. Я всё передам отцу. Может, ему хоть немного станет легче.

— Передай, — кивнул я. — И скажи, чтоб в понедельник не глупил, иначе наследие деда будет разрушено.

Обратно ехали молча — но это было уже другое молчание, не тягостное, а усталое и почти умиротворённое. Эстер задремала было под шум мотора, положив голову мне на плечо. Коротко стриженная, беззащитная, она была совсем не похожа на прежнюю глянцевую наследницу.

Я высадил её в центре Манхэттена. Она вышла, наклонилась к окну, хотела что-то сказать — и не сказала. Только посмотрела на меня своими большими глазами, кивнула и пошла прочь.

А я откинулся на кожаное сиденье и велел Хэнку трогать. Впереди нас ждали большие дела.

В выходные Херст не сдался — младший огрызался.

В субботу и воскресенье его газеты вышли по всей стране с передовицами, от которых веяло неподдельным отчаянием. «Остановить нападение на столп американского общества!» — кричали заголовки. Империя, которую годами строил великий Уильям Рэндольф Херст, писали они, подвергается подлой атаке беспринципных финансовых пиратов; под угрозой не просто компания — под угрозой сама свобода печати, само американское наследие. А следом шло грязное бельё. Всё, целиком, вываленное на страницы с той злобой, на какую способна только загнанная в угол медиа-империя.

По мне прошлись от души. Порнограф, растлитель, авантюрист, сидевший в тюрьме, окруживший себя полуголыми девицами и чёрными музыкантами, человек без роду и племени, невесть откуда взявшийся и невесть на какие деньги скупивший честный американский бизнес. По Хьюзу — ещё жёстче: сумасшедший наркоман, параноик, чьи военные заводы держатся на подачках Пентагона, а сам он давно не в себе. Особенно больно ударили по «Гусю» — вавилонская башня, мега-самолет, который взлетел всего один раз и теперь стоит на приколе, гниет.

Я читал это в воскресенье, за кофе, и, честно скажу, почти восхищался. Красиво тонут. С музыкой, с оркестром, с последним залпом всех орудий. Прямо Титаник. Только вот залп этот был холостой. Газетными передовицами долги не гасят и векселя не оплачивают. Можно исписать хоть все первые полосы страны — но если у тебя нет сорока шести миллионов наличными, ты банкрот, и никакая риторика про «столпы общества» тебя не спасёт. Херст-младший этого не понимал — он всё ещё воевал словами, потому что кроме слов у него ничего не осталось.

А вот Кросетти — понимал.

В понедельник, рано утром, ещё задолго до назначенных десяти, мне позвонили в номер. Самый крепкий орешек Херстов позвонил сдаваться.

Он раскололся первым — потому что был умнее и потому что был наёмником. Вот в чём вся штука. Херст-младший — наследник, у него за спиной семейное состояние, личные особняки, трасты, он даже разорившись останется очень богатым человеком. Ему есть чем рисковать, есть за что цепляться до последнего, из гордости, из фамильной спеси. А Кросетти — служащий. Пусть с долей, пусть выслужившийся с самых низов, но наёмник. Пойдёт корпорация ко дну через банкротство — и он останется ни с чем: без места, без выходного пособия, без кабинета, вышвырнутый на улицу в свои шестьдесят, с клеймом директора, угробившего Херста. А при тихой, управляемой продаже он мог кое-что для себя выторговать, какую-нибудь почетную и ничего не значимую должность. И он, будучи человеком трезвым, выбрал второе.

Говорил он сухо, по-деловому, без недавнего надрыва. Оговаривал условия капитуляции — для себя лично. Большое выходное пособие, прописанное в договоре, — «золотой парашют», как это назовут позже. За ним на год остаётся его кабинет, его секретарша, его служебная машина — чтобы уйти достойно, не хлопнув дверью, а плавно сойдя с корабля. Просьбы разумные, для проигравшего почти скромные. Я согласился на всё, не торгуясь, — что мне эти крохи против целой империи.

— Тогда я беру на себя младшего, — сказал Кросетти в трубку. — К десяти уговорю его подписать. Он покричит ещё, но подпишет. Деваться некуда, я ему это объясню на цифрах.

Не прошло и получаса — второй звонок. На этот раз сам Херст-младший. Голос напряжённый, злой, сломанный, но уже без вчерашнего крика. Голос человека, который смирился, но хочет сохранить лицо.

— Мистер Миллер, — процедил он. — Мне передали ваше… предложение. Про Совет директоров. Про Эстер.

— Передали верно, я готов взять вашу дочь в руководящий орган, делегировать ей функции новостной политике корпорации. Она будет назначать главных редакторов, займётся темой телевидения. Это главное направление, в котором я вижу большую перспективу. Создание круглосуточного федерального телеканала, наподобие CBS, NBC, ABC.

Он помолчал.

— Если моя дочь получит место в совете новой компании, как вы обещали, — если фамилия Херст останется в деле, — тогда я согласен. Я все подпишу.

Вот оно. Сработало. Та самая ниточка, которую я протянул через Эстер на промозглом монтокском пляже, оказалась той соломинкой, за которую ухватилась фамильная гордость Херстов. Не деньги — денег уже было не спасти. А достоинство. Возможность сказать себе и свету: мы не выброшены на помойку, наша кровь, наша дочь — в совете директоров, преемственность соблюдена. Иногда честь стоит дороже миллионов — по крайней мере, когда миллионов уже нет.

— Даю слово, — сказал я. — Место Эстер в совете. Фамилия Херст остаётся в деле. Встречаемся в десять у вас в офисе.

Я повесил трубку. Потом тут же ее поднял обратно — надо было сообщить все Хьюзу и банкирам.

Глава 13

В понедельник утром я подкатил к небоскрёбу Херста на своём золотом «звере».

Восьмиколёсный «Адлер», начищенный Хэнком до слепящего блеска, выплыл на Восьмую авеню, как линкор на парадный рейд, — золотой борт полыхал даже под серым нью-йоркским небом, чёрные зайцы по бокам, хром, длина в полквартала. Такую машину не заметить нельзя. И её заметили.

Пока Хэнк объезжал здание и подруливал к парадному входу, я видел через стекло, как в окнах небоскрёба одно за другим появляются лица. Слух, что новый хозяин едет подписывать бумаги, разлетелся по этажам ещё с утра со скоростью пожара — мы это знали через шпионку-секретаршу — и теперь сотрудники Херста высыпали поглазеть. Они липли к окнам, толпились в вестибюле, выходили на ступени парадного крыльца небоскреба. Машинистки, репортёры, курьеры — сотни людей, вытягивающих шеи, чтобы увидеть того самого Миллера, порнографа с обложек, авантюриста без роду и племени, который за одни выходные проглотил вековую империю.

Хэнк распахнул дверь, и я неторопливо выбрался наружу — под их изумленные взгляды. Дал им время рассмотреть меня как следует. А там было на что смотреть. Снова смокинг на голое тело, трость с красным агатом. Я оперся на неё картинно, обвёл взглядом фасад здания, снизу доверху, все сорок этажей, — не спеша, по-хозяйски, как покупатель осматривает только что купленного коня.

В толпе защёлкали фотокамеры — репортёры, свои же, херстовские, и с других изданий, сбежались на событие. Вспышки замигали, выхватывая меня из серого утра.

И вот тут я устроил им маленький спектакль.

Я встал на порожик лимузина, поднял трость и медленно повёл агатовым набалдашником вверх — указал на самую верхушку небоскрёба, туда, где за стеклом пентхауса ещё сидели старые хозяева. Пусть все проследят за жестом, пусть поймут, о ком речь. А потом, глядя прямо в объективы, я неспешно поднёс ребро свободной ладони к горлу — и провёл ею поперёк. Коротко, выразительно, ясно. Чик.

Вспышки полыхнули разом, в несколько десятков огней. Ну все, этот снимок точно будет завтра во всех газетах и войдет в историю.

Толпа ахнула. Кто-то нервно засмеялся, кто-то отшатнулся, по рядам пробежал испуганный шёпот. А я опустил трость, поправил бабочку и, не удостоив их больше ни единым взглядом, двинулся вверх по ступеням — мимо расступающихся, притихших людей, в вестибюль, к лифту, наверх. Подписывать капитуляцию.

Пусть боятся. Пусть гадают, что означал этот жест — конец старой власти или обещание чистки. Завтрашние газеты разнесут не только этот кадр по всей стране: новый медиамагнат у поверженного трона Херста, трость нацелена в небеса, ладонь у горла, но и слухи. Кого следующего «сожрет» Миллер на рынке? CBC? Может Пулитцеры с их премией и газетами? Лучше рекламы не придумаешь.

Великие дела надо обставлять красиво.

В десять утра мы собрались там же — в офисном пентхаусе на верхушке небоскрёба, с тем самым захватывающим видом на Манхэттен. Только теперь атмосфера была иной. Не бойня, а похороны. Тихие, чинные похороны империи.

Нотариус разложил бумаги. Мы с Хьюзом, Мардж с одной стороны стола, Херсты — с другой. Херст-младший подписывал, не поднимая глаз, — бледный, с поджатыми губами, и перо в его руке чуть подрагивало. Кросетти — сухо, деловито, как человек, закрывающий сделку, а не хоронящий дело своей жизни, хотя внутри у него, я думаю, всё было выжжено дотла. Договор продажи «Hearst Corporation». Сумма в графе — два доллара. Символические, издевательские два доллара за всё: за газеты, журналы, радиостанции, за небоскрёбы, офисы, типографии, за товарные знаки и архивы. Хьюз, ставя свою подпись, едва заметно усмехнулся, увидев эту цифру.

Печать. Подписи. Щелчок нотариального штампа.

И всё. В одно мгновение, росчерком пера, крупнейшая частная медиаимперия Америки сменила хозяев. Теперь она была наша. Моя.

Херст-младший встал, коротко, деревянно кивнул и вышел, не подав руки, — гордость не позволила. А вот Эстер осталась.

Она была здесь — в строгом деловом костюме, с модной сумочкой, собранная. Уже не заплаканная девочка с монтокского пляжа, а новый член Совета директоров, бизнес-вумен, взявшая себя в руки. Она подошла к отцу, что-то тихо сказала ему на ухо, приобняла, утешая, проводила до лифта. А потом вернулась ко мне — уже в другом качестве.

— Знакомьтесь

Я представил Эстер Мардж, потом Хьюзу. Тот уже доставал из портфеля бутылку шампанского:

— Отметим?

— Позже — покачал головой я — Надо опечатать сейфы в бухгалтерии, поменять карточки подписей в банках. И поменять охрану в здании. Я уже сказала Хэнку заводить наших людей внутрь и расставлять их на постах.

— Резко ты…

Я пожал плечами:

— Нам нужно быстро провести первый Совет директоров, избрать CEO. Мне понадобится заверенный протокол для обслуживающих банков.

Говард пожал плечами, достал из портфеля флягу, открутил крышку. Запахло виски. Вот же алканавт! И подготовился к любому сценарию… Еще и таблетницу выложил! Совсем беспределит.

— Идём, — Эстер в удивлении покачала головой. — Раз уж теперь всё это ваше с Хьюзом — я покажу хозяйство, познакомлю с людьми. Я тут всех знаю. Кто-то же должен ввести тебя в курс.

И она повела меня с Мардж по этажам небоскрёба — по владениям, которые ещё вчера принадлежали её семье, а сегодня перешли ко мне.

И вот тут я в полной мере ощутил, что значит прийти новым хозяином.

Страх. Он висел в воздухе, густой, липкий, почти осязаемый. Мы шли по редакционным залам, по отделам, по коридорам — и всюду работа замирала при нашем появлении. Люди поднимали головы от машинок и гранок, узнавали Эстер, узнавали меня и в глазах у них я читал одно и то же. Новая метла. Что теперь будет? Кого выгонят первым? Кого оставят? Уцелеет ли моё место, моя зарплата, мой хлеб? Наборщики, репортёры, редакторы, машинистки, курьеры — десять тысяч человек по всей стране, и каждый сейчас думал только об одном: о завтрашнем дне, который вдруг сделался страшным и неясным. Кто-то отводил глаза, кто-то натянуто улыбался и здоровался слишком поспешно, кто-то смотрел с открытой враждебностью, кто-то — с рабской готовностью угодить. Империя перешла из рук в руки, и её люди дрожали, гадая, что несёт им новый владыка.

Эстер представляла меня — начальникам отделов, ведущим журналистам, редакторам, — и я жал руки, кивал, говорил дежурные слова, дескать беспокоиться не о чем, работаем, как работали, а сам чувствовал спиной этот тихий, всеобщий ужас, ползущий по этажам впереди нас, как холодный сквозняк.

Так продолжаться не могло. Люди, парализованные страхом, не работают. А мне нужна была нормально функционирующая корпорация, а не оцепеневшая от ужаса контора. «Захватив» бухгалтерию и посадив туда Мардж разбираться с финансами, я повернулся к Эстер:

— Знаешь что… Хватит ходить по одному и пугать людей. Собери-ка мне всех начальников отделов, их замов. Ключевых сотрудников. Тут же есть конференц-зал? Ну вот прямо туда.

Большой конференц-зал набился до отказа — люди стояли в проходах, толпились в дверях, а те, кто не поместился, слушали через открытые двери из коридора. Сотни лиц, и на всех — одно и то же выражение тревожного ожидания.

Речь я выдал короткую. Без бумажки, без трибуны — просто вышел вперёд и заговорил.

Сказал им главное: ничего не поменялось. Корпорация как работала, так и работает. Газеты выйдут завтра, как выходили вчера и десять лет назад. Портрет основателя — великого Уильяма Рэндольфа Херста — как висел на сороковом этаже, так и будет висеть; никто не собирается сбрасывать его со стены и вычёркивать это имя из истории. Наоборот — преемственность для нас святое. Тут я обернулся к Эстер — она стояла на сцене рядом со мной, прямая, собранная, в строгом светлом костюме, — и представил её залу: мисс Эстер Херст, внучка основателя, член нового Совета директоров. Эстер кивнула — коротко, с достоинством, — и по залу прошёл заметный выдох облегчения: фамилия остаётся, значит, не всё рухнуло.

Дальше — честно про причины. Да, сказал я, у корпорации финансовые проблемы, и серьёзные. Долги. Именно они, а не чья-то злая воля, стали причиной смены директората — это бизнес, господа, и вы, газетчики, понимаете это лучше других. Но — и тут я повысил голос — вас, тех, кто сидит в этом зале, это не коснётся. Зарплаты будут выплачиваться вовремя, до цента. Что-то мы, конечно, будем корректировать — по ходу, в рабочем порядке, без потрясений. Никому ни о чём беспокоиться не надо. Увольнений не будет. Работайте, делайте лучшие газеты Америки — остальное моя забота.

Зал ожил, зашумел, кто-то захлопал — сначала робко, потом дружнее. Страх отпускал. Люди расходились по этажам уже другими — с расправленными плечами, переговариваясь, кто-то даже смеялся. Накачал. Это я умею.

А увольнения, конечно, начались тут же.

Поднявшись в приёмную бывшего кабинета Херста, я застал там его секретаршу — ту самую, нашу шпионку. Холёная, миловидная, с высокой завивкой на голове, она вскочила мне навстречу с готовной улыбкой нового подданного.

— Вы уволены, — сказал я ей коротко. — Сегодняшним днём. Расчёт получите полный, с выходным пособием. Соберите вещи, охрана вас проводит.

Тут же рядом нарисовался Хэнк, который уже успел расставить во всех ключевых местах охранников Гвидо.

Улыбка сползла с лица секретутки, она захлопала ресницами, что-то залепетала — но я уже шел к Полли, сидевшей у окна. Она проводила ревущую девицу взглядом и подняла бровь.

— Зачем? — спросила она, когда дверь приемной закрылась за ней. — Девочка нам, между прочим, полтора месяца исправно служила. Через неё мы всё и знали.

— Затем, — я пожал плечами. — Во-первых, надо показать власть. Новая метла должна мести — хотя бы одним показательным взмахом, иначе не поверят, что она метёт. Кнут и пряник. Пряник и кнут. А во-вторых, Полли, подумай сама: она глупа. Она подставила Херста — человека, который ей платил и которому она носила кофе десять лет. Продала его за тупую сказочку про СМЕРШ, даже не проверив. Такая же точно подставит и нас — первому же, кто расскажет ей сказку получше. Дураки в приёмной — это дыра в борту.

— Логично, — признала Полли.

— Садись пока на её место, — кивнул я на ее рабочий стол. — Временно. Потом наймём с рынка проверенную. А ты мне нужна здесь, в самом сердце: держи руку на пульсе. Мардж с банковскими бухгалтерами от Морганов с завтрашнего дня начинают аудит всей корпорации — этаж за этажом, контора за конторой. Ты всё это координируешь.

— Приятно быть нужной, — усмехнулась Полли и по-хозяйски оглядела приёмную. — Ладно. Посижу в секретаршах у нового короля. Бывала я и не в таких ролях.

— И звони в LA, вызывай всю нашу команду. Десант ловеласовцев должен быть тут уже завтра. Будем менять топов.

А я толкнул тяжёлую дверь и вошёл в пентхаус-офис.

Там уже праздновали. Обстановка была самая дружественная — от похорон не осталось и следа. Тяжёлые шторы раздвинуты, за огромными окнами сиял почти весенний Манхэттен, а посреди кабинета, у стола с ведёрками льда, стоял Говард Хьюз с бокалом шампанского — и о чём-то громко, возбуждённо говорил с Сидни Вайнбергом и Генри Морганом. Стервятники прилетели на делёж, рвать труп Херстов. Пробки хлопали, шампанское шипело, кто-то из банковских помощников раскладывал на приставном столике бумаги, но на них никто пока не смотрел — сегодня был день не бумаг, а тостов.

— А вот и он! — загремел Хьюз, увидев меня. — Господа, виновник торжества!

Вайнберг с Морганом обернулись, заулыбались, подняли бокалы. Мне сунули в руку хрусталь с шипучим золотом, кто-то хлопнул по плечу, посыпались поздравления — блестящая операция, чистая работа, Уолл-стрит будет изучать её годами, биржа уже отрастает обратно… Белый дом тоже доволен, что все прошло гладко.

А я прошёл через весь кабинет — мимо них, мимо шампанского, мимо окон с Манхэттеном — к столу. К тому самому огромному столу красного дерева во главе кабинета, за которым десятилетиями сидел старик Херст. К столу, с которого правили империей.

И сел. В хозяйское кресло.

А потом, не удержавшись, сделал то, о чём мечтал, кажется, с самой первой минуты этой войны. Закинул ноги на столешницу красного дерева — прямо в ботинках, скрестив щиколотки, — откинулся в глубоком кожаном кресле и заложил руки за голову.

За окнами до самого горизонта лежал Манхэттен. А я был Аттилой-победителем, что въехал в этот покоренный город.

— Победа, господа — сказал я — Полная и безоговорочная!

Глава 14

Сразу, в тот же день, провести Совет директоров не получилось. Банкиры быстро поднабрались, Хьюз то и дело подливал, одновременно отвечая на поздравительные телефонные звонки — друзья и партнеры уже откуда-то знали, что это была его интрига, восхищались победой. Я тоже оказался утоплен в сотни дел, срочных бумаг, будто сама корпорация Херстов сопротивлялась моему наскоку и пыталась заболотить меня в текучке.

Смогли собраться только на следующий день — 3 марта.

Расселись за длинным столом в том же пентхаусе. Девять кресел, девять голосов. От Хьюза — сам Говард, его «авиацербер» Ноа Дитрих, человек с постным лицом, которого всё это по-прежнему бесит, но он вынужден молчать и третий, некто Рэймонд Холлистер, вице-президент «Хьюз Тул» по правительственным связям, — отставной полковник ВВС с солдафонской выправкой и брезгливо поджатыми губами, для которого я, «порнограф с зайцами», был живым оскорблением. От банков были все те же лица — Сидни Вайнберг, «Мистер Уолл-стрит», Генри Стёрджис Морган и приданный ими сухарь Артур Пембрук, партнёр «Морган Стэнли» по реструктуризациям, «человек-ножницы» с портфелем таблиц и выкладок. Почему ножницы? Он собирался нарезать корпорацию на куски.

И двое от меня.

Я сходу ввёл в совет Эстер Херст — тут никто и слова не сказал, преемственность, кровь основателя, всем понятно, хотя и неприятно. А следом — Маргарет Стайн. И вот тут за столом повисла тишина, а затем пошёл сдержанный, но явственный ропот.

Их можно было понять. Крупнейшая частная медиакорпорация Соединённых Штатов, стол, за которым сидят внук Джона Пирпонта Моргана и «Мистер Уолл-стрит», — и в Совете директоров разом две женщины. Молодые. Эстер ещё туда-сюда, наследница, символ, цена за то, чтобы не морочится с банкротством. Но Мардж? Брокерша, пусть трижды толковая, — в высший орган управления херстовской «империей»? Для этих людей, воспитанных в мире, где женщине место в лучшем случае за пишущей машинкой в приёмной, это было почти неприлично. Дитрих переглянулся с Холлистером, Морган чуть приподнял бровь, Пембрук поджал губы. Пошло шушуканье вполголоса, кто-то кашлянул.

Но проглотили. Проглотили, потому что возразить по существу было нечего: Мардж провела всю операцию по скупке долга, она знала финансовую подноготную Херста лучше любого из них и лучшего CFO нам было сейчас не найти. Поворчали, переглянулись — и утёрлись. А я мысленно усмехнулся: привыкайте, господа. Мир меняется, просто вы этого ещё не заметили — теперь вот эти в юбках тоже люди.

Первым вопросом избирали CEO. И тут, несмотря на всю кислоту на лицах хьюзовских подпевал, спорить никто всерьёз не стал — это было оговорено ещё в Аспене, чёрным по белому: операцию веду я, кресло исполнительного директора моё. Дитрих поморщился, Холлистер что-то пробурчал про репутационные риски, но Хьюз, вялый от новой порции кодеина, предложил голосовать и все дружно подняли руки. Нотариус зафиксировал, дело сделано.

А дальше начался торг, ради которого банкиры, собственно, и слетелись.

Слово взял Пембрук — и разложил на столе свои таблицы. Человек-ножницы приступил к делу без всяких сантиментов. Он выкатил план. Списки. Готовые, заранее составленные списки того, что надо резать, продавать и закрывать. Закрыть с десяток убыточных или околонулевых в смысле прибыли газет в мелких городах — тех самых, что старик Херст держал из принципа, из тщеславия, ради флажков на карте страны. Продать недвижимость — здания редакций, землю, типографии. Порезать штаты, свернуть часть радиостанций. Голая арифметика: вот актив, вот его цена, вот сколько выручим, вот как вернём деньги. Ни одной живой мысли о том, что это работающий организм с тысячами людей внутри. Просто туша на разделочном столе, и мясник размечает мелом, где рубить.

А в довершение Пембрук, а за ним Морган с Вайнбергом, дали понять, что хотят в обеспечение выданных мне кредитов вот этот самый небоскрёб. Здание, в котором мы сидели.

Тут я их и остановил.

Господа, сказал я, давайте не хвататься за скальпель, пока не разобрались, где у нас на самом деле болит. Вы все прекрасно знаете финансовое положение Херста. Так давайте разложим долг по полочкам, а уже потом решим, что резать и резать ли вообще.

И я разложил.

Смотрите, как всё устроено на самом деле. Есть два уровня долга, и их нельзя валить в одну кучу. Первый — это векселя и облигации Херста, те самые сорок шесть миллионов, которыми мы его и удавили. Так вот: погасить их живыми деньгами корпорация, разумеется, не может, денег таких нет. Но их и не надо гасить. Потому что держатель этих бумаг теперь — мы. Мой офшор, «Сэндс оушен». То есть Херст-корпорация должна по этим бумагам, по сути, самой себе, своему новому хозяину. А значит, мы можем их спокойно реструктурировать — растянуть, отсрочить, переоформить в долгосрочный долг на два-три года. Одним росчерком. Живых денег это не требует, а баланс расчищает здорово.

Банкиры слушали, и Вайнберг чуть подался вперёд — он уже понимал, куда я клоню.

Но есть, продолжил я, второй уровень. И вот это — настоящий долг. Это те деньги, которые мой офшор занял у вас, господа, чтобы всю эту скупку провернуть. Кредитная линия, на которую куплены бумаги Херста. Плюс старые банковские кредиты самой корпорации. Вот это — живой, внешний долг, перед вами. И его никаким росчерком не спишешь.

И вот тут, сказал я, я предлагаю простую и логичную схему. Мы не режем империю на куски и не суём вам под залог небоскрёб. Мы делаем иначе. Вы, банки, пролонгируете кредит, выданный моему офшору на покупку бумаг Херста, — продлеваете его на пару лет, на разумных процентах. А мой офшор, получив эту отсрочку сверху, зеркально реструктурирует весь долг Херст-корпорации вниз — растягивает его на те же два-три года. Долг как бы протягивается сквозь офшор: вы даёте время мне, я даю время корпорации. И пишем спокойный план погашения на два года вперёд. Часть, так и быть, вынем и заплатим сразу — из продажи откровенно непрофильной недвижимости, пустующей земли, зданий, того, что и правда не жалко. Но это всё равно не мгновенно — дело это не быстрое, так что и она ложится в тот же двухлетний график.

За столом задумались. Схема была чистая, и все за столом это понимали: вместо панической распродажи по бросовым ценам — управляемая рассрочка, где каждый уровень долга страхует следующий. Банкам возвращают всё, до цента, просто не завтра, а за два года и с процентами сверху — что им, в сущности, только выгоднее.

Но за небоскрёб они всё-таки упёрлись. Пембрук сухо заметил, что рассрочка рассрочкой, а обеспечение по продлённому кредиту всё равно нужно, и здание в центре Нью-Йорка — самый ликвидный залог.

И вот тут, впервые за весь наш союз, между мной и Хьюзом пробежала трещина.

Потому что Говард — к моему удивлению и злости — принял сторону банкиров. Он, обычно взбалмошный и непредсказуемый, вдруг заговорил голосом холодного дельца: дай банкам залог, Кит, это стандартная практика, здание — просто обеспечение, никто его не тронет, если платить по графику, чего ты уперся из-за куска бетона. Дитрих поддакивал, Холлистер кивал с явным удовольствием — ему любая моя проблема была маслом на душу. И я вдруг ясно увидел расклад: три голоса Хьюза плюс три голоса банкиров — это шесть против моих трёх. В первом же серьёзном вопросе меня продавливали, и продавливал в том числе человек, которого я считал союзником.

Мы схлестнулись. Не в крик, но жёстко, глаза в глаза. Небоскрёб я не отдам, сказал я, и точка. Это не просто ликвидный актив в таблице Пембрука — это флаг на башне, адрес власти, штаб, сердце. Отдать его в залог — значит с первого дня посадить себе на шею удавку: чуть оступился с платежом и все. Резать периферию, продавать здания ю в захолустье — на это я, скрепя сердце, иду. Но флагман неприкосновенен. Найдём другое обеспечение — доли в станциях, что угодно. Но не это здание.

Говард смотрел на меня стеклянным, кодеиновым взглядом, и в этом взгляде впервые читалось не партнёрство, а что-то похожее на пробу сил. Кто здесь главный. Я запомнил этот момент. Запомнил хорошо.

А потом я бросил на стол козырь — и сломал им всю игру.

Хватит, сказал я, спорить о том, что заложить и что отрезать. Вы все смотрите не туда. Вы делите вчерашний день — газеты, типографии, недвигу. А я вам скажу, где лежит настоящее золото этой корпорации, из которого мы и будем гасить весь ваш кредит по нашему двухлетнему плану с опережением. И это не типографии.

Телевидение.

У Херста, объяснил я, уже есть существенный телевизионный задел — работающие станции и телеканалы по разным городам, а главное — пакет заявок на вещательные лицензии в доброй дюжине штатов, поданных сразу после того, как в прошлом году сняли федеральную заморозку. Эти заявки пылятся в архиве, потому что старики-газетчики считали телевизор балаганной игрушкой и не развивали направление. А это не игрушка. Это будущее. Через несколько лет телевизор будет в каждом американском доме, и он выпьет кровь из газет досуха — сначала рекламу, потом читателя, который превратится в зрителя. Тот, кто сегодня сидит на лицензиях, завтра держит за горло всю страну.

Так вот мой план, сказал я. Не резать, а строить. Не распродавать активы за гроши, а вложиться в телевидение: достроить сеть, добыть все оставшиеся лицензии по штатам, запустить общенациональный круглосуточный канал. Формат — прежний, проверенный: развлечения плюс новости, в правильной пропорции. Время чистых новостей, круглосуточной информации ещё не пришло, публика к такому не готова, — но развлекательная сеть с новостными вставками выстрелит немедленно. И даст тот денежный поток, из которого мы за два года спокойно закроем и вашу кредитную линию, и старые долги.

Я выложил на стол цифры по росту телевизионной рекламы. С 40 млн. долларов в 50-м году, до 65 млн. по прогнозу в 53-м. Сумашедший рост. Который через десять лет похоронит вообще весь рынок газетной и журнальной рекламы — там останутся крохи.

За столом задумались всерьёз. Я видел, как в глазах Вайнберга — старого, битого, чующего деньги за милю — зажёгся интерес. Морган переглянулся с Пембруком. Даже Дитрих на секунду перестал кривиться. Идея была крупная, дерзкая — и пахла большими деньгами, а на этот запах слетаются даже те, кто минуту назад точил на тебя нож. Ведь я предлагал им кратный рост. А иксы все любят.

Ничего до конца в тот вечер не решили — договорились вернуться к телевизионному вопросу и к параметрам реструктуризации отдельно, изучив цифры. Но главное я сделал: сбил их с наскока, увёл от залога небоскрёб, выстроил ясную двухуровневую схему рассрочки через офшор и посеял в этих головах зерно, которое, я знал, прорастёт. Потому что я-то видел будущее. А они еще нет.

Расходились по одному. Хьюз, уходя, задержал на мне тяжёлый, мутный взгляд — и я понял, что первая трещинка между нами пролегла. Ничего, мне эти игры все хорошо знакомы. Пободаемся.

Телевизионный отдел Херста ютился на двух нижних этажах старого крыла — не в парадном небоскрёбе, а в примыкавшем к нему приземистом здании, куда я спустился на следующее утро, отыскав дорогу по указателям. Уже по одному тому, как это хозяйство было запрятано с глаз долой, в полуподвал империи, читалось отношение старых газетчиков: телевидение держали за бедного родственника, за блажь, которую терпят из приличия.

Директора отдела звали Джек Корриган. Лет сорока, худой, нервный, с воспалёнными от недосыпа глазами и вечной сигаретой, он вышел мне навстречу с таким лицом, будто шёл на собственную казнь. И я его понимал. По всему зданию уже второй день гулял ужас перед новой метлой, а телеотдел, убыточный, дорогой, вечно клянчащий денег, был первым кандидатом под нож при любой чистке. Корриган, надо думать, всю ночь прощался со своим детищем и теперь ждал только одного — когда я произнесу приговор.

Мы прошлись по его владениям, и он, поначалу деревянным голосом, потом всё живее, показывал хозяйство, знакомил с сотрудниками. Я слушал и складывал картину. Выяснилось, что задел у Херста был приличный — куда лучше, чем я смел надеяться. Работающая станция в Балтиморе и Нью-Йорке — HTV, одна из самых ранних в стране, приносившая, впрочем, одни убытки. Богатейший опыт кинохроники, накопленный за десятилетия, — операторы, монтажёры, архивы, налаженное производство сюжетов. И главное, то, ради чего я сюда и спустился: проверить пакет заявок на вещательные лицензии. Целая дюжина городов — Чикаго, Питтсбург, Сан-Франциско, Детройт, Лос-Анджелес и дальше по списку, — заявки, поданные ещё осенью пятьдесят второго. Корриган годами писал докладные записки наверх, доказывал, что телевидение — это будущее, умолял о финансировании, а его отфутболивали, урезали бюджет до нитки, держали на голодном пайке. Человек воевал за своё дело в одиночку против всей косной газетной верхушки — и почти отчаялся.

Наслушавшись, я огорошил его.

Я сказал, что ничего резать не собираюсь. Наоборот. Что телевидение отныне — не бедный родственник, а главное направление всей корпорации, локомотив, ради которого, по большому счёту, вся эта война и затевалась. Что бюджеты его отдела не урежут, а увеличат в разы. Что штаты не сократят, а раздуют. Что тесные два этажа в полуподвале — это временно, и скоро под телевидение пойдут лучшие площади в главном здании. И что мы будем строить не одну станцию, а общенациональную круглосуточную сеть.

Корриган слушал меня, и я буквально видел, как у него отпадает челюсть. Он, привыкший годами оправдываться и выпрашивать, вдруг услышал от начальства «проси больше». Я нажил себе в этом человеке фанатично преданного союзника в одну короткую встречу.

А потом я перешёл к делу, ради которого, помимо прочего, и пришёл сегодня.

Смена владельца Херста, объяснил я Корригану, — это сейчас новость номер один во всей стране. Все газеты конкурентов взахлёб пишут про пирата Миллера, который проглотил вековую империю, лепят из меня чудовище. Так вот, сказал я, давай-ка мы этим воспользуемся. Дадим стране увидеть меня живьём. Не через кривое зеркало чужих передовиц, а напрямую, глаза в глаза. Эксклюзивное интервью нового владельца корпорации — в прямом эфире HTV. Пусть Америка сама посмотрит и послушает, что я за зверь.

Корриган ухватил идею мгновенно — телевизионщик в нём сразу полыхнул азартом. Это же сенсация, это же рейтинг, это же заявка на всю страну: корпорация делает новость о самой себе, из первых уст, в прямом эфире. Мы тут же прикинули формат — вечерний прайм, студия, ведущий, немного публики в зале для живой реакции, что-то вроде вечернего разговорного шоу, в котором я уже участвовал в декабре на другом телеканале. Договорились готовить эфир на ближайший вечер, пока новость горячая, пока вся страна гудит.

Я уходил из полуподвала в приподнятом настроении. За одно утро я обзавёлся и стратегическим активом, ради которого стоило воевать, и преданным человеком, который будет за него драться, и трибуной, с которой я завтра заговорю со всей Америкой напрямую.

Глава 15

Эфир назначили на следующий вечер, в прайм-тайм.

Студия HTV в Нью-Йорке оказалась поменьше, чем у калифорнийской KTLA, — жаркой, тесной. Под потолком гроздьями висели прожекторы, и жар от них стоял такой, что уже через десять минут рубашка липла к спине; недаром, я заметил, гримёр припудривал всех выходящих в кадр так густо, будто готовил к похоронам, — иначе лица бликовали и текли. Громоздкие камеры на резиновых колёсах, толстые, как удавы, кабели по полу, суфлёрских бегущих строк ещё не изобрели, и ведущий держал реплики на картонных карточках. И — главное, всё это шло вживую. Оговоришься, ляпнешь лишнее — вся Америка увидит это в ту же секунду, и назад не отмотаешь.

Меня это, признаться, не пугало, а раззадоривало. Я-то знал про камеру то, чего здесь ещё не знал никто. Знал, что в неё нельзя говорить, как с трибуны, — в неё нужно говорить, как с одним-единственным человеком по ту сторону, тихо, доверительно, будто вы вдвоём на кухне. Знал, что короткая фраза бьёт сильнее длинного периода, что пауза весомее слова, что улыбнуться в нужный момент — половина победы. Всему этому Америка научится ещё только через десятилетия, в эпоху, из которой я пришёл. А я умел это уже сейчас.

Формат сделали как вечернее разговорное шоу: ведущий, два кресла, между нами столик, за спиной — задник с логотипом HTV, а в студии, ярусами, живая публика, десятка три человек, для дыхания зала и живой реакции. Рядом со мной, во втором кресле, посадили Эстер — в строгом, элегантном светлом костюме, собранную, красивую. Символ преемственности, живое доказательство, что кровь Херста никуда не делась, а сидит тут, рядом с новым владельцем, по доброй воле. Мы условились заранее: она говорит мало, но веско, и всем своим видом показывает — семья не растоптана, семья с нами.

Ведущий, лощёный малый по имени Джек Саппл, начал издалека, с любезностей, но я видел по его глазам, что карточки в его руке припасены с запасом. И точно — размявшись, он пошёл в атаку.

— Мистер Миллер, — сказал он, глядя то на меня, то в объектив, — вся страна называет вас пиратом. Говорят, вы за одни выходные, обманом и силой, разорили семью, которая полвека служила американской журналистике. Что вы на это ответите?

В студии повисла тишина. Публика подалась вперёд. Вот он, момент.

Я не стал горячиться. Наоборот — чуть помолчал, глядя прямо в камеру, спокойно, почти по-домашнему.

— Знаете, — сказал я негромко, — я вырос, читая газеты Херста. Как и вы. Как и, наверное, половина этой студии. — Я обвёл рукой зал. — И хочу вам прямо сказать — я никого не разорял. Корпорация Херста больна, и больна давно. Неэффективное управление, огромные долги, которые копились годами. Я не поджёг дом. Я вошёл в дом, который уже горел, и вынес из огня то, что можно спасти: газеты, рабочие места, само имя Херста. Посмотрите вон туда.

Я махнул рукой в сторону зала, где в первом ряду сидела наряженная в розовое платье с жакетом Эстер. Камеры тут же повернулись к ней.

— Это мисс Херст. Первая американка, которая вошла в совет директоров крупной американской корпорации. И тем самым сохранила преемственность с семьей Херстов. Мисс Эстер будет заниматься в компании кадровыми вопросами, редакционной политикой, благо она имеет большой журналистский опыт. Очень надеюсь, что мы сможем вместе вывести Херст Корп. из кризиса.

По залу прошёл одобрительный гул, Эстер согласно покивала. Джек понял, что тут ловить нечего и сразу же переключился на другую тему:

— Хорошо. Но давайте начистоту, мистер Миллер. Вы — издатель «Ловеласа». Журнала, который одни называют смелым, а многие — попросту порнографией. Проповедники предают вас анафеме, Ку-Клус-Клан объявил вам, как говорят в Италии, вендетту. И вот теперь этот человек владеет солиднейшими газетами и радиостанциями Америки. Как порядочным читателям теперь быть?

Публика замерла — вопрос был из тех, что бьют под дых. Я усмехнулся.

— А давайте спросим у них, — я кивнул на зал. — Скажите честно: кто из вас хоть раз в жизни заглядывался на красивую женщину? Поднимите руки, не стесняйтесь.

Зал засмеялся, кто-то поднял руку, потом ещё, по студии прокатился хохоток.

— Вот видите, — я развёл руками. — Я не делаю ничего постыдного. Я делаю модный журнал про красоту, стиль жизни — и не спрашиваю у ханжей разрешения любоваться жизнью. А те, кто жжёт Ловелас под окнами издательства, — это, между нами говоря, те же самые люди, что вчера жгли неугодные книги, а позавчера — ведьм. — Я сделал паузу, посмотрел в камеру и добавил тише: — А что до газет — не бойтесь за них. Хорошая газета говорит правду и не боится сильных. При Херсте так было, и при мне так будет. Я не собираюсь делать из «Геральд» второй «Ловелас». У каждого издания своё лицо. Даю вам слово.

Ведущий открыл было рот для следующего выпада — про тюрьму, я уже чуял, — но я его опередил. Перехватил инициативу, подался вперёд и заговорил сам, глядя в объектив, будто ведущего тут и не было, будто я разговариваю напрямую с каждым, кто сидит сейчас у мерцающего экрана в своей гостиной.

Я рассказал им про планы развития корпорации — про телевидение. Про то, что оно изменит всё: как люди узнают новости, как отдыхают по вечерам, как видят мир. Что я, новый владелец корпорации Херста, намерен строить не вчерашний день, а завтрашний, — общенациональную телевизионную сеть, которая придёт в каждый дом от океана до океана. Развлечение, музыка, новости, живые лица — всё вместе, каждый вечер, бесплатно, прямо к вам домой. Я говорил горячо, но просто, короткими фразами, с улыбкой, — и видел по лицам в студии, по загоревшимся глазам публики, что попал. Что они слушают уже не пирата и не порнографа, а человека, который рассказывает им про их же будущее и зовёт в него.

Финал нужен был мощный. И я его придумал заранее.

— Уверен, что Соединенным Штатам не только нужны федеральные сети, но и общенациональная телевизионная премия! И я готов такую премию организовать и даже выделить… пятьдесят тысяч долларов ежегодно на поощрение лучших передач и программ.

Когда загорелась табличка «эфир окончен» и погасли слепящие софиты, в студии на секунду повисла тишина — а потом публика зааплодировала. Сама, без подсказки. Ведущий, вытирая взмокший лоб, жал мне руку и говорил, что такого эфира у них ещё не было, про премию вообще бомба. Корриган стоял в тени за камерами, и лицо у него было, как у человека, увидевшего чудо. А я знал: завтра вся страна будет говорить не про пирата, ограбившего Херстов, а про молодого магната, который с экрана, глядя тебе в глаза, пообещал привести будущее прямо к тебе в гостиную, да еще пятьдесят штук выкинул на это будущее одним движением руки… Одним эфиром я перевернул всё, что месяц лепили про меня чужие передовицы.

Эстер, когда мы вышли из-под софитов в прохладу коридора, посмотрела на меня долгим, странным взглядом — в нём было и восхищение, и что-то ещё, потеплее.

— Ты их околдовал, — сказала она тихо, поправляя элегантный платок на шее. — Я такого никогда не видела! И про премию сильно.

— Читал, что в Северном Голливуде уже сделали нечто подобное. Премия Эмми. Слышала?

Эстер покачала головой.

— Но они награждают калифорнийские студии, такой междусобойчик. А надо все на национальном уровне.

— Так просто купи эту премию. Чтобы не с нуля все делать.

Я улыбнулся. Делегируй и отнимай прибавочную стоимость. Вот главный принцип капитализма!

— Это и будет твоим первым заданием. Свяжись с организаторами, обсуди цену. Если приемлемая, то заходим в сделку. Если заломят, то сделаем свою.

— Хорошо, Кит, я все сделаю — Эстер пристально посмотрела на меня, не отводя глаза, тихо произнесла — Идём ко мне! Тут недалеко. Выпьем кофе. Ты заслужил. Да и… поговорить хочется, без всех этих камер и софитов. Я вся взмокла.

Прозвучало притягивающе двусмысленно!

Квартира Эстер занимала высокий этаж в башне «Уолдорф-Тауэрс» — там, где над суетой отеля жили постоянные, тщательно отобранные жильцы: послы, магнаты, звёзды. Лифт с зеркалами и бронзой поднял нас почти бесшумно, коридор устилал ковёр, глушивший шаги, а за дверью открылась квартира, полная того сдержанного богатства, что не кричит, а шепчет: старые книги в шкафах до потолка, хорошая живопись, глубокие кресла, а за огромным окном — ночной Манхэттен, россыпь огней до самого горизонта.

— Располагайся, — сказала Эстер, сбрасывая жакет. — Сейчас будет кофе. Настоящий, я сама варю, прислугу на ночь отпускаю.

Она ушла на кухню, а я подошёл к окну и стоял, глядя на светящийся внизу город — тот самый, который сегодня вечером слушал меня, раскрыв рот, с миллиона мерцающих экранов. Хороший был день. Надо сделать его еще лучше!

Эстер сегодня ярко накрасилась, одела черные чулки со стрелками под платье, надушилась… Явно готовилась. Что же… Скрепим наше партнерство постелью. Я так сделал с Мардж, не видел причин, почему бы не повторить с Эстер.

Девушка вернулась с двумя чашками, и мы устроились на глубоком диване у окна. Она подобрала под себя ноги, держала чашку двумя ладонями и смотрела на меня поверх поднимающегося пара — уже не та заплаканная девочка с монтокского пляжа и не строгая мисс Херст из Совета директоров, а просто женщина, красивая, коротко стриженная, чуть уставшая, в мягком свете единственной лампы.

— Знаешь, — сказала она негромко, — я ведь тебя весь вечер разглядывала. Там, в студии. Как ты их всех… играл, будто на рояле. И меня в том числе. — Она усмехнулась. — И самое обидное, что я это понимала — и всё равно поддавалась. Как все.

— Ты не поддавалась, — возразил я. — Ты помогала. Отлично держалась. Твой дед бы гордился.

Что-то дрогнуло в её лице при этих словах. Она поставила чашку на столик, помолчала.

— Ты, наверное, думаешь, что я должна тебя ненавидеть, — сказала она тихо. — Ты забрал у моей семьи всё. А я вот сижу тут, варю тебе кофе и почему-то не могу. Не получается. — Она подняла на меня глаза. — Наоборот.

Воздух между нами загустел, налился тем особым напряжением, которое ни с чем не спутаешь. Я поставил свою чашку рядом с её. Отсвет городских огней лежал на её щеке, на тонкой шее, открытой короткой стрижкой.

— Эстер, — сказал я тихо.

— Не надо ничего говорить, — прошептала она. — Ты и так весь вечер говорил. Хватит слов.

Я протянул руку и осторожно убрал прядь, упавшую ей на лоб, — как тогда, на ветреном пляже, только теперь в этом жесте не было ничего утешительного. Она прикрыла глаза, чуть подалась щекой к моей ладони. Кожа у неё была тёплая, живая. Я провёл большим пальцем по скуле, по краю подбородка, и она сама повернула голову и коснулась губами моей ладони — тихо, почти невесомо.

Я притянул её к себе, и она подалась легко, без всякого сопротивления, будто весь вечер только этого и ждала. Первый поцелуй был осторожным, пробным — а потом она сама углубила его, обвила рукой мою шею, и осторожность разом сгорела. Я чувствовал под ладонью её напряжённую спину, тепло сквозь тонкую ткань платья, частый стук сердца. Пальцы сами нашли пуговку, потом вторую. Эстер на секунду отстранилась, посмотрела мне в глаза — близко, потемневшими, огромными глазами «оленёнка Бэмби» — и тоже начала расстегивать мне рубашку.

Глава 16

После завтрака и всех выданных указаний мы разъехались.

По отдельности, разумеется. Сперва Эстер — на такси, минут за двадцать до меня. Потом уже я, на своём золотом «Адлере», в сопровождении Хэнка. Ни к чему давать пищу для пересудов: новый владелец корпорации и наследница поверженной династии выходят по утрам из одного подъезда — такая заметка в светской хронике конкурентов, например Пулицеров, нам сейчас ни к чему, а языки в этом городе развязываются мгновенно. Пусть все думают, что мисс Херст приезжает на службу из своей квартиры, а мистер Миллер — из своей гостиницы. Так оно, в общем, и было. Просто не в те дни.

Кабинет-пентхаус на последнем этаже небоскреба за эти сутки успели переделать под меня, и я, войдя, невольно замедлил шаг, любуясь.

Тяжёлую викторианскую мебель Херста вынесли, портреты с усопшими предками сняли (деда в коридоре не тронули). Осталось главное — панорамные окна во всю стену с этим бешеным, головокружительным видом на Манхэттен. Стол я велел поставить не лицом к дверям, как сидел старик, а боком к окну, чтобы город всегда был по правую руку. За спиной, на стене, повесили огромную, во всю стену, карту Соединённых Штатов — и на ней флажками были отмечены все наши точки: типографии, газеты, радиостанции. А чёрными флажками, которых пока было чуть, — телевизионные станции и города, где мы подали заявки на лицензии, но нам их еще не одобрили. Пустых мест на карте было куда больше, чем занятых, и это грело душу: вот они, будущие завоевания, лежат и ждут.

В углу поставили телевизионную панель — не один приёмник, а сразу три, вделанных в стенку рядом друг с другом. Идея была Корригана, и идея гениальная: можно одновременно смотреть себя и обоих конкурентов, сравнивая, кто что даёт в эфир. Сейчас все обсасывали смерть Сталина, судили и рядили, чем это обернется. В первую очередь в Корее. Известно чем. Как только Хрущ сожрет Берию, который «вышел из доверия», мигом рассорится с Мао и лавочку свернут.

Рядом с телевизором стоял телетайп, отбивающий ленты информагентств, чтобы новости шли ко мне раньше, чем в редакции. Бар с хорошим виски — само собой. Кожаный диван и низкий столик для доверительных бесед. И, на моё усмотрение, единственное украшение, никем не одобренное и всех смущающее: на отдельной тумбе, под стеклом, лежал первый номер «Ловеласа» с Мэрилин на обложке. Пусть смотрят и привыкают, откуда я пришёл. Был еще отдельный стол для переговоров, а также задняя комната отдыха с полноценной кроватью, ванной комнатой и шкафами для вещей. В здании работала собственная столовая, всегда можно было поднять трубку телефона и заказать любое блюдо на выбор. Или вообще попросить доставку из соседнего ресторана — на Манхэттене их было море разливное, на любой вкус.

Не успел я освоиться в кресле, как Полли распахнула дверь и завела мой десант.

Хью, Ларри, Аарон, Китти, Гвидо. Прилетели утренним рейсом из Лос-Анджелеса, помятые, невыспавшиеся — и совершенно ошарашенные. Они явно прошлись до меня по коридорам херстовской империи, задирая головы, как деревенские мальчишки в соборе. А войдя в кабинет и увидев меня за этим столом, на фоне этого окна, встали столбом.

Первым опомнился Ларри, ахнул, подошел к окну, рядом с которым стоял телескоп. Уперся в него глазом. Я пожал руки, Хью, Аарону и Гвидо, расцеловался с Китти. Поздравления, восклицания — минут пять в кабинете стоял балаган.

— Кит, ты хозяин Херста! — выдохнул Ларри. — Всей этой махины!

— На треть, — охладил я его. — Давайте сразу без иллюзий, коллеги. Треть корпорации — моя. Треть — у Хьюза. И треть у банкиров с Уолл-Стрит. Так что я тут не самодержец, а всего лишь исполнительный директор, которого в любой момент могут задавить голосами. Расслабляться рано, надо наоборот сильно напрячься.

Они присмирели, а я снял трубку и вызвал остальных.

Через десять минут кабинет был полон. Мардж — строгая, застёгнутая, с папкой. Эстер — тоже деловая, собранная, будто и не она полчаса назад бегала по квартире босиком с голой попкой. Джек Корриган, нервный, с сигаретой. Я сразу предложил всем курить в приемной или на улице — в кабинете не надо. Буду приучать с самого начала, никаких пепельниц на столах. Рак легких мне даже рядом не нужен.

Я перезнакомил всех со всеми. Смотрел, как они приглядываются друг к другу: чопорные ньюйоркцы и активная лос-анджелесская банда. Ничего, притрутся. А потом стал нарезать участки.

Аарон — забирает под себя юридический отдел, разбирается с ситуацией, ищет варяга с рынка закрыть направление. Тут будет 100% наемник из топов.

Мардж с Китти — вся финансовая машина корпорации, аудит, реструктуризация, отношения с банками, платежи, бюджеты, балансы.

Хефнер с Эстер — газеты и журналы. Весь печатный блок, тиражи, распространение, реклама, замена главных редакторов, если необходимо, закрытие убыточных изданий. Мы не бросаем печать, наоборот: пока она приносит деньги, мы будем доить её досуха — но доить умно, а не по-херстовски.

Эстер также должна разработать редакционную политику. Да, мы за респов, и 2-й срок Айка неизбежен, тут ссориться нельзя. Но и херстовскую желтизну надо убирать, маккартизм весь этот в колонках, и прочее вылизвание задницы Белому Дому и Сенату. Мы тут 4-я власть!

Корригана я назначил вице-президентом по ТВ. Строительство федеральной сети, станции, лицензии, сеть, эфир, производство. И вот тут я сказал главное, глядя ему в глаза, а на самом деле — всем остальным:

— Ставка на телевидение. Слышите? Не на газеты, не на радио — на ящик. Всё остальное — источник денег для главного. Джек, тебе первым делом — дожать оставшиеся лицензии. Понадобятся деньги, юристы, лоббисты в Вашингтоне — говори, найдём. Через год у нас должна быть сеть от океана до океана, а желательно еще и Канаду захватить.

Корриган побагровел, потом расцвёл. Кажется, он сейчас заплачет, подумал я.

— Но газеты не забываем, — добавил я, повернувшись к Хефнеру. — Они кормят всю эту стройку. Ни одной просевшей полосы, ни одного упавшего тиража. Ясно?

Ларри я подтвердил музыкальное направление и обещал, что «Рок-н-ролл Экспресс» получит эфир на нашем же телевидении. Ну и по старинке поручил заняться типографиями. Там тоже поле непаханое.

Гвидо — безопасность всего хозяйства, зданий, людей, перевозок. Полли — кадры и то, что не называют вслух.

И общая задача, которую я поставил всем сразу: просеять людей. Всех до единого. Херстовская империя набита балластом — родственниками, любимчиками, старыми клерками, дремлющими на местах по двадцать лет. Найти талантливых, поднять их, дать им волю. Бесполезных — вон. И активно нанимать с рынка: нам нужны лучшие специалисты страны, и мы можем себе позволить их перекупить.

Они разошлись, гудя, азартные, заряженные, — я умею их заряжать. В кабинете остался запах духов и одеколона, а у окна — Китти.

Она задержалась не случайно. Дождалась, пока за последним закроется дверь, и повернулась ко мне.

— Как ты? — спросил я, вставая из-за стола.

— Хорошо, — она улыбнулась, но улыбка вышла усталой. — Тошнит по утрам немножко. Ерунда. А как приеду на работу, зароюсь в цифры — сразу всё забывается. Работа лечит.

Она помолчала, теребя ремешок сумочки.

— Кит… а меня новый дом пугает.

— Гвидо же дал охрану?

— Дал. И охранников, и даже собак пустили по участку, здоровенных таких. Дело не в этом. — Она передёрнула плечами. — Он просто огромный, понимаешь? Комнат сколько-то там, коридоры. Я хожу по нему одна, шаги отдаются. Ночью просыпаюсь и лежу, слушаю, как он скрипит. Мне страшно там одной, Кит.

Я обнял её за плечи.

— Так не будь одна. Забирай к себе девочек почаще. Пусть кто-нибудь из заек живёт у тебя по неделе, гостит. Тебе сейчас нельзя одной, тебе нужны люди рядом.

— Может, и правда, — она чуть повеселела.

— Кстати, как они там?

— Всё хорошо. Рейчел взяла на себя новоселье, готовит вовсю, гоняет всех. Молодец девочка, у неё талант, всё как по нотам. — Китти посмотрела на меня с укором. — Ты бы позвонил им. Они ждут. Все спрашивают, когда Кит объявится.

— Сегодня и собирался, — честно сказал я. — Просто тут такое творилось… голова кругом, еле разгрёбся.

— Да я вижу, — тихо сказала она.

И отвернулась к окну.

Мы стояли рядом и смотрели вниз, на Манхэттен, распахнувшийся под нами во всю ширь: колодцы улиц, крыши, шпили, ползущие муравьями автомобили, дымки над кварталами, и дальше — река, мосты, и весь этот огромный, бесконечный, гудящий город, лежавший у наших ног.

Вершина мира.

С вершины мира я упал очень быстро. Не прошло и трёх часов.

Ближе к ланчу в кабинет вошла Полли — мрачная, с плотно сжатыми губами.

— Разбирали с Китти сейф бывшего финансового директора Липмана, — сказала она, кладя передо мной на стол листок. — Того, что ты вчера уволил. Посмотри.

Я взял.

Расписка. Простая расписка о получении денег, аккуратно подшитая, с датой и подписью. Двести долларов. Формулировка: «за разовую консультацию». Обычная херстовская бумажка, каких в этом сейфе, наверное, лежали сотни.

Я скользнул глазами вниз, к подписи. И почувствовал, как у меня медленно, отвратительно холодеют пальцы.

Дженет Уилли.

Наша Дженет. Плоскенькая стажёрка из Ловеласа с писклявым голоском, серая мышка на побегушках, которая нарезает по редакции с бумажками и краснеет от каждого слова. Та самая, что застенографирует, принесёт, подаст. Та, которую я и за человека-то толком не считал — так, мебель редакционная.

Наша Дженет получала деньги у Херстов!

— Трижды, — обронила Полли, глядя, как у меня лезут на лоб глаза. — Три расписки, три разные даты. По двести долларов каждая. Все — «за разовые консультации».

Двести баксов. Три раза. За консультации. Какие, к чертям, консультации может дать стажёрка из «Ловеласа» бухгалтерии крупнейшей газетной корпорации Америки?

Понятно, за какие.

Вот она. Вот наша утечка. Вот кто сливал Херстам всё, что происходило в редакции, — сроки, планы, фотографии. Крыска. Настоящая, натуральная крыса, которую мы кормили с рук, а она таскала из дома в чужую нору.

А потом до меня дошло второе. И это было хуже первого.

— Полли, — сказал я медленно. — С ней же Ларри встречается!

— Знаю, — кивнула она.

Я выругался. Длинно, грязно, с чувством, обеими руками упершись в столешницу.

— Что будем делать? — спросил я, выдохнув.

— Ставить перед выбором, — жёстко ответила Полли. — Или мы, или она. И решать это, Кит, придётся тебе. Он твой друг.

Я долго смотрел на расписку. Аккуратный, старательный, почти детский почерк. Дженет Уилли.

— Позови его, — сказал я наконец. — На ланч.

Ларри явился через десять минут — и был счастлив, как щенок, которого пустили побегать по новому дому. Ему уже выделили кабинет, там был телевизор, такой же телетайп, как у мен.

— Кит! Как тут… как тут потрясающе! Я по коридорам иду — у меня мурашки. Херст, представляешь? Настоящий Херст, храм журналистики! — Он плюхнулся в кресло и подскочил обратно. — Слушай, а может, мне и правда сюда перебраться? Насовсем? Взять Дженет — и махнуть в Нью-Йорк. Работать в Херсте — да это же мечта, Кит! Об этом любой газетчик в стране мечтает! Поверить не могу. Еще полгода назад я считал последние доллары в кармане и думал, где бы подработать на выходных!

Я смотрел на его сияющее лицо и чувствовал себя палачом, у которого топор уже за спиной.

— Пойдём в столовую, поедим, — сказал я. — Внизу поговорим.

Мы вышли в коридор и двинулись к лифтам, и всю дорогу я мучительно соображал, с чего начать. Как это вообще произносится вслух? «Ларри, твоя женщина — крыса, она продавала нас за двести долларов». Три расписки в кармане пиджака жгли мне рёбра.

У лифтов толпился народ — вся эта херстовская публика повалила на ланч. Клерки, машинистки, репортёры, редакторы. Увидев меня, они разом притихли, расступились, кто-то торопливо снял шляпу, кто-то забормотал «доброго дня, мистер Миллер», и все смотрели на меня почтительно и настороженно, как смотрят на новую метлу, которая ещё неизвестно куда метнёт. Я кивал, изображал благодушие.

А Ларри всё фонтанировал.

— Дженет тут понравится — он не унимался, размахивал руками, а вокруг стояли люди и всё слышали. — Слушай, а я ведь вот о чём хотел спросить. Ты человек опытный. Она такая… замечательная, понимаешь? Как мне теперь всё с ней не испортить? Я ж дурак, я обязательно что-нибудь ляпну или сделаю не так. А мы, между прочим, уже вместе живём. Съехались на той неделе. Она мне носки штопает, представляешь?

Он смотрел на меня, ожидая доброго совета.

При посторонних не начнёшь про шпионаж. Двери лифта разъехались, и вся эта толпа почтительно замерла, пропуская меня первым. Я шагнул в кабину, Ларри ввалился следом, за нами набилось человек десять, прижались плечом к плечу, глядя в потолок и в носки собственных ботинок, как это всегда бывает в лифтах.

Двери сомкнулись.

Я посмотрел на своего лучшего друга — на его сияющую, доверчивую, влюблённую физиономию — и почувствовал, как внутри все переворачивается.

— Ладно, — сказал я. — Слушай, как все не испортить.

Глава 17

Столовая располагалась на третьем этаже — просторная, с длинной раздачей, звоном подносов и запахом жареного мяса. Мы встали в очередь вместе со всеми: клерки впереди, репортёры сзади, все косились на меня, удивляясь нашей с Ларри демократичности. Понятно, что Херсты не радовали персонал такими посещениями и новые веяния теперь будут плотно обсуждаться всем коллективом.

Ларри катил поднос по никелированным направляющим, периодически на меня оглядываясь.

— Ну чего ты замолчал? Давай, продолжай!

— Мясо по-французски не бери, — сказал я. — Вредное блюдо, много жира. Бери грудинку и картошку.

— Кит!

Я вздохнул.

— Хорошо, — сказал я, беря себе стейк. — Только слушай внимательно и не перебивай. Главное, что должен усвоить парень в отношениях, пока ты боишься её потерять — ты не в отношениях, ты в заложниках.

Ларри чуть не выронил поднос.

— Как это?

— А так. Ты терпишь, чтобы она осталась. Она тобой крутит, чтобы получать своё. И вы оба зовёте это любовью. Настоящее начинается тогда, когда ты в любую секунду готов встать и уйти. Не орать, не хлопать дверью. Просто спокойно собрать вещи и уйти, если тебя перестали уважать.

— Так это же… это же значит, что тебе всё равно, — растерялся Ларри. — Разве это любовь?

— Наоборот. Это единственное условие, при котором она вообще возможна. — Мы двинулись к кассе. — Пока у тебя есть эта внутренняя дверь, которой ты можешь воспользоваться, ты остаёшься не потому, что боишься одиночества, а потому, что тебе с ней хорошо. Разницу чуешь? Тебя выбирают каждый день, и ты выбираешь каждый день. А не сидите вдвоём в клетке, потому что снаружи страшно.

Мы расплатились, прошли столовую насквозь и толкнули дверь в конце зала — там был отдельный кабинет для высшего руководства: круглый стол на восьмерых, скатерть, официант. Сели у окна.

Ларри расставил тарелки и уставился на меня, забыв про еду.

— Ну, допустим. А если она чемодан собирает и к маме уезжает?

— А ты не бегай за ней по квартире, не вырывай сумку, не загораживай дверь.

— А что делать?

— Сказать спокойно: это твой выбор. Хочешь уйти — иди. Только обратной дороги не будет. И пойти заниматься своими делами.

Ларри разинул рот.

— Так она же и правда уйдёт!

— Не уйдёт, — сказал я, принимаясь за стейк. — В девяти случаях из десяти это театр, Ларри. Проверка. Она ждёт, что ты упадёшь на колени. Она уже приготовилась тебя простить, снисходительно так. А ты вместо этого перешагнул — и пошёл. И вот тут она вдруг понимает, что блефовала одна и что дверь-то, оказывается, открывается в обе стороны. И весь её ультиматум складывается, как карточный домик.

— Это же жестоко.

— Это честно. Жестоко — это позволять человеку тобой помыкать, а потом копить обиду. — Я отпил воды. — И вот тебе вторая вещь, из той же оперы. Всё это враньё про равенство пятьдесят на пятьдесят. Не бывает так. Ни в офисе, ни в стране, ни в постели.

— Почему?

— Потому что любая живая система требует единого центра решений. Ты в редакции работал — представь, что у газеты два главных редактора с равным правом вето. Что будет?

— Бардак, — тут же сказал Ларри. — Ничего не выйдет в номер.

— Вот. Пока всё гладко — двоевластие кое-как ползёт. А как только кризис, деньги кончились, интересы разошлись — паралич. И в паре так же. Если нет ясности, кто ведёт, начинается тихая война: бойкоты, молчанки, обиды, «ты меня не понимаешь». Она не потому воюет, что стерва. Она воюет, потому что не чувствует, кто тут главный, и лезет проверять — а вдруг она? И, поверь, ей самой от этого паршиво.

— И что, надо, чтобы… — Ларри поморщился, подбирая слово. — Командовать ею?

— Не командовать. Установить правила и держать их. — Я отодвинул тарелку. — Не спорь, не оправдывайся, не выпрашивай одобрения. Есть черта, за которую нельзя. Перешла — санкции. Не крик, не скандал — просто выходишь из разговора. Один раз, второй. И она перестаёт проверять, потому что видит: границы настоящие. И — вот парадокс, который ты сейчас не поймёшь, но потом вспомнишь, — вот тогда она наконец расслабляется. Ей больше не надо контролировать, воспитывать, тянуть на себе. Она за спиной у человека, которого не согнёшь.

Ларри жевал, хмурился, переваривал — и еду, и услышанное.

— Вот еще тебе правило, — сказал я. — И это самое важное. За серьёзное предательство второго шанса не бывает.

— Ну, все же ошибаются…

— Ошибаются. Разбить чашку — ошибка. Сорваться, накричать, забыть про годовщину — ошибка. А предательство — не ошибка. Предательство — это решение. — Я посмотрел ему в глаза. — Есть такая штука в психологии: любой поступок, за которым не последовало последствий, мозг человека записывает в разрешённые. Понимаешь? Ты простил — значит, разрешил. Ты думаешь, она оценит твоё благородство и раскается. А в голове у неё щёлкает совсем другое: «с ним так можно».

— И что, вот так вот, сразу — конец? Без разговоров?

— Без. Иначе всё, что ты про себя говорил, — пустой звук. Знаешь, чего женщина по-настоящему не прощает мужчине? Не жёсткости. Она не прощает того, что его слово оказалось трёпом.

Ларри молчал.

— И последнее, — сказал я. — Всё это работает только если ты сам по себе самодостаточен. Умеешь себе приготовить, содержать дом, у тебя есть дело, друзья, планы, цели. Потому что манипулируют всегда через дырки. Не смог сам себе сделать ужин — она приходит с кастрюлей и забирает власть. Не хватает тебе уюта, признания, женского тепла — плати подчинением. А если у тебя всё своё, если тебе и одному нормально, — ей нечего тебе продать, кроме себя самой. И тогда рядом с тобой остаются только те, кто тебе правда нравится. Не потому, что ты без них пропадёшь, а потому, что с ними лучше, чем без них.

Я замолчал. Мы доели. Официант унёс тарелки и принёс кофе.

Я смотрел на Ларри — рыжего, лопоухого, с крошками на подбородке, глядящего на меня преданно и восторженно, как на оракула, — и мне было так тошно, что хоть вой.

— Хорошая лекция, Кит, — сказал он серьёзно. — Я запомню. Прямо всё запомню, честное слово. Мне это с Дженет очень пригодится.

— Не пригодится, — сказал я.

Ларри непонимающе моргнул.

— Почему?

— Потому.

Я взял с журнального столика телефон и подвинул аппарат к нему.

— Потому что ты сейчас позвонишь в офис «Ловеласа» и уволишь её.

Кровь отхлынула от его лица.

— За что⁈ — почти выкрикнул он. — Кит, ты что несёшь? Она же…

Я вынул из внутреннего кармана три сложенных листка и положил перед ним. Расписки.

Ларри взял их. Прочитал первую. Потом вторую. Потом третью. Медленно, будто разбирал слова по слогам. Я видел, как двигаются его губы, как он снова возвращается к подписи внизу, будто надеясь, что почерк вдруг окажется чужим.

Потом он положил бумаги на скатерть, закрыл лицо ладонями и стал раскачиваться взад-вперёд, как больной зуб баюкают.

— Не может быть, — глухо сказал он в ладони. — Кит, не может быть. Это ошибка какая-то. Однофамилица. Мало ли Дженет Уилли в Америке…

— Полли все проверила.

— Но зачем⁈ — Он вскинулся. — Я же ей давал деньги! Даже больше, чем тут!

Парень постучал пальцем по распискам. Я пожал плечами:

— Может ей мало.

— Кит, как она так могла? Ей же со мной хорошо было, я знаю, я же чувствовал! Или не хорошо? Или всё вот это… — он обвёл рукой воздух, будто пытался поймать в него весь свой рухнувший мир, — Обман⁈

— Ларри…

— Может, её заставили? — он схватился за эту мысль как утопающий. — Может, у неё мать больна, может, ей нужны были деньги, может, они её припугнули…

— Кто они? Херсты?

— Да! Я поговорю с ней, — забормотал он. — Я просто поговорю, она объяснит, она же не могла просто так…

— Ларри! — я хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. Он замолчал. — Всё, что ты сейчас говоришь, ты говоришь себе. Не мне. Ты уже всё понял. Просто не хочешь признать, потому что тогда придётся признать, что ты уже месяц жил с предателем.

Он смотрел на меня, и губы у него дрожали.

— И если ты этого не сделаешь, — сказал я тихо, — это сделаю я. Только тогда, Ларри, это будет не твоё решение, а моё. И уже уйти придется не только ей, но и тебе. Мне не нужны директора, которые не могут уволить сотрудника.

Ларри побледнел, затравленно на меня посмотрел.

Я постучал ногтем по стеклу наручных часов.

— Время.

Он потянулся к трубке. Рука тряслась так, что он не сразу её поднял. Поднёс к уху, положил палец на диск — и застыл.

— Сначала Синклеру, — сказал я. — Пусть возьмёт охранника. Тот её выведет из здания. Расчёт пришлём чеком по почте. Никаких прощаний, никаких сцен в редакции. Понял?

Ларри кивнул. Раз, другой. Мокрое лицо, стиснутые челюсти.

И начал набирать номер.

Диск щёлкал под его пальцем — раз, другой, третий. Потом в трубке зашуршало, и пошли гудки.

Долгие, протяжные.

Сцена в кабинете затянулась ещё на полчаса. Ларри дозвонился, глухим, деревянным голосом отдал распоряжение Синклеру, а потом — потому что не смог иначе, потому что был он всё-таки Ларри, — попросил позвать её к телефону. И была короткая, тяжелая сцена: сначала её недоумевающий писк в трубке, потом слёзы, потом рыдания, слышные даже мне через стол. Она плакала, оправдывалась, кричала, что любит его, что деньги эти — за сущую ерунду, что она не думала, что это кому-то навредит. На самом деле она наговорила себе на статью. Кража снимков это до двух лет. Если ранее не судимая, то скорее всего отделалась бы условкой, но потом ее можно было еще дожать гражданским иском по нарушению трудового контракта о конфиденциальности. Сливать информацию конкурентам — это нарушение обязанности лояльности (duty of loyalty). Сотрудник обязан действовать в интересах нанимателя; продажа его секретов на сторону — классическое нарушение, которое жестко карается огромными штрафами. Но нужен ли мне такой пиар? Сомневаюсь.

Ларри слушал, стиснув челюсти, и по щекам у него текло. Потом он положил трубку, встал и вышел, не сказав мне ни слова. Не хлопнул дверью — просто вышел, ссутулившись, как будто ему на плечи повесили мешок с песком.

Я же остался сидеть над остывшим кофе с отвратительным ощущением, будто своими руками задушил щенка.

Казалось бы, на один день хватит. Смерть Сталина, крыса в собственном доме, растоптанный лучший друг…

Но день ещё только шёл к вечеру.

Часа в четыре в мой кабинет без стука ворвался Хьюз.

Он был не просто зол. Он был в том состоянии, которое я уже научился распознавать: белое лицо, нездоровый лихорадочный блеск в глазах, дёргающийся уголок рта. Кодеин и ярость, злоба и наркотики. В руке он сжимал газету, скомканную, как тряпку.

— Что это такое⁈ — он швырнул её на мой стол.

Вечерний выпуск. Заметка была не на первой полосе — Сталин занял всё, — но на третьей, аккуратно, в две колонки. Я прочитал заголовок, и внутри у меня всё опустилось.

Кристофер Миллер, новый владелец корпорации Херста, вызван на допрос в подкомитет Сената. Слушания назначены на шестое марта. Ожидается, что издателю будут заданы вопросы о его связях, финансировании и лицах, стоящих за стремительным взлётом его медиаимперии.

— Почему я узнаю об этом из газеты⁈ — Хьюз навис над столом, упершись в него костяшками. — Почему ты не сказал?

— А что бы это изменило? — спокойно спросил я, отодвигая газету.

И это была ошибка. Я понял это в ту же секунду, потому что он взорвался.

— Что бы изменило⁈ — Он заорал так, что за дверью, наверное, подпрыгнула Полли. — Всё бы изменило, чёрт тебя дери! Всё! Я бы переформатировал сделку! Я бы вывел свои структуры из-под удара! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты понимаешь, что теперь напишут завтра? «Хьюз и Миллер»! Через запятую! Человек, которого таскают в Сенат по подозрению чёрт знает в чём, — мой партнёр, мой компаньон, мой директор!

— Меня вызвали ещё в феврале, — сказал я. — До сделки. Повестку перенесли. Я её не прятал, Говард, я просто не считал нужным поднимать шум из-за такой ерунды. У них ничего на меня нет!

— Ерунды⁈ — он хрипло расхохотался. — Ты называешь Маккарти ерундой⁈ Ты вообще соображаешь, где живёшь? У меня военные подряды! У меня Пентагон! У меня истребители на конвейере, у меня допуск к секретным программам, у меня триста инспекторов ходят по заводам и проверяют благонадёжность каждого сборщика! А теперь по всем газетам страны пройдёт, что совладелец моей новой корпорации — фигурант расследования об антиамериканской деятельности!

— Я не фигурант. Меня вызвали как свидетеля.

— К Маккарти не вызывают как свидетеля! — рявкнул он. — К Маккарти вызывают, чтобы сожрать! Сегодня ты свидетель, завтра обвиняемый. Ты вообще представляешь, что мне сегодня наговорил Дитрих? Он мне это ещё в первый день сказал — а я его не слушал! Холлистер мне звонил из Вашингтона, он в панике, он говорит, что нас теперь начнут проверять! Меня! Проверять!

Он метался по кабинету, натыкаясь на мебель, размахивая длинными руками.

Я сидел и молчал, глядя на него, и думал одну холодную мысль: вот оно. Вот та трещина, что пробежала между нами позавчера за столом Совета директоров. Она только что стала разломом.

— Успокойся, — сказал я наконец. — Я схожу, отвечу на их вопросы и вернусь. У меня хорошие адвокаты. Ничего они не найдут, потому что находить нечего.

Хьюз остановился. Медленно повернулся ко мне. И вот тут в его глазах появилось нечто новое — не ярость даже, а холодная, вязкая злоба человека, который вдруг вспомнил, что у него есть власть.

— Ты должен был мне заранее сказать!

— Не должен! Это мое дело и я его решу!

— Ты, парень, не забывайся! — Говард наставил на меня палец

Я поднял на него глаза.

— Что, прости?

— Ты трудоустроен у меня в корпорации. — Он подошёл ближе, упёрся ладонями в стол и наклонился ко мне. От него пахло спиртным. — Сегодня у тебя есть бронь, а завтра… Кто знает? — Он улыбнулся, и улыбка вышла страшноватой. — Как тебе Корея, Кит? Не хочешь съездить? Свежий воздух, сопки. Там сейчас как раз добирают крепких молодых парней. Я устрою.

В кабинете стало очень тихо. Только телетайп в углу отбивал свою ленту, торопливо, как чужое сердце.

Я не встал. Не повысил голос. Просто посмотрел на него — долго, спокойно, снизу вверх.

— Говард, — сказал я. — Ты сейчас очень плохо себя чувствуешь. И говоришь то, чего не сказал бы трезвым. Иди домой.

Он смотрел на меня ещё секунду, тяжело дыша. Потом выпрямился, дёрнул воротник, развернулся и пошёл к двери.

— Мы не закончили, — бросил он через плечо.

И грохнул дверью так, что дрогнули стёкла в панорамном окне, а один из трёх телевизоров в стенке коротко замигал.

Я остался один.

Глава 18

В тот день, я долго сидел, глядя, как за окном сереет, наливается сумерками Манхэттен. Смятая газета лежала на столе.

Я думал.

Не про Маккарти — с сенатором я как-нибудь управлюсь, у меня Смут и его адвокаты, у меня язык подвешен, а завтрашняя комиссия — просто ещё одна пьеска, в которой надо хорошо сыграть.

Я думал про Говарда.

Он менялся на глазах. Ещё осенью это был эксцентричный, азартный, блестящий человек, с которым было интересно играть в большие игры. Сегодня передо мной был больной, дёрганый, накачанный обезболивающим тип, который в собственном кабинете угрожает партнёру отправить его на фронт. Кодеин, бессонница, паранойя. Я-то знал, куда эта дорога ведёт.

Только вот у него в руках сейчас треть моей корпорации. И кредитная линия от друзей-банкиров. И связи в Пентагоне!

Он становится неуправляемым. С каждой неделей всё сильнее.

И что мне с ним теперь делать?

Я налил себе виски и стал раскладывать варианты. Последовательно, записывая на бумаге.

Вариант первый, мирный: выкупить его долю. Дождаться, когда телевидение попрёт, собрать денег — и предложить Говарду выйти из дела с хорошей прибылью. Красиво, чисто, законно. И совершенно нереально: Хьюз не продаёт. Никогда и ничего. Он собиратель, а не продавец — он до сих пор держит каждую свою авантюру, от буровых платформ до летающих лодок. Предложить ему продать долю — значит только раззадорить его паранойю: ага, мальчишка хочет меня выдавить.

Вариант второй: перекупить банкиров. Вайнберг и Морган — люди без сантиментов, им всё равно, кто прав, им важно, кто платит. Если их три голоса в совете будут моими, Хьюз превращается из угрозы в декорацию. Цена вопроса — показать им иксы на телевидении раньше, чем Говард окончательно слетит с катушек. Это реально.

Вариант третий: его же оружием. Дитрих. Старый цербер ненавидит меня, но Говарда, съезжающего в кодеиновую пропасть, он ненавидит еще больше — потому что тот топит империю, которую Дитрих строил тридцать лет. Паранойя Хьюза, его пилюли, его срывы — всё это можно аккуратно подсветить нужным людям. Совет директоров «Хьюз Тул», Пентагон, врачи. Есть ведь и такая штука, как опека, как признание недееспособным. Некрасиво? Некрасиво. Зато во благо: Говард пролечится, глядишь и выплывет еще.

Вариант четвёртый: компромат. Полли с её глазками в стенах, Кристи с её животом, вечеринки, девочки, пилюли. Собрать досье и держать на предохранителе — не для шантажа даже, а как страховой полис на случай, если он снова заговорит про Корею. Пусть знает, что у меня тоже есть чем хлопнуть дверью. Да, это самый реальный сценарий.

И был ещё вариант пятый.

Тот, который я не стал додумывать до конца. Он всплыл сам, холодной рыбьей мордой из тёмной воды: а ведь у нас перекрёстные завещания. Случись с Говардом что — его треть отходит мне. Вся. Автоматически, нотариально, законно. Мысль повисела секунду — и я её отогнал, с усилием, как отгоняют осу. Нет, это опасно. Не потому даже, что я чистоплюй, — а потому что первый, на кого посмотрят все, от Дитриха до ФБР, буду я. С этим завещанием я — подозреваемый номер один по определению.

Разве что все оформят какие-то очень большие специалисты. И все будет выглядеть, как случайная смерть.

Да… Тут тоже явно есть над чем подумать.

Эстер поймала меня в коридоре, у самого лифта.

— Кит, я еду с тобой, — заявила она, уже в пальто, с сумочкой под мышкой. — В Вашингтон. Я нужна тебе там! Я знаю многих на Холме, я знаю прессу, я могу…

— Нет, — отрезал я.

Она осеклась.

— Что — нет?

— Ты уже сделала всё, что могла. — Я говорил ровно, может, слишком ровно.

— Ты про что⁇

— Про ту твою статью. В «Нейшн». Именно из-за неё, помимо прочего, меня завтра и потащат под софиты — коммунистический журнал, левый автор, «молодые гедонисты», сочувствие цветным, вот это всё. Так что ты своё дело сделала, Эстер. Больше пока ничего не надо. Сиди в Нью-Йорке, занимайся делами корпорации.

Это было жестоко, и я это знал. По её лицу пробежала тень — она вспыхнула, губы дрогнули. Статью она писала, когда влюблялась в меня, вкладывала туда сердце, а я сейчас ткнул её этой статьёй, как уликой.

— Понятно, — сказала она тихо, отступая на шаг. — Значит, я тебе только навредила.

— Я этого не говорил.

— Нет, ты это сказал. — Она развернулась и пошла прочь по коридору, прямая, напряжённая, и каблуки её стучали злее обычного. Ну ничего. Это полезная злость, нам сейчас придется резать штаты, закрывать убыточные газеты и радиостанции.

Ладно. Потом помирюсь. Сейчас мне нужна была холодная голова и тоже порция мотивирующей злости.

В Вашингтон мы выехали на «Адлере» — золотого зверя я велел подать, несмотря на всё. Пусть репортёры у Сената удивятся: человек, которого тащат на заклание, приезжает на восьмиколёсном золотом лимузине с зайцами по бортам. Это уже само по себе заявление.

Уильям Смут прилетел в Нью-Йорк накануне и теперь сидел рядом со мной на кожаном диване салона — dсю дорогу он меня инструктировал.

— Запомните главное, Кристофер, — говорил он, глядя на проплывающие за окном мокрые мартовские поля Мэриленда. — Это не суд. Здесь нет присяжных, нет права, нет правил доказывания. Здесь есть только спектакль, и режиссер в нём — Маккарти. А точнее, его юрисконсульт, молодой Рой Кон, — вот кто по-настоящему опасен. Маккарти — таран, Кон — стилет. Смотрите за Коном.

— И как этот спектакль устроен?

Смут вздохнул, как человек, повидавший всё.

— Он устроен так, чтобы вы проиграли, что бы вы ни делали. Слушайте внимательно, я объясню механику. Первое. Вам будут задавать вопросы, в которые заранее вшито обвинение. Классика: «Когда вы прекратили встречаться с коммунистами?» Скажете «никогда не встречался» — вас обвинят во лжи под присягой и достанут какие-нибудь фотографии, где вы запечатлены с левыми журналистами. С той же Эстер. Скажете «прекратил тогда-то» — вы признались, что встречались. Ответа, который вас спасёт, в такой конструкции нет.

— Красиво, — хмыкнул я.

— Второе. В какой-то момент вам, скорее всего, посоветуют — иногда даже я, как адвокат, обязан посоветовать — сослаться на Пятую поправку. Право не свидетельствовать против себя. Юридически это ваша броня. Но в этом зале, при этих камерах, публика воспринимает Пятую поправку однозначно: сослался — значит, виновен, значит, есть что скрывать. Газеты назовут вас «коммунистом, спрятавшимся за Пятой поправкой». Ваша конституционная защита превращается в публичное клеймо.

— То есть Конституцией пользоваться нельзя.

— В этом зале — нельзя, — кивнул Смут. — И третье, самое грязное. Рано или поздно от вас потребуют назвать имена. Других людей. Тех, кто, по их мнению, тоже неблагонадёжен. Назовёте — вы спасли себя ценой чужих жизней, и вся страна будет знать вас как доносчика. Откажетесь назвать — пойдёте под статью за неуважение к Конгрессу, это реальный тюремный срок. Про «голливудскую десятку» слышали?

Про нее я знал. «Голливудская десятка» — это была группа из десяти американских сценаристов и режиссеров, которые отказались отвечать Конгрессу на вопросы о своих политических взглядах и предполагаемых связях с коммунистической партией. За это они были приговорены к тюремному заключению за неуважение к суду и попали в официальный «чёрный список», потеряв навсегда работу в киноиндустрии.

Предай или сядь. Вот и весь выбор.

Я слушал и мотал на ус.

— Скажите, Уильям, — спросил я. — А эти слушания — их будут транслировать?

— Будут, — кивнул он. — Ваша же сеть HTV в том числе. Маккарти обожает камеры, он без них жить не может, они его и вознесли. Он никогда не откажется от эфира.

Я улыбнулся про себя. Вот и славно. Он думает, что камеры — его оружие. А я знаю, что камеры — это то, что его и убьёт. Только он об этом ещё не догадывается.

— Что вы задумали? — Смут посмотрел на меня искоса, уловив что-то в моём лице. — Кристофер! Я вас очень прошу. Не импровизируйте. Отвечайте коротко, по моему знаку ссылайтесь на поправку. Наша задача — пережить этот день, а не победить. С Маккарти не побеждают. Он стольким уже сломал судьбы…

— Угу, — сказал я неопределённо.

Смут посмотрел на меня ещё пристальнее, но промолчал. Опытный человек, он, кажется, понял, что удерживать меня бесполезно.

К Вашингтону подъехали к полудню. У здания Сената, на широких ступенях под колоннами, уже клубилась толпа репортёров — почуяли зрелище. И кровь! Едва «Адлер» подкатил и Хэнк распахнул дверь, они кинулись, как чайки на рыбу, замигали вспышки, полезли микрофоны.

— Мистер Миллер! Мистер Миллер, сюда!

— Что, сегодня-то вас наконец посадят? Или опять выкрутитесь?

— Правда, что за вами стоят красные деньги?

— Улыбочку для «Дейли Ньюс»! Может, последняя на свободе!

Я шёл сквозь них не спеша, опираясь на трость с агатом, спокойный, даже насмешливый, и на ходу ронял им что-то необязательное про прекрасную вашингтонскую погоду. Пусть снимают. Пусть страна увидит человека, который идёт на этот эшафот с улыбкой.

— Мистер Миллер, пару слов для HTV!

А вот тут я остановился. Съемочная бригада моего телеканала во главе с седым, маститым журналистом. Надо отработать!

— Для родного канала — всегда пожалуйста, — я развернулся к своим, и репортёры конкурентов недовольно загудели, оттёртые в сторону Хэнком.

Седой журналист сунул мне микрофон, оператор навёл камеру, и я заговорил — уже не небрежно, как с той сворой, а собранно, глядя в объектив, потому что знал: это пойдёт в эфир на всю страну, и грех упускать такую трибуну.

— Меня сегодня вызвали в Сенат, — начал я, — чтобы выяснить, не коммунист ли я. Мой ответ нет, я один из самых прожженных капиталистов, сделавших свое состояние с нуля. И знаете, что я думаю по этому поводу? Я думаю, что вся эта охота на ведьм, которую нам выдают за защиту Америки, — на самом деле худшее, что можно сделать с Америкой. Она нас не защитит от коммунизма. Она нас ослабит.

Я выдержал паузу, дал камере «изучить» моё серьезное лицо.

— Давайте по-честному. Чем нас пугают? Красной опасностью. Тем, что рабочий человек однажды поверит, будто там, за океаном, ему будет лучше. Так вот я вам скажу, как деловой человек, а не как политик: коммунизм побеждают не доносами и не чёрными списками. Коммунизм побеждают благополучием. Сытый, уважаемый, уверенный в завтрашнем дне американец никогда не польстится ни на какие красные сказки — ему просто незачем. А кто польстится? Тот, кого гоняют на потогонке за гроши. Тот, у кого заболел ребёнок, а на врача нет денег. Тот, кого выкидывают на улицу в пятьдесят лет без пенсии и без благодарности. Вот из таких людей и делают коммунистов — не Москва, а наша с вами жадность.

Седой журналист слушал, покачивая головой в удивлении. Оператор придвинулся ближе.

— Хотите по-настоящему защитить страну от коммунистов? — продолжал я. — Тогда платите людям справедливо. Дайте каждому труженику медицинскую страховку, чтобы болезнь не пускала семью по миру. Дайте человеку уверенность, что в старости он не сдохнет под забором. Да, господа! Нам нужно обязательное пенсионное страхование! Вот это — настоящая крепостная стена против коммунизма. Гораздо надёжнее, чем сенатор с молотком, который ищет предателей среди честных людей.

Я чуть наклонился к камере.

— А дикий капитализм, потогонка, выжимание последних соков — вот что по-настоящему играет на руку Москве. Каждый ободранный, униженный, отчаявшийся рабочий — это подарок социалистическому блоку. Мы сами, своими руками, своей жадностью растим у себя дома то, чего так боимся.

Я выпрямился, улыбнулся.

— Так что нет, господа. Я не коммунист. Я, если хотите, — лучшая на свете прививка от коммунизма. Потому что я за то, чтобы американцу жилось хорошо, я за то, чтобы вообще всем людям на земле жилось сыто и спокойно — тогда не будет никаких войн и конфликтов. А это, как вы понимаете, очень хорошо для бизнеса! Социально ответственного бизнеса!

Седой опустил микрофон и посмотрел на меня почти с восхищением. Я подмигнул ему и пошёл дальше, к колоннам, к дверям, к своему эшафоту.

А про себя усмехнулся. Я ведь только что, глядя в камеру, спокойно продал всей Америке повестку демократов — страховки, пенсии, — упаковав её как антикоммунистическое оружие. И попробуй теперь кто-нибудь назови меня за это красным. Я же не за Москву. Я против социального расслоения и рваческого капитализма.

Глава 19

Внутри Сенат встретил меня гулким холодом мрамора, портретами государственных мужей и той особой затхлой торжественностью, какой пропитаны все храмы власти. Нас провели по коридорам в зал заседаний — со знаменитым на весь мир номером триста восемнадцать. Он был уже полон: ряды публики, галерея прессы, стрекочущие фотоаппараты. А посреди всего — то, ради чего я, в сущности, и приехал: телевизионные камеры. Громоздкие, на треногах, с операторами в наушниках, они смотрели своими стеклянными глазами на длинный подиум, за которым полукругом стояли кресла членов подкомитета, и на одинокий стол свидетеля внизу, под софитами. Мой стол. Мой эшафот.

Мы со Смутом сели. Он разложил бумаги, наклонился ко мне и шепнул последнее:

— Коротко. По моему знаку — Пятая поправка. И бога ради, Кристофер, не геройствуйте.

Я кивнул, глядя на тёмные, ещё не зажжённые глазки камер.

Пробежал шумок, распорядитель что-то объявил, оператор поднял руку и опустил — трансляция пошла. Красные лампочки на камерах загорелись. Вся Америка теперь смотрела в этот зал.

И в этот момент боковая дверь отворилась, и в зал, один за другим, начали входить сенаторы подкомитета. Тяжелые, отечные лица, ни одного черного или цветного.

Сенаторы расселись. В центре, в высоком кресле, — сам Маккарти. Я видел его прежде только на газетных снимках, а живьём он оказался грузнее, обрюзглее, с синеватой щетиной, проступавшей сквозь кожу уже к полудню, и с тяжёлым, набыченным взглядом. По правую руку от него, чуть поодаль, сидел молодой человек с гладким смуглым лицом и холодными, внимательными глазами. Рой Кон. «Стилет». Тот, кого велел опасаться Смут.

Этот юрист сразу начал что-то нашептывать сенатору. Потом Маккарти стукнул молотком, объявляя заседание открытым. Меня привели к присяге и Кон, сверившись с бумагами, вкрадчиво начал — тем самым мягким, почти доброжелательным тоном, с которого всё и начинается:

— Мистер Миллер. Благодарю, что явились. Начнём, пожалуй, с установочных сведений. Скажите ваш возраст, образование, опыт работы.

Прямо как собеседование. Впрочем, давайте, поиграем в эти игры. Я сообщил комиссии про свой возраст, про неоконченный университет, из которого меня выгнали за неуплату, про издательство Ловелас.

— Спасибо, мистер Миллер, а теперь… — Кон плотоядно улыбнулся — Я хотел бы…

— Одну минутку, господа. Я хотел бы сделать заявление.

— Да, пожалуйста.

Кон удивился, переглянулся с Маккарти. Тот кивнул.

Я подался к микрофону, обвёл взглядом зал, посмотрел прямо в стеклянный глаз ближайшей камеры — туда, где сейчас была вся Америка, — и заговорил. Спокойно, отчётливо, чтобы слышал каждый у экрана.

— Прежде чем я отвечать на ваши вопросы, сенаторы, позвольте мне объяснить зрителям, которые смотрят нас сейчас по всей стране, что именно здесь только что происходит.

Кон приподнял бровь. Маккарти нахмурился.

— Любой, кто попадает на этот стул — я похлопал по предмету мебели под собой — Попадает сразу в ловушку.

И дальше я спокойным тоном, без агрессии пересказал всю ту логику, что мне изложил в машине Смут.

Чем больше я говорил, тем больше начинал кипеть Маккарти.

По залу прошёл шорох. Кон перестал улыбаться.

— Свидетель будет отвечать на вопросы — наконец, процедил Маккарти, подавшись вперёд — А не произносить речи…

— Я отвечу, сенатор, — я и не думал останавливаться. — Обязательно отвечу. Я даже знаю, что дальше вы посоветуете мне сослаться на Пятую поправку к Конституции — на моё священное право не свидетельствовать против самого себя. Право, за которое умирали отцы-основатели. И знаете, что произойдёт в ту же секунду, Америка? Меня объявят виновным. Здесь, в этом зале, Конституцию Соединённых Штатов вывернули наизнанку: тот, кто ею воспользуется, автоматически считается преступником. Ваша защита — и есть ваш приговор.

— Мистер Миллер… — начал Кон.

— А если и это не сработает, — я повысил голос, перекрывая его, — вы потребуете, чтобы я назвал имена. Сдал вам людей. Друзей, знакомых, сотрудников. И тогда — тогда я спасён! Стоит мне оговорить пару человек, например из своего издательства — и я свободен, я чист, я хороший американец. А те, кого я назову, отправятся под этот софит вслед за мной, без суда, без доказательств, по одному моему слову. Откажусь называть — сяду сам, за неуважение к Конгрессу. Предай ближнего или сядь в тюрьму. Вот, Америка, тот выбор, который свободному человеку предлагают в стенах американского Сената!

Маккарти побагровел. Он застучал молотком — раз, другой, третий.

— Довольно! Свидетель нарушает порядок! Вы явились сюда не проповеди читать!

— А с каких пор, сенатор, — я развернулся к нему всем корпусом, и голос мой зазвенел на весь зал, — с каких это пор с американскими гражданами в американском Сенате поступают вот так? Загоняют в угол, где любой ответ — приговор? Где само молчание — улика, а Конституция — признание вины? Я читал про такое. В учебниках истории. Салем, тысяча шестьсот девяносто второй год — там девушек вешали за колдовство по доносам, и точно также: не признаёшься — пытки, признаёшься — виновна и петля. Испанская инквизиция работала по той же схеме. Я думал, Америка давно похоронила эти методы. А оказывается, они живут. Здесь. Под этим флагом. За вашим столом. Вы уже «вздернули» великого актера и режиссера Чарли Чаплина, он уехал подальше от вас из страны. В ваших черных списках фигурирует Бежавший от нацизма немецкий драматург Бертольд Брехт, сотни других сценаристов и писателей. Что дальше⁈

Зал загудел. Кто-то в рядах публики охнул, кто-то — я услышал ясно — хлопнул в ладоши, потом ещё, и по галерее прессы пробежали лихорадочные вспышки фотоаппаратов. Смут рядом со мной окаменел.

А Маккарти сорвался.

Он вскочил, тыча в меня пальцем, и лицо его пошло красными пятнами, а в уголках рта закипела слюна.

— Ты! — заорал он, забыв про молоток. — Ты не смеешь! Ты сравниваешь Сенат Соединённых Штатов с инквизицией⁈ Я посажу тебя за неуважение к Конгрессу, слышишь, ты, торговец грязными картинками⁈ Ты у меня выйдешь отсюда в наручниках!

— Вот, Америка, — сказал я тихо, но микрофон разнёс это на всю страну, и на фоне его крика моё спокойствие било сильнее любого крика. — Вы всё видите сами. Я задал сенатору один-единственный вопрос — почему с гражданином обращаются как с преступником? И вместо ответа он обещает меня посадить. За один единственный вопрос.

— Прекратить! — Маккарти грохнул молотком так, что тот едва не разлетелся. — Заседание… объявляется перерыв! Уберите камеры! Уберите камеры, я сказал!

Но камеры не убрали. Операторы, вцепившись в свои треноги, снимали красное, орущее, брызжущее слюной лицо сенатора, который минуту назад был хозяином положения, а теперь потерял его весь, без остатка, на глазах у миллионов. Именно эту картинку, я знал, сегодня будет уже обсуждать вся страна.

В поднявшемся гвалте, под стук бесполезного молотка, я поймал единственный неподвижный взгляд во всём зале.

Рой Кон.

Он не кричал. Не вскакивал. Он сидел совершенно спокойно, откинувшись в кресле, и смотрел на меня — внимательно, холодно, изучающе. Без злобы. С чем-то похожим на профессиональный интерес энтомолога, разглядывающего незнакомый вид. И в этом спокойном, умном взгляде читалось то, чего не было в истерике Маккарти: понимание. Он один в этом зале, кажется, сообразил, что так — вот так, наотмашь, зная наперёд каждый ход, — защищается не перепуганный обыватель. Так действует человек, который слишком хорошо знает, чем всё это кончится. Который будто уже видел этот фильм.

И этот взгляд Кона напугал меня куда сильнее, чем весь крик Маккарти.

Потому что молото я сломал за десять минут, под камеры, на всю страну.

А вот стилет остался цел. И теперь стилет знал, что со мной что-то не так.

На выходе из Сената, уже под колоннами, Смут придержал меня за локоть.

— Поздравляю, — сказал он вполголоса, глядя, как к нам снова мчится стая репортёров. — Такого спектакля здесь не видели давно. Вы его размазали на всю страну, и это, чёрт возьми, было красиво. — Он помолчал. — Но шампанское открывать рано, Кристофер.

— Почему?

— Вы его унизили, — поправил Смут. — Слушания он не закрыл — он их отложил. Понимаете разницу? Отложил. Значит, может быть повторный вызов, уже подготовленный, без импровизаций, где они придут с показаниями и свидетелями. А может быть кое-что похуже — обвинение в неуважении к Конгрессу. Вы публично сравнили сенатский подкомитет с инквизицией и Салемом. Формально это как раз то самое неуважение и есть. Захотят — оформят. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Так что не расслабляйтесь. Мы выиграли раунд. Матч продолжается.

Я ехал в гостиницу в некоторой растерянности — редкое для меня состояние. Триумф-то был, вся страна сейчас гудела, но Смут был прав: дело повисло в воздухе. И что теперь? Сидеть в Вашингтоне, ждать повторного вызова? А будет ли он вообще? Или Маккарти, зализав раны, затаится и ударит через месяц, когда я расслаблюсь? Торчать тут неделю в неопределённости, вдали от корпорации, от Нью-Йорка, от всех дел, — глупо. Уехать — а вдруг вызовут завтра? Я вертел это так и эдак и не находил ответа.

Погода, по крайней мере, была чудесная. После промозглой мартовской слякоти вдруг выглянуло солнце, небо расчистилось, и Вашингтон засиял умытыми фасадами.

— Кит, — подал голос Хэнк, когда мы поднялись в номер. — Может разомнёмся? А то ты неделю не тренировался, форму растеряешь.

— А где? — я огляделся. — Тут же негде.

Спортзалов в гостиницах ещё не додумались устраивать, а на улице набегут зеваки, начнут глазеть, лезть с вопросами. В номере?

— На крыше, — невозмутимо сказал Хэнк. — Тебе тут ключ от чего хочешь дадут. Ты у них вип-постоялец, золотой лимузин у подъезда, вся страна про тебя трещит. Попроси — не откажут.

И правда — не отказали. Через десять минут услужливый администратор Уилларда вручил мне ключ от выхода на крышу, чуть ли не кланяясь.

Та оказалась плоской, широкой, с невысоким парапетом, и весь Вашингтон лежал вокруг как на ладони — купол Капитолия, белые громады, шпиль обелиска вдалеке. Солнце пригревало по-весеннему, ветерок был свежий, но не холодный. Мы разделись до пояса, и я с наслаждением втянул чистый воздух.

Сначала — физподготовка. Отжимания на кулаках о шершавый гудрон, пресс, приседания, работа на выносливость до пота, до жара в мышцах. Хэнк гонял меня безжалостно, я не отставал — молодое тело слушалось отлично, наливалось силой. Потом перешли к катам. Я двигался медленно и точно, выстраивая формы, чувствуя, как из головы уходит вся вашингтонская муть — Маккарти, Смут, Хьюз, повторные вызовы, — остаётся только дыхание, движение, равновесие. Каратэ всегда меня так вычищало.

Потом спарринг. Хэнк, быстрый, резкий, бил жёстко, вполсилы, но и этого хватало, чтобы держать меня в тонусе. Мы кружили по крыше, обменивались ударами, уходами, блоками, и я на время забыл вообще обо всём на свете. Хорошо. Под конец — долгая, обстоятельная растяжка, каждую мышцу, пока тело не стало лёгким и послушным.

Я спускался в номер выжатый, довольный и наконец спокойный. Голова прояснилась. Что бы ни решил Маккарти — переживу. Не впервой. В принципе и в тюрьме посижу, опыт уже есть, словечко арестантам за меня скажут. А Китти, Полли, вся моя фем-верхушка, не даст развалить корпорацию и Ловелас.

Приняв душ, я спустился вниз, пообедать. Внизу, у стойки, консьерж окликнул меня — почтительно, вполголоса:

— Мистер Миллер! Вам звонили. Несколько раз. Из Белого дома!

Я остановился.

— Откуда?

— Из Белого дома, сэр, — повторил он значительно, протягивая мне листок с номером. — Просили вас перезвонить, как только появитесь. Сказали, дело срочное.

Я взял листок, поднялся в номер и набрал.

Ответили сразу, это был секретариат Хауге. Через минуту я говорил уже с помощником президента.

— Мистер Миллер. Видел вас сегодня по телевидению. Занятное выступление. — Он выдержал паузу. — Знаете, у нас тут появились кое-какие… вопросы. Не могли бы вы к нам заглянуть? Скажем, сегодня. Пропуск на вас закажут, на проходной Западного крыла.

Глава 20

На проходной Западного крыла сверились со списком, вежливо кивнули, и тот же молодой служащий в тёмном костюме повёл меня знакомыми коридорами — тёплый паркет, кремовые стены, портреты президентов. Только на этот раз я шёл сюда не просителем по делу Херста, а человеком, которого сегодня видела в деле вся страна.

Хауге принял меня в своём кабинете — сухощавый, в очках, с той же цепкой профессорской внимательностью. Он был не один. В кресле у окна, закинув ногу на ногу, с любезной полуулыбкой сидел Рой Кон. Теперь понятно зачем позвали. Всадить в меня этот «стилет».

— Мистер Миллер, — Хауге поднялся, пожал мне руку. — Спасибо, что заехали. Присаживайтесь. Мы тут, знаете ли, все посмотрели ваше сегодняшнее… выступление. По телевидению. — Он чуть поджал губы, подбирая слово. — Яркое.

— Незабываемое, — вставил Кон мягко, не вставая. Мы тоже обменялись рукопожатием — его ладонь была сухой и прохладной, а глаза, вежливые и внимательные, ни на секунду не отпускали моего лица.

Я сел напротив, поморщился от табачного дыма — оба мужчины курили. Хауге сложил руки на столе и заговорил — обтекаемо, дипломатично, как умеют говорить люди, за спиной которых стоит очень большая власть.

Суть, если очистить её от вежливых оборотов, была проста. В Белом доме недовольны. Не столько мной — сколько всей этой публичной сварой. Времена, сказал Хауге, тяжёлые. Идёт конфликт в Корее, идёт холодная война по всему свету, красные давят на всех фронтах. В такой момент нация должна быть сплочена как никогда. А что видит страна вместо сплочённости? Грызню в прямом эфире. Сенатор кричит на издателя, издатель поминает инквизицию, все брызжут слюной, а Москва смотрит и потирает руки.

— В Москве хоронят Сталина — вставил я короткую реплику — Им не до нас.

— Мистер Миллер, все играет не на Америку — проигнорировал мою шпильку Хауге — Это раскачивает лодку, в которой мы все плывём.

Ну и дальше все в том же духе. Такой вот Кот Леопольд с «давайте жить дружно».

Я слушал, кивал и читал между строк без всякого труда.

Читалось вот что. Во-первых, Маккарти достал и их — слишком много берёт на себя, лезет куда не просят, устраивает цирк, и Белый дом был бы совсем не прочь, чтобы кто-нибудь этого зарвавшегося сенатора публично осадил. Я осадил. За это мне мысленно жали руку. Но, во-вторых, я в том же эфире брякнул кое-что похуже драки с Маккарти — я, крупный медиамагнат, владелец телесети и газетной империи, вслух, на всю страну, спел демократическую песню еще до слушаний: страховки, пенсии. И вот это их встревожило по-настоящему. Херстовская империя тридцать лет была республиканским рупором. А новый хозяин вдруг кренится к ослам. Терять такой актив — деньги, газеты, эфир — им очень не хотелось. Меня вызвали приручать.

Кон за всё это время не сказал почти ничего. Он сидел, изучал меня и молчал — и это молчание было красноречивее всех дипломатических кружев Хауге.

— Давайте я скажу прямо, доктор, — я решил не тянуть. — Вы хотите мира. Я тоже хочу мира. Мне повторные слушания и обвинения в неуважении нужны примерно так же, как вам — раскол в тылу. Так что давайте не будем изображать, будто мы враги. Мы разумные люди. Мы договоримся.

Хауге чуть заметно расслабился. Кон приподнял бровь.

— Я готов, — продолжал я, — публично сгладить углы. Сделать примирительные заявления. Более того — я дам на своей сети отдельный эфир. О том, что в трудный для страны час нельзя раскачивать лодку, что все мы, республиканцы и демократы, плывём в ней вместе, что нация должна держаться заодно перед лицом внешней угрозы. Красиво, патриотично, успокоительно. Вся страна услышит от Миллера призыв к единству вместо призыва к драке. Вам это выгодно, мне это выгодно. Могу даже добавить, что если я неподобающе вел себя на слушаниях, то прошу прощения, молодость, неопытность, все дела…

— Это было бы очень кстати, — осторожно сказал Хауге.

Кон удивленно на меня посмотрел. Он даже получал больше, чем хотел.

— Но, — я улыбнулся, — я деловой человек, доктор. А деловые люди не работают за спасибо. У меня есть встречная просьба. Совсем небольшая.

— Слушаю.

— Лицензии. — Я посмотрел ему в глаза. — У корпорации, которую я теперь возглавляю, лежит в Федеральной комиссии по связи пакет заявок на вещательные лицензии. Больше десятка городов. Они пылятся там месяцами. Я строю национальную телевизионную сеть — ту самую, между прочим, с которой я и буду обращаться к нации с призывами к единству. Так вот, было бы славно, если бы эти заявки рассмотрели. Побыстрее. Комиссия ведь прислушивается к пожеланиям администрации, не так ли?

Хауге и Кон переглянулись. И я увидел, как в глазах обоих зажглось понимание — и, я бы сказал, облегчение. Потому что торг о лицензиях им был понятен и приятен куда больше, чем все идеологические споры. С деловыми людьми в этом городе умели договариваться.

— Полагаю, — медленно проговорил Хауге, — комиссии можно будет намекнуть, что эти заявки заслуживают внимательного и скорого рассмотрения. Разумеется, в рамках закона.

— Разумеется, — согласился я. — Исключительно в рамках закона.

— И ваш эфир о единстве нации…

— Выйдет уже завтра. С меня — сплочение, с вас — лицензии. Плывём в одной лодке, гребём в одну сторону.

Кон наконец подал голос — негромко, вкрадчиво:

— А что же сенатор Маккарти, мистер Миллер? С ним вы тоже… гребёте в одну сторону?

— Передайте сенатору мои наилучшие пожелания, — я посмотрел на Кона в упор. — И скажите, что я не держу зла. Сегодня был тяжёлый день для нас обоих. Забудем. Ради единства нации.

Кон улыбнулся — тонко, одними губами. Он всё понял. И про то, что я не забуду, и про то, что он не забудет, и про то, что мы оба сейчас лжём с самыми искренними лицами. Профессионал! Когда Маккарти утопят — а достанет он очень быстро не только Белый дом, но и прессу, других сенаторов и конгрессменов — надо будет переманить к себе этого Кона. Мне такой лоббист на Холме, который знает все ходы выходы, совсем не помешает.

Мы поднялись. Ударили по рукам — все довольные. Хауге получил приручённого магната и эфир о единстве. Кон получил тактическое отступление и повод сохранить лицо Маккарти. А я получил свои лицензии — и всё это за один патриотический телеэфир, который я и так был бы рад выпустить. Лишний раз посветить в ящике физиономией никогда не помешает. Отличная сделка. Все уходили с прибылью.

Кон откланялся первым — пожал мне руку ещё раз, задержав чуть дольше нужного, вышел.

Я двинулся следом, уже у самой двери, — но тут Хауге меня окликнул.

— Мистер Миллер. Ещё одно.

Я обернулся. Кабинет был уже пуст — только мы двое. Хауге снял очки, протёр их платком, и без очков лицо его стало проще, доверительнее.

— По-дружески, — сказал он негромко. — Не как помощник президента, а от себя лично. — Он выдержал паузу. — Помиритесь с Хьюзом.

Я замер.

— С Говардом у вас, я слышал, вышла размолвка, — продолжал Хауге, глядя на меня поверх протёртых стёкол. — Так вот, мой вам совет: уладьте это дело. Не следует терять такого союзника. Хьюз — это не только деньги. Это заводы, это Пентагон, это связи, которых у вас, при всём вашем таланте, пока нет. В нашем городе, мистер Миллер, в одиночку не выживают. Даже такие блестящие персоны, как вы. — Он снова надел очки, и лицо его закрылось. — Подумайте об этом. Всего доброго.

Я вышел в коридор Белого дома, и по спине у меня полз холодок.

Они знали. Знали про мою ссору с Хьюзом — свежую, вчерашнюю, о которой, кроме нас двоих да Полли за дверью, не знал никто. Значит, либо у Говарда язык без костей, когда он на кодеине, либо — что хуже — за мной, за нами, за каждым нашим шагом уже кто-то очень внимательно приглядывает. Или шпионит изнутри. Дженнет намбер ту.

Следующую неделю я мотался как белка в колесе.

Первым делом отработал обещанное в Белом доме. Вышел на HTV с отдельным эфиром — патриотичным, вылизанным до блеска. Еще одно интервью, где ведущий расспрашивал меня о слушаниях, о ссоре с Маккарти, а я увиливал, менял тему, распинался в своем уважении к Конгрессу. Ну и везде пихал тему про то, что в трудный для страны час нельзя раскачивать лодку. Что все мы, республиканцы и демократы, консерваторы и либералы, плывём в одном судне, и грести надо в одну сторону, потому что за бортом — холодная вода, можно сказать ледяная. Что Америке сейчас нужна не грызня, а единство. Я говорил проникновенно, глядя в камеру честными глазами, и вся страна слушала призыв того самого Миллера, который несколько дней назад публично высек сенатора Маккарти, — а теперь звал всех обняться и держаться заодно. Красиво вышло. Хауге, надо думать, остался доволен. А главное — уже через пару дней Аарон сообщил, что заявки на лицензии в Федеральной комиссии по связи вдруг чудесным образом сдвинулись с мёртвой точки и пошли на рассмотрение. Услуга за услугу. Всё, как договаривались.

Потом дозвонился до Хьюза.

Разговор вышел скомканный, но мирный. Я не стал поминать ни Корею, ни его угрозы, ни хлопнувшую дверь — просто предложил всё загладить, как будто той сцены и не было.

— Говард, ну чего мы с тобой, как петухи, — сказал я в трубку. — Наворотили дел, устали, понервничали. Давай-ка помиримся. У нас на следующей неделе большая вечеринка в поместье, новоселье, весь LA соберётся. Прилетай. Отдохнёшь, развеешься. И у меня для тебя будет сюрприз.

Хьюз помолчал в трубку, посопел — и буркнул, что подумает. Что на его языке означало «приеду». Мир, худой ли, добрый ли, был восстановлен. По крайней мере, на бумаге.

Корпорация тем временем работала на удивление слаженно. Машина, которую я запустил, крутилась сама. Мардж вгрызлась в финансы, Эстер держала редакционную политику, Китти расчищала бухгалтерию, Корриган цвёл над своим телевидением и уже гонял по стране людей, выбивая площадки под будущие станции и ретрансляторы. Последние мне явно станут в копеечку. Точнее в большое количество зеленых купюр. Больше всех работал Хеффнер. Мое самое лучшие «приобретение». Ему досталось расчистка авгиевых конюшен с газетами и радиостанциями. Закрытие убыточных, переформатирование околоубыточных.

Мы основательно почистили и кадры: старых херстовских старичков, дремавших на местах по двадцать лет, аккуратно спровадили на пенсию, а на их места набрали молодых, голодных, злых до работы. Кровь в корпорации побежала быстрее, активнее.

Только Ларри всё куксился. Ходил тёмной тучей, осунулся, глаза потухли. Историю с Дженет он мне не простил, но работу тянул. Типографии прошли аудит, распространение газет и журналов работало как часы. Дополнительным бонусом захвата медиаимперии стало то, что мы бесплатно запустили в машину по дистрибуции печатных изданий Херстов Ловеласа. И тиражи сразу в очередной раз скакнули. Эх, дожать бы еще почту и жизнь, считай, удалась!

Глава 21

К концу недели я понял, что могу со спокойной совестью всё взвалить на сотрудников и с чистой душой вернуться домой. Машина «нового» Херста отлажена, люди на местах, дела идут. Нью-Йорк меня больше не держал.

Мы с Полли улетали дневным рейсом Пан-Ам, Хэнка я отправил утренним. «Дипломат» решили пока оставить на подземной парковке небоскреба Херстов, в LA у меня были Роллс-Ройсы, тащить золотой лимузин через всю страну не хотелось. Мало ли что на нем отвалится по дороге? Даже если отправлять железнодорожной платформой, то все-равно стремно. Что-нибудь отвинтят, украдут из салона. Например, встроенный радиотелефон. Нет, пусть уж лучше остается в Нью-Йорке!

Самолёт набрал высоту, заложил вираж, и в иллюминаторе развернулся весь Манхэттен и теперь уплывал вниз и назад, игрушечный, в дымке. Полли посмотрела на него сверху, задумчиво, серьезно, потом откинулась в кресле.

— А знаешь, — сказала она, — я ведь даже не ожидала, что всё пройдёт так гладко.

Я чуть не поперхнулся.

— Гладко⁈ — Я повернулся к ней. — Серьезно⁈ Полли, меня чуть не арестовали прямо в Сенате! У нас под самым носом крыса завелась — шпионка, которая почти полгода сливала Херсту всё, что шевелилось в редакции. Заодно я угробил дружбу с Ларри. Да и с Хьюзом чуть до драки не дошло. И это ты называешь гладко?

Полли посмотрела на меня — снисходительно, как старая нянька на разошедшегося ребёнка.

— Кит, — сказала она мягко. — А ведь тебе могли и пулю в лоб закатать. Тихо, в подворотне. За такие дела, что ты провернул, людей и хоронили без лишнего шума, в море. Знаешь как работает мафия? Вывезли бы на лодке в бухту Нью-Арка, поставили в тазик с цементом и прощай. А ты — живой, при своём, летишь домой первым классом. Вот это, милый, и называется гладко. Подумаешь Ларри! Отойдет, отмокнет. А Хьюз… на него у нас такая удавка есть!

Я хмыкнул. Крыть было нечем, Кристи была нашим мощным козырем. Только надо было его теперь правильно разыграть. Чтобы Хьюз не психанул, не устроил скандал. Может подсыпать ему кодеина в бокал? Двойная доза его должна гарантированно успокоить. Или упокоить? Риск велики, вдруг сердечко не выдержит.

— Ты просто вечно ждёшь худшего, Полли, — сказал я, потягиваясь в кресле. — А надо думать о хорошем. Всегда. Вот я, например, о чём сейчас думаю? О том, что дома меня ждут мои зайки. Соскучились небось. Сегодня же и зажгу — с близняшками. А может, с Рейчел. Она девочка тонкая, а я по тонкому соскучился.

— Бери Камиллу, — фыркнула Полли, прикрывая глаза. — Она из них самая страстная. И небось извелась больше всех, пока ты по Вашингтонам геройствовал.

— А что, — я ухмыльнулся, глядя, как последний краешек Нью-Йорка тает в облаках под крылом. — Дело говоришь.

Роллс-Ройс прошуршал шинами по подъездной аллее, мимо молодых елей и кипарисов, отбрасывавших длинные тени, и я почувствовал, как отпускает. Дом, милый дом. После нью-йоркских небоскрёбов, после мраморного холода Сената, после кодеиновых глаз Хьюза и вкрадчивого взгляда Кона — сюда, к своим холмам, к своему солнцу, к своей зелени… Что может быть лучше?

За пару недели моего отсутствия многое переменилось, и я вертел головой, подмечая.

Сад стоял в полном цвету — Роберт Фастен, видно, не сидел без дела: клумбы вдоль дорожек полыхали, розы набрали бутоны, газоны были выстрижены с той маниакальной аккуратностью, что бывает только у старых садовников, влюблённых в свою дело. У дальнего края участка, там, где раньше уныло торчала пустая конюшня, теперь копошились рабочие — с лесами, с трубами, с бетономешалкой. Переделка шла полным ходом: мой крытый бассейн, ленивая речка, гроты — всё это медленно обретало плоть. А ближе к дому, за живой изгородью, голубым зеркалом сиял уже налитый открытый бассейн, и на его глади дробилось закатное солнце.

У ворот дежурил один из ребят Гвидо с овчаркой, в небе парил чей-то воздушный змей. Явно не наш, похоже соседский. Надо будет с ними со всеми познакомиться, новоселье — отличный повод.

— Ну что, — сказала Полли, выбираясь из машины и по-хозяйски оглядывая владения — Вроде бы все спокойно!

К нам уже бежала Рейчел. Синее платье-колокольчик, распущенные волосы. Губки накрашены в ярко-красный, глазки подведены, есть даже стрелки! Мы обнялись, расцеловались.

— Как тут у вас все?

Она начала загибать пальцы. — Уоллес — золото, а не дворецкий. Держит дом в кулаке, штат по струнке ходит. Фастен с сада пылинки сдувает. Гвидо охрану наладил просто отлично — посты, собаки, ночные обходы.

— Куинны больше не появились тут?

— Нет, что ты… Все спокойно.

— Не может быть, чтобы все было так ровно!

— Стройка встала на пару дней, — она нахмурилась. — Подрядчик, что делает бассейн и эту твою речку с гротами, оказался жуликоватый. Начал тянуть деньги сверх сметы, грозить, что не успеет к вечеринке. Я его прижала, пригрозила Гвидо и неустойкой — забегал. Но глаз да глаз.

— Молодец, — похвалил я. — Что с вечеринкой?

— Приглашения напечатали, красивые, с тиснением, разослали по всем контактам из издательства. Кейтеринг заказан, выездной бар, официанты. Сцену у бассейна для твоих музыкантов уже сколачивают. Список гостей — весь голливудский свет плюс те, кого ты велел: начальник Уилширской полиции с замами, мэр, губернатор. Подтвердило человек триста, не меньше.

— Триста, — я присвистнул. — Однако.

Вывезем мы столько? Я вопросительно посмотрел на Адлер.

— А ты как думал. — Полли пожала плечами. — Про тебя сейчас вся Америка гудит — как ты Херста проглотил, как Маккарти в Сенате умыл. Все хотят поглазеть на нового короля. Отбоя нет, ещё и небось набиваются, кого в списке не было. — Она искоса посмотрела на Рейчел, та согласно кивнула. — Кстати. Хьюз-то приедет?

— Обещал. — Я поморщился. — Позвал в знак примирения. Он, конечно, тот ещё подарок сейчас, но… надо. Хауге просил не терять союзника. — Я не стал вдаваться в подробности. — Пусть приедет, посмотрит, как я умею принимать. Что Кристи?

Мы оба с Полли уставились на Рейчел. Та пожала плечами:

— Вроде оставляет ребенка, уболтали. Плачет часто.

Отлично! Я мысленно потер руки.

— Ничего страшного. Больше поплачет, меньше пописает. Женские слезы мало что стоят, через них дамы удаляют из организма гормон стресса кортизол.

Мы поднялись на крыльцо, и Уоллес возник в дверях, как всегда, будто материализовался из воздуха — прямой, с бакенбардами, с непроницаемым лицом.

— С возвращением, сэр, — склонил он голову. — Позвольте поздравить с вашими нью-йоркскими успехами. Мы все следили по газетам. — Он выдержал безупречную паузу. — Ванна готова, ужин через час. Прикажете подавать в столовой или на террасе?

— На террасе, Джон. И позовите всех девушек.

— Как будет угодно, сэр!

В холле пахло свежими цветами и чем-то домашним, из кухни. За стеклянными дверями в сад мелькали фигурки — зайки, готовившие что-то к вечеринке, беготня, смех. Где-то наверху играло радио. Дом жил, дышал, гудел, как большой улей, и это был мой улей.

Полли остановилась у лестницы, сняла перчатки.

— Ну всё, я к себе, отсыпаться. — Она прищурилась. — А ты не забудь: тебе ещё речь на новоселье надо написать, завтра совещания в издательстве. Так что ты того… не увлекайся сегодня с девочками. Побереги силы!

— Полли, — я развёл руками, — ты когда-нибудь видела, чтобы я берёг силы?

— В том-то и беда, что нет, — вздохнула она и пошла наверх.

А я постоял ещё минуту посреди холла, слушая, как звенит голосами мой дом, как стучат за окном молотки строителей, как шелестит под ветром сад, — и впервые за неделю по-настоящему, всем нутром, выдохнул.

Дома.

Отдохнуть сразу не получилось. Сначала я разбирался с Рейчел — мы вдвоем проверяли все списки, поставки алкоголя и меню по подготовке к вечеринке. Потом дворецкий принес счета, пришлось тоже вникать.

Рутина быстро наскучила, и в процессе мы как-то незаметно для самих себя устроили собственную мини-вечеринку. Спустились в подвал, где был оборудован новый персональный кинозал, включили джаз, выпили. А затем запустили «Питер Пэн» от студии Disney. Картина только вышла, все газеты восторгались мастерством Уолта и его сотрудников.

Я с первого же мгновения заценил глубокие кожаные кресла и абсолютное удобство личного кинотеатра. Главный плюс такого места в том, что здесь можно делать вообще всё, что угодно, не оглядываясь на чужие взгляды. И это, поверьте, история далеко не про детские забавы вроде кидания друг в друга попкорном.

В приятной темноте, под мерцающие отблески проектора, я протянул руку и нащупал тугую резинку чулков у Рейчел прямо под ее шелковым платьем. Она прерывисто вздохнула и чуть раздвинула ноги. Я скользнул пальцами выше, лаская горячую, влажную кожу, постепенно наращивая темп и просовывая пальцы все дальше. Девушка закусила губу, ерзая на сиденье, ее дыхание стало частым, она открыла ротик.

— Ки-ит! Что ты делаешь⁈ — прошептала она, ахая — Не здесь же!

— Здесь! И еще не раз…

На экране Питер Пэн летал по воздуху, командовал ватагой мальчишек в лесу, а тут, в собственном кинотеатре, Рейчел бурно кончала, схватив меня за руку и вздрагивая всем телом. Зайки, что сидели впереди нас, так были увлечены фильмом, что не заметили нашего баловства с Рейчел. Я умело довел ее до пика, и когда она наконец, кончила, выгнувшись и содрогаясь в моих руках, я не дал ей опомниться — мягко, но властно наклонил ее голову к собственной расстегнутой ширинке.

Она всё поняла без слов, послушно обхватила член губами, а я откинулся на спинку кресла, просто держа ее за шею, периодически надавливая и диктуя свой быстрый ритм. Ощущения были просто космическими и держался как можно дольше, периодически поглядывая на мультик на экране.

В финале я попридержал Рейчел за затылок, мощно кончая, и отпустил только когда волна наслаждения полностью схлынула.

Увидеть огромные, удивленные глаза зайки уже после — было просто бесценно!

— Ну ты силен! — выдохнула она, облизывая губы и торопливо поправляя съехавший лиф платья.

Мы немного перевели дух, Камилла принесла нам по бокалу шампанского. Похоже она единственная поняла, чем мы тут занимались, прошептала мне на ухо:

— Вечером ты только мой! Соскучилась…

Ради только одного этого надо было создавать «Ловелас»!

Глава 22

В день новоселья с погодой повезло. Ни облачка, воздух прогрелся по-летнему, и к полудню над Холмби-Хиллз висело то самое золотое калифорнийское марево, ради которого сюда едут со всей Америки.

Гости начали собираться после трёх. Подъездную аллею запрудили автомобили — «кадиллаки», «линкольны», «роллс-ройсы», — и парковщики в белых куртках, нанятые Рейчел, едва успевали отгонять их на дальнюю стоянку возле бывшей конюшни. По дорожкам, обсаженным цветущими камелиями, к дому текла публика — голливудские актеры и режиссеры, деловые тузы, чиновники, нужные люди — все, кого мы звали, и добрая половина тех, кто напросился сам.

Я встречал их на террасе у главного входа, в белом льняном костюме, с бокалом в руке, и жал, жал, жал руки — пока ладонь не онемела. Позади меня, в рядок стояли зайки в корсетах, с ушками и тоже улыбались гостям, приветствовали их.

Первыми из важных прикатили губернатор с мэром — и оба уже подшофе, весёлые, размякшие. Сразу взяли по шампанскому, поразглядывали девушек, уделив особое внимание ногам в чулках.

Губернатор Эрл Уоррен — крупный, представительный, с широким открытым лицом и седеющей шевелюрой, из тех политиков, которым избиратель верит с первого взгляда, — облапил меня, как родного.

— Кит Миллер! — прогудел он, дыша на меня хорошим бурбоном. — Видел, по телевизору как ты Маккарти уделал. Молодчина. Давно пора было кому-нибудь щёлкнуть по носу этого выскочку. Совсем зарвался.

— Мы уже помирились с ним, — улыбнулся я.

Я вопросительно посмотрел на мэра. С Флетчером Боуроном мы были уже знакомы по вечеринке в отеле «Маджестик», когда я познакомился со всей верхушкой города. А еще с агентом ФБР, который охотился на меня. И мне стало любопытно, что они такое отмечают, что приехали к нам уже подпитые.

— Празднуем одно важное событие — на ухо прокомментировал мне Флетчер состояние губернатора, когда тот отошел к зайкам знакомиться — Эрлу Эйзенхауэр твердо пообещал выдвинуть его на пост председателя Верховного суда. Ты понимаешь, что это значит?

— Пожизненная синекура, высшая должность в стране после президентской

— Не только. Либеральные взгляды Эрла известны. Если вопрос сегрегации дойдет до Верховного суда… а он дойдет! Уже сейчас закладываются новые правила в отношении к цветным. Понимаешь, куда ветер дует? А мы тут, в Калифорнии — на передовом крае.

— Да… Высокая политика.

— Именно.

Губер тем временем взял уже Рейчел под ручку ручку, та вела его показывать наше поместье. Мэр тоже не хотел оставаться в стороне. Приобнял обеих близняшек за талии, повел вслед за Уорреном. Те хихикали, похоже Флетчер умудрялся их щекотать через корсеты пальцами.

К пяти часам поместье уже гудело, кипело, звенело смехом и музыкой. Открытый бассейн голубым зеркалом сиял под солнцем, и вокруг него бурлила самая гуща веселья. У дальнего края, на свежесколоченной сцене под навесом, гремел мой «Рок-н-ролл Экспресс» — Литл Ричард лупил по клавишам, скалясь во все зубы, гитары надрывались, барабаны выбивали тот самый бешеный, заводной ритм, к которому Америке ещё только предстоит привыкнуть. Публика — солидная, взрослая — не устояла: у сцены уже отплясывали твист, вихляя бёдрами, хохоча, теряя важность продюсеры, чиновники…. Молодая актриска в цветастом платье крутилась так, что подол взлетал выше приличий, и никто её не осуждал — все были уже в том градусе, когда скоро начнутся разные безобразия.

По глади бассейна плавали зайки. И вот тут-то мой праздник обретал ту особую атмосферу, ради которой я, в сущности, всё это и затеял.

Девочки резвились в воде — загорелые, смеющиеся, сверкающие брызгами, — и многие из них, разгорячённые солнцем, шампанским и всеобщим весельем, давно уже избавились от верхней части купальников, плавая топлес без всякого стеснения, как нимфы в райском пруду. Гости — почтенные продюсеры, банкиры, чиновники — сидели по краю бассейна, потягивали коктейли и любовались этим зрелищем с блаженными, помолодевшими лицами. Кто-то из заек, выбравшись из воды, присаживался к гостю на подлокотник, что-то шептала ему на ухо, хохотала, и гость таял, как масло на калифорнийском солнце. Камилла, мокрая, блестящая брызглала водой в таких же счастливых близняшек, те отвечали. Официанты тем временем сновали с подносами, и шампанское лилось рекой — «Дом Периньон» открывали ящиками, пробки хлопали, как выстрелы на празднике.

А главным аттракционом стала, конечно, вода.

К вечеринке успели-таки запустить ленивую речку — ту самую, что вилась теперь от крытого бассейна, огибая сад, с перекатами, водопадиками и укромными гротами. По её неспешному течению плыли надувные круги, и на каждом возлежала хохочущая красотка из актрис или разомлевший гость с бокалом в руке, и все были в полном восторге от этой затеи — плыть по собственной реке через тропический сад, ничего не делая, отдаваясь течению.

А горки! Их я показывал лично, избавившись от костюма и переодевшись в плавки.

— Господа! — я вскарабкался на верхнюю площадку водной горки, извивающейся спиралью к бассейну, и махнул рукой гостям. — Смотрите, как это делается!

И, под общий хохот и улюлюканье, съехал вниз — взметнув фонтан брызг под аплодисменты всей террасы. Погода к этому часу стояла уже не тёплая, а откровенно жаркая, и в воду тянуло всех.

Вот тут-то и подкатил очередной автомобиль, и по толпе пробежал электрический ток узнавания: приехала Мэрилин.

Она появилась в белом платье, в тёмных очках, ослепительная, и весь праздник на мгновение замер, повернувшись к ней, как подсолнухи к солнцу. А Мэрилин, оценив обстановку одним взглядом — бассейн, горки, речку, — тут же, не чинясь, упорхнула в дом и через пять минут вернулась в купальнике, от которого у мэра Боурона запотели очки.

— Кит! — крикнула она, подбегая. — Я хочу на горку! С тобой!

И мы полезли наверх вдвоём.

Но прежде чем съехать, я вскинул свободную руку, призывая к тишине. Музыка смолкла, Литл Ричард замер над клавишами, гости повернулись к горке, и триста лиц уставились на меня снизу вверх — я стоял над ними на верхней площадке, мокрый, в одних плавках, держа за руку взвизгивающую Мэрилин, и лучшей трибуны для речи нельзя было и придумать.

— Друзья! — крикнул я, и голос разнёсся над притихшим бассейном. — Минуту внимания, всего минуту, а потом гуляем дальше до утра!

По толпе прокатился смешок.

— Я собрал вас сегодня по случаю новоселья. Вот этот дом, этот сад, эта — не побоюсь громкого слова — река, — я обвёл рукой свои владения, и гости захохотали, — теперь мой дом. Наш дом. И я хочу, чтобы вы знали: двери его для вас всегда открыты. Здесь вам всегда нальют, здесь вам всегда будут рады, и здесь, — я подмигнул, — с вами всегда случится что-нибудь, о чём наутро неловко будет рассказывать жене.

Новый взрыв хохота, аплодисменты, кто-то у бассейна одобрительно засвистел.

И я вскинул руку Мэрилин вверх, как рефери вскидывает руку чемпиона. Мэрилин просияла, послала толпе воздушный поцелуй, и триста человек взорвались овацией, свистом, криками.

— Добро пожаловать в мой дом, друзья! — крикнул я, перекрывая рёв. — Добро пожаловать в «Ловелас»!

И под общий восторженный вопль мы с Монро уселись на горку, она обхватила меня руками сзади, прижалась — и мы понеслись вниз по спирали, набирая скорость, и рухнули в бассейн в туче брызг под визг, хохот и гром аплодисментов всей вечеринки. Мэрилин вынырнула, отфыркиваясь, хохоча, платиновые волосы облепили лицо.

— Ещё! — закричала она. — Кит, это восхитительно! Это лучше, чем у кого бы то ни было в этом городе!

И это, я чувствовал, было общим приговором.

Потому что ко мне весь вечер подходили — один за другим, вереницей — и все говорили одно и то же. Восхищались. Домом, поместьем, речкой, размахом. Победой над Маккарти в Сенате — «мы всей семьёй смотрели, Кит, вы были великолепны!». Поглощением Херста — «гениально, дерзко, Уолл-стрит до сих пор в шоке». Меня хлопали по спине, жали руку, заглядывали в глаза, и в этих глазах читалось то, чего ещё полгода назад не было и в помине: уважение. Признание. Я стал своим. Больше того — я стал тем, к кому теперь тянутся, чьей близости ищут.

И слаще всего было смотреть на тех, кто ещё недавно задирал передо мной нос.

Даррил Занук, всесильный хозяин «Фокса», просто не отлипал:

— Кит, дружище! Мы с вами обязательно должны сотрудничать. Плотно. У меня к вам масса идей. Ваше телевидение, мои студийные новинки, архивы — представляете, какие горизонты? Давайте пообедаем на неделе, а? Я угощаю.

Старый лис чуял, что вот-вот ящик съест часть кинопроката, а у меня готовится запуск собственной телесети по всем штатам. Как же тут не посотрудничать… Джек Уорнер тоже лебезил ничуть не меньше, а Сэмюэл Голдвин, мой сосед через два дома, явился по-соседски, с бутылкой марочного вина, и намекал, что был бы рад видеть меня на своих вечеринках. Те самые магнаты, для которых я был пацаном, за которого Хьюзу требовалось замолвить словечко, теперь искали моего расположения. Сладко. До чего же сладко.

Я плавал в этом всеобщем обожании, как зайки в моей ленивой речке, — отдавшись течению, с бокалом в руке.

А потом веселье на секунду сбилось с ритма.

У крыльца остановился длинный чёрный автомобиль, и из него, щурясь на солнце и на всё это буйство, выбрался Говард Хьюз. И не один!

Я накинул халат, двинулся навстречу. Он выглядел получше, чем в Нью-Йорке, — видно, привёл себя в порядок ради выхода в свет, — но всё та же нездоровая бледность, всё тот же дёрганый, настороженный взгляд. А следом за ним шли трое знакомых мне друзей Говарда — Барни, Фрэнк И Дик Вандербильт. Последнего я был рад видеть больше всех, он мне очень здорово помог с компьютерной расшифровкой послания контрабасов, да и человек был хорошим.

— Говард! — я раскинул руки и обнял его — осторожно, как обнимают больного. — Рад тебя видеть! Правда рад. Хорошо, что приехал.

Пожал руки всей хьюзовской стае.

— Обещал же. — буркнул он, но я почувствовал, что напряжение чуть отпустило. — Ты помнишь моих друзей?

«Боулинг» в Майями забыть было невозможно.

— Конечно, помню!. — я повернулся к его спутникам, широко улыбаясь. — Добро пожаловать. Чувствуйте себя как дома. Можете остаться у меня, переночевать. Спален полно!

Они переглянулись, польщённые.

— Ну, Хьюз, ты не соврал, — прогудел Барни, озираясь на бассейн, на речку, на музыку. — Говорил, будет весело, — и правда весело.

А в этот момент мимо, смеясь, пробежали к воде две зайки — мокрые, полуодетые, в одних плавках купальника, тряся грудями — и Дик с Фрэнком проводили их долгими взглядами и снова переглянулись. На этот раз молча. И красноречиво.

— Оставайтесь, — тут же поймал я момент, усилил натиск. — Места на всех хватит. Я распоряжусь, вам всё приготовят — отдохнёте, переночуете, спешить некуда!

— Да нет, мы, пожалуй… — начал было Хьюз, в котором проснулась его вечная подозрительность.

— Говард, брось, — перебил я мягко. — Кристи будет рады скрасить твой сон!

— Давай останемся, Хьюз, чего ты, — поддержал Барни, уже не отрывая глаз от бассейна и развязывая галстук. — Тут, я гляжу, есть на что посмотреть. И с кем.

— И правда, — подхватил Фрэнк, облизнув губы. — Грех уезжать. Тут такие… девчонки. А вот эти близняшки… Это они были на январской обложке Ловеласа?

— Они — я подмигнул пунцовому Вандербильту. Хотел пошутить про оставленную в Нью-Йорке молодую жену, но не стал.

Хьюз перевёл взгляд с приятелей на бассейн, где резвились полуобнажённые нимфы, потом на меня — и что-то в его дёрганом лице дрогнуло, размякло.

— Ну ладно, — сдался он наконец. — Уговорили. Останемся.

— Вот и славно, — я хлопнул в ладоши и подозвал Уоллеса, маячившего неподалёку. — Джон! Приготовь мистеру Хьюзу и его друзьям лучшие гостевые спальни. Дайте плавки — Я обернулся к ним и улыбнулся своей самой радушной улыбкой. — У нас есть все размеры. Добро пожаловать в мой дом, господа. Обещаю, эту ночь вы запомните надолго!

Эту ночь ты и правда запомнишь, Говард. Я об этом позабочусь.

Глава 23

Проснулся я рано, солнце начало взбираться на небосклон, но уже вовсю било сквозь щель между шторами. Сладко потянулся всем телом, до хруста в суставах. Хорошо. До чего же хорошо.

Рядом, поперёк огромной кровати, раскинувшись на животе и утопив лицо в подушке, спала Мэрилин. Совершенно голая, разметавшаяся, безмятежная. Простыня сползла, и в утреннем золотом свете передо мной открывался вид, ради которого мужчины теряют головы, состояния и остатки совести: безупречная линия спины, изгиб талии, крутые, идеальные полушария, на которые я и залюбовался, лениво припоминая нашу ночную акробатику. А поакробатили мы знатно — главная звезда Голливуда соскучилась и проявила весь свой темперамент.

Не удержавшись, я звонко шлёпнул её пониже спины.

— Ай! — Мэрилин, не открывая глаз, замычала, дёрнулась и уползла под одеяло, замотавшись в него коконом. — Отстань… я спать хочу… изверг…

— Спи, — рассмеялся я, поднимаясь. — Спящая красавица.

Из-под одеяла донеслось что-то невнятно-возмущённое, и я, посмеиваясь, натянул спортивное и вышел из спальни. Дом ещё тоже дрых — после такой ночи все спали без задних ног, — а меня, наоборот, распирала энергия. Молодое тело требовало движения. Я бы и Мэрилин полюбил бы по второму кругу, но обычно она с утра никакая. Это я помнил еще по Багамам.

Внизу, у террасы, меня уже ждал Хэнк — свежий, бодрый, будто и не было вчерашнего загула. Впрочем, он в нем и не участвовал, наблюдал вместе с людьми Гвидо за тем, чтобы гости вели себя минимально прилично. Мы кивнули друг другу и потрусили по дорожке к дальнему краю участка, вдоль ограды, разминая мышцы на утренней прохладе. Приставной шаг, бег спиной…

Хэнк какое-то время бежал молча, а потом хмыкнул, качая головой.

— Ну и нравы тут, босс.

— А что такое?

— Да я вчера у грота такое наблюдал…

— Трахались?

— Если бы только! Двое парней, я их в кино видел, актёришки. И девка между ними. И вот они её, значит, вдвоем, с двух сторон, одновременно… Она между ними как котлета в бургере. Я аж челюсть уронил. И ведь даже не скрываются!

— Зайку? — деловито уточнил я.

— Не, — Хэнк мотнул головой. — Наши зайки на такое не согласятся. А это какая-то актриска, я её в эпизоде видел, в фильме одном. Сама, по доброй воле. Тьфу.

— Голливуд, Хэнк, — я пожал плечами на бегу. — Фабрика долбанных грёз. Тут за роль и не такое делают — видел у Занука в банях и покруче сцены. А уж по пьяни, на моей вечеринке…

— Да я не осуждаю, — он хмыкнул. — Я удивляюсь. У нас в глубинке за такое бы… а тут — норма.

Мы обогнули угол дома, и Хэнк продолжил:

— Хотя, знаешь, чего уж мне удивляться. Я ж на Окинаве стоял, после войны. Насмотрелся.

— И как там?

— По-разному, — он пожал плечами. — Разруха была страшная. Голод. Мы-то, американцы, при пайке, при долларах, а вокруг — нищета, каких свет не видел. Сорок пятый, сорок шестой, сорок седьмой — самые голодные годы. Люди последнее продавали, лишь бы с голоду не помереть. — Он помолчал. — И вокруг каждой нашей базы, понимаешь, сразу вырастали эти… чайные домики. Заведения. Целыми улицами. Японцы сами их устраивали для нас, оккупантов, — власти ихние сперва даже организовали всё официально, чтоб, значит, солдатня своих девок не портила, а ходила куда положено.

— А потом?

— А потом начальство наше спохватилось, болезней испугалось, прикрыли официальные. Так они просто в подполье ушли, никуда не делись. Голод же. Девчонке что — либо с голоду пухни, либо иди к американцам ноги раздвигать. Многие шли. Не от хорошей жизни, Кит, ты не думай. От отчаяния. — Он вздохнул. — А устраивали они там… мастерицы. Чего только не умели. Целая наука у них, восточная, древняя. Такое парню покажут, что он потом полжизни забыть не может, никакая наша девчонка такое не умеет, да и не будет делать.

— Игрушки какие?

— Игрушки разные, связывание, чего только у них там нет. А подается все так, культурно, искусство, многовековой ритуал прямо.

— Понятно, — усмехнулся я. — Восток — дело тонкое.

— Во-во. Тонкое. — Хэнк покачал головой каким-то своим воспоминаниям. — Голодное только очень было время. Красивое и голодное разом. Так и стоит перед глазами.

Мы добежали до дальнего угла поместья, где за поворотом дорожки пряталась небольшая роща — старые дубы, тень, тишина. И тут я увидел, что Хэнк, оказывается, обустроил себе целый тренировочный уголок: на стволах деревьев были закреплены макивары — плотные, туго обмотанные верёвкой подушки для набивки кулаков.

— Зал твой? — оценил я.

— Ага. Сам навязал. — Он подошёл к припрятанному в дупле свёртку, развернул тряпицу. — А вот, гляди!

На ладони у него лежали утяжелители — тяжёлые, потемневшие от времени железные браслеты, на руки и на ноги. Древние, судя по виду, с выбитыми на металле позеленевшим иероглифами.

— Из Японии привёз, — с гордостью сказал Хэнк. — Старинные. Мастер один отдал, настоящий, каратэка с Окинавы. Надеваешь — и работаешь. Мышцы качаются, скорость потом бешеная, как снимешь.

Мы надели утяжелители и встали к макиварам. И началась работа. Хэнк гонял меня безжалостно — удары, снова удары, ката с отягощением, набивка кулаков о жёсткую верёвку. Железо тянуло руки к земле, каждый удар давался вдвое тяжелее, пот заливал глаза, майка на спине промокла насквозь.

— Всё, — выдохнул я минут через сорок, оперевшись руками о колени. — Хватит. Сворачиваемся, а то я тут лягу под этим дубом и не встану.

Хэнк, довольный, принялся собирать снаряжение, а я, отдуваясь, оглядел его хозяйство — макивары, самодельные утяжелители, — и в голове привычно, сама собой, щёлкнула деловая жилка.

— Слушай, Хэнк. А ведь эти твои штуки — макивары, железки, — их же можно в продажу пустить. Наладить производство, продавать. Опять же спортивные кимоно шить, пояса к ним.

— Да кому они нужны? — Хэнк расхохотался, наматывая тряпицу. — Два калеки на всю Америку, что этим балуются. Кто это купит? Где рынок?

— А вот тут ты, ошибаешься! — сказал я, распрямляясь. И я-то знал, что неправ, — знал наверняка, из своего будущего, где каратэ, кунг-фу, дзюдо гремели с экранов, где в каждом городке был свой додзё, где Брюс Ли ещё даже не родился как звезда, а миллионы мальчишек уже махали ногами перед зеркалом. — Смотри. Война кончилась, американские парни возвращаются из Японии, с Окинавы, из Кореи — десятками тысяч. И многие, как ты, привезли оттуда каратэ, дзюдо, тхэквондо, все эти восточные штуки. Сейчас это диковинка, а пройдёт год-другой — и попрёт. Мода будет, Хэнк, большая мода. Начнут открываться залы, секции по всем Штатам, от Калифорнии до Мэна. И всем этим залам понадобится снаряжение — макивары, утяжелители, кимоно, маты. А где их взять? Никто ж не производит. Вот тут мы и зайдём. Первыми.

Хэнк слушал, приоткрыв рот, — он не привык, что его дворовое увлечение кто-то считает за золотую жилу.

— Сделаем так, — я уже загорелся. — Поговори с Аароном, пусть оформит нам ассоциацию. Как это назвать… Американская ассоциация японского каратэ, что-нибудь такое, солидное. Будем стандарты задавать, пояса, сертификаты — всё как положено. А я тебя сведу с Солом, помнишь, я говорил, у нас во Фриско есть спортивное производство? Доски для серфинга, сопутка всякая. Вот его и расширим под это дело. Начнём клепать твои макивары пока никто не чухнулся. Ты будешь лицом. Мастер, привёзший каратэ в Америку. А? Еще и в кино снимем.

— Ну ты даёшь, босс, — Хэнк ошалело покрутил головой. — А правда можно в кино сняться?

Крепкий орешек еще не запущен, дадим в террористы какого-нибудь каратэка. Как был в Пиратах 20-го века. Кто там прыгал и кричал кийя? Нигматулин?

— Правда. Набьешь морду самому Марлону Брандо, — я хлопнул его по мокрому плечу. — А то сильно задаваться стал. Идём. Умираю, хочу под душ и кофе.

Мы потрусили обратно к дому. Утро было ясное, свежее, поместье ещё спало после вчерашнего — тишина, только птицы да журчание моей ленивой речки. Я вошёл через террасу, предвкушая горячий душ и завтрак.

Все ещё спали.

Все — но не Полли.

Она сидела на кухне за столом, одна, в светлом офисном платье, обхватив обеими руками чашку кофе, и смотрела в окно. А когда я вошёл — медленно повернулась ко мне. И улыбнулась. Странно так улыбнулась — таинственно, уголками губ, с каким-то тёмным, довольным блеском в глазах.

Так улыбается кошка, которая ночью поймала очень крупную мышь.

— Доброе утро, Кит, — промурлыкала она. — Хорошо спалось?

И я сразу понял: у нас улов.

— Богатый улов, Кит, — подтвердила Полли, и глаза её нехорошо блеснули. — Ох, богатый. Пока ты там ногами махал в роще, я, между прочим, не бездельничала.

— Не тяни!

Я налил себе кофе, разбавил сливками.

— А я и не тяну. Слушай. У нас горячие снимочки. Отсняла ночью, и ещё до рассвета смоталась в издательство. У меня ключ от фотолаборатории. Пока сотрудники не пришли, заперлась и сама всё проявила. Чтоб ни одна живая душа, кроме нас с тобой, этого не видела. — Она усмехнулась. — Ремесло не пропьёшь, молодость вспомнила.

Адлер встала, подошла к двери, приоткрыла её, зыркнула в коридор — пусто, все спали, — плотно затворила и повернула ключ в замке. Потом вернулась к столу, раскрыла свою дамскую сумку и принялась выкладывать передо мной конверты. Из первого достала пачку снимков — глянцевых, ещё чуть влажных, пахнущих проявителем.

— Начнём с главного блюда, — она подвинула их ко мне. — Первая спальня. Китайская. Твой дорогой партнёр.

Я взял снимки. И присвистнул.

Хьюз. Говард Хьюз собственной персоной, во всей красе, голый, в постели под резными драконами, — и обнаженная Кристи. Занимались они, судя по всему, ровно тем, ради чего эти спальни и строились. Лица — оба лица — вышли отчётливо, ясно, ни с кем не спутаешь. Освещения ночного «Миноксу» хватило с лихвой.

— Смотри, смотри дальше, — Полли ткнула пальцем в один из снимков. — Вот тут вот.

На кадре Хьюз, отвернувшись, закидывал в рот из ладони горсть таблеток.

— Прямо в процессе, представляешь? — фыркнула Полли. — У него ж от кодеина-то не больно то стоит. Кристи, бедняжка, ой как старалась, чтоб его расшевелить. Намучилась девочка. Заслужила премию.

Там премия будет, если все срастется, ого-ого! Многим следующим поколениям такая рента выйдет пожизненная…

— А она ему сказала? — спросил я, перебирая снимки. — Про беременность?

— Что ты! — Полли аж руками всплеснула. — Я ей строго-настрого запретила. Ни слова. Это, Кит, не бабское дело такими козырями бросаться. Это ты должен провести. Сам. В нужный момент и с нужным лицом. — Она порылась в сумке и выложила на стол сложенный вдвое листок. — Вот, держи. Пока ты в Нью-Йорке геройствовал, Кристи сходила и сделала тест. На кроликах. Официальная справка. Беременна, никаких сомнений.

Я развернул справку, пробежал глазами и не удержался от улыбки. «The rabbit died»! Шутка понятная почти всем сейчас. Женскую мочу вводят крольчихе, та дохнет, ее вскрывают, смотрят изменения в яичниках животного. Если они есть — выдают справку о беременности. Соответственно, «Кролик сдох» — это на слэнге молодежи — залететь.

— Тест на кроликах, значит. — Я хмыкнул. — Ну надо же. У нас полон дом заек — и одна из них таки залетела и убила кролика. По всем правилам жанра.

Полли засмеялась.

— Вот-вот. Наши зайки — они такие.

Я полистал фотографии, вздохнул:

— Прямо с утра, как проснётся, поговорю с Хьюзом. По-хорошему. А фотографии показывать не буду — прибережём. Не тот случай, чтоб выкладывать все козыри на стол. Достаточно, чтоб он знал про ребёнка. И потихоньку созрел подписать у нотариуса аффидевит об отцовстве.

— Вот это правильно, — одобрительно кивнула Полли. — Умно. Узда будет мягкая, а держать будет крепко. Не станешь размахивать фотками — он и не озвереет.

— Именно. — Я откинулся на стуле, довольный. Наконец-то у меня появился на Говарда настоящий, надёжный рычаг — не грубый компромат, от которого он бы взбесился и полез в драку, а тихий, семейный, неотразимый.

— Так это ещё не всё, — вдруг сказала Полли, и в голосе её зазвенело торжество.

Я поднял на неё глаза.

— Серьезно?

— Да!

Глава 24

Полли придвинулась ближе, понизила голос, хотя мы и так были заперты одни.

— Ты слушай. Только я, значит, отсняла Хьюза с Кристи, сижу в потайном ходе, собираюсь уже сматывать удочки — и вдруг слышу: в соседнюю спальню кто-то входит. В греческую. Ну, думаю, дай гляну, кто там. Прильнула к глазку — и чуть с табуретки не свалилась. — Она выдержала театральную паузу. — Губернатор.

— Уоррен⁈ — я подался вперёд.

— Он самый. Собственной персоной. И с ним — Шэрил.

— Близняшка⁈

— Она. — Полли уже раскрывала второй конверт. — Вот, полюбуйся. Только держись за стул.

Она выложила передо мной вторую пачку снимков. Я взял их — и почувствовал, как у меня медленно по второму кругу отваливается челюсть.

Губернатор штата Калифорния Эрл Уоррен, будущий председатель Верховного суда Соединённых Штатов, трахал девушку раком… одетый в женское бельё! Кружевной лифчик, натянутый на мужскую грудь, атласные трусики, сдвинутые в районе паха. И в этом наряде, багровый, сосредоточенный, он занимался любовью с хохочущей Шэрил, которая повернулась к нему лицом. Обоих видно отлично, опознать можно легко.

— Это… — я не сразу нашёл слова. — Это её бельё? Шэрил?

— Её, — с наслаждением подтвердила Полли. — Он ей, представляешь, пятьсот долларов посулил, чтоб она ему своё бельишко одолжила и, так сказать, поучаствовала. Пять сотен! Шэрил, дурёха, как про деньги услышала — сразу согласилась. Ну а я всё и засняла. Потом оштрафую ее, заберу деньги в бюджет поместья.

— Он же женат, — только и выговорил я, пропустив мимо ушей про штраф.

— Женат, — Полли расплылась в улыбке. — Примерный семьянин. Столп общества. Вот жёнушке-то будет сюрприз, если такие карточки к ней в почтовый ящик залетят.

— Или журналистам какой-нибудь желтой газеты

— Нет, нет, такое напечатать не разрешат!

— А я вот думаю, что кто-то да рискнет. Мне насчет голых заек тоже говорили — такое нельзя, не пропустят. Пропустили, скушали и еще добавки попросили.

Мы помолчали.

— Это, — медленно сказал я, не отрывая глаз от снимков, — надо закопать. Глубоко.

— Убойный компромат, — согласилась она, любовно собирая снимки обратно в конверт.

Я сидел, оглушённый, и до меня медленно доходил весь масштаб того, что лежало сейчас на моём кухонном столе, между кофейником и вазочкой с печеньем.

— Полли, — тихо сказал я. — А ты знаешь, что этому губернатору пообещали?

— Ну?

— Пост председателя Верховного суда. Соединённых Штатов. Он мне вчера сам, по пьяни, разболтал. Дело решённое. Летом назначат.

Полли замерла с конвертом в руках. Медленно поставила чашку. И мы посмотрели друг на друга — долго, молча, поверх стола, заваленного влажными фотографиями.

Будущий верховный судья страны. Самый главный толкователь Конституции. Человек, чья подпись будет решать судьбы миллионов на десятилетия вперёд. В кружевном лифчике Шэрил.

И его карточки — у меня на столе.

— Мать честная, — прошептала Полли — Москва тебе орден Ленина даст!

— Да нет, Звезду или Знамя — покачал головой я, поднося палец к губам. И правильно сделал. В дверь кухни постучали. Аккуратно так, деликатно даже.

Это была прислуга.

— Мистер Миллер, миссис Адлер — первым возник Уоллес — Пора готовить завтрак.

— Раз пора, то приступайте.

Появилась заспанная кухарка, повар, горничная. Дом просыпался. Полли сгребла конверты обратно в сумку, щёлкнула замком, и мы с ней перебрались в гостиную, подальше от лишних глаз и ушей. Но глаза, да уши и тут были в достатке.

А в гостиную уже стекались гости — вернее, то, что от них осталось после вчерашнего. Помятые, серые, с опухшими лицами, они вползали один за другим и падали в кресла, страдальчески щурясь на утренний свет. Первыми приплелись друзья Хьюза — грузный Барни, скользкий Фрэнк. Потом пришел и Дик с зеленоватым лицом, — и все они хором, едва ворочая языками, требовали одного: опохмелиться. Уоллес, не моргнув глазом, распорядился подать «Кровавую Мэри» и холодного пива, и страдальцы вцепились в бокалы, как утопающие в спасательный круг.

И вот тут-то они меня разглядели и мигом возненавидели.

Потому что я стоял перед ними — свежий, отдохнувший, розовый после пробежки и душа, бодрый, как майский день, — и они не могли на меня смотреть без муки.

— Миллер, — простонал Барни, держась за голову. — Это просто неприлично. Мы тут все подыхаем, а ты… ты как огурчик. Ты же вчера пил наравне со всеми! И плясал, и с горки катался, и вообще… Как⁈ В чём секрет? Ты что, эликсир какой знаешь?

— Каратэ, — сказал я.

— Что за…?

— Каратэ. Японское единоборство. — Я усмехнулся, глядя на их страдающие физиономии. — Утром была отличная тренировка, поделали с Хэнком ката — это такие упражнения. Тело в тонусе — и никакое похмелье не берёт. Организм всё сам перерабатывает. Вот, смотрите.

И, чтоб не быть голословным, я вышел на середину гостиной и с ходу крутанул пару вертушек — нога свистнула в воздухе в паре дюймов над столиком с бокалами, — легко, чётко, красиво. Приземлился мягко, без единого сбоя дыхания.

Страдальцы охнули и зауважали.

— Вот это да…

— Ловко!

— Прямо как в цирке!

А сильнее всех впечатлился Хьюз. Он, оказывается, стоял на лестнице — спустился минутой раньше, тоже помятый, но собранный, — и всё видел. И теперь смотрел на меня с неподдельным, живым интересом, каким давно уже ни на что не смотрел сквозь свою кодеиновую пелену. Он спустился в гостиную и принялся расспрашивать меня про каратэ — дотошно, азартно, как умел, когда его что-то по-настоящему захватывало.

Я коротко рассказал ему, что знал. Про то, что это древнее боевое искусство, пришедшее с Окинавы, где крестьянам когда-то запретили носить оружие, и они научились превращать в оружие собственное тело — руки, ноги, локти. Про то, что удар голой рукой, поставленный годами тренировок, может ломать доски и кирпичи. Про философию, про дисциплину духа, про то, что настоящий мастер побеждает ещё до боя. Хьюз слушал жадно, кивал, задавал вопросы — про то, где этому учат, можно ли выписать наставника из Японии, реально ли поставить такой удар в его возрасте. Я видел, что зацепило по-настоящему: новая игрушка, новая одержимость для человека, живущего одержимостями. Пусть. Мне это только на руку — расположенный, увлечённый Хьюз лучше, чем настороженный.

Дав ему выговориться, я сменил тему. Пора было поговорить о главном.

— Говард, всё это интересно, и мы к каратэ ещё вернёмся. Но сейчас нам с тобой надо обсудить другой вопрос. Куда более важный.

— Какой? — он ещё улыбался, разгорячённый разговором.

— Кристи. — Я выдержал паузу. — Девушка, с которой ты провёл эту ночь. И с которой ты целую неделю покувыркался в Аспене. Так вот… Она сказала мне, что беременна. От тебя.

И я положил на стол справку.

В гостиной повисла мёртвая тишина. Помятые гости разом перестали страдать и в облалдении уставились на Хьюза. Барни замер с бокалом у рта. Фрэнк подался вперёд. Дик встал, взял справку, прочитал ее. Все взгляды сошлись на Говарде.

Тот сначала побледнел — резко, до синевы, так что кодеиновая серость лица сменилась мертвенной белизной. А потом почти сразу побагровел, налился дурной кровью.

— Это… — прохрипел он. — Это что такое? Это что, шутка? Ты меня разыгрываешь, Миллер?

— Вовсе нет, — спокойно ответил я. — Никаких шуток, Полли, — я повернулся к Адлер, — позови Кристи. Пусть сама всё подтвердит.

Полли поднялась и пошла к дверям.

И тут Хьюза прорвало.

— Да с этой шлюхой полгорода перебывало! — заорал он, вскакивая. — Мало ли от кого она понесла! А вешают на меня! Это подстава, ясно вам⁈ Дешёвая подстава!

— Не смей так выражаться, — я шагнул к нему, и голос мой стал жёстким. — В моём доме. Про мать твоего ребёнка!

— Никакой это не мой ребёнок! — он рванулся к столу, схватил справку и попытался её разорвать.

Барни и Фрэнк подскочили, вцепились в него с двух сторон, перехватили руки.

— Говард, тише, тише…

— Успокойся, слышишь…

Он вырывался, брызгал слюной, ругался — грязно, площадно, забыв всякое приличие, — и справку у него всё-таки отняли, помятую, но целую. В этот самый момент в дверях появилась Кристи. Заспанная, растрёпанная, испуганная — и первое, что она услышала, войдя, был мат Хьюза в свой адрес: шлюха, подстилка, дрянь…

Лицо её сморщилось, губы задрожали, и она заплакала — горько, беспомощно, закрыв лицо руками.

— Уведите его, — бросил я Барни и Фрэнку, приобнимая Кристи и успокаивая ее.

Они потащили упирающегося Хьюза к выходу. Кто-то из слуг метнулся во двор, водитель Хьюза подал к крыльцу длинный чёрный автомобиль. Говарда выволокли на крыльцо — и там, обернувшись, вырываясь из рук приятелей, он выдал напоследок всё, что накипело.

— Ты пожалеешь, Миллер! — хрипел он, тыча в меня трясущимся пальцем. — Ты об этом горько пожалеешь, сопляк! Я тебя уничтожу! Слышишь⁈ У меня друзья в Пентагоне, у меня друзья в комиссиях, я тебя по миру пущу! Я вспомню про твою бронь — поедешь у меня в Корею, в окопы, пули ловить руками! Я закрою тебе кредитную линию, я задушу твоё телевидение, я тебя из этой корпорации вышвырну на помойку, откуда ты вылез! Ты ещё приползёшь ко мне на коленях! Все приползают!

Я стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и молчал. Не сказал ни слова. Просто смотрел, как его, брыкающегося и орущего, заталкивают в машину, как хлопает дверца, как автомобиль срывается с места и уносится прочь по подъездной аллее, оставляя за собой облачко пыли и звенящую тишину.

Кристи за моей спиной всхлипывала, и кто-то из заек уже уводил её, утешая.

А я стоял и думал.

Значит, лайт-вариант не выгорел. Я ведь как хотел — по-хорошему, можно сказать, по-семейному. Предъявить ребёнка, надеть на Говарда мягкую узду, привязать его кровью, без грязи, без крайностей. Дать ему шанс. Он этот шанс только что, брызжа слюной, разорвал в клочья вместе со справкой — вернее, попытался разорвать.

Ну что ж, Говард. Сам виноват. Ты не захотел по-лёгкому.

Придётся по харду.

— Что будешь делать?

Я резко обернулся.

Оказывается Дик не уехал с Говардом, стоял рядом, скрестив руки на груди. Прямо как я сам.

— Еще не знаю. Что посоветуешь?

— Херсты уже объявляли крестовый поход Говарду, публиковали его грязное белье, медицинские карты… — Дик пожал плечами — Сам знаешь, чем это все кончилось для них.

— Даже поучаствовал в этой концовке.

— Вот-вот!

— Но и спускать такое тоже нельзя.

— Ты уверен, что ребенок его?

— Девушка была только с ним. В этом могу поручиться. Потом, зайки не шлюхи — с кем попало за деньги не спят. Зря он так.

Я вспомнил про ночные развлечения Шерил, осекся. Дик это заметил, хмыкнул:

— Восточная мудрость гласит: невозможно обнаружить три вещи — след рыбы в реке, след змеи на камне и след мужчины в женщине. Как-нибудь все решится, дай Говарду время.

Даст ли Хьюз время мне? Вот в чем вопрос…

Глава 25

Перед самой церемонией вручения «Оскара» — той самой, что должна была принести мне неплохие деньги — в Лос-Анджелес начали обратно стягиваться мои люди. Нью-йоркская кампания завершилась: топ-менеджеров в корпорацию Херста наняли, бизнес-процессы отладили, машина закрутилась сама, и ловеласовцы, отработав своё, потянулись домой, к калифорнийскому солнцу.

Первым объявился Аарон.

Он вошёл в мой кабинет усталый, но довольный. Попросил кофе, сходу начал рассказывать новости их Большого Яблока — юридический департамент корпорации выстроен, укомплектован, поставлен на рельсы. Он обстоятельно отчитался о проделанном, а потом, помолчав, потёр переносицу и посмотрел на меня искоса.

— Кит. Тут такое дело. Ходят слухи. — Он замялся. — В Совете директоров уже что-то пронюхали, да и по корпорации шепчутся. Про твою… размолвку с Хьюзом. Говорят, полный разрыв и может быть война. Это правда?

Я пожал плечами и рассказал ему все как есть. Про Кристи, про беременность, про справку, про то, как Говард брызгал слюной у меня в гостиной и как его выволакивали, орущего угрозы.

Аарон слушал, мрачнея с каждым словом, и под конец схватился за виски обеими пальцами, будто у него разом разболелась голова.

— Плохо, Кит, — проговорил он. — Очень, очень плохо. Ты хоть понимаешь, во что влез? — Он вздохнул. — Отцовство. Ты хочешь через ребёнка держать Хьюза за горло, я правильно понимаю? Так вот, забудь. В суде доказать отцовство сейчас — это практически невозможно. Анализов, которые бы точно указывали на отца, не существует, максимум группу определят, а группа крови ничего не доказывает. Слово девушки против слова миллиардера. Его адвокаты размажут Кристи по стенке за десять минут — вытащат всех её прежних мужчин, всю её жизнь, голые фотки, представят дело так, что ребёнок неизвестно от кого. Через суд ты не выиграешь. Только опозоришь и её, и себя.

— Я и не собираюсь через суд, — сказал я. — Мне нужно, чтобы он сам признал. Добровольно.

— А он, судя по твоему рассказу, признавать не рвётся, — хмыкнул Аарон. — Так что рычаг у тебя пока сломанный. Имей в виду.

— Ладно, это я обдумаю. Есть кое-что похуже. — И я рассказал ему про угрозы насчет брони, про Корею.

И вот тут Аарон, к моему удивлению, наоборот, расслабился и махнул рукой.

— А вот это, Кит, пустое. Вернее, не совсем пустое, но не так страшно, как он тебе расписал. — Он заговорил уверенно, чётко. — Отсрочка от призыва, твоя бронь в его компании — она даётся на календарный год. В теории её, конечно, можно отозвать досрочно, но на практике так почти никогда не делают — слишком много возни, нужны основания, комиссия может начать пересматривать другие брони. А вдруг ты их тоже раздавал направо и налево. Да еще за деньги… Это серьезный риск, Хьюз на него не пойдет. Так что до конца года ты можешь спать спокойно, никакая Корея тебе не грозит, что бы там Говард ни обещал тебе. Я на всякий случай сам съезжу в призывную комиссию, разузнаю все тонкости, посмотрю твоё дело. А за год, — он усмехнулся, — ты, я тебя уже знаю, полмира перевернёшь. Глядишь, и Хьюза к тому времени скинешь…

Мы переглянулись.

— Спасибо, Аарон, — сказал я искренне. — Гора с плеч.

Следом за Штейном объявились Китти и Ларри.

Китти выглядела превосходно — цвела, что называется, вовсю. Даже располнела чуть, округлилась, и под платьем уже отчётливо обозначился животик. Беременность шла ей — кожа сияла, глаза блестели, вся она будто светилась изнутри тем особым светом, каким светятся женщины в положении.

А вот Ларри был плох. Осунувшийся, потухший, с тёмными кругами под глазами и той тяжёлой, вязкой тоской во взгляде, какая бывает у людей, которых крепко подкосило. Историю с Дженет он, похоже, так и не переварил.

Они уселись и тоже принялись пересказывать мне новости корпорации. Дела в Нью-Йорке шли на удивление гладко. Эстер с Мардж, оставшись за старших, правили железной рукой, точнее руками — сотрудники за глаза уже прозвали их дуумвиратом, на римский манер, и, говорят, побаивались обеих. Две молодые женщины держали крупнейшую медиаимперию страны в кулаке, и никто больше не морщился по этому поводу — привыкли, притихли, зауважали. Много тянул на себе и Хефнер: газетно-журнальный блок, типографии под ним работал как часы. Хью, кстати, окончательно осел в Нью-Йорке — помирился с женой, перевёз её с детьми на восток, обжился. Можно сказать, пустил новые корни.

Наговорившись, Китти поднялась.

— Ну, я пойду, проверю, как все тут в Ловеласе — сказала она. И, уже направляясь к двери, поймала мой взгляд и выразительно повела глазами в сторону Ларри — мол, займись им, Кит. Плох человек. Сделай что-нибудь.

Дверь за ней закрылась.

Мы остались вдвоём. Ларри сидел в кресле напротив, сгорбившись, глядя в пол, и молчал — весь такой несчастный, потерянный, что хоть святых выноси.

Я вздохнул, откинулся в кресле и посмотрел на него.

— Ну и что мне с тобой теперь делать, страдалец?

Ларри пожал плечами — Ну прочитай мне очередную свою лекцию. Глядишь, полегчает.

— Все из-за Дженет?

— Да, — с внезапным вызовом ответил он, вскинув голову. — Не могу её забыть, представляешь? Знаю, что дрянь, что предала, что сливала нас за гроши, — а всё равно. Ночью просыпаюсь — и её ищу рукой рядом. Пусто.

— Понятно, — сказал я. — Тогда лекция будет не про баб. Тогда лекция будет про мужское одиночество. Слушай.

Я сходил к бару, налил нам обоим виски, подвинул ему стакан и сел напротив.

— Скажи мне, Ларри. Вот почему тебе так плохо? Ведь не потому, что Дженет оказалась дрянью. А потому, что ты остался один. Тебе страшно быть одному. Так?

Он подумал, поболтал виски в стакане.

— Ну… да. Пусто в квартире. Не с кем словом перемолвиться.

— Вот с этого и начнём. Тебя, как всех нас, с детства приучили бояться одиночества. Найди «ту самую», заведи семью, окружи себя друзьями — и будешь счастлив. А один остался — значит, неудачник, что-то с тобой не так. Верно?

— Ну, вроде того.

— Так вот это враньё, — сказал я. — Красивое, удобное враньё. Потому что рано или поздно один остаётся каждый мужчина. Кто-то через развод, кто-то теряет друзей, кого-то выкидывают с работы — прощай приятели из коллектива — и вдруг оказывается, что все эти люди были рядом, пока им было выгодно. Одиночество — это не наказание, Ларри. Это экзамен. Который ты рано или поздно всё равно сдаёшь. Вопрос только — подготовился ты к нему или нет.

Ларри слушал, хмурясь.

— Представь себе, — продолжал я, — что твоя жизнь — это дорога. Длинная. И ты за рулём. Всегда за рулём — ты один. А по пути подсаживаешь попутчиков. Сначала родители — учат тебя держать руль. Потом школьные друзья, первая любовь, приятели, женщины, партнёры по делу. Кто-то едет с тобой долго. Кто-то выходит на ближайшей остановке. А кто-то, — я посмотрел на него, — просит остановить машину после первой же серьёзной поломки. И выходит. Как твоя Дженет.

Он дёрнулся, но промолчал.

— И на её место потом сядут другие. Люди, которых ты сегодня даже не знаешь. Так устроено, Ларри. Пассажиры меняются. А дорога — продолжается. И есть только один человек, который не выйдет из твоей машины никогда, до самого последнего поворота. Знаешь кто?

— Кто?

— Ты сам. Ты сам, Ларри. Единственный, кто с тобой от первого дня до последнего.

— А если, — тихо спросил он, — если я как раз с собой-то и не умею? Если мне одному — хоть в петлю?

— Вот! — я ткнул в него пальцем. — В этом всё и дело. Если после ухода человека тебе кажется, что вместе с ним рухнул весь твой мир, — значит, ты слишком долго жил его интересами. Чужими. И забыл выстроить отношения с самим собой. Ты Дженет свою сделал центром вселенной — и теперь, когда центр выпал, вся вселенная посыпалась. А надо было центр держать в себе.

Ларри отхлебнул виски, задумался.

— Но ведь семья, — сказал он. — Ну вот женился бы я на ней, дети… это же тыл. Опора. На всю жизнь.

— Ещё одна красивая иллюзия, — покачал я головой. — Самая опасная, между прочим. Мужики верят, что штамп в паспорте и дети — это пожизненная страховка от одиночества. А это не страховка. Любые отношения живут ровно до тех пор, пока обе стороны хотят их сохранять. Женская любовь, Ларри, — штука практичная, мы с тобой об этом уже говорили. Женщина держится за мужчину, пока он силён, полезен, пока даёт ей то, что ей нужно, — опору, статус, спокойствие. Это не хорошо и не плохо, это просто природа, так уж всё устроено. И дети вырастают, разъезжаются, живут свою жизнь и ничего тебе не должны сверх того, что сами захотят дать. Так что строить всю жизнь на надежде «кто-то будет рядом навсегда» — гиблое дело. Люби семью, вкладывайся в неё, но опору держи в себе. Всегда.

— Мрачно ты как-то, — пробормотал Ларри.

— Не мрачно. Трезво. — Я подался вперёд. — Слушай главное, Ларри, ради этого и вся лекция. Твоя способность жить одному — это и есть мерило твоей свободы. Понимаешь? Пока ты боишься остаться один, тобой легко управлять. Тебе достаточно намекнуть — уйду, брошу, разлюблю, — и ты уже поступаешься собой, принципами, гордостью, лишь бы не остаться в пустой квартире. Так тебя и держали в узде раньше. Больше скажу. Так держат в узде миллионы мужиков. Чем сильнее человек боится одиночества, тем он послушнее, тем легче его вести на верёвочке.

— И что делать?

— А вот как перестанешь бояться быть одному — тогда с тобой начнёт происходить удивительная штука. — Я улыбнулся. — Ты вдруг спокойно посмотришь на всё это. Перестанешь цепляться за людей любой ценой. Перестанешь выпрашивать внимание и одобрение. И начнёшь сам выбирать, кого пускать в свою машину, а кого высаживать на обочине. И знаешь, что самое смешное? Вот таких мужиков — которым и одному нормально — как раз больше всех и уважают. И женщины к ним тянутся сильнее всего. Потому что от них веет силой, а не отчаянием. Они начинают отношения не потому, что подыхают в одиночку, а потому, что нашли кого-то достойного, с кем захотелось разделить дорогу. Чуешь разницу?

Ларри молчал, глядя в стакан. Что-то в нём сдвигалось, я видел.

— И последнее, — сказал я тише. — В конце-то концов, Ларри, любое важное решение ты принимаешь один. Можешь спрашивать советов у кого хочешь, у меня, у Полли, у психоаналитика за сто долларов в час. Но подписывать бумагу, уходить, оставаться, начинать заново — будешь ты сам. И жить с последствиями — тоже ты. И под самый конец, когда исчезнут все зрители, ты останешься один на один с единственным судьёй, чьё мнение по-настоящему важно. С самим собой. И вот тогда выяснится, честно ты прожил свою жизнь или всё протаскался в страхе, поступаясь собой ради того, чтобы кто-то рядом не ушёл. Так что задача у мужика простая, Ларри. Стать человеком, с которым тебе самому не противно остаться наедине. Вот и всё. Остальное — приложится.

Я замолчал. Ларри долго сидел, глядя в стакан, потом медленно поднял голову. Взгляд у него был всё ещё грустный — но уже другой. Не потухший, не пустой, а какой-то задумчивый, живой.

— Знаешь, Кит, — сказал он. — А ведь ты, зараза, прав. Опять прав.

— Я всегда прав, — усмехнулся я. — Допивай, страдалец. И пойдём. У нас сегодня вечером «Оскар», а до него ещё сто дел. Некогда нам с тобой в тоске сидеть.

Глава 26

Девятнадцатого марта Голливуд короновал сам себя.

Двадцать пятая церемония вручения премии «Оскар» проходила в театре «Пантаджес» на Голливудском бульваре — роскошном дворце в стиле ар-деко, с золочёными потолками, багровым бархатом и той пышной, чуть вульгарной помпезностью, которую этот город так любит. А главное — впервые в истории всё это показывали в прямом эфире, по телевидению, на всю страну. Миллионы американцев прилипли в этот вечер к своим мерцающим экранам, чтобы затаив дыхание следить, кто же победит, кому достанется золотой болванчик, — и не знали, бедные, что победители давно уже назначены. Что справедливость, за которую они будут болеть, разложена по карманам ещё месяц назад, в эвкалиптовом пару, между шлепком по чужой заднице и глотком тёплого вина.

А я знал. Я там был, мед пиво пил и по попкам шлепал..

Мы с Мэрилин приехали на «Роллс-Ройсе» — и, скажу без ложной скромности, произвели фурор. Впрочем тщательно подготовленный.

Одеты мы были вызывающе. На Мэрилин было алое платье в пол, обливающее её фигуру, как вторая кожа, с открытой до самого поясничного изгиба спиной, — идти за ней означало любоваться этой безупречной обнажённой кожей, и весь зал потом только этим и занимался. А я — я явился в своём коронном «дьявольском» облачении, в котором когда-то ошеломил все общественность еще в декабре: смокинг из красного бархата, надетый на голое тело, лацканы отливают темным атласом, а в глубоком вырезе на груди поблёскивает массивный золотой медальон. И трость — с крупным красным агатом на набалдашнике, горящим под вспышками, как сгусток застывшей крови. Мы были как два языка пламени в толпе чёрно-белых смокингов и пастельных платьев. Скандально. Вызывающе. Незабываемо. А главное в первом ряду зала.

Места там я вытребовал у президента киноакадемии Чарльза Брэкетта лично, еще во время новоселья — и, что показательно, он прогнулся. Ещё полгода назад «порнографа, печатающего голых девушек», не пустили бы дальше галёрки, а теперь новый хозяин Херста, гроза Маккарти, владелец растущей телесети — извольте, первый ряд, мистер Миллер, конечно, мистер Миллер. А когда он прогнулся раз, я, по своей привычке дожимать, потребовал места ещё и для Полли, Китти и Ларри. И они снова дали! Только вот на заек мест уже не хватило — тут академия, покраснев, встала намертво: полуголые кролики на «Оскаре» в прямом эфире — это, пожалуй, было бы слишком даже для Голливуда. Ну да ладно. Зайки посмотрят церемонию по телевизору.

Красная дорожка бурлила.

Мы вышли из «Роллса» — и на нас обрушился шквал. Фотографы стояли стеной, вспышки били очередями, ослеслепяя, репортёры орали наши имена, тянули микрофоны, толпа за ограждением визжала. «Мэрилин! Мэрилин, сюда! Улыбочку!» «Мистер Миллер! Правда, что вы теперь главнее самого Занука?» «Кристофер! А где ваши кролики⁈». Мэрилин купалась во всем в этом, посылала воздушные поцелуи, поводила плечами, замирала в позах, зная каждый выгодный ракурс своего тела наизусть. Я шёл рядом, опираясь на трость, спокойный, насмешливый, и красный агат под вспышками полыхал на всю дорожку. Мы медленно плыли к дверям сквозь эту бурю света и крика, как королевская чета сквозь ликующую толпу.

Остановились только один раз — дать небольшое интервью HTV. Я просто не мог не помочь собственному телевидению. Пара быстрых вопросов, таких же скоростных, веселых ответов и мы следуем дальше.

Внутри, под золочёными сводами, гудел весь Голливуд. Мы прошли к нашим местам в первом ряду — Полли, царственная, в тёмном; притихший, но приободрившийся Ларри; сияющая, округлившаяся Китти. Расселись. Оркестр играл, свет мерк, камеры — те самые, живые, транслирующие на всю Америку, — разъезжались по своим позициям.

А я наклонился к Мэрилин и вполголоса начал её дразнить.

— Хочешь, скажу, кто победит? — шепнул я.

— Ты опять за своё, — она игриво толкнула меня локтем. — Никто не знает, это же тайна. Конверты запечатаны.

— Лучший фильм, — сказал я, глядя на сцену. — «Величайшее шоу мира». Де Милль. Цирк со слонами. Запомни.

— Ну, это может любой угадать, — фыркнула она. — Фаворит же.

— Хорошо. Режиссёр — Джон Форд. За «Тихого человека».

Она пожала плечами — тоже, мол, вероятно.

— Лучший актёр, — продолжал я, и вот тут понизил голос. — Гэри Купер. «Ровно в полдень».

Мэрилин посмотрела на меня уже внимательнее.

— А актриса?

— Ширли Бут. «Вернись, малышка Шеба». Дебютантка в кино, из театра. Никто не ждёт, а она возьмёт.

Мэрилин нахмурилась — эта категория была тёмной лошадкой, тут фаворита не было, тут угадать было нельзя. Ее саму, кстати, даже не выдвинули ни за один фильм — Занук был против. Зазнается, еще больше денег запросит…

А я между делом подсчитывал в уме барыши. Потому что на каждого из этих названных мною имён я, вернувшись тогда из терм, тихо и щедро поставил у букмекеров. Через Гвидо, чтоб не светиться, в нескольких конторах, крупными суммами. Ставки на «Оскар» — дело азартное, коэффициенты по тёмным категориям вроде лучшей актрисы были сладкие. Ширли Бут против фавориток шла с хорошим таким коэффициентом, и на неё я зарядил особенно плотно. Прикидывал я так: если всё пойдёт, как назначили боссы в эвкалиптовом пару, — а с чего бы не пойти? — то к концу вечера я стану богаче тысяч на триста с лишним. Приятно, чёрт возьми, смотреть церемонию, зная финал.

И вечер покатился по написанному сценарию.

Объявили режиссёра — Джон Форд, «Тихий человек». Мэрилин ахнула и вцепилась мне в руку. Объявили лучшего актёра — Гэри Купер, «Ровно в полдень», кстати, приз вышел получать не он, а его приятель, сославшись на съёмки звезды. Мэрилин уже смотрела на меня во все глаза, приоткрыв рот. А когда прозвучало имя лучшей актрисы — Ширли Бут, «Вернись, малышка Шеба», тёмная лошадка, которую никто не ждал, — Мэрилин тихо, потрясённо выдохнула.

— Кит, — прошептала она, схватив меня за руку под подлокотником. — Но как? Как ты можешь это знать? Все четыре! Точно! Это же невозможно, конверты запечатаны, аудиторы, тайна… Ты что, колдун?

Я наклонился к её уху, под гром аплодисментов, которыми зал встречал очередного лауреата.

— Никакой тайны, милая, — сказал я тихо. — Я был на утверждении.

— На каком утверждении?

— Всё это, — я обвёл глазами сцену, конверты, драматические паузы, слёзы благодарности, — всё это фикция. Спектакль для публики и для камер. Голосование, конверты, аудиторы — декорация. А по-настоящему победителей выбирают загодя, в узком кругу. Большая пятёрка, боссы студий, собираются на своём междусобойчике и делят «Оскары», как делят пирог. Кому дать — решают не по таланту, а по политике, по заслугам, по нужным сигналам сообществу. А потом уже под готовое решение подгоняют весь этот театр с конвертами. Я на одном таком дележе присутствовал. Случайно. И всё запомнил.

Мэрилин смотрела на меня — и в её больших голубых глазах медленно проступало что-то новое. Не восхищение фокусом. А расчёт. Тревожный, жадный, женский расчёт.

— Кит, — сказала она напряжённо, стиснув мою руку сильнее. — А ты… ты можешь на них повлиять? Ты можешь сделать так, чтобы дали кому нужно?

Вот оно. Я знал, о чём она. О себе. О своей мечте сорвать наконец с себя ярлык глупой блондинки, получить серьёзную драматическую роль — и золотого болванчика за неё. Она уже видела себя на этой сцене, в слезах, с «Оскаром» в руках.

— Скажу так, — я улыбнулся ей мягко, но серьёзно. — Кое-что могу. И, если повезёт, смогу гораздо больше. А от тебя, милая, будет зависеть, захочу ли я это делать.

— От меня? — она распахнула глаза.

— От тебя. Мне нужен успех. Касса. Мне нужно, чтобы фильмы, которые мы снимаем с тобой, — «Привидение», «Крепкий орешек» и так далее — выстрелили. То есть собирали залы, приносили деньги. Много денег. Потому что деньги, Мэрилин, — единственная надёжная привязь.

— Не понимаю.

— Сейчас поймёшь. — Я кивнул на сцену, потом на зал, на всех этих Зануков, Уорнеров, Голдвинов, что сидели в зале с приклеенными улыбками. — Видишь их? Они сейчас у меня ручные. Шёлковые. После того как я проглотил Херста и высек Маккарти, они меня боятся — у меня газеты, у меня телевидение, у меня власть над тем, что о них напишут и покажут. Они боятся моей новой силы. Но страх, милая моя, — узда ненадёжная. Страх проходит, к страху привыкают, страх однажды сменяется злобой. А вот что привязывает намертво, так это жадность.

Мэрилин слушала, приоткрыв губки.

— Если эти господа, — продолжал я, помахав Зануку и поулыбавшись Голдвину — заработают на моих фильмах с тобой большие деньги, если «Привидение» соберёт кассу, а «Крепкий орешек» прогремит на всю страну, — вот тогда они будут мои навсегда. Не из страха — из корысти. Будут в очередь стоять, чтобы делать со мной дело. Будут есть у меня с рук и вилять хвостом, потому что я — тот, кто приносит им золото. А человека, который приносит золото, не предают. Его берегут. И тогда, Мэрилин, — я посмотрел ей в глаза, — тогда я смогу назначить тебе любой «Оскар». Потому что эти люди будут делать всё, что я скажу. Понимаешь теперь, почему мне так нужен твой успех? Твой успех — это мой рычаг. А мой рычаг — это твой «Оскар». Мы с тобой, милая, в одной лодке. Гребём в одну сторону и тебе надо поднажать на весла, выложиться на съемках на все сто.

Мэрилин молчала. А потом медленно, глубоко вздохнула, и в глазах её загорелся тот самый огонь — смесь надежды, честолюбия и готовности на всё.

— Тогда я сделаю так, — сказала она тихо, но твёрдо, — что твоё «Привидение» станет самым кассовым фильмом года. Клянусь. Я так сыграю, что вся Америка будет рыдать в креслах.

— Вот это, — я поднял её руку и легко коснулся губами, — я и хотел услышать. А я обещаю выдвинуть его на Оскара. А тебя на лучшую женскую роль!

Мэрилин счастливо заулыбалась и почти сразу ее вызвали на сцену — актрисе выпала честь объявлять главную награду вечера, лучший фильм года. И вышла она на сцену не одна, а в паре с другой платиновой блондинкой — Джейн Мэнсфилд, восходящей звёздочкой, которую пресса уже вовсю прочила Мэрилин в соперницы.

Я смотрел на них двоих под софитами и невольно сравнивал.

До чего же похожи! Обе платиновые, обе пышные, обе в облегающих платьях с щедрым декольте. И повадки одинаковые, будто по одному лекалу: обе кокетливо поправляли локоны, обе, склоняясь над конвертом с результатом, наклонялись так, чтобы камера и первые ряды могли в полной мере оценить их щедрые прелести, обе стреляли глазами в зал, обе играли в наивную соблазнительность. Близнецы, отлитые из одного голливудского теста.

И всё же разница была. И она была огромная.

Джейн старалась. Было видно, как она старается — как выжимает из себя обольстительность, как чуть пережимает с наклоном, чуть перебарщивает с хлопаньем ресниц, чуть слишком откровенно предлагает себя объективам. Это была имитация. Хорошая, старательная, но имитация.

А в Мэрилин была порода. Стиль. Та неуловимая, врождённая грация, которую нельзя выучить и подделать. Она делала ровно то же самое — поправляла волосы, наклонялась над конвертом, — но у неё это выходило естественно, легко, как дыхание, с той искоркой лукавого ума в глазах, которая превращала пошлость в искусство. Рядом с ней старательная Джейн выглядела копией, приложенной к оригиналу. Подделкой рядом с подлинником. И весь зал это чувствовал — смотрели-то все на Мэрилин.

Моя школа, с гордостью подумал я. Мой бренд.

Девушки вскрыли конверт, объявили — «Величайшее шоу мира», всё точно, всё по написанному, — Де Милль поднялся получать статуэтку под гром оваций, расцеловался с актрисами и на этом церемония покатилась к финалу.

А потом был фуршет.

В фойе, под хрустальными люстрами, гудела вся элита Голливуда — с бокалами шампанского, со статуэтками в руках у счастливчиков, с завистью в глазах у проигравших. Я курсировал в этой толпе, как акула в тёплом море, ловя поклоны и рукопожатия, когда ко мне сквозь толчею протолкался Сэм Кацман, глава моей продюсерской компании, — а рядом с ним шёл сухощавый, элегантный англичанин лет сорока с небольшим, с умным насмешливым лицом и сигаретой в длинных пальцах.

— Кристофер, — сказал Кацман, — вот, знакомьтесь. Мистер Ян Флеминг. Тот самый, из Англии. Вы же хотели обсудить покупку прав на Бонда?

Флеминг. Собственной персоной. Автор, чей первый роман про агента 007 только-только вышел, о котором ещё никто в этом зале слыхом не слыхивал, — а я-то знал, во что это вырастет.

— Мистер Флеминг, — я с чувством пожал ему руку. — С большим удовольствием прочитал ваш дебютный роман. Очень талантливо!

— Взаимно, мистер Миллер, — он улыбнулся, и в глазах его блеснул живой интерес. — Хотя, признаться, о вас наслышан куда больше. Вся Америка о вас гудит. Говорят, вы запустили сразу четыре картины с большой пятёркой! Для новичка в этом городе это, простите, неслыханно. Огромное достижение.

— Слухи не преувеличивают, — скромно согласился я. — Но давайте о деле. Ваш роман, «Казино „Рояль“».

— Вам правда понравилось? — оживился он.

— Очень, — почти не соврал я. — И знаете, что я вам скажу? Ваш агент, этот ваш Джеймс Бонд, — мне интересен. Очень интересен. Но. — Я поднял палец. — Один роман, одна картина — мне неинтересно, овчинка выделки не стоит. Мне интересен Бонд как франшиза, как серия. Понимаете? Я хочу права не на «Казино „Рояль“», а на всё. На этот роман, на следующие, на всех будущих Бондов, которых вы ещё только напишете. На весь цикл.

Флеминг слегка опешил — он-то, я думаю, и мечтать не смел, что за его первую книжку кто-то ухватится так жадно и с таким размахом.

— На… все? — переспросил он. — Но я написал пока только один. И, честно говоря, не уверен, что…

— Напишете, — уверенно перебил я. — Поверьте мне, мистер Флеминг, вы открыли настоящую золотую жилу и грех будет ее бросить. Так что предлагаю так: если вы готовы, мы прямо сейчас ударяем по рукам и подписываем опцион. На весь цикл о Бонде, на двадцать лет с правом продления.

Флеминг смотрел на меня — недоверчиво, изумлённо, а потом лицо его расплылось в счастливой, почти мальчишеской улыбке. Человек, у которого только что вышла первая книга, и вдруг — американский магнат хочет купить у него всё оптом, на годы вперёд.

— Готов! — выпалил он, стискивая мою руку обеими своими. — Разумеется, готов, мистер Миллер! С превеликим удовольствием!

— Вот и славно.

А про себя я уже прикидывал цифры. Выигрыш у букмекеров с сегодняшних «Оскаров» набегал изрядный — вот его-то, эти лёгкие, из воздуха взявшиеся деньги, я и вложу в Бонда. В покупку прав, в первый фильм. Красиво выходит: деньги, добытые благодаря знанию будущего, — на проект, о золотом будущем которого знаю тоже только я. Из будущего в будущее. Идеально.

— Тогда договорились, мистер Флеминг, — я ещё раз крепко пожал ему руку. — Опцион на весь цикл, двадцать лет. Мой директор, мистер Кацман, всё оформит — бумаги, суммы, условия. Поверьте, по деньгам мы вас не обидим. Обращайтесь к нему по любым вопросам.

— Благодарю вас! — Флеминг сиял. — Не пожалеете, мистер Миллер, ей-богу, не пожалеете!

Знаю, дружище, подумал я, отсалютовав ему бокалом. Уж я-то знаю, что не пожалею. Из этого твоего Бонда я выжму столько, что тебе и не снилось.

Глава 27

Звонок раздался наутро после «Оскара», когда я ещё нежился в постели, подсчитывая вчерашние барыши. Заспанная Рейчел подняла трубку, послушала, буркнула «это тебя» и тут же заснула.

— Слушаю, Миллер — зевнул я, потягиваясь. Бежать с Хэнком на пробежку или сегодня можно сачкануть? Вчера на афтепати после Оскара здорова так набрались…

— Кристофер, — голос Хауге ни с кем не спутаешь. — Не разбудил? Скажи-ка, ты в Вашингтон к в ближайшее время не собираешься?

Я напрягся. Такие звонки просто так не раздаются.

— Могу собраться. А что?

— Тут с тобой хотят встретиться. Важные люди.

— Президент?

Я сел в постели. Рейчел приподнялась, вопросительно на меня посмотрела. Я отмахнулся.

— Нет-нет, — усмехнулся Хауге. — Президент в зарубежной поездке.

— А тема какая?

— А вот темы я, Кристофер, не знаю, — сказал он, и в голосе его послышалась осторожность человека, который знает больше, чем говорит. — Меня попросили организовать — я организую.

— Так кто хочет встретиться-то?

Хауге выдержал паузу.

— Аллен Даллес.

Я аж присвистнул про себя. Ого. Аллен Даллес. Директор ЦРУ — совсем свежий, только что назначенный. А если взять его вместе с братом, Джоном, госсекретарем, — то эти два брата Даллеса, пожалуй, в нынешней Америке были покруче самого Эйзенхауэра. Тайная власть и явная, разведка и дипломатия, в четыре руки. И вот один из них хочет встретиться со мной, издателем… ну теперь, много чего издателем. Для чего?

— Как насчёт того, — продолжал Хауге, — чтобы сыграть партию в гольф? На следующей неделе. В непринуждённой обстановке, без протокола. Я пришлю тебе приглашение в закрытый гольф-клуб «Гринфилд», прямо в херстовский офис. Ты же играешь в гольф?

— Конечно

Это вранье мне будет дорого стоить. Но я не мог потерять билет в высшую лигу американской элиты.

— Тогда в четверг, в полдень.

— Договорились, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

Я положил трубку — и тут же выругался про себя. Гольф. Чёрт!

— Ты чего такой насупленный прямо с утра? Деловой звонок? — Рейчел натянула на грудь одеяло

— Вроде того

Я накинул халат, открыл дверь спальни. Делать нечего, надо вывозить.

— Полли! — заорал я на весь дом. — Мне срочно нужен тренер по гольфу! Лучший в городе! Сегодня же!

И началась каторга.

Тренера мне нашли быстро — сухопарого, дотошного профессионала из лос-анджелесского клуба, — и он взялся за меня всерьёз. Сначала правила. Все эти лунки, пар, гандикап, берди и боги. Гольф-этикет тоже вызубрил назубок — как вести себя на грине, когда молчать, кому первому бить, как не наступить на чужую линию, как одеться, чтоб не выглядеть лохом. Разобрался в клюшках — драйверы, айроны, паттеры, какая для чего и какой пользоваться для какого удара. Всё это оказалось несложно.

А вот сам удар…

Это была пытка! Особенно дальний, с ти. Оказалось, что загнать этот проклятый маленький белый мячик далеко и прямо на нужный грин — целая наука, требующая не силы, а координации, которая ставится только тысячами повторений. Тренер гонял меня с утра до вечера. Бей. Ещё. Разворот корпуса. Не дёргай руками. Работай ногами и корпусом. Ещё раз. Мяч уходил то в кусты, то в песок, то вбок, то плюхался вообще в воду. Плечи ныли, ладони покрылись мозолями, потом мозоли лопнули, спина отваливалась. Я бил и бил — сотни ударов в день. Тренер говорил, что раньше тысячи повторов ничего путного не выйдет, что тело должно само запомнить движение. И я лупил эту тысячу, чуть ли не ночуя на поле, матерясь про себя и проклиная свой длинный язык.

За компанию в лос-анджелесском клубе перебывали, кажется, все ловеласовцы. Зайки приезжали, хихикали, махали клюшками, больше позировали, чем играли. Тем более на поле прикатил Берни, отснял девушек топлес на дальнем поле, где никого не было. Пойдут фотки в один из номеров.

Ларри попробовал — плюнул через десять минут. Даже Хэнк, мой верный Олсен, вышел на поле, подал пару мячей вместе с грунтом, хмыкнул и вынес вердикт: «Спорт для стариков!». И все с ним, в общем, согласились — гольф никому из нашей буйной компании не приглянулся. Тихий, чинный, медленный спорт пожилых богачей. То ли дело серфинг! Погода уже установилось, океан прогрелся, можно кататься. Но нет, Миллер торчит на гольф-поле и не торопится вывозить всю честную компаншу на пляж…

Но к концу недели у меня наконец стало что-то получаться. Мяч полетел — не всегда, но всё чаще — далеко и почти прямо. Не мастер, конечно, но уже не позорище. Сойдёт, чтобы не ударить в грязь лицом перед Даллесом.

И мы тут же с Хэнком вылетели в Нью-Йорк.

В корпорации Херстов первым делом я собрал совещание топов.

За столом сидели: Мардж, мой финансовый директор, строгая и собранная; Эстер, отвечавшая за редакционную политику и лицо корпорации; Хефнер — весь газетно-журнальный блок; Корриган — телевидение. И новое лицо — директор, которого мы наняли на радио, Мэлвин Стро, крепкий деловитый мужчина лет пятидесяти, из радийных ветеранов, знавший эфирное дело вдоль и поперёк.

Я листал бумаги — отчётность, сводки, цифры за месяц, — и цифры радовали. По-настоящему радовали.

— Ну что, господа, — сказал я, откладывая листы. — Первый месяц под новым управлением, пока выглядит все неплохо. Докладывайте. Мардж, начнем с тебя. Дай общую картину.

— Натюрморт выходит у нас хороший, Кит, — Мардж раскрыла свою папку. — Больше того — отличный. Мы перестали проедать оборотку. Помнишь, при Херсте корпорация в конце жила в минус, затыкала дыры кредитами? Так вот, за этот месяц мы впервые вышли на операционную прибыль. Небольшую, но устойчивую. Чистка штатов, отсечение убыточных активов, реструктуризация долга — всё сработало. Мы больше не тонем. Мы держимся на плаву и начинаем зарабатывать.

— Музыка для моих ушей, — я улыбнулся. — Сколько сделали?

— Гросс? Двести тридцать штук

Отлично. Просто замечательно. Так можно жить и даже вкладываться в развитие.

— Хью, газеты?

— Тиражи стабильны, реклама подросла на восемь процентов, — доложил Хефнер. — Скандал вокруг тебя, кстати, пошёл на пользу — стали больше покупать, всем любопытно, что стало с империей. Держим марку. Оскар тоже помог прибавить тиражей.

— Радио? — я повернулся к новичку.

— Сеть работает ровно, мистер Миллер, — Стро говорил чётко, по-деловому. — Убыточных станций у нас в радиоблоке две, предлагаю одну закрыть, в Балтиморе, вторую, в Чикаго, переформатировать. Остальные в плюсе. Но я вам скажу главное, — он подался вперёд. — Радио надо потихоньку готовить к тому, что телевидение будет отъедать у него аудиторию. Я предлагаю уже сейчас переориентировать станции на музыку и местные новости — то, что телевизор не даст. Тогда выживем и при телебуме.

— Умно, — одобрил я. — Займитесь. Корриган, телевидение?

— Лицензии пошли! — тот аж подпрыгнул. — После ваших встреч в Вашингтоне комиссия зашевелилась, четыре заявки уже одобрены, остальные на рассмотрении. Строим станции, ретрансляторы. Через полгода будет костяк сети.

Всё шло прекрасно. Корпорация ожила, задышала, начала приносить деньги. Шли инвестиции в ключевое направление — ТВ. Я слушал доклады, кивал, задавал вопросы, а между делом стал замечать кое-что ещё.

Мардж и Эстер сидели по обе стороны от меня — одна справа, другая слева. И обе, я вдруг понял, весь совет тихо, но упорно за меня конкурировали!

Это было почти незаметно и оттого особенно выразительно. Мардж, докладывая, наклонялась ко мне ближе необходимого, показывая цифры в отчёте, — и в вырезе её откровенной блузки открывался вид, к финансам отношения не имеющий. Эстер, что-то поясняя, кокетливо поправляла свою короткую стрижку, поводила плечом, а потом тоже подавалась вперёд «показать документ» — и наклонялась ровно так, как наклонялись недавно над оскаровским конвертом Мэрилин с Джейн Мэнсфилд. Прямо Голливуд, честное слово. Только теперь предметом состязания был я, а не позолоченная статуэтка.

Две умные, властные женщины, две головы моего «дуумвирата», втихую соперничают за CEO корпорации. И подначивают друг друга — я видел эти быстрые взгляды, которыми они обменивались, эти лёгкие, колючие улыбки. Кто кого. Кто ближе наклонится, кто ярче блеснёт, чья шутка будет острее.

А потом, посреди доклада Корригана про лицензии, я вдруг почувствовал под столом лёгкое прикосновение к колену. Нога! И это была Мардж. Её стопа будто невзначай, скользнула по моей ноге — и замерла, прижавшись.

Я и бровью не повёл, продолжая слушать Корригана. Но не прошло и минуты, как с другой стороны — с другой стороны! — к моему второму колену прижалась вторая стопа. Эстер! Тоже под столом, тоже будто невзначай.

И вот тут я понял, что моё самообладание висит на волоске. Потому как Эстер повела стопу к паху.

Сидеть с непроницаемым лицом, обсуждать операционную прибыль и радиочастоты, когда две красивые женщины под столом одновременно, с двух сторон, ведут на тебя молчаливое наступление, подначивая друг друга, — это, я вам доложу, испытание почище партии в гольф с директором ЦРУ.

— Так, — я хлопнул ладонью по папке, чуть резче, чем собирался. — Отличная работа, господа. И дамы! Все молодцы. Цифры прекрасные. На сегодня, пожалуй, всё — совещание закончено. Продолжайте работать, не забывайте про бонусы по итогам года. Пусть они вас вдохновляют!

Директора начали подниматься, шурша бумагами. А Мардж и Эстер,с одинаковыми кошачьими улыбками, не сводили с меня глаз. Эта схватка между ними за меня только началась…

Мардж не заставила себя ждать. Она примчалась в мой пентхаус первой — брокерша была из тех, кто привык брать своё, не дожидаясь очереди.

Вошла, притворила за собой дверь, щёлкнула замком и прислонилась к ней спиной, глядя на меня с той самой кошачьей улыбкой.

— Значит так, — сказала она деловито, будто продолжала совещание. — Я всё знаю. Про Эстер. Можешь не отпираться и не делать честные глаза.

Я открыл рот, закрыл.

— И не волнуйся, — она подняла ладонь. — Я не ревную. Я взрослая женщина и понимаю, с кем связалась. Только у меня одно условие, Кит. — Она оттолкнулась от двери и медленно пошла ко мне походкой «от бедра». — Я хочу быть первой. Своё я получу первой. Это, если хочешь, вопрос принципа.

— А как именно, — я приподнял бровь, — ты собралась быть первой?

— А я уже, — она усмехнулась. — Я устроила Эстер еще одно совещание по ТВ встык с нашим. По редакционной политике.

Я только головой покачал. Ну и хватка.

— Кстати, о телевидении, — продолжала она, и вот тут началось самое интересное, потому что говорить она не переставала, а руки её тем временем занялись совсем другим делом. Расстегиванием пуговок — Ты просто пророк, Кит. Настоящий пророк насчёт этого ящика. Знаешь, сколько рекламы продала CBS с трансляции «Оскара»? — Она потянулась к застёжке юбки. — На двести тысяч долларов. Двести! За один вечер! Абсолютный рекорд. Ты был прав на все сто — телевидение это золотая жила, и мы влезли в неё вовремя.

Жакет упал на кресло. Под ним обнаружилась строгая белая блузка, которую Мардж принялась расстёгивать так же деловито, как только что докладывала про операционную прибыль, — пуговица за пуговицей, не сбиваясь с мысли.

— А если так пойдёт дальше, — она повела плечами, и блузка соскользнула следом за жакетом, туда же полетела юбка — то к концу года телевизионный блок обгонит по выручке газеты. Ты представляешь? Обгонит. Старый Херст в гробу переворачивается.

Я уже не очень слушал про выручку.

Потому что моя строгая, застёгнутая на все пуговицы мисс Стайн, финансовый директор, гроза Совета директоров, — под деловым костюмом оказалась совсем другой женщиной. Чёрный кружевной бюстгальтер, тонкие чёрные чулки, и — я невольно задержал взгляд — узкие атласные подвязки, удерживающие их на бёдрах. Под бронёй строгих костюмов Мардж носила вот это. Стальная деловая женщина днём — и такое под спудом. Контраст был убийственный.

— Оставь, — сказал я, когда её пальцы двинулись было к подвязкам.

Она остановилась. Подняла на меня глаза, всё поняла и медленно, довольно улыбнулась.

— Как скажешь, — промурлыкала она. — Ты же тут хозяин.

Она подошла ко мне вплотную — в чулках, в подвязках, в чёрном кружеве, с этой своей насмешливой, торжествующей улыбкой человека, который добился своего и получил приз первым. От неё пахло дорогими духами и азартом.

Я смёл рукой бумаги со стола — отчёты, сводки, цифры операционной прибыли полетели на пол, — подхватил её и усадил на освободившуюся столешницу. Сдвинул кружевные трусики, расстегнул ширинку. И взял ее прямо там, на директорском столе.

Глава 28

В Вашингтон мы снова покатили на золотом «Дипломате», Хэнк за рулём. И всю дорогу он на меня косился в зеркало, ухмыляясь.

— Ну совсем вы себя не жалеете, босс, — хмыкнул он наконец. — На вас же лица нет. Серый весь, под глазами круги. Как играть-то будете? Гольф — оно хоть и стариковское, а по мячу вдарить надо от души, там сила в ударе нужна. А вы вон еле клюшку поднимете.

Крыть было нечем. Он был прав. Сил у меня и вправду осталось немного — все они ушли, скажем так, на кадровую политику.

Эстер, хоть и пришла в пентхаус позже Мардж — приз первенства достался сопернице, — своё взяла качеством. Осталась на ночь. И ночь эта выдалась… обстоятельной. Плоская, спортивная, гибкая, она оказалась ненасытной и любопытной, как кошка, дорвавшаяся до сметаны. Мы перебрали, кажется, весь арсенал — и сверху и сбоку и даже 69. Про последнее она знала лишь теоретически, из книжек, но, будучи девушкой пытливой и передовых взглядов, желала немедленно проверить теорию практикой. К утру она выпила меня досуха, до донышка, — а потом, свежая и бодрая, ещё и в Вашингтон со мной засобиралась, за компанию. Еле отговорил. Сказал, что еду по делам государственной важности, что дама там будет лишней. Обиделась, но отстала.

Так что Хэнк был прав. На важнейшую в моей жизни партию в гольф я ехал выжатый, как лимон. Ну да ничего. Как-нибудь справлюсь. Золотых медалей от меня там и не требуется добиваться — достаточно не отстать на газоне от других игроков.

Клуб «Гринфилд» встретил нас той сдержанной, дорогой роскошью, по которой сразу видно очень большие деньги и очень старые связи. Весна вступала в свои права — «весне дорогу», как говорится, — и поля лежали уже зелёные, гладко подстриженные, ухоженные до последней травинки, изумрудные под мягким мартовским солнцем. Белые здания клуба, флажки на лунках, тишина, покой, чайки…

И — работа секретной службы. Ещё на въезде нас тормознули подтянутые молодые люди в одинаковых костюмах, вежливо, но твёрдо досмотрели машину. Удивляясь такому количеству колес и цвету, заглянули под днище, проверили багажник, прощупали мои сумки для гольфа — самые лучшие и дорогие, что Хэнк раздобыл в Нью-Йорке, кожа, никель, всё как положено. Убедившись, что я не везу ничего опаснее клюшек, сверились со списком и пропустили.

Хауге помахал мне рукой от клубного дома — сухощавый, в очках, в лёгком спортивном свитере вместо обычного делового костюма, отчего выглядел непривычно, почти по-домашнему.

— Кристофер, — он пожал мне крепко ладонь, даже задержал ее слегка. — Рад, что выбрался. Идём, он уже здесь. И… — Хауге чуть понизил голос, — держись естественно. Он это ценит. Никакой показухи не надо.

Даллес ждал нас на первой лунке.

Аллен оказался благообразным господином лет шестидесяти — с седыми усами, в круглых очках, с трубкой, с румяным добродушным лицом сельского пастора или университетского профессора. Ни дать ни взять славный дедушка. Пока не посмотришь в глаза. А глаза за стёклами очков были холодные, цепкие, быстрые — глаза человека, который просчитывает тебя насквозь, пока улыбается и говорит про погоду. Директор ЦРУ. Один из тех, в чьих руках сходились все нити тайной войны, что шла сейчас по всему земному шару.

— Мистер Миллер! — он пожал мне руку тепло, обеими ладонями. — Наконец-то. Много о вас наслышан. Прелюбопытная вы фигура. Ну что, разомнёмся? Говорят, вы играете.

— Немного, — скромно сказал я.

Мы вышли на грин, натянули перчатки, взяли по клюшке и начали разминочные, пробные удары. И вот тут, между делом, под стук мячей, Даллес и повёл свою партию — не гольфиста, другую.

Он оказался поразительно эрудирован и умён — говорил легко, обо всём на свете, сыпал историями, цитатами, наблюдениями, — но за этой светской лёгкостью я очень быстро почуял работу. Он меня прощупывал. Аккуратно, вкрадчиво, между ударами, он заводил разговор про моё прошлое — и докапывался до деталей с профессиональной дотошностью человека, для которого чужие биографии суть хлеб насущный.

Откуда я, собственно, взялся. Где учился. Кто родители. Как так вышло, что молодой человек без роду и племени за полгода поднялся из ничего до владельца медиаимперии. Откуда деньги на первый номер журнала. Тут пригодилась история с багамским дядюшкой.

Как я так ловко вскрыл финансовую схему Херстов? Нет, это не я, это все Хьюз, который имел на них зуб. Его люди покапались в медиаимперии. Он спрашивал легко, необязательно, будто из чистого любопытства, — а я чувствовал, как под меня подкапываются, и отвечал осторожно, держась своей легенды, зная, что каждое слово запоминается и сверяется.

А потом он ударил по-настоящему.

— Кстати, — сказал он, примеряясь к мячу, не глядя на меня, — эта ваша неприятность с мистером Хьюзом… С ребёнком. Ведь досадная же история вышла! Прямо таки скандальная.

Я едва не выронил клюшку.

Он знал про ребёнка! Про Кристи, про беременность, про разборки в моей гостиной… Ничего себе у него источники!

— Откуда… — начал я и осёкся.

Даллес мягко улыбнулся, попал по мячу — мяч красиво покатился к лунке — и повернулся ко мне.

— Мистер Миллер, — сказал он благодушно. — Знать такие вещи — моя профессия. Не берите в голову. — Он пыхнул трубкой. — Я ведь не в укор. Я, наоборот, хочу помочь. Это же вполне решаемая проблема, ваша новая размолвка с Говардом.

Значит, он и про старую знает!

— Решаемая?

— Да. — Он оперся на клюшку. — Сделаем так. Вы напишете мистеру Хьюзу письмо. Тёплое, примирительное. О том, как важны в жизни мужчины дети. Наследники. Продолжение рода. О том, что вы, как друг и партнёр, желаете ему только добра и хотите, чтобы его дитя было признано и обеспечено в будущем. Прочувствованное такое письмо. А я, — он снова пыхнул трубкой, — я его передам. Лично. И, полагаю, помогу уладить вопрос с нотариальным признанием отцовства. У меня, знаете ли, есть некоторые… возможности убеждения. Говард ко мне прислушается.

Я стоял на весеннем зелёном грине, с клюшкой в руке, и, честно скажу, охреневал.

Скорость. Вот что меня добило. Скорость, с которой этот благообразный старичок с трубкой не просто узнал мою самую свежую и тайную проблему — а тут же, походя, на первой лунке, вписался в неё, предложил решение и, по сути, взял мою партию с Хьюзом в свои руки. То, над чем я ломал голову, что раскладывал по вариантам от «лайта» до «харда», он сейчас, между двумя ударами, брался решить одним движением. Играючи.

И это значило одно: я ему зачем-то нужен. Очень нужен. Настолько, что директор ЦРУ готов лично улаживать постельные скандалы, лишь бы привязать меня к себе. Оставалось понять — зачем.

Даллес наблюдал за мной поверх очков, посмеиваясь, довольный произведённым эффектом. Потом протянул мне клюшку-драйвер.

— Ну что ж, мистер Миллер, — сказал он благодушно. — Хватит разминаться. Сыграем по-настоящему? Ставлю на то, что вы все еще полны сюрпризов.

Я взял драйвер, встал к мячу, примерился — и, вспомнив тысячу ударов, отбитых на лос-анджелесском поле до кровавых мозолей, вложился в замах.

Мяч со свистом ушёл вдаль — далеко и почти прямо.

Матч начался.

Даллес зашёл издалека.

Мы медленно шли по фервею к следующей лунке, клюшки нёс подошедший кэдди, который держался далеко от нас и директор ЦРУ, попыхивая трубкой, рассуждал будто бы ни о чём.

— Вы ведь в журналистике уже с полгода, мистер Миллер, — говорил он. — Владеете газетами, телесетью. Стало быть, должны внимательно следить за нашими отношениями с Советами. Не так ли?

— Слежу, — осторожно кивнул я.

— Тогда вы знаете, что там сейчас происходит. После кончины дядюшки Джо, — он усмехнулся в усы, — в Москве установилось любопытное равновесие. Триумвират. Хрущёв контролирует коммунистическую партию. Маленков — во главе правительства, формально первый. А самый сильный из них — Берия. Под ним все спецслужбы разом, всё МВД, и вдобавок атомный проект. Реальная сила там сейчас у него.

— И что же?

— А то, — Даллес остановился, посмотрел вдаль, на зелёные холмы, — что мы с ним негласно пообщались. Через каналы. И, знаете, похоже, намечается потепление. Берия, как ни странно, готов договариваться. И по Берлину, и по Корее. Он человек прагматичный, без сталинской ха-ха стали. С таким можно иметь дело.

Ага, подумал я. Вот она, та самая недолгая «бериевская оттепель». Короткое окно разрядки, которое захлопнется уже летом, когда Берию арестуют и расстреляют. Потом правда, начнется «хрущевская оттепель», но она будет внутренней, в отношении со Штатами у нас все дойдет до карибского кризиса.

Я изобразил заинтересованное внимание.

— Занятно, — сказал я. — Но причём тут я, мистер Даллес?

— А вот при чём. — Он снова раскурил трубку. — В рамках этого потепления мы договорились обменяться делегациями журналистов. Наши поедут к ним, посмотреть на новую Москву. Их привезут к нам. Может, и о культурных обменах сговоримся — Большой театр на гастроли, что-нибудь по спорту, шахматисты там… Наведение мостов.

И тут я понял. Всё понял разом.

Я огляделся, мы были одни, Хауге остался на 1 лунке, кэдди, что нес наши сумки, был далеко.

— Понял, — сказал я. — Вы хотите отправить в этой делегации своих людей. Под видом журналистов. Ваших сотрудников.

Даллес посмотрел на меня поверх очков — с явным, неподдельным удовольствием.

— Вы очень умны и проницательны, мистер Миллер, — проговорил он, ничего, впрочем, прямо не подтверждая. — С вами приятно иметь дело. Не приходится разжёвывать.

— Но зачем вам именно я? — я всё ещё не видел своей роли. — Журналистов в стране тысячи.

— А вот тут, — Даллес улыбнулся шире, — начинается самое интересное. Вы, мистер Миллер, — фигура эпатажная. Скандальная. Куда бы вы ни явились, к вам приковано всё внимание. Все камеры, все взгляды, все пересуды. Особенно, — он хохотнул, — особенно если вы прихватите с собой парочку ваших журналов. Скажем, тот январский номер. С близняшками, а? Представляете, какой фурор в пуританской Москве произведёт американский издатель, привёзший в подарок русским товарищам глянец с голыми красотками? Скандал! Газеты обеих стран будут писать только о вас. О вашем возмутительном журнале, о вашем поведении, о том, кого вы там шокировали.

— А пока все смотрят на меня…

— А пока все, и наши, и их, увлечённо смотрят на вас, — мягко закончил Даллес, — прочие члены делегации спокойно занимаются своими делами. Вы, мистер Миллер, — идеальный громоотвод. Живая дымовая завеса. Это именно то, что нам нужно.

Что ж. По крайней мере, честно. Меня звали не шпионить — меня звали быть ярким пятном, отвлекающим манёвром, ходячим скандалом, за спиной которого работают тихие незаметные люди. Роль, признаться, была вполне в моём вкусе. Да и отказать директору ЦРУ, который только что взялся уладить мою проблему с Хьюзом… нет, отказывать было бы и глупо, и опасно.

К тому же — Москва. Меня тянуло туда с той самой минуты, как я услышал о смерти Сталина. Вернуться домой на семьдесят лет раньше срока. Увидеть всё своими глазами. Разве от такого отказываются?

— Когда надо вылетать? — коротко спросил я.

Даллес просиял. По-настоящему, довольно, будто выиграл лунку.

— Я в вас не ошибся, мистер Миллер, — сказал он с чувством. — Ни на минуту не ошибся. Люблю людей, которые не тянут кота за хвост. — Он выбил трубку о каблук. — Вылет первого апреля.

— Первого апреля? — я усмехнулся. — В День дурака?

Даллес посмотрел на меня, и в холодных его глазах за стёклами очков блеснуло что-то стальное.

— В День дурака, мистер Миллер, — подтвердил он. — В День дурака.

Глава 29

Первого апреля я снова был в Вашингтоне.

В вип-зале международного аэропорта, отведённом для официальных делегаций, — тихом, обшитом деревом, с кожаными креслами и портретами президентов на стенах, — собралась наша группа. Ровно десять человек. И все мы с любопытством вертели в руках свежевыданные паспорта — с вклеенными советскими визами, с непривычной кириллицей, с гербом в серпе и молоте. Диковина. Пропуск в закрытый мир, куда простому американцу хода не было.

Я приглядывался к спутникам.

Главой делегации оказался кадровый дипломат из Госдепартамента — Эдвард Тэлбот, сухопарый господин лет пятидесяти пяти, советолог, из тех, кто ещё в тридцатых сидел в московском посольстве, знал русский и цедил слова так осторожно, будто каждое могло попасть в чужой рапорт. Официальное лицо, руководитель, зицпредседатель — а кто в этой делегации настоящий, я уже догадывался, спасибо Даллесу.

Остальные — журналисты. И среди них были настоящие зубры, при виде которых я мысленно снял шляпу.

Гаррисон Солсбери — сдержанный, желчный, из «Нью-Йорк Таймс», один из немногих, кто уже работал в Москве в войну, знал советскую цензуру изнутри и не питал иллюзий. Уолтер Кронкайт — молодой ещё, но уже восходящая звезда телевещания, побывавший в Корее. Пожилой, битый жизнью очеркист из «Чикаго Дейли Ньюс» по фамилии Мэлони — воевал аж в Первую мировую, объездил полмира, пил как лошадь и ничему не удивлялся. Дама-репортёр из «Крисчен Сайенс Монитор», сухая, въедливая, с блокнотом наперевес. И ещё несколько — из агентств, из журналов, крепкие профессионалы, которых и посылают в такие поездки.

А среди них — двое молчаливых, невыразительных мужчин «от какого-то агентства». Вежливые, незаметные, с пустыми, ничего не запоминающими лицами. Вот они, подумал я. Люди Даллеса. А я — их живая дымовая завеса.

В ирландский Шаннон летели долго — трансатлантика на винтовом «Констеллейшне», с дозаправкой в Гандере, часы и часы над серой Атлантикой. Скучать не давали виски и разговоры. Зубры пили обстоятельно, по-журналистски, и травили байки. Солсбери, цедя скотч, мрачно предрекал, что нас будут возить по потёмкинским деревням и не покажут ничего настоящего. Мэлони вспоминал, как пил с русскими офицерами на Эльбе в сорок пятом — «мощные ребята, чёрт возьми, только пить с ними нельзя, нужна запасная печень». Кронкайт расспрашивал Тэлбота про новую кремлёвскую верхушку. Дама из «Монитора» строчила в блокнот. А я больше слушал, вставлял шутки, изображал беспечного повесу — и приглядывался, помалкивал, мотал на ус. Меня, «того самого Миллера», разглядывали с любопытством и лёгкой брезгливостью: что этот шут делает в приличной компании? Я не разубеждал.

Новая дозаправка в Шанноне — зелёная Ирландия, промозглый ветер, дерьмовое кофе в аэропортовом баре. Потом снова в воздух, через всю Европу, на восток. И — Берлин. Точка притяжения всей послевоенной Европы.

Приземлялись в Западном Берлине, на аэродроме Темпельхоф — тот самый, откуда в блокаду вылетали самолёты воздушного моста. Мы выкатились из салона на бетонку, и здесь нас уже встречали: дипломаты из американской миссии, деловитые, напряжённые, и — журналисты. Целая толпа, с камерами, с микрофонами. Западная пресса слетелась поглазеть на первую американскую делегацию, летящую в постсталинскую Москву.

И среди камер — я сразу приметил — моя. Съёмочная группа HTV. Я шепнул пару словечек нужным людям ещё перед вылетом, и вот они здесь, мои телевизионщики, с камерой, готовые снимать. Грех упускать такую трибуну.

На глазах изумленной делегации, я первым вышел к журналистам, помахал рукой, мол, начинайте. Посыпался град вопросов, включая «когда ждать голых советских комсомолок на страницах Ловеласа». Все дружно засмеялись, но журналист HTV не повелся, задал правильную тему — Чего ждать от этого визита?

Я вышел вперёд, к микрофонам, поймал взгляд оператора — и заговорил.

— Господа! Мы летим в Москву. Впервые за долгие годы холодного молчания — американцы летят к русским с открытым сердцем и без камня за пазухой. И я хочу сказать вот что.

Я обвёл взглядом камеры, притихших репортёров.

— Нам нечего делить. Слышите? НЕ-ЧЕ-ГО. Двум великим народам незачем смотреть друг на друга через прицел. Мир — вот единственное, что стоит того, чтобы за него бороться. Мир во всём мире.

Кто-то из западных журналистов хмыкнул скептически, но я продолжал, набирая силу.

— Нам твердят, что социализм и капитализм — смертельные враги, что один должен уничтожить другой. Я так не думаю. Я думаю, это просто два разных способа обходиться с миром, две разные дороги. Социализм умеет то, чего не умеем мы: собрать всё в кулак, поднять народ, бросить все силы страны на одну или несколько громадных задач. Такие системы созданы для великих, для космических свершений — перегородить реку, полететь к звёздам, к другим планетам. Мобилизация, размах, общая цель.

Я перевёл дыхание.

— А капитализм — он про другое. Он повёрнут лицом к простому человеку. К его дому, его столу, его маленьким радостям, его свободе жить как хочется. Мы сильны в мелочах, из которых и складывается человеческое счастье. И знаете что? Эти две силы не обязаны воевать. Они могут дополнять друг друга. Они могут сотрудничать. Дружить. Один народ поднимет человечество к звёздам, другой сделает жизнь на земле теплее и уютнее — а вместе мы горы свернём. Вот зачем мы летим в Москву. Не шпионить, не грозить — а протянуть руку. И я верю, что её пожмут.

Оператор HTV показал мне большой палец. Западные репортёры зашумели — кто одобрительно, кто насмешливо, а кто уже строчил в блокнот. Тэлбот из Госдепа смотрел на меня кисло — не по протоколу, слишком вольно, — а двое незаметных людей Даллеса переглянулись едва заметно: я работал ровно так, как от меня и хотели. Ходячий шумиха, приковывающий все камеры к себе.

А впереди, за краем лётного поля, за невидимой пока чертой, лежал разделённый город. И где-то там, в его восточной, серой половине, уже ждал советский борт, чтобы увезти нас в Москву.

Домой.

Из Темпельхофа нас повезли через город на автобусе — к советскому аэродрому, в восточной зоне, где нас уже ждал самолёт, предоставленный Москвой.

И вот тут я впервые увидел его вживую. Берлин пятьдесят третьего года. Разделённый город.

Танков на улицах не было. Я, честно сказать, почти ждал их увидеть — но нет, никаких ИСов, никакой колючей проволоки поперёк улиц, никакой стены. Стены ещё не было. Она встанет только через восемь лет, и я один во всём этом автобусе знал, где именно ляжет бетон. Пока же город был расколот незримо — но от этого не менее страшно.

Западная половина, которую мы проезжали сначала, уже отстраивалась. Расчищенные развалины, строительные леса, витрины, неоновые вывески, американские сигареты на лотках, план Маршалла в действии — Запад вливал сюда деньги, лепил из своей половины города витрину капитализма, назло восточному соседу. Люди на улицах одеты прилично, полно гражданских машин, кафе.

А потом мы пересекли невидимую черту — из американского сектора в советскую зону. Граница ещё была проходимой, стены нет, но это уже была граница: полосатые шлагбаумы, будки, советские солдаты в шинелях и фуражках, восточногерманские полицейские-фопо с каменными лицами. Автобус остановили.

В салон поднялся офицер — молодой, с азиатскими чертами лица, с планшеткой, — а за ним двое солдат. Тэлбот, как глава делегации, привстал, что-то сказал по-русски, протянул общий список и сопроводительные бумаги. Офицер взял, просмотрел, кивнул. И началась проверка.

Он шёл по проходу медленно, останавливаясь у каждого. Брал паспорт, раскрывал, находил визу, сверял фотографию с лицом — долго, внимательно, поднимая глаза от карточки к человеку и обратно, будто заучивая. Потом сверял фамилию со своим списком, делал пометку карандашом. Никакой спешки. Никакой любезности. Просто работа, отлаженная, тщательная, чуть унизительная в своей дотошности.

Зубры притихли. Даже болтливый Мэлони помалкивал, протягивая свой паспорт с видом человека, которому не впервой. Солсбери усмехнулся краем рта — мол, знаем, проходили. Дама из «Монитора» держалась прямо. А двое незаметных людей от «агентства» подали свои документы так же буднично и спокойно, как все, — и офицер задержался на них ровно столько же, сколько на прочих, ни секундой дольше. Хорошие документы, подумал я. Чистые. Даллес своё дело знает.

Дошла очередь до меня.

Офицер взял мой паспорт, нашёл визу, поднял глаза. Задержался взглядом. Он смотрел на меня чуть дольше, чем на других, с тенью какого-то холодного любопытства, потом сверил со списком и молча вернул документ. Я улыбнулся ему самой любезной своей улыбкой.

Потом взялись за багаж.

Нас попросили выйти, и на длинном дощатом столе под навесом начался досмотр. Чемоданы открывали, солдаты и таможенник в штатском методично перебирали вещи — рубашки, бельё, бритвенные приборы, блокноты, фотоаппараты. Портотивные пишущие машинки досматривали особенно придирчиво, вертели, заглядывали внутрь. Фотоаппараты пересчитывали, записывали, сколько плёнки. Всё, что печатное, — газеты, книги, бумаги — откладывали и просматривали внимательно, страница за страницей: цензура начиналась уже здесь, на границе.

И вот тут дошли до моего чемодана.

Таможенник откинул крышку. К нему подошел второй, уже в 4 руки они начали капаться в моих вещах. Подробно, простукивая днище. Явно искали номера Ловеласа. А их там не было! Еще в Ирландии я засунул в туалете несколько журналов под ремень брюк и рубашку. Просто потому такого дешевого скандала на границе мне было не нужно. Я все-таки уже исполнительный директор Херст Корп….

Завидев задержку, к нам направился встревоженный Тэлбот.

— В чем дело, товарищи? — на хорошем русском, вообще без акцента спросил Эдвард

Товарищи его проигнорировали. Усилил напор на чемодан. И снова ничего криминального не нашли!

Досмотр закончился. Чемоданы защёлкнули, шлагбаум поднялся и за ним начался другой мир.

Восточный Берлин лежал серый, притихший, не до конца восстановленный. Обшарпанные фасады в оспинах от осколков, пустые глазницы окон, кумачовые лозунги поперёк улиц — про мир, про социализм, про дружбу народов, — портреты новых вождей. Люди на тротуарах серые, замкнутые, в поношенном, идущие быстро, глядящие в землю. Военных патрулей — много. Слишком много.

И над всем этим висело то, что я почувствовал сразу, кожей, ещё из окна автобуса. Напряжение. Тугое, как перетянутая струна. Ощущение, что весь этот город — заряженное ружьё, приставленное к виску мира. Что здесь, на этой невидимой черте между двумя половинами, сошлись лоб в лоб две армии, две системы, две вооружённые до зубов империи — и стоят, глядя друг на друга через прицел, палец на спусковом крючке. Всё готово к новой войне. Всё. Дивизии по обе стороны, самолёты на аэродромах, снаряды в стволах. Не хватает только спички. Одной искры, одного дурака, одного неверного движения — и полыхнёт так, что сорок пятый покажется репетицией.

Советский аэродром встретил нас другой атмосферой — военной, строгой, чужой. На поле, поблёскивая на весеннем солнце, стоял самолёт с красными звёздами на крыльях — «Ли-2», надёжная рабочая лошадка, наш советский родич американского «Дугласа». Возле трапа ждала встречающая сторона.

От Москвы навстречу делегации прислали дипломата — молодого, лощёного, с безупречным пробором и таким же безупречным английским. Олег Трояновский, представитель Министерства иностранных дел. Лет тридцати пяти, как сказал Тэлбот, сын старого большевика-дипломата, выросший за границей, — оттого и язык, и манеры, и та непринуждённая светскость, что так редка была у советских чиновников. Умён, обаятелен, гладок. Из тех, кому доверяют говорить с иностранцами, потому что они не ляпнут лишнего и произведут нужное впечатление. Далеко пойдёт, подумал я, глядя на него.

— Господа, добро пожаловать, — он пожал руки Тэлботу, журналистам, широко и приветливо улыбаясь. — Рад приветствовать вас на пути в Москву. Прошу на борт, обед подадут в полёте.

Мы поднялись в тесноватый, но опрятный салон «Ли-2», расселись, и самолёт, порычав моторами, оторвался от берлинского поля и лёг курсом на восток. На Москву.

В полёте зубры оживились. Оказалось, добрая половина из них худо-бедно, а кто и очень прилично, говорила по-русски — Солсбери работал в Москве в войну, старик Мэлони нахватался ещё бог знает когда, дама из «Монитора» готовилась к поездке основательно. И они с азартом набросились на Трояновского — расспрашивали, спорили, прощупывали. Что теперь в Кремле? Правда ли, что курс меняется? Будет ли дальше амнистия или прикроют лавочку? Как теперь с Берлином, с Кореей? Трояновский отвечал ловко, гладко, ничего не говоря по существу, — дипломат до мозга костей, он умел проговорить десять минут и не сказать ничего, что можно было бы записать и использовать. Разговор шёл то по-русски, то по-английски, живой, азартный.

А я помалкивал.

Сидел у окна, смотрел на проплывающую внизу Европу, слушал русскую речь — родную, от которой у меня где-то под рёбрами тихо ныло, — и приглядывался. К Трояновскому. К зубрам. К тому, как они говорят, что спрашивают, чего боятся, на что надеются. Пытался понять атмосферу, поймать её на вкус. Потому что я летел не туда, куда они. Они летели в чужую, враждебную, загадочную страну. А я летел домой.

Глава 30

К моему разочарованию, Москву с воздуха я так и не разглядел.

Пока летели над Европой, солнце село, и заходили мы на посадку уже в полной темноте. Я приник к иллюминатору, надеясь увидеть с высоты огни столицы — той самой, о которой столько думал, — но внизу расстилалась чернота, редко проколотая тусклыми огоньками. Мелькнули посадочные огни — и колёса «Ли-2» коснулись бетона.

Внуково. Главные воздушные ворота Москвы. Аэродром встретил нас пронизывающим ветром, в котором, впрочем, чувствовалась весна.

И снова — досмотр. Второй за день. Уже здесь, на советской земле, основательный, неторопливый, по всем правилам. Опять дощатые столы, опять раскрытые чемоданы, опять внимательные руки, перебирающие вещи. Опять пересчитывали фотоаппараты и плёнку, опять листали каждую бумажку. Я все думал — будет ли личный досмотр или нет. Обошлось.

Наконец нас погрузили в автобусы и повезли в город — сквозь тёмные, почти пустые улицы, мимо редких фонарей, мимо тёмных громад домов, мимо портретов новых вождей на фасадах, подсвеченных прожекторами. Москва спала, огромная, притихшая, настороженная.

Привезли нас в «Националь».

И вот тут контраст был разительный. После тёмных улиц, после промозглого аэродрома — «Националь» встретил нас имперской, тяжёлой, ошеломляющей роскошью. Знаменитый исторический отель в самом центре — мрамор, бронза, хрусталь, ковры, лепнина, витражи, огромный зал ресторана под стеклянным куполом. Всё дореволюционное, дворцовое, сохранённое и вылизанное для иностранных гостей — витрина, призванная показать заезжим капиталистам, что и мы не лаптем щи хлебаем. Швейцары в ливреях, услужливый персонал, номера с высоченными потолками, тяжёлыми портьерами, старинной мебелью. Роскошь напоказ, роскошь-доказательство.

А ещё — к каждому из нас приставили помощника-переводчика. Персонально. Официально — чтобы помогать общаться, переводить, сопровождать. Неофициально — чтобы слушать, смотреть и докладывать. Я это понял сразу, и, думаю, зубры тоже: не первый день на свете живём.

И тут мне повезло. Мне досталась переводчица.

Она ждала меня в вестибюле — и была очень красива. Молодая, стройная, с правильными чертами лица, тёмные волосы гладко забраны назад в пучок, ни следа косметики. А фигура! «Песочные часы» с крупной грудью, изумительной шеей. Одета строго, глухо — тёмный костюм, юбка ниже колена, блузка под горло, ничего лишнего, ни украшений, ни вольностей. Голубоглазая красота, наглухо застёгнутая на все пуговицы. И холодная — холодная, как айсберг в океане. Взгляд ровный, отстранённый, вежливый и абсолютно непроницаемый. Ни искорки, ни улыбки.

— Здравствуйте, мистер Миллер, — сказала она на безупречном английском, чуть склонив голову. — Меня зовут Вера Мыскина. Я буду вашей переводчицей и сопровождающей на время вашего пребывания в Москве. Добро пожаловать в Советский Союз.

— Очень приятно, Вера, — я одарил её своей самой обаятельной улыбкой — той, что безотказно действовала на актрис, стюардесс и наследниц медиаимперий.

На Веру она не подействовала никак. Ноль. Лицо осталось ровным и вежливым, будто я не улыбнулся, а сообщил прогноз погоды.

— Вот программа мероприятий на время визита, — она протянула мне отпечатанный листок. — Ознакомьтесь, пожалуйста. Если возникнут вопросы, я к вашим услугам.

Я пробежал программу глазами. Насыщенно. Продумано. Каждый день расписан.

Завтра — торжественный приём в Министерстве иностранных дел, знакомство с официальными лицами, прогулка по Москве. Красная площадь, метро (дворцы под землей — покажут непременно, это гордость). Потом встреча с руководством страны в Кремле. На следующий день Университет на Ленинских горах, свежая, только построенная сталинская высотка. Кажется, там еще и студентов то нет… Посещение завода Лихачева, встреча с рабочими, передовиками производства. Поездка в колхоз под Москвой — показать счастливую советскую деревню. Вечер в Большом театре — балет, «Лебединое озеро», разумеется, витрина советского искусства. В пятницу запланирована встреча с советскими журналистами и писателями в доме творчества в Переделкино. Во второй половине дня — экскурсии, музеи. Вечером пресс-конференция, опять же в МИДе. Чтобы мы могли рассказать отечественным журналистам, как нам все нравится. И — я хмыкнул про себя — ни единой минуты свободного времени, ни единого шага в сторону. Всё под присмотром, всё по маршруту. Нам покажут ровно то, что хотят показать, и ни на вершок больше.

— Прекрасная программа, Вера, — сказал я, складывая листок. — Насыщенная.

— Мы старались, — ровно ответила она. — Завтрак в восемь, в ресторане. В девять за вами заеду. Просьба не покидать отель для самостоятельных прогулок.

— Это небезопасно?

— Нет, что вы! Просто в Москве сейчас находится северекорейская делегация, могут быть инциденты, если узнают, что вы американец.

Как хитро повернули… Поди проверь, есть ли тут корейцы.

— Отдыхайте, мистер Миллер. Спокойной ночи.

И, коротко кивнув, она удалилась — прямая, строгая, застёгнутая на все пуговицы, унося с собой свой арктический холод.

Я пожинал в ресторане Националя — для нас отгородили специальное место, стояло несколько молодых мужчин в штатском с короткими стрижками. Они не давали никому кроме официантов к нам приблизится. Причем парочка подвыпивших пузатых товарищей пытались. Они узнали… меня! Их вежливо развернули.

Потом я поднялся в номер. Огромный, с лепным потолком, с тяжёлой бронзовой люстрой, с широкой кроватью под балдахином, с окном, выходящим на подсвеченную площадь. Роскошь, история, имперский размах.

Я скинул ботинки, стянул галстук, вытащил номера Ловеласа и сунул их под подушку. Небось тут не только подслушивают номер, но еще и горничные роются в вещах. Потом не раздеваясь, рухнул навзничь на кровать, раскинув руки.

Устал. Целый день перелётов, пересадок, границ, досмотров, чужих лиц, напряжения. Два континента, четыре страны за сутки. И вот я здесь. В Москве. В сердце той страны, о которой думал всю дорогу.

Дома. И бесконечно далеко от дома.

Я лежал, глядя в лепной потолок «Националя», слушая тишину чужого-родного города за окном, и последняя мысль, перед тем как усталость меня накрыла, была простая и тревожная.

За мной уже наблюдают. С этой минуты — за каждым моим шагом, словом, взглядом.

Проснулся я рано — сказалась разница поясов, тело ещё жило по нью-йоркскому времени. За окном едва выкатывался рассвет. Я повалялся в кровати, вспоминая льдышку-Веру. С ней прямой «мужской натиск», который срабатывал с актрисами и стюардессами, обречён. Она инструктирована до невозможности, невосприимчива к обаянию, красоте, деньгам и статусу. Значит, все мои привычные инструменты не работают, и в этом драма: впервые оружие бесполезно.

Надо ее не соблазнять, а разгадать. Вера — не айсберг по натуре, а по функции: она на службе, и холодность — её броня и профессиональная маска. Ключ не в том, чтобы её «взять», а в том, чтобы увидеть за маской живого человека.

Уважение вместо натиска. С ней сработает обратное привычному: не давить, не заигрывать, а держать дистанцию, обращаться как с равной, как с умным собеседником, а не как с красивой девушкой. Для женщины, которую все воспринимают либо как функцию, либо как объект, мужчина, который этого не делает, — уже загадка.

А еще общий риск и доверие. Классика: сближает момент, когда рушится протокол — какая-то нештатная ситуация, где я поведу себя не как «объект», а по-человечески. Доверие в мире всеобщей слежки — самая сильная валюта.

Если внештатной ситуации не будет, ее надо создать. И вот тогда она раскроется!

Впрочем, был и второй вариант. Она сотрудница-«ласточка», подведена ко мне для медовой ловушки и сама прыгнет в постель. Делать ничего не придется.

Я подошёл к высокой балконной двери, потянул за ручку — и не тут-то было. Заперта. Мало того — я разглядел в предутреннем сумраке, что створки аккуратно опечатаны: тонкая бумажная полоска с печатью проклеена по стыку. Мол, не положено, гостю на балкон хода нет.

Ну-ну.

Я усмехнулся, поддел печать ногтем, сорвал бумажку, повозился с тугой щеколдой — и распахнул дверь. Свежий апрельский воздух хлынул в номер. Я выбрался на узкий балкончик-эркер, нависавший над площадью.

И замер.

Прямо передо мной, за крышами, в предутренней дымке вставал Кремль. Зубчатые стены, башни, рубиновые звёзды, ещё горящие в сумерках. Внизу лежала пустая Манежная площадь. Красиво. И холодно, бодряще.

Тело просило движения после суток в самолётных креслах. А почему бы нет? Лучше каратэ для этого ничего не придумано.

Я скинул рубашку — прохладный ветер обжёг кожу, — встал в стойку лицом к Кремлю и начал. Медленно, сосредоточенно, раскручивая ката. Блок, удар, разворот, выпад. Кулаки резали холодный воздух, дыхание ровное, пар шёл изо рта. Я работал в полную силу, но без спешки, вкладываясь в каждую позу, как учил Хэнк. Небо светлело, гасли звёзды над башнями, а я на балконе «Националя», голый по пояс, тянул одну кату за другой.

А внизу началось движение.

На пустой площади, у тротуара, стояла неприметная чёрная легковушка — я её сразу и не приметил. И вот теперь дверцы её открылись, и наружу выбрались двое. Молодые, крепкие, коротко стриженные, в одинаковых тёмных костюмах — ни с чем не спутаешь этот фасон и эту выправку. Они вышли из машины, задрали головы и уставились на меня.

Стояли и смотрели. Один что-то сказал другому, не отрывая взгляда. Второй кивнул, вытащил рацию их машины, что-то произнес в нее.

Ещё бы. Объект вёл себя недопустимо. Опечатанную дверь вскрыл — это раз. Вылез на балкон, куда не положено, — это два. И теперь, полуголый, на рассвете, выделывает какие-то устрашающие движения, рубит воздух руками и ногами, замирает в диких позах — лицом прямо к Кремлю. Что это? Гимнастика? Ритуал? Провокация? Тайный знак? Как это описать в рапорте? «Объект вышел на балкон и в 6:40 утра, совершал резкие телодвижения агрессивного характера в направлении Московского Кремля».

Я представил себе лицо того, кто будет это писать, и едва не сбился, сдерживая смех.

Пусть смотрят. Пусть гадают. Чем непонятнее объект, тем больше вокруг него суеты, тем больше глаз на него отвлекается — а это ровно то, для чего меня сюда и взяли. Я живая головоломка, ходячий вопросительный знак. Даллес был бы доволен.

Я нарочно, глядя прямо на них сверху, докрутил кату до конца — чётко, красиво, с выдохом-киай на последнем ударе, эхом хлестнувшим по пустой площади. Двое внизу переглянулись. Потом замер в финальной стойке, выровнял дыхание и поклонился — Кремлю, встающему солнцу и двум коротко стриженным зрителям в костюмах, всем сразу.

И, довольный собой и утром, ушёл с балкона в тёплый номер — принимать душ и одеваться к завтраку.

Глава 31

Утро продолжилось завтраком в ресторане «Националя» — среди мрамора и пальм в кадках. Кормили щедро, напоказ: икра, блины, осетрина, хороший бразильский кофе. Зубры, помятые после перелёта, оживали над тарелками. Солсбери желчно заметил, что икру нам будут подавать каждое утро ровно до тех пор, пока мы не уедем, а страна её в глаза не видела лет двадцать. Мэлони, ничуть не смущаясь, наворачивал за троих.

Ровно в девять в вестибюле стояла Вера — прямая, застёгнутая, волосы опять в пучке, с папкой в руках, точная, как хронометр.

— Доброе утро, мистер Миллер. Автобус подан.

— Как спалось, Вера?

Девушка мой вопрос проигнорировала. Ну ничего, капля камень точит.

Мы отправились к автобусу.

Приём в министерстве иностранных дел я почти не запомнил — стандартная процедура. Обшитый деревом зал, длинный стол, вода в графинах, речи о мире и дружбе народов, вежливые улыбки, обмен любезностями. Трояновский переводил, дипломаты рассказывали о достижениях страны, намекали, чему можно уделить внимание в своих репортажах. Все предсказуемо, всё это я слушал вполуха, потому что мне не терпелось наружу. Мне нужен был город.

А потом нас повезли смотреть Москву — и я приник к окну автобуса и уже не отрывался.

Я впитывал. Жадно, до рези в глазах.

Улицы — широкие, непривычно пустые. Машин почти нет: редкие «Победы», «эмки», грузовики, чёрные «ЗИСы» начальства, троллейбусы с рогами. И оттого проспекты казались огромными, гулкими, как реки без воды. Здания — тяжёлые, монументальные, сталинский ампир с лепниной, колоннами, звёздами и снопами; между ними — деревянные дома, заборы. Стройки повсюду, краны, леса. Кумачовые лозунги через улицу: «Слава советскому народу — строителю коммунизма!», «Миру — мир!». Портреты вождей на фасадах — новые, свежие, ещё не выцветшие.

И люди.

Вот на людей я смотрел дольше всего. Одеты бедно — тёмное, невзрачное, перешитое, много военного: гимнастёрки без погон, шинели, кирзачи, ватники. Много инвалидов — безрукие, безногие на каталках, с орденскими планками. Война кончилась восемь лет назад, но все еще стояла в этом городе на каждом углу. Женщины в платках, с авоськами, очереди у магазинов, дети в форменных шинельках. Лица — усталые, серьёзные, сосредоточенные. Но не забитые, нет. Что-то в них было — какая-то жёсткая, привычная выносливость, готовность тянуть дальше. И я, глядя на них, чувствовал странное, щемящее: это мои люди. Мои дед и бабка сейчас где-то здесь, молодые, живые, ходят по этим улицам. А я сижу в туристическом автобусе, лощеный американский издатель с фотоаппаратом, и разглядываю их через стекло.

— Метрополитен, — объявила Вера. — Гордость Москвы.

Мы спустились под землю — и зубры ахнули.

Потому что это и вправду были дворцы. Мрамор всех оттенков, гранит, бронза, хрусталь люстр, мозаичные плафоны, лепнина, статуи. Чистота стерильная. Поезда — точно по расписанию, каждые полторы минуты. Кронкайт крутил головой и приговаривал «невероятно, просто невероятно», Мэлони бурчал, что в нью-йоркской подземке пахнет мочой, а тут пахнет как в опере. Сопровождающие сияли: пропаганда работала безотказно.

А я шёл и молчал, потому что меня потряхивало.

Я тут всё знал. Знал наизусть. Каждый переход, каждую колонну, каждую скамейку. Я тут ездил на работу. Тысячу раз.

И вот на «Площади Революции» я и прокололся.

Мы шли вдоль знаменитых бронзовых фигур в арках — матрос, рабочий, студентка, крестьянин, — и я, задумавшись, на автопилоте, подошёл к пограничнику с собакой. И протянул руку, и потёр псу нос. Как делал сто раз в своей прежней жизни, как делают все москвичи, потому что примета: на удачу.

И тут же понял, что прокололся.

Нос у бронзовой собаки был тёмный. Не блестящий, не затёртый до золотого сияния тысячами ладоней…. Выходит сейчас этой приметы ещё не существовало. Её придумают позже, скорее всего студенты, и тогда нос заблестит.

Я медленно опустил руку и повернулся. Вера смотрела на меня.

Не с подозрением — она была слишком хорошо вышколена. Просто смотрела: ровно, внимательно, чуть склонив голову. Так смотрят, когда откладывают увиденное в память, до поры. До той поры, пока не нужно писать рапорт по итогам дня.

— Красивая скульптура, — сказал я небрежно, кивая на пограничника. — Захотелось потрогать.

— Многие хотят потрогать, — согласилась Вера.

И пошла дальше, а я двинулся следом, чувствуя, как между лопаток стекает капля пота. Осторожнее, Кит. Здесь надо быть очень внимательным.

Потом была Красная площадь.

Пустая, продуваемая, с этой мокрой брусчаткой, отражающей апрельское небо. Собор Василия Блаженного, пёстрый, привычный, ГУМ, ещё не превращённый в храм торговли, Кремлёвская стена, ели, башни, звёзды. И — очередь к Мавзолею. Длинная, молчаливая, серая, уходящая через всю площадь и дальше, в Александровский сад, — тысячи людей, стоящих часами, чтобы увидеть. Женщины с детьми на руках, старики, солдаты, приезжие с чемоданами прямо с вокзала.

Нас, разумеется, провели без очереди. Для делегации сделали исключение — отдельным входом, вне общего потока, с сопровождением. Ещё бы: показать иностранцам главную святыню.

Мы спустились в холодный полумрак. Тишина стояла такая, что слышно было собственное дыхание. Часовые у входа — застывшие, как отлитые. Гранит, приглушённый свет, и запах — специфический, стерильный, музейный.

Их было двое.

Ленин — маленький, желтоватый, знакомый по тысяче фотографий, лежал так, как лежал уже тридцать лет.

А рядом — Сталин. Свежий. Месяц как. В мундире генералиссимуса, с золотыми звёздами на погонах, руки вдоль тела, лицо восковое, оспины на щеках заретушированы бальзамировщиками. Тот самый человек, который вчера ещё держал в кулаке шестую часть суши. А может и побольше, если считать с Китаем, Северной Кореей и так далее.

Американцы шли мимо медленно, гуськом. Зубры смотрели во все глаза, репортёрская жадность боролась в них с приличиями. Журналисты хотели все сфотографировать, но нам это строго запретили.

А я шёл и смотрел на этого мёртвого человека в стеклянном гробу и думал.

Вот он лежит. Тридцать лет абсолютной, немыслимой власти. Индустриализация, коллективизация, война, победа, атомная бомба. Миллионы поднятых из грязи — и миллионы уложенных в мёрзлую землю, всё одними и теми же руками. Империя от Эльбы до Курил.

И — ничего.

Ни преемника, ни устойчивой системы, ни механизма, по которому власть переходила бы дальше без крови и хаоса. Он выжег вокруг себя всё. Всех, кто мог бы стать вровень, кто мог бы подхватить. И оставил после себя троих перепуганных, кастрированных «боровов», по другому не скажешь. Ладно, пусть двух — Хрущева и Маленкова. Берию назвать кастрированным нельзя, у него как раз обратная беда, слишком огромное либидо, которому он посвящает кучу времени. В ущерб делу.

И я знал, чем это кончится: Берию через два с половиной месяца арестуют и расстреляют свои же, Маленкова оттеснят, наверх выкарабкается Хрущёв — человек, которого сегодня всерьёз не воспринимает никто. Клоун-волюнтарист. И покатится все вниз. Брежнев, парад катафалков, меченный, алкаш…

И вот эту империю — вот эту самую, с её танками, ракетами, наукой, метро-дворцами, — разберут по кускам и растащат, разорвут и изгадят. Как всё, что стоило этому терпеливому народу миллионов жизней, спустят в трубу за пару лет.

Такую страну просрали….

И не потому, что система была плоха или хороша, а потому, что она вся, целиком, держалась на одном человеке в стеклянном гробу — и на страхе перед ним. Убери человека — и через сорок лет всё осыплется, как штукатурка.

Я вышел из Мавзолея на свет, щурясь, и мне понадобилась минута, чтобы прийти в себя — так меня бомбануло… Спрашивается от чего? От вида мертвого Сталина? Или что-то внутри перевернулось? Раз и навсегда…

Мы шли обратно через площадь, к автобусу, и я, отстав на пару шагов, вертел головой, пытаясь разглядеть москвичей. Но похоже попадались все больше приезжие. Сопровождающих было много — кроме Трояновского и негласной наружки, к нам с утра прицепился ещё какой-то чин из отдела печати ЦК, Пётр Игнатьевич Ступин, дородный, красномордый товарищ в тесном пиджаке, с манерами человека, который на своём месте давно и никого не боится.

И вот за спиной у меня, вполголоса, по-русски, он сказал Трояновскому:

— Олег Александрович, вот ты объясни мне, зачем приехал этот Миллер? Остальные ладно, журналисты, известные советологи. А этот? Он же шлюх голых печатает, вся Америка знает. И мы его — в Мавзолей? К товарищу Сталину?

Я не остановился и не повернул головы. Проверка? Какая топорная.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал.

— Пётр Игнатьевич, — раздался ровный, холодный голос Веры. — Вы неправы.

Я скосил глаз. Она шла рядом в двух шагах от Ступина, говорила спокойно, без всякого вызова, но твёрдо.

— Я ознакомилась с журналом в спецархиве. Даже пришлось получать разрешение в МВД. Прочитала два номера целиком. Да, там есть фотографии, и они, разумеется, не соответствуют нашим представлениям о морали. Но там есть и другое. Там серьёзные статьи. Интервью с писателями. Публицистика о расовой сегрегации — жёсткая, между прочим, вполне разоблачительная. Миллер единственный и первый решился поместить на обложку темнокожую, за это ему жгли тираж куклуксклановцы. Он выступил против сенатора Маккарти в прямом эфире и разгромил его. Это человек с позицией. С неудобной для нас, но позицией. И считать его дураком — ошибка.

Наступила пауза. Ступин, судя по звуку, крякнул.

— Ну, вам виднее, — буркнул он недовольно. — Вы у нас с ним работаете.

Вот это да! Снежная королева меня защитила. Не из симпатии — тон был ледяной, ни капли тепла, — а потому, что не терпит глупости и не позволяет недооценивать объект. Профессионал защитил свою оценку перед дураком-начальником. Но она читала. Целиком. Два номера. И запомнила про Камиллу на обложке, и про Маккарти. И, значит, думала обо мне куда больше, чем показывала своим арктическим лицом. Или готовилась? Вера вполне могла быть из спецслужб.

А день то хороший! Прокололся с собакой, зато узнал про Веру больше, чем за весь вчерашний вечер.

У автобуса девушка нагнала меня и заговорила — уже другим тоном, официальным и строгим, глядя прямо перед собой.

— Мистер Миллер. Мне необходимо сделать вам замечание. По поводу сегодняшнего утра.

— А что было утром? — невинно спросил я.

— Балконная дверь вашего номера была опечатана. Печать сорвана. Вы вышли на балкон, что не предусмотрено правилами. И… — она чуть запнулась, подбирая формулировку, — совершали там некие физические упражнения. В обнажённом виде. На виду у площади.

— По пояс, — уточнил я. — Строго по пояс, Вера, не преувеличивайте. И это не «некие упражнения», а каратэ. Японское боевое искусство. Очень, между прочим, полезно для здоровья, рекомендую!

— Это вызвало нездоровый интерес.

— Ещё бы, — засмеялся я. — У вас там внизу двое товарищей в машине чуть шеи не свернули. Кстати, если им интересно, я могу показать пару приёмов, дело нехитрое. У меня дома две модели из заек уже месяц как занимается. Хотите, и вас научу? Очень пригодится.

— Мне? — она соизволила поднять бровь на одну десятую дюйма. — Зачем?

— Как зачем? Отбиваться от поклонников, — я развёл руками с самым серьёзным видом. — Такая красивая женщина, они же наверняка вокруг табунами ходят. Один прицепится, другой… А тут раз — и ногой по голове. И никаких хлопот.

Вера остановилась, повернулась ко мне. И посмотрела так, что, будь я послабее, я бы, наверное, попятился.

— Мистер Миллер, — произнесла она ледяным, отчётливым голосом. — У меня нет поклонников. Тем более во множественном числе. Это разврат!

И, кивнув мне с безупречной вежливостью, поднялась в автобус первой. А я смотрел на ее аппетитную попку, размышлял о моральном кодексе коммунизма. Может и правда у меня разврат, а жить надо вот, все строем, как роботы? Секс только ночью, в темноте, под одеялом? И обязательно в миссионерской позе, никакого блуда и оргий…

Я пошёл следом, кусая губу, чтобы не рассмеяться в голос.

Ага. Как же. У нас тут и поклонников нет, и разврата нет, и вообще, как скажут в этой стране через тридцать с лишним лет на весь мир, — секса в СССР нет.

Ничего, Вера Мыскина. У нас то как раз секс с вами будет. Обещаю!

Приём в Кремле был назначен на вторую половину дня.

Нас провели через Спасские ворота — и вот тут даже видавшие виды зубры притихли. Кремль изнутри мало кто из иностранцев видел вообще, он ни разу не туристический, свободного прохода нет и в помине.

Мощёные дворы, соборы с золотыми куполами, Царь-пушка, желтоватые корпуса, часовые на каждом углу. Ощущение, что ты попал в самое сердце — не города, а страны, системы, эпохи. Нас досмотрели и повели длинными коридорами здания Совмина. Ковровыми дорожками, глушившими шаги, мимо дубовых дверей без табличек, и тишина стояла такая густая, что хотелось откашляться.

Принимали в просторном зале с длинным столом, накрытым зелёным сукном. Графины, стаканы, блокноты, остро заточенные карандаши. Поздоровались, представились. Потом расселись: американцы по одну сторону, советские — по другую.

Напротив Георгий Максимилианович Маленков. Председатель Совета Министров СССР. Первый человек в государстве — во всяком случае, по должности.

Полный, рыхлый, с одутловатым бледным лицом и зачёсанными назад тёмными волосами, он производил впечатление большого усталого чиновника, а не вождя. Мягкие толстые руки, негромкий голос, аккуратные, взвешенные движения. Он сел, сразу выразил через Трояновского, надежду на укрепление взаимопонимания между народами. Началось импровизированное коллективное интервью.

Зубры взялись за дело всерьёз. Вопросы посыпались по всем горячим точкам, а таких было предостаточно.

Корея. Переговоры о перемирии как раз сдвинулись с мёртвой точки, начался обмен больными и ранеными пленными, и весь мир гадал: настоящее это движение или очередная пауза перед новым витком бойни.

— Господин председатель, готов ли Советский Союз содействовать скорейшему заключению перемирия?

Маленков помолчал, посмотрел на свои руки.

— Советский Союз всегда стоял и стоит на позициях мира, — сказал он ровно. — Мы приветствуем всякий шаг, направленный на прекращение кровопролития. Вопрос, разумеется, требует согласования всех заинтересованных сторон.

И всё. Ни слова конкретики.

Германия и Берлин. Тот же результат: мы за мирное урегулирование германского вопроса в интересах европейской безопасности, при должном учёте законных интересов всех сторон. Что это значит? Да ничего не значит.

Амнистия, объявленная в конце марта, — сотни тысяч выпущенных из лагерей.

— Означает ли это пересмотр прежнего курса?

— Это означает, — Маленков подбирал слова медленно, как человек, идущий по льду, — что советская законность соблюдается неукоснительно, а допущенные отдельными работниками нарушения устраняются.

Кто допустил? Какие нарушения? Молчание.

Снижение розничных цен с первого апреля, водородное оружие, мирное сосуществование двух систем — на всё один и тот же обтекаемый, ватный ответ. Гладкий, безукоризненный и абсолютно пустой.

Я смотрел на него и понимал: он боится. Не нас, конечно, — он боится сказать лишнее слово. Он в этом кресле месяц. Он ещё не освоился, не почувствовал власть, не понял, где границы дозволенного, — а потому не говорит ничего вообще, потому что за «ничего» точно не накажут. Сильный политик так себя не ведёт. Так ведёт себя человек, которого посадили на трон, а он не уверен, что удержится.

Я вопросительно посмотрел на сидящего рядом Солсбери, тот пожал плечами: мол, я предупреждал.

И тут открылась дверь.

Вошёл он — и зал изменился мгновенно, физически, как меняется воздух перед грозой.

Невысокий, полноватый, в хорошем костюме, с крупной лысой головой и знаменитым пенсне на носу. Лаврентий Павлович Берия. Первый заместитель председателя Совета Министров, министр внутренних дел — а по сути, хозяин всех спецслужб страны и атомного проекта. Самый сильный из троицы вождей.

Он вошёл не как гость и не как участник — он вошёл как хозяин. Вальяжно, вразвалку, ни с кем не здороваясь особо, махнул рукой — сидите, сидите, — и грузно опустился в кресло сбоку, вполоборота. За стёклами пенсне быстро прошлись по нашим лицам маленькие внимательные глаза.

Трояновский суетливо представил нас Берии, глаза Лаврентия задержались особенно долго на мне. Неприятный взгляд.

— Ну что, — сказал он с заметным грузинским акцентом, — рассказываете американцам, как мы живём?

Маленков кивнул опять Трояновскому, тот начал подобострастно докладывать — мавзолей, метро…. Берия перебил на полуслове.

— Слушай, ты чего мне тут воду льёшь? — бросил он ему, и голос был ленивый, почти добродушный, но чиновник побелел. — Я тебя не спрашивал. — Он повернулся к другому: — А ты бумаги свои убери, не мельтеши. Хватит уже.

Он тыкал им. Всем, кроме Маленкова. Небрежно, не повышая голоса, как тыкают прислуге, — и они сжимались, кивали, торопливо соглашались.

А Маленков — председатель Совета Министров, первый человек в государстве — молчал словно замороженный.

Я специально смотрел на него в эту минуту. Он сидел неподвижно, чуть подавшись назад, и лицо у него было испуганное. Не расстроенное, не недовольное — именно испуганное. Он бросил на Берию быстрый взгляд, и, встретившись с ним глазами, тут же отвёл свои. Как школьник, у которого спросили невыученный урок.

Вот и вся расстановка сил, подумал я. Вот вам и глава государства.

Журналисты, конечно, всё поняли мгновенно — они на такое чутьё натасканы, как гончие. И развернулись к Берии. И вопросы сразу стали другими — острее, злее, конкретнее.

— Господин Берия, кто сегодня определяет внешнюю политику Советского Союза?

— Правда ли, что Москва готова обсуждать объединение Германии?

— Правда ли, что прекратили дело врачей? Кто понесёт ответственность за пытки?

— Означает ли амнистия, что прежние приговоры признаются несправедливыми?

Наглые вопросы. Такие, за которые в этой стране можно исчезнуть.

И вот тут я увидел разницу. Настоящую разницу.

Берия не мялся. Он отвечал — коротко, жёстко, конкретно, иногда шутил, иногда обрывал вопрос на полуслове, но каждое его слово имело вес. Да, дело врачей сфабриковано, виновные в фальсификации ответят, часть уже арестована. Да, амнистия — это только начало, будем разбираться и дальше. По Германии — мы готовы обсуждать, и обсуждать серьёзно, если Запад тоже готов, а не только болтает. По Корее — воевать никому не выгодно, кончать надо эту войну, и мы это понимаем не хуже вас, но есть еще фактор Китая и Мао.

Он говорил, что думал, и не оглядывался, потому что оглядываться ему было не на кого.

Вот она — власть. Не должность, не портрет на стене, не кресло с гербом. Стержень. Этот человек был единственным в зале, кто ничего и никого не боялся, — и все в зале это чувствовали, включая американцев, которые внимательно слушали и записывали его слова.

И вот, глядя на него, на этого вальяжного и грубого человека в пенсне, я вдруг подумал самое важное.

Два с половиной месяца осталось у тебя, Лаврентий Павлович, осталось восемьдесят дней. И до Нового года ты не доживёшь.

А я сижу в шести метрах и знаю это. Один во всём Кремле. Один во всём мире.

И тут меня что-то толкнуло.

Честное слово, не планировал — всё случилось само собой, как прыжок в холодную воду. Я вдруг ясно понял, что второго такого случая не будет. Что вокруг него кольцо, что через приёмные и секретарей мне до него не добраться никогда, что делегация уедет через несколько дней, — а сейчас, вот сейчас, он сидит в трех метрах и смотрит в мою сторону.

Я подтянул к себе портфель, стоявший у ножки стула, и открыл его на коленях, под столом.

Там лежали журналы. Те самые, что я протащил через две границы под рубашкой, — «Ловелас», включая январский номер с рыжими близняшками на обложке. Даллес велел устроить скандал. Что ж, будет тебе скандал, Аллен, только не совсем такой, как ты заказывал.

Я вынул из внутреннего кармана авторучку и, прикрывшись столом, внутри январского номера написал пару фраз на полях внизу центрального разворота.

По-русски.

Это был риск. Огромный, идиотский риск. Но по-английски он бы её не прочитал сам, отдал бы переводчику, а переводчик — это уже не конфиденциально. Значит, только так. Была не была.

ПРОШУ О СРОЧНОЙ, КОНФИДЕНЦИАЛЬНОЙ ВСТРЕЧЕ! ВОПРОС ЖИЗНИ И СМЕРТИ!

КРИСТОФЕР МИЛЛЕР

Я вложил журналы в папку, — и стал ждать паузу в разговоре

Она наступила скоро: очередной вопрос переводили, все примолкли. И тогда я поймал взгляд Берии.

— Лаврентий Павлович, позвольте небольшой подарок от американской прессы. — сказал я громко и весело по-английски, — Знак дружбы народов.

И, пока Трояновский заново переводил, а зал изумлённо оборачивался, я толкнул папку по зелёному сукну прямо к нему.

Что тут началось.

Ступин, красномордый чинуша, привстал, задохнувшись от возмущения. Тэлбот из Госдепа сделал страшное лицо — не по протоколу! Зубры вытянули шеи: что этот шут опять устроил? Все, все до единого в этом зале уставились на меня.

Берия удивлённо поднял брови над пенсне. Помедлил. Потом придвинул папку к себе, откинул обложку.

И увидел близняшек.

Он молча разглядывал глянцевую обложку секунды три. Потом крякнул, чмокнул губами — довольно, с откровенным мужским удовольствием, — и обвёл зал взглядом, в котором мелькнуло что-то живое, плотоядное. Подмигнул мне.

— Ай да подарок, — проговорил он с усмешкой. — Богато живёте. Это мы почитаем, да…

По залу прошёл нервный смешок. Чиновники не знали, куда девать глаза. Ступин, кажется, был близок к обмороку.

А Берия неторопливо перелистнул страницу. Другую.

И остановился. Он дошел до моей подписи на центральном разворота.

Читал он недолго — там было всего две строки, которые должны были изменить историю.

А потом медленно, очень медленно поднял глаза от бумаги и посмотрел прямо на меня.

И в этих маленьких глазах за стёклами пенсне не было больше ни лени, ни насмешки, ни сытого мужского добродушия.

Там было изумление.

Конец 6 тома. Начало 7-го =

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Ловелас. Том 6