Глава 1

Глава 1

СТРАСТИ НАКАЛЯЮТСЯ

Снова и снова Юрий Антонович Ледников анализировал события, приведшие его к опале. По всему выходило: главной причиной отстранения от сопровождения Генсека в ФРГ стал скандал, в который угодила его жена. О собственных опрометчивых шагах за спиной посла он не думал. Ледников слишком давно и безнаказанно подсиживал коллег, чтобы уверовать в собственную неуязвимость. Но добиться от Марфы Григорьевны внятных объяснений не удавалось. Она держала глухую оборону, а любой вопрос на щекотливую тему воспринимала, как личное оскорбление. Пожалуй, впервые за свою долгую и успешную дипломатическую карьеру Ледников не понимал, как действовать. Его мучила не только неопределенность, но и страх навредить себе еще больше, окончательно загнав ситуацию в штопор.

А тут еще этот чертов Басов! Вот кто настоящий бенефициар всей этой истории. Теперь он займет место Ледникова возле Леонида Ильича, закрепится в ближнем круге, а ведь такой шанс выпадает только раз в жизни. В приступе ярости Юрий Антонович раздавил едва начатую пачку сигарет «Marlboro». Он не имел ничего против новой восточной политики, но полагал: возглавлять ее реализацию с советской стороны должен не Истомин и не какой-то там Басов, а он сам. Именно поэтому он так рассчитывал на контакт с Леонидом Ильичом.

Ну не Басов же подсунул супруге этого несчастного Солженицына? Да и Истомин не стал бы так мелочиться.

Ледников потянулся к трубке, решив еще раз объясниться с женой, но так и не сделал этого. На пороге возник наглец Зотов.

Сергей Петрович Зотов служил в советской дипмиссии в ФРГ референтом. Но — самое главное — он приходился племянником члену Политбюро Степану Яковлевичу Дамбицкому. Это был тот самый Зотов, «разборка» с которым обернулась для Марфы Григорьевны позором и отстранением от руководства женсоветом, а для самого Юрия Антоновича — крахом надежд на очередной карьерный взлет.

— Вы что-то хотели? — спросил Ледников с едва скрываемым отвращением.

— Юрий Антонович, — Зотов, казалось, совершенно не заметил настроения начальника, — мне тут Константин Иванович поручил подготовить список основных сотрудников кабинета Брандта, а я…

— Что «вы»? До сих пор не потрудились узнать, с кем имеете дело? Шеель, Шмидт, Геншер, Фридерихс… Вам эти фамилии ни о чем не говорят?

— Да нет, не в них дело. Его интересует технический персонал: референты, помощники, советники. Тут я не очень… Может, подскажете? — Зотов наивно распахнул глаза.

— А… — Ледников хотел было отправить молодого специалиста по известному адресу, но сдержался. — Скажите, Зотов, а зачем ему вдруг понадобились эти люди?

— Не знаю! Я не спрашивал, — искренне ответил референт.

— Ну так узнайте, а потом приходите!

«Сгорел сарай — гори и хата, — подумал Ледников. — Через десть лет таких придурков, как Зотов, станут назначать послами. Куда страна катится⁈»

Юрий Антонович решительно набрал домашний номер.

— Марфа, скажи на милость, зачем ты вообще связалась с этим Зотовым? — в этот раз он обратился к жене без предисловий.

— Ты сам разве сам не видишь? Как он одет, как разговаривает, какую музыку слушает!

— Марфа, ты не на партсобрании! Ответь, пожалуйста, на мой вопрос! Зачем?

— Я что-то не поняла, кто у вас там цербером подрабатывает: Кузнецов или ты?

— При чем здесь Кузнецов? — Ледников окончательно вышел из себя.

— Так он вызывал меня сегодня в посольство.

— И что?

— Был вежлив, обещал найти подонка, который меня скомпрометировал…

— Серьезно?

— Представь себе! А что тут такого. Человек на своем месте делает свою работу!

— Ну и дура же ты…

— Как ты смеешь⁈ — взвизгнула она.

— Долго он тебе байки травил? — Ледников пропустил крик мимо ушей.

— Я на часы не смотрела! — высокомерно отрезала жена.

Он с трудом дождался обеденного перерыва и рванул домой. Благо посольские жили недалеко от бывшего отеля «Гройер», в котором в тесноте и неудобствах ютилась советская миссия. После подписания Московского договора штат сотрудников значительно вырос, а условия остались прежними. Если это здание кого-то и устраивало, то только «контору»: там полагали, что расположение между железной дорогой и пустырем — идеальный фактор безопасности.

Впрочем, резидент Кузнецов на всякий случай оборудовал в посольстве специальную комнату, защищенную от прослушки. В зависимости от настроения коллеги называли ее, то «ящиком», то «лифтом», то «аквариумом». Сам Кузнецов рекомендовал обсуждать важное во время прогулок по набережной вдоль Рейна. Летом это еще куда ни шло, но зимой дипломаты старались сокращать свои речи до минимума. Ходили слухи, что немецкие власти вот-вот выделят участок для строительства новой современной дипмиссии, которую изначально спроектируют под советские стандарты. А пока было так, как было. В суете перед визитом Генсека здание посольства в буквальном смысле трещало по швам.

Ледникову понадобилось двенадцать минут, чтобы добраться до дома. Марфа Григорьевна встретила его с недоумением:

— Юрочка, что случилось? Ты ведь обычно обедаешь на службе! И дома шаром покати — я для себя я не готовлю, обхожусь легким перекусом.

Ледников ничего не ответил. Не снимая ботинок, он прошел в квартиру, обследовал люстру и торшер, раскрутил телефонную трубку, заглянул под столешницу на кухне, проверил спальню, посмотрел под кроватью и в вентиляции — ничего.

Марфа Григорьевна, округлив глаза, тенью следовала за ним.

— Юра, да объясни же, что происходит! Почему ты не снял обувь? — взвизгнула она.

— Марфа, ты что, серьезно не понимаешь? — он схватил ее за руку и, затащив в ванную комнату, открыл воду на полную мощность. — Ты полагаешь, этот козел тебе просто так зубы заговаривал?

— Какой «козел»? — супруга еще не осознавала всей серьезности ситуации.

— Я-то думал, ты у меня умная, а ты…

— Что я? — она почему-то тоже перешла на шепот.

— Ты что же, и впрямь думаешь, будто он купился на твой жалкий лепет? Поверил в то, что ты перепутала Симонова — или кого там еще — с Солженицыным. Даже я, твой муж, не верю ни единому слову!

— А он, в отличие от тебя, разбирается в людях! — огрызнулась она.

— В чем он разбирается?

— В людях!

— Ты это серьезно⁈

— Конечно!

— Милая моя, пока ты там уши развешивала, его барбосы устанавливали у нас прослушку!

— А-а… Так вот почему ты ворвался в квартиру, не снимая обуви!

— Мои ботинки — это последнее, что должно тебя сегодня волновать!

— И что? А! Так ты из-за этого всю квартиру перевернул⁈ И что? Нашел? Нашел хоть одно доказательство? Микрофон или камеру? Или, может, целого товарища майора в шкафу?

— Боже, с кем я живу⁈ — в сердцах воскликнул Ледников.

— Значит так, — он силой усадил ее на бортик ванны, — сейчас ты мне расскажешь правду. Что ты на самом деле делала в том злосчастном магазине? В противном случае я не смогу помочь ни тебе, ни себе.

— Это я тебе всю жизнь помогаю…

— Последний раз спрашиваю, — он больно вцепился в ее плечо.

— Я ходила туда за выкройками!

— Марфа! Или ты говоришь все как есть, или готовься…

— К чему?

— К жизни жены учителя обществоведения в каком-нибудь зауральском поселке. Если повезет, будешь вести уроки труда у старшеклассников. Хотя, боюсь, с таким пятном, тебя к детям не допустят. Даже в провинции!

Евгений Борисович Стрелец, погибший от пули наемной убийцы на оживленном перекрестке в Боготе, волшебным образом очнулся в теле политического советника советской дипмиссии в ФРГ Константина Ивановича Басова. Судьба забросила его на полвека назад — в самый эпицентр событий, связанных с интеграцией Советского Союза в западно-европейское экономическое и политическое пространство.

С точки зрения Стрельца, это был наиболее знаковый период в послевоенной истории. Он был твердо убежден: именно германская политика Леонида Ильича Брежнева в те годы буквально спасла СССР от преждевременного краха, подарив стране еще полтора десятка лет стабильности и относительного благополучия. В противном случае все могло закончится ядерной катастрофой. Историю Московского договора и новой восточной политики Стрелец изучал еще в МГИМО. Поначалу он спорил с читавшим этот курс профессором Ольшевским, но чем глубже погружался в тему, тем яснее понимал: к началу семидесятых первая в мире Страна Советов действительно балансировала на грани коллапса.

На карту было поставлено слишком много. Противники разрядки искали любой повод сорвать подписание советско-немецкого соглашения. Причем «гадили» не только идеологические враги, опасавшиеся усиления Германии, но и собственные союзники. В отличие от своих коллег Стрелец точно знал: в аппарате канцлера Брандта служит Гюнтер Гийом — агент штази. Занимая пост личного референта Вилли Брандта, шпион имел доступ к сверхсекретным документам. Всего через год его разоблачение будет стоить Брандту кресла. Самым отвратительным было то, что восточногерманские коллеги вели эту игру за спиной СССР.

Об этих деталях Стрелец знал наверняка, но главным вопросом оставалось другое: насколько союзники осведомлены о плачевном состоянии советской экономики. Если реальное положение дел всплывет — быть беде!

Советник-посланник Ледников не мог не догадываться об этом. Если он делился подобной информацией с женой, значит, она, скорее всего, стала доступна противнику. «Знать бы еще, кто этот противник?» — подумал Стрелец.

Стрельцу нужно было освежить голову. Он решил прогуляться, надеясь, что глоток свежего воздуха поможет отсеять шелуху и сосредоточиться на главном. На выходе из посольства он нос к носу столкнулся с Ледниковым. Юрий Антонович возвращался из дома несолоно хлебавши: никаких улик, подтверждающих прослушку, он так и не обнаружил.

— О, Юрий Антонович, простите великодушно! Не подумайте, что хотел вас задеть, просто задумался о непредвиденном повороте событий, — произнес советник как будто себе под нос.

— Что вы там гундосите? — раздраженно спросил Ледников.

— Ах да, вы не в курсе, вас же не было в миссии, — спокойно, почти сочувственно ответил Стрелец.

— Не было. И что? — Ледников говорил с вызовом, но в глазах мелькнула тревога.

— Похоже, больше нет причин для нашей с вами конфронтации.

— Неужели с Леонидом Ильичом что-то случилось?

— Нет-нет, даже не думайте в эту сторону! С Генсеком все в порядке. Он жив-здоров, правда, в ярости. Немецкие господа обнаглели до крайности — требуют Западный Берлин. Леонид Ильич намерен отменить визит.

— Правда? — Ледников с надеждой заглянул коллеге в глаза.

— За что купил, за то и продаю. Отказался от любых компромиссов! В категорической форме! Сказал, что лучше с пользой для здоровья проведет эти дни на охоте, — ответил Стрелец и, насвистывая модный буржуазный мотивчик, зашагал к набережной.

— Вот это — скандал! — Ледников бросил в спину советника.

После вброса дышать свежим воздухом расхотелось. В голове все встало на свои места. Теперь Стрельцу оставалось только одно — довериться бойцам Кузнецова.

В приемной посла царила тревожная тишина. Новость, которую Стрелец сообщил Ледникову, была почти правдивой. В последний момент стороны действительно не нашли консенсуса по вопросу распространения Соглашения о развитии экономического, промышленного и технического сотрудничества на Западный Берлин.

Кремль требовал строгого соблюдения Четырехстороннего договора от третьего сентября семьдесят первого года, согласно которому город не являлся частью ФРГ и не подчинялся ей. При этом Бонн уже получил право представлять Западный Берлин в некоторых международных организациях и оказывать консульские услуги для населения города. Это был максимум, который могла позволить себе Москва.

Вопросы статуса и безопасности оставались прерогативой союзников. Договор определял такую важную часть, как режим воздушных и наземных транспортных коридоров в Западный Берлин, а также правила пребывания жителей города в ГДР. Его главная ценность заключалась в том, что он позволил ослабить напряженность, возникшую после строительства стены, и минимизировал угрозу блокады со стороны Восточной Германии.

Тем не менее некоторые германские политики всеми силами упирались, настаивая на радикальном изменении положения Западного Берлина. В Москве на это пойти не могли ни при каких обстоятельствах.

Если ситуация зайдет в штопор, противники новой восточной политики в Политбюро — с самого начала предупреждавшие, что иметь дело с идеологическим врагом неблагодарно и опасно, — будут праздновать победу. А там и до переворота в верхах рукой подать.

Перед послом Истоминым стояла трудная задача — за короткое время убедить немецкую сторону отказаться от педалирования этой темы. Но не дав немцам ничего, они провалят и визит, и разрядку, и будущее Европы. Истомин нажал на кнопку коммутатора:

— Серафима Павловна, я буду ждать Константина Ивановича в «аквариуме» через сорок минут. И попрошу вас в ближайшее время меня ни с кем не соединять.

Защищенная от прослушки секретная комната в советском посольстве представляла собой куб без окон, спрятанный внутри здания. Ее стены были отделаны специальными материалами, поглощавшими любой звук. В случае необходимости провести секретное совещание, сотрудники посольства собирались именно здесь — в «аквариуме». Подобные хитрости не были исключительным изобретением советских спецслужб. Они существовали в дипмиссиях любой страны, претендовавшей на значительную роль в мировой политике. Под знаменами холодной войны шпионаж цвел буйным цветом: все прослушивали всех, все следили за всеми. А знаменитый анекдот про чай и товарища майора из розетки стал реальностью.

Истомин не любил это безликое помещение. В нем ему как будто не хватало воздуха, даже голоса звучали иначе, а все происходящее из-за шпионского антуража казалось ненастоящим. Тем не менее это была реальность профессии.

Получив приглашение на чрезвычайную встречу с Алексеем Федоровичем, Стрелец ничуть не удивился. Он знал, что визит Генсека находился на грани срыва. Что последует за этим, если история заложит крутой вираж и пойдет по альтернативному сценарию, он мог только предполагать. И вероятные линии развития ему не нравились.

Стрелец зашел в специальную переговорную и плотно прикрыл дверь. В «аквариуме» установилась абсолютная тишина. У мужчин возникло ощущение вакуума: язык почему-то не хотел слушаться, а в горле пересохло. Он понимал, что это классическое проявление психосоматической реакции, но ничего не мог с собой поделать. Подойдя к столику у стены, Стрелец перевернул два хрустальных стакана и налил воды.

— Благодарю вас, — сказал Истомин слегка охрипшим от сухости голосом. — Вот ведь ничего особенного, комната как комната, а ощущаю себя Жак-Ивом Кусто на дне Марианской впадины.

— Вам бы книги писать! — ответил советник. — Хотя я чувствую себя точно так же. Уж лучше в грозу накручивать круги вдоль набережной.

Истомин рассмеялся.

— Все-таки человеку необходимо открытое пространство: земля, небо, горизонт, многообразие красок и какофония звуков, — выразил общее мнение посол. — А тут какая-то сенсорная депривация получается.

— Получается, что прятать секреты — вредно для здоровья, — поддержал его Стрелец.

— Константин Иванович, я вас пригласил сюда не без причины.

— Неужели наши новые партнеры окончательно уперлись?

— Уперлись. К сожалению. Нужно искать компромисс, — разочарованно вздохнул Истомин. — Нужно искать компромисс.

— Ожидаемо…

— И тем не менее! А ведь так хорошо все шло…

— Чтобы и волки были сыты, и овцы остались целы, — Стрелец почему-то вспомнил эту старую русскую пословицу. Прозвучало двусмысленно.

— Верно, — посол, если и заметил оплошность советника, то не подал виду.

«Значит, все действительно очень серьезно,» — подумал советник.

— Алексей Федорович, а может, ну их на фиг, этих немцев. Останутся без нашего газа, через пять лет будут сельхозпродукцией торговать, а не машинами и технологиями! — Стрелец кинул пробный шар.

— Боюсь, через пять лет, мы сами окажемся у разбитого корыта, если провалим подписание, — открыл секрет Истомин.

— Все настолько печально?

— Более чем. Мы уже не в состоянии обеспечить население чулками, кастрюлями и котлетами, а к концу десятилетия при таком векторе развития оставим армию без ракет и снарядов.

— И американцы возьмут всех за горло мертвой хваткой! — в голове у Стрельца возник карикатурный образ кровожадного Дяди Сэма. — Если, конечно, до этого не случится ядерный армагеддон!

— Верно, Константин Иванович! Верно!

— Насколько я понимаю, компромисс возможен исключительно на уровне тумана?

— К сожалению. На уговоры времени не осталось. Не знаю, кто им так накрутил хвоста, но в самый последний момент статус Западного Берлина стал камнем преткновения. При том, что и Брандт, и Шмидт, и Фридерихс — все они люди практического склада ума, твердо стоящие на земле и не склонные к подростковым фантазиям.

— О, в этой части желающих больше чем достаточно. Даже наши верные оруженосцы из ГДР готовы на все, только бы сорвать визит Генсека. Я встречался с коллегой Вульке. Он открытым текстом заявил: товарищи в Берлине считают подписание соглашения роковым шагом, который закончится поглощением ГДР, а не наоборот. Интуиция… В любом случае, трудно себе представить, как маленькая ГДР могла бы сожрать ФРГ и при этом не подавиться. Неужели советское руководство действительно согласно на объединение Германии? — Стрелец посмотрел послу прямо в глаза.

— Не согласно! Ни разу не согласно! Но это не значит, что подобное развитие событий невозможно, — просто ответил Истомин. — То, что я скажу вам дальше, никогда не должно покинуть стен этой дурацкой комнаты. Об этом не говорят вслух, но априори учитывают: немецкая мечта сбудется, если сбудется, лет через пятьдесят, чему мы будем препятствовать, а вот новый виток гонки вооружений приведет к голодным бунтам в СССР уже через пять-семь лет.

— То есть выбираем лучшее из худшего, — задумчиво протянул Стрелец.

— К сожалению!

— Странно, что наши диссиденты молчат об этом.

— К счастью, они слишком заняты гуманитарной корзиной и идеологической трескотней, — на лице посла впервые с начала разговора появилась улыбка. — В противном случае по Берлину нас бы уже дожали.

— Тогда предлагаю поработать над формулировками. Для сторон это должно выглядеть как… Это должно выглядеть как их собственная победа.

— Верная мысль! — встрепенулся Истомин. — Но остались считанные дни. А нам нужно не только изобрести формулу, но и принудить участников принять ее.

— Дайте мне время до вечера.

— Костя, я на тебя рассчитываю!

Ледников переваривал новость, которую ему сообщил Стрелец. По всему выходило, что это полный провал их миссии, и впереди посольство ждут крутые перемены. «Еще неизвестно, кто из нас с позором поедет в Союз, чтобы больше никогда не приблизиться к Смоленской площади», — злорадно подумал он.

В этот момент глобальные последствия подобного дефолта мало интересовали Юрия Антоновича. Он почувствовал себя отмщенным, что ли. Появился шанс вернуть свое влияние и укрепить позиции: не исключено, что после отзыва Истомина именно Ледникову предложат кресло главы дипмиссии. Для этого, правда, придется постараться, но это приятные хлопоты.

Юрий Антонович мечтательно улыбнулся. Вспомнив о жене, он вновь потянулся к телефонному аппарату.

— Марфа, — Ледников не стал углубляться в детали, — хватит там ныть и жалеть себя.

— Никого я не жалею, — огрызнулась она.

— Собирайся, в полвосьмого я жду тебя в «Em Höttche».

— Где ты меня ждешь? — Марфа Григорьевна растерялась от неожиданности.

— В ресторане на Ратушной площади, — Ледников испытывал почти физическое удовлетворение от своего сюрприза.

— Ладно, Юра, брось свои шутки! Нам сейчас не до ресторанов… к сожалению, — отрезала она.

— Марфуша, дорогая, сходим, хаксы поедим напоследок, — Ледников продолжал троллить жену.

— Юра, ты же знаешь, — Марфа Григорьевна не уловила иронии в словах супруга, — я не ем свинину и тебе не советую. Не с нашими диагнозами!

— Так и думал, что купишься! — засмеялся он. — Не хочешь хаксы, возьмем судака и бутылочку «Мозельского».

— Тебе что?.. — встрепенулась она. — Предложили место посла?

— Как тебе сказать… — ответил Ледников, специально нагнетая обстановку для тех, кто прослушивал его телефон. Все-таки хоть его Марфа и не хватала звезд с неба, но иногда бывала крайне полезной.

— Пойду собираться, — задумчиво ответила она.

— Бигуди только не забудь снять, — не удержался от колкости Ледников.

— Как скажешь, — супруга сделала вид, что не заметила шпильки.

Мысли в голове Марфы Григорьевны крутились с невероятной скоростью. Она судорожно складывала пазл, который невозможно было собрать, не имея на руках всей полноты информации. Женщину мучил вопрос: что такое могло произойти за эти пару часов, если ее Юрочка уже празднует победу и даже позвал ее на ужин в ресторан. В семье Ледниковых такие походы не практиковали без особой необходимости. Марфа Григорьевна была женщиной прижимистой и берегла каждый пфенниг, а Юрий Антонович, несмотря на достигнутые высоты, в быту оставался человеком неприхотливым, скромным и даже аскетичным. Куда больше простых человеческих радостей его волновали вопросы карьеры и влияния. За это он мог и полцарства отдать, если бы оно у него было, и живот положить.

Марфа зашла в спальню и открыла массивный шкаф. На полках царил идеальный порядок, на «плечиках» висели костюмы Юрия Антоновича, его белоснежные рубашки и строгие галстуки. В самом углу, занимая лишь четверть пространства, расположились ее наряды: дурацкий костюм, в котором она потерпела позорное фиаско на женсовете, яркое кримпленовое платье с коротким рукавом, черное платье-футляр, которое она регулярно надевала на приемы, коричневая юбка-трапеция, две бежевые блузки и кофта на пуговицах. «Не густо!» — впервые в жизни Ледникова озаботилась своим гардеробом.

Она посмотрела в окно. Костюм лучше всего соответствовал погоде, но, едва дотронувшись до него, Марфа Григорьевна снова испытала жгучее чувство унижения, охватившее ее на трибуне женсовета. Она недовольно закрыла шкаф. Подойдя к трюмо и усевшись на мягкий пуфик, женщина начала медленно раскручивать бигуди. Блеклые светлые волосы, несмотря на долгие часы, отданные завивке, не хотели держать форму и безжизненно падали на шею. Она провела по жидким прядям массажной щеткой. «В Союзе такие еще только появлялись и были страшным дефицитом, а у нее — целый набор», — без радости подумала жена советника-посланника. Прическа не получалась. Из верхнего ящика трюмо она вытащила тонкую расческу с длинной, похожей на шило ручкой, и стала делать себе привычный начес.

Звонок мужа вселил робкий оптимизм и подарил хоть маленькую, но надежду. Однако Марфа Григорьевна почему-то не испытывала радости. Где-то в глубине души скребли кошки. Заливая прическу лаком, она подумала: все, что произошло на заседании женсовета, — это лишь цветочки, а главные потрясения еще впереди. Марфа Григорьевна натянула черное платье, накинула плащ, обула унылые туфли с квадратным мысом и отправилась на встречу с супругом.

В выбранном им ресторане царило оживление, любители аутентичной немецкой кухни из местных и приезжих во всю наслаждались боннским пивом и традиционным мясным меню. Юрий Антонович выбрал столик в глубине зала, стараясь не бросаться в глаза. Марфа Григорьевна обрадовалась такому решению. Ей хотелось тишины и спокойствия, она не хотела, чтобы ее оценивали, особенно сейчас, когда нечем было ответить.

— Ну что, Марфуша, — супруг наполнил вином ее бокал, — вот и на нашей улице наступил праздник!

— Юра, какой праздник⁈ Ну что ты несешь, впору чемоданы паковать, — произнесла она без энтузиазма.

— Рано ты нас хоронишь! Рано! — он посмотрел на нее торжествующим взглядом.

— Не думаю…

— Так ты хочешь узнать, по какому поводу банкет? — он жестом указал на их столик.

— Говори уже. Я так вымоталась, что нет никаких сил на эмоции, — Ледникова посмотрела мужу в глаза.

— Марфа, — он понизил голос до шепота и огляделся по сторонам, — Марфа, им конец!

— Кому?

— Какая ты непонятливая! Истомину вместе с его Басовым.

— С какого перепугу? — она отнеслась к его словам скептически.

— Ленька отменил визит! — после театральной паузы прошептал муж.

— Что⁈ — она подпрыгнула от неожиданности, столовые приборы зазвенели, бокал опрокинулся прямо на Ледникова, упал на пол и разлетелся на мелкие осколки.

Марфа Григорьевна схватила салфетку и принялась вытирать брызги вина с пиджака мужа. Услужливый официант добавил суеты. «Хорошо, что вино было белым,» — с некоторым облегчением подумала Марфа Григорьевна.

— Марфуша, к счастью! Это к счастью! — засмеялся Юрий Антонович, после чего перешел к деталям.

Жена внимательно слушала его, оценивала сказанное и думала о том, что эта информация может стать палочкой-выручалочкой не только для мужа, но и для нее самой.

Глава 2

ГЛАВА 2

СЕКРЕТНАЯ МИССИЯ

«Вот ведь, какая ирония лежит в основе всего, — думал Стрелец. — После Второй мировой войны, опасаясь усиления Германии, союзники сделали все, чтобы ослабить ее: сначала разделили на зоны оккупации, а затем и на два государства с двумя антагонистическими системами. Вскоре Берлин оказался безжалостно расколот стеной. Но спустя четверть века именно Западная Германия вместе с Советским Союзом стали главными силами разрядки и деэскалации, в то время как Штаты, Британия, Франция и ГДР делали все, чтобы затормозить этот процесс». Теперь ему предстояло придумать, как соблюсти интересы СССР и дать шанс Брандту реализовать главный план всей его политической жизни.

Немецкая оппозиция требовала признания верховенства законов ФРГ над Западным Берлином. После разговора с Истоминым Стрелец подозревал, на родине подгорало так, что в крайнем случае Кремль мог пойти даже и на это. Но столь резкий разворот грозил Москве публичным расколом в Варшавском блоке. Нужно было «завернуть» соглашение в приемлемый для всех фантик. Стрелец внимательно изучал документ, ища не просто выход, а те самые аргументы и формулировки, которые позволят Истомину перетянуть на свою сторону и Брандта, и Брежнева.

Телефонный аппарат на столе советника разрывался. Однако он был настолько погружен в свои размышления, что не сразу осознал это.

— Басов, — машинально ответил он.

— Это приемная заместителя министра. Константин Иванович, с вами будет говорить товарищ Кацолапов, — на том конце провода раздался приятный женский голос.

— Костя, что у вас там происходит? — тесть не стал тратить время на принятые в таких случаях формальности.

— Здравствуйте, Арсений Дмитриевич, — звонок родственника был совсем некстати.

— Зятек, не соскочишь. Давай, рассказывай! — настаивал Кацолапов.

— Не могу, — коротко ответил Стрелец.

— Как это — не можешь?

— Открытая линия.

— Ясно. Проблемы?

— Решаемые. В случае, если потребуется административный ресурс, я бы хотел заручиться вашей поддержкой.

— Ну, ты же знаешь, на меня всегда можешь положиться. Набрать тебя по «вертушке»?

— Нет стопроцентной уверенности. Все только при личной встрече.

Кацолапов устало смотрел на батарею телефонов. Ситуация сложилась беспрецедентная. До исторического события всего-ничего, а он до сих пор не знал, что там происходит на самом деле. Такого в практике Арсения Дмитриевича еще не случалось. Он хотел заскочить к министру со свежей информацией, но по всему выходило, что хвастаться нечем. Неужели в последний момент все сорвется?

Это будет ЧП, которое повлечет за собой не просто смену политического курса, но и, скорее всего, отставку Леонида Ильича. Власть перехватят «ястребы», а дальше все покатится в тартарары. Карточная система, мобилизация, закручивание гаек, да здравствует новый военный коммунизм: голод, холод, разруха, ненависть и репрессии!

Кацолапов хорошо помнил, как в двадцатом пропал отец. Мать тогда за одну ночь собрала их с сестрой и вывезла сначала в Самару, где они страдали от голода на грязном вокзале, затем в Оренбург и только оттуда — в Ташкент. Там она фиктивно вышла замуж, и из Вагановых они превратились в Кацолаповых. Отца, занимавшего до революции высокий пост в Военном министерстве, он больше так никогда и не увидел. Арсений Дмитриевич не хотел, чтобы его дорогие девочки — Альбина и Танюшка — испытали хотя бы малую толику пережитого им самим страха. Несмотря на то что в кабинете было тепло, замминистра даже поежился от одной только мысли об этом. Плевать на нее, на Германию. Россию спасать надо!

«А вот и министр! И принесла же его нелегкая!» — Кацолапов поднял трубку правительственной связи.

— Арсений Дмитриевич, зайди!

А идти-то было не с чем!

«Уважаемый Михаил Андреевич, — Ледников писал докладную записку одному из самых ярых противников новой восточной политики в Политбюро. — Обращаю Ваше внимание на то, что посол Истомин и политический советник Басов полностью провалили задание, поставленное перед ними партией и правительством. Не справившись с возложенной ответственностью, они сорвали исторический визит Генерального секретаря в ФРГ. Заигрывая с идеологическим противником, эти лица поставили под угрозу весь комплекс советско-германских отношений и тем самым совершили предательство интересов Родины».

— Юрочка, что ты там пишешь? — Марфа Григорьевна заглянула через плечо мужа. — Не слишком ли? Они ведь могут и ответить. Подумай, стоит ли торопиться?

— Марфуша, такого момента больше не будет никогда! — он посмотрел на нее снизу вверх.

— Ох, милый, эти трое — гиены еще те!

— Почему трое?

— Как почему? А Кузнецов?

— Тише! — Ледников приложил указательный палец к губам. — Неизвестно, где они понатыкали свои чертовы микрофоны.

— Знаешь, я бы все-таки здесь убрала, — она провела пальцем по тексту.

— Думаешь?

— Определенно. Все же в этом есть и вина другой стороны. А гниду эту — Прокопьевича, — она склонилась к самому уху мужа, — я бы обвинила в том, что он просмотрел признаки заговора прямо под крышей нашего посольства!

— И это ты называешь «смягчить»? — Ледников уставился на жену.

— Да, — скромно ответила та.

Квартира Ледниковых находилась под круглосуточным наблюдением. Просушивалось абсолютно все, суперчувствительные микрофоны улавливали даже то, что было сказано в ванной комнате под шум льющейся воды. Оперативники с нетерпением ждали, что предпримет жена Юрия Антоновича в ответ на новость об отмене переговоров. Однако она сидела ровно и не делала никаких поползновений, чтобы связаться со своими кураторами — если они вообще существовали. «Неужели, мимо?» — Кузнецов даже начал сомневаться в собственной интуиции.

Несмотря на то что рабочий день давно закончился, полковник сидел в кабинете и ждал новостей от своих парней. Ожидание вообще составляло значительную частью его службы. Когда силки расставлены, а приманки разложены, остается только наблюдать, в какой момент и как среагирует дичь. Из состояния глубокой задумчивости его вывел скрип: дверь кабинета без стука распахнулась.

— Ну, Костя, ты даешь! Последний раз, когда я подскакивал от такой ерунды, остался в далеком пятьдесят восьмом, — пробурчал Кузнецов. На самом деле он обрадовался ночному гостю.

— Караулишь?

— Караулю.

— Ничего?

— Ничего. Может, мы ошиблись, и она просто идиотка.

— Нет. Я уверен. Вопрос только, кому она понесет горячую новость.

— А у тебя что?

— Главное ты знаешь, в остальном… — Стрелец жестом указал на окна.

— Ну да, лучше перестраховаться, — согласился резидент, хотя был уверен, что в данный момент его кабинет чист и никто не сидит в кустах с направленным на стекло микрофоном. Однако как профессионал он не хотел давать советнику пример пренебрежения правилами и нормами безопасности.

— Утром еду в Москву.

— Нас можно поздравить?

— Не знаю. Все будет зависеть от решения «первых».

— Ну, тогда я не сомневаюсь. Здесь Алексей Федорович справится, а там Андрей Андреевич не подведет. Ваш «Мистер Нет» голову расшибет, — заметил полковник, — но не даст победить поджигателям войны.

— Посмотрим, — осторожно сказал советник.

— Костя, удачной поездки! А мы со своей стороны организуем тебе поддержку из Бонна.

Арсений Дмитриевич вошел в кабинет к министру. Рабочее пространство полностью соответствовало характеру и репутации Андрея Андреевича. Ничего лишнего: много воздуха и свободной площади, которую лишь слегка скрадывали темные деревянные панели на стенах. Массивный дубовый стол был безупречно чист. Министр терпеть не мог беспорядка. На приставной тумбе расположились аппараты правительственной связи. На стенах — портреты вождей и большая карта мира. Этот аскетичный, суровый стиль не оставлял места для праздности. Все вокруг свидетельствовало о том, что хозяин кабинета думает исключительно о о деле и государственных интересах. Министр кивком пригласил Кацолапова к столу для совещаний, а сам сел напротив.

— Ну что, Арсений Дмитриевич, лично будешь завтра зятя встречать? — неожиданно спросил он.

— Простите, Андрей Андреевич, не понял, — растерялся Кацолапов.

— Что, не успел еще тебя обрадовать?

— Я говорил с ним час назад. Он ни словом не обмолвился, — ответил Арсений Дмитриевич, чувствуя, как внутри нарастает волна недовольства.

— Не злись на Басова. Вопрос решился пятнадцать минут назад. — Рано утром в Западный Берлин, оттуда — военным бортом в Москву. И не звони ему больше. Все делается в условиях абсолютной секретности. В этом замесе начинаешь опасаться и своих, и чужих.

— Нашли выход? — осторожно поинтересовался Кацолапов.

— Похоже. Надо сказать, твой Костя — большой молодец. Придумал такую формулировку, что сам черт ногу сломит. Однако благодаря ей каждая из сторон сможет объявить себя победительницей.

— Растет зятек, — ответил Кацолапов, — но внушение я ему все равно сделаю.

— Арсений, твой зять не просто изобрел компромисс. Он нашел способ удовлетворить партнеров, не уступив при этом ни миллиметра советских позиций. Дело за малым: донести все это до Леонида Ильича.

— Сами будете докладывать?

— Нет, дадим слово автору идеи.

— Скоро буду к зятьку на прием проситься, — довольно улыбнулся зам.

— Это вы сами между собой решите. Но парня ты для своей Альбины нашел достойного.

От этих слов на душе у Арсения Дмитриевича потеплело. Кто угодно и сколько угодно мог твердить о протекционизме и кумовстве, но его Костика это точно не касалось. Дипломат прокладывал себе дорогу исключительно головой и профессионализмом. Краснеть за зятя Кацолапову не приходилось и, даст Бог, не придется.

Старый коммунист, несмотря на свои высокие карьерные достижения, в глубине души верил в Бога и, бывая в зарубежных командировках, посещал соборы, маскируя подобные походы своим интересом к архитектуре. Но в этом он не признавался никому, даже собственной жене, не потому что не доверял, а потому что оберегал: меньше знает — нечего будет ответить, если вдруг спросят.

Марфа Григорьевна с нетерпением поглядывала на часы. Время как будто остановилось. Она пересмотрела все новости, будучи не в состоянии сосредоточиться ни на одной. «Наконец-то!» — подумала она. Женщина вышла в прихожую, достала из кармана халата маленький блокнотик и набрала номер. После третьего гудка, как и было условлено, на том конце ответили.

— Это аптека? — тихо спросила она.

— Нет, это книжная лавка. Звоните завтра после половины десятого.

Ледникова повесила трубку.

— Марфуша, с кем это ты разговариваешь в такое позднее время? — раздался из комнаты голос мужа.

— Да вот, хотела погоду на завтра узнать, да номером ошиблась, — без всякого стыда ответила она.

— И что, ты думаешь, тебе там скажут? Сорок градусов жары и дождь из роз?

— Юрочка, ну что ты такое говоришь?

— Я говорю, что не будет в этом году тепла! Вот что я говорю, — пробурчал он.

— Ладно, дорогой, пойдем спать.

Лейтенант Дорохин немедленно связался с Кузнецовым. «Бинго!» — мысленно потер руки Игорь Прокопьевич.

— Глаз с нее не спускать! Всю ночь караулить! Ясно? — интуиция и на этот раз не подвела полковника. — И чтобы комар носа не подточил. Ни она, ни ее хозяева ни под каким предлогом не должны засечь «хвост».

Игорь Прокопьевич готов был поставить свой месячный оклад на то, что в девять тридцать утра Марфа Григорьевна объявится в уже известном книжном магазине «Bouvier» на Ам-Хоф. Он встал из-за стола, с удовольствием потянулся и позвонил жене:

— Римма Карловна, — в минуты особого удовлетворения, он называл супругу по имени-отчеству, — разогревай ужин. Через пятнадцать минут буду.

Альбина аккуратно складывала вещи мужа в небольшой портплед.

— Костя, я не понимаю, что тебе приготовить в дорогу? Насколько ты едешь? Когда назад? — в очередной раз переспрашивала она.

— Альбинка, не могу тебе сказать точно, этого никто сейчас не знает. Скорее всего, обернусь в течение суток. Мне всего-то и нужно, что выполнить курьерские функции.

— С какого это перепугу политического советника подрядили курьером? — недоумевала жена.

— Альбина, не думай об этом. Просто собери необходимый минимум. И дай мне чего-нибудь перекусить.

— Ты что, не обедал?

— Честно?

— Так, а по-другому зачем?

— Не обедал. Не было времени. От слова совсем.

— Не бережешь ты себя, Басов. Подумай хотя бы о нас. Мы без тебя не выживем! Во всяком случае, так, как привыкли, — Альбина кокетливо засмеялась.

— Папуля, так ты совсем-совсем голодный? — Танюшка выскочила из ванной комнаты.

— Совсем.

— Пошли, я тебя ужином накормлю! — дочка потянула Стрельца на кухню.

— Это что-то новенькое, — ласково произнес он. — Смотрю, доченька, ты уже совсем выросла.

— Нет, не совсем. Просто я тебя люблю. Очень-очень!

— И я тебя люблю, маленькая моя! Чем папу кормить будешь?

Танюшка открыла холодильник, осторожно вытащила оттуда чашу с зеленым салатом, лоток с котлетами и сливочное масло. Включать плиту девочка не торопилась. Первым делом она заглянула в нижний шкаф, расположенный у самого пола под духовкой, и вытащила оттуда специальную сеточку для защиты от брызг раскаленного масла.

— Папуля, помнишь, как мы драники жарили и забрызгали маме всю кухню? — спросила девочка, заговорщицки улыбаясь.

— Помню, доченька. Конечно, помню, — усмехнулся он в ответ. — Мы тогда с тобой сильно недоглядели. Но мама нас простила!

— Я теперь без этой сеточки ничего на сковородку не кладу.

— Вот видишь, малыш, один раз обожглась, зато усвоила урок на всю жизнь. Альбина, будешь с нами? — позвал он жену.

— Спасибо! Но нет, Костик. Слишком поздно. Буду плохо спать, — отозвалась женщина. — Танюша, дедушке ничего не хочешь передать?

— Хочу, конечно, хочу, — девочка умчалась в свою комнату и принесла оттуда рисунок зеленого человека. — Папуля, скажи дедушке, что это мой любимый сказочный герой — Шрек Болотный.

— Хорошо, — пообещал Стрелец, решив, что скажет тестю, будто это Страшила.

В один из первых семейных вечеров в облике Басова он опрометчиво рассказал девочке сказку про Шрека. С тех пор она не могла выкинуть из головы этого персонажа из будущего.

— Костя, а ты в Москве домой вообще будешь заходить? — Альбина зашла на кухню.

— Дорогая, не знаю. Не уверен. Если тебе что-то нужно, попроси лучше маму, чтобы она заскочила к нам и передала через Арсения Дмитриевича, — ответил Стрелец.

— Да что ж у вас там такое происходит, если ты ничего не знаешь. Прямо Джеймс Бонд какой-то! — выпалила жена.

— Альбин, не старайся, я все равно ничего тебе не скажу… Не имею права! Да и вы с Танюшкой никому ни слова. Если будут спрашивать, где я, отвечайте коротко: на работе. Даже если станут уверять, что меня там нет.

Альбина присела на краешек стула. Ей не нравились ни спешка, ни секретность, ни эта пугающая неопределенность. Из опыта жизни с родителями она хорошо знала, что подобным антуражем обычно сопровождаются самые критические моменты истории.

— Костя, неужели опять война? — жена уставилась на Стрельца испуганными глазами.

— Да что ты, милая, брось! — уверенно ответил он. — Дело, конечно, серьезное, но до этого точно не дойдет! — уверенно ответил он.

После совместного похода в бассейн на берегу Рейна их личные отношения каким-то волшебным образом окончательно оформились, супружеский долг перестал вызывать страх допустить оплошность и ненароком выдать себя, а начал доставлять удовольствие. Стрелец все больше и больше привязывался к жене. Она оказалась не только красивой, но доброй и умной женщиной.

После короткого перерыва на сон лейтенант Дорохин снова заступил на дежурство. Он ожидал, что Ледникова с минуты на минуту покинет свою квартиру. Но время приближалось к полудню, а она все еще сидела дома. Дорохин начал нешуточно волноваться. На улице Марфа Григорьевна показалась без четверти двенадцать. На ней были коричневая юбка-трапеция и шелковая блузка в тон. Весь этот ансамбль сидел на женщине из рук вон плохо: топорщился там, где должен был облегать, и обтягивал там, где не следовало. В руках она держала плетеную сумку. С похожими жительницы Бонна обычно отправлялись за покупками к столу. Под молочного цвета канотье, украшенного темной лентой, Дорохин заметил солнцезащитные очки на пол-лица. «Ну, прямо Мата Хари», — подумал лейтенант и рассмеялся.

В этой дурацкой шляпе — и откуда она только взялась в ее гардеробе — Ледникова ощущала себя не в своей тарелке. Зимой она обычно носила шапку из норки, а летом ходила без головного убора, при необходимости повязывая легкий платок. Эта буржуазная шляпка вызывала у нее чувство раздражения, ощущение инородного предмета на волосах. И все же Марфа Григорьевна надеялась, что этот маскарад сможет защитить ее от посторонних взглядов. Больше всего она боялась, как бы муж не застукал ее в таком непотребном виде. «Слава Богу, это — последний раз», — опрометчиво подумала она. Ледникова была абсолютно уверена: после того, что она принесет сегодня, ее раз и навсегда оставят в покое.

На вокзале Бад-Годесберга она села на трамвай, который должен был доставить ее прямо в центр Бонна. Оттуда оставалось всего ничего — около полукилометра пешком, и она у цели. Ледникова устроилась около окна. Трамвай катил по Кобленцер-штрассе — главной артерии правительственного квартала. Марфа Григорьевна думала о том, что в следующий раз, если все пойдет по плану ее Юрочки, она станет смотреть на мир сквозь стекло посольского лимузина. От этой мысли на душе у нее приятно потеплело.

Конечной точкой маршрута был злосчастный книжный магазин на Ам-Хоф. С тех самых пор, как ей прислали то жуткое фото, она возненавидела это место, хотя в глубине души понимала: книжная лавка не виновата в том, что новые кураторы выбрали ее для тайных встреч.

Магазин «Bouvier» как нельзя лучше подходил для такого рода контактов. Расположенный около университета, он гордился своим особым статусом. Но не это привлекало мастеров невидимых войн. Старинное помещение со сводчатыми потолками было настолько огромным, что этот факт даже отразили в рекламном слогане предприятия: «Улица книг „Bouvier“: десять книжных магазинов в одном». Здесь всегда толпились люди, среди которых легко затеряться, но главным преимуществом оставалось наличие двух выходов. Зайдя со стороны Ам-Хоф-штрассе, можно было без труда покинуть здание на параллельной улице.

Лейтенант Дорохин не знал об этом обстоятельстве и едва не упустил визави Ледниковой. Женщина, с которой та коротко пересеклась, выглядела как студентка-неформалка. На ней была длинная цветастая юбка, блузка в тон, разноцветные бусы и бандана. На запястье левой руки весело позвякивали серебряные браслеты. На кого-кого, но на эту девицу Дорохин подумал бы в последнюю очередь. Тем не менее именно возле нее Марфа Григорьевна как бы невзначай выронила начатую пачку сигарет. Из досье на жену советника-посланника лейтенант четко помнил: объект не курит.

Незнакомка ловко подхватила оброненный предмет, вытащила сигарету и элегантно закурила. Дождавшись, пока Ледникова скроется за стеллажами с книгами, она сдвинулась с места. Дорохин хотел поскорее выскочить на улицу, чтобы, не привлекая лишнего внимания, перехватить девушку около входа, но вовремя заметил: та двинулась в противоположную сторону. Он поспешил за ней. «Неформалка» быстро пересекла зал и выскочила на Фюрстенштрассе.

Стараясь не попадаться «студентке» на глаза, он провел ее до дома на Аденауэраллее. Судя по табличкам на фасаде, здесь располагались адвокатская контора, нотариус, бюро технических переводов и школа вокала. Лейтенант Дорохин не знал, к кому именно забегала связная Ледниковой. И хотя он продолжил наблюдение за девицей, контрразведчик был уверен: это излишняя предосторожность, и послание от жены советского дипломата она сбросила именно в этом особняке.

В конце концов девушка привела его к студенческому общежитию, где Дорохину даже удалось выяснить, что красавицу зовут Анита. Как станет известно позже, Анита Кранц происходила из семьи успешного промышленника Фридриха Кранца, изучала философию и являлась участницей всевозможных леворадикальных тусовок.

Дальше было дело техники. Резидент Кузнецов выставил на Аденауэраллее группу круглосуточного наблюдения, поставив перед подчиненными задачу фотографировать всех, кто входил и выходил из здания. К этому моменту он не сомневался: люди, подловившие Марфу Григорьевну на интересе к секс-игрушкам, принадлежали к дружественной СССР организации — к штази. Действовать за спиной КГБ между союзниками было категорически запрещено. «Но и на старуху бывает проруха», — мрачно подумал Кузнецов. Он давно предполагал, что рано или поздно это случится, и подопечные Вольфа начнут играть в свои собственные игры и плести свои собственные интриги исключительно в интересах ГДР. «Как же это все некстати!» — Игорь Прокопьевич испытал крайнюю степень раздражения.

Глава 3

ГЛАВА 3

СТРЕЛЕЦ ЕДЕТ В МОСКВУ

Срочная командировка Стрельца не задалась с самого начала. В дело вмешались обстоятельства непреодолимой силы — жестокий грозовой шторм. Аэропорт Бонна был закрыт и на прием, и на вылет. Оставалось только ждать. Политический советник вынужденно коротал время в бизнес-ложе Pan Am Clipper Club. Настроение было не самым лучшим. Но тревожные размышления отступали перед врожденным любопытством Стрельца.

Без преувеличения, это был золотой век авиации. Открытый в семидесятом модернистский Боннский аэропорт мог дать фору большинству европейских аналогов из ХХI века. Вместо набившей оскомины простоты и доступности, которые к середине двадцатых годов проникли во все сферы сервиса, в семьдесят третьем путешественника ожидали настоящее изобилие и эксклюзивная роскошь. Все вокруг было оригинальным и передовым для своего времени.

Бруталистская архитектура. Тщательно обработанный бетон в качестве основного отделочного материала. Многочисленные подвесные светильники, напоминавшие кольца Сатурна и от этого получившие название в честь далекой планеты, крепились к потолку на тонких, почти незаметных стальных тросах. У пассажиров создавалось впечатление, будто гигантские светящиеся диски парят в воздухе вопреки законам гравитации. Их мощный визуальный эффект объединял пространство аэропорта в единое футуристическое целое. Направленный свет давали утопленные в потолки споты, а линейные световые полосы архитекторы расположили над зонами касс и стоек регистрации. «Не хватает только гейта для 'SpaseX», — с восхищением подумал Стрелец.

Ради создания атмосферы приватности в бизнес-ложе, проектировщики и вовсе отказались от яркого потолочного освещения, отдав предпочтение напольным и настольным светильникам в виде круглых и цилиндрических абажуров из акрилового стекла на хромированных ножках. Они выгодно подсвечивали низкие кожаные кресла и журнальные столики, оставляя углы в уютной полутени.

Соседство культовых демократичных предметов из коллекции мебели Чарльза и Рэй Имзов и роскошного минимализма швейцарской DeSede придавало интерьеру особый шик. Наверное, впервые в жизни Стрелец так остро ощутил, какое значение в пространстве имеет пустота — отсутствие ожидаемого в общей картине. «Скромное обаяние буржуазии», — вспомнил он любимый фильм своей мамы. Несмотря на откровенный сатирический подтекст картины, жизненный антураж, подсмотренный Бюнюэлем, завораживал.

Бетон, хром, стекло и пластик — новаторские материалы, которые Стрелец не очень любил, — здесь смотрелись органично. В этом месте, пронизанном духом стремительно менявшегося времени и наступающих технологий, хотелось находиться. Яркие цветовые акценты — задники за стойками регистрации, ковры и декоративные элементы — были выполнены в модных тогда оранжевых, зеленых и синих тонах. Огромные панорамные окна выходили на взлетно-посадочную полосу.

— Пожалуйста, эспрессо, воду и канапе с икрой и лососем, — Стрелец попросил бармена собрать ему легкий завтрак.

— Виски? — предложил тот. — Судя по погоде, вам еще долго коротать здесь время.

— Нет, спасибо, — отказался дипломат, слишком ответственной была его командировка, да и время для алкоголя неподходящее.

Он вспомнил сцену из «Бриллиантовой руки», в которой герой Папанова говорит Козодоеву: «Шампанское по утрам пьют или аристократы, или дегенераты!» — и рассмеялся.

— Что-то не так? — встрепенулся бармен.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, к вам это не имеет никакого отношения. Так навеяло кое-что, — ответил советник.

Премиальное обслуживание образца семьдесят третьего года существенно отличалось от того, к чему он привык в своей прошлой жизни. Барная стойка ломилась от элитного алкоголя и изысканных закусок: канапе с лососем и черной икрой, прошутто, французских сыров и свежей выпечки. Кофе варили на суперсовременных итальянских эспрессо-машинах. Поскольку аэропорт имел статус правительственного, уровень сервиса здесь был соответствующим. На специальных тумбах лежала свежая пресса со всего мира, а из специальных телефонных кабин можно было позвонить в любую столицу мира.

В отличие от большинства городов, связь с Москвой была доступна только через оператора, для чего пассажиру требовалось обратиться к сотруднику бизнес-зала. «Не смартфон, конечно, — подумал Стрелец, — но тоже неплохо». Накануне визита Генерального секретаря запрос на звонки в СССР резко возрос. Стрелец не стал пользоваться телефоном: он знал, что все разговоры с советской столицей прослушиваются и здесь, и там.

Через два часа ожидания он поймал себя на мысли, что по компаниям, которые вынуждено собрались за соседними столиками, можно изучать справочник «Кто есть кто в Германии». Ведущие бизнесмены, банкиры, политики, дипломаты, журналисты — все оказались равны перед лицом стихии.

Стрелец листал The New York Times. Издание отмечало, что лидерам СССР и ФРГ пришлось пойти на серьезные уступки. Брежнев с трудом ломал кремлевские стереотипы о реваншизме в Бонне. А Брандт из-за жесткого давления правой оппозиции и вовсе потерял большинство в парламенте. И все же оба политика приложили максимум усилий, чтобы запустить новую восточную политику и растопить лед послевоенного недоверия. Результат пришел быстро. К маю 1973 года ФРГ превратилась в крупнейшего внешнеторгового партнера СССР на Западе с оборотом более миллиарда двухсот миллионов долларов. «Потрясающий успех за такое короткое время», — отметил про себя Стрелец.

Американцы воспринимали визит Брежнева в Бонн как пробный шар. Если политики за океаном всерьез опасались усиления роли ФРГ и, как следствие, роста влияния СССР на международной арене, то пресса затаила дыхание в предвкушении. Успех в Бонне означал бы только одно: с Советским Союзом можно и нужно вести дела. В июне Брежнева ждали в Вашингтоне. Политические журналисты находились на низком старте. Освещать такие переломные моменты истории выпадает раз в карьере.

Накануне Леонид Ильич дал объемное интервью немецкому журналу Stern. Его мгновенно разобрали на цитаты. В США охотно тиражировали слова генсека о стремлении Москвы развивать промышленное, техническое и культурное сотрудничество с Бонном. Однако тут же оговаривались: мол, для Кремля это вынужденная мера, поскольку СССР отчаянно нуждался в западных технологиях и деньгах, ярким примером чего был контракт «газ — трубы». При этом американцы были уверены: главная цель Москвы — зафиксировать послевоенные границы в Европе и заручиться поддержкой ФРГ на грядущем Хельсинкском совещании.

The Washington Post рассматривала глобальные политические сдвиги через призму событий внутри Америки, задаваясь вопросом, насколько Уотергейтский скандал повлияет на готовность СССР иметь дело со Штатами. Большинство авторов сходилось во мнении, что Кремль не станет лезть в вопросы внутренней политики администрации Никсона.

Аналитики из The Christian Science Monitor рассуждали о долгосрочных геополитических последствиях. По их мнению, ФРГ стремительно превращалась в мост между Востоком и Западом. Газета открыто заявляла об окончательном крахе «доктрины Хальштейна», согласно которой Бонн немедленно разрывал дипломатические отношения со всеми, кто признавал ГДР. Вместе с тем американские репортеры всерьез опасались: не ударит ли такое сближение по политике Западной Германии в НАТО?

Los Angeles Times с некоторой даже завистью оценивала масштабы бизнес-контрактов, которые готовились к подписанию между СССР и ФРГ. Дешевый газ для Германии не на шутку тревожил американцев, которые не желали иметь в Европе сильных конкурентов.

Отложив газеты, Стрелец пришел к довольно оптимистичному выводу. Несмотря на подковерные страсти, разгоравшиеся вокруг визита Брежнева в ФРГ, на Западе исход встречи считали уже решенным. И решенным успешно! «Мне бы вашу уверенность», — усмехнулся он про себя. На самом деле от исхода его тайной миссии зависела судьба этих глобальных соглашений. От осознания важности момента, а еще больше от ответственности, которая на нем лежала, по спине пробежал холодок.

Кузнецов изучал снимки, предоставленные лейтенантом Дороховым. Он рассчитывал обнаружить связного среди сотрудников адвокатской конторы или бюро переводчиков, но реальность преподнесла сюрприз. На одной из фотографий он увидел Бритту Линднер. «Не может быть! — от всей души удивился Игорь Прокопьевич. — Вот же Вольф… Ну и старый черт!»

Положа руку на сердце, он не мог точно ответить на вопрос, чем эта звезда Берлинского мюзик-холла была знаменита больше: своим потрясающим голосом и неповторимой манерой исполнения или же громким побегом на Запад, который закончился трагически и вызвал шквал протестов в ФРГ. Бритту называли даже второй Катариной Валенте, а песни в ее исполнении постоянно крутили на волнах западно-германских радиостанций.

Несколько лет назад успешная и обласканная коммунистической властью исполнительница внезапно исчезла со всех радаров, ее шлягеры мгновенно оказались под запретом, а сама перебежчица превратилась в главную мишень для официальных нападок. Во время нелегального пересечения границы между Восточным и Западным Берлином спутник певицы получил смертельные ранения на «газоне Сталина». К моменту, когда она дотащила его на ту сторону, мужчина скончался. Подобный информационный повод не могло проигнорировать ни одно масс-медиа. И только теперь Кузнецов понял истинные причины, по которым Министерство госбезопасности ГДР, любившее тишину, не предприняло никаких попыток погасить вызванную этим происшествием волну возмущения.

Бритта Линднер стала иконой антикоммунистической пропаганды. О ней сняли документальный фильм и даже художественную картину. «А ты, оказывается, совсем не та, за кого себя выдаешь», — подумал Кузнецов. Он вызвал Дорохова.

— Лейтенант, к кому ходила эта дама? — Игорь Прокопьевич протянул подчиненному фото Бритты.

— Так она держит школу вокала, товарищ полковник. Распеваются там так, что в соседнем квартале слышно. Даже и не знаю, как остальные терпят… — докладывал подчиненный.

— Дорохов, посмотри внимательнее, ее лицо не кажется тебе знакомым? — Кузнецов начинал закипать.

— Да нет… А кто это? Товарищ полковник, я должен ее знать?

— И чему вас только теперь учат⁈ — по-стариковский возмутился резидент. — Это — Бритта Линднер.

Лейтенант Дорохов по-прежнему недоуменно смотрел на начальника. В его глазах не было и намека на узнавание.

— Дорохов, Дорохов, Бритта Линднер — звезда Берлинского мюзик-холла. Стоило бы знать. Тебе!

— Я тут все-таки не по музыкальной части, — попробовал оправдаться лейтенант.

— Так всемирную славу ей принесла вовсе не музыка…

— А что? — лейтенант уже понял, что опростоволосился. — Разрешите спросить, товарищ полковник?

— История ее побега через Стену.

В кабинете установилось молчание.

— Так это что же… выходит, это она? — Дорохова наконец осенило.

— Выходит, — мрачно подтвердил Кузнецов.

— То есть, немецкие товарищи мутят за нашей спиной, — лейтенант даже приподнялся со стула.

— Знаний у вас, товарищ Дорохов, пока маловато, но соображаете вы быстро, — скупо похвалил оперативника полковник. — Как часто она там бывает?

— Точно сказать не могу, мы ведь только начали наблюдение за объектом, — Дорохов обрадовался тому, что разговор перешел в привычное русло.

— Принимается, — Кузнецов пристально посмотрел на молодого офицера. — Постарайся побыстрее выяснить, когда я смогу ее навестить. Случайно!

— Так точно, товарищ полковник, — Дорохов вытянулся в струнку.

Бритта Линднер ненавидела себя с тех самых пор, когда увидела Курта лежащим на разделительной полосе с железным шипом в груди. Поспешному бегству предшествовали несколько тяжелых бесед с офицерами госбезопасности. Ее дорого мальчика, любимого брата — единственного из семьи, кто, кроме нее, уцелел в войну, — взяли на распространении самиздата. Выбор был прост: либо она соглашается на предложение штази, либо брата привлекают к ответственности. Лет на десять, если повезет.

В ее окружении не нашлось ни одного человека, способного дать дельный совет, — полагаться приходилось только на себя. А внутри поселился страх. Холодный, липкий, доводящий до настоящего удушья. Независимо от того, бодрствовала она или закрывала глаза, пытаясь уснуть, перед мысленным взором неизменно появлялась умирающая мать. Ей она, семилетняя девочка, когда-то в подвале разбомбленного берлинского особняка поклялась позаботиться о младшем брате.

И вот — не уберегла. Курт попал в беду. На принятие решения ей дали ровно сутки. Бритта чувствовала, как привычный мир рушится навсегда. Разум твердил, что лучше отказаться, но страх за брата упрямо гнал ее в ловушку. Линднер шагнула навстречу судьбе.

Курта выпустили также внезапно, как и задержали. Тут же в его компании как будто случайно появился человек, который быстро зажег парня идей махнуть через Стену. Бритта понимала, что это подставной, но, учитывая взрывной характер младшего, ничего не стала ему говорить. «На Запад так на Запад, — решила для себя артистка. — Главное — вырваться, а там пошлем всех к черту».

В итоге она потеряла все: брата, карьеру, славу, друзей, но так и не обрела свободу. В случае неповиновения кураторы угрожали предать огласке подписанные ею документы о сотрудничестве, что означало бы окончательный крах всей ее жизни. Дальше бежать было некуда. Ей понадобилось достаточно много времени, чтобы осознать: гибель Курта не была случайностью. И в этот момент в ее душе навсегда умерло что-то очень важное.

После нескольких часов ожидания и недолгого перелета самолет Стрельца приземлился в Западном Берлине. Было пасмурно, но пока сухо. У трапа его ждал офицер советской Военной комендатуры. В силу послевоенных договоренностей представители Военной комендатуры могли беспрепятственно передвигаться по всем секторам города.

— Константин Иванович? — козырнул военный. — Разрешите представиться, майор Богданович… Федор Иванович.

— Басов, — представился Стрелец.

— Опаздываете, советник…

— Против стихии не попрешь. Я уже думал, что сегодня и вовсе не вылетим.

— Не знаю, какая у вас там срочность, но экипажу приказано ждать вас до упора.

— Тогда не будем терять времени! — произнес Стрелец. — Федор Иванович, как долго ехать до аэродрома?

— Часа полтора, если повезет, — хмуро бросил Богданович. — По дороге сюда я заметил подозрительную активность наших товарищей из ГДР. Не по вашу ли душу?

— Возможно, — советник не стал углубляться в детали.

Стрелец предъявил дипломатический паспорт офицеру военной полиции США, который сверял данные прилетевших со списком, заранее присланным из ФРГ. Западный Берлин обладал особым статусом и подчинялся исключительно военным администрациям США, Великобритании и Франции. Подразделения союзников — и только они — осуществляли все виды контроля.

— Господин советник, вам повезло, — приветствовал его американец. — Вы опередили грозовой шторм. Скоро и у нас погодка будет, как в Бонне.

— Действительно, стоит поторопиться, — вежливо ответил ему Стрелец.

До чек-пойнта «Чарли» они добрались за двадцать минут. Американская сторона не имела права проверять советские военные автомобили. Богданович притормозил у заграждения; дежурный зафиксировал номера машины и немедленно поднял шлагбаум. Из американского сектора Волга сразу попала в шлюз-накопитель. Формально контрольные процедуры здесь осуществляли пограничники ГДР, но фактически процесс курировала советская сторона. На этом этапе пассажиров ждал паспортный контроль. Стрелец предъявил паспорт и командировочные удостоверение. Пограничник внимательно изучил документы. В предписании значилось, что советник Басов направляется в Берлин для прохождения лечения.

Сразу на выезде с контрольно-пропускного пункта за ними пристроился серый Вартбург. Эта машина была вершиной восточногерманского автопрома и по внешнему виду представляла собой нечто среднее между Москвичом и Жигулями. Стрельцу, попавшему в семьдесят третий год из первой четверти ХХI века, было совершенно непривычно видеть, как резко изменилась картина за окном их военной Волги. Вместо привычных Мерседесов и БМВ по дорогам двигались пластиковые Трабанты. На десять «Траби», так их ласково называли в ГДР, приходился один Вартбург, обладатель которого чувствовал себя настоящим победителем социального забега.

— Что, Константин Иванович, — спросил Богданович, — отличается картинка?

— Не буду лукавить! Наша Волга по-солиднее будет, — с легкой улыбкой ответил Стрелец.

— Это точно, — согласился майор. — Но все-таки надо отдать им должное. Лепят свои «букашки» из прессованного волокна и в ус не дуют. Против моей малышки это просто спичечный коробок! Зато массово.

— Ну знаете ли, у нас и климат другой, — засмеялся Стрелец. — Где-нибудь под Новосибирском этот дуропласт от холода рассыплется на молекулы. Да и страна другая!

— Это, конечно, да, — одобрительно кивнул майор.

Серый Вартбург сопровождал их до самого съезда на аэродром Шперенберг. А потом также внезапно исчез, как и появился.

— Смотрю, младшие товарищи неровно к вам дышат, — было видно, что Богдановичу любопытно, какова истинная цель командировки советника. Однако расспрашивать о подобных вещах в их среде было не только неприятно, но и опасно. Длинный язык мог в одночасье стоить и звания, и карьеры.

— Такая работа, — лаконично ответил Стрелец.

— Тогда счастливого полета! — майор подвез его прямо к военному транспортнику. — Даст Бог, еще свидимся!

— Взаимно. Рад был познакомиться, — Стрелец пожал руку офицеру.

Поднимаясь на борт, советник поймал себя на мысли, что, вопреки официальной атеистической доктрине, советские люди то и дело упоминали в речи Бога.

«Бритта, Бритта, — размышлял Кузнецов, — сколько же крови ты мне попортила своими откровенными интервью, съемками в документальных лентах и участием в пропагандистских акциях. Мы-то полагали, что ты из идейных соображений, а оказалось, это — работа».

Такой агент за спиной Лубянки мог дорого обойтись восточногерманским товарищам. Здесь все было против правил. Игра в «кошки-мышки» без согласования со старшим братом была чревата серьезными последствиями. Тем более — такая крупная игра. «Столько грязи против нас, как этой певичке, мало кому удавалось произвести», — отметил про себя полковник.

Кузнецов основательно подготовился к встрече с артисткой: изучил досье и последние упоминания в масс-медиа. Он с досадой отметил, что контора проморгала важный факт — открытие музыкальной школы Линднер в Бонне. В этом была и его вина. Стоило пристальнее следить за источниками доходов подобных людей.

Как только лейтенант Дорохов сообщил, что певица на месте, Кузнецов отправился на Аденауэраллее. По дороге он купил скромный букет голландских тюльпанов и коробку вишни в шоколаде — из досье артистки резидент знал, что это ее любимые конфеты. Кузнецов искренне надеялся наладить контакт спокойно, без скандала и лишней нервозности.

В элегантно обставленной приемной безраздельно царила властная администраторша рубенсовских форм. Высокая, сильная, с вьющимися рыжими волосами до пояса, она производила впечатление непреодолимого препятствия на пути любого нежелательного посетителя.

— Добрый день, — улыбаясь, Кузнецов протянул ей визитку коммерсанта из Аргентины.

— Господин Альварес, чем могу быть полезна? — заинтересованно отозвалась она.

— Простите, как вас зовут?

— Элеонора. Элеонора Кордес, — ответила рыжая. — Что вас привело к нам?

— Я бы хотел договориться об уроках.

— Для вас? — удивилась администраторша.

— Нет, что вы! Для моей жены. Видите ли, мы собираемся вернуться в Германию, а супруга ищет любой повод, чтобы задержаться в Буэнос-Айресе. Выглядит, что мне удалось преодолеть все ее отговорки. Остался вот только последний предлог — уроки вокала. Я и подумал: если такая великая артистка, как фрау Бритта, согласиться позаниматься с моей дорогой Лотте, у меня появится шанс. Жить на две страны мне бы не хотелось.

Элеонора пристально осмотрела посетителя с ног до головы. Кузнецов и бровью не повел. Он не просто изображал коммерсанта из Аргентины — в этот самый момент он действительно был им.

Глава 4

ГЛАВА 4

ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ПЕРЕЛЕТ

У советника-посланника все валилось из рук. То, что Басова экстренно командировали в Москву, а он, Ледников, не знал об этом ничего, было настоящим ЧП. Его личным, персональным провалом. «Ну, нет, тут вы не угадали! — взвился Юрий Антонович. — Мы еще поборемся».

Он достал из внутреннего кармана пиджака письмо, адресованное одному из главных кремлевских оппонентов новой восточной политики. Несколько раз перечитав текст, Ледников пришел к выводу, что времени на отправку и ожидание ответа у него почти не осталось. Предстояло найти способ связаться с Михаилом Андреевичем так, чтобы Кузнецов ни о чем не узнал — во всяком случае, в ближайшие пару суток. А там, глядишь, резиденту станет уже не до Ледникова.

Юрий Антонович решил действовать на опережение. Он лихорадочно перебирал в памяти друзей и знакомых, служивших в Европе, надеясь найти того, кого можно использовать в качестве «почтового ящика». Прежде всего Юрий Антонович вспоминал должников — людей, которым помог продвинуться по служебной лестнице или поддержал в спорной ситуации. Он искал тех, кто жестко придерживался консервативных взглядов, не разделял новомодных устремлений к разрядке, или тех, на кого имел компромат. А таких за годы службы накопилось немало.

Записная книжка Ледникова напоминала шифровальный блокнот: она пестрела сокращениями, кодами и понятными одному ему пометками, в которых телефонные номера представляли собой лишь незначительную часть информации. Он не мог обратиться к коллегам ни здесь, в Бонне, ни в Вене, ни в Лондоне, хотя там было к кому. Все советские загранучреждения находились под тотальным контролем КГБ и местных спецслужб. Обойти это препятствие Ледников никак не мог.

И тем не менее он, кажется, нащупал выход. Получится громко, но эффективно.

Юрий Антонович решил сыграть на страхах поляков. В корпункте главного польского информационного агенства ПАП служил его старый знакомый Лешек Канцерович. К журналистике тот имел весьма отдаленное отношение. Впрочем, это не было секретом ни для немцев, ни для советских. Работа под дипломатическим или журналистским прикрытием в семидесятых годах была весьма распространенной практикой, и поляки не являлись исключением.

Юрий Антонович познакомился с Канцеровичем в пятьдесят шестом. Это были горячие деньки! Польские товарищи тогда решили, что изобрели свой собственный «польский путь» к коммунизму, и попытались вернуть к власти Владислава Гомулку. В Москве это восприняли как бунт. Однако, как бы «кукурузный» Никита ни сотрясал воздух, поляки взяли свое. Гомулка снова стал Первым секретарем ПОРП, а маршал Рокоссовский, до этого занимавший пост министра обороны Польской Народной Республики, отправился домой. Поднятые по тревоге советские войска вернулись в казармы.

Позже их пути пересеклись в Хельсинки, на консультациях по подготовке общеевропейского совещания, и старые связи возобновились. Канцерович, как и двадцать лет назад, оставался сторонником жесткой изоляции соцлагеря и догматической приверженности принципам марксизма-ленинизма. «Положа руку на сердце, — подумал Ледников, — больше всего этот поляк боится потерять бывшие немецкие земли, которые его страна при содействии Советского Союза получила по итогам Второй мировой войны».

Корпункт ПАП, как и большая часть других дипломатических и журналистских представительств, находился в Бад-Годесберге, на Кельнерштрассе, 64. Юрий Антонович знал, что Лешек Канцерович обычно обедает в ресторане «Тульпенфельд». Это было культовое место для бизнес-ланчей: рано или поздно здесь можно было встретить любого, даже самого недоступного персонажа. Канцерович, несмотря на нелюбовь к этой супермодной, но бездушной «стекляшке», каждый день ровно в половине первого занимал свой столик в середине зала. Главным блюдом для поляка был вовсе не шницель с картофельным салатом, а чужие разговоры. За обедом чиновники из близлежащих правительственных зданий становились куда болтливее — главное знать, в каком месте и в какое время нужно оказаться. Ледников решил использовать старого знакомого втемную. Если, конечно, получится.

Ровно без четверти час советник-посланник зашел в «Тульпенфельд». Густая немецкая речь время от времени перебивалась репликами на французском или английском. Накурено было так, что воздух, казалось, состоял не столько из кислорода, сколько из табачного дыма, но это являлось общим правилом — особенно для заведений, где собирались преимущественно мужчины. Канцерович, как и предполагалось, сидел на своем месте.

— Дорогой друг, — Ледников подошел к столику, за которым обедал поляк. — Не против, пообедать в моей компании?

— О, Юрий! Что-то долго ты собирался. Я, право слово, ожидал увидеть тебя еще на прошлой неделе, — ответил Канцерович.

— Это почему же? — удивился Ледников.

— Слышал, ты попал в немилость…

— Вот же чертов город! — не сдержался советский дипломат. — Не успеешь подумать, а весь Бонн уже в курсе.

— Что поделаешь, все мы тут собрались, чтобы поживиться чужими секретами, а в этом месте их больше, чем где-либо в Европе. Во всяком случае, сегодня. — Канцерович посмотрел собеседнику в глаза. — Говорят, твоя жена сходила не в ту библиотеку…

Юрий Антонович понял, что втемную не получится. Если дела пойдут так и дальше, то втемную скоро будут использовать его самого.

— «И на старуху бывает проруха», — Юрий Антонович ответил известной поговоркой.

— Вот уж не думал, что твоя суровая супруга так опростоволосится, — продолжал поляк.- Я, признаться, всегда был уверен, что с этой стороны подвоха не будет.

— Смеется тот, кто смеется последним, — хмуро бросил Ледников.

— Если без шуток, то я желаю тебе удачи. Все эти новомодные деятели разрядки сами не понимают, что творят, — махнул рукой Канцерович.

— Ситуация не такая однозначная. Эти, — советский дипломат едва заметным движением глаз указал на зал, — требуют от Леонида Ильича признать протекторат ФРГ над Западным Берлином. — Так что все еще может перевернуться в обратную сторону.

— Сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь!

— Политбюро никогда не пойдет на это!

— Серьезно? Как мне кажется, очень трудно повернуть вспять то, что уже признано всем миром, — возразил Канцерович. — Если бы не договор семидесятого года, я бы еще увидел какие-то шансы для отката. А так… маховик запущен. Слишком большие деньги и слишком большие интересы на кону.

— Ну, это мы еще посмотрим!

— Юрий, раскрой глаза. Уже Америка встала в очередь за Германией. А ты говоришь: «Посмотрим». Все хотят дешевый советский газ. Просто немцы оказались первее. И что бы они там ни мутили, я воспринимаю это как пробный камень… Или у вас все хуже, чем я думаю? — Канцерович пристально посмотрел на советского дипломата.

«Вот ведь мерзавец, и откуда он только знает», — подумал Юрий Антонович, но вслух этого говорить не стал. Его терпение было на пределе, а гордость — основательно задета.

— И что… польским коммунистам будет все равно? — высокопарно спросил он. — Сначала они оттяпают Западный Берлин, а потом захотят вернуть Силезию, Померанию и что там еще вам досталось?

— Юрий, не смеши меня, никто ничего не оттяпает, во всяком случае, у нас. А судьба Западного Берлина — это вопрос времени. Ракетами людей не накормишь. А с остальными товарами и у нас, и у вас дела обстоят похуже, чем у них. Давай ближе к делу: какую услугу я могу тебе оказать? Или ты просто хотел прокачать нашу позицию?

— Польша сильно потерпела во время Второй мировой войны…

— Тебя интересует, чтобы мы озвучили эти опасения в прессе? Или это между нами? — уточнил поляк.

— В печати!

Поляк задумался.

— Ладно, Юрий. Не знаю, для чего тебе это нужно. Но мы все равно ничего не изменим. Я могу тебе организовать одну-две заметки в маргинальной прессе, но на широкую дискуссию не рассчитывай. Мы свои интересы отстаиваем за закрытыми дверями и при выключенных микрофонах.

Альбина Басова собирала дочку на репетицию пионерского концерта, приуроченного к приезду Леонида Ильича Брежнева. Школьников ждали в посольском актовом зале. Девочка капризничала. Больше всего ее беспокоила буря за окном.

— Мама, мамочка, ну пожалуйста, — взмолилась Таточка, — ну почему ты не хочешь, чтобы я надела новые босоножки⁈

— Доченька, посмотри в окно! — ласково сказала Альбина. — Ты видишь, какой шторм! Непонятно, как добираться до посольства даже в резиновых сапогах, а ты хочешь в босоножках…

— Но мы же на машине… — не сдавалась девочка.

— Таточка, пока мы добежим до машины, от твоих новых босоножек останутся только воспоминания, а у тебя появится бронхит.

— Ну мамочка! — в глазах девочки заблестели слезы.

— Таточка, если ты заболеешь, то вообще не увидишь Леонида Ильича.

Девочка задумалась. Представив, как ее одноклассники встречают Брежнева, а эта задавака Зинка Томикова вручает ему букет, пока она сама сидит дома с замотанным горлом, Танюша разрыдалась по-настоящему.

— Маленькая моя, — Альбина крепко обняла дочку, — ну не стоят эти босоножки твоих слезок! Давай, успокойся, и будем собираться потихоньку.

— Н-е-т… — ситуация полностью вышла из-под контроля. — Н-е-т… Не буду!

— Ну хочешь, возьмем с собой твои босоножки? — Альбина была готова на все, лишь бы только дочка успокоилась.

В теплых объятиях матери девочка потихоньку затихла. «Вот что за день такой сегодня! Все покатилось вверх тормашками, — подумала жена советника Басова. — Костику — нелетная погода, Таточке — резиновые боты, мне — детские слезы». Ей захотелось махнуть на все рукой, залезть с дочкой под одеяло и читать ей сказки до самого вечера. Но это было невозможно.

Семьи советских дипломатов были жестко вовлечены в общественно-политическую жизнь посольства. Абсолютно все — даже такие маленькие дети, как их с Басовым доченька. Торжественные линейки, политинформации, концерты, конкурсы, выпуск стенгазет, дни юных химиков, физиков и Бог знает кого еще.

Сказать, что учебный процесс налажен идеально, было нельзя. Посольство и само теснилось в старом отеле, поэтому учебные классы оказались разбросаны и порой находились даже в жилых помещениях. Однако для торжественных мероприятий детей всегда собирали в главном здании дипмиссии.

На той самой сцене, где совсем недавно разразился скандал с женой Ледникова, двадцать второго апреля — к очередному юбилею Ленина — Таточку приняли в октябрята. Под звуки «Взвейтесь кострами, синие ночи» симпатичный парнишка из 5-го «Б» по традиции приколол рубиновую звездочку на ее школьную форму. Счастливы были все: и дети, и родители. «И вот сегодня такая непруха!» — Альбина ласково провела рукой по волосам девочки.

— Ладно, доченька, поплакали и хватит. На улице ливень, так ты решила еще и дома сырость развести! Пойдем, я заплету тебе косички, — женщина посмотрела на часы. — А то опоздаем.

Она усадила Танечку около трюмо, достала свою любимую массажную щетку и стала аккуратно расчесывать длинные белокурые волосы.

— Ах ты моя златовласка! — нежно мурлыкала Альбина. — Я сделаю тебе самую красивую прическу, твои подружки обзавидуются…

Таточка совсем притихла. Альбина осторожно разделила волосы на пробор и заплела две тугие косички. Она порылась в верхнем ящике трюмо и вытащила оттуда коробку с капроновыми бантами. Жена советника уже примерилась вплести в косички нарядную ленту, но, бросив быстрый взгляд на бушующую за окном непогоду, вовремя остановилась.

— Знаешь что, доченька, — предложила она, — а что если вместо бантов мы украсим твою прическу заколочками?

— Мама, но все же будут с бантиками! — возразила дочь.

— Не спорю. А теперь представь, как эти банты будут выглядеть, если на них попадет дождь.

— Я надену капюшон…

— Конечно, ты его наденешь. Но под ним капрон погнется и сомнется, а заколочки останутся на своих местах. Смотри, какие красивые я купила на прошлой неделе.

Таточка с любопытством рассматривала элегантные пластиковые заколки. Чего здесь только не было: и французские защелки разных геометрических форм, и классические костяные гребни, и нарядные зажимы для волос со стразами — целое сокровище! Она сначала растерялась от такого выбора, но потом решила остановиться на голубых автоматах в виде волны.

— Можно эти? — она посмотрела матери в глаза.

— Какие хочешь, — ответила та. — Сегодня твой день.

Арсений Дмитриевич Кацолапов с нетерпением ожидал зятя на военном аэродроме Чкаловский. Басов опаздывал. Как назло, именно сегодня природа сыграла с ними злую шутку, внеся суету в запланированный график. Для людей такого ранга, как Кацолапов, там был организован специальный депутатский зал — своего рода бизнес-ложа — с тяжелой дубовой мебелью, кожаными диванами, официозными ковровыми дорожками, портретами членов Политбюро на стенах и уголком правительственной связи. Самым приятным элементом интерьера, пожалуй, оставался специальный буфет.

Несмотря на то что правительственные борта принимались в основном в Шереметьеве или Внукове, в особых случаях, когда требовалось сохранить максимальную секретность, использовали Чкаловский.

Замминистра заказал себе пару бутербродов с икрой, бутылочку «Боржоми» и стакан дефицитного по тем временам индийского чая без примесей. В отличие от предназначенного для основной массы населения «Чая со слоном» в картонной пачке, этот не купажировали с дешевым грузинским или краснодарским листом. Горячий напиток подали в граненом стакане, помещенном в серебряный подстаканник с атрибутами и символами революции на нем. Подчеркнуто вежливая буфетчица в строгом белоснежном фартуке и с накрахмаленной кружевной наколкой в пергидрольных волосах изо всех сил старалась угодить высокопоставленному начальнику.

От перекуса поднялось настроение, да и время побежало быстрее. Вскоре к Кацолапову поспешил оперативный дежурный штаба дивизии. Он лично хотел доложить обстановку:

— Арсений Дмитриевич, борт сел, заруливает на стоянку. Проводить вашего гостя в зал? — спросил майор.

— Не стоит, я сам его встречу, — ответил Кацолапов, — благодарю за помощь.

— Всегда к вашим услугам, — отчеканил дежурный.

Арсений Дмитриевич по широким гранитным ступенькам спустился вниз прямо на открытый перрон, с которого открывался отличный вид на все летное поле. Его служебная Волга уже ждала внизу. Через несколько минут Кацолапов увидел зятя. Тот торопливо спускался по неудобному трапу, который внешне походил на телескопическую лестницу.

Перелет из Берлина на АН-24Т в определенном смысле превзошел ожидания Стрельца. Это был отличный борт для перевозки грузов, но не пассажиров. В салоне стоял страшный шум из-за рева двух турбовинтовых двигателей, а иллюминаторов почти не было. Это слегка расстроило советника: он надеялся рассмотреть, как выглядела восточная Европа за десять лет до его собственного рождения. Но, как оказалось, не судьба!

Внутри грузового отсека был оборудован достаточно скромный пассажирский блок на несколько кресел. За спиной высилась фанерная перегородка. Какой груз прятался за ней, Стрелец интересоваться не стал. Симпатичный белобрысый бортмеханик выдал ему офицерский сухой паек в картонной коробке. Тот состоял из говяжьей тушенки в жестяной банке, галет, паштета, плавленого сыра и сахара. Стрелец покрутил банку с тушенкой в руках: никакого намека на ключ-кольцо, с помощью которого в его времени открывали подобные консервы, он не обнаружил. Там вообще ничего не было — только гладкое жестяное дно.

Не то чтобы он был голоден, но на борту было так холодно, что хотелось согреться любым способом. Из доступного оставались только еда и чай. Он растерянно посмотрел на механика. Парень рассмеялся.

— Товарищ дипломат, не менжуйтесь, — весело заметил паренек. — Сейчас открою.

Он вытащил из летного комбинезона видавший виды нож-открывалку и быстро вскрыл жестянку, после чего протянул ее Стрельцу. Сразу запахло мясом, перцем и лавровым листом.

— Спасибо, — вежливо ответил советник. Сверху на поверхности тушеного мяса застыли кусочки белого жира.

— Придется есть холодным, — равнодушно пожал плечами бортмеханик. — В воздухе нам запрещено пользоваться нагревательными приборами. А вот горячего чайку я вам сейчас принесу.

— Буду очень признателен, — ответил дипломат, ежась от холода.

Собираясь в дорогу, он опрометчиво не послушал жену и не взял с собой теплый пуловер, который Альбина всеми силами пыталась впихнуть ему в портплед. Сейчас эта вещь была бы очень кстати.

— Как вас зовут? — поинтересовался Стрелец.

— Алексей, — коротко ответил тот.

Гул моторов не располагал к долгому разговору.

— Вот ваш чай, — механик протянул пассажиру алюминиевую кружку.

Стрелец едва не обжегся: от кипятка металл мгновенно раскалился.

— У вас всегда так холодно? — осторожно поинтересовался он.

— Так транспортник, что вы хотели⁈ — удивился парень. — Эти ваши кресла только утром прикрутили. Специально под вас. А так, нашим постоянным пассажирам — ящикам да коробкам — абсолютно все равно, какая температура на борту. А вы что, впервые летите на «Фантомасе»?

— Да вот как-то… — Стрелец неопределенно покрутил головой.

— Кстати, «горшок» — за шторкой в хвосте, — добавил авиатор. — Но… не советую!

— Почему?

— Ну, как вам сказать.

— Да уж говорите, как есть, — попросил Стрелец.

— Ну, это мало чем отличается от обычного ведра с крышкой, выставленного на сквозняк…

К моменту посадки Стрелец так основательно промерз, что предстоящая встреча с тестем уже не сильно тревожила его. «Если я перенес этот дубак, — подумал советник, спускаясь по импровизированному трапу, — справлюсь и с Арсением Дмитриевичем!»

— Ну что, зятек, живой! — радостный баритон Кацолапова вывел Стрельца из легкого ступора. — Ничего себе не отморозил⁈

Советник судорожно зевал, пытаясь восстановить давление и избавиться от заложенности в ушах.

— Спасибо, что встретили! — нейтрально ответил он.

— Да не ори ты так, — рассмеялся Арсений Дмитриевич, поощрительно похлопывая зятя по плечу. — Сейчас сядем в машину, Петя включит печку, не заметишь, как согреешься.

В салоне новенькой министерской Волги пахло синтетической кожей и табаком. «Только не это, — подумал Стрелец. — Если тесть сейчас закурит, меня точно вывернет наизнанку!»

— Здравствуйте, Константин Иванович! — обратился к Стрельцу водитель. — Как долетели?

— Вашими молитвами, — ответил дипломат. — Замерз как собака…

— Сейчас поддам тепла, вмиг согреетесь.

— Спасибо.

Стрелец с ужасом смотрел, как Кацолапов вытаскивает из кармана зажигалку и пачку сигарет.

— Арсений Дмитриевич, не надо, — попросил он тестя.

— В смысле? — не понял замминистра.

— Не переношу…

— Что именно ты не переносишь? Сигареты наши отечественные?..

— Табачный дым, — Стрелец посмотрел в глаза родственнику. — После приступа. Совсем вкус к табаку отбило. Даже отвращение появилось.

— Вот это номер!

Стрелец наблюдал за внутренней борьбой, отражавшейся на лице Кацолапова. Было очевидно, что в нем соперничают два стремления: закурить, потому что этого требовал организм, или сделать это, чтобы указать зятю на его место. Но Арсений Дмитриевич не был бы собой, если бы не учитывал все обстоятельства. Ему было жизненно важно, чтобы предстоящая встреча советника с министром иностранных дел прошла безупречно. От этого зависела и его собственная аппаратная позиция.

— Чего не сделаешь ради родного человека! — грозно произнес он и засунул сигарету обратно в пачку. — Так что, Альбинка и «Marlboro» мне не передала?

— Плохо вы знаете свою дочь! Хоть командировка и была спонтанной, но… — Стрелец вытащил из дорожной сумки два блока дефицитных в СССР сигарет.

— Молодец доча! Вся в меня!

Стрелец так и не понял, кому предназначалась эта похвала: его жене или самому Кацолапову.

— Так что тебя пригнало в Москву? Да еще так срочно? — тесть перешел к делу.

— Не могу сказать, — Стрелец развел руками.

— Да не бойся ты… Здесь — чисто.

— И тем не менее, — упорствовал советник.

— Ладно.

— Мне бы душ принять, — заметил Стрелец.

— Душ твой выпал в Бонне в виде осадков, — пошутил замминистра. — Сначала к Андрею Андреевичу! Это не обсуждается. И так опоздали…

Обогнув министерскую высотку со стороны Глазовского переулка, они въехали во внутренний дворик. Дежурный по блоку руководства распахнул перед ними тяжелую дубовую дверь, и Кацолапов со Стрельцом вошли в здание.

Стрелец с нескрываемым интересом осматривался по сторонам. Интерьер вестибюля был выполнен в строгом монументальном стиле. О таком качественном сталинском ампире он только читал, а увидел впервые. Все выглядело очень строго, величественно и очень дорого: полированный мрамор на стенах, толстые гранитные плиты на полу. Новенькая ковровая дорожка фиксировалась идеально начищенными латунными штангами. С украшенного лепниной потолка свисала огромная бронзовая люстра с матовыми плафонами в виде факелов. Она давала теплый, желтоватый свет.

Стол дежурного офицера КГБ располагался так, чтобы не бросаться в глаза посетителям. Рядом стояли два кресла. Стрелец взглянул на настенные часы в деревянном корпусе: без четверти шесть. Шахту старомодного лифта запирали распашные двери, мастерски выполненные из ценных пород дерева. Полукруглый циферблат со стрелкой показывал, на каком этаже сейчас находится кабина.

Незаметная лифтерша распахнула створки, приглашая зайти в кабину. Внутри приятно пахло полиролью. Из роскошного хрустального зеркала, украшавшего заднюю стенку, на Стрельца смотрел слегка взъерошенный и сильно уставший мужчина. Он поставил «дипломат» на пол и стал спешно приглаживать волосы. «Вот уж никогда бы не подумал, что буду встречаться с самим Громыко, — мысленно обратился к самому себе Стрелец, — но еще меньше я ожидал, что явлюсь к нему на прием в таком непрезентабельном виде!»

Глава 5

ГЛАВА 5

АУДИЕНЦИЯ У ГРОМЫКО

Лешек Канцерович анализировал встречу с советским дипломатом. Заход Ледникова ему не понравился: сложилось впечатление, будто Юрий хочет использовать его втемную, а мотивы, которые им движут, носят сугубо личный характер. Он, конечно, мог воспользоваться ситуацией и сделать дипломата своим должником, но его одолевали сомнения.

Канцерович знал Ледникова с пятьдесят шестого. В команде Хрущева, которая девятнадцатого октября без предварительного согласования примчалась в Варшаву с последним предупреждением, Ледников выполнял функцию офицера связи. В его обязанности входил обмен конфиденциальной информацией между двумя лидерами — Хрущевым и Гомулкой, — которая не озвучивалась на официальных переговорах. Приблизительно такая же задача стояла перед Канцеровичем. Так они и познакомились.

Будущее Польши тогда висело на волоске. Все началось в конце июня, когда познаньские металлурги начали забастовку. Выдвинув сначала экономические требования — улучшение условий труда и снижение цен, — рабочие довольно быстро перешли к политической повестке. Поляки хотели немедленного вывода советских войск и проведения свободных выборов. Итоги ХХ съезда КПСС будили в них надежду на расширение свобод и уменьшение зависимости от старшего брата. Волна протестов быстро распространилась по всей стране, и ситуация полностью вышла из-под контроля.

На повестке дня замаячил вопрос о полномасштабном вводе советской армии и оккупации, что стало бы концом не только Польши, но и всего послевоенного порядка в Восточной Европе.

Несмотря на то что обе стороны прекрасно осознавали эту перспективу, договориться оказалось непросто. После смерти Сталина управление в СССР приобрело коллективный характер — это служило гарантией личной безопасности для высших руководителей. Любое решение до его публичного оглашения проходило через долгие и мучительные согласования в Президиуме ЦК КПСС. В основе каждого шага лежал консенсус.

В пятьдесят шестом большинство членов Президиума требовало самых жестких мер. Импульсивный Никита Сергеевич настаивал на безальтернативной лояльности, тогда как Владислав Гомулка заявлял о необходимости реформ.

Советские танки уже находились в полной боевой готовности, а командиры ждали приказа на штурм Варшавы. При этом обе стороны понимали: победителей в этой бойне не будет. Даже если бы Советской армии удалось занять и зачистить столицу Польской Народной Республики, у СССР не хватило бы ресурсов для долгосрочного контроля над страной, а кровопролитие отбросило бы саму Польшу на десятилетия назад.

За столом переговоров гремели громы и летали молнии, но Гомулка нашел способ установить прямой контакт с Хрущевым. Ледников и Канцерович волею случая оказались в эпицентре событий.

Тогда компромисс все же был найден. Варшава отказалась от любых попыток выйти из Варшавского договора и из-под советского влияния, а Москва взамен согласилась одобрить экономические реформы. Хрущев отдал приказ вернуть войска в места дислокации. Гарантией сохранения достигнутого статус-кво стало избрание Владислава Гомулки первым секретарем ЦК ПОРП, которое состоялось на следующий день после окончания визита советской делегации.

Для них с Ледниковым это были горячие деньки, но результат того стоил.

Журналистика не являлась основным видом деятельности Канцеровича. Под прикрытием информагентств традиционно работали разведчики, и поляк не был исключением. Спецслужбы стран Варшавского договора тесно сотрудничали между собой и напрямую координировали свои действия с Лубянкой.

Канцерович достаточно хорошо знал Кузнецова. Не то чтобы русский ему нравился, но он отдавал ему должное как профессионалу высокого класса. Лешек решил не принимать окончательного решения, пока не прозондирует почву, и договорился встретиться с советским резидентом за кружкой пива.

Для подобных контактов поляк всегда выбирал довольно безликую пивнушку с дурацким названием «На углу», основными посетителями которой были рабочие и мелкие служащие. Канцерович мог позволить себе заведение понаряднее, но он любил такие народные кабачки: они напоминали ему о родине и о простом народе, на благо которого он, без ложного пафоса, трудился всю жизнь.

Кузнецов уже ждал польского коллегу. Как принято в таких случаях, они обменялись любезностями, перебросились парой общих фраз. Игорь Прокопьевич предполагал, что беседа коснется грядущего визита Генсека, но никак не предвидел подобного контекста.

— Хочешь уточнить позиции? Для этого ты меня пригласил? — спросил полковник.

— Не для этого, вернее, не совсем, — признался поляк. — Меня тревожит… суета, которая нарастает вокруг грядущего мероприятия.

— Так — обычное дело.

— Да как сказать…

— Говори, как есть, — Канцерович вызывал симпатию у Кузнецова. Он считал его дельным и ответственным человеком, который прежде чем принять любое решение, тщательно взвешивает все «за» и «против».

— Хотел у тебя поинтересоваться: у вас в посольстве намечаются кадровые перестановки?

— С чего ты взял?

— Да что-то ваш посланник дергается, — решился Канцерович. — У него все порядке?

— Лешек, не темни!

— Приходил ко мне.

— Так это его работа, — ответил Игорь Прокопьевич, а у самого неприятно засосало под ложечкой. Похоже, Ледников совсем слетел с катушек.

— Мне так не показалось. Что у него произошло?

— Да как будто все как всегда. Ничего нового. Стремится, конечно, в кресло посла, но Алексея Федоровича ему не переплюнуть. Чего он хотел?

— Интересовался, что мы думаем по поводу перспектив, связанных с возможным пересмотром западных границ Польши.

— Что за чушь? — искренне удивился Кузнецов. — Ты же не думаешь…

— Игорь, вопрос не в том, что я думаю, хотя я ничего не думаю и полностью на стороне вашей новой концепции… Вопрос в том, что у тебя в хозяйстве не все гладко.

— Я твой должник, — был вынужден признать Кузнецов.

Мотивы Канцеровича были предельно просты и понятны. Если сделка «газ в обмен на трубы» сорвется, Кремль будет вынужден перейти к политике жесткой экономии и закручивания гаек. Это коснется всех — не только СССР, но и союзников по соцлагерю. Лешек хотел любой ценой избежать подобной перспективы и ради этого был готов на многое. Хотя в Москве делали все возможное, чтобы скрыть экономические проблемы, слухи потихоньку расползались как среди друзей, так и среди врагов.

— Понимаешь, Игорь, — произнес поляк, — немцы будут проверять вас на прочность. И если Брандт уважает Советский Союз, то его оппоненты боятся и постараются выжать из вас все до капли. Они не должны почувствовать вашу слабость. Сделайте все, чтобы обойти этих деятелей.

Стрелец считал этажи, которые отделяли его от встречи с легендарным «Мистером Нет». Андрей Андреевич Громыко вошел в историю как один из самых талантливых и результативных советских дипломатов, для которого интересы родины при любых обстоятельствах оставались на первом месте. Взлетев к самым высоким вершинам власти, он до последних дней оставался приверженцем скромного, даже аскетичного образа жизни.

— Ну что, зятек, — своеобразно подбодрил его Кацолапов, — менжуешься?

— Есть немного, — честно признался Стрелец. «Одно дело — осваиваться в теле советского политического советника, — подумал он, — и совсем другое — попасть под рентген такого могущественного человека, как Громыко».

Вопреки опасениям, Андрей Андреевич встретил его тепло, как-то даже по-домашнему. Строгая секретарша принесла кофе и бутерброды.

— Угощайтесь, Константин Иванович, — пригласил министр. — Полет у вас выдался не из простых.

— Благодарю вас, — Стрелец с удовольствием сделал глоток крепчайшего кофе. Окружающий мир тут же стал наполняться красками.

— Вижу, коллега, вы окончательно пришли в себя, — приободрил его «Мистер Нет».

— Это правда, — советник не стал ничего придумывать.

— Тогда перейдем к делу!

Стрелец открыл дипломат и достал плотный рыжий конверт, запечатанный сургучом. Такое он раньше видел только в кино. Андрей Андреевич аккуратно вскрыл послание. Донесение посла Истомина было коротким, но весьма информативным: он сообщал о готовящейся попытке сорвать визит Генсека и подписание соглашения между двумя странами.

«Товарищ Министр, обращаю Ваше внимание на то, что по приезду товарища Брежнева будет поставлен вопрос о Западном Берлине. Это будет сделано в такой форме, чтобы не оставить Леониду Ильичу шансов ни на что, кроме немедленного возвращения домой, — писал Истомин. — Советник Басов изложит Вам мое предложение. Если оно будет принято, Эгон Бар на нашей стороне».

Пока министр читал депешу, Стрелец осторожно осматривался по сторонам. Кабинет, как нельзя лучше, отражал дух послевоенной эпохи, но, на вкус советника, выглядел слегка старомодным для семьдесят третьего года. Тяжелая дубовая мебель, много воздуха, но темновато: плотные шторы почти не пропускали солнечный свет. Телефоны правительственной связи — он мысленно представил, какое количество секретной информации прошло по этим проводам. Стрелец надеялся увидеть на столе семейное фото министра, но ничего подобного не заметил, как ни старался. Влияние Громыко в текущих событиях было так велико, что его ввели в состав Политбюро, минуя обязательный статус кандидата. «Ничего личного», — Стрелец даже расстроился. Ему хотелось побольше узнать об этом человеке, но такого шанса Андрей Андреевич не давал никому.

Советник обратил внимание на то, что в кабинете отсутствовали какие-либо свидетельства курения. Воздух был чистым и свежим, никаких пепельниц вокруг он не заметил.

— Константин Иванович, так что там придумал Алексей Федорович? — Громыко пристально посмотрел на советника.

— Идея такая: во время переговоров мы делаем главный акцент на экономической составляющей, а все политические вопросы, касающиеся статуса Западного Берлина, заранее фиксируем через ссылки на Московский договор, — доложил Стрелец. — Для нас этот документ — приемлемая, согласованная в Политбюро аксиома, он подписан и ратифицирован, для них — проблема вроде как включена в повестку дня.

— Не понял, как вы это себе там представляете? — перебил его Громыко.

— Алексей Федорович предлагает согласиться и распространить действие нового соглашения на Западный Берлин включительно, но при этом жестко ограничить рамками Московского соглашения. Культурный и консульский протекторат ФРГ над Западным Берлином — факт, на который мы повлиять не можем, — медленно, осторожно подбирая слова, говорил Стрелец.

— То есть товарищ Истомин предлагает сдать позицию без боя? — министр холодно посмотрел на собеседника.

— Но ведь нельзя сдать то, что уже сдано? — советник посмотрел Громыко прямо в глаза.

Возникла напряженная пауза. Стрелец решил, что погорячился и грубо нарушил правила советской субординации.

— Товарищ Громыко, я хотел сказать, что Московский договор был подписан в семидесятом году. Все уступки, которые стороны могли себе позволить, уже отражены в нем. А теперь речь идет о развитии экономического сотрудничества, — набрался храбрости Стрелец.

Краем глаза он заметил, как дернулся тесть. Арсений Дмитриевич Кацолапов не ожидал от зятя такой прыти. «А, была не была», — подумал Стрелец.

— Мне кажется, мы стоим на пороге грандиозного скачка, — начал он.

— Что вы имеете в виду? — терпение министра явно было на исходе.

— После Великой Победы прошла четверть века, страна преодолела потери, восстановила разрушенное, люди стали жить лучше, — тихо, но уверенно продолжал Стрелец. — Но сейчас мы находимся в моменте предела роста. Без западных технологий мы не сможем совершить качественный переход ни в производстве, ни в науке, ни в медицине. В то же время наши идеологические противники, обладающие тем, что нам нужно, будут топтаться на месте без дешевого советского газа. Если можно так сказать, звезды сошлись.

Стрелец заметил, что в глазах министра появился интерес.

— Если визит сорвется, проиграют все, — продолжал он.

— Прямо так и все? — поддел его Громыко, но уже не так строго.

— Кроме разве что Америки, — Стрелец больше не стеснялся. Он почувствовал, что дело сдвинулось с мертвой точки, и решил, что сделает все, чтобы привезти Истомину положительный ответ. — Но нам от этого лучше точно не станет.

— Не станет, — задумчиво повторил Громыко.

— В случае положительного исхода и нас, и европейцев ждет золотой век: изобилие на прилавках, рост доходов, массовое строительство жилья, разрядка… А для нас это еще и время для перевооружения, — Стрелец ввернул важный аргумент.

Проблема дефицита всего и вся была настолько актуальна, что из бытовой грозила перерасти в военно-политическую. В стране не хватало самого необходимого: выбор мыла ограничивался парой позиций, среди которых самыми популярными были «Земляничное» и «Красная Москва», а в сельской местности по-прежнему продолжали пользоваться «Хозяйственным». Еще хуже обстояло дело с продовольствием. Деликатесы шестидесятых на прилавках столичных магазинов сменились свиными головами и копытами. В шестидесятых у людей не хватало денег, а в семидесятых прибавилось наличных, но пропал товар. В народе даже ходил анекдот на эту тему:

'Встречаются двое приятелей, один из которых работает на скотобойне. Поговорили о том, о сем, после чего второй вдруг спрашивает:

— Вы что там у себя, скотину динамитом убиваете?

— С чего ты взял? — удивился тот.

— Так после забоя только головы да ноги остаются'.

Стрелец решил приберечь этот бородатый в ХХI веке анекдот для тестя.

Мирослава Семеновна Кацолапова ждала зятя, к приезду которого приготовила изысканный ужин. Поначалу она была против этого брака, считала Басова не самой лучшей партией для дочери замминистра. Все-таки парень из простой семьи, манерам не обучен. Мирослава Семеновна не имела ничего личного по отношению к молодому человеку, но слишком хорошо знала Альбину. Она опасалась, что разница в воспитании и опыте рано или поздно приведет к катастрофе и разводу, но муж настоял на своем. Мирослава Семеновна так до конца и не поняла, что особенного разглядел тогда в молодом специалисте Арсений Дмитриевич, но со временем согласилась с мужем.

С ее точки зрения, главным преимуществом Басова были несомненное трудолюбие и преданность семье. Жена замминистра замечала, что он нравится женщинам, и время от времени даже подозревала его в ветрености, но видела: дочь с ним счастлива, а внучка просто обожает отца.

Поворотный момент, который наступил в его карьере, — а она чувствовала, что этот экстренный вылет на родину и рандеву с самим Громыко будут иметь далеко идущие последствия, — мог стать либо волшебным пенделем, либо — полным крахом.

В очередной раз приоткрывая духовку, чтобы проверить, как там пирожки, она то и дело сбивалась на тревожные мысли о семье. Помощница по хозяйству — молчаливая деревенская девушка Зина — тщательно протирала хрусталь. Кацолаповой стоило немало времени и нервов научить домработницу правильно накрывать на стол, но зато теперь все ее подруги тихо заходились от зависти.

Когда Кацолаповы приглашали гостей, одной лишь сервировки было достаточно, чтобы произвести впечатление — настолько это было красиво, а все остальное уже не имело значения. Мирослава Семеновна копила этот опыт годами, начиная со специальных курсов при МИДе и заканчивая заграничными посольствами, где служил ее муж, а также, перенимая его от более продвинутых жен старших дипломатов. Все эти навыки она по мере возможности передавала дочери. Еще и поэтому Альбина так органично смотрелась на посольских приемах в Бонне: в ней чувствовались и природная стать, и семейная традиция.

Мирослава Семеновна посмотрела на часы: мужчины опаздывали. Чтобы занять себя и немного сбросить напряжение, она прошлась по комнатам. Жена замминистра не слишком любила их новое жилье в Плотниковом переулке, хотя квартира была просторнее, а сам дом считался более престижным. Куда больше ей были по душе их прежние апартаменты в знаменитом доме архитектора Жолтовского.

Там ее радовало все, начиная от необычной организации пространства: все квартиры выходили на одну сторону — либо на улицу, либо во двор. Правда, их жилище было угловым и располагалось в подъезде прямо под башней. Вместо привычных стен комнаты общего пребывания разделялись стеклянными перегородками в деревянных рамах. Когда Мирослава Семеновна раскрывала их, создавалось впечатление просторного бального зала. В таком антураже ее изысканная сервировка смотрелась совсем иначе — величественнее, что ли. Да и сам дом походил скорее на итальянское палаццо, нежели на современное жилье.

Их новый дом в Плотниковом построили накануне войны. Мирослава Семеновна еще помнила те времена, когда на этом месте стояла церковь Николая Чудотворца, и мысли о том, что они живут на поруганном святом месте, нарушали ее покой. Не то чтобы она отличалась глубокой религиозностью, но и атеисткой никогда не была. По этой причине после переезда в Плотников переулок женщина стала даже как-то тише, незаметнее. Жену замминистра слегка успокоило только новое увлечение: она занялась изучением истории разрушенного храма.

Церковь была построена в 1625 году. Поскольку возводили ее плотники — невероятно востребованные в те времена мастера, по имени которых и назвали арбатскую слободу, — первый храм представлял собой простое деревянное сооружение для нужд строительного цеха. Через полвека на его месте появилось каменное здание, а позже добавились многочисленные приделы и колокольня. Сам храм был небольшим, как сказали бы сейчас — семейным, рассчитанным на несколько десятков дворов. Существуют записи, подтверждающие, что ее прихожанином был маленький Александр Пушкин. Бывал здесь и Николай Гоголь, только уже в качестве крестного отца. Известный советский ученый, лауреат Сталинской премии Николай Бухгольц служил здесь алтарником. Судьба священнослужителей сложилась трагически. В двадцать девятом году церковь закрыли, через три года — снесли.

Мирослава Семеновна считала своим долгом собрать как можно больше сведений о разрушенном храме, его служителях и прихожанах. Она воспринимала эти изыскания как своего рода искупление. Муж не препятствовал, но попросил не афишировать увлечение.

Из прихожей послышались мужские голоса. «Вот, наконец, и они», — обрадовалась Мирослава Семеновна.

— Сенечка, Костя, я уже и не знала, что думать. Куда вы запропастились? — вместо приветствия запричитала она. — А ты, Костик, да на тебе же лица нет. Не спал уже почти сутки, да и голодный, поди…

— Мирослава Семеновна, — Стрелец так долго твердил про себя имя тещи, что справился с первого раза, — не беспокойтесь, все нормально. Правда! Я вот только, с вашего позволения, принял бы душ. Перелет в транспортнике напрочь лишает ощущения свежести.

— Зина, приготовь, пожалуйста, банные принадлежности для Константина Ивановича! — крикнула теща куда-то в глубину министерских апартаментов. — Костя, а может, хоть чайку сначала?

— Да нет, не стоит беспокоиться, я быстро!

— Специально к твоему приезду я сегодня приготовила фаршированного карпа.

Стрелец вздрогнул. Карп был единственной рыбой, которую он терпеть не мог. С чем бы его ни подавали, как бы ни украшали, карп пах Стрельцу тиной. И от этой вони его выворачивало наизнанку. «Такими темпами придется лечь спать голодным», — с сожалением подумал Стрелец.

Контрастный душ вернул советника к жизни. Он почувствовал себя обновленным и готовым к испытанию под названием «встреча с тещей». Стрелец вытащил из саквояжа нарядный пакет с подарками.

— Мирослава Семеновна, простите, пожалуйста, что скромно, но командировка экстренная, и у Альбинки совсем не было времени, чтобы купить что-то более существенное.

— Да что ты, брось! — теща с подозрением посмотрела на зятя.

Что-то она не замечала, чтобы Басов раньше волновался по поводу таких, как он считал, «мелочей», как подарки. Мирослава Семеновна распаковала нарядную бумагу и вытащила пакет, в котором лежала коробка с духами, элегантный шелковый шарфик и складной зонтик фирмы Knirps.

— Ах, ну что ты, скажи Альбиночке, что не стоило так беспокоиться! Но за зонтик спасибо, мой как раз пал жертвой стихии, — Мирослава Семеновна раскрыла его. Легкий, невесомый, с элегантным золотым узором на красном фоне, он был великолепен. — Вам и самим столько всего сейчас надо. Все-таки Таточка пошла в школу, ей теперь и спорт, и музыка нужна. А репетиторы стоят денег…

— Не переживайте, мы справляемся, — успокоил ее Стрелец.

— Да, кстати, Костя, твоя мама звонила на днях. Я сказала, что ты приезжаешь, и пригласила ее к нам.

Стрельцу стало не по себе. Все-таки мать есть мать — обмануть ее вряд ли удастся. Когда теща добавила, что Наталью Петровну не отпустили с работы, у него буквально отлегло от сердца.

— Жаль, — только и смог выдавить из себя Стрелец.

— Ну а что вы хотели! — на всю квартиру прогремел Кацолапов. — Май месяц, в школах горячие деньки… Экзамены, линейки, выпускные вечера. Будь я на месте Натальи Петровны, тоже не рискнул бы оставить такое хозяйство. Тем более что маму твою на должность назначили совсем недавно. Так что, зятек, не обижайся на нее…

— Как вы могли подумать… — Стрелец испытал невероятное облегчение. — Ну что, Мирослава Семеновна, кормить зятя будете? Я и вправду проголодался.

Теща пригласила мужчин в столовую. В центре просторной и светлой комнаты стоял массивный круглый стол. Ровно по центру над ним висела дивной красоты хрустальная люстра. Стрелец засмотрелся на этот шедевр интерьерного искусства. «Baccarat» — не иначе!' — пронеслось в голове. Продукция этой французской мануфактуры в родном времени Стрельца стоила больших денег. И далеко не каждый олигарх решался на подобное приобретение. А тут — в простой советской квартире! «Пожалуй, с „простой“ — это перебор», — мысленно поправил он сам себя.

На накрахмаленной скатерти стояли тарелки из тончайшего английского фарфора, серебряные приборы лежали рядом в строгом порядке. Домработница Зина принесла закуски: мясную нарезку, бутерброды с икрой и заливное из языка.

Арсений Дмитриевич налил им по рюмке ледяной водки. После всех перипетий дня она оказалась как нельзя кстати.

— Не стесняйся, зятек! Возьми хрен, наша Зинка делает лучшее заливное в Москве, — предложил тесть.

Стрелец попробовал язык.

— Вынужден признать, Арсений Дмитриевич, не зря вы похвалили свою помощницу.

— А то! — Кацолапов любил, чтобы у него было все самое лучшее.

— Как там Таточка? — поинтересовалась теща.

— Нормально, скучает, хочет на лето к вам на дачу.

— Так приезжайте, мы вам всегда рады.

— Вы же знаете, Альбина предпочитает море. Так что не знаю, получится ли…

За размеренными семейными разговорами он и не заметил, как подошло время главной изюминки меню. Зинаида принесла длинное блюдо с фаршированной рыбой, услужливо разложила ее по тарелкам. Запахло карпом и тиной. Стрельца замутило. Он всерьез испугался, что оконфузится.

Вдруг откуда-то из недр апартаментов донесся резкий телефонный звонок.

— Вертушка! — Кацолапов подорвался из-за стола. — Смотри, Костя, не ровен час, останешься без своей любимой фаршированной рыбы!

Глава 6

ГЛАВА 6

ТАЙНАЯ ВСТРЕЧА НА ГОСДАЧЕ

Кабинет эстрадной дивы поразил Кузнецова своей аскетичностью. Он ожидал, что столкнется с теснотой, обилием лишних предметов, фотографий, плакатов и всевозможных рамочек с портретами — в полный рост и не только. Однако комната оказалась совершенно безликой и почти пустой: белые стены, такого же цвета рояль, стеклянный стол и несколько современных кресел. Помещение ничего не говорило о своей хозяйке. Вернее, оно транслировало стремление скрыть любую информацию о себе, желание раствориться в этих стенах.

«Это ж как тебя перепахало, — подумал Игорь Прокопьевич. — Чем же таким невыносимым они тебя взяли?» Он решил сыграть вопреки плану, разработанному им накануне этой вылазки.

— Здравствуйте, Бритта, — сказал он по-русски.

Она подняла на него безжизненные глаза, тщательно и бесстрастно оценила гостя.

— Долго же они водили вас за нос, — с легким акцентом, тщательно подбирая слова, ответила артистка.

— Вижу, вы хорошо учились в школе, — заметил Игорь Прокопьевич.

— Учителя были отличные, — она смотрела на него даже с некоторым облегчением. — Кажется, еще пару минут назад вы были бизнесменом из Аргентины? Передумали?

— Передумал…

— Ну и ладно. Чего хотите?

— Поговорить, — Кузнецов втайне обрадовался, что ему не придется трясти перед ней угрозой разоблачения.

— Признаться, думала вы быстрее соображаете… Как догадались? — уточнила она.

— Случайно, — в этот момент весь гнев, который советский резидент испытывал к этой нарушительнице общественного и политического спокойствия, испарился, как будто его и не было.

— Так о чем вы хотели поговорить?

Бритта Линднер саркастично рассмеялась.

«Не была б ты артисткой», — подумал Кузнецов. Бывшая советская немка, диссидентка и перебежчица ему нравилась все больше и больше.

Неловкий момент прервало появление администраторши. Элеонора Кордес принесла кофе. Когда за помощницей закрылась дверь, он поинтересовался:

— Смотрящая? Или просто… по административной части?

— Не знаю, — ответила Бритта. — Но на всякий случай я бы имела в виду первое.

— Тогда, может, прогуляемся?

— Почему бы и нет.

Прогулка оказалась не лучшей идеей: прохожие то и дело узнавали певицу, приветствовали ее и даже просили автографы. Бритта быстро заметила, что русский чувствует себя не в своей тарелке, и милостиво затащила его в какую-то кофейню. Малюсенькое заведение было оформлено во входившем в моду стиле французского бистро: несколько высоких столиков, барная стойка, за которой красовался супермодный кофейный аппарат, а в стеклянной витрине — выпечка, свежие салаты, аппетитные сэндвичи и тосты.

— Вы как хотите, а я пройдусь по классике и возьму штрудель, — сказала Бритта.

Они заняли место в самом углу, так, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания и не быть на виду у прохожих через большое витринное окно.

— Вы не ответили на мой вопрос, герр?

— Кузнецов, — тихо представился он и вытащил из внутреннего кармана пиджака фотографию. — Что эта хиппи принесла вам?

— Ах это? — выдохнула она.

— Да.

— Не знаю. Записка.

— И что в ней было?

— Да ничего такого, всего-то пара слов, — отозвалась она.

— Помните?

— Склерозом я не страдаю.

— Так что же?

— «Никакого подписания не будет. Я вам больше ничего не должна!» — процитировала певица. — Как-то так.

— Это все?

— Все…

— Благодарю вас, — ответил советский резидент.

— Теперь я должна спросить у вас: это все?

— В смысле? — удивился Игорь Прокопьевич.

— Вербовать когда будете? — спросила она в лоб.

— Не буду, — он посмотрел ей прямо в глаза.

— Вот как⁈ — удивилась Бритта. — Странно. Я что-то пропустила, наверное…

— Нет, все, как и прежде. Буду признателен, если расскажете мне свою историю.

— Вы серьезно⁈

— Абсолютно. И обещаю: все, что будет сказано здесь, останется между нами, — Кузнецов поднимал ставки.

Он понимал, что использовать Бритту Линднер в качестве банального осведомителя — не лучшая идея. Установив с ней доверительные отношения, в случае необходимости он сможет получить гораздо больше.

Трагическая история эстрадной дивы и ее погибшего брата произвела впечатление даже на такого искушенного человека, как Игорь Прокопьевич. А уж для западногерманской молодежи и правых это была настоящая находка — побег в свободный мир, оплаченный кровью.

— Хотите отомстить? — тихо поинтересовался он.

— Хочу.

— Тогда почему не расскажете журналистам?

— Один раз я уже поступила импульсивно, совершенно не представляя цену, которую придется заплатить. Как вы думаете, во что выльется мое саморазоблачение? Хоть кому-то это нужно? Сейчас я жертва, мой брат — герой, который отдал жизнь за право жить в свободном мире. А после моей правды кем он станет? Расходным материалом? Наивным дураком, которого развели вместе с его глупой сестрой? Его бессмысленная смерть обесценится еще больше… Возможно, со временем ситуация изменится, но пока все выглядит именно так.

— Сильно они вам докучают? — внезапно спросил Кузнецов.

— Теперь уже меньше… Используют, скорее, как обычный почтовый ящик… Это раньше требовали интервью, съемок, новых и новых обвинений в адрес ГДР и Советского Союза. Так что я, если так можно сказать, отработанный материал. Насколько я понимаю, наш разговор должен остаться в тайне? — Бритта посмотрела ему в глаза.

— Это наилучшее решение для нас обоих, — ответил он.

Линднер интересовала Кузнецова как фигура влияния — на тот случай, если он принципе когда-либо захочет ее задействовать. Давить на загнанного в угол человека, человека, которому нечего терять, — дело не только дурное, но и смертельно опасное. Игорь Прокопьевич это знал не понаслышке.

Арсений Дмитриевич Кацолапов прокашлялся и снял трубку правительственной связи.

— Кацолапов, слушаю!

— Арсений Дмитриевич, — на том конце провода был министр. — Сегодня на нашей улице праздник.

— Так завтра…

— Да. Как и предполагали. Хорошего вечера… в кругу семьи! — сказал Громыко и дал отбой.

«Вот ведь какая секретность, — подумал Кацолапов, кладя трубку на рычаг телефонного аппарата. — Похоже, Андрей Андреевич не доверяет даже вертушке».

Тем не менее звонок полностью удовлетворил его. Когда он вернулся в столовую, за красивым столом уже разворачивалась настоящая битва: Стрелец любыми способами пытался уклониться от дегустации фаршированной рыбы, а Мирослава Семеновна мягко, но непреклонно настаивала. Она всей душой ненавидела процесс приготовления этого блюда, но потратила кучу времени ради любимого зятя, перед которым теперь открывались блестящие карьерные перспективы.

— Костя, я тебя не узнаю! Ты же родину мог продать за кусочек карпа с начинкой? — недоумевала теща.

— Мирослава Семеновна, что-то я сегодня не в форме. Боюсь, тушенка, которой меня угостили в транспортнике, не пошла на пользу, — с мольбой в глазах он посмотрел на хозяйку дома.

— Мира, что ты на Константина наседаешь? — прогремел Кацолапов.

— Да вот, специально для него готовила, а он отказывается, — обиженно ответила жена замминистра.

— Правда? — тесть сурово посмотрел на Стрельца.

— Арсений Дмитриевич, похоже, траванулся тушенкой в самолете…

— Футы-нуты, какой недотрога! Совсем изнежился на буржуйских харчах, — засмеялся Кацолапов. — Зина, налей ему водочки для дезинфекции.

— Спасибо за понимание, — выдавил из себя Стрелец.

Ему показалось, что запах карпа распространяется по комнате со скоростью света. Он хотел было попросить Зину унести злополучное блюдо, но наблюдательный тесть его опередил.

— Зина, забери эту рыбу. Я завтра сам ее съем!

Мирослава Семеновна посмотрела на мужа таким убийственным взглядом, что Стрельцу стало не по себе. А уж что в перспективе ожидало Арсения Дмитриевича, он и представить не мог. «Да, моя Альбинка по сравнению с ней еще только учится… в начальной школе!» — с облегчением подумал советник.

— Ну что, Костя, завтра ты мне нужен живой и здоровый. Ждет тебя аудиенция… на самом верху! — Кацолапов многозначительно посмотрел на потолок.

— Так наша взяла? — Стрелец с надеждой посмотрел на тестя.

— А то!.. Завтра все увидишь.

— Костя, переночуешь у нас. Я тебе спальню приготовила, — примирительно произнесла Мирослава Семеновна.

— Альбина просила меня захватить из дома кое-какие вещи… — начал он.

— Не думай об этом, я уже была у вас и все собрала по списку. Чемодан стоит в прихожей.

— Ну, Мирослава Семеновна, вы настоящая теща дипломата!

— Настоящая, не настоящая… И жена! И теща! Так что не переживай. Думай о деле, а все домашние вопросы мы с Альбиночкой возьмем на себя. Правда, Сеня? — она требовательно посмотрела на мужа.

Ранним утром служебный автомобиль Кацолапова мчал их сначала по проспекту Калинина, а затем по Кутузовскому к выезду из столицы. Стрельцу бросилось в глаза отсутствие печально знаменитого «Белого дома» — здания Верховного Совета РСФСР. Его начнут строить лишь на исходе семидесятых, поэтому панорама левого берега Москвы-реки казалась совершенно непривычной.

Сразу за мостом они взяли правее. По меркам его времени интенсивность движения была невысокой, а пешеходов, глазеющих на флагманы советской торговли — «Дом игрушки», парфюмерный «Эффект» или «Дом художника», — казалось больше, нежели автомобилей. Промелькнул знаменитый брежневский дом по Кутузовскому. В начале семидесятых Генсек, как и большинство советских горожан, жил в многоквартирном доме. Здание, конечно, было повышенной комфортности, да и апартаменты просторнее, чем у обычных граждан, но — никакого дворцового пафоса. Этот участок проспекта патрулировался поплотнее других, но чисто теоретически и при большом желании можно было увидеть, как Леонид Ильич смотрит в окно. Подумав об этом, Стрелец усмехнулся. Безопасность вождя обеспечивало Девятое управление КГБ.

— Арсений Дмитриевич, а мы куда направляемся? — поинтересовался советник. — Министерство осталось позади, да и аэродром — совсем в другой стороне. Потом, я так и не понял, что мне передать Истомину…

— Сейчас все узнаешь, — заговорщицки подмигнул Кацолапов. Затем он наклонился вперед, к водителю. — Смотри, Петя, съезд не проморгай, на такие рандеву опаздывать не пристало — можно и без портфеля остаться.

Стрелец смотрел в окно автомобиля. Перед ним проносилась Москва, которой он никогда не знал и не думал, что когда-нибудь увидит. Застройка потихоньку становилась менее плотной, показалось здание Бородинской панорамы. «Интересно, а памятник Кутузову уже поставили или еще нет?» — Стрелец задал вопрос самому себе. Они проскочили Триумфальную арку. То место, которое в его времени знали как грандиозный Парк Победы, сейчас представляло собой холм Поклонной горы с недавно высаженными молодыми деревьями и закладным гранитным камнем. А вокруг — поля и лесочки. Они проехали новую жилую застройку в Кунцеве.

— Растет благосостояние советской номенклатуры! — хохотнул тесть. — Смотри, зятек, так теперь живут слуги народа!

Стрелец обратил внимание на то, что на дороге нет грузового транспорта.

— Что-то я не вижу грузовиков? — осторожно заметил он.

— Так нельзя ж, Константин Иванович, — ответил шофер.

— Да… А как же молоко подвозят? — удивился Стрелец.

— Об этом я как-то не подумал, — смутился Петр.

Москва закончилась. Они съехали на узкое шоссе, Стрелец не узнавал местность. «Как же здесь пустынно, — отметил он про себя. — Лес, дорога, лес… Даже трудно поверить, что в глубине что-то есть…» Советник начал догадываться, что они направляются на правительственные дачи. «Вот это конспирация, — мелькнуло в голове. — Ни за что не догадаешься». Практически сразу взяли левее. Тихая второстепенная дорога отсылала его к мысленным образам и картинам из романов Тургенева: холмы, река, редкие избушки доживающих свой век деревень.

Вскоре дорога стала совсем уже дачной. Ароматы густого хвойного леса пробивались в салон автомобиля. В радиусе нескольких километров не было ни одной посторонней машины, а переодетые в штатское сотрудники КГБ дежурили через каждые двести метров. Не доезжая до самого поселка, они плавно свернули налево — на закрытую подъездную аллею. Глухие зеленые ворота КПП бесшумно открылись перед гостями.

— Ну что, Костик, когда еще улыбнется такая удача. Сам ждет тебя на даче.

— Андрей Андреевич? — на всякий случай переспросил Стрелец.

— Бери выше, — Кацолапов похлопал зятя по плечу. — Сам!

— То есть?..

— То и есть! Леонид Ильич. Я и сам ни разу здесь не был. Вот уж никогда бы не подумал, что попаду в святая святых через тебя, зятек, — выпалил Кацолапов.

— Ну, Арсений Дмитриевич, я — не специально, — отшутился Стрелец.

— Любимое место Генсека, можно сказать — место силы, — нравоучительно прогремел тесть. — Здесь он любит работать, здесь восстанавливается после «кровопролитных» боев в Политбюро.

Госдача Брежнева «Заречье-6» представляла собой двухэтажный особняк из светлого кирпича: строгие геометрические формы, плоская крыша и большие окна — Леонид Ильич обожал солнечный свет. Вокруг здания простирался вековой сосновый бор. Дорожка привела их прямо к крыльцу, закончившись просторным разворотным кругом. В застекленной пристройке советник заметил бассейн. Плавание было страстью Генсека, и он находил для него время почти каждое утро.

Однако Стрелец не успел рассмотреть детали. Идеально вышколенный помощник встретил их у входа, и они прошли в дом. Интерьер казался строгим, выдержанным. Единственное, что, по мнению советника, нарушало общую гармонию, — это казенные ковровые дорожки. Они портили вид, но зато отлично глушили любые шаги.

— Подарок от товарища Хоннекера, — тихо заметил наблюдательный Кацолапов. — Даже через подошву ботинок ощущается, как пружинит ворс. Представляешь, какая плотность? Обслуга из-за этой мягкости даже называет их между собой «плюшками».

— Без них было бы эффектнее…

— Зато никого не слышно. А теперь представь, сколько здесь персонала, — обратил внимание замминистра.

— Ну да, без них — никакой приватности, — согласился Стрелец. — И, как ни странно, никакого уюта.

Помощник провел их в каминный зал. В этой просторной комнате Леонид Ильич принимал только близких соратников и некоторых иностранных лидеров. Главным акцентом помещения был камин, а стены украшали охотничьи трофеи и оружие. Страсть Генсека к охоте была известна во всем мире. На массивном комоде красовались подарки, преподнесенные советскому лидеру зарубежными гостями, а на полу лежал ковер ручной работы. Стрелец вспомнил приготовления в Петерсберге и отметил, что немцы как в воду глядели, постелив в его резиденции роскошные персидские ковры и развесив гобелены. Для отдыха Брежневу, судя по всему, требовалась мягкая, уютная обстановка. «Ай да Кузнецов, ай да молодец!» — обрадовался он.

Стрелец почувствовал сильное волнение: с минуты на минуту он увидит человека, в руках которого находились судьбы мира. Одна из дверей распахнулась, и в сопровождении Андрея Андреевича в зал вошел Брежнев. На нем были фланелевые брюки, белоснежная рубашка и тонкий вязаный кардиган. Один из самых могущественных лидеров на планете выглядел по-домашнему и походил, скорее, на доброго дедушку, нежели на грозного правителя.

— Что, молодой человек, не ожидал? — после обмена приветствиями произнес Генсек в своей знаменитой манере слегка в нос. — Вижу. Вижу. Не ожидал.

— Не ожидал, — честно признался советник. — Совсем не ожидал.

В голову полезла всякая чушь: он подумал о том, что если бы присутствующие узнали всю правду о том, кто он и откуда к ним попал, то его и на пушечный выстрел не подпустили бы к этому месту.

— Что скажешь? — Брежнев провел рукой, указывая на свои трофеи.

— Потрясен, Леонид Ильич, — Стрелец посмотрел Генсеку в глаза. — Искренне потрясен.

— Ладно, товарищи, присаживайтесь, — предложил хозяин и первым опустился в глубокое мягкое кресло.

В зале установилось молчание. Все ждали, что скажет Леонид Ильич.

— Так ты говоришь, товарищ Истомин переживает, что недоброжелатели сорвут подписание соглашения?

— Леонид Ильич,. — вмешался Громыко.

— Погоди, — остановил его Брежнев. — Пусть сам расскажет.

— Товарищ Брежнев, — Стрелец машинально вскочил с кресла.

— Садись, — требовательно произнес Леонид Ильич. — Не мельтеши перед глазами.

Стрелец почувствовал себя неловко.

— Да не бери в голову, — Генсек заметил смущение гостя. — Присядь, расслабься, соберись с мыслями… И рассказывай, отчего такая спешка?

— Леонид Ильич…

— Ну вот, уже лучше, — усмехнулся Брежнев.

— Леонид Ильич, до нас дошли слухи… Нет, неверно. Помимо слухов, Эгон Бар лично передал товарищу Истомину, что правые сделают все, чтобы сорвать визит.

— И чего же они еще не сделали? — с иронией отозвался Генсек.

— Они будут требовать Западный Берлин.

— В открытую?

— Боюсь, что да.

— А не пошли бы они… по известному адресу! — Брежнев мгновенно разъярился. — Вот дерьмо! Будет им шиш с маслом, а не Берлин! Так и передай! Прямо Брандту и передай! Крутить они там вздумали! Мы ведь тоже можем передумать — пусть поищут, на каком газу они в свой капиталистический рай поедут!

Это был совсем не тот эффект, которого ожидали в посольстве от срочной командировки Стрельца в Москву. Нужно было немедленно спасать ситуацию.

— Леонид Ильич, — осторожно начал Стрелец, — так ведь и у нас… невыкрутка.

— Какая такая невыкрутка?

— Мы, конечно, значительно опередили весь мир, — медленно, тщательно подбирая слова, продолжал Стрелец. — И у нас с народом никто не заигрывает… Но после войны уже прошло почти тридцать лет. Люди хотят жить лучше, выглядеть красивее…

— Товарищ Басов, куда это вас понесло? — резко вмешался Громыко.

— Подожди, Андрей, послушаем, что молодежь говорит, — одернул его Брежнев.

— Люди любят глазами, — осмелел советник. — Они сравнивают все: автомобили, одежду, еду, медицину, инфраструктуру. Мы отстаем. Польские и венгерские прилавки выглядят куда привлекательнее наших. Понятно, что наш народ тянет этих сателлитов, на своем горбу обеспечивает им безопасность, но это абстрактное знание, а сапоги для жены и мутновая шубка для ребенка — это конкретный аргумент.

Громыко так заволновался, что даже встал со своего места. На лице Кацолапова не было ни кровинки. «И угораздило же меня припереть сюда этого придурка, — в ужасе подумал замминистра. — Лучше бы он вчера рыбой отравился!»

Стрелец понимал, что ходит по краю, но уже не мог остановиться, если он сейчас не найдет нужных слов, чтобы убедить Генсека, все покатится прямо в ад. Леонид Ильич хмурился. Ему было крайне неприятно выслушивать доводы советника, но то, о чем тот так страстно говорил, не являлось тайной для советского лидера. Проблема заключалась в некоторых коллегах по Политбюро, которые опрометчиво закостенели на лаврах былых заслуг.

— А что, товарищи, — Брежнев обвел присутствующих тяжелым взглядом, — вы считаете, что наши женщины должны проводить все свободное время в очередях? Отдавать ползарплаты за джинсы или импортные сапоги?

Мужчины уставились на Леонида Ильича. Они искренне не понимали, о чем тот говорит.

— Зачем?.. Зачем ползарплаты? — искренне удивился Громыко.

— Эх, вы… Отдаляетесь, смотрю, от народа, — махнул рукой Брежнев. — Окопались там в своих кабинетах… Такими темпами мне скоро вас самих придется защищать… от трудящихся.

Возникла неловкая пауза.

— Давно по магазинам ходили? — распалялся Генсек. — Что видели? Вот то-то и оно… Все меньше и меньше.

— Но, Леонид Ильич, — начал было Кацолапов.

— Да не забегай ты вперед батьки в пекло! — одернул его Брежнев. — Спроси лучше жену, что сейчас можно купить в обычном ГУМе. Я не имею в виду нашу спецсекцию. Куда все девается?.. Тянем на себе полмира, а простой советской бабе колготки негде купить! Так что ты там предлагаешь, товарищ Басов?

— Я хочу сказать, что нам жизненно важно уцепиться за эту возможность: получить оборудование, технологии, в том числе и для легкой промышленности, обучить специалистов. Без этого соглашения нам не вырулить. Никак не вырулить. Но и оно — только отсрочка.

— Уточните? — недовольно потребовал Громыко. — Зачем нам… сто сортов мыла?

— Сто нам ни к чему, — ответил Стрелец. Терять все равно уже было нечего. — А вот десять иметь не помешало бы. А еще больше — знание о том, как их делать. Понимаете, люди сравнивают. Кому-то довелось съездить в Варшаву, кому-то — в Софию, а кому-то -и в Париж. Смотрят кино и «Международную панораму». На Олимпиаду вот собираются. Как ни крути, люди болтают между собой. И всем до одного рот не закроешь.

— А что будет, если закончится табак? А водка? — внезапно заговорил Брежнев. — Тут ни Андропов, ни Гречко не справятся. Что вы еще хотели донести до меня, товарищ Басов? Другой такой возможности может и не быть…

— Если можно, — Стрелец посмотрел на Генсека, — еще вот что. Они ведь не стоят на месте, каждый день изобретают что-то новое… Не только в оборонке, но и для жизни простых людей: в медицине, фармакологии, сфере обслуживания. Если партия не сформулирует новые цели в экономике, система не справится. Вот… Теперь все!

Даже в самой смелой фантазии Стрелец не мог представить, что ему придется спасать страну, отстаивая саму возможность поступательного и нацеленного на интересы простых людей развития.

— Вот что, товарищи, — после некоторого раздумья сказал советский лидер. — Соглашению быть! Но нервы, если они вздумают выеживаться, я им потягаю! Как там вы предлагаете? По всем политическим вопросам сослаться на Московский договор? Передайте Истомину, что я согласен.

Брежнев закурил. Леонид Ильич слыл заядлым курильщиком. Эту привычку, приобретенную на фронте, он сохранил на всю жизнь. Позже, когда здоровье уже не позволяло дымить, он просил помощников или охранников затянуться, а сам, стоя рядом, просто наслаждался ароматом табачного дыма.

— Хорошую ты смену вырастил, Арсений! — обратился он к Кацолапову. — С такой молодежью нам любой вызов по плечу!

Глава 7

ГЛАВА 7

СКОЛЬКО ВЕРЕВОЧКЕ НЕ ВИТЬСЯ

Впервые за последние несколько месяцев Марфа Григорьевна Ледникова почувствовала себя свободной. Она была уверена, что на последнем сообщении, которое она оставила в книжном магазине, поставлена точка. Ледникова собрала все свои причиндалы, которые так неосмотрительно приобрела в магазине «Гигиены брака», сложила их в пластиковый пакет и понесла на помойку. «Побаловались, и хватит», — едва слышно произнесла она. Чего в этой реплике было больше — облегчения или сожаления, — не знал никто, в том числе и она сама. Но в последний момент передумала. «С какой такой стати я должна выбрасывать то, за что заплатила дважды: сначала в магазине, а потом этим чертовым „оси“?» — Ледникова задала себе риторический вопрос.

Марфа Григорьевна приняла ванну, нанесла на свое стареющее тело модный крем Nivea. По квартире пронесся элегантный кремово-пудровый аромат с легкими нотками лаванды, свежей зелени и цитруса. На жену советника он подействовал умиротворяюще и расслабляюще. Она посмотрела на себя в зеркало, провела рукой по блеклым волосам. «Я все еще ничего, — похвалила себя Марфа Григорьевна, — только с прической нужно что-то делать». Она открыла «Желтые страницы» и впервые за все время пребывания в Бонне выбрала салон-парикмахерскую. До этого дня она, как и большинство советских женщин, обесцвечивала волосы перекисью водорода, а форму держала за счет сделанной в Москве «химии». Вежливая администраторша поначалу убеждала Ледникову в том, что все мастера расписаны на месяц вперед, но внезапно сменила тон и удивленно произнесла:

— Фрау…

— Ледникова.

— Фрау Ледников, кажется, я нашла для вас «окно». Успеете добраться до нас за полтора часа?

Марфа Григорьевна надела свое лучшее платье и направилась навстречу судьбе. В начале семидесятых названный на французский манер салон «Coiffeur Fuhs» на Штернторбрюкке, в самом центре города, был Меккой красоты для немецкой политической элиты. Хозяйка парикмахерской Утте Фус была на короткой ноге с женами самых влиятельных политиков и дипломатов. Они ценили ее не только за высокую квалификацию, — фрау Фус регулярно повышала свое парикмахерское мастерство во Франции, — но и за умение держать язык за зубами.

Жена советника-посланника несмело переступила порог этого царства красоты. Светлый и просторный, декорированный в современном стиле — с обилием хромированных деталей, огромными зеркалами в пол и мягкими кожаными креслами, — салон произвел на нее неизгладимое впечатление. Постеры с модными французскими прическами на стенах вызывали желание примерить на себя каждый образ.

Среднего возраста администраторша с безукоризненно уложенными волосами приветливо встретила супругу советского дипломата.

— Фрау Ледников, — мягким, баюкающим голосом произнесла она. — Позвольте за вами поухаживать.

Она подхватила плащ посетительницы, сопроводила ее в зону ожидания и предложила кофе. Марфа Григорьевна окунулась в завораживающую атмосферу мира чудесных превращений. Ей нравилось, как ненавязчиво жужжали фены, как тонко пахло шампунями и лаками для волос. Наконец ее мастер освободился. Им оказался холеный седовласый немец лет пятидесяти пяти. Все в его облике свидетельствовало о высоком профессионализме и особом достоинстве.

— Зовите меня Вольфганг, леди, — представился он. — А к вам я как могу обращаться?

— Марфа… простите, фрау Ледников, — несмело представилась она на немецкий манер.

— Отлично, отлично… — бормотал он, бережно перебирая ее волосы.

Ни один мускул на лице Вольфганга не дрогнул и не выдал того глубокого сожаления, которое он испытал, увидев безжалостно испорченные пряди Марфы Григорьевны.

— Фрау Ледников, у вас есть какие-то пожелания? — поинтересовался он.

— Я… — Марфа Григорьевна не знала, что ответить. Мало того, что она впервые в жизни оказалась в салоне такого высокого класса, так она еще и ничего не понимала во всей этой заграничной моде.

— Не торопитесь, у нас есть время, — ненавязчиво поддержал ее мастер.

— Я, право, не знаю. У вас здесь на плакатах такие красивые прически, что хочется их все, — призналась она.

— Тогда доверьтесь мне, — предложил немец.

— Только не совсем коротко, — неуверенно попросила она.

— Фрау Ледников, как вы смотрите на то, чтобы изменить цвет волос, укоротить их на затылке для придания объема и сделать рваную челку?

— Но как же я… — от одного упоминания «рваной» челки Ледниковой стало не по себе. Она уже начала сожалеть, что решилась на столь радикальный шаг.

— Не переживайте, я научу вас справляться с новой стрижкой. Ну и, конечно, цвет. Мы уберем эту безжизненную желтизну. Как вы смотрите на такой оттенок? — он открыл перед ней палитру.

— А, была не была! — махнула рукой жена советского дипломата. Сегодня она заслужила. — Гулять так гулять!

Через несколько часов из салона вышла элегантная женщина с короткой стрижкой на каштановых волосах. Легкое мелирование и неровные пряди придавали прическе естественность и французский шик. Ледникова не знала, как относиться к своему новому облику. С одной стороны, перемена ей нравилась, с другой — она чувствовала себя неловко, будто выскочила на улицу раздетой. Все-таки бигуди и перманент были надежной броней.

Лейтенант Дорохин, осуществлявший наружное наблюдение за женой советника-посланника, присвистнул от удивления. Унылая советская тетка превратилась в эффектного лебедя. Если бы не профессиональная выучка, он вполне мог бы ее не узнать.

Марфа Григорьевна решила прогуляться — перемены во внешности требовали времени на осмысление. Она шла по Постштрассе, заглядывая в витрины и не узнавая себя в собственном отражении. «И что скажет мой Юрочка?» — подумав о муже, Ледникова радостно рассмеялась.

В квартире Марфу Григорьевну ждал сюрприз. За обеденным столом, не снимая плаща, сидел Кузнецов. Ледникова побледнела — такого поворота она точно не ожидала.

— Что празднуем? — изобразив абстрактную линию в воздухе, спросил полковник. Перемена во внешности женщины произвела на него впечатление.

— Что вы делаете… в моей квартире? — побледнела она.

— Поговорить пришел, — Кузнецов пристально посмотрел ей в глаза.

— О чем? — от недавнего хорошего настроения не осталось и следа.

— А вы не догадываетесь? — равнодушно спросил резидент.

— Н-нет, — она подошла к столу и тяжело опустилась на стул. В этот момент весь ее шарм куда-то исчез, будто выветрился из открытого флакона.

— Рассказывайте, Марфа Григорьевна! — бесстрастно предложил он.

— Но о чем? — она все еще надеялась, что это недоразумение, а внезапное появление полковника не имеет никакого отношения к ее делам со штази. Да и они, как она считала, уже остались в прошлом.

— Марфа Григорьевна, заметьте, я не стал вызывать вас в посольство, привлекая внимание коллег вашего мужа. Я пришел к вам сам.

— Что вам нужно? — до нее наконец стало доходить, что ничего еще не кончено.

— Предлагаю вам поработать на благо Родины!

— Кофе хотите? — растерянно спросила она, не зная, что ответить.

— Давайте сначала закончим деловую часть, — настойчиво произнес полковник. — Рассказывайте, Марфа Григорьевна. И для вас же лучше, если вы это сделаете здесь и сейчас!

Марфа Григорьевна спрятала лицо в ладонях. Ей было стыдно и страшно. Но этот тихий разговор на собственной кухне все же был лучше, чем если бы ее допрашивали в каком-нибудь подвале. Она не знала, в каком именно и был ли вообще такой в посольстве, но живо представила себе допрос с пристрастием — с пытками и уколами «правды». Все ее мелкие и не очень грехи вихрем пронеслись в голове. Она покраснела еще больше.

— Вам стоило сразу прийти ко мне, — почти ласково сказал Кузнецов.

— К вам?.. — Ледникова зарыдала. Некрасиво — в голос. Ее плечи подрагивали, тушь размазалась, а роскошная новая прическа опала.

Кузнецов не стал утешать женщину — для предательницы у него не было добрых слов. Он не видел никаких мало-мальски приемлемых оправданий ее поступку. Она преступила черту не под угрозой собственной жизни или безопасности близких. К этому итогу ее привели банальная распущенность и глупость. Сообщи она полковнику о попытке вербовки вовремя, их с мужем, скорее всего, просто отозвали бы в Союз, но это спасло бы ее честь и репутацию.

— А теперь уже изменить ничего нельзя, — полковник озвучил фрагмент своего внутреннего монолога.

— Игорь Прокопьевич, — похоже, Ледникова взяла себя в руки. — Я могу как-то… подумайте сами… ну какая из меня шпионка?

Кузнецов равнодушно смотрел на женщину. Он не хотел ей подсказывать. Она должна была сама сказать все, что думает и хочет по этому поводу.

— Я могу как-то… что-то… сделать, чтобы исправить эту… ошибку?

Он не стал объяснять ей разницу между предательством и ошибкой, да и не за этим сюда пришел. Ледникова нужна была ему для дела. А морально-этический и юридический аспекты будут рассмотрены после окончания высокого визита.

— Первое, я должен знать все о ваших контактах с… Не напомните, кто именно вас завербовал?

— Штази, — едва слышно ответила она.

— На чем подловили? — Кузнецов прекрасно знал ответ, но это был один из его проверочных вопросов.

Марфа Григорьевна покраснела еще сильнее, поднялась со стула и быстро ушла в спальню.

— Вот, — она плюхнула на стол пакет с игрушками для взрослых.

Кузнецов не стал наслаждаться замешательством и стыдом женщины. Эту часть своей работы он не любил.

— Марфа Григорьевна, вы не стали исключением. Девять из десяти попадаются на крючок благодаря подобного рода интересам.

— Так вы знали⁈ — она посмотрела ему прямо в глаза. — Господи, какая же я дура!

— Не спорю.

— Чего вы хотите?

— Вы продолжите отношения со своими кураторами, но отныне — ни одного слова без моей санкции… И постарайтесь вспомнить все, что вы успели им сообщить. Все — до последнего слова! Вот вам бумага, вот ручка — пишите!

Ледникова старательно перечисляла свои «подвиги».

— Даты, места, содержание, — требовательно подсказывал ей советский резидент.

— Ну вот, кажется, все, — она протянула написанное.

— Вот и хорошо, — Игорь Прокопьевич пробежался глазами по бумаге.

— Что мне теперь делать? — растерянно спросила она.

— Продолжайте заботиться… о муже, — не сдержался Кузнецов.

— То есть я…

— То есть вы останетесь на свободе и даже в Бонне… Пока…

— Благодарю вас…

— Второе, я должен знать о каждом движении вашего супруга, — равнодушно произнес Кузнецов.

— Да как вы смеете, Юрий Антонович — второе лицо…

— Марфа Григорьевна, вы ничего не перепутали? — от ярости Кузнецов даже приподнялся со стула.

— Простите.

— Я дам вам офицера для связи, — жестко сказал полковник и по рации приказал Дорохину подняться в квартиру.

— Повторяю, я должен знать каждый шаг Ледникова еще до того, как он о нем подумал! Понятно?

Альбина разбирала подарки, которые муж привез из Москвы. Больше всего она обрадовалась книгам для Танечки. Дочка росла, и Альбина хотела, чтобы девочка побольше читала. В семье ее родителей была огромная библиотека, благодаря которой она сама познакомилась не только с мировой художественной классикой, но и с натуралистическими рассказами о животных Африки, с мифами народов мира. Последнее, конечно, дочке было еще рановато, а вот «Волшебник Изумрудного города», «Алиса в стране чудес» или «Книга джунглей» Киплинга подходили как нельзя лучше.

— Басов, какой ты молодец! — она ласково коснулась щеки мужа. — Если б, конечно, не расстояние и сложности с перелетом, я бы попросила тебя привезти нам «Детскую энциклопедию».

— Прямо всю? — Стрелец вспомнил, что это многотомное собрание стояло у его бабушек и дедушек и было настольным справочником его собственных родителей, когда те сами еще были детьми.

— Костик, не придирайся, наша Танечка — очень способная девочка. Не хотелось бы, чтобы она что-то пропустила.

— Да ладно, Альбинка, у нее вся жизнь впереди, успеет.

— Что она успеет, а что не успеет, зависит от нас, от родителей, — глубокомысленно изрекла жена. — Кстати, как там Москва? Как мама с папой? Домой заходил? Кого видел?

— Альбинка, ты забросала меня вопросами… Родители нормально, скучают по тебе и Татке. Папа твой все такой же громогласный и безапеляционный. Все знает, во всем разбирается лучше остальных!

— Басов, даже не начинай. Папа у меня самый-самый! Так что извини…

— Дорогая, я не хотел никого обидеть, просто за то время, что мы здесь, немного отвык от его шумной манеры, — Стрелец дал заднюю. — К Брежневу вот ездили…

— К кому? — глаза Альбины округлились от удивления.

— К Леониду Ильичу, — скромно ответил Стрелец.

— Ой, да ладно, не переключай тему, — не поверила она.

— Серьезно…

Альбина подошла к мужу, пристально посмотрела ему в глаза и потребовала:

— Рандеву с Генсеком — тебе не по рангу… Так что же такое происходит, Костя?

— Брось, ничего особенного, общие вопросы, — он уже пожалел о своей оговорке.

— Нет, милый, говори, как есть. Что, опять война?

— Ну с чего ты взяла?

— С того, что такая срочность в последний раз была во время Карибского кризиса, — задумчиво произнесла она. — Папа тогда жил в министерстве. А что теперь? Неужели снова?

— Ну что ты!

— Костя, говори правду! — лицо жены побледнело. — Я хочу знать, что нас всех ожидает.

— Возникли некоторые сложности, — аккуратно начал он.

— Опять американцы?

— Да нет же. Просто надо было уточнить некоторые позиции перед приездом Генсека, — признался он. — Только об этом — никому.

— Костик, ну кому мне рассказывать? Ни подруг, ни друзей здесь толком нет, один женсовет кругом, а им такое не понесешь.

— Альбина, никому — это значит никому. Ни одному человеку. С папой будешь разговаривать — ни слова. Ни Римме Карловне, ни Серафиме Павловне, даже самой себе, поняла? Ни парикмахерше, ни массажистке!

— Да что у вас там, черт возьми, происходит, — ответы мужа не только не успокоили ее, а еще больше взволновали.

— Давай я тебе лучше расскажу, как мы с Арсением Дмитриевичем на дачу к Генсеку ездили.

— Ну, попробуй, — уже спокойнее сказала она.

— Он принял нас в каминном зале — большой такой комнате со множеством трофеев. Я, если честно, пока не увидел всю эту коллекцию, сомневался, что он на самом деле такой заядлый охотник.

— А как он выглядел? Правду говорят, что в жизни он совсем простой, без кремлевского пафоса?

— Ну, это как сказать, человек он с виду мягкий, скромный даже, я думаю… Встретил нас в простом вязаном кардигане, в рубашке без галстука… Умеет слушать… Тему ловит с ходу…

— А ты не робел?

— Как ты себе это представляешь? Было… немного! Тем более, что Арсений Дмитриевич меня не предупредил. Сюрприз сделал!

— Узнаю папу! Это он умеет, — улыбнулась Альбина. — Рассказывай.

— Дорогая, я не могу говорить о делах, ты же понимаешь.

— Тогда расскажи про Леонида Ильича.

— Альбинка, отличный он дядька, хоть и правит половиной мира! — засмеялся Стрелец. — Но обстановка вокруг него сейчас сумасшедшая. Вот что я тебе скажу: пока не пройдет этот визит, постарайся избегать лишних контактов. Если к тебе проявит интерес кто-либо посторонний, немедленно сообщай мне и не вступай ни в какие разговоры, кроме природы и погоды.

— Даже так? — задумалась она.

— Так!

Посол Истомин пребывал в отличном настроении. Новости, которые советник Басов привез ему из Москвы, были обнадеживающими. Понятно, что их еще ждут сюрпризы, но в главном ответ — позитивный: Леонид Ильич не встал в позу и согласился на предложенные обтекаемые формулировки. То крыло в Политбюро, которое хотело сорвать саммит и делало многое, чтобы Генсек отложил визит, проигрывало. Теперь надо дождаться новостей от Бара, смог ли он урегулировать вопрос с немецкой стороны.

Дверь посольского кабинета распахнулась. На пороге стоял Кузнецов.

— Алексей Федорович, нам бы в «аквариум», — едва слышно пригласил он.

— Через пятнадцать минут, — Истомин посмотрел на часы.

Кузнецов не обязан был информировать посла о специальной операции конторы, но, исходя из особенностей момента и персоналий вовлеченных лиц, решил поставить Истомина в известность. Когда дверь изолированной от простушки комнаты-кубика закрылась за главой дипмиссии, Игорь Прокопьевич начал свой доклад.

— Алексей Федорович, считаю своим долгом проинформировать вас о чрезвычайной ситуации, — официально начал Кузнецов. — Была предпринята попытка вербовки в отношении одного… вернее, одной из наших.

— Кто?

— Ледникова.

— Это предположения или доказанный факт? — уточнил Истомин.

— И факт, и признание. К сожалению.

— И откуда ноги растут? МI-6 или ЦРУ?

— Штази.

— Кто? — взъярился посол.

— Штази.

— Так они же без вашего разрешения в туалет не ходят…

— Оказалось, что ходят… И то как…

— Какой скандал! Отправишь ее в Москву? Вместе с мужем?

— Вот об этом я хочу поговорить.

— Слушаю.

— Мы решили использовать ее в собственной игре. Кроме всего прочего, надо наказать зарвавшихся товарищей.

— А что с Юрием Антоновичем? Он в курсе жениных подвигов?

— Нет.

— И?..

— И не будет… Пока…

Игорь Прокопьевич не стал рассказывать Истомину, на чем коллеги из ГДР поймали Марфу Григорьевну. Он принял такое решение не потому, что ему стало жаль тетку, а потому, что история была стара и банальна, как мир. Секс, деньги, обида — вот основные крючки, на которые спецслужбы ловят предателей. Идеологическая составляющая, по мнению Кузнецова, давно уже канула в Лету. Марфа Григорьевна не стала исключением. Проявив слабость, она попалась в поле зрения товарищей из штази, а дальше все как у всех: признаться в некоторых слабостях или любопытстве определенного характера ей было страшнее, нежели согласиться информировать противника.

Она, как и большинство людей, оказавшихся в подобной ситуации, конечно, находила для себя оправдания и аргументы, но факт есть факт. И то обстоятельство, что штази являлась спецслужбой одной из самых дружественных СССР стран, никоим образом не перечеркивало смысл и суть ее выбора. По большому счету стоило ее отправить на Лубянку со всеми вытекающими последствиями, да и мужа туда же. Пусть сам объясняет, как его жена докатилась до такой жизни, и не является ли он сам ее сообщником. Но это скандал. Кузнецов уже представлял заголовки западных газет. Что-нибудь типа «Шпионские игры коммунистических спецслужб», «Берлин восстал против Москвы» или «Агент в советской юбке». Как же это все некстати!

По дороге из спецкомнаты Кузнецов встретил Стрельца. Советник хотя и выглядел усталым, показался полковнику довольным.

— Хорошо съездил? — не углубляясь в детали, уточнил Кузнецов.

— Хорошо, — коротко ответил Стрелец. — А что у нас? Сработала провокация?

— Как ты и говорил.

— Прогуляемся? Ты ведь наверняка собрался выкурить сигаретку⁈ — поддел товарища Стрелец.

Болтая на отвлеченные темы, они вышли из посольства. Кузнецов коротко поделился информацией о подвигах Марфы Григорьевны.

— Знаешь, Игорь, хоть и получилось так, как мы предполагали, а все равно обидно. Такую карьеру сломала… Собственному мужу. Ведь Ледников, несмотря на наше с ним соперничество и концептуальные разногласия, мужик умнейший и специалист, каких поискать.

— К сожалению, Костя! К сожалению! Вот тебе наглядный пример того, что нельзя своих баб оставлять без присмотра. Надо их любить и заботиться о них, — философски высказался полковник.

— Не ожидал от тебя таких выводов, — удивился Стрелец.

— Эх, Костя, все мы люди, и даже самые проверенные из нас могут оказаться в тупике.

— Ну, знаешь, как она полировала этого несчастного Зотова, так вроде и поделом ей. Одевается он, видите ли, не так… Отправил их в Москву?

— Нет, — пусть пока поработает на нас.

— А муж ее в курсе?

— Зачем? — вопросом на вопрос ответил Кузнецов. — Представь себе, что здесь начнется, если я вышлю их домой. Приедет комиссия, начнется расследование. Вместо того чтобы работать на визит, мы все с утра до вечера будем отвечать на вопросы.

— Вот же чертова баба! — в сердцах произнес Стрелец. — И тут ей подфартило.

— Интересы дела — прежде всего. Но помни: ты ничего не знаешь. И с Альбиной своей работу проведи! Чтоб нигде, никому, ни слова!

— Да уже переговорил, — ответил советник.

Юрий Антонович Ледников прохаживался по тесному кабинету. Несмотря на то что его ждала срочная работа, он не торопился. Покуривая крепкую французскую сигарету, дипломат с нетерпением ожидал новостей из Москвы. Он знал, что его тайная депеша была доставлена Суслову и тот благосклонно воспринял ее. По всему выходило, что Михаил Андреевич не станет сидеть сложа руки и найдет аргументы, как убедить Генсека отложить этот чертов визит в ФРГ до лучших времен.

Не то чтобы Ледников был ярым противником новой восточной политики, которая благодаря в том числе и личной симпатии между советским Генсеком и немецким канцлером, уже давала осязаемые результаты. Нет. Он просто хотел быть единоличным архитектором этого тектонического сдвига в мировой политике. Учитывая возраст и сам факт того, что подобные возможности случаются один раз в сто лет, Юрий Антонович пошел ва-банк. Для этого ему не хватало самой малости — кресла главы советской дипмиссии в Бонне.

Если Брежнев откажется от поездки, дни Истомина на должности посла будут сочтены. Сам же Ледников, заняв его место, реализует свой собственный план, войдя таким образом в историю. Юрий Антонович еще не знал, что мышеловка захлопнулась, и подвел его вовсе не Алексей Федорович, не Константин Иванович и даже не Кузнецов, а его собственная жена.

Глава 8

ГЛАВА 8

«КРОТ» ИДЕТ ВА-БАНК

Стрелец листал подшивку старых восточногерманских газет. Ему требовалось освежить в памяти события, предшествовавшие подписанию Основополагающего договора между двумя Германиями. Он искренне сожалел о том, что немецкая история не была предметом его специализации во время учебы в МГИМО. «Ничего, — успокаивал он сам себя. — Зато я знаю, чем все должно закончиться».

С первых дней существования ГДР ее руководство считало Западный Берлин особым политическим образованием, весьма некстати находящимся внутри их собственной страны. Представить, что в самом сердце Восточной Германии будет располагаться анклав, контролируемый ФРГ, немецкие коммунисты не могли даже в страшном сне. Они не столько понимали, сколько интуитивно чувствовали, если это случится, то рано или поздно для ГДР и ее элит все закончится плачевно.

В конечном итоге Стена по живому разделила советскую и союзническую зоны оккупации на земле. А под землей рельсы метрополитена все так же связывали обе части города, и поезда из Западного Берлина часто проходили прямо под восточной территорией. Западногерманским составам было строго запрещено останавливаться на станциях, находившихся в советском секторе. Так появились станции-призраки — темные, безжизненные перроны, доступные лишь для патрулей ГДР и закрытые для пассажиров. В некотором смысле — невидимая часть айсберга.

Осенью семьдесят первого года в Берлине всерьез опасались, что подписание Четырехстороннего соглашения по статусу Западного Берлина усилит политическое присутствие ФРГ в этом уникальном городе. Тем более что Восточная Германия в переговорах участия не принимала и права голоса не имела. Все решали СССР, США, Великобритания и Франция. Однако Советский Союз твердо придерживался позиции, согласно которой Западный Берлин не управлялся из ФРГ и никогда не будет. Этот пункт Москве удалось отстоять.

Вторым, если не самым главным болезненным вопросом был наземный транзит. Несмотря на географическое положение внутри ГДР, Западный Берлин культурно, экономически и политически был интегрирован в систему свободного мира. Союзники даже требовали экстерриториальности для некоторых дорог, обоснованно опасаясь блокады города — тем более что подобные попытки уже предпринимались. На это ни Берлин, ни Москва пойти не могли. Переговоры длились долгих полтора года. Без их успешного завершения новая восточная политика Брандта не имела шансов на развитие.

Страсти накалились так сильно, что Вальтеру Ульбрихту, первому секретарю ЦК СЕПГ нежелание идти на компромисс стоило кресла. Не без вмешательства Советского Союза — через тринадцать месяцев после начала переговорного процесса, в мае семьдесят первого года, — немецкие товарищи отстранили его от власти и по рекомендации Кремля выбрали своим руководителем более сговорчивого Эриха Хонеккера.

В декабре семьдесят второго года ГДР и ФРГ подписали двусторонний договор, открыв себе тем самым дорогу в ООН. Однако требование ГДР о полном международно-правовом признании со стороны ФРГ так и повисло в воздухе.

В кабинете Истомина царила деловая обстановка. Дипломаты вносили последние правки в документы саммита, выверяли каждое слово, каждую букву, и все равно сердце оставалось не на месте.

Все понимали: после подписания этого пакета обратной дороги не будет, и привычный мир изменится навсегда. Для Советского Союза, помимо очевидных экономических преимуществ, это означало конец роли «мальчика для битья». СССР становился равным партнером на международной арене, с чьим мнением придется считаться, а не отвергать его лишь потому, что оно исходит из Кремля. Эпоха черно-белого мира, начавшаяся с Фултонской речи Черчилля и длившаяся четверть века, подходила к своему логическому завершению.

— Товарищи, — несколько даже пафосно обратился к присутствующим Истомин. — Я в самых смелых мечтах не мог представить, что стану участником событий подобного масштаба.

— Алексей Федорович, — отозвался Стрелец, — мне кажется, это — только начало. Если все сделаем правильно, нигде не ошибемся и используем каждый шанс, Советский Союз вступит в свою золотую эпоху.

— Пора бы! Последствия послевоенной разрухи преодолены, люди перестали жить прошлым… Начали мыслить настоящим, — Истомин скорее размышлял вслух, нежели обращался к собеседникам.

Замигал индикатор селекторной связи. Серафима Павловна сообщила, что в приемной ждет Кузнецов.

— Коллеги, попрошу вас прерваться на некоторое время. А вы, Константин Иванович, задержитесь, — распорядился Истомин. — Серафима Павловна, пригласите, пожалуйста, Игоря Прокопьевича и принесите нам кофе.

— В кабинет зашел взъерошенный Кузнецов. Это было настолько непохоже на него, что Стрелец сразу заподозрил неладное.

— Приветствую, Алексей Федорович! Костя, хорошо, что ты здесь, — выпалил он.

— Игорь Прокопьевич, что бы ни случилось, выпейте сначала кофе, а там и поговорим, — Истомин попытался помочь резиденту восстановить равновесие.

— Дело неотложное… Кураторы Ледниковой требуют проект Соглашения…

— Даже так⁈ Не кажется ли вам, что наглость наших младших товарищей перешла все границы? — грозно спросил посол.

— Вот это и вывело меня из себя, — признался Кузнецов. — Но с этой самодеятельностью мы разберемся позже. Сейчас ничто не должно выдавать, что мы в курсе их нечистой игры.

— Нет, Игорь, только не говори, что… — начал Стрелец.

— Именно, Костя, именно. Грубо наступать им на горло прямо сейчас — не самый лучший выход. Ставки настолько высоки, что можно нарваться на грандиозный скандал.

— Я вижу, у вас есть конкретное предложение? — уточнил посол.

— Да.

— Я правильно понял, ты хочешь… слить им дезу — несуществующий вариант? — закончил Стрелец за полковника.

— Вот который уже раз говорю тебе, Константин Иванович, не там ты работаешь, не там… — Кузнецов с усмешкой посмотрел на советника. — А вы что думаете, Алексей Федорович?

— Сколько у нас времени? — вместо ответа спросил посол.

— Сутки, двое, — лаконично ответил резидент.

— Ну что, Костя, мало того, что на тебя легла основная нагрузка по подготовке формулировок настоящего документа, так теперь будешь еще и филькину грамоту составлять, — усмехнулся посол.

— Составить — я составлю, но если у них есть агент в ближайшем окружении Брандта, то вариант, который Ледникова с нашей легкой руки передаст в Берлин, окажется не единственным, — заметил Стрелец. — Как быть с этим обстоятельством?

— Константин Иванович, об этом можете не беспокоиться, — заверил его Истомин. — У меня есть железная договоренность с Баром: окончательный текст до приезда Генсека будет доступен только ему и канцлеру. Ну и нам, конечно. При передаче документов я еще раз акцентирую на этом его внимание.

— Костя, вот моменты, которые обязательно должны быть упомянуты в дезе, — Кузнецов протянул Стрельцу сложенный вдвое листок бумаги.

— Константин Иванович, сделай им такую качественную бумагу, чтоб комар носу не подточил, — Истомин посмотрел на часы. — До утра справишься?

— А что, есть варианты? — улыбнулся Стрелец.

Огромные окна дворца Шаумбург, в котором располагалось ведомство федерального канцлера, светились несмотря на поздний час. В эти дни работа здесь не прекращалась даже поздно ночью. Беспрецедентные достижения последних лет в германо-советских отношениях грозили пойти прахом. Если Вилли Брандт пойдет на поводу Кремля и полностью исключит из планируемого к подписанию соглашения любое упоминание о Западном Берлине, оппозиция разорвет его на части, а его политическая карьера закончится самым бесславным образом. Если же он станет настаивать на включении города в документ, его в свою очередь распнут русские, отказавшись ставить свою подпись. Налицо полный и окончательный цугцванг.

Сидя в полумраке за массивным, заваленным бумагами письменным столом, канцлер Брандт размышлял о безрадостных перспективах важнейшего для Европы политического процесса. От крайнего напряжения ломило затылок и ныла спина, в помещении явно не хватало кислорода. Он резко встал, с громким скрипом отодвинув свое любимое рабочее кресло, прошелся по кабинету и распахнул окно. От свежего воздуха стало легче дышать, не столько даже в прямом, сколько в переносном смысле.

Брандт прошелся вдоль книжных полок к небольшому бару и налил себе немного виски, щедро разбавив содовой. В минуты кризисов глоток качественного алкоголя помогал ему восстановить ясность ума. Об этой привычке канцлера, как и о его страсти к сигаретам, было прекрасно известно и друзьям, и недругам. Последние за глаза, желая уязвить, даже обзывали его «Вилли Брэнди» или «Вилли Вайнбрандт». На самом деле пара глотков никак не влияла на его когнитивные способности. Куда больший вред организму наносили сигареты.

Он неглядя распечатал известную каждому немцу ярко-красную пачку с черным силуэтом мужской ладони и готической надписью Roth-Händle. Извлек оттуда сигарету без фильтра — по кабинету растекся густой аромат ядреного баденского табака. Никаких примесей, никаких ароматизаторов — только чистый табачный лист. Это был настоящий народный бренд — дешевое курево шахтеров и портовых грузчиков. Злопыхатели могли обвинить канцлера в позерстве, но это было не так — «Красная рука» оставалась атрибутом его детства, проведенного в рабочем квартале портового Любека.

Судьба не была щедра к Герберту Фраму — настоящее имя канцлера, полученное им при рождении, — с самого начала. Родиться без отца в пуританской Германии накануне Первой мировой войны было сродни приговору. Мать работала на износ продавщицей в магазине для рабочих и не имела возможности заниматься сыном. Появившийся позже отчим также не испытывал теплых чувств к незаконнорожденному пасынку. Положение спас дед, забравший мальчишку к себе. Будущий канцлер впоследствии всегда называл его своим настоящим отцом.

Людвиг Фрам — так звали деда — работал шофером и был по самое горло вовлечен в политическую жизнь города. Вместо сказок дед читал внуку партийные газеты, а участие в маршах протеста заменяло парнишке походы в зоопарк. Ощущение грозной силы трудящегося человека, которую он впервые ощутил на одной из таких демонстраций, сопровождало канцлера всю жизнь. В его детстве было все: и разочарование, и горечь безотцовщины, и радость от обретения отца в лице деда, и осознание сопричастности к великой силе под названием пролетариат, и даже бесплатный суп из благотворительной кухни для голодающих после Первой мировой войны.

С самых ранних лет он чувствовал, что по большому счету может надеяться только на самого себя. Это развило в нем главное качество — умение доверять собственному суждению, научило чутко прислушиваться к интуиции и сформировало способность принимать ключевые решения наперекор мнению большинства.

Имя, под которым он известен всему миру, в тридцатые и в первой половине сороковых годов было его подпольным псевдонимом. И только в сорок восьмом, восстанавливая немецкие документы, Герберт Фрам официально стал Вилли Брандтом. Будучи яростным приверженцем демократического социализма и убежденным антифашистом, он всю жизнь стоял на страже интересов простого человека. Люди это чувствовали и искренне считали канцлера настоящим народным лидером.

От воспоминаний его отвлек скрип двери. На пороге кабинета появился невысокий полноватый мужчина в роговых очках — Гюнтер Гийом. В руках у него была папка с документами.

— Еще что-то, чего я не знаю? — канцлер устало посмотрел на вошедшего. — Давайте, Гюнтер, не тяните.

— К сожалению, — референт по партийным вопросам, а точнее — личный помощник, протянул ему меморандум Шмидта.

Брандт быстро пробежал документ глазами. Министр финансов требовал жестких мер по обузданию инфляции. К весне семьдесят третьего года немецкая марка потеряла более семи процентов своей покупательной способности. В шестьдесят шестом федеральное правительство Людвига Эрхарда не пережило порога в три и два десятых процента и было вынуждено уйти в отставку. А тут — целых семь! Ряд радикальных шагов, предложенных Гельмутом Шмидтом, должен был спасти ситуацию. «Но не сейчас, — подумал канцлер. — Только не сейчас!»

Вилли Брандт понимал, какие опасности несет в себе вырвавшаяся из-под контроля инфляция, но на кону стояло нечто большее — судьба Германии. Прежде всего — ее политическое будущее.

— Какого черта! — в сердцах воскликнул канцлер, не поднимая головы.

К меморандуму прилагалась короткая рукописная записка министра финансов. «Вилли, если ты немедленно не прекратишь этот фестиваль щедрости, инфляция прикончит нас быстрее, нежели советские танки».

По лицу Гийома, который не постеснялся сунуть нос в личную переписку канцлера, проскользнула едва заметная ухмылка удовлетворения и превосходства. «Вот и все, — злорадно подумал он. — Сидеть в этом кресле тебе осталось считанные дни!»

Канцлер не заметил перемены, произошедшей с его помощником. Все его внимание было приковано к огромной политической карте Европы, на которой граница между ФРГ и ГДР была прочерчена жирной черной линией. Это была его личная боль. Каждый день, глядя на свидетельство раскола своей страны, Брандт испытывал чувство глубочайшей досады. И вот впервые после раздела замаячил робкий шанс на будущее. Шанс на объединение! Возможно, даже не при его жизни, но это должно случиться.

— Где он? — прорычал Брандт.

— Кто? — услужливо уточнил референт.

— Гельмут! Найди его! Чтоб через полчаса стоял в этом кабинете!

Таким яростным канцлера Гийом еще никогда не видел.

Гюнтер Гийом не торопился разыскивать министра финансов. Он хотел, чтобы Шмидт успел поделиться своим меморандумом с максимальным количеством игроков. При удачном стечении обстоятельств в правительстве непременно нашлась бы паршивая овца, готовая слить документ в прессу. Впрочем, Гийом решил не полагаться на случай — у него были собственные каналы в массмедиа. И хотя по косвенным признакам референт чувствовал повышенное внимание контрразведки, шпионский азарт лишил его остатков благоразумия. В руках Гийома оказалась настоящая информационная бомба, способная взорвать не только политическое спокойствие, но и всю страну.

Он вытащил из верхнего ящика своего письменного стола небольшой блокнот в кожаной обложке, нашел номер Агнеты Дорст — восходящей звезды политической журналистики.

— Агента, дорогая, как поживаешь? — начал он так любезно, как только мог.

— Гюнтер, это ты? — женский голос на том конце провода показался ему сонным и слегка рассерженным.

— Давай уже просыпайся. Не пристало людям твоей профессии отправляться к Морфею до полуночи, — пошутил он.

— Что случилось? — журналистка при шла в себя.

— Ты имеешь все шансы проснуться знаменитой! — закинул удочку референт.

— Даже так? — она сразу перешла на деловой тон.

— Но если, конечно, у тебя другие планы, или ты собираешься поменять профессию, тогда — не торопись. Желающих — хоть отбавляй.

— Стоп! Желающие подождут! — отрезала журналистка. — Где и когда?

— Дорогая, это совсем другой разговор. Я слышал, ты стала большой поклонницей вечерних пробежек вдоль набережной?

— Каких? — Агнета опешила, но тут же исправилась. — … Ах да! Что-то я медленно соображаю сегодня. Погода, наверное, меняется. Как раз собиралась, да невзначай вздремнула.

— Ну и отлично, — сказал Гийом и повесил трубку.

В такой поздний час набережная Рейна выглядела пустынной и слегка тревожной.

'Лучше бы я позвал ее в Maternus, — подумал референт, но менять что-либо уже было поздно. Осторожно оглядываясь по сторонам, он побрел вдоль набережной. Наконец, с небольшим опозданием, появилась Агнета. Она бежала в хорошем темпе, ее белокурые волосы развевались в такт движениям и были хорошо видны издалека.

Повернувшись спиной к ветру, помощник канцлера вытащил из бокового кармана элегантный кожаный кисет, достал из специального отделения заранее набитую трубку и аккуратно раскурил. Убедившись, что курево тлеет ровно, он спрятал спички в карман. В воздухе приятно запахло дорогим табаком. Он осмотрелся еще раз. Вокруг ни души.

На девушке был ультрамодный спортивный костюм с тремя полосками, разработанный фирмой Adidas в сотрудничестве с великим Францем Беккенбауэром. Он сидел на ней как влитой.

— Смотри, Гийом, если ты выгнал меня из дома ради какой-то ерунды, — запыхавшись выпалила она, — я тебе этого не прощу.

— Поверь мне, дорогая, такой сенсации в своих цепких ручках ты еще никогда не держала, — референт протянул ей ксерокопию меморандума Шмидта. — Завтра утром он должен быть на первой полосе. В противном случае я не ручаюсь, что вас никто не опередит.

— Ты что раскидал мясо по всем редакциям? — она уставилась на него с недоумением.

— Больше мне делать нечего!.. Просто завтра наши партийные бонзы побегут к твоим коллегам наперегонки, — слегка слукавил заявил он.

Это был настоящий триумф! Ее передовица под названием «Секретный меморандум министра Шмидта: Экономика ФРГ на грани краха» буквально взорвал информационное пространство. Отправляясь на встречу с Гийомом, Агнета не могла даже предположить, насколько убийственным материалом он с ней поделится. Еще вчера крепкий середнячок — сегодня она стала звездой национального масштаба. Ее цитировали, на нее ссылались, ее телефон разрывался от звонков, в том числе и из-за океана.

Коллеги из других изданий требовали верифицировать информацию, но полученную от референта канцлера копию Дорст показала только главному редактору. Таковы были правила. И даже он не знал, кто на самом деле являлся источником журналистки. Впрочем, это была нормальная практика.

Намерения правительства обуздать инфляцию, выведя из оборота пятнадцать миллиардов марок, произвели на общество ошеломляющее впечатление. Еще большее негодование вызвали инструменты, которые предлагал применить министр финансов.

На столе у Истомина лежал тот самый утренний выпуск. Посол уже в который раз перечитывал публикацию. Ему хотелось крушить все, что находилось вокруг. Ситуация вышла из-под контроля. К вечеру не останется ни одной мало-мальски уважающей себя газетенки, которая не пройдется по теме.

— Серафима Павловна, Басова ко мне! — грозно потребовал он.

— Минуточку, — Царева еще не видела прессу, но по тону начальника поняла, что произошло нечто экстраординарное.

Она немедленно набрала номер советника.

— Константин Иванович, Истомин рвет и мечет! Требует вас к себе, — почти шепотом произнесла она. — Немедленно!

— Понял вас, — ответил Стрелец и поспешил в приемную.

Он уже знал, в чем дело. На подходах к кабинету руководителя дипмиссии Стрелец нос к носу столкнулся с Кузнецовым. Игорь Прокопьевич яростно размахивал злосчастной газетой.

— Ну что, коллеги, какая-то сволочь посадила в лужу нас всех, — вместо приветствия, не стесняясь в выражениях, выпалил Истомин.

— Это только начало, — осторожно произнес Стрелец. — К вечеру они все будут орать о том, что ради СССР правительство Брандта готово обобрать свой собственный народ, что Брандт и компания находятся на содержании коммунистов, ну и так далее, и тому подобное. А ведь все так хорошо начиналось…

— Игорь Прокопьевич, — Истомин обратился к полковнику, — я одного не понимаю, это случайная утечка или запланированный слив?

— Я бы не спешил с выводами, — ответил Кузнецов. — Нам придется пройти по самому краю, а в подобных раскладах решения, принятые на основе поспешных выводов, могут стать роковыми.

— Если позволите, — Стрелец посмотрел на собеседников. — Я полагаю, это — диверсия.

— Поделись, — попросил советника Кузнецов.

— Если вы обратили внимание, — Стрелец достал из предусмотрительно захваченной папки свой собственный отчет о встрече с восточногерманским коллегой Вульке. — Вот здесь, смотрите. Он почти в открытую предупредил меня о том, что штази имеет информатора на самом верху. Мне кажется, ноги растут именно оттуда.

— Игорь Прокопьевич, кто там может быть? — задал вопрос Истомин.

— Лубянке об этом неизвестно, — тихо произнес Кузнецов. — Пока!

— Вот это номер, — отреагировал посол. — С каких это пор они бесчинствуют за спиной Советского Союза?

В кабинете установилась мертвая тишина. О чем в этот момент думали собеседники, можно было только догадываться.

— Вот что, — Стрелец прошелся по кабинету. — Я, конечно, не специалист в этой области, но интуиция мне подсказывает: искать нужно среди технического персонала… Среди секретарей, помощников, референтов…

— Представляю, какой поднимется скандал, если этим чертовым «кротом» окажется сотрудник аппарата канцлера, — от этой мысли посол даже побледнел. — Во всем обвинят нас, а правительство Брандта отправят в политическое небытие…

— Давайте не будем торопиться, — предложил Стрелец. — С моей точки зрения, гораздо большая опасность подстерегает нас дома. Если мы не успеем или не сможем правильно подать информацию, наши домашние противники разрядки сорвут визит. И тогда будет уже совсем не важно, что в перспективе произойдет с Брандтом.

— Цинично, но — верно! — поддержал советника Кузнецов.

— После встречи с Вульке я поручил Зотову составить список всех технических работников ведомства канцлера. Игорь, направлю его тебе. Но это должен быть кто-то из самого ближнего круга, кто-то, чье разоблачение станет последним гвоздем в крышку гроба нынешнего правительства, — Стрелец наконец вспомнил имя «крота», но назвать его в открытую по известным причинам не мог. — В любом случае, я уверен, эта операция наших братьев из ГДР направлена как против ФРГ, так и против СССР.

— Ну, ты хватил! — скептически покачал головой Кузнецов.

— Хотел бы я преувеличивать…

— Как они вообще могут так легкомысленно относиться к безопасности? — поинтересовался Стрелец.

— Ошибка энтузиаста, — после некоторого раздумья ответил Кузнецов. — Это — когда надежды и оптимизм бьют через край и бегут впереди паровоза.

— Ладно, за работу! — подвел черту Истомин. — Константин Иванович, отчет нужен к полудню и он должен быть очень… очень убедительным! Игорь Прокопьевич, найдите мерзавца и сделайте все, чтобы до окончания саммита и подписания документов это дерьмо не всплыло.

Глава 9

ГЛАВА 9

АГНЕТА НАЧИНАЕТ СОМНЕВАТЬСЯ

Понеслось. Скандал набирал обороты со скоростью света. К обеду Агнета Дорст уже не успевала отвечать на телефонные звонки. К вечеру она просто перестал поднимать трубку. Мечта о славе сбылась так, как она и не могла себе вообразить.

В массмедиа началась настоящая война. Журналистка устало листала выпуски конкурентов, с отвращением сбрасывая их на пол. «Так, понятно, Die Welt и Bild вышли с грозными заголовками на полполосы, обвиняя кабинет Брандта в намеренном развале германской экономики, они требовали немедленной отставки канцлера и изгнания левых из власти». «Социал-демократы банкротят страну!» — ревел таблоид Bild. «Публикация меморандума — это свидетельство о смерти экономической политики Бонна», — вторил ему более строгий, но не менее беспощадный рупор консерваторов из Die Welt.

Die Zеit и Süddeutsche Zeitung прямо ставили вопрос о том, как подобная утечка вообще могла произойти. «Кто предал канцлера?» — требовали выяснить они в своих передовицах. От этих слов Агнета почувствовала себя не в своей тарелке. Предательницей она себя, конечно, не ощущала, но и невинной овцой точно не была. Либеральная пресса ФРГ только что объявила официальную охоту на ее ночного визави с набережной Рейна. Она начала всерьез опасаться за судьбу Гийома. Дорст была уверена, что рано или поздно власти доберутся до отчаянного помощника канцлера. «Так и самой можно попасть под раздачу», — впервые за последние сутки она реально оценила ситуацию, в которую вляпалась с таким безоглядным азартом.

Влиятельный Der Spiegel пытался перехватить инициативу. Журнал уверял своих читателей в том, что никакой особой сенсации в статье Дорст на самом деле нет: безрадостная статистика была вполне ожидаемой и вообще стоило бы разобраться, не является ли этот слив преднамеренным маневром правительства, чтобы отвлечь внимание общества от грядущего сокращения социальных программ. Гамбургское издание хотело любой ценой вернуть себе лавры гения политического скандала. Но больше всего их репортеров мучил один-единственный вопрос: кто? Кто именно слил меморандум, и как они сами — лучшие расследователи ФРГ — умудрились пропустить такую золотую жилу?

Накатывавшие сомнения прервал резкий скрип двери. В кабинет бесцеремонно ввалился незнакомец с обветренным лицом и направился прямиком к ней.

— Курт Гроссман, BND, — коротко представился он. — А вы, как я полагаю, и есть та самая фройляйн Дорст?

— Да, и что? Никаких законов я не нарушала, — ответила она, в глубине души понимая, что это, с какой стороны посмотреть.

Незнакомец не стал спорить. Вместо этого он развернулся к замершим за своими столами сотрудникам.

— Коллеги, — Гроссман обратился ко всем, кто находился в отделе политики, — не могли бы вы оказать любезность фройляйн Дорст и покинуть помещение на некоторое время.

«Кажется, церемонится со мной он не собирается, — подумала Агнета. — И почему BND?» Журналистка знала, что внутренними расследованиями и утечками гостайн обычно занималось Федеральное ведомство по охране конституции.

Дождавшись пока они останутся вдвоем, Гроссман с громким скрежетом подтащил стул и сел напротив журналистки. От внимательного взгляда контрразведчика не ускользнула тревога, промелькнувшая на лице Агнеты.

— Я вижу, вы мыслите в правильном направлении, фройляйн Дорст! От кого вы получили документ? — спросил он в лоб, глядя ей прямо в глаза.

— Я имею право не разглашать свой источник, — она твердо решила, что не станет идти на поводу у спецслужб.

— Этот вопрос интересует не только меня, но, как видите… — Гроссман ткнул пальцем в заголовок лежавшей у нее на столе Süddeutsche Zeitung, — … и граждан нашей страны. Они тоже хотят знать имя.

— Без комментариев, — Агнета стояла на своем. — И вообще, в нашей стране свобода слова.

— Свобода слова — это когда люди вашей профессии проверяют полученную информацию на достоверность, а не сливают ее с колес, — холодно произнес Гроссман.

— Да ладно, как будто мы первые, — Агнета вызывающе вскинула подбородок. — Медийные скандалы рождаются если не каждый день, то каждую неделю. На то мы и пресса, чтобы ловить за руку недальновидных политиков.

— Никто не спорит, вопрос только в том, какими методами вы это делаете. Мы ведь можем посмотреть на ситуацию и через призму Закона о государственной тайне, — Гроссман пригрозил ей в открытую. — И поверьте, фройляйн Дорст, после этого ни одно уважающее себя издание не возьмет вас даже пыль со столов вытирать.

— Не надо мне угрожать, — Агнета окончательно пришла в себя.

— С кем вы встречались вчера вечером? — Гроссман резко сменил тему, не дав ей развить протест.

— Ни с кем, — уверенно соврала она.

— Странно. Ваши соседи видели, как вы покидали квартиру около полуночи… в спортивном костюме. Или это были не вы?

— Отчего же? Я!

— Готовитесь к Олимпийским играм?

— Нет, просто… не имею другого времени для спорта, — Агнета постаралась, чтобы ее голос звучал максимально обыденно.

— Ах вот как?.. — представитель BND сделал долгую угрожающую паузу.

— Кто звонил вам вчера вечером?

— Кажется, вы перешли границу, — Агнета постаралась, чтобы ее голос не дрогнул.

— Кто звонил вам вчера вечером из Дворца? — Гроссман проигнорировал ее негодование.

Упоминание дворца Шаумбург — официальной резиденции канцлера Брандта — показалось ей прямым обвинением. Агнета молчала. Гроссман медленно поднялся со стула.

— Фройляйн Дорст, рано или поздно мы выясним, с кем вы встречались, и кто передал вам меморандум. Но тогда это будет уже совсем другой разговор.

— Вы хотите, чтобы в следующем выпуске нашей газеты я подробно написала об этом визите? — она посмотрела агенту BND прямо в глаза. — Так я это сделаю. Можете не сомневаться! И заголовки будут похлеще, чем у Bild.

— Ваше право, — контрразведчик вышел из кабинета, не попрощавшись.

Несмотря на внешнюю браваду, журналистка почувствовала себя неуютно. Сомнения, которые появились у нее чуть раньше, стали одолевать сильнее. Меньше всего ей хотелось, чтобы ее статья послужила причиной отставки кабинета. Канцлер Брандт был незаурядным политиком — он искренне нравился миллионам немцев, в том числе и ей самой.

Агнета вспомнила, что почувствовала, когда Вилли Брандт преклонил колени перед памятником героям Варшавского гетто. В тот декабрьский день семидесятого года этот жест одобрили далеко не все, но лично для нее и для ее друзей это стало отправным пунктом. Именно тогда у молодого поколения ФРГ появилась твердая уверенность: страна сможет преодолеть тяжелейшее наследие нацистских преступлений и в одно прекрасное утро проснется по-настоящему обновленной.

И вот сейчас она невольно стала человеком, из-за действий которого зашаталось кресло под народным канцлером. Агнета настолько погрузилась в самокопание, что не сразу осознала: на столе разрывался телефон. Девушка подняла ставшую тяжелой трубку.

— Здравствуй, Агнета! Как это — проснуться знаменитой? — на том конце провода раздался знакомый, чуть хриповатый голос ее учителя, Фридриха Нойера.

Нойер был писателем, журналистом и философом. Многие в Западной Германии без преувеличения называли его совестью военного поколения. Его мнение в интеллектуальных кругах весило больше, чем заявления половины кабинета министров.

— Добрый день, — ответила она, понимая, то, что она услышит дальше, ничего не оставит от ее мимолетного триумфа.

— Хотел поинтересоваться… Стоило оно того?

— Почему вы спрашиваете? — осторожно отозвалась она, сильнее сжимая трубку.

— Агнета, ты ведь умная… очень умная девочка. Не поверю, что, вступая на тонкий лед, ты не просчитала последствий, — вздохнул он.

— Если честно, — она на мгновение замолчала, — все произошло так быстро, что у меня не было времени на раздумья. Да и условием источника была срочность.

— Вот как⁈ — в трубке послышался короткий смешок.

— Да, в противном случае он грозился отдать сенсацию конкурентам.

— Эх, Агнета… Может, ты свое счастье упустила?

— Какое счастье? — спросила она. Из-за этого разговора Агнета настолько расстроилась, что стала воспринимать происходящее с некоторой задержкой.

— Счастье не фигурировать в этой грязной истории, — тихо произнес Нойер.

— Фридрих, но ты же сам всегда учил нас, что свобода слова… — Агнета замолчала от ощущения его правоты.

— Неужели ты не понимаешь, что тебя просто использовали? — грустно спросил он.

— Я не знаю, что тебе сказать, Фридрих, — пробормотала девушка.

— Это уже лучше. Начинай думать. И вот еще что: человек, который тебя подставил, гораздо опаснее, чем ты себе думаешь.

— Мне кажется…

— Подожди, — Нойер перебил собеседницу, не дав ей скатиться на оправдания, — как ты полагаешь, когда его вычислят — а его вычислят, это лишь вопрос времени, — он будет молчать про тебя?

Стрелец по линии правительственной связи набрал тестя.

— Арсений Дмитриевич, у нас ЧП, — без предисловий бросил он в трубку.

— Что случилось?

— Сегодня утром Der Springer опубликовал один документ.

— Вот ведь… не доведет до добра эта свобода слова, — нравоучительно заметил тесть.

— Да не об этом сейчас речь, — забыв о субординации, в сердцах перебил его Стрелец.

— У них там такое регулярно происходит или, ты хочешь сказать, что эта писанина напрямую касается нас?

— К сожалению.

— Ладно, давай к делу.

— Ситуация следующая, — Стрелец заговорил быстро. — Министр финансов напуган разгоняющейся инфляцией, которая, действительно, впервые за послевоенный период превысила рекордные семь процентов. Шмидт разработал комплекс экстренных мер по изъятию из оборота пятнадцати миллиардов марок. Это означает существенное повышение налогов, в том числе на инвестиции, сворачивание социальных программ и так далее. Его конфиденциальный доклад по этому поводу и был слит в прессу.

— Ну а мы тут каким боком?

— Оппозиция требует отставки правительства, — объяснил советник.

— И тогда о саммите с Брежневым можно будет забыть…

— Верно, — ответил советник, — они обвиняют Брандта в том, что вместо спасения собственной экономики он кредитует коммунистов. И так далее, и тому подобное. Снова муссируют проблему Западного Берлина.

— Дался им этот чертов город! — возмутился Кацолапов на том конце провода.

— Дался, не дался — это сейчас вопрос второго порядка.

— Предположим. От меня ты чего конкретно хочешь?

— Я хочу, чтобы вы подготовили Андрея Андреевича… и выше, — выдохнул Стрелец. — Если Москва отреагирует чересчур эмоционально, оппоненты в Бонне мгновенно используют это против канцлера. А нам важно не допустить этого.

— Идея понятна, коротко отозвался замминистра.

— После полудня Истомин будет докладввать. Важно, чтобы к этому времени министр уже был в курсе ситуации, чтобы эффект неожиданности не сыграл с нами злую шутку.

— Костя, я со своей стороны сделаю все возможное, но смотри, чтобы вас с Истоминым не опередили.

Игорь Прокопьевич Кузнецов отдавал себе отчет в том, что для Ледникова сложилась уникальная ситуация. Если тот сыграет на сливе меморандума, в нынешнем составе это посольство уже никогда больше не будет существовать. Как, впрочем, и многое другое. «Крот» в команде канцлера спутал все его намерения. Тщательно продуманный план в отношении Ледниковой придется перекраивать на ходу. Кузнецов решительно встал из-за стола, прихватил папочку Марфы Григорьевны и отправился к ее мужу.

Советник-посланник наслаждался чтением немецкой прессы. Такого подарка он уж и не чаял получить. Мысли выстраивались в идеальную, триумфальную цепочку: Конец Брандту — конец новой восточной политике — конец Истомину — да здравствует новое назначение! И Марфуше станет полегче. Юрий Антонович прикидывал, что напишет Михаилу Андреевичу в секретном донесении. От предвкушения у него даже покраснели кончики ушей.

Хорошее настроение несколько испортило появление Кузнецова. «Да и шут с ним, — подумал Ледников. — Скоро я забуду, как этот тип выглядит, а он навсегда забудет дорогу в Бонн».

— Юрий Антонович, — ласково заговорил полковник, — позвольте вас отвлечь от приятного занятия, — он жестом указал на кипу немецких газет.

— Не беспокойтесь, Игорь Прокопьевич, — Ледников чувствовал себя на коне и от этого был куда более великодушным, чем обычно.

— Тогда давайте прогуляемся, — предложил Кузнецов.

— Игорь Прокопьевич, некогда мне с вами разговоры разговаривать. Гуляйте лучше с товарищем Басовым. Когда еще у вас появится такая возможность? — не удержался от шпильки дипломат.

— И все же… Это в ваших интересах, — в голосе комитетчика послышался металл.

— Вы отвлекаете меня от важной работы, — попробовал соскочить Ледников.

— Чтобы сэкономить ваше время, вместо прогулки вдоль Рейна я предлагаю вам пятнадцать минут в «аквариуме».

— Пятнадцать минут в «аквариуме»? — настроение стало портиться. Пятнадцать минут в секретной комнате — это слишком серьезный формат для пустой болтовни.

В полном молчании они дошли до места. Игорь Прокопьевич открыл тяжелую герметичную дверь и вежливо пропустил вперед советника-посланника вперед. Только теперь тот обратил внимание, что под мышкой у полковника зажата какая-то папка. Эта деталь Юрию Антоновичу совсем не понравилась. Во рту почему-то пересохло.

— Располагайтесь, — предложил Кузнецов, кивнув на свободный стул.

— Не будем терять время, — Ледников сделал попытку перехватить инициативу.

— Согласен, — коротко ответил полковник.

— Что вы хотите мне сообщить?

— Если честно, Юрий Антонович, то я бы очень хотел, чтобы этого разговора между нами вообще никогда не было.

— Игорь Прокопьевич, не морочьте мне голову, — Ледников раздраженно взмахнул рукой. — После этого слива дни канцлера сочтены. Так что праздник на вашей улице закончился. А вместе с ним и ваша карьера в Бонне.

Кузнецов не стал вступать в перепалку. Он открыл папку, достал из нее несколько фотографий и протянул их Ледникову.

— Что вы мне суете? — возмутился тот, брезгливо морщась.

— Не узнаете?

— Кого я здесь должен узнать? — поинтересовался дипломат, поправляя очки.

— Супругу свою… не узнаете?

Ледников побледнел. «Куда еще эта дура вляпалась?» — пронеслось в голове.

— Вы не в курсе, куда это она так замаскировалась? Кому и что передает? Или, может, вы с ней заодно? — Кузнецов повысил голос.

— Вы что себе позволяете? Шпионите за женой второго лица в дипмиссии? Да кто вам дал такое право?

— Юрий Антонович, выбор у вас сейчас небольшой: или вы немедленно начинаете со мной сотрудничать, или я отправлю вас домой со всеми вытекающими… А до рейса посидите… в подвале пососльства. А то — мало ли что!

Известие о сомнительной деятельности супруги повергло Ледникова в шок и вызвало недоумение.

— Товарищ Кузнецов, что вы такое несете? Марфа Григорьевна одна из самых преданных Родине и партии женщин, которых я когда-либо знал. Я не позволю вам порочить ее доброе имя грязными фальшивками! — пафосно заявил он.

— Юрий Антонович, поздно! — Кузнецов протянул собеседнику листок, исписанный аккуратным почерком. — Все уже случилось. Это собственноручное признание Марфы Григорьевны.

Дипломат опустил взгляд на документ. Буквы поплыли перед его глазами.

— Доказательства железобетонные. А что касается последствий, вы систему знаете. У нас и за меньшее к стенке ставили, — осадил его полковник. — Повторяю, у вас два выхода: либо вы соглашаетесь на мои условия, либо я прямо сейчас отправлю вас в подвал.

В «аквариуме» воцарилась мертвая тишина. По лицу Ледникова Кузнецов видел, какая внутренняя борьба происходит в голове у дипломата. «Узнать, что твоя собственная жена шпионка, — тут у любого крышу снесет», — Кузнецов даже почувствовал что-то вроде сочувствия к своему оппоненту. И в страшном сне никто не захотел бы оказаться на месте Ледникова.

— Марфа… шпионка… чушь… не могу это воспринять, — Ледников рассуждал вслух. — Кому и что она могла сообщать? Да она же, кроме своей дурацкой прически, вообще ни о чем больше не думает. Даже кашу сварить толком не в состоянии. А как же наш сын? Разве она подумала о его будущем? А как же я?

Юрий Антонович был раздавлен. Все его планы, все его надежды и комбинации в один момент потеряли всякий смысл.

— То есть эта книжка, этот Солженицын — все это было не просто так? Никакая это ни досадная ошибка? — Ледникову не хватало воздуха. — Скажите, Игорь Прокопьевич, а кому… на кого… она шпионила? Англичанам?

— А вот это самое интересное! — Кузнецов пристально посмотрел на посланника. — Она шпионила… в пользу ГДР.

— В пользу кого? — Ледников аж привстал со стула.

— Германской Демократической Республики.

— Да, ладно… Такого не может быть, — искренне удивился дипломат. — И что они за вашей спиной пошли на такую провокацию?

Странно, но от этой мысли посланнику стало легче на душе. Выходит, не только его благоверная, но и самый верный, образцово-показательный сателлит СССР оказался не на высоте. Уверенность возвращалась к Юрию Антоновичу. Новость о ГДР его ошеломила даже больше, чем известие о том, что Марфа шпионка. «Фу, какое гадкое слово…» — ему захотелось немедленно прополоскать рот.

— Юрий Антонович, — Кузнецов заметил перемену, — я конечно, ценю и всячески приветствую ваш изобретательный ум и способность превращать лимон в лимонад, но сегодня даже не старайтесь, — жестко предупредил его комитетчик.

Ледников оглядывался по сторонам. Если бы все было однозначно плохо, этот дундук сразу бы запер их с женой и поставил охрану. «Господи, зачем я только на ней женился», — застучало в голове. Но поскольку Кузнецов пригласил его сюда — в секретную комнату, предназначенную для самых ответственных переговоров, — напрашивался вывод, что еще не все потеряно. Комитету от него явно что-то нужно!

— Чего вы хотите? — прямо спросил дипломат.

— Это уже другой разговор, — Игорь Прокопьевич протянул ему какой-то бланк. — Подписка о неразглашении и сотрудничестве. Распишитесь.

— То есть… вы отпускаете меня? — Ледников перевел взгляд на собеседника.

— Можно и так сказать. Отныне вы будете действовать под моим контролем.

— Да как вы смеете? — привычка взяла свое. — Вы не имеете права вербовать дипломата такого высокого ранга, как у меня!

— Да что ж вы за человек такой⁈ — взорвался Кузнецов. — В последний раз предлагаю…

— Простите… — Ледников снова сник.

— Повторяю: отныне вы будете действовать исключительно под моим контролем. В противном случае всю оставшуюся жизнь будете сожалеть о том, что сейчас не послушали меня.

— Я убью ее! — с ненавистью пробормотал Ледников.

— Не советую. — холодно оборвал его Кузнецов. — Марфа Григорьевна нам еще понадобится в этой игре. После окончания рабочего дня вы вернетесь домой и будете себя вести так, словно вообще ничего не произошло. Как ни в чем не бывало. Вам ясно?

— Я… я не смогу.

— Придется! — отрезал Кузнецов.

— Можно… поинтересоваться? — осторожно спросил дипломат.

— Спрашивайте!

— На чем они ее подловили?

— На игрушках.

— На каких игрушках? — искренне удивился Ледников.

— А вы что не знаете? — Кузнецов с сожалением посмотрел на посланника.

— Не знаю… — растерянно ответил Юрий Антонович.

Автомобиль советского министра иностранных дел на высокой скорости мчался в сторону «Заречья-6». Там, на загородной госдаче, вдали от московской суеты его ждал Леонид Ильич Брежнев. Генсеку уже нашептали, что ситуация в Бонне вышла из-под контроля. Брежнев был встревожен и хотел знать, насколько скандал, связанный с меморандумом Шмидта, может повлиять на ближайшие планы.

Андрей Андреевич появился в каминном зале ровно в назначенное время. В руках у него была папка с документами: вырезки из немецких газет и подготовленный Стрельцом аналитический отчет. Несмотря на нетипично теплый для этого времени года вечер, Леонид Ильич попросил разжечь камин. От мерного потрескивания дров он успокаивался и обретал внутреннее равновесие. В таком состоянии лучше думалось.

— Ну что, Андрей Андреевич, — вместо приветствия Генсек сразу приступил к делу. — Придется разворачивать наш корабль разрядки в обратную сторону?..

— Вынужден признать, Леонид Ильич, что ситуация сложилась непростая, — осторожно ответил Громыко.

— Ну, это я и без тебя знаю. А что по сути? Как это могло произойти? Если под эту дудку они скинут Вилли, все, что мы наработали за последние пять лет и на что надеялись в будущем, пойдет прахом. Что делать будем?

— Товарищ Истомин настоятельно рекомендует поддержать Брандта.

— Поддержать? А он не боится, что любой наш жест в пользу канцлера еще больше накалит страсти и станет той самой последней каплей…

— Я думаю, Леонид Ильич, действовать надо не прямолинейно, а как бы невзначай, — заметил министр.

— Что ты конкретно предлагаешь? — Генсек потянулся к коробке с сигаретами.

— В нашей прессе и в печати наших союзников по Варшавскому договору спустить все на тормозах, — Громыко поправил очки. — Сделать вид, что совсем ничего не произошло, мы, конечно, не сможем. Но дать новость где-нибудь на предпоследней полосе мелким шрифтом… Нейтрально, без каких-либо комментариев или оценочных суждений…

— Разумно, — согласился Брежнев. — Принимается.

— В передовицах, напротив, акцентировать внимание на предстоящей встрече в верхах, ее исторической важности для будущего Европы, грандиозных экономических перспективах и так далее, — продолжил министр.

— Согласен, — Брежнев поднял трубку телефона внутренней связи и пригласил помощника. — А что там этот Басов говорит?

— Он как раз и готовил справку, — Громыко жестом указал на документ. — Наш советник пишет: если правительство Брандта благодаря нашей выверенной реакции и вашему визиту в ФРГ выстоит в этом скандале, ведущие игроки поймут, что СССР — серьезный игрок, который определяет вектор развития не только в восточном блоке.

— Да… — Брежнев говорил слегка в нос, задумчиво глядя на огонь. — А выстоит?

— Если до подписания советско-германских документов они не найдут «крота», то выстоит, — ответил министр.

— Не понял… — Брежнев резко повернул голову, его брови грозно сошлись у переносицы. — Это что, наши там наколобродили?

— Нет, Леонид Ильич, но товарищ Басов полагает, что ноги этой утечки растут из штази.

— Твою дивизию! — Леонид Ильич закурил. — Что они там, в своем Берлине, совсем охренели⁈ Я ему Орден Ленина, а он мне — дерьма в компот. А наши там совсем разучились мышей ловить? С какого это перепугу эти чертовы товарищи орудуют за спиной Лубянки? Или я чего-то не знаю?

— Не похоже, — осторожно заметил министр. — Скорее всего, это их частная инициатива.

— «Не похоже», «частная инициатива», — Генсек раздраженно повторил реплики Громыко. — Андрей, а что мы вообще знаем наверняка?

— Мы знаем, — осторожно подбирая слова, произнес министр, — что в окружении Хонеккера до дрожи боятся развития наших отношений с ФРГ. Да и сам товарищ Хонеккер… Советское Политбюро в свое время его поддержало и помогло занять высокий пост в расчете на то, что тот не станет препятствовать новой восточной политике, но он быстро скатился на позиции своего предшественника.

— Говорил я товарищам, тщательно подбирайте кадры, — махнул рукой Брежнев. — Да что уж теперь… Потерявши голову, по волосам не плачут. А этот их «крот» — точно из ГДР?

— Басов пишет, что его берлинский коллега Вульке практически в открытую предупредил, что они имеют самую свежую информацию из секретариата Брандта.

— А что, если канцлера все-таки скинут? Кто придет на его место?

— До скандала я видел одним из наиболее вероятных кандидатов Гельмута Шмидта. А теперь — загадывать сложно.

— И как у нас с ним? — поинтересовался Брежнев.

— Да не особенно. Человек он умный, прагматик до мозга костей, но не имеет такого размаха, как нынешний лидер Германии. Мыслит скорее цифрами и статистикой.

— Ну да, ну да, — согласился Генсек. — Такого выдающегося игрока, как Брандт, надо еще поискать… Андрей Андреевич, мы должны его поддержать.

— Тогда собирайтесь в Бонн, Леонид Ильич, несмотря ни на что.

— Подтверди Истомину: наши планы остаются неизменными. Пусть поставит в известность Бара и заверит его, что мы к этой утечке не имеем никакого отношения, — Брежнев задумался. — Надо этого «крота» как-то вычислить и привезти его сюда, но так тихо, чтобы комар носа не подточил. И вот еще что, Андрей, мы им теперь нужнее, чем они нам. Во всяком случае, на первый взгляд.

В зал бесшумно зашел помощник Генсека.

— Сережа, тебе Андрей Андреевич объяснит, что делать. Выполнить слово в слово и немедленно, — распорядился Брежнев. — Завтра утром организуй мне, пожалуйста, разговор с немецким канцлером.

Глава 10

ГЛАВА 10

ОХОТА

В Восточном Берлине ликовали. Публикация меморандума Шмидта произвела эффект разорвавшейся бомбы. Уж теперь-то Кремль точно отменит этот нежелательный визит! А там, глядишь, все покатится совсем в другую сторону. Высшее руководство СЕПГ готово было на все, лишь бы сорвать сближение СССР и ФРГ. Даже скандал с возможным разоблачением их ценнейшего агента в высших эшелонах боннской власти ГДР больше не пугал. На карте стояло будущее Германской Демократической Республики. А все эти обещания, которыми их кормили в Москве, по большому счету мало чего стоили. На Курштрассе решили, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Ганс Вульке ходил мрачнее тучи. Он прекрасно понимал, что его страна ступила на тонкий лед, и, когда все откроется, будет грандиозный скандал с непредсказуемыми последствиями. В конечном итоге самостоятельная игра за спиной русских могла стоить кресел всей политической верхушке ГДР. Теперь уже по собственной инициативе он решил связаться с Басовым.

— Константин Иванович, добрый день, — услышав голос советского политического советника, Вульке пробасил в телефонную трубку. — Не найдется ли у вас пятнадцати минут времени, чтобы выпить со мной чашку кофе?

— Неожиданно. Приветствую, — отстраненно ответил Стрелец. — Положа руку на сердце, я в цейтноте, но ради вас найду такую возможность.

Они пересеклись в том же самом французском бистро, где Вульке в прошлый раз почти откровенно предупредил Стрельца о наличии у штази источника в окружении канцлера. Советнику, уверенному, что весь этот скандал — дело рук восточногерманского «крота», по большому счету имело смысл проигнорировать просьбу и отказаться от встречи без объяснений, но решил не делать этого. Сейчас советский дипломат воспринимал немца самого как источник информации и надеялся узнать побольше о планах «союзничков».

В этот раз рыжий Вульке не торопился. Напротив, теперь уже он был кровно заинтересован в позитивном исходе беседы. Заказав американо, немец нетерпеливо поглядывал на часы в ожидании советника. Стрелец задержался намеренно. Он понимал, что такое мелкое опоздание не выведет Вульке из себя, но градус напряжения определенно поднимет.

— Что-то случилось, Ганс? — поинтересовался Стрелец. — Отчего вдруг такая срочность?

— Константин Иванович, я хотел вас заверить, что к произошедшему мы не имеем никакого отношения, — лицемерно изрек Вульке.

— Ганс, я начинаю жалеть, что согласился потратить время в вашей компании, — советник равнодушно посмотрел собеседнику в глаза. — Здесь дураков нет. Что вам нужно?

— Я и мои коллеги надеемся, что утечка никак не повлияет на предстоящее событие…

— Какое именно событие вы имеете в виду? — четко разграничивая слова, спросил Стрелец.

— Визит товарища Брежнева.

— Мне кажется, после того, как вы пошалили за нашей спиной, вам стоит беспокоиться о внутренних вопросах. Вы это хотели услышать?

— Константин Иванович, — Вульке посмотрел советнику в глаза, — почему вы так уверены, что это сделала наша сторона?

— Потому что я знаю. Назовите мне имя, — Стрелец ступил на тонкий лед. — Это станет первым шагом для восстановления доверия. Насколько я понимаю, вы имеете доступ к самым секретным и свежим документам из офиса канцлера, не так ли? И не делитесь добытой информацией с нами. А это противоречит правилам и будет иметь серьезные последствия… Для Берлина.

Ему нужно было, чтобы собеседник поверил: Москва сейчас одержима одной целью — во что бы то ни стало найти «крота» и наказать его хозяев. Расчет советника был прост. Он хотел вызвать у Вульке обратную реакцию — непреодолимое желание спрятать и уберечь своего агента.

— Я, правда, не знаю, — Вульке сдулся. — Это вне моей компетенции.

— Тогда объясните мне, какого черта вы меня позвали? — вспылил Стрелец. — Хотели разведать, что мы предпримем? Чтобы нагадить еще больше? Не думал, что вы настолько недальновидны… В Кремле уже сделали весьма определенные выводы, и, скажу вам по секрету, если окончательно подтвердится, что ноги растут из Берлина, последствия будут самыми жесткими!

Стрелец не стал допивать кофе и спешно покинул бистро.

Спокойное боннское утро несколько охладило боевой настрой советника. Больше всего его вывело из себя даже не то, что Берлин отчаянно играет за спиной Кремля, больше всего его разозлило лицемерие Вульке. Стрельцу казалось, что между ними установились союзнические отношения, идущие на пользу делу, но немец почему-то решил сделать из советника идиота. Такое Стрелец простить не мог и не хотел.

Серафима Павловна бережно ухаживала за комнатными растениями, которых в приемной было великое множество. Она искренне любила цветы. Они платили ей взаимностью, пышно разрастаясь и помогая восстановить душевное равновесие в тяжелые моменты.

Секретарша была не на шутку встревожена. Алексея Федоровича не было на рабочем месте уже несколько часов. Вернее, он до сих пор не появлялся в посольстве, что для советского дипломата, отличавшегося педантичностью и пунктуальностью, было в высшей степени нетипично. На фоне последних политических страстей и еще более зловещих слухов, Царева даже и не знала, что думать. Звонить Истомину домой она не решалась, опасаясь, что подобная настойчивость может быть воспринята как вмешательство в частную жизнь или, что еще хуже, как женское любопытство.

Тем временем Алексей Федорович Истомин беседовал с Эгоном Баром на лишь им известной конспиративной квартире, расположенной над бакалейной лавкой в центре Бонна. Оба были кровно заинтересованы в том, чтобы об этой встрече не узнал никто. В противном случае пресса окончательно сорвется с цепи. Скромные апартаменты выглядели так уныло и безлико, что даже при большом желании их трудно было связать с событиями подобного масштаба.

— Эгон, я должен тебе передать: несмотря на эту чертову утечку, Москва поддержит канцлера и не станет отменять визит товарища Брежнева, — Истомин внимательно посмотрел на собеседника. — Мы у себя сделаем все, чтобы максимально нивелировать этот вброс. Акцент будет смещен на поиск паршивой овцы. А проблемы вашей политики и экономики останутся за кадром. Это консолидированная позиция, которой наша страна будет придерживаться со всеми и на всех уровнях. А источник надо найти и нейтрализовать. Негоже это, чтобы под самым носом у вас орудовала паршивая овца.

— Благодарю. Ваша поддержка нам сейчас очень кстати. Что касается утечки, согласен. Контрразведка уже на ногах, мы создали специальную рабочую группу прямо внутри секретариата канцлера.

— Не уверен, что это хорошая идея, — покачал головой Истомин, — ведь, насколько я понимаю, слив произошел именно оттуда.

Даже Бару, который не меньше, чем он сам, был заинтересован в успехе саммита, Истомин не мог признаться: действующий в окружении Брандта «крот» — с максимальной вероятностью «был сделан» в ГДР. В то, что Лубянка не имеет к этому никакого отношения, а вся операция — чистая самодеятельность и исключительная ответственность штази, не поверит никто. Ни на Западе, ни на Востоке. Это больше всего не нравилось Истомину.

За время его службы в Бонне и в процессе реализации новой восточной политики между ним и Баром возникла глубокая человеческая связь. Истомин ценил это и был уверен, что Бар также испытывает к нему дружескую симпатию. Теперь же советскому послу приходилось скрывать правду от человека, который стал для него важным и надежным партнером, и от этого он чувствовал себя не в своей тарелке.

Со стороны подобная щепетильность могла показаться странной и даже неуместной в профессиональной деятельности дипломата, для которого на первом месте всегда стоят интересы государства. Но Истомин понимал: без настоящего доверия, у них бы ничего не вышло. И вот теперь все, что создавалось годами, могло пойти прахом из-за одного козла.

— У нас там тоже бурлит, пусть пока и под крышкой, — вполголоса продолжил Алексей Федорович. — Некоторые горячие головы в Москве уже потирают руки и готовы расчехлять ракеты.

— Я тебя понимаю, Алексей, — ответил Бар. — Мы просто не можем себе позволить потерять все из-за одной утечки.

— Мы исходим из этого, но…

— Чего вы хотите дополнительно? — в лоб спросил его Бар.

— Больше никаких уступок по Западному Берлину. И… Леонид Ильич будет настаивать на увеличении кредитного плеча.

— Это почти невозможно, — покачал головой Бар. — Вопрос финансов в руках Шмидта, а его позицию теперь знает вся страна. И не только. Ситуация в нашей экономике действительно не самая лучшая, но и меры, которые он предлагает, ее не спасут. Гельмут не хочет понять одной вещи: мир вступил в период, когда маховик инфляции уже не остановить. На наших глазах она превращается в ключевой фактор мировой политики.

— Эгон, мне нужно дать ответ, — Истомин посмотрел на друга.

В комнате повисло молчание.

— Я постараюсь… сделаю все, что в моих силах, — наконец произнес Бар. — Не обещаю, что это будет щедро, но формально будет выглядеть, как ваше достижение. И найди способ привлечь Гельмута на свою сторону.

Стрелец лежал на диване и смотрел в потолок. Фоновый шум телевизора не мешал ему, а наоборот, помогал сосредоточиться. Он размышлял над тем, как выполнить задачу, поставленную перед ним Истоминым. Альбина тонко чувствовала настроение мужа и увела дочку в детскую, где они занялись раскрашиванием контурных картинок. Жена советника испытывала едва ли не более сильное напряжение, чем сам Стрелец. Хотя Альбина была домохозяйкой, разбираться в происходящем она умела: шквал критики в адрес народного канцлера, выплеснувшийся на страницы немецких газет, давал повод думать, что все закончится, так толком и не начавшись. Ее страшило будущее, пугала неизвестность.

После телефонного разговора между Генсеком и канцлером, Истомин получил директиву из Кремля: поставить перед министром финансов вопрос о кредитах в ультимативной форме. Сделать это Алексей Федорович поручил Стрельцу. Задача была не из легких и не из приятных. Ему предстояло закрутить гайки очень аккуратно — так, чтобы не сорвалась резьба.

Шмидт, хотя и был однопартийцем Брандта, имел свой собственный взгляд на происходящее. Будучи до корней волос прагматиком, он отлично понимал, какие феерические выгоды сулит сделка с СССР, но отказаться от надежды на протекторат Федеративной Республики над Западным Берлином не мог. В отличие от Брандта, который просчитывал на десятилетия вперед, Шмидт полагал, что лучшего момента не представится. Канцлер, в свою очередь, готов был на значительные материальные издержки сегодня, ради возможных политических приобретений в будущем.

В этом на момент заключалось их главное политическое расхождение и конфликт. Как человек, которого судьба забросила в семьдесят третий год из XXI века, Стрелец знал, что правота в итоге окажется на стороне Брандта, но теперь ему предстояло выполнить свою часть работы.

Уложив девочку спать, Альбина принесла мужу горячий чай и плитку шоколада.

— Милый, говорят шоколад стимулирует мозговую деятельность, — осторожно начала она. — А тебе, я вижу, стоит подкрепиться.

— Не знаю насчет деятельности, но настроение точно поднимает, — он энергично поднялся с дивана, в голове созрел план разговора с министром финансов.

— Что ты тут принесла? Показывай! О, Milka! — обрадовался Стрелец знакомой упаковке.

Этот шоколад в родном времени Стрельца был не менее популярен, чем в семьдесят третьем. После того как годом ранее рекламное агентство Young Rubicam придумало обертку с сиреневой коровой в главной роли, Milka на десятилетия вперед стала самым продаваемым молочным шоколадом в Западной Европе. Несмотря на то, что в его родном XXI веке всевозможные лидеры мнений отдавали предпочтение горькому шоколаду, Стрелец любил молочный. Он с удовольствием отломал кусочек.

— Костя, что там у вас происходит? Говорят, канцлера скоро отправят в отставку вместе со всем правительством? Это ведь просто слухи? — с надеждой в голосе спросила она.

— Как тебе сказать, — ответил Стрелец, — ситуация сложная, развивается так, что возможен любой исход!

— Все совсем плохо? — испугалась Альбина.

— Дорогая, не стоит воспринимать это так близко к сердцу. Все образуется, поверь мне, — советник постарался успокоить жену.

— Как же, образуется⁈ Да они каждый час подливают и подливают. Уже обвиняют его в предательстве национальных интересов.

— Что поделаешь, такая у них работа — свобода слова! — усмехнулся Стрелец.

— Что ж это за свобода такая? — задумчиво произнесла Альбина. — Сожрут человека и не заметят, а вместе с ним и нас всех.

— О, Альбинка, смотрю, ты совсем нос повесила⁈ — ласково поддел ее муж.

— Костя, я боюсь. Что теперь будет? А вдруг снова война? А у нас дочка еще совсем маленькая… И ракеты эти ядерные… От них куда бежать?

— Милая, поверь мне, войны не будет! Это я тебе точно могу сказать, — он посмотрел жене прямо в глаза.

— Так вот и можешь? — не поверила она.

— А давай-ка прогуляемся, — предложил Стрелец в надежде вернуть жене душевное равновесие.

Они быстро собрались и тихонько, чтобы не разбудить дочь, выскользнули из дома. Надвигавшиеся сумерки действовали успокаивающе, сглаживали краски и ощущения. Впервые за несколько дней Стрелец почувствовал, что расслабился. Напряжение отступило, в мыслях появилась ясность, а вместе с ней — уверенность, что все срастется.

Альбина с удовольствием вдыхала слегка влажный вечерний воздух. Перемена обстановки и на нее подействовала благотворно. Она решила сменить тему.

— Костик, ну расскажи все-таки, как было у Леонида Ильича, — она взяла его под руку.

— Милая, ну ты же знаешь, болтун — находка для шпиона.

— Костик, да тут на три улицы вокруг никого кроме нас с тобой.

— Все так быстро произошло, да и Арсений Дмитриевич не стал меня предупреждать. Понятно, он не хотел, чтобы я перегорел заранее. Но… Мне кажется, я мог бы лучше подготовиться.

— Ну ты ведь говорил, что все прошло нормально? — на всякий случай уточнила она.

— Да, нормально.

— Ну и как он? Вот, как если бы ты писал мемуары… Как бы ты его охарактеризовал?

— Не молодой уже… Много курит…

— А как человек?

— Мне кажется, он устал от груза ответственности, который лежит на его плечах. Но я не уверен, возможно, это ложное впечатление.

— А почему ты так подумал?

— Как тебе объяснить? Он принимал меня на даче, в большом доме, полном посторонних людей. Представляешь, они там даже вынуждены были все полы устлать ковровыми дорожками, чтобы он не сошел с ума от постоянного топота обслуги и помощников.

— Да, не весело получается, — сказала Альбина.

— Зал, в котором он нас встречал, просто переполнен охотничьими трофеями, — Стрелец старался не выходить за рамки бытовых подробностей.

— Так ничего удивительного! Он же известный охотник…

— Не спорю, но мне показалось — хотя я могу и ошибаться, — что он очень одинокий человек, вся жизнь и время которого отданы обществу и государству… А трофеи… Ну, понимаешь, это — как островок чего-то очень личного, что принадлежит только ему. В каждой добытой им звериной голове запрятан тот самый миг, когда он и животное — один на один, и итог не предопределен и еще неизвестен ни тому, ни другому.

— Да ты, Басов, поэт, — с восхищением произнесла Альбина.

— Поэт, не поэт, но именно такое ощущение я поймал на его госдаче.

В мае в СССР, как и в большинстве стран, охота на копытных— кабанов, косуль, лосей — была строго запрещена. Легально разрешалось ходить разве что на глухаря или селезня. Но существовали и исключения: например отстрел кабана-секача. Подобные отступления от правил диктовались не только желанием угодить советскому лидеру, но и находили объективное оправдание. На бумаге это уклончиво именовалось «санитарным отстрелом вредителей».

В спецхозяйстве «Завидово» все как всегда было организовано по высшему разряду. Леонид Ильич затаился в закрытой деревянной вышке в ожидании кабана. Рядом замер начальник охраны. В воздухе пахло хвоей, мхом и адреналином. На поляне, куда должен был выйти зверь, разложили приманку — отборный овес и кукурузу. Холодало, но на вышке это не чувствовалось. Как и все, что окружало Генсека, она, если можно так сказать, имела статус объекта повешенной комфортности. Изнутри ее обили дорогим сукном, которое не только глушило звуки, но и защищало от ветра. Брежнев взглянул на пачку сигарет, которая лежала прямо перед ним, — только руку протяни. Страшно захотелось курить. Но это потом — после удачной охоты.

Генсек был опытным охотником, правила знал и никогда их не нарушал. Даже термос с горячим чаем стоял наглухо закрытым — любой посторонний запах мог спугнуть зверя. Поджидая добычу, Брежнев размышлял о ситуации, которая сложилась на западном направлении. Несмотря на то, что обстоятельства не способствовали успеху предстоящего саммита, в нем почему-то крепла уверенность: все получится, получится именно так, как он сам себе задумал.

Если бы скандал с утечкой меморандума Шмидта разгорелся раньше — вернее, если бы тот озаботился борьбой с инфляцией загодя, — можно было бы ожидать самого худшего развития событий. Но скинуть Брандта за неделю у них не выйдет, банально не хватит времени. А после того, как документы будут подписаны и подкреплены соответствующей прессой, штормить немецкого партнера станет меньше.

Следующий сразу же за этим исторический визит Брежнева в Америку еще больше укрепит позиции канцлера. «Скоро дружить с нами захотят и жук, и жаба», — подумал Брежнев и удовлетворенно усмехнулся. Генсек, как и Брандт, был крупным игроком: он не разменивался на мелкую выгоду и ставил перед собой глобальные цели, безжалостно жертвуя фигурами помельче. В данном случае такой пешкой на заклание была ГДР. «Не хотели по-хорошему, подставили агента в кабинет канцлера без нашего ведома, — грозно усмехнулся Генсек, — пусть теперь получают». Леонид Ильич не был человеком мстительным, но требовал неукоснительного уважения к установленному порядку вещей.

Он очень хорошо понимал, что удержать Западный Берлин даже в том статусе, который город имеет сегодня, не удастся. Тогда зачем терять большее, пытаясь спасти то, что уже обречено? Сказать об этом в открытую своим товарищам по Политбюро он, правда, не мог. Они бы его не поняли. «Эх, нет у них внутреннего ресурса, чтобы признать очевидное», — с досадой махнул рукой Генеральный секретарь.

Внешне ничего не изменилось, но воздух вокруг словно сгустился. Леонид Ильич почувствовал зверя. Он немедленно отбросил все свои размышления, рука привычно потянулась к карабину.

Из густого ельника на краю поляны донеслось тяжелое дыхание, сопровождаемое утробным похрюкиванием. Едва слышно хрустнула ветка. Учуяв приманку, секач осторожно высунул рыло из чащи, прислушался и наконец появился из тени во всей своей первозданной мощи. В сумерках он казался еще больше, чем был на самом деле. Настоящая гора мышц и жесткой бурой щетины. «Да в нем же больше двух центнеров веса», — прикинул Брежнев.

Создалось впечатление, что животное тоже почувствовало человека. Он на мгновение замер, шумно втянул влажный воздух своим широким пятаком. Брежневу показалось, что в темноте блеснули кривые желтоватые клыки. Адреналин не просто зашкаливал, он пер наружу с невиданной силой. Леонид Ильич почувствовал себя молодым и абсолютно свободным.

Генсек замер, слившись с оружием, спокойно прицелился, и вот он — момент истины — пуля вылетела из ствола, кабан рухнул, как подкошенный. Начальник охраны опустил бинокль:

— Наповал, Леонид Ильич! Наповал! Поздравляю!

Брежнев посмотрел на офицера, но ничего не сказал. Потянулся к пачке с сигаретами, прикурил и только после первой затяжки ответил:

— А ты сомневался⁈

«Так и в большой политике, — подумал Генсек. — В этот клуб допускаются только те, кто умеет ждать — ставить верные цели — и снова ждать. Все у нас получится! Теперь я не сомневаюсь в этом!»

Глава 11

ГЛАВА 11

ВАРШАВА ВСТРЕЧАЕТ СОВЕТСКОГО ГЕНСЕКА

Альбина не отрываясь смотрела новости. По всем каналам передавали репортажи о фантастическом приеме, который устроили советскому Генсеку в Варшаве. Рядом Танечка, вооружившись игрушечным стетоскопом, пыталась поставить диагноз своему любимому плюшевому мишке. Девочка решила, что Потапыч объелся мороженого и теперь у него болит горло. Она требовательно выспрашивала у медведя, как он дошел до такой жизни и почему не слушался маму.

— Костик, давай быстрее сюда, — крикнула Альбина куда-то в глубь квартиры. — Пропустишь все самое главное.

Стрелец зашел в гостиную. Даже по телевизору было видно, с каким неприкрытым, искренним энтузиазмом поляки встречали Брежнева. Это совершенно необязательное с политической или экономической точки зрения событие должно было продемонстрировать миру нерушимое единство стран Варшавского договора. Такого грандиозного аншлага, как в этот раз, польские коммунисты советскому лидеру еще никогда не устраивали.

Кортеж Генсека величественно проплывал сквозь живой коридор из десятков тысяч людей. Рабочих, служащих, студентов и школьников выстроили вдоль всего маршрута, вручив им бумажные флажки СССР и ПНР. Гигантские транспаранты приветствовали, без преувеличения, главного борца за мир на планете.

Фасад высотки Дворца культуры и науки в центре Варшавы украшал огромный портрет высокого гостя. Под колеса открытого правительственного лимузина, где рядом с Брежневым стоял Герек, летели охапки свежих весенних цветов. Даже самому неискушенному наблюдателю было очевидно: Леонид Ильич впечатлен.

— Вот ведь, хитрецы! — усмехнулся Стрелец. — Из кожи вон лезут, чтобы угодить Нашему.

— Почему тебя это смущает? — удивилась жена. — Все-таки он борется за мир. И люди, пережившие такую страшную войну, искренне благодарны ему за это.

— Дорогая, дело не в простых людях…

— А в ком же? — Альбина повернулась к нему.

— В политиках. И в их закулисных играх.

— Что-то ты говоришь загадками, — не отставала супруга. — Объясни нормально!

— Альбинка, все очень просто. Их экономика пыхтит из последних сил, — Стрелец благоразумно умолчал о том, что это утверждение касалось абсолютно всех стран Варшавского блока, включая сам СССР. — Понимаешь, пока Леонид Ильич спасал мир на глобальном уровне, они втихаря установили прямые контакты с немецкими предприятиями. Закредитовались…

— Ну а что тут такого, — удивилась жена. — Помнишь Гарика Петрова и жену его Свету? Ты еще служил с ним в Праге!

— Конечно, — ответил Стрелец, хотя совершенно не помнил, о ком идет речь. — Хороший был парень.

— И с чего это ты мнение вдруг поменял? — подозрительно прищурилась Альбина.

— Не понял?

— Ты ж терпеть его не мог! Называл скользким типом и как-то еще… А, вот, вспомнила, — слизняком, сопливым слизняком.

— Милая, когда это было… Я уже и думать про него забыл. Встретил бы на улице — не узнал.

— Ладно, Костя, не знаю, что у вас там произошло. Не хочешь говорить — не говори. Так вот, сестра его жены Галина работала в нашем торгпредстве в Варшаве, а теперь трудится у нас.

— И что? Какое это имеет отношение к делу?

— Она рассказывала Серафиме, что после того, как полякам разрешили ездить в ГДР, они выгребли оттуда всю бытовую технику, электронику и шмотье. Она сама покупала у спекулянтов немецкие шампуни, трусы и краску для волос. А немцы в свою очередь кинулись в Польшу за дешевой колбасой и другими продуктами. Нормально, что руководство решило придать этому процессу хоть какой-то цивилизованный характер.

Для Стрельца это стало откровением. Про челночный бизнес в России девяностых он прекрасно помнил: сам тогда учился в школе и видел, как родителям одноклассников не от хорошей жизни приходилось менять университетские кафедры или чертежные мастерские на клетчатые сумки и места на рынках. Но о том, что подобная практика процветала внутри самого соцлагеря еще в семидесятых, Стрелец даже не догадывался.

— Милая, я имел в виду, что они заключили контракты с предприятиями Федеративной Республики, а не ГДР, набрались кредитов за нашей спиной, а теперь боятся, что из-за скандала с меморандумом Шмидта окно возможностей закроется, а Польша окажется на распутье, да еще и обремененная долговыми обязательствами.

— Какими обязательствами?

— Долговыми.

— А что, так можно было? — недоумевала Альбина.

— Боюсь, нельзя было по-другому.

— Так что теперь они… будут уговаривать Брежнева соглашаться на все? — рассмеялась Альбина.

— Вроде того.

— Ничего не понимаю! То они трясутся по поводу нерушимости границ, то теперь сами толкают СССР в объятия Германии.

— Дорогая, в этом-то и смысл, — улыбнулся Стрелец.

— В чем? — не сдавалась жена.

— В усложнении… в постоянном усложнении окружающего мира.

Первый секретарь ЦК ПОРП Эдвард Герек в отличие от своего немецкого товарища Эриха Хонеккера в большие политические игры не лез. В том, что Кремль ни при каких обстоятельствах не отдаст противнику ни пяди земли, политой кровью советских солдат, он был уверен на все сто процентов. Конечно, Польша обозначила свой интерес, но скорее ради соблюдения формальных правил, а не из-за недоверия к Москве. Куда больше Герека волновала экономическая составляющая надвигающихся перемен.

К весне семьдесят третьего года ФРГ стала основным внешнеторговым партнером Польши на Западе. Варшава закупала в Федеративной Республике станки, оборудование, промышленную оптику, электронику и минеральные удобрения. Взамен ПНР поставляла сырье: силезский каменный уголь, медь, серу, а также текстиль и продукцию сельского хозяйства.

Польские власти сумели быстро привлечь крупные немецкие кредиты, закупить технологии и вложиться в строительство совместных предприятий. Изначально предполагалось, что они станут рассчитываться с кредиторами продукцией новых заводов и фабрик.

Привлеченные относительной дешевизной и достаточно высокой квалификацией рабочей силы, германские концерны охотно размещали заказы в Польше. Наибольшую активность проявляли промышленники из Krupp. Варшава уже даже начала поставки лицензионных запчастей для немецкого автопрома. Все складывалось как нельзя лучше.

Товарищ Герек опасался, что скандал в немецком политикуме приведет к отставке кабинета Брандта, и калитка на Запад снова наглухо захлопнется, а все его масштабные начинания прикажут долго жить. Как действовать при таком катастрофическом сценарии, он не представлял. Не догадывался первый секретарь и о другом: вход на европейский рынок не являлся свободным.

— Товарищ Брежнев, — перекрикивая шум толпы, обратился к Генсеку Эдвард Герек. — Посмотрите, как вас любит польский народ! Простые люди бросили все свои дела, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на вас.

— Ну, ты не преувеличивай, — добродушно усмехнулся советский лидер. — Знаем мы ваши штучки! Небось, по разнарядке нагнали…

— Леонид Ильич, в этот раз… люди… правда… от чистого сердца. Варшавяне как никто другой ценят ваш вклад в разрядку международной напряженности.

Первый секретарь ЦК ПОРП прекрасно знал, что любая, даже самая грубая лесть всегда приносит результат, если подать ее вовремя.

— Посмотрите вокруг… Такое нарочно не придумаешь,— добавил он, указывая на ликующую площадь.

Вслед высокому гостю неслись хвалебные лозунги. Брежнев, несомненно, понимал, что вся эта грандиозная сцена была тщательно подготовлена загодя, но не мог не поддаться всеобщей эйфории. Энергетика многотысячной, доброжелательной толпы действовала безотказно. Ему было чертовски приятно. «Не зря я этому польскому павлину орден Ленина привез, — удовлетворенно подумал Леонид Ильич, поправляя обшлаг пиджака. — Ой, не зря…»

Первый екретарь ЦК ПОРП уловил перемену в настроении высокого гостя и мысленно похвалил себя за то, что устроил Леониду Ильичу поистине царский прием. И пусть далеко не все в руководстве ПОРП разделяли этот восторг — Герек знал, что поступает правильно. Ведь благополучие Польши сейчас критически зависело от исхода советско-германских переговоров в Бонне.

Немецкий канцлер в компании Эгона Бара тоже смотрел новости из Польши. Пышность, с которой поляки принимали советского лидера, претила сдержанной манере и характеру Брандта, но он счел увиденное крайне важным и полезным.

— Надо повторить! — внезапно прервал молчание Брандт, прикуривая очередную сигарету.

— Что повторить? — не понял Бар.

— Вот этот вот фестиваль, — канцлер кивнул на экран телевизора. — Мы должны встретить Брежнева не хуже, чем поляки.

— Но зачем нам эта показуха, — недоумевал федеральный министр по особым поручениям.

— Ты не понимаешь, — мягко возразил Брандт. — Так мы покажем, что устремления простых людей и на Западе, и на Востоке одинаковы: все хотят мира и ради этого готовы на взаимные уступки. У Брежнева должно сложиться ощущение, что он просто не имеет права обмануть ожидания этих людей.

— Вилли, это будет чертовски нелегко, если вообще возможно, — покачал головой Бар. — Как ты себе это представляешь? А пресса? Журналисты и так сорвались с катушек из-за этого чертова меморандума.

— Значит, надо их переиграть. В конце концов, попробуй договориться с профсоюзами, пусть выведут рабочих на улицы. И вот еще что… Леня обожает автомобили и скорость. Надо приготовить ему достойный подарок.

— Фольксваген? — иронично приподнял бровь Бар.

— Трабант! Эгон, не мелочись! Конечно, Мерседес!

— А как же пролетарская скромность?

— Это совсем о другом, — отмахнулся Брандт. — Мы подарим ему вещь, которая на простом и понятном ему языке продемонстрирует все преимущества капиталистической экономики.

— Я смотрю, ставки растут.

— Ставки все те же, Эгон. Обстоятельства просто оказались слишком переменчивыми. Постарайся обставить все так, чтобы он не смог уехать, ничего не подписав. И узнай у Истомина, какой цвет больше всего нравится Генсеку.

— Я тут подумал, — тихо рассмеялся Бар, — а что он подарит тебе в ответ? И какой вой по этому поводу поднимет оппозиция?

— Если саммит завершится успехом, этот кризис мы точно переживем, — уверенно заявил Брандт.

Ганс Вульке опоздал к началу новостей, но и увиденного хватило, чтобы вызвать у него приступ ярости. «И что за люди такие! — с досадой подумал он. — Клялись, что донесут до Брежнева свои опасения по поводу советско-немецкого сближения, а сами уложили Варшаву к его ногам и устроили целое шоу. Не хватило только масок и переодеваний». Советник чувствовал, что ГДР осталась один на один со своими сомнениями и мрачными перспективами, и от этого осознания на душе становилось совсем паршиво.

Встречаясь ранее с советским дипломатом Басовым, он практически в открытую намекал тому на существование «крота» в окружении Вилли Брандта, но русские почему-то до сих пор никак не отреагировали. Представить, что они настолько глупы, Вульке не мог. Он слишком хорошо знал этих людей, их изобретательный ум и воспитанную поколениями подозрительность. Сам Вульке не имел прямого отношения к разведке, но время от времени оказывал деликатные услуги Министерству государственной безопасности ГДР, а потому прекрасно понимал, как именно штази ведет свои дела.

Когда в прессе появился меморандум Шмидта, Вульке сначала обрадовался. Он был уверен, что секретный документ слил именно их агент, и рассчитывал, что со дня на день шпиона раскроют. На этом блистательная карьера Вилли Брандта и его кабинета бесславно закончилась бы, а вместе с ней ушли бы в прошлое и пресловутая разрядка, и все заигрывания с идеологическим врагом. Однако время шло, а громкого разоблачения так и не происходило.

Молчали советские, молчали и представители Федеративной Республики. Ему хотелось бы верить, что это затишье перед бурей, но по законам жанра все мыслимые сроки уже миновали. «Неужели ничего нельзя сделать? Или я неверно понял стратегический расклад?» — недоумевал он. Пожалуй, впервые в жизни Ганс Вульке не знал, как быть дальше.

Тем временем оператор крупным планом показывал лицо до крайности довольного Герека. Только что умиротворенный Леонид Ильич вручил ему Орден Ленина.

— Кажется, мы про… потеряли страну, — тихо произнес Вульке.

Он подошел к телевизору и раздраженно щелкнул переключателем. Как назло, по всем каналам крутили одни и те же новости. На экране мелькали счастливые лица людей, которых в этот момент он хотел видеть меньше всего.

Юрий Антонович Ледников с отвращением смотрел на жену. Все ее попытки начать диалог вызывали у него лишь глухую апатию.

— Юра, нам надо поговорить, — Марфа Григорьевна в который раз пробовала вытянуть его на откровенность.

— Марфа, скажи мне, нет, самой себе скажи, как ты могла?

В его голосе не было ни упрека, ни сожаления, ни гнева — только лишь одно сплошное равнодушие. От этого мертвенного тона ей становилось еще страшнее.

— Юрочка, мы не можем вот так вот просто делать вид, что ничего не происходит, — настаивала она в надежде спровоцировать мужа на скандал.

— Ты… — у него не было сил даже назвать ее по имени, настолько сильно предательство собственной жены подкосило посланника. — Ты… хочешь, чтобы я тебе объяснил, что ты натворила. Разве Кузнецов еще не сделал этого? У тебя есть хотя бы какие-то крупицы совести?

Марфа Григорьевна почувствовала, что муж начинает заводиться. Еще немного, и она его дожмет.

— А что тут такого, — бессовестно уставившись на него, продолжала супруга. — Я ж не каким-то там врагам! А нашим, советским… немцам!

— Сука! — голос Ледникова сорвался на визг. — Сука! Ты опозорила мою фамилию! Ты сломала мою карьеру! Ты Родину продала! Сколько они тебе заплатили? Ты про сына нашего подумала? Куда он теперь? На стройки народного хозяйства? Ты его к этому готовила? Мразь… Я тебя из дерьма вытащил, мир тебе показал, а ты в шпионов решила поиграть! Чем они тебя купили?

— Молодец! — Марфа Григорьевна торжествовала: она наконец добилась своего.

— Еще и к Зотову этому полезла! Какого черта он тебе сдался? Тебе что, не хватало жертв без волосатой руки в Политбюро. Так нет, решила, что стала владычицей морскою! Небось, перлась навстречу к врагу и представляла, как едешь в посольском лимузине, дура!

— Может, теперь поговорим? — спокойно предложила она.

— Да иди ты со своими разговорами в… штази!

— Давай, Юрочка, давай, выскажи все, что думаешь! Я послушаю, а потом слушать будешь ты.

— Поучать меня вздумала! — зарычал он.

Неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта полная отчаяния перепалка, если бы Марфа не сделала то, что сделала.

Она тяжело поднялась со стула, медленно ушла в спальню и вернулась оттуда с обычным целлофановым пакетом. Женщина небрежно бросила его на стол.

— Что это? — удивленно спросил Ледников.

— Посмотри, — равнодушно предложила она.

Юрий Антонович заглянул внутрь.

— Что это такое? — искренне изумился он, меняясь в лице.

— А ты не догадываешься?

— Нет! — Ледников поднял взгляд на жену.

— Ну, Юрочка, не будь ханжой, — Марфа Григорьевна цинично усмехнулась. — Это всего лишь милые материальные свидетельства того, чего ты мне дать так и не смог.

Он все еще до конца не понимал, что она имеет в виду. Сама же Марфа прекрасно знала: каждое слово, сказанное в этой квартире, внимательно слушают и записывают на магнитную пленку. И от этого осознания она испытывала такое извращенное наслаждение, какого не знала никогда в жизни.

— Не нравится? — продолжала она, глядя на его побелевшее лицо. — Мне вот тоже многое не нравилось… Вот… нашла замену. На этом меня и подловили.

— Ты… Ты…

Он смотрел на нее и не узнавал собственную жену. Перед ним стояла совершенно чужая, незнакомая баба.

— Так ты все это время обманывала меня? — он поспешно перевел гнев в плоскость семейных отношений.

— Нет, дорогой, — Марфа холодно покачала головой. — Это ты обманывал и себя, и меня.

В комнате установилось гнетущее молчание. Даже при том, что их взгляды на совместную жизнь никогда особо не совпадали, ни один из них не мог вообразить подобной развязки.

— Ты, Юра, посмотри правде в глаза, — отстраненно произнесла она. — В том, что произошло, виноваты мы оба.

— Не смей!

— Не смеши меня! — Марфа резко подалась вперед. — Давай лучше думать, как нам теперь выкарабкаться из этой ямы с дерьмом, в которую нас столкнула жизнь.

Серафима Павловна Царева испытывала сильный дискомфорт. Ее дико раздражало, что она оказалась на периферии событий и ничего не знает о происходящем в посольстве. Басов буквально не вылезал из кабинета Истомина. О чем они там шушукались с утра до вечера, секретарша не имела представления и понятия не имела, как подступиться, чтобы разузнать хоть что-то.

Обычно спокойный Кузнецов теперь бегал по коридорам как заведенный. Впрочем, все остальные коллеги в эти дни тоже работали с удвоенной нагрузкой. А вот посланник Ледников передвигался по зданию словно привидение и был бледнее моли. На вопросы он отвечал невпопад, а некоторые и вовсе игнорировал. От его привычного высокомерия остались рожки да ножки.

Царева решила выпить кофе в компании жены советника Басова.

— Альбиночка, здравствуйте! Как поживаете? Давненько я от вас ничего не слышала, — секретарша посла с приветливой улыбкой прижала трубку к уху.

— Ой, Серафима Павловна, я так рада вас слышать, — отозвалась Альбина. — Сама все собиралась набрать. Как вы поживаете? После того дурацкого женсовета не было времени даже переговорить по-человечески…

— И не говорите… Все-таки такого от Марфы Григорьевны никто не ожидал, — многозначительно вздохнула Царева.

— А мне ее как-то даже жалко, — призналась Альбина. — Такая вся важная была, надутая — прямо гусыня-гусыня… Судьбами человеческими крутила, как картами. А тут — бац! — и все перевернулось.

— Верно вы заметили, Альбиночка. Может, выпьем по чашечке кофе?

— С удовольствием, — согласилась жена советника.

— Тогда через час на нашем обычном месте?

— Договорились. До встречи.

Альбина быстренько освежила макияж, надела джинсы, бежевую водолазку и рыжие «казаки», повязала на шею элегантную шелковую косынку в стиле Hermès: в центре ее композиции переплетались кавалерийские стремена, кожаные ремни и старинные пряжки, а по углам красовались силуэты породистых лошадей в парадной сбруе.

Серафима Павловна искренне восхитилась внешним видом Альбины. Молодая женщина органично вписывалась в требовательный боннский пейзаж и казалась его неотъемлемой частью, как будто родилась и выросла в этом городе. «Вот что такое врожденный вкус и воспитание», — подумала Царева.

— Эспрессо, пожалуйста, и стаканчик воды, — Альбина кивнула подошедшему официанту.

Не дожидаясь напитков, женщины весело защебетали. Как оказалось, им действительно было о чем поговорить.

— Альбиночка, я слышала, вы хотите показать немцам искусство наших модельеров? — Царева начала издалека.

— От вашего проницательного взгляда ничего не скроешь, Серафима Павловна! — рассмеялась Альбина. — Но это пока так, на уровне фантазий.

— Ну почему же? Язык красоты — страшная сила. Да и вы, я смотрю, в моде разбираетесь, — секретарша откровенно польстила собеседнице.

— Ой, Серафима Павловна, представляете, Слава Зайцев и его модели на немецком подиуме, — размечталась молодая женщина. — Это будет триумф. Я уже даже с Костиком говорила…

— И что Константин Иванович? Поддерживает вашу задумку? — Царева затаила дыхание, ожидая ответа.

— Сказал, что обсудим этот вопрос после высокого визита.

— Ну это понятно, — отозвалась Серафима Павловна. — Посольство работает на пределе. Где это видано: советский лидер приезжает в ФРГ впервые после войны… Но мне ваша задумка очень нравится.

— Правда?

— Абсолютная.

— Вот и Сованьярг поддержал меня на приеме.

— У нас в посольстве? — на всякий случай уточнила секретарша.

— Ну конечно, где же еще. Сказал, что если в Москве захотят, он окажет нам содействие с организацией модного показа в Париже, — Альбина мечтательно прикрыла глаза. — В Париже — в столице высокой моды.

— В таком случае, — Серафима Павловна посмотрела на собеседницу, — надо ковать железо, пока горячо. Ели вам будет нужна моя помощь, обращайтесь. Вы знаете, хорошему начинанию я всегда поспособствую.

— Ловлю вас на слове, — улыбнулась Альбина.

— Кстати, Альбиночка, говорят, Константин Иванович в Москву летал? — как бы невзначай поинтересовалась Царева, пригубив кофе.

Альбина оказалась в затруднительном положении. С одной стороны, она хорошо помнила, как муж предупреждал: «никому ни слова». С другой — это же Царева. Заподозрить всеведующую секретаршу посла в том, что она действует в интересах третьей стороны, Альбина не могла. Жена советника растерялась, почувствовав крайнюю степень неловкости. Но и врать ей в итоге не пришлось.

Бармен внезапно увеличил звук телевизора. Посетители как один обернулись к экрану. Экстренный выпуск новостей мгновенно приковал к себе внимание всего зала. «Убийство в Бад-Годесберге!», «Кровавая провокация около советского посольства!», «Преступнику удалось скрыться!», «Полиция сбита с толку — подозреваемых нет!», 'Кто ответит за беспредел на улицах столицы ФРГ⁈

Перед воротами советской дипломатической миссии суетилась полиция. Краем глаза Альбина заметила Кузнецова. На асфальте лежало прикрытое белой простыней тело.

— Альбиночка, простите, — Серафима Павловна резко поднялась из-за стола. — Мне придется срочно вас покинуть.

— Я с вами! — жена советника крепко схватила секретаршу за руку.

Глава 12

ГЛАВА 12

ТРАГЕДИЯ У ВОРОТ СОВЕТСКОГО ПОСОЛЬСТВА

Агнета Дорст уже битый час пыталась дозвониться до Гюнтера Гийома, но телефон чиновника либо был занят, либо не отвечал. Это сводило ее с ума. Ей двигал даже не страх, а жгучее желание получить ответ на вопрос, который следовало задать с самого начала: зачем Гийом слил ей меморандум? Только разгадав его истинные мотивы, она сможет успокоиться — признать свою правоту или ошибку. От этого зависели ее дальнейшие шаги в ближайшем будущем.

Она хотела набрать приятельницу из протокольного отдела, чтобы узнать, куда делся любимый помощник канцлера, но вовремя остановилась. Подобное любопытство слишком явно указало бы на Гийома, а связать концы с концами в такой ситуации смог бы даже ребенок.

Агнета заскочила домой, переоделась в джинсы и водолазку и, стараясь не привлекать внимания, направилась к Дворцу. Она решила подкараулить Гийома около выхода: рано или поздно он закончит дела и пойдет домой.

Уже стемнело, а объект ее интереса все не появлялся. Агнета начала замерзать. Майская погода в Бонне славилась непредсказуемостью: за одни сутки здесь можно было застать чехарду из нескольких сезонов. В тот момент, когда она уже решила перенести дежурство на следующий день, из служебного подъезда вышел Гюнтер. В левой руке он держал пухлый расстегивающийся на ходу портфель. Агнета сорвалась с места и быстро пошла наперерез своему информатору.

— Агнета, что ты здесь делаешь? — опешил он.

— Да вот, целый день пыталась до тебя дозвониться, а тебя все нет и нет, или телефон все занят и занят, — она требовательно посмотрела ему в глаза.

— Ты что, не понимаешь, за тобой могут следить? — Гюнтер нервно покрутил головой.

— Надо было отвечать на звонки, а не прятаться под столом, — угрожающе произнесла она. — Сейчас бы не озирался в поисках филеров.

— Чего ты хочешь? — он больно схватил журналистку за предплечье.

— Ответь на один вопрос.

— Раньше надо было вопросы задавать, — грубо оборвал ее он, уже догадываясь, о чем пойдет речь.

— И тем не менее…

— Не обещаю, что отвечу.

— Скажи, Гийом, зачем ты это сделал?

— Зачем я сделал что? — он лихорадочно соображал, как переключить ее внимание.

— Зачем ты слил этот чертов меморандум?

— Агнета, тебе не кажется, что ты дура?

— Ты играешь с огнем, — журналистка не на шутку разозлилась.

— Будешь мне угрожать? — он еще крепче сжал руку девушки.

— Ладно, Гийом, ты еще пожалеешь! Я не стану скрывать от властей, кто дал мне этот чертов меморандум! — заявила она, вырываясь из его железной хватки.

— Агнета, не будь идиоткой, — он почему-то успокоился. — Утопив меня, ты утопишь саму себя. И еще неизвестно, для кого из нас последствия окажутся катастрофичнее. А теперь — пошла вон!

Гийом развернулся и стремительно пошел прочь. Слезы выступили на глазах журналистки. Ее безжалостно использовали, и винить в этом она могла только саму себя. Но отчаяние быстро сменилось злостью. «Еще посмотрим, чья возьмет!» — в голове у Дорст созрел план.

Вернувшись в свою квартиру, Агнета зажгла свет. Обида и злость душили ее, но слезы уже высохли. Несмотря на всю гамму негативных чувств к Гийому, девушка не снимала вины и с самой себя. Минута славы обошлась ей слишком дорого!

Чтобы обыграть Гийома, нужно было понять, что скрывается под маской исполнительного референта и откуда в нем эта слепая, безудержная ненависть к канцлеру, ради уничтожения которого он готов пожертвовать даже собственной карьерой, а то и свободой. Ей не удалось припомнить никаких скандалов, темных пятен или сомнительных историй в его прошлом. Ответственный чиновник, прекрасный семьянин — живое воплощение идеала для каждого перебежчика. Слишком большие нагрузки? Не выдержали нервы и референт слетел катушек от перенапряжения?

Журналистское чутье подсказывало: здесь крылось что-то еще. Не мог этот гладкий, расчетливый царедворец без веских оснований сорваться с цепи. Агнета достала с антресолей коробки со старыми вырезками из газет, дневниками и биографическими справками.

Гийом родился в Берлине в двадцать седьмом году, по достижении семнадцати лет вступил в НСДАП. Принимал участие в боевых действиях — в частности служил помощником ПВО в Люфтваффе, и даже побывал в английском плену. «А не оттуда ли растут ноги?» — задалась вопросом Дорст. Чудесным образом бежав из лагеря, в сорок пятом он вернулся в разрушенный Берлин и стал зарабатывать на жизнь фоторепортером.

Агнета вчитывалась в сухие строчки биографии дальше. В пятьдесят четвертом году Гийом вступил в СЕПГ. А всего через два года, в пятьдесят шестом, вместе с женой неожиданно бежал в Западную Германию, заявив властям, что переезжает к теще. Свою политическую карьеру он начал во Франкфурте, в местном отделении социал-демократов, и туда же пристроил работать секретаршей супругу. В шестьдесят девятом он уже руководил избирательной компанией министра транспорта Георга Лебера, с легкой руки которого и попал в Ведомство федерального канцлера.

Изначально отвечал за контакты с профсоюзами. Для того чтобы войти в самый ближний круг руководителя Федеративной Республики, ему понадобилось меньше трех лет. Поразительный взлет! «Позавчера нацист, вчера коммунист, сегодня социал-демократ! — Агнета разозлилась на себя. — Ведь предупреждал же меня Нойер: если хочешь покорить вершины журналистики, никогда не заглатывай наживку, досконально все не проверив. Иначе сама станешь приманкой».

Похоже, дело было вовсе не в нервном срыве: Гийом просто выполнял чужие приказы. От этой внезапной мысли у Агнеты свело челюсть.

Несмотря на позднее время, она связалась с Олафом Курцом — лучшим в Бонне экспертом по персоналиям в Ведомстве канцлера. Интерес так стремительно прославившейся журналистки к фигуре Гийома его откровенно удивил.

— Дорст, — Олаф Курц ко всем без исключения обращался только по фамилии. — Зачем тебе этот жирный крот? Он слишком дорожит своим местом, чтобы от него можно было ожидать какого-либо информационного повода.

— Олаф, — она решила перевести разговор в бытовую плоскость. — К работе это не имеет никакого отношения. Похоже, одна моя подружка решила закрутить с ним, а мне… Мне кажется, ее надо предостеречь, что ли…

— От чего ты хочешь ее предостеречь, Дорст?

— Ну не знаю… Мне кажется, это человек с двойным дном…

— Тебе от внезапно свалившейся на голову славы совсем стало нечего делать! — усмехнулся Курц. — На фиг он ей сдался, с ним даже финал Кубка чемпионов будет скучно смотреть. А ты говоришь — любовь-морковь. Серьезно, более скучного человека я в жизни не видел. Да и потом, у него жена, и он, кажется, ее искренне ценит.

— Вот именно, ценит, — после небольшой паузы произнесла Агнета. — Слушай, Олаф, а как ты его только что назвал?

— Ты о чем это?

— Ну в самом начале нашего разговора ты сравнил его с каким-то животным.

— Ах, это? «Жирный крот». Я назвал его жирным кротом.

— Рада была тебя слышать, Олаф.

— И тебе не хворать.

Повесив трубку, Агнета нервно расхохоталась. Пазл в ее голове сложился.

Стрельцу не спалось. Он вышел на тесный французский балкон, вдохнул прохладный ночной воздух и прислушался к себе: душевного равновесия не было. В этот момент он впервые понял мотивы заядлых курильщиков, которые в мире семьдесят третьего года окружали его со всех сторон. Внезапно в нем заговорила память тела прежнего хозяина — рука сама потянулась в карман пижамных брюк в поисках пачки. Не найдя там ничего подобного, Стрелец почувствовал глухое раздражение.

Советник не услышал, как жена присоединилась к нему — так тихо она прошмыгнула на балкон в приоткрытую дверь.

— Дорогой, — прошептала Альбина, закуривая длинную коричневую сигарету, — почему ты не спишь?

— Да вот как-то сердце не на месте, — так же шепотом ответил он.

— Ты снова плохо себя чувствуешь? — взволнованно спросила она и коснулась его плеча. — Давай измерим давление.

— Милая, все нормально. Моя бессонница не связана с физическими причинами…

— Тогда что тебя так беспокоит? — не унималась жена. — А хочешь, я чая тебе горячего сделаю? С медом.

— Спасибо, не стоит.

— Так все же, что не так? — по опыту она знала: нужно просто дать ему выговориться.

— Понимаешь, считаные дни остались, — Стрелец оперся на перила, всматриваясь в ночную улицу. — А события развиваются так, будто стоит задача откинуть нас всех далеко назад.

— И кто, интересно, поставил, такую задачу? — спросила Альбина.

— Да, интересантов много. Знать бы, как их стреножить! — Стрелец усмехнулся.

— Так пусть они сами друг друга перегрызут.

— В этом есть определенный смысл, — подумав, ответил Стрелец. — Ладно, милая, пойдем спать.

В эту ночь не только Стрелец не мог сомкнуть глаз. Игорь Прокопьевич Кузнецов стоял под окнами Агнеты Дорст, прижавшись спиной к старому платану. Этих нетипичных для средней полосы России деревьев в Бонне было великое множество. Их мощные силуэты трудно было перепутать с чем-то еще. Больше куски коры постоянно отслаивались и отпадали, обнажая зеленовато-серый, пятнистый ствол. От этого он напоминал полковнику военный камуфляж. Поздней осенью, когда наступали холода, а ночи становились морозными, Игорь Прокопьевич ловил себя на мысли, будто оголенному исполину плохо и он не переживет зиму. Но это было что-то сродни навязчивой идее. Весной он как ребенок радовался каждому зазеленевшему платану.

Он сел ей на хвост несколько часов назад, когда по пути домой случайно заметил: девушка кого-то караулит около Дворца. Сцену, разыгравшуюся между ней и помощником канцлера, полковник воспринял однозначно. Поверить в совпадение он не мог. Журналистка, опубликовавшая секретный правительственный документ, на повышенных тонах разговаривает с чиновником такого ранга — и у них просто шуры-муры? Исключено. Теперь Кузнецов был на сто процентов уверен: таинственный источник Агнеты — не кто иной, как Гюнтер Гийом. Вот это поворот. «Внедрить „крота“ на такую позицию без нашего ведома — это тянет на измену», — подумал он.

Однако сейчас его куда больше интересовало, чем занята журналистка. Кузнецов готов был голову дать на отсечение — она собирает досье на своего дружка. И ей понадобится всего пара дней, чтобы докопаться до правды. Этого допустить было нельзя. В Москве ему не простят, да и он сам перестанет себя уважать.

Больше всего на свете Кузнецову хотелось сдать подонка Гийома немецким властям со всеми потрохами, а еще лучше — отправить посылкой прямо в Москву. Голеньким! Но в интересах дела теперь ему придется спасать гаденыша.

В кабинете полковника Юргена Эрнста, в Главном управлении внешней разведки Министерства государственной безопасности ГДР, было так дымно, что хоть топор вешай. Сизый сигаретный туман сливался с серостью пасмурного берлинского утра за окном. Эрнст давно потерял счет времени. Крепкий кофе с горой сахара больше не бодрил. Кризис такого масштаба этот ас шпионажа переживал впервые в своей карьере.

Комбинация по внедрению Гийома увенчалась успехом не случайно — она была результатом кропотливой работы целой команды специалистов, включая психологов, футурологов и даже преподавателей актерского мастерства. И теперь эта сложнейшая многоходовка оказалась под угрозой из-за опрометчивого шага одного человека. И какого человека! В разведке бывает всякое, но Гюнтер всегда отличался феноменальной выдержкой. Его нервная система была одной из самых стабильных, что Эрнст встречал за всю жизнь. Что заставило его агента пойти на такой риск без согласования с Центром, полковник не понимал. А ведь от ответа на этот вопрос зависела судьба всей операции.

Дверь кабинета распахнулась. На пороге появился адъютант. Полковник посмотрел на молодого офицера. «Интересно, как ему это удается? Вторые сутки на ногах, а выглядит так, будто только что вышел из парикмахерского салона», — отвлекся от невеселых размышлений Эрнст.

— Что там у вас, Манфред?

— Срочное донесение из Бонна, — ответил помощник. — Агент просит помощи!

Разведчик открыл депешу. Гийом сообщал о возникновении нештатной ситуации с журналисткой и внезапной угрозе разоблачения.

По-хорошему, Гюнтер все это заслужил: он не имел права сливать в прессу меморандум Шмидта без согласования с Берлином. Из Центра ему такого разрешения никто бы не дал. И не потому, что изменился курс в отношении советских шашней с ФРГ, а потому, что момент был выбран крайне неудачно. «Эх, если бы хоть на недельку раньше», — в таком случае Эрнст простил бы нарушившего субординацию подчиненного. Но нет, тот проявил своеволие, а теперь просит подчистить за ним хвосты. Сейчас восточногерманский полковник испытывал к Гийому примерно те же чувства, что и его советский коллега Кузнецов.

Но самонадеянного дурака надо было выводить из-под удара. Следовало решить, как закрыть рот журналистке, пока она не докопалась, на кого на самом деле работает особо доверенный помощник канцлера. И при этом технично перевести стрелки на кого-то другого. Главный вопрос — на кого? Кого можно подставить вместо себя — быстро, надежно и убедительно?

Стрелец сидел в глубоком кожаном кресле. Можно было расположиться поудобнее, но советский дипломат знал: язык тела порой действует сильнее любых слов. Он безукоризненно держал осанку, подчеркивая, что находится в кабинете министра финансов ФРГ не как проситель, а как равноправный партнер. На невысоком столике перед ним остывала чашка ароматного черного чая.

— Господин советник, вы просите о весьма деликатных вещах, — Шмидт аккуратно постучал карандашом по папке с документами. — Увеличение кредитного потолка для Советского Союза на фоне нынешней инфляции в Европе — это шаг, который моей партии придется слишком долго объяснять избирателям. Бонн и без того делает многое для разрядки международной напряженности.

— Господин министр, Москва высоко ценит новую восточную политику вашего кабинета, — с достоинством произнес Стрелец. — Но масштабные инфраструктурные проекты требуют долгосрочной финансовой… уверенности. Увеличение размера кредитной линии — это вопрос не только денег. Это гарантия того, что наши экономические и политические связи станут необратимыми. А значит, и мир в Европе — в том числе благодаря Федеративной Республике — станет прочнее.

— Не стану лукавить, звучит заманчиво, — Шмидт прищурился, затянувшись сигаретой.

— Мы предлагаем продлить срок действия планируемого к подписанию соглашения до десяти лет. Мне поручено передать лично вам: таких условий, какие мы готовы предоставить вам, больше не получит ни одна страна, — Стрелец откровенно торговался.

— Привлекательно, очень привлекательно, — министр финансов лихорадочно просчитывал в уме перспективы. — Но скандал уже разгорелся. Вся страна знает, что я потребовал от кабинета радикальных мер для обуздания инфляции. Избиратели меня просто не поймут.

— Поддержка Советского Союза и особенно визит в Бонн товарища Брежнева позволят вашей партии не только благополучно пережить правительственный кризис, но и удержаться у власти, — настаивал советник.

— Мне бы вашу уверенность!

— У вас в ближайшее время появится возможность оценить мой политический прогноз, — без ложной скромности заявил Стрелец.

Он знал, что СДПГ не просто сохранит позиции — сидящий перед ним человек уже через год сам займет место канцлера. Советник действовал с прицелом на будущее и хотел привлечь собеседника на сторону Москвы.

— А что по Западному Берлину? — теперь уже министр перешел к торгу.

— Я мог бы, конечно, встать в позу или, наоборот, пообещать вам невыполнимое, — спокойно ответил Стрелец. — Но де-факто он все равно является частью вашей системы координат. То, что я скажу дальше, ни при каких обстоятельствах не должно покинуть стен этого кабинета.

Мужчины понимающе переглянулись. Гигантская брешь, которая обнаружилась в Ведомстве канцлера после публикации меморандума Шмидта, за считанные часы стала притчей во языцах.

— Лучше пускай обсуждают, кто это сделал, нежели, куда катится экономика страны, — цинично заметил министр.

— Нас это тоже устраивает, — подхватил советник.

— Вы отвлеклись…

— Да, простите, — Стрелец слегка наклонил голову. — В Кремле согласились распространить действие соглашения на Западный Берлин.

Советник знал, что этот аргумент не оставит Шмидта равнодушным. Немец на мгновение замер, переваривая услышанное. О таком уступчивом шаге Москвы Бонн мог только мечтать.

— Мне кажется, в этом случае мы найдем способ изыскать необходимые резервы, — наконец произнес министр.

— Советский Союз всегда выполняет свои обязательства, господин министр, — подытожил Стрелец, глядя Шмидту прямо в глаза. — Мы крайне заинтересованы в том, чтобы ваше правительство работало долго и спокойно. Любые досадные недоразумения — это лишь пена на воде. Главное — наш общий курс.

Из кабинета министра Стрелец вышел с чувством выполненного долга. Хорошо выполненного долга! От этого настроение поднялось, а тревоги, терзавшие его из-за вышедших из-под контроля событий последних дней, наконец отступили.

Бритта Линднер вертела в руках распоряжение из Центра. Из ведомства Эрнста пришел приказ о ликвидации Агнеты Дорст. Артистка понимала: передав его исполнителю, она сама станет соучастницей убийства. Быть использованной в качестве почтового ящика, пугать западных обывателей ужасами жизни за «железным занавесом» — это еще куда ни шло. Но участвовать в расправе над человеком, которого они же сами и подставили (а в этом Бритта не сомневалась ни секунды), она была не готова.

Размышляя о том, как положить конец безумию, она вспомнила русского, который приходил к ней под видом аргентинского коммерсанта. Тот и сам принадлежал к цеху рыцарей плаща и кинжала, но Бритта не придумала ничего лучше, как обратиться именно к нему. Кузнецов — так, кажется, его звали — не просто проявил к ней уважение, он единственный понял всю глубину ее личной трагедии.

Она судорожно рылась в картонной коробке, куда сбрасывала ворох открыток, рекламных брошюр, приглашений и визиток. «А вот и она!» — обрадовалась Линднер. «Кузнецов Игорь Прокопьевич. Посольство СССР в ФРГ». Именно так, без указания должности, значилось на плотном картоне.

Бритта набрала напечатанный на визитке номер. Никто не ответил. Она попробовала еще несколько раз — с тем же успехом. Женщина уговаривала себя подождать, убеждала, что полковник рано или поздно вернется на рабочее место, но страх и возмущение гнали ее из офиса. Да и адресат приказа мог появиться с минуты на минуту.

Артистка посмотрела в окно. Дождь, которым синоптики пугали с самого утра, пока обходил Бонн стороной, но было пасмурно, а тяжелые свинцовые тучи не обещали ничего хорошего. Она схватила депешу, сунула ее в карман фланелевых брюк, накинула легкий плащ и выскочила на улицу. В паре кварталов была стоянка такси. Бритта запрыгнула в первый же автомобиль и назвала адрес советского посольства в Бад-Годесберге.

Она не заметила, что от самых дверей за ней следовал незнакомец на неприметном грязно-сером Опеле. Такси остановилось за пару кварталов до цели. Преследователь не сразу разгадал маневр эстрадной дивы, но когда понял, что она пешком направляется к советскому посольству, медлить стало нельзя. Оценив ситуацию как чрезвычайную, он принял единственно верное с его точки зрения решение.

Пуля, выпущенная женщине в спину, настигла ее в самый последний момент, когда до ворот советской дипмиссии оставалась всего пара метров. Бритта Линднер упала как подкошенная. Киллер никогда не ошибался. В последние мгновения своего пребывания на земле она успела подумать о том, что наконец освободилась от невыносимого бремени, которое ей назначила судьба.

Тишину, установившуюся после рокового выстрела, прервали звуки сирен, крики случайных прохожих, топот охранников посольства и визг шин. Небо разверзлось — на землю хлынул обещанный майский ливень. Несмотря на то, что термометр показывал не ниже двадцати, тяжелые капли дождя показались Кузнецову ледяными. Бритта Линднер не заслуживала такого конца.

До приезда полиции и репортеров у него оставались считанные минуты. Он проверил пульс — ничего. Со всем возможным уважением к артистке Кузнецов обыскал ее карманы. Он нашел сложенный вдвое листок, с которым женщина спешила в советское посольство. Выпрямившись, полковник приказал немедленно накрыть тело простыней. Он не хотел, чтобы массмедиа бесконечно тиражировали безжизненное лицо Бритты. Хотя бы после смерти она имела право на приватность.

Встревоженные экстренным выпуском новостей, Альбина и Серафима Павловна мчались в посольство.

Глава 13

ГЛАВА 13

ЖУРНАЛИСТКА НА ПРИЦЕЛЕ

Убийство Бритты Линднер затмило даже скандал со слитым меморандумом. Каких только спекуляций и интерпретаций не возникло вокруг этого трагического инцидента. Единственное, что писаки не подвергли сомнению: погибшая перебежчица направлялась именно в советскую дипмиссию.

— Ну что, Костя, ставлю десять марок, до конца завтрашнего дня непременно найдется кто-то, кто назовет ее нашей шпионкой, — Кузнецов усмехнулся, глядя в окно.

— Учитывая обстоятельства и личность Линднер, я бы поставил только на сроки, — ответил Стрелец.

— Ты…

— Боюсь, что это это произойдет уже сегодня, — невесело усмехнулся советник. — В Москве стоят на ушах. Некоторые горячие головы вслух сомневаются, сможет ли принимающая сторона обеспечить безопасность Генсека. Как же все это некстати! Что думаешь, сможем погасить волну?

— Зависит от обстоятельств.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, Костя, Линднер шла к нам не просто так.

— Игорь, выкладывай, ты точно знаешь больше, чем говоришь, — Стрелец требовательно посмотрел товарищу в глаза. — Не за политическим же убежищем ее сюда принесло? Или она была неизлечимо больна и решила: умирать, так с музыкой, уходить также ярко, как жила, — со скандалом?

— Костя, мне нужна пресса, — Кузнецов оставил без ответа вопросы советника.

— Она на улице, — Стрелец кивнул на окно. — Ждет комментариев.

— Нужно отвлечь внимание от этого убийства.

— Ничего не понимаю. Линднер была твоим агентом? — в лоб спросил Стрелец.

— Костя, не дури!

— Игорь, не могу требовать от тебя полной откровенности, — советник сбавил тон, — но для того, чтобы привлечь прессу на нашу сторону, я должен знать, в чем дело.

— Пойдем, прогуляемся, — предложил полковник.

Мужчины закрылись в «аквариуме».

— Ты обратил внимание? — заметил Кузнецов, — Дорст молчит.

— Странно, правда. С тех пор как она обнародовала меморандум, из-под ее пера не вышло ни строчки, — Стрелец поделился своим наблюдением. — Начала догадываться? Или боится? Главная расследовательница Бонна просто взяла и сдулась?

— Костя, местных писак контрразведкой не запугаешь. Конституция, свобода слова, права человека… Вспомни, как власти жались во время Олимпиады и чем это закончилось. Нет, здесь что-то другое.

— Что другое? Хозяева «крота»? Англичане? Штази? ЦРУ?

— Не знаю. Одно могу сказать наверняка, она была там…

— Где именно? — переспросил Стрелец.

— На месте… казни, — неожиданно заявил Кузнецов.

— На месте чего? — переспросил Стрелец.

— На месте казни, — повторил Кузнецов, вытаскивая из кармана найденный у Бритты листок. — Я видел, как она прорвалась за полицейское оцепление.

— Долго она там крутилась?

— Нет, как только разглядела, кто стал жертвой покушения, — полковник хлопнул ладонью по столу, — тихонько развернулась, схватила такси, благо, их здесь было много, и уехала, не перемолвившись с коллегами ни словом.

— Вот как⁈

— А накануне она встречалась с помощником канцлера, — продолжал Кузнецов.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел.

— Случайно?

— Так совпало, — неопределенно ответил Игорь Прокопьевич.

— Почему ты обратил на это внимание? Разговоры с политиками и чиновниками — ее работа. Не преувеличиваешь?

— Я заметил, что она кого-то караулит около Дворца и сильно нервничает. Решил задержаться. Когда из подъезда вышел Гийом, она стремительно бросилась к нему.

— Гийом? Это тот, который правая рука Вилли? — Стрелец не мог признаться товарищу, что осведомлен о роли этого человека.

— Тот самый. И по нему было видно: он страшно недоволен… Даже не так — он вообще не ожидал ее увидеть и сделал все, чтобы избавиться от девчонки как можно быстрее.

— Может, ты еще и слышал, о чем они говорили? -советник уставился на собеседника.

— Далековато стоял… Но и без слов все выглядело достаточно красноречиво. Она на него наезжала, требовала чего-то. Он был груб и в какой-то момент даже сделал ей больно.

— Разборки любовников? Но ведь Гийом слывет образцовым семьянином⁈

— Кому и когда это мешало? Но мне так не показалось.

— Игорь, ты полагаешь, что он и есть ее источник?

— Наверняка. Мне трудно поверить в простое совпадение. Да и факты говорят об обратном, — полковник кивнул на лежащую между ними шифровку.

Стрелец в третий раз перечитывал приказ о ликвидации Агнеты Дорст. Он был в растерянности. Не столько от того, что Берлин решил подчистить хвосты за своим агентом и принял столь радикальное решение, сколько от другого: как этот документ вообще мог оказаться у скандальной Бритты Линднер и почему она несла его в именно советское посольство?

— Игорь, артистка не могла быть твоим осведомителем, — Стрелец отлично знал, сколько репутационного вреда Бритта нанесла ГДР и Советскому Союзу.

— В этом ты не ошибся. Она действительно никогда на нас не работала, — спокойно ответил полковник.

— … она работала… на штази? Какого черта⁈ — советник наконец выплеснул эмоции. — Давно ты об этом знаешь?

— Недавно. И, возможно, узнай я об этом раньше, она осталась бы жива.

— Выходит, Бритта Линднер была секретным оружием Берлина против нашей страны⁈ — присвистнул Стрелец. — Не могу не отдать должное Вольфу. Но зачем?..

— У нее уже не спросишь, но полагаю, все дело в содержании этой бумажки, — Кузнецов кивнул на листок. — После всего, что с ней произошло, она была готова на многое, но не на все.

— И она пошла именно к тебе? Откуда ты вообще ее знаешь?

— Ирония судьбы, но к ней меня привела Марфа Григорьевна.

— Ледникова? — Стрелец удивленно приподнял бровь.

— Да, именно к артистке курьер приносил информацию от нашей незадачливой шпионки.

— Прямо звезды сошлись, — заметил Стрелец.

— В последнее время штази на нее сильно не наседало, — продолжил Кузнецов. — Использовали преимущественно, как почтовый ящик.

«Вот тебе и ящик», — мрачно скаламбурил про себя Стрелец.

— Костя, теперь ты понимаешь? Сложить два и два — большого ума не надо.

— Игорь, нужно немедленно спасать Дорст, — решительно заявил советник. — Во-первых, она следующая, а во-вторых, если с ней случится непоправимое, — это будет операция под нашим флагом.

В квартире было темно и душно. Агнета не выходила из дома вторые сутки. Она вздрагивала от телефонных звонков и панически боялась подходить к окнам. Коллегам по редакции девушка соврала, что подхватила тяжелый грипп. Сейчас она сидела прямо на полу, прижавшись спиной к дивану и подтянув колени к подбородку. Перед глазами, как в замедленной съемке, прокручивалась одна и та же картина: санитары поднимают носилки, рядом суетится эксперт, полицейский комиссар приоткрывает простыню, за которой кто-то великодушно спрятал тело Линднер. Журналистка успела разглядеть мертвенно-бледный профиль эстрадной дивы, багровые пятна на светлом плаще и прядь великолепных волос, безжизненно свисающую к самому асфальту.

Дорст уговаривала себя успокоиться, понимая, что на нервах она ни до чего путного не додумается. Но все попытки оказывались тщетными. Какое отношение к советскому посольству имела перебежчица и ярая антагонистка Кремля Бритта Линднер, журналистка понять не могла. Где-то в глубине души она чувствовала связь этой трагедии со своей собственной судьбой, но в чем она заключается, уловить не успевала.

Зато последняя встреча с Гийомом, его перекошенное от злобы лицо, ярость, сменившаяся пренебрежением, — все это выстраивалось в один ряд с убийством артистки. Без видимых причин ей стало казаться, что на месте Бритты должна была оказаться она сама. «Стоп, не выдумывай! — приказала себе Агнета. — Скорее всего, расстрел Линднер не имеет ко мне никакого отношения. Но это не значит, что мне ничего не угрожает, что я нахожусь в безопасности».

На лестничной клетке послышалась какая-то возня. Девушка испуганно вскочила. Стараясь ступать как можно аккуратнее, чтобы не скрипнула ни одна половица, она тихонько подкралась к входной двери. Заглянув в глазок, Агнета увидела соседку из квартиры напротив: та лихорадочно искала ключи, то и дело роняя на пол пакеты с покупками. «Паранойя доконает меня раньше, чем Гийом», — подумала журналистка.

Не в силах самостоятельно справиться с паникой, Дорст набрала Нойера. Старый товарищ ответил немедленно. Едва услышав этот хорошо знакомый, уверенный голос, она впервые за сутки немного расслабилась.

— Фридрих, это я — Агнета! — прошептала она в трубку.

— Девочка, я узнал бы тебя по голосу, даже если бы ты вещала из-под воды, — приободрил ее Нойер. — Что случилось? Кто тебя так напугал?

— Фридрих я боюсь, — честно призналась она. — Я очень боюсь.

— Тебе кто-то угрожает? — голос Нойера мгновенно стал предельно серьезным.

— Нет… Не знаю… Пока нет…

— Агнета, возьми себя в руки!

— Я пытаюсь…

— Девочка моя, ты же стойкий оловянный солдатик… Постарайся абстрагироваться от своих страхов и ответить на мои вопросы.

— Я попробую… Но не обещаю, — еще чуть-чуть, и она начнет рыдать в голос.

— Агнета, что тебя так напугало?

— Я чувствую, что…

— Агнета, прекрати, — жестко перебил Нойер. — Что тебя так напугало? О том, что ты чувствуешь, мы поговорим позже.

— Я… После того нашего разговора… Я…

— Что ты? — снова прикрикнул на нее Нойер.

— Я пошла к Гийому и потребовала объяснений.

— Что ты сделала? К кому ты пошла? — опешил он. — К Гийому⁈

— Да. Я потребовала объяснений.

— Господи, — тяжело вздохнул старый журналист. — Почему для нашей профессии до сих пор не придумали возрастной ценз? И кто вас только допускает к расследованиям, не объяснив элементарную технику безопасности…

— А он… меня… — она наконец разрыдалась в голос. — Он больно схаватил меня за руку и сказал, что своими откровениями я наврежу только себе!

— Ты что, ему угрожала?

— Я сказала: если он не объяснит, зачем предал канцлера, я назову его имя властям, — после этого признания Агнету немного отпустило.

— Ты шутишь? — в трубке повисла тишина.

— Нет. А что тут такого⁈

— Что тут такого? Ты действительно не понимаешь? Ты прижала его к стене, поставила его перед невозможным выбором и ожидала от него чего? Букета роз? Коробки конфет? Еще одного секретного документа? — Нойер не на шутку разошелся. — А пулю в спину ты от него получить не ожидала⁈

— Откуда… откуда ты знаешь? — прошептала она.

— В тебя что, стреляли? — зарычал он в трубку.

— Нет, меня пока никто не трогал, а вот Бритту Линднер застрелили, — совсем тихим голосом произнесла она.

— А ты-то тут при чем? Линднер выпала нелегкая доля, но пик ее популярности — в том числе и политической — уже позади. Какое отношение она вообще имеет к скандалу с меморандумом? Признавайся!

— Не знаю. Я, правда, не знаю.

— Тогда к чему эти фантазии?

— Это не фантазии, я так чувствую! — Агнета снова зашептала. — Я когда приехала к советскому посольству и увидела тело, сразу и поняла: на ее месте должна была оказаться я.

— Агнета, что за чертовщина⁈

— Фридрих, — судорожные рыдания оборвали конец реплики.

— Господи, да что ж это за наказание такое! Сначала вы напрочь игнорируете все, чему я вас учил, а потом требуете, чтобы я вас спасал!

— Нойер, поверь мне, я следующая! Они меня обязательно убьют!

— У тебя есть кто-то, у кого ты могла бы переночевать? — Нойер перешел к делу.

— Может, мне пойти в полицию?

— И что ты им скажешь? Что тебе кажется, что… тебя преследуют… зеленые человечки? Тебя же на смех поднимут!

— Тогда, может, мне позвонить тому типу из BND?

— Можешь, но тогда тебе придется распрощаться с профессией. Ты к этому готова?

— Нет. Но если меня убьют…

— О том, что будет, когда тебя убьют, мы поговорим после того, как тебя убьют, — отрезал он.

— Ну ты и гад, Фридрих!

— Отлично, вижу, начинаешь приходить в себя, — тон Нойера слегка смягчился. — Вот что: у тебя есть соседи, у которых ты могла бы пересидеть эту ночь?

— Я никогда не задумывалась об этом.

— Так подумай сейчас.

— Я постараюсь…

— Тогда слушай меня внимательно: перед тобой стоит одна задача — пережить эту ночь. Утром я буду в Бонне. Вылетаю первым же рейсом. Напомни мне свой точный адрес. И выше нос!

Полковник Эрнст рвал и метал. Третий серьезный прокол за несколько дней — это было слишком. Тяжелая хрустальная пепельница с грохотом врезалась в стену, разбившись на мелкие осколки. Адъютант, вытянувшийся у двери по стойке «смирно», не моргнул и глазом.

— Кретины! Стадо самонадеянных болванов! — в сердцах орал Эрнст.

Лицо начальника разведки от ярости пошло огромными бордовыми пятнами.

— Один сливает секретные документы в прессу, потому что ему показалось, будто его баба неровно дышит к канцлеру. Нервы у него, видите ли, сдали! За собой бы лучше смотрел, дятел пустоголовый! Вторая решает поиграть в благородство и бежит сдаваться русским. А у третьего вырос ствол вместо мозгов и члена!

Подчиненные знали: в такие моменты имеет смысл замереть и переждать грозу, даже если в тебя летят осколки хрусталя. Иначе сам окажешься крайним. Обычно спокойный и рассудительный в критических ситуациях, сейчас Эрнст нуждался в подобной разрядке. Приступ неконтролируемой ярости словно открывал невидимые шлюзы в его голове. Хаотичные, тревожные события дивным образом пересобирались, и в конечном итоге все вставало на свои места, возвращая сознанию идеальную ясность.

— Он, видите ли, ликвидировал Линднер! Прямо перед воротами советского посольства! — крик постепенно переходил в зловещий шепот. — Идиот принял «единственно верное решение», действовал в «нештатной» ситуации… — Эрнст в ярости скомкал донесение из Бонна. — Манфред, отзовите этого недоделка. Немедленно! Мы ему покажем, что такое настоящая «нештатная» ситуация! Он до конца дней мочиться под себя будет! На площади! Чтобы другим неповадно было!

Весь его замысел, вся сложнейшая комбинация по спасению «крота» летели в тартарары. Операция, которая должна была стать венцом профессиональной карьеры, теперь грозила превратиться в ее могильщика. Эрнст не сомневался: шифровка о ликвидации Дорст уже в руках у Кузнецова. Ирония судьбы — теперь полковник штази сильнее всех мечтал о том, чтобы визит советского генсека в ФРГ закончился триумфом. В противном случае Андропов сотрет их шарашкину контору с лица земли.

— Манфред, — рявкнул начальник, — девку эту найти, и чтобы концы в воду. Немедленно!

— Какую девку? — на всякий случай уточнил адъютант.

— Журналистку! Дорст!

— Так точно!

— Чтобы никто и никогда ее больше не нашел!

— Так точно.

— Референту передай: пусть сидит тихо, как мышь под веником. К прессе близко не подходить. Если Гийом сорвется еще раз — я его лично под трибунал пущу. Выполнять!

— Кому прикажете поручить фройляйн Дорст? — невозмутимо спросил Манфред.

— Кто там из специалистов у нас есть поблизости?

— «Тристан». Можно еще подключить «Лупу».

— Задействуй «Лупу», — Эрнст хищно прищурился. — Пусть устроит несчастный случай или полное, бесследное исчезновение. Впрочем, нет… Постой. Пусть сделает так, чтобы все улики вели на Лубянку. Пусть западногерманская контрразведка думает, что журналистку убрал КГБ! Нас это устроит больше всего.

— Можно исполнять?

Стрелец сидел за рулем своего BMW и караулил журналистку. Из машины открывался отличный вид на подъезд и окна ее квартиры. Агнета Дорст исчезла с радаров. На работе она не появлялась, на телефонные звонки не отвечала, свет не зажигала. Он даже не был уверен, что девушка до сих пор дома. Заявиться к ней под видом сантехника или почтальона тоже не выходило. Напуганная произошедшим, она теперь наверняка боялась собственной тени. Но и упустить ее было нельзя. Хотя Кузнецов уверял, что товарищи из штази постараются убрать свидетеля тихо, Стрелец почему-то не сомневался: тихо не будет.

Советник внимательно отмечал каждого, кто появлялся в радиусе ста метров от дома. Интеллигентного вида мужчина с маленькой собачкой, женщина с продуктовыми сумками, стайка школьников, велосипедист… Вдруг к дому Агнеты подъехало такси. Стрелец встрепенулся. «Не может быть!» — пронеслось в голове. Широко распахнув дверцу, из машины выбрался его новый знакомый Фридрих Нойер.

Это несколько усложняло ситуацию. Советник не сомневался, что сможет относительно легко уговорить девушку пойти на сотрудничество, но Нойер… Как он себя поведет? Захочет ли связываться или предпочтет действовать на свой страх и риск? Стрелец попытался поставить себя на его место. По всему выходило, что в таком положении разумнее рассчитывать исключительно на собственные силы и не доверять никому.

Тем временем журналист скрылся в подъезде. Стрелец с нетерпением посматривал на часы. Наконец дверь парадного распахнулась, первым показался Нойер. В руках у него была небольшая дорожная сумка. Следом за ним, постоянно оглядываясь, семенила Агнета Дорст. На девушке была шапка с вислыми полями и огромные темные очки — при других обстоятельствах советник бы ее точно не узнал. В зеркале заднего вида он заметил мотоцикл, который стремительно оторвался от обочины, когда парочка вышла на улицу. Стрелец нажал на педаль газа. Поравнявшись с Нойером, он притормозил и резко распахнул дверь.

— Фридрих, Агнета, быстрее в машину! Бегом!

Мужчина и женщина застыли в нерешительности.

— Нойер, пулей, если хочешь жить! — рявкнул Стрелец.

Беглецы рванули к BMW. Едва за ними захлопнулись дверцы, Стрелец под визг шин развернул свое авто и пошел на сближение с мотоциклом. На мгновение ему показалось, что в глазах за тонированным стеклом шлема проскочило разочарование. «Одной киллерше я уже дал себя убить, — с яростью подумал Стрелец, — этой я такого подарка не сделаю». Он был уверен на все сто: за рулем мотоцикла женщина, и она пришла по душу Агнеты.

— Костя, откуда ты вообще взялся? — изумленно спросил Нойер.

— Фридрих, кто это? — прошептала Агнета. — И что происходит?

— Главное — я появился вовремя! — ответил советник, не отрывая взгляда от дороги.

— Кроме шуток? — настаивал Нойер.

— Караулил твою подопечную. Вернее, охранял ее покой…

— Вот уж не думал, что советский дипломат станет спасать немецкую журналистку, которая своей опрометчивой публикацией поставила под удар главный европейский проект века, — рассмеялся Нойер. — Прямо шпионский триллер!

— Кто⁈ — от удивления Агнета даже сняла свои очки.

В зеркале Стрелец заметил, как покраснели и запали ее серо-зеленые глаза.

— Куда едем? — поинтересовался советник. — Есть идеи?

Вопрос повис в воздухе.

— У меня есть предложение, — поразмыслив предложил Нойер. Он посмотрел на девушку. — Не думаю, что место покажется тебе комфортным, но выбирать особо не приходится. Костя, гони в порт! Это километров пятнадцать на север от вашей миссии.

Советник старался не нарушать правила. Меньше всего ему сейчас хотелось объясняться с дорожной полицией. В этот момент он испытывал единственное желание — стать невидимкой.

Рейнский порт находился в промышленном районе Бонн-Кастель. Это место совсем не походило на респектабельный Бад-Годесберг. Промзоны здесь сменялись бесконечными рядами складских ангаров из гофрированного металла и кирпича. Все это индустриальное пространство безжалостно разрезалось железнодорожными путями, ведущими в сторону Кельна. Над причалами зловеще возвышались гигантские краны, а пейзаж дополняли огромные кучи речного гравия, угля и металлолома. Пахло мазутом, речной тиной и дизельным выхлопом. Порт двигался, гудел и гремел — жил своими привычными рабочими буднями.

Они подъехали к нужному причалу. У самого края бетонного пирса, покачиваясь на тяжелых свинцовых волнах, стояла старая самоходная баржа «Лорелея».

— Ну вот мы и на месте, — сказал Нойер. — Прошу вас, дамы и господа, на выход!

Нойер помог Агнете выбраться с заднего сиденья. Опустошенная пережитым, она больше не плакала. По шаткому деревянному трапу, переброшенному на палубу, они попали на судно. Из темноты рулевой рубки показался капитан.

— Ян! Ян Ковальски! — представился он.

— Агнета, — еле слышно прошептала журналистка.

— Константин, — протянул руку Стрелец.

— Вот, старина, мы и свиделись! Сколько лет прошло! — воскликнул Нойер, искренне улыбнувшись старому товарищу. — С Ковальски мы вместе были в советском плену. Так что в нем я уверен как в самом себе.

Спустившись по крутой железной лестнице, беглецы оказались в небольшой кают-компании. Пахло соляркой и крепким чаем.

— Ты бросишь меня здесь? — спросила Агнета испуганно.

— Пока мы не придумаем ничего лучшего, тебе придется задержаться на барже. Не смотри, что она старая. Эта посудина еще всех нас переживет, — неудачно пошутил Нойер.

— А вы? — она посмотрела на Стрельца. — Зачем я вам?

— Вы мне, собственно, ни к чему, — спокойно ответил советник. — Но мне нужно, чтобы вы остались в живых. Это вопрос принципиальный.

— Обнадеживает, — оптимизм потихоньку возвращался к журналистке. — И что, вы даже не станете выяснять, кто слил мне этот меморандум?

— А зачем? Тоже мне секрет полишинеля, — ответил Стрелец.

— То есть вы знаете?

— В курсе.

— Ну, раз все все знают, то и говорить больше не о чем, — подвел нехитрый итог Фридрих Нойер.

Говорить действительно было не о чем. «А вот что со всем этим делать?» — Стрелец задал вопрос самому себе.

Глава 14

ГЛАВА 14

КОМИТЕТ СОВЕТСКИХ НЕМЦЕВ

Гибель артистки не давала покоя не только Берлину. Марфа Григорьевна Ледникова, безвылазно сидя в своей квартире, просматривала свежие газеты в надежде зацепиться хоть за что-то. После репортажа об убийстве Бритты Линднер в ней затеплилась надежда, что все еще можно переиграть в свою пользу. Главное теперь — не ошибиться.

— Это ж надо, какое несчастье! Да еще и накануне такого визита! — пропела она лицемерным голосом. — А ведь как кстати… Юрочка, как ты думаешь, кто убил певичку?

— Какую певичку? — Юрию Антоновичу было не до чужих трагедий, даже фатальных.

— Юра, включи голову! — требовательно произнесла супруга. — Это же наш шанс.

— Какой шанс, что ты несешь? Все наши шансы ты уже закопала по самое не могу, — сказал Ледников, направляясь на кухню.

Больше всего на свете в этот момент он хотел никогда больше ее не видеть. Чтобы она исчезла не только из его настоящего, но и из прошлого. События последних дней так сильно подкосили Юрия Антоновича, что он будто уменьшился в размерах — сдулся, одним словом. Ледников уже давно должен был находиться на рабочем месте, но сил приводить себя в порядок, одеваться и идти туда, где на каждом углу можно столкнуться с Кузнецовым или с Басовым, у него не оставалось.

— Хватит нюни распускать! — Марфа настигла его около пустого холодильника. — Возьми себя в руки, а то ходишь тут как амеба… Смотреть противно!

В ту же секунду внутри Юрия Антоновича что-то сдвинулось с места. Он с ненавистью посмотрел на супругу и отчетливо понял: следующей жертвой наемного убийцы должна стать эта мерзкая баба. А еще лучше, если он придушит ее собственными руками. Марфа Григорьевна уловила перемену, но значения ей не придала. И напрасно. Ледников несильно, но убедительно толкнул ее в грудь.

— Сядь!

— Ты что себе позволяешь⁈ — женщина явно не ожидала такого развития событий.

— Ты хотела, — начал он абсолютно холодным, равнодушным тоном. — Ты хотела, чтобы я взял себя в руки. Тогда слушай! С этой минуты ты занимаешься исключительно домом: уборкой, покупкой продуктов и приготовлением еды. Не твоей дерьмовой манной каши, а нормальной еды! Понятно?

— Ты ничего не перепутал? — Марфа Григорьевна все еще пыталась хорохориться.

— Если ты сейчас же не закроешь свой грязный рот, — Ледников сделал шаг к ней навстречу, — я сам, я лично попрошу Кузнецова отправить тебя на Лубянку. И поверь, ты пожалеешь, что поехала туда не по частям.

Ледникова смотрела на супруга и не узнавала в этом грубом мужике своего интеллигентного Юрочку. Она вообще не понимала, как подобная метаморфоза могла с ним произойти. В голову полезли странные мысли: если бы он оставался таким… таким… резким с самого начала, возможно, всего этого позора удалось бы избежать.

Юрий Антонович развернулся, выпрямил спину и поспешил в ванную комнату. Он не стал регулировать температуру, а встал под ледяные струи. Холодная вода бодрила, оживляла каждую клеточку его тела, придавая всему организму новый мощный импульс и даруя ощущение очищения от той грязи, которую Марфа Григорьевна так неосмотрительно принесла в их дом. Он не позволит кому бы то ни было распоряжаться его карьерой и судьбой. Юрий Антонович оставался опытным бойцом и знал: пока человек дышит, ничто не потеряно. Но Марфы в его планах на будущее больше не существовало. Она превратилась в досадное, до боли бытовое недоразумение. Вроде сломанной табуретки или порванного зонта.

В прихожей разрывался телефон. Раньше Ледников рассердился бы на жену, которой лень даже ответить, но теперь он действовал иначе, рассчитывая только на себя. На ходу накинув халат, Юрий Антонович стремительно вышел из ванной и сорвал трубку.

— Ледников у аппарата!

— Юрий Антонович, — в трубке раздался приятный голос секретарши Истомина.

— Слушаю вас, Серафима Павловна.

— Простите, что звоню домой, но никак не могу найти вас в посольстве. Не приболели ли часом? — осторожно поинтересовалась она.

— Нет-нет. Все в порядке, — бодро ответил он. — Не стоит беспокоится. Вы что-то хотели?

— Да. Ищу вас, чтобы сообщить: Алексей Федорович собирает экстренное совещание.

— В чем причина такой срочности? — к Ледникову вернулась его обычная слегка высокомерная манера.

— Убийство Линднер.

— Ах да, конечно! Как же я мог упустить. Благодарю вас, Серафима Павловна.

— Да, Юрий Антонович, и чтобы для вас это не стало сюрпризом: под окнами посольства вовсю дежурят журналисты. Так что смотрите сами — если вам так удобнее, воспользуйтесь черным ходом. Игорь Прокопьевич распорядился открыть его и поставил там дежурного офицера.

— Не вижу никаких оснований бродить по задворкам, — в голосе Юрия Антоновича зазвучал металл. — Не мы ее убили, не нам и прятаться!

Марфа Григорьевна подкралась поближе. Она изо всех сил старалась уловить, о чем говорит Серафима. Юрий Антонович повесил трубку, развернулся и, отодвинув супругу в сторону как старую вещь, направился в спальню.

— Юра, что опять случилось? Чего от тебя хочет старая мымра? — Марфа поспешила за ним.

Ледников посмотрел на жену, невольно вспомнив Серафиму Павловну — ее безупречное умение одеваться и держать себя в обществе. Сравнение было явно не в пользу Марфы Григорьевны. «Как же долго я был слеп», — с досадой подумал посланник и расхохотался. От этого зловещего смеха супруге стало не по себе.

— Неужели нашли убийцу? — она предприняла очередную попытку разговорить мужа.

— Кого нашли, а кого закопали, тебе продиктует Кузнецов, — холодно оборвал ее Ледников. — Когда придет время нести очередной секрет твоим новым хозяевам.

— Ты не в праве так со мной обращаться! — Марфа Григорьевна сорвалась на фальцет.

— А то что?

— Я буду жаловаться, — по привычке пригрозила она.

— В партком? Или, может, сразу в женсовет? Там тебе будут рады! — сарказм так и пер из него. — Или еще не решила?

Марфа Григорьевна лишь нервно хлопала ресницами.

— Дорогая, после того, что ты натворила, даже если я притащу в эту спальню всех баб из «Имменбурга», никто в посольстве и пальцем не пошевелит ради тебя! — выпалил Ледников и немедленно успокоился.

В кабинете руководителя советской дипмиссии пахло табаком, кофе и свежими газетами. На повестке дня стоял один вопрос: как минимизировать последствия преступления на пороге посольства. За окном шумели репортеры. Их было не так много, как в первый день, но но и этого вполне хватало.

— Хоть бы кого прирезали на другом конце города! — ни с того ни с сего заявила Серафима Павловна. Она зашла в кабинет с новой порцией кофе.

Мужчины посмотрели на секретаршу. Кузнецов усмехнулся. Напряженная обстановка разрядилась.

— Серафима Павловна, дорогая, вот уж не думал, что вы у нас такая кровожадная, — полковник не преминул поддеть женщину.

— А что я? — без тени смущения отозвалась та. — Я лишь выразила общее мнение…

После этой реплики повеселели все, отлично понимая логику прессы. Только более свежее и громкое событие могло прогнать от ворот посольства журналистскую братию. Но, как назло, в городе царило полное затишье. Не появлялось никаких особых новостей ни в криминальной хронике, ни на биржах. Акции немецких предприятий, вопреки суровым прогнозам Шмидта, продолжали свой рост, а сообщения от мелком хулиганстве в трамвае или краже из мясной лавки никак не могли конкурировать с загадочным убийством.

— Товарищи, разрядились — и хватит, — Истомин потребовал вернуться к повестке дня. — В министерстве финансов обеспокоены. Опасаются, что на этом фоне мы потребуем от них невыполнимого. Товарищ Басов, это по вашей части.

— Вопрос на контроле, — уверенно ответил Стрелец. — В этом направлении сюрпризов не будет. С министром Шмидтом у нас полное взаимопонимание.

— Наша главная проблема — Бритта Линднер. Вернее, ее личность, — взял слово Кузнецов. — Хотя ни для кого здесь это не секрет, напомню: она была ярой противницей и обличительницей коммунистической идеологии, звездой газет, радио и телевидения. Переплюнуть такой громкий информационный повод мы в силах… Но нам это не поможет.

Присутствующие как один уставились на полковника. Надежда на их лицах быстро сменилась досадой. Коллеги хищно прикидывали, почему ничего не сделано до сих пор.

— Так почему, -прервал затянувшуюся паузу Ледников, выразив общее недоумение, — почему они все еще стоят под нашими окнами?

— Зрите в корень, Юрий Антонович, — спокойно ответил Кузнецов. — Фройляйн Линднер с самого начала работала… на Штази.

— Твою дивизию! — не сдержался посланник. — Насколько я понимаю, теперь вопрос стоит иначе: куда они к нам еще не залезли?

— Все не так плохо, Юрий Антонович, — Кузнецов посмотрел собеседнику прямо в глаза. — И кому, как не вам, знать, что мы держим ситуацию под контролем!

— Простите, погорячился, — Ледников дал заднюю.

— Как вы понимаете, слив эту информацию, мы, конечно, поставим на место зарвавшихся деятелей Вольфа, но и продемонстрируем, что пресловутое единство внутри соцлагеря — выеденного яйца не стоит.

Новость в буквальном смысле огорошила дипломатов. Представить, что внутри блока стран Варшавского договора найдутся желающие бросить вызов Лубянке, им было очень трудно, если вообще возможно. Легенда о всесилии КГБ подтверждалась ежедневной практикой. Даже досадные проколы — предательства и побеги — в конечном итоге работали на общую задачу, превращая любое упоминание о советских спецслужбах в ночной кошмар для западного обывателя. И вдруг это случилось. Ни ЦРУ, ни МИ6, ни Моссад. А Штази — министерство государственной безопасности ГДР.

— Союзнички хреновы! — Ледников снова не сдержался.

— С вами не поспоришь, Юрий Антонович, — хмуро поддержал его посол.

— Как люди опытные, — Кузнецов обвел участников совещания тяжелым взглядом, — вы понимаете: мы не можем быть уверены в том, что эти чертовы «осси» первыми не сольют информацию о Линднер. Как они уже поступили с пресловутым меморандумом Шмидта.

В кабинете Истомина поднялся шум. Дипломаты возмущались не столько фактом предательства внутри соцлагеря, сколько собственной недальновидностью. Теперь каждому казалось, что этот вывод с самого начала лежал на поверхности, и лишь шаблонное представление о том, что подобного не может быть, притупило присущую им проницательность.

— А ведь и правда, им наше сближение с Федеративной Республикой — как кость в горле, — выразил общее мнение советник по экономическим вопросам Голубев. — Нельзя допустить, чтобы подписание документов сорвалось. Наш двусторонний товарооборот стремительно растет. И погубить все на взлете будет грубейшей политической ошибкой! Надо срочно спасать ситуацию.

— Мы, собственно, для этого здесь и собрались, товарищ Голубев, — ответил ему Стрелец. — Вопрос слишком щекотливый. Любая оплошность, любая неточность в наших действиях может не просто усугубить положение, но и полностью парализовать наши планы.

— Я хотел бы добавить к сказанному Константином Ивановичем, — Кузнецов обвел дипломатов тяжелым, угрожающим взглядом. — Ни одно услышанное здесь слово не должно покинуть стен этого кабинета.

— Так что, выходит, это они ее убили? — слова Серафимы Павловны произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Не ожидал, не ожидал, — Кузнецов с восхищением посмотрел на Цареву.

«Эта женщина стоит целого аналитического департамента», — в который уже раз подумал полковник.

— Получается, нам теперь и от местной полиции вроде как особо нечего требовать, — рассудительно продолжала секретарша.

— Это почему же? — не понял пресс-атташе Угрюмов.

— Потому что можно выйти на самих себя, — захохотал Кузнецов. — Вернее, на наших классовых братьев. Товарища Вольфа, товарища Эрнста и товарища Хонеккера. Недооценивать квалификацию немецких спецслужб, поверьте мне, — чревато. А этим убийством занимается не только уголовная полиция. К расследованию привлечены лучшие специалисты страны.

— Подведем итоги, — предложил Истомин. — На момент позиция посольства такова: мы глубоко сожалеем о случившемся, не имеем ни малейшего понятия, почему покойная оказалась возле нашей миссии, и рассматриваем ее появление здесь как трагическое стечение обстоятельств. Мы выражаем твердую уверенность, что полиция Федеративной Республики наилучшим образом и в кратчайшие сроки справится с расследованием. Никаких других комментариев. Мы не вмешиваемся во внутренние дела ФРГ.

— Но они там, под окном, хотят знать: как убийство диссидентки повлияет на судьбу саммита? — уточнил пресс-атташе Угрюмов.

— Товарищ Угрюмов, а как на судьбу саммита может повлиять то, что не имеет к нему никакого отношения? — Истомин начал выходить из себя. — Подготовьте соответствующий пресс-релиз и передайте его товарищу Басову на согласование. На сегодня все. И домашним своим посоветуйте: лишнего не болтать, в разговоры с незнакомцами не вступать. Это всех касается!

Стрелец вертел в руках конверт, который передал ему Фридрих Нойер. В нем лежала настоящая информационная бомба — коллективное прошение советских немцев, добивающихся выезда на историческую родину. Как оно попало к журналисту, тот распространяться не стал, но предложил сделку: Москва санкционирует выезд этих семей, а взамен получает лояльность прессы. Стрелец понимал, что Нойеру действительно под силу развернуть общественное мнение на сто восемьдесят градусов. Да и сам этот сюжет был настолько горячим, что мог легко затмить любое политическое убийство.

Вскоре после начала Великой Отечественной войны жителей Автономной республики немцев Поволжья превентивно депортировали в Казахстан, Западную Сибирь и Среднюю Азию, а само национальное образование ликвидировали. Территорию, где прежде проживало около полумиллиона человек, разделили между соседними областями РСФСР. Изгнанные получили статус спецпоселенцев: их лишили права на свободное передвижение и обязали регулярно отмечаться в комендатурах. Начиная с сорок второго, года большинство трудоспособных советских немцев мобилизовали в рабочие колонны. Мужчины и женщины трудились на лесозаготовках, в шахтах, на строительстве заводов. Условия были жестокими, смертность — высокой.

В шестьдесят четвертом году Президиум Верховного Совета СССР своим указом признал обвинения против советских немцев огульными и необоснованными. Тем не менее поволжскую автономию так и не восстановили. Опасаясь полной культурной ассимиляции, депортированные семьи изначально боролись за право массового возвращения на Волгу. Однако многочисленные петиции и сборы подписей не дали результата: в высших эшелонах власти решение заблокировали. Тогда люди стали рассматривать альтернативный вариант — выезд в ГДР или ФРГ.

Отнестись к предложению Нойера легкомысленно, спустив все на тормозах, Стрелец не мог. Во-первых, он сам по своей инициативе вышел на контакт с журналистом, и, как показала практика, игра стоила свеч. Во-вторых, Нойер был в курсе, кто именно передал Агнете меморандум Шмидта, и отлично понимал, чьи уши торчат из той провокации. Пока журналист не хотел раздувать скандал, но все могло измениться. «Такой мэтр публицистики должен быть если не на нашей стороне, то по крайней мере нейтральным», — решил Стрелец. Но как подать это прошение советским властям, да еще так, чтобы от него не отмахнулись, советник пока не понимал.

На пороге показался Кузнецов. Как всегда бесшумно, он возник словно из ниоткуда.

— О чем грустишь, Константин Иванович? — полковник вопросительно посмотрел на конверт.

— Игорь Прокопьевич, что-то мне подсказывает, ты давненько не курил. Так ведь можно и здоровье подорвать, — пошутил Стрелец.

— Это ты верно подметил, — согласился разведчик. — Прогуляемся?

— Почему бы и нет. Душновато целый день сидеть в четырех стенах в такую прекрасную погоду.

День стоял теплый, поэтому людей на набережной Рейна было много. Отыскав более или менее уединенный уголок, Стрелец протянул Кузнецову конверт.

— Чем еще ты хочешь испортить мне настроение? — полковник явно не ожидал ничего хорошего.

— С какой стороны посмотреть. Тема скандальная, не спорю, но, если правильно подойти, может и выкрутимся, — советник посмотрел другу в глаза.

— Ладно давай.

Полковник мгновенно пробежал письмо глазами.

— Что за ерунда? «Немецкий национальный комитет за выезд немцев из СССР»? — Игорь Прокопьевич посмотрел на советника тяжелым взглядом. — Костя, ты совсем с ума сошел?

— Игорь, надо спасать ситуацию.

— Костя, где твоя политическая чуйка? В СССР не может быть никаких национальных комитетов! Не может! Не может в принципе! Понимаешь ты это или нет?

Трагическая история поволжских немцев никак не затронула ни Стрельца лично, ни его семью. Она осталась где-то на периферии сознания, как сухой параграф из учебника. Конечно, если бы он заранее знал, что своенравная рука судьбы забросит его на полвека назад в семьдесят третий год, он бы подготовился. Но, как любил говаривать садовник его родителей: «Знал бы прикуп — жил бы в Сочи». Приходилось ориентироваться на ходу.

— Игорь, обрати внимание, они собрали тридцать шесть тысяч подписей, — Стрелец ткнул пальцем в бумагу. — Это, конечно, не миллион, но тоже немало. При том, что люди разбросаны по всей Сибири и Средней Азии.

— Костя, никто их не выпустит, даже не мечтай, — Кузнецов покачал головой. — Дашь волю им, следом придется открывать границу евреям, потом начнет колотить Прибалтику, загорится Кавказ. Ты понимаешь, о чем ты просишь? Если эта петиция попадет в Политбюро, этих несчастных подписантов отправят кого в лагерь, а кого — на принудительное психиатрическое лечение. Это не-воз-мож-но! — проартикулировал Кузнецов по слогам. — Где ты взял этот конверт?

— Нойер принес.

— Кто? — Кузнецов нахмурился.

— Нойер. А ты думал, Марфа Григорьевна прислала?

— Костя, не заводись, — полковник предостерегающе поднял руку. — Чего конкретно он хочет?

— А сам как думаешь? Дать людям возможность уехать…

— Ну он же не дурак, — перебил Кузнецов. — В плену у нас был. Должен понимать, что такие номера в Советском Союзе не проходят.

Кузнецов закурил очередную сигарету. Стрелец сосредоточенно рассматривал прохожих, среди которых было много детей и стариков. Он думал о том, что авторы этой злополучной петиции могли бы точно так же гулять здесь, на берегу Рейна, и абсолютно естественно смотреться в этой пестрой толпе.

— А где ты, кстати, с ним пересекся?

— Будешь смеяться, но я дежурил около дома Дорст.

— Зачем? — Кузнецов удивленно приподнял бровь.

— Не знаю. На всякий случай.

— И что?

— Он подъехал на такси, когда я уже собирался покинуть свой пост.

— И ты вот так, запросто, вылез из кустов ему навстречу, а он вытащил из-за пазухи конверт? — усмехнулся полковник.

— Смешно, конечно, но на деле все вышло куда более кинематографично.

— Ладно, не томи, — Кузнецова распирало от любопытства.

— Нойер зашел в подъезд, а через некоторое время вышел вместе с журналисткой. В зеркало заднего вида я заметил, как с обочины сорвался мотоцикл и двинулся прямо на них. Мне удалось его опередить.

— То есть Нойер теперь тоже в курсе? — быстро спросил полковник.

— К тому моменту, когда он сел в мое авто, он уже все знал.

— Вот хотел я, Костя, забыть про этот листок, — Игорь Прокопьевич потряс конвертом, — да теперь, видно, не получится. Вот что я думаю по этому поводу: ты должен сказать Нойеру правду. Если документ всплывет на высшем уровне, у большинства этих людей начнутся серьезные неприятности. Организаторы пойдут под суд. Немец должен это понимать. Если их устраивает подобная цена — что ж, мы поможем донести петицию до Леонида Ильича. Но это максимум! И помни: ни ты, ни я не несем ответственности за последствия.

Глава 15

ГЛАВА 15

БОЛЬШОЙ ОРДЕН ДЛЯ БОЛЬШОГО ДРУГА

Бело-синий борт «Аэрофлота» мягко коснулся взлетно-посадочной полосы аэропорта «Берлин-Шенефельд». Ил-62, на котором советский Генсек прилетел в столицу ГДР, ничем не отличался от обычного гражданского самолета. Фирменная ливрея единственной на весь Союз пассажирской авиакомпании никак не выдавала личность высокого гостя. Делалось это в целях безопасности: даже бортовой номер оставался стандартным, пятизначным. На киле привычно красовался флаг СССР.

Брежнев не любил летать. Он стремился как можно скорее покинуть салон, чтобы вдохнуть полной грудью. Вот и сейчас Леонид Ильич сквозь иллюминатор наблюдал, как аэродромные техники подкатывают трап. В какой-то момент ему показалось, что немцы работают недостаточно расторопно. Генсек почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

Этот визит он считал бессмысленной показухой, напрасной тратой времени и сил. «Это ж надо, как закрутили: я, человек за которым стоит двести пятьдесят миллионов людей, должен ехать и задаривать подарками страну, которой без СССР никогда бы не было, — с досадой подумал Леонид Ильич. — Да у нас в одной только Тюменской области их Демократическая Республика три раза поместится».

Наконец все приготовления были закончены, и Леонид Ильич показался в дверях самолета. В строгом плаще и безупречно отглаженном костюме, с самой искренней улыбкой на лице он спускался по трапу, застланному красной ковровой дорожкой.

На земле уже выстроилась принимающая сторона: Первый секретарь ЦК СЕПГ Эрих Хонеккер, председатель Совета министров Вилли Штоф и председатель Народной палаты ГДР Геральд Геттинг. Чуть позади, профессионально сканируя пространство, замер руководитель Штази Маркус Вольф.

Едва завидев Леонида Ильича, репортеры кинулись вперед, стараясь снять Генсека с лучшего ракурса. В преддверии исторических саммитов в Бонне и Вашингтоне советский лидер сделался главной фигурой мировой прессы. Всех интересовал человек, который не просто решился, но и сумел приподнять железный занавес. Тот, кто доказал всему миру: две антагонистические системы способны не только смотреть друг на друга сквозь прицелы, но и сотрудничать.

Брежнев выглядел эффектно и фотогенично: осанка уверенного лидера, густые темные волосы, умело зачесанные назад, и открытая улыбка делали его похожим на голливудского киноактера. Только порывы сильного ветра время от времени нарушали эту безупречную картинку. С погодой в этот день явно не повезло.

Леонид Ильич нравился женщинам, но в этот раз обниматься ему пришлось с Эрихом Хонеккером. Крепкое мужское рукопожатие под стрекот кинокамер перешло в «братский» поцелуй. Пионеры в синих галстуках из организации имени Эрнста Тельмана дружно бросились к Генсеку с охапками цветов. Зазвучали государственные гимны, и над аэродромом торжественно грохнул артиллерийский салют в двадцать один залп. Брежнев и Хонеккер не спеша обошли строй солдат почетного караула Национальной народной армии ГДР.

Кабриолет с Брежневым и Хонеккером плавно катил по Карл-Маркс-аллее. По распоряжению СЕПГ вдоль всего многокилометрового пути от аэродрома до района Панков, где находилась правительственная резиденция — дворец Шенхаузен, выстроили десятки тысяч берлинских рабочих и служащих. Они приветственно размахивали флажками СССР и ГДР. Над головами людей колыхалось море кумачовых транспарантов: «Сердечно приветствуем дорогого товарища Брежнева!», «Братский привет славной Коммунистической партии Советского Союза!», «Да здравствует нерушимая дружба народов ГДР и СССР!», «За антиимпериалистическую солидарность, мир и дружбу!» На фасадах зданий висели гигантские сдвоенные портреты вождей на фоне государственных флагов двух стран.

Леонид Ильич приветственно махал толпе и невольно сравнивал этот прием с недавним визитом в Варшаву. И те, и другие изо всех сил старались произвести впечатление на Генсека, чтобы выторговать дополнительные политические гарантии и экономическую помощь. «Дорого нам обходится эта дружба, — подумал он. — А по-другому никак. И этому вот Орден Ленина привез. А он за нашей спиной крутит. Посредником решил, видите ли, стать. Губа не треснет?»

Во дворце Шенхаузен Генсека хороводили от души. Торжественный прием, роскошный ужин с дичью и изысканными напитками, закрытый дворцовый кегельбан (ничего подобного в СССР тогда не было) и даже секретный игорный зал для высокопоставленных гостей. В ЦК СЕПГ прекрасно знали, что Леонид Ильич обожает охоту, спорт и азарт, а потому старались вовсю. Окончательно усвоив, что экономическим посредником между Москвой и Бонном Берлину не бывать, немецкие товарищи изменили свои аппетиты. Теперь во главе угла стояло жесткое требование: ни в коем случае не допустить протектората ФРГ над Западным Берлином.

Сидя в мягком кожаном кресле в окружении партийной элиты советского сателлита, Леонид Ильич курил и лениво потягивал коньяк. Он невнимательно слушал Хонеккера. Накануне Андропов лично доложил Генсеку, что за утечкой меморандума Шмидта в западную печать стоит именно ГДР. В первую минуту Брежнев вспылил. Хотел немедленно прекратить этот цирк и улететь в Москву вместе с орденом, предназначенным для вероломного партнера.

Но Громыко вовремя сыграл свою роль, сумев погасить этот первый импульсивный порыв.

— Леонид Ильич, я все понимаю, — мягко произнес министр иностранных дел. — Любой нормальный человек на вашем месте первым делом приказал бы разворачивать самолет на Москву. Но вы ведь не обычный человек. От вашей выдержки сейчас зависит будущее планеты.

— Слышать тебя не хочу, Андрей! Какого будущего заслуживают эти лицемерные интриганы⁈ — снова и снова распалялся Генсек. — Мы им то, мы им се. Мы им — безопасность, мы им — награды, мы им — нефть и газ практически даром… А они нам — нож в спину!

— Леонид Ильич, именно поэтому я и предлагаю найти более изощренный способ указать товарищу Хонеккеру на его истинное место…

Брежнев постепенно успокаивался. Аргументы «Мистера Нет» возымели действие. И если до этого момента Леонид Ильич еще колебался, стоит ли распространять действие намечаемого с ФРГ соглашения на Западный Берлин, то теперь все сомнения отпали.

Официальная часть церемонии проходила в Белом зале дворца Шенхаузен. Под высокими сводами, помнившими еще прусских королей гремел партийный марш. Особую весомость момента подчеркивало присутствие всей партийной и военной элиты ГДР.

На фоне огромных стягов обеих стран Леонид Ильич смотрелся монументально — перед камерами стоял уверенный в себе «старший» брат. Никаких следов недавнего гнева, только спокойный расчет и ощущение силы огромной страны за плечами. Согласно протоколу зачитали указ Президиума Верховного Совета СССР: «За выдающиеся заслуги в деле развития братской дружбы и сотрудничества…» Брежнев неспешно принял из рук адъютанта бархатную коробочку, в которой на атласной подушечке красовался высший орден Советского Союза.

Эрих Хонеккер шагнул вперед. Брежнев привычным движением прикрепил Орден Ленина к лацкану пиджака немецкого лидера. Рукопожатие, объятие, поцелуй — зал взорвался бурными аплодисментами. Хонеккер широко улыбался, искренне уверенный в том, что проделки с меморандумом Шмидта в Бонне сошли Берлину с рук.

Когда официальная часть завершилась и прессу попросили удалиться, лидеры в сопровождении ближайшего круга переместились в малую гостиную, где уже был накрыт фуршет. В бокалах искрилось шампанское.

— Еще раз поздравляю, Эрих, — мягко произнес Брежнев, усаживаясь в кресло. — Заслужил. Большой орден для большого друга.

— Благодарю вас, Леонид Ильич, — с легким немецким акцентом ответил Хонеккер. В тридцатых годах он жил в Москве и учился в Международной ленинской школе Коминтерна, поэтому русским владел свободно. — Для меня лично, для партии, для всех трудящихся ГДР — это великая честь. Мы всегда стоим плечом к плечу с КПСС.

— Вот это правильно, это по-нашему, — сказал Брежнев, недобро прищурившись. — Плечом к плечу — это надежно. Главное, Эрих, чтобы спина при этом была прикрыта, не так ли? А то времена наступили сложные. Посмотришь налево — интриги, посмотришь направо — провокации. Того и гляди, от самых близких сюрприз получишь.

Хонеккер натянуто улыбался, а стоявший чуть поодаль Вольф внутренне подобрался, не меняя, впрочем, бесстрастного выражения лица.

— Социалистическое содружество крепко как никогда, — осторожно заметил Хонеккер. — Враги из капиталистических стран ищут любой повод, чтобы внести раскол в наши ряды, но наши товарищи из органов безопасности работают бдительно.

— Бдительно, говоришь? — Брежнев рассмеялся. — Бдительность — это хорошо. Это — высшая партийная добродетель.

От этих слов у Генерального секретаря ЦК СЕПГ неприятно засосало под ложечкой.

— Знаешь, какую интересную историю мне рассказали в Академии наук? — вкрадчиво продолжил Брежнев.

Собеседник на всякий случай промолчал.

— Так вот, наши орнитологи выяснили, что молодые берлинские соколы повадились охотиться в Федеративную Республику, прямо в Бонн. Не слышал? Не докладывали? Ну да ладно… Дикие птицы, что с них взять!

Хонеккер едва заметно переглянулся с Вольфом. По спине шефа немецкой разведки пробежал холодок. Он мгновенно понял, на что намекает советский Генсек.

— Мы… мы обязательно обратим внимание на этот вопрос, Леонид Ильич, — тихо ответил Хонеккер.

— Вот-вот, Эрих, непременно займись орнитологией. Интересная, знаешь ли, наука, — кровожадно усмехнулся Брежнев.

Нойер ждал Стрельца в небольшом кафе на окраине Бад-Годесберга. Советник не любил опаздывать с тех самых пор, когда его любимый учитель математики Григорий Борисович Гольдштейн навсегда отбил у него эту охоту. Григорий Борисович объяснил преимущества пунктуальности без крика и назидательных монологов. Он сделал это тонко — так же, как обычно раскрывал перед учениками суть самых сложных формул. «Стрелец, ты разве не слышал? Точность — вежливость королей». С того самого дня часть мозга, которая отвечала в его голове за способность к необязательности, будто выключилась. Но сегодня всё шло против правил. Ноги не слушались, и советский дипломат искал любую причину отложить, а еще лучше — вовсе избежать этой встречи.

Выбор, перед которым Стрельцу предстояло поставить Нойера, и те десятки тысяч людей, от чьего имени выступал журналист, был по-настоящему жестоким. Стрелец всей душой не хотел иметь к этому отношения. Что бы ни говорил Кузнецов об освобождении от персональной ответственности за судьбу этих несчастных немцев, от себя не убежишь. Замолчать петицию значило лишить подписантов последнего шанса быть услышанными. Передать ее на самый верх — гарантированно обречь людей на репрессии. И даже понимая, что окончательное решение примет не он и даже не Нойер, советник чувствовал себя соучастником чудовищной драмы.

— Я думал, ты уже не придешь, — глядя в глаза дипломату, произнес Нойер. — Не решишься…

— Если быть честным, я бы дорого заплатил, чтобы этого разговора не было, — признался Стрелец. — Но не потому, что испугался за себя. Мне страшно за этих людей, — он постучал ладонью по конверту с петицией.

— Почему? — спросил журналист.

— Я прозондировал этот вопрос по своим каналам, — тихо, но отчетливо произнес Стрелец. — Тебе просили передать: мы можем вручить эту петицию Леониду Ильичу, и это будет иметь эффект, но не тот, на который ты рассчитываешь, и не для всех. Даже если предположить положительный исход — а момент сейчас действительно удачный, — организаторы этого комитета и их семьи, безусловно, пострадают. Ты сам прекрасно знаешь, как работает система.

— Интересный ты человек, Костя, — медленно произнес Нойер. — Они и так страдают. То, что во время войны у них забрали землю, — это по крайней мере понятно. Германия напала на Советский Союз, а не наоборот. Но то, что их лишили права вернуться, восстановить свою привычную жизнь, — вот это действительно трагедия.

— Ты полагаешь, они исчерпали все аргументы внутри страны?

— Пойми, это простые люди, которые веками добывали свой хлеб в поте лица, — Нойер посмотрел на свой бокал с пивом. — Трудолюбие и верность традиции — вот что стоит за их намерением. При всем желании остаться русскими немцами, они прекрасно понимают: еще несколько поколений в подобном режиме, и от их культуры не останется ничего, кроме воспоминаний.

— В таком случае нужно действовать иначе, — Стрелец откинулся на спинку стула.

— Объясни, — попросил Нойер.

— Инициатива не должна исходить от Леонида Ильича.

— А от кого она у вас еще может исходить? — искренне не понял немец.

— Фридрих, ты недооцениваешь сложность советской системы.

— Вполне возможно. Давно я у вас не был, — усмехнулся он.

— Если Генсек поставит этот вопрос на Политбюро, ему предъявят серьезные контраргументы, — Стрелец сделал глоток пива.

— Например?

— Например, еврейская эмиграция. Или Прибалтика. На Западе она ведь до сих пор находится в статусе оккупированной территории. В Кремле всерьез опасаются: если один раз приоткрыть эту дверь, обратно ее уже не захлопнешь. Страну начнет лихорадить. Тактически Леонид Ильич должен действовать в положении арбитра. Тогда можно будет на что-то рассчитывать.

— Мне кажется, у тебя в голове уже сложилась техническая картина…

— Имеет смысл передать петицию в Москву, доставить ее в Президиум Верховного Совета, — поделился планом Стрелец.

— И там найдут способ, как ее похоронить, — скептически перебил Нойер.

— Не торопись. Коллеги доложат этот вопрос Леониду Ильичу в обход общей канцелярии. Когда он примет решение, я дам тебе знать. Ты напишешь статью, только очень аккуратно, без обвинений.

— Ты представляешь, какой шум поднимется в прессе, будут и обвинения, и инсинуации. От меня это не зависит, — уточнил журналист.

— Но ты достаточно влиятелен, чтобы задать общий фон, — парировал Стрелец.

— В таких границах — приемлемо.

— Канцлер Брандт на саммите лично попросит Леонида Ильича пойти навстречу в гуманитарном вопросе…

— Костя, теперь я начинаю бояться за тебя, — признался Нойер.

— За меня не стоит бояться, я действую не от собственного имени, — Стрелец посмотрел на собеседника. — А вот людей, подписавшихся под этой петицией, все-таки предупреди. Цена будет высокой. Назад в этом деле при всем желании ничего не открутишь.

— А что взамен? — откровенно поинтересовался Нойер.

— Взамен… Взамен — гробовое молчание по поводу Гийома и Линднер, — твердо произнес Стрелец. — Во-первых, то, что Гийом работает на Штази, для нас очень неприятный и чувствительный сюрприз. Во-вторых, если это вскроется, Брандт не удержится у власти. В-третьих, если Брандт не удержится, разрядке конец, дешевому газу — тоже. В-четвертых, — для убедительности добавил советник, — начнется война.

— Предположим, — кивнул Нойер. — Но есть еще Агнета. Что будет с ней?

— По Агнете предложение следующее: мы берем на себя урегулирование вопроса с ее «заказчиками» из Берлина, — тихо ответил Стрелец. — Она сможет вернуться к нормальной жизни, если, конечно, забудет про Гийома и все, что с ним связано.

— Договорились!

В кабинете руководителя Главного управления разведки МГБ ГДР в Лихтенберге царила ледяная, гнетущая тишина. Жалюзи на огромных окнах были плотно задернуты, не пропуская в помещение ни лучика майского солнца. За массивным письменным столом сидел Маркус Вольф — самая желанная загадка западных спецслужб. У врагов до сих пор не было ни одной актуальной фотографии легендарного генерала. За это сначала в узких кругах, а позже и в прессе его называли «Человеком без лица». Несмотря на колоссальную нагрузку последних дней и провал в Бонне, он выглядел безупречно.

В дверь негромко постучали. На пороге показался полковник Юрген Эрнст.

— Вызывали, товарищ генерал-лейтенант? — проштрафившийся комбинатор вытянулся по струнке.

Вольф не ответил. Он медленно снял очки в тонкой оправе, аккуратно положил их на стол и только после этого посмотрел на подчиненного, из-за недостаточного профессионализма которого поломалась вся игра. В его взгляде не было ярости — только холодное презрение.

«Лучше бы он орал», — подумал Эрнст, который сам слыл большим любителем выпустить пар подобным образом.

— Юрген, скажи мне, как ты допустил, что твой лучший за всю историю нашей службы агент слетел с катушек? У нас ведь в Бонне людей больше, чем во всей остальной Европе вместе взятой, а твой человек остался без присмотра. Не сегодня завтра его раскроют.

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. Рядом с ним жена — тоже наш специалист.

— И что «жена»? — ледяным тоном перебил Вольф. — В следующий раз у нее мужа уведут, и она тоже ничего не заметит? Хватку теряешь, Юрген!

— Это случайность! — полковник Эрнст попытался оправдаться.

— Случайность⁈ Не смеши меня. Кто тебе вообще позволил стрельбу около советского посольства?

— Дайте мне сутки, мы все зачистим до состояния абсолютной стерильности! — горячо пообещал Эрнст.

— Не смеши меня, — оборвал его Вольф. — Два часа назад Брежнев лично, со всей присущей ему русской иронией, поздравил товарища Хонеккера с тем, что берлинские соколы охотятся на территории Федеративной Республики. У меня сложилось впечатление, — Вольф до хруста сжал кулаки, — что на Лубянке про твои «блестящие» операции знают гораздо больше, нежели в этом кабинете. Еще через пару часов здесь будет Кузнецов. Не забыл, кто это? Или ты думаешь, он припрется сюда только потому, что соскучился по штрейзелькухену?

— Русским невыгодно предавать огласке дело Гийома, — Эрнст попытался перехватить инициативу. — С какой стороны ни посмотри. Русские будут молчать, товарищ генерал-лейтенант.

— Так им и говорить ничего не надо! — Вольф резко встал из-за стола и наклонился к подчиненному. — Они будут выкручивать нам руки! Веревки из нас вить будут! Всю оперативную активность в Бонне прекратить. Свернуть в кратчайшие сроки.

— С журналисткой надо что-то решать, она угрожала нашему агенту, — осторожно прощупал почву Эрнст.

— Судьбу твоей журналистки я буду решать лично с Кузнецовым, — прорычал Вольф. — Твоя задача сейчас — проследить, чтобы русского встретили и без малейшего промедления сопроводили ко мне в кабинет. С этим-то ты справишься?

Маленький ночник в детской наполнял комнату теплым желтоватым светом. Дочка никак не отпускала отца, да Стрелец и сам не хотел уходить. Все эти шпионские страсти, нападения, убийства и секретные комбинации окончательно вывели его из эмоционального равновесия. Ему хотелось просто быть рядом с девочкой и думать лишь о том, чтобы она безмятежно уснула.

— Папуля, расскажи мне еще одну сказку! — ласково попросила она. — Хоть самую маленькую.

— А спать кто будет? — спросил он, бережно поправляя одеяло. — Слышишь, за окном ни звука. Даже Бонн уже спит. А это все-таки большой город.

— Ну папуля…

— Ладно, уговорила! Про кого ты хочешь: про Гензеля и Гретель или про Бременских музыкантов?

— Про Бременских мы уже знаем, правда, Потапыч? — сказала девочка, поудобнее пристраивая своего любимого плюшевого мишку.

— Расскажи лучше про лесных человечков, которые сапожнику помогали.

— Ну, слушай. Жил-был сапожник. Денег у него совсем не было. И так он наконец обеднел, что остался у него всего только один кусок кожи. Выкроил он из него заготовки на последнюю пару сапог и подумал: «А не пора ли мне спать? Утром на свежую голову поднимусь пораньше и все сошью».

Советник рассказывал неторопливо, тщательно подбирая и проговаривая слова. Он чувствовал, как постепенно отступает свинцовая тяжесть прошедшего дня. Еще пару часов назад в прокуренном кафе он торговался с Нойером, спасал Агнету и аппелировал к высоким целям и сложным задачам… А здесь, в детской, вся эта геополитическая суета и трескотня казалась ненастоящей, уходила на задний план.

— Так наш мастер и поступил. А утром, проснувшись и приведя себя в порядок, обнаружил, что сапоги уже готовы. Очень удивился бедняга. Он тщательно рассматривал обувь, любуясь отличной работой — стежок к стежку, просто загляденье! Тут же нашелся покупатель, которому так понравился товар, что тот не поскупился и дал хорошие деньги. Мастер пошел на рынок и купил кожи уже на две пары. Вечером раскроил ее и лег спать, а утром история повторилась. Две новенькие пары были идеально сшиты неизвестными помощниками и проданы с большой выгодой. С тех пор все шло как по маслу каждый день, а количество сшитой обуви удваивалось. Но в один прекрасный вечер жена сапожника не выдержала и предложила мужу подкараулить невидимых благодетелей…

— Оказалось, это маленькие лесные человечки, — помогла ему Танечка.

— Умничка моя! — улыбнулся Стрелец. — Жена сапожника решила отблагодарить их и пошила им костюмчики, а муж — малюсенькие сапожки. Когда гномики увидели новые наряды, они поняли, что в семье все наладилось, и поспешили на помощь другим достойным людям.

— Папочка, а что маленькие человечки и правда приходят к людям, когда они спят? — Танюшка приоткрыла один глаз. — и делают за нас все-все?

— Приходят, Танечка, — он ласково щелкнул ее по носу. — Но только к тем, кто сам очень хорошо старается! Сапожник всю жизнь честно трудился, вот они ему и помогли.

— Я тоже буду трудиться, — пообещала девочка. Ее глазки закрылись, а медвежонок выскользнул из рук.

Глава 16

ГЛАВА 16

РАЗБОРКИ С СОЮЗНИКАМИ

Серафима Павловна Царева Царева вздохнула с облегчением: из Дортмунда отчитались о завершении подготовки к открытию дней Советского Союза. Масштаб пугал. Такого культурного десанта она еще не видела: сто восемь мероприятий, почти шесть сотен артистов, писателей и художников. И каждый — со своим характером, амбициями и, как любил говаривать полковник Кузнецов, собственными тараканами в голове.

Секретарша посла с трудом представляла, как можно удержать в узде такую огромную ораву творческих людей. Она слишком хорошо знала подобную публику и опасалась, что их природное любопытство может стать причиной самых неожиданных эксцессов. Отвечать за непротокольное поведение гостей в любом случае придется посольству, а разбираться по горячим следам — лично ей.

Именно ей как бессменному секретарю посольства предстояло стать громоотводом для всех грядущих скандалов. Если молодой поэт переберет в Дортмундской пивной или заслуженная артистка потеряет загранпаспорт — звонить будут не министру Фурцевой, звонить будут на этот самый телефон.

— Игорь Прокопьевич, — Царева решила подстраховаться. — Не могли бы вы найти минуточку и зайти ко мне на чашку кофе.

«Интересно, что ей нужно на этот раз», — подумал полковник. Просто так Серафима Павловна на свой знаменитый кофе не звала никого. Поверить в то, что он вдруг стал счастливым исключением, Кузнецов не мог.

— С превеликим удовольствием, — манерно ответил он.

Секретарша отправилась в свою тайную комнату. Внимательно осмотрев стратегические запасы, она решила: для такого случая не жалко и зерен с Суматры. Эти маслянистые бобы непривычного нефритового цвета давали густой, почти сиропный напиток с насыщенным ароматом табака и кедра. Такой уникальный профиль суматранская арабика приобретала по причине климата и особенностей местной обработки.

Из-за невероятной влажности местные фермеры не могут сушить ягоды обычным способом — они попросту сгниют. Вместо этого с кофейных плодов сначала счищают кожуру, а само зерно подсушивают лишь до тридцати-сорока процентов влажности вместо привычных одиннадцати-двенадцати. С еще мягкого, полувлажного зерна снимают защитную пергаментную оболочку и досушивают его уже «голым». От контакта влажного боба с воздухом и металлом шелушильных машин кофе приобретает глубокий сине-зеленый оттенок и характерный древесно-земляной вкус. Сам напиток получается густым и тягучим, оставляя долгое, обволакивающее послевкусие.

Царева относила этот тип кофе к категории брутальных и предлагала его лишь тогда, когда хотела подчеркнуть особые, сильные качества собеседника. Полковник знал об этой особенности дипломатической коммуникации Серафимы Павловны и по достоинству оценил кофейный маневр.

— Серафима Павловна, вас что-то беспокоит?

— Признаться, да, — прямо ответила она. — Меня беспокоит, сможем ли мы удержать в узде такую… прорву творческих людей. Ведь многие из них впервые окажутся на Западе. А в непривычной обстановке люди могут растеряться, неправильно оценить увиденное… ну и загулять, в конце концов.

— Да бросьте, там такое количество сопровождающих из нашей конторы, что даже при большом желании никто просто не успеет накуролесить, — заверил ее полковник.

— То есть теперь, — она многозначительно посмотрела на резидента, — теперь в случае чего на мне…

— В два раза больше людей, — от души рассмеялся Кузнецов.

— Мне вот совсем не смешно, — грустно вздохнула Царева.

— Мне кажется, я могу вам помочь, — предложил Игорь Прокопьевич.

— Как?

— А давайте-ка установим дежурный номер, по которому деятели культуры и… другие лица смогут обращаться в посольство в случае нештатных ситуаций.

— Это, конечно, отличная идея, — задумчиво произнесла секретарша, — но кого мы посадим на этот телефон? Я так понимаю, дежурство должно быть круглосуточным…

— Поручите консульским.

— Не прокатит. Они загружены под завязку, да и штата там давно уже не хватает. Справились бы с тем, что положено по инструкции.

— Задачка… А что, если привлечь Маргариту Сергеевну?

— Но она же не сможет круглые сутки сидеть на звонках. Да и потом, я уже доверила ей ответственное задание.

— Какое, если не секрет? — полюбопытствовал Кузнецов.

— Какой уж тут секрет — опекать членов делегации, которые будут крутиться в посольстве. Во-первых, их надо занять, а во-вторых, они должны уехать с ощущением, что здесь все работает как часы.

— Даже не знаю, что сказать, — Кузнецов с восхищением посмотрел на Цареву. — Такому нигде не научат.

— Ну что вы, Игорь Прокопьевич, — Серафима Павловна скромно опустила глаза.

Но Кузнецов видел: похвала — нет, признание заслуг — ей приятна. Он хорошо понимал всю важность поставленного вопроса и оставлять его без внимания не хотел.

— Знаете что, а выделю-ка я вам двоих ребят. Больше не смогу, даже не просите.

Серафима Павловна пригубила кофе. Густой, плотный, по-настоящему мужской напиток приятно согрел горло.

— Теперь я не сомневаюсь, у нас все получится, — искренне поблагодарила она Кузнецова.

До посла Истомина в частном порядке дошла информация о подарке, который немецкая сторона по личному распоряжению канцлера Брандта готовила для Леонида Ильича. Это было роскошное спортивное купе Mercedes-Benz 450 SLC ярко-синего цвета — воплощение скорости, стиля и буржуазного шика.

Леонид Ильич был заядлым гонщиком и преданным поклонником дорогих автомобилей, и Брандт прекрасно знал, что делает, останавливаясь на таком сувенире. Под капотом купе стоял новейший на тот момент инжекторный алюминиевый двигатель V8 объемом четыре с половиной литра и мощностью двести двадцать пять лошадиных сил. Автомобиль идеально сочетал в себе плавность трехступенчатого «автомата» с порывистостым характером настоящего спорткара. До «сотни» этот стальной снаряд разгонялся менее чем за девять секунд и с ходу брал космические по тем временам двести пятнадцать километров в час.

Известие было насколько приятным, настолько и затруднительным. Советская делегация не могла ударить лицом в грязь. Требовалось срочно придумать ответный ход — равноценный и безупречный. А времени катастрофически не хватало.

Заложив руки за спину, Алексей Федорович Истомин мерил шагами просторный кабинет. Подчиненные с тревогой следили за каждым его движением, тщетно гадая, что именно стало причиной столь срочного вызова. Напряжение в воздухе росло, и даже привычный шум весеннего Бонна за окном казался сейчас глухим и далеким.

— Товарищи, счет идет на дни, — Истомин постучал указательным пальцем по циферблату собственных часов на запястье левой руки. — До меня дошла конфиденциальная информация о секретном презенте, который немецкая сторона готовит для Леонида Ильича. Это «Мерседес». По личному распоряжению канцлера. Вы же понимаете, это не обычная вежливость, это — политический жест.

— Цугцванг, — негромко произнес Стрелец.

Коллеги обернулись к нему.

— Да-да, не удивляйтесь, это политический цугцванг, — повторил советник, который уже успел ознакомиться со мидовским списком запланированных даров от советской стороны. Он открыл предусмотрительно захваченную с собой папку. — Вот, обратите внимание: третьей по счету идет палехская шкатулка. Помощнику какого помощника канцлера она в конечном итоге достанется? Мы никогда не узнаем даже его фамилии. Тем временем наш ответный ход должен соответствовать. Планка поднята слишком высоко.

— Константин Иванович прав, шкатулками в данной ситуации не отобьешься, да и Орден Ленина канцлеру Федеративной Республики не вручишь, — безрадостно пошутил Истомин. — Серафима Павловна, а что предлагает Министерство культуры?

— Уже прислали свой привет, — без энтузиазма ответила она. — Наш Зотов вчера привез с таможни. Показал мне… Впрочем, лучше бы я этого не видела!

— Так и что там? — нахмурился посол.

— Это… ковер с портретом Брандта, размер — метр семьдесят на два!

— А что вам, собственно, не нравится? — не удержался советник по культуре Анатолий Ильич Томиков. — Мы всем такие дарим. Вот и Петру Мироновичу в Минск возили, и Гейдару Алиевичу в Баку, и товарищу Гереку…

— Товарищ Томиков, мы ни в коем случае не умаляем заслуг руководителей братских компартий, — мягко, но твердо перебила его Царева. — Однако сейчас речь идет о неформальном подходе. Перед нами стоит задача подчеркнуть исключительность момента.

— Все равно не понимаю, — обиженно буркнул Томиков.

— Если позволите, — в разговор мягко вмешался Кузнецов, — я задам один вопрос Серафиме Павловне. Товарищ Царева, подскажите, пожалуйста: если бы прямо сейчас перед вами стояла задача угостить нас кофе, что именно вы бы нам предложили?

— Ну, вам, Игорь Прокопьевич, вы и так знаете, я бы сварила «Суматру» — жесткий, мужской сорт, — секретарша с лету поняла, куда клонит полковник. — Алексею Федоровичу — «Ямайку Блю Маунтин», этот кофе, кстати, очень любил такой асс политических комбинаций, как Уинстон Черчилль. Константину Ивановичу — йеменский «Мокка Маттари»: как и наш дорогой советник, этот сорт ни на кого не похож… А вам, товарищ Томиков, я бы налила молока. Не обижайтесь, но ваш портрет на ковре против немецкого «Мерседеса» — так себе находочка!

— Так, может, ружье? Говорят, канцлер тоже любит пострелять, — внес свою лепту пресс-секретарь Угрюмов. Тульское, штучной работы.

— Хорошая мысль, но не для этого случая, — заметил Стрелец.

— Почему?

— Понимаете, коллега, весь мир воспринимает это историческое событие как важный шаг в деле разрядки международной напряженности и установления прочного мира на континенте. А тут мы — со своим, пускай даже самым лучшим, ружьем. Двусмысленность вырисовывается.

— Вынужден признать, поторопился, — покаянно развел руками пресс-секретарь.

— А может, шубу… соболью? — взял слово торгпред.

— Ну да, конечно: шубу, водку и балалайку, — изящно съязвила Серафима Павловна.

— Я слышал, сейчас в Бонне невероятно популярно коллекционирование, — осторожно забросил удочку полковник. — Нумизматика, в частности.

— Хотите сказать, что господин канцлер собирает монеты? — моментально отреагировал Стрелец.

— Не могу сказать наверняка, — ответил Кузнецов. — Но здесь хотя бы есть простор для фантазии.

— А ведь верно! — Серафима Павловна от волнения даже привстала из-за стола. — Но просто вручить немецкому социал-демократу набор монет — это слишком обыденно. Здесь важен контекст. Товарищи, минуточку!

Она поспешно вышла в приемную, порылась в недрах своего необъятного письменного стола и вытащила оттуда так кстати забытый кем-то из ее многочисленных посетителей культурно-исторический журнал.

«А вот и она», — обрадовалась Серафима Павловна, открыв нужную статью.

— Товарищи, обращаю ваше внимание: как известно, — она окинула участников совещания строгим взглядом, — канцлер Брандт родом из Любека.

— А Любек являлся главным политическим и судебным центром Ганзейского союза, — Стрелец мгновенно догадался, куда клонит блистательная Царева.

— Браво, Константин Иванович! — искренне восхитилась Серафима Павловна. — А Великий Новгород был его основным восточным партнером, на его территории находились Немецкий и Готский дворы. Во время недавних раскопок советские археологи, — она развернула журнал и указала на иллюстрацию, — нашли невероятное количество уникальных артефактов того времени. В частности, древнее серебро.

— И вы предлагаете подвести все это под идею преемственности торговых и транспортных контактов, верно? — уточнил советник.

— Почему бы и нет, — улыбнулась Царева. — представьте только: красивая коробка из мореного дуба, старинные петли, а внутри на темно-бордовой бархатной подушке — три серебряных слитка. Три новгородские гривны.

— Да кто же нам позволит вывезти ценности Гохрана? — искренне удивился Томиков.

— Анатолий Ильич, это вопрос государственного престижа, — мягко ответила Серафима Павловна. — Впрочем, если вас не устраивает древнее серебро, мы всегда можем подарить канцлеру рейнскую керамику. Например, кувшины для пива. Из музея в Дюссельдорфе. Немцы точно оценят наш размах.

— Толя, это не такие большие деньги, — заметил Стрелец. — Здесь имеет значение символический подтекст. Новгородская гривна была не просто средством сбережения, а полноценным инструментом международных расчетов — валютой, как сейчас модно говорить. В контексте наших гигантских экономических контрактов с ФРГ это будет выглядеть весьма достойно. Надо только сопроводительную записку грамотно составить.

— А как вы смотрите на это? — Серафима Павловна аккуратно вырвала листок из своего знаменитого блокнота и передала его послу.

— «В знак вечного мира и честной торговли между нашими народами!» — вслух прочел Алексей Федорович.

— Серафима Павловна, преклоняю колено, — совершенно искренне заявил Кузнецов. — Вы одна стоите целого Министерства культуры.

— В данном случае не могу не признать правоты Игоря Прокопьевича, — улыбнулся Истомин, бережно складывая листок.

Погода в Западном Берлине стояла отличная, чего нельзя было сказать о настроении полковника Кузнецова. Спускаясь по трапу «Боинга-727» американской компании Pan Am в аэропорту Темпельхоф, Игорь Прокопьевич думал о целях предстоящей встречи с руководителем Главного управления разведки МГБ ГДР генералом Маркусом Вольфом. Предстоящий разговор обещал стать самым тяжелым в его карьере. Полковник летел не просто как связной — он выступал в роли личного эмиссара Председателя КГБ Андропова.

Несмотря на то, что звание и должность Кузнецова были явно ниже, он не чувствовал себя стесненно. Сегодня он был чрезвычайным посланником руководителя главной спецслужбы СССР. Правда, раздавать ему предстояло отнюдь не награды — полковнику предстояло решить несколько весьма специфических и крайне неприятных вопросов.

Немцы заигрались. Руководитель Главного управления разведки Штази товарищ Вольф, уверовав в собственную непогрешимость, нарушил главное негласное правило Лубянки — не вести стратегических игр за спиной «старшего брата».

Офицер советской военной комендатуры всего за двадцать минут домчал его до чекпойнта «Чарли». Американский постовой, едва взглянув на дипломатические номера автомобиля, без лишних вопросов поднял шлагбаум. А вот в накопителе на территории ГДР Кузнецову пришлось выйти из машины. Он был уверен: дежурный прекрасно осведомлен, кто перед ним, но действует по инструкции сверху. Восточные немцы демонстративно давали понять советскому разведчику, что здесь он не хозяин.

Пограничник нарочито долго изучал его дипломатический паспорт, а второй уже в шестой раз обходил машину, зачем-то проводя пальцем по пыльному капоту и крышке багажника. Вспылив сейчас, он признал бы свое подчиненное положение. Этого полковник допустить не мог. Наконец, исчерпав все возможные предлоги для этой идиотской задержки, пограничник вернул паспорт. Также молча открыл шлагбаум.

Еще через полчаса полковник поднимался в кабинет всесильного шефа немецкой разведки.

«Человек без лица» — так звали Вольфа на Западе за его неуловимость для чужих фотокамер — встретил советского гостя, стоя у окна. Как всегда, элегантный, в безупречно отутюженном гражданском костюме, он держал в руке изящную фарфоровую чашку. На столе Кузнецов сразу заметил открытую пачку местных сигарет F6.

— Рад видеть, Игорь. Хотя признаюсь: срочность твоего визита меня насторожила, — Вольф заговорил на отличном, почти без акцента русском языке. — Чай, кофе?

— Обойдемся без протокола, генерал, — сухо произнес Кузнецов, проигнорировав приглашение присесть. Он положил портфель на стол, щелкнул замками и достал тонкую папку с красной полосой. — Я здесь по личному поручению Юрия Владимировича. И разговор у нас будет крайне неприятным.

— Я слушаю, — без всяких эмоций ответил Вольф.

— Пункт первый: ни одна спецслужба стран Варшавского договора не имеет права работать за спиной СССР! Пункт второй, — Кузнецов жестко артикулировал каждое слово, — ни одна спецслужба стран Варшавского договора не имеет права работать за спиной СССР! Пункт третий: ни одна спецслужба стран Варшавского договора не имеет права работать за спиной СССР! Это не вчера придумано, Миша!

Вольф бесшумно поставил чашку с недопитым кофе на письменный стол. Достал из пачки сигарету, закурил, предложил полковнику. Кузнецов достал свои. Тоже закурил.

— Времена меняются, — вкрадчиво начал генерал. — Гийом — это наша лучшая, самая секретная разработка. Да… автономная, если так можно выразиться, но лучшая.

— Нет, Маркус, это — твой самый худший провал. Твой позор.

— Ты можешь говорить что угодно, но это мой человек сидит под крылом у канцлера Федеративной Республики, а не твой, — Вольф выпустил струйку дыма. — Вот это — факт! А все остальное, как там у вас любят говорить, — разговоры в пользу бедных.

«Однако выдержки и наглости ему не занимать!» — подумал Игорь Прокопьевич.

— Ну да, уровень секретности такой, что про это знают даже журналисты, — это был удар ниже пояса. — Такими темпами очень скоро твоя умопомрачительная шпионская операция станет достоянием домохозяек и детей дошкольного возраста. А мы будем только успевать отряхиваться от дерьма. От вашего дерьма! Вот это — факт!

— Вот видишь, — с ухмылкой ответил генерал. — Мы в одной лодке.

— Твои люди, — Кузнецов намеренно пропустил язвительную реплику Вольфа, — твои люди начали заметать следы и устроили пальбу перед воротами советского посольства. И твой Гийом — это далеко не первая операция за нашей спиной. Бритта Линднер! Когда ты успел ее завербовать?

— Лет шесть назад, — глухо ответил Вольф.

— Ты заставил ее лить грязь на Советский Союз. Для чего? Хотел донести до господ в Бонне, что с варварами из Кремля нельзя иметь дел? Разве что самую малость, да и то — исключительно через вас?

— Откуда ты знаешь про Бритту? Она ведь даже не успела дойти до посольства, — в голосе генерала впервые промелькнула тень растерянности.

— От верблюда, Миша, — Кузнецов вытащил из папки перехваченную шифровку об устранении журналистки Агнеты Дорст и швырнул ее на стол. — Узнаешь руку мастера?

— Ошибка исполнителя, — Вольф даже не взглянул на бумагу.

— У ворот советской дипмиссии? Накануне визита на высшем уровне!

— Исполнитель должен был ликвидировать Дорст. Но эта Бритта перепутала нам все карты, — как ни в чем не бывало отозвался Вольф.

— Маркус, какая-то несчастная, измученная потерями женщина перепутала тебе — королю комбинаций и ликвидаций — все карты? — Кузнецов подошел вплотную к генералу. — В Москве есть мнение, что вы устроили эту провокацию против нас намеренно.

В комнате повисла удушающая тишина. Маркус Вольф медленно подтянул папку к себе, начал перебирать фотографии с места убийства артистки. Игорь Прокопьевич прекрасно понимал: для немца эти снимки не новость, тот просто тянул время, подбирая слова.

— Что требует Председатель? — наконец Вольф задал главный вопрос.

— Первое: полное и безоговорочное сворачивание любой оперативной активности твоих групп в Дортмунде и Бонне на время проведения Дней Советского Союза и визита Леонида Ильича, — Кузнецов подкрепил свои слова резким жестом. — Второе: не приближаться к Агнете Дорст на пушечный выстрел. Журналистка должна просто потерять интерес к теме. И помни, Миша: ни один волос с ее головы упасть не должен.… Третье: детальный, пошаговый отчет по Гийому для Юрия Владимировича. Активность агента свести к нулю. Любой его шаг только с санкции Москвы. На все про все у тебя ровно сутки. Время пошло.

Кузнецов собрал фотографии, закрыл папку и засунул ее обратно в портфель.

— Мы защищаем хрупкий мир, коллега, — полковник обернулся с порога. — И никто тебе не позволит своевольничать.

— Ну, время у меня еще есть… — зачем-то сказал Вольф.

— Сутки. На все!

— Зря ты отказался от кофе, Игорь, — негромко бросил он в спину советскому разведчику. — У меня он сегодня отличный.

— Я уж как-нибудь из рук нашей Серафимы Павловны. Надежней как-то.

Кузнецов вышел из кабинета в противоречивых чувствах. С одной стороны, он выиграл этот раунд. С другой — полковник как никто другой знал, что только что вступил в открытый конфликт с одним из самых опасных людей на планете. Да, за спиной Кузнецова стояла великая страна. Однако, как наглядно показала история с Гийомом, далеко не все союзники трактовали это понятие однозначно. Авторитет Москвы уже не пугал Вольфа так, как прежде. Поэтому, отказываясь от кофе в кабинете генерала, Игорь Прокопьевич делал это вполне осознанно. На войне спецслужб вежливость порой имела слишком высокую цену.

Глава 17

ГЛАВА 17

СТРЕЛЕЦ ЕДЕТ В ДЮССЕЛЬДОРФ

Трасса А555, соединявшая Бонн с Кельном по пути на Дюссельдорф, была открыта в тридцать втором году и считалась первым немецким автобаном. К семидесятым ее полностью модернизировали. BMW Стрельца мчал по идеальному трепхполосному бетонному покрытию. Машина благодарно урчала. Этому передовому продукту баварского автопрома, как и его хозяину, требовалась скорость. Стрелец любил быструю езду. Даже находясь в закрытом салоне при хорошем разгоне он ощущал стремительный «ветер в волосах». Сменяющие друг друга пейзажи давали пьянящее чувство власти над временем и пространством.

И хотя до города, который на ближайшую неделю должен был стать центром советской культуры, оставалось всего около восьмидесяти километров, Стрелец торопился. Посольская рутина накануне визита Леонида Ильича задержала его в Бонне, и они с Альбиной выехали на час позже запланированного. Советник умело обходил юркие «Жуки», угловатые «Опели» и первые переднеприводные «Ауди», на равных соревнуясь с норовистыми «Порше» и тяжелыми консервативными «Мерседесами». Альбина то поглядывала на часы на приборной панели, то переводила взгляд на проплывающий за окном индустриальный пейзаж.

Дорога шла вдоль русла Рейна и вела их на север. В отличие от сочной, зеленой Баварии, здешние места были лишены всякой пасторальной романтики. Наоборот, трасса буквально дышала индустриальной мощью. С тех участков автобана, которые подходили ближе к воде, Альбина видела длинные, тяжело груженные углем и металлом самоходные баржи, мерно идущие в порты Дуйсбурга.

Вдоль трассы в районе Весселинга Альбина буквально опешила от вида бесконечных километров надземных трубопроводов, тянущихся параллельно автобану. Они как раз проезжали мимо завода ROW — совместного предприятия химического гиганта BASF и нефтяной компании Shell — крупнейшего в Европе производителя пластика и полиэтилена. От циклопических серебристых эстакад и гигантских круглых резервуаров веяло чуждой, подавляющей мощью незнакомого Альбине мира.

— Милая, по этим трубам течет то, что впоследствии превратится в твои любимые заколочки! — Стрелец с улыбкой взглянул на жену.

«Это ж сколько их там может быть?» — в голове у Альбины пронеслась забавная мысль, и она не удержалась от смеха.

— Что тебя так развеселило, Альбинка?

— Да вот представила такую вязкую, тягучую массу, похожую на жевательную резинку. Она катится, катится, а на самом дальнем краю этих «американских горок» из трубы вылетают заколочки.

— Ну да, — усмехнулся Стрелец, вспомнив недавнюю семейную вылазку в бассейн. — А еще эти ваши дурацкие пластиковые шапочки с цветами и драконьей чешуей, надувные крокодилы и черт знает что еще.

Внезапно в салоне запахло серой, бензином и жженой химией.

— Костя, что это за вонь? — у Альбины от отвращения даже голос сел.

— Милая, смотри — это нефтеперерабатывающий завод. — Стрелец указал на высящиеся за окном ректификационные колонны и факелы. — Никогда раньше не видела, где делают топливо для нашего Малыша? — он ласково постучал по приборной панели BMW. — А еще сырье для твоего нейлонового плащика, чулок и зонтика, который я отвез в подарок Мирославе Семеновне?

— Он такой гигантский, кажется… — жена советника была поражена до глубины души.

Вид ревущих факелов, в которых сгорали попутные газы, по-настоящему напугал молодую женщину. Она попыталась мысленно охватить всю сложность и мощь этого безразмерного комбината, но его масштабы находились далеко за пределами ее воображения. А вот попытка представить людей, которые ежедневно работают внутри этого грохочущего стального лабиринта, увенчалась успехом. Альбина невольно поежилась. Сама она ни за какие коврижки не решилась бы провести здесь и часа.

На подъезде к Кельну они увидели огромные стальные конструкции — немцы активно возводили новые развязки, эстакады и мосты через Рейн.

— Костя, смотри! — Альбина указала на огромную многоярусную автомобильную стоянку. — Зачем их здесь столько?

— О, да это же завод Ford.

— Тот самый? — жена советника удивленно округлила глаза.

— А какой же еще! Присмотрись повнимательнее, видишь? — советник даже снизил скорость, перестроившись в правый ряд, — Вон там — новенькие «Эскорты»!

— Точно! И стремительные «Капри» рядом. Какое богатство…

Они пересекли Рейн по новому вантовому мосту и оказались в Леверкузене — городе-заводе, полностью принадлежавшем одному хозяину, химическому концерну Bayer AG. На подъездах к Дюссельдорфу они попали в мощный металлургический и машиностроительный кластеры.

— Альбинка, обрати внимание: вот они — заводы Mannesmann! — Стрелец показал на тянущиеся вдоль автобана бесконечные цеха. — Именно здесь делают те самые трубы большого диаметра, которые позволят нашему Союзу экспортировать газ в Европу. Да и не только! Представляешь, в какое количество советских областей благодаря их технологиям и оборудованию, мы наконец-то сможем подать газ!

— Костя, а разве у нас дома еще не везде он есть? — Альбина искренне удивилась, повернувшись к мужу.

— К сожалению, Аля, сейчас легче перечислить, где он есть, нежели сказать, где его нет, — помрачнел советник. — Мне кажется, это важнейшая социальная составляющая сделки «газ — трубы», о которой у нас почему-то принято молчать.

С этой точки зрения Альбина на жизнь никогда не смотрела. Из просторной и уютной родительской квартиры в самом центре Москвы ей искренне казалось, что с небольшими различиями так живут абсолютно все советские люди: с канализацией, горячей водой и центральным отоплением.

— Конечно, — кивнула жена, — простым людям за пределами столицы это бы точно понравилось.

Она воспринимала мир другим взглядом. Неприятные ощущения от специфических производственных выхлопов внезапно сменились восхищением: так вот откуда, оказывается, берется весь их привычный бытовой комфорт.

«Какая ирония судьбы, — подумал Стрелец, крепче сжимая кожаный руль. — В двухтысячных от этого гиганта немецкой индустрии останутся одни рожки да ножки. Сегодня на базе его продукции выстраивается благополучие и будущее Европы, а через тридцать лет его сожрет с потрохами Vodafone. Британский сотовый оператор выкупит концерн, но не ради труб, а ради лицензий на мобильную связь. Тяжелое машиностроение они просто пустят с молотка, а исторический бренд за бесценок заберет совсем другая контора. Сам Дюссельдорф превратится из промышленного центра в неоновую столицу моды и цифровых технологий».

— Костик, ты что, заснул там за рулем, — Альбина со смешком ткнула его пальцем в плечо. — Совсем меня не слышишь!

— Прости, задумался, засмотрелся на заводы. Мне показалось и тебя впечатлил индустриальный размах.

— Мы уже въезжаем в город, — Альбина полностью переключила внимание. — Смотри, вон там на столбе — афиша Большого театра!

Советник потряс головой, окончательно сбрасывая оцепенение, и перевел взгляд на чистые улицы южного Дюссельдорфа.

В штаб-квартире индустриального гиганта Mannesmann советника уже ждали. Ему предстояло завершить последние приготовления к визиту советских промышленников во главе с членом Политбюро Степаном Яковлевичем Дамбицким.

В приемной советского посла в ФРГ Алексея Федоровича Истомина стояла гробовая тишина. Кому-то могло показаться, что это лучшее свидетельство налаженного процесса и все идет как по маслу, но Серафима Павловна знала: перед бурей всегда бывает затишье. Основная часть визита еще не началась, а напряжение уже давало о себе знать.

Внезапно раздался звонок. 'Ну вот, началось! — подумала Царева и сняла ставшую от чего-то тяжелой телефонную трубку.

— Серафима Павловна, миленькая, это катастрофа! — встревоженный голос Анатолия Томиков с трудом пробивался сквозь фоновый шум. — Они нас разберут на запчасти! Прямо здесь, в вестибюле дортмундского «Вестфаленхалле»!

— Анатолий Ильич, успокойтесь для начала, — невозмутимо ответила всемогущая секретарша. — Изложите точнее. Так кто там вас собирается съесть?

— Артисты! — Томиков едва не плакал. — Все шесть сотен! На выбор: оркестр Силантьева, балерины из Большого, кукольники Образцова в конце концов, эстрада.

— Что за ерунда⁈ Вы-то им каким боком?

— Спасайте, Минкульт гостиницы забронировал, трансфер предусмотрел, а… талоны на питание забыли. Люди четырнадцать часов в дороге, они голодные как волки! Народный артист Силантьев уже пообещал разбить дирижерскую палочку о мою голову, а писатели выстраиваются в каре и обещают штурмом брать местный буфет! А там все за марки! А суточные нашим еще не выдали… Почему-то…

— Ладно, Толя, я что-нибудь придумаю, но не обещаю, что это будет быстро, — тяжело вздохнула Серафима Павловна. — Силантьеву передайте лично от меня, что вопрос будет решен на высшем уровне. Пусть оркестр настраивает инструменты. А палочку свою пусть бережет, еще пригодится. Ждите!

Серафима Павловна прикрыла глаза рукой, мгновенно оценив масштаб дипломатического позора. Шестьсот голодных советских граждан посреди капиталистической Западной Германии накануне визита Брежнева — это был готовый сюжет для первых полос всех европейских таблоидов. Завтра буржуазная пресса напишет, что «советский культурный десант просит политического убежища у дортмундских сосисочных». Царева стукнула по столу кулаком.

— Такого от вас даже я не ожидал, — на пороге появился Кузнецов. Он только что вернулся из Берлина и хотел получить информацию о происходящем в посольстве из первых рук. А в подобных случаях, конечно же, все бежали к Царевой. Она пристально посмотрела на полковника.

— Ну что, Игорь Прокопьевич, прилетели? Ваша контора, помнится, обещала контролировать каждый шаг этой творческой оравы. Так вот, ваши сопровождающие в Дортмунде с минуты на минуту получат голодный бунт. Минкульт забыл организовать питание для шестисот человек. Люди требуют еды. И они совершенно правы.

— Так пусть сходят в буфет, что ли, — предложил Кузнецов.

— За какие шиши? Им даже командировочные еще не выдали, — махнула рукой Серафима.

Кузнецов сначала нахмурился, а потом иронично усмехнулся. Он вытащил небольшой блокнот из внутреннего кармана пиджака.

— Шестьсот голодных артистов — это серьезно, Серафима Павловна. Силантьева злить нельзя, у него характер не сахар. Не переживайте! Ребята, которых я вам выделил, зря хлеб не едят. Сейчас задействуем каналы…

— Какие каналы, Игорь Прокопьевич, мы же не в Москве, — в голосе секретарши звучали и скепсис, и надежда одновременно.

— Недооцениваете вы меня, Серафима Павловна! Скажем так, у нас есть один дружественный немецкий профсоюз и пара коммерсантов, которые спят и видят, как присосаться к контрактам на поставку наших ресурсов. Через сорок минут, максимум через час, к «Вестфаленхалле» подкатят полевые кухни с горячим супом и лучшими вестфальскими колбасками.

— А кто платить будет? У наших денег нет, да и что с артистов возьмешь⁈

— За счет принимающей стороны, коллега, — пропел полковник. — За счет принимающей стороны. А мы уж найдем, как это оформить.

— Но вы же понимаете, если это всплывет, проблем не оберешься, — заметила Серафима Павловна.

— Оформим, если что, как дружеский жест немецкого пролетариата советским работникам сцены! Отказаться от такого подарка нельзя, ведь верно⁈ Не правильно поймут! Обидятся еще чего доброго!

Серафима Павловна внимательно посмотрела на полковника. Напряжение впервые за день ослабло. Она поняла, что шпионские игры Кузнецова порой приносят сугубо практическую, вполне осязаемую пользу.

— Предположим, Игорь Прокопьевич, — Царева решила разобраться с проблемой до конца. — Сегодня их накормят ваши коммерсанты, а завтра?

— Завтра тоже…

— Так это что вам такое придется им пообещать, чтобы они взяли на иждивение шестьсот человек. Вернее — тысячу двести вместе с вашими. Или ваши проходят прямо через комитет и не зависят от Министерства культуры?

— Наши — не зависят, — рассмеялся Кузнецов. — Серафима Павловна, у вас сутки, чтобы все организовать. На большее их аппетитов и моих возможностей точно не хватит.

Альбина не стесняясь разглядывала здание штаб-квартиры концерна Mannesmann. Элегантный и сдержанный небоскреб на берегу Рейна произвел на нее неизгладимое впечатление. Даже искушенному XXI веком Стрельцу здесь было что оценить. Двадцатидвухэтажная каркасная высотка, ставшая символом немецкого экономического чуда, стояла на массивных опорах из круглых стальных труб — основного продукта и гордости самого концерна. Само это прогрессивное архитектурно-инженерное решение без лишних слов свидетельствовало о надежности, технологическом лидерстве и исключительном качестве всего, что выходит из рук мастеров этой стальной империи.

Своей узкой стороной монументальный и при этом изящный офис выходил на реку. Его необычный сетчатый фасад, состоявший из стекла и сине-белых стальных панелей, органично вписывался в более раннюю застройку и соседствовал со старым зданием штаб-квартиры, возведенным в начале ХХ века. Эта архитектурная преемственность лучше всяких слов свидетельствовала о головокружительном успехе и нерушимой стабильности предприятия.

Стрелец сидел в просторном конференц-зале, отделанном панелями из светлого ясеня. Напротив него, за длинным Т-образным столом, расположились трое топ-менеджеров концерна во главе с доктором Герхардтом — сухопарым немцем с военной выправкой и цепким, оценивающим взглядом. На столе перед ними лежали чертежи новых мощностей, спецификации сплавов и другая просветительская продукция.

— Господин советник, мы подготовили для вас полный протокол технической части визита для господина Дамбицкого, — доктор Герхардт аккуратно пододвинул к Стрельцу плотную папку. — Начнем с осмотра цехов в Хольтхаузене, затем официальный обед в загородном клубе, и финальное подписание меморандума о расширении поставок. Все выверено до минуты.

Стрелец раскрыл папку и пробежал глазами по немецкому тексту. Его мозг — человека из ХХI века — мгновенно выхватил скрытый нюанс, который современнику из семьдесят третьего не был так очевиден.

— Доктор Герхардт, программа составлена великолепно, — спокойно произнес Стрелец, переводя взгляд на немца. — Но хотелось бы скорректировать пункт о посещении испытательного стенда гидравлики. Господин Дамбицкий — человек старой закалки. Он прекрасно разбирается в металлургии, но терпеть не может затянутых презентаций автоматики. Если ваши инженеры будут сорок минут показывать ему графики давления, он заскучает. А когда Степан Яковлевич скучает, подписание контрактов затягивается. Это не для протокола, — улыбнулся советник.

— О, ценим вашу откровенность, господин советник. — С уважением кивнул Герхардт. — Мы сократим техническую часть до пяти минут. Сразу перейдем к демонстрации прочности шва под нагрузкой. Это выглядит… монументально.

— Вот и отлично, — Стрелец сделал пометку в блокноте.

В этот момент массивная дубовая дверь приоткрылась, и на пороге показалась секретарша.

— Господа, простите, что вмешиваюсь, но я вынуждена вас прервать. Господина советника просят подойти к телефону. Срочно. Это из посольства.

— Приношу свои извинения, — Стрелец поднялся из-за стола, внутренне поджимаясь.

— Разумеется, господин советник, — доктор Герхардт вежливо поднялся вслед за ним. — Телефон со спецсвязью в вашем распоряжении в первом кабинете направо по коридору. Фрау Линда вас проводит.

Стрелец следовал за фрау Линдой по коридору, интерьер которого наглядно демонстрировал буржуазную стабильность и веру в научно-технический прогресс. Из огромного панорамного окна открывался вид на зеркальную гладь Рейна и уходящие за горизонт заводские трубы. «Что же там за срочность такая, что они оторвали меня от столь важных переговоров?» — спрашивал он сам себя.

А вот и комната спецсвязи концерна. Подождав, пока за секретаршей закроется дверь, советник набрал номер родной приемной.

— Константин Иванович, слава Богу, это вы! — раздалось на том конце провода.

«Если аккуратная педантичная Царева вспомнила Бога, значит, дела действительно швах!» — подумал он, крепче сжимая тяжелую трубку.

— Серафима Павловна, я полагаю, повод стоил того…

— Лучше бы его не было, а вы от меня неделю ничего не слышали, — призналась Царева. — У нас ЧП.

— Только не говорите мне, что потеряли кукол Образцова и балалаечников Зыкиной.

— Хуже. Все гораздо хуже, Константин Иванович.

— Серафима Павловна, у меня действительно мало времени. Доктор Герхардт ждет.

— Министерство культуры полностью упустило вопрос с кормежкой артистов. Шестьсот человек в Дортмунде остались без питания.

— Ну так пусть сходят в ближайший ресторан, какая проблема… Простите, — Стрелец осекся, мгновенно поняв, что дал маху. На немецкие рестораны у советских работников сцены элементарно не было денег. Скромных командировочных, которые им выдадут в лучшем случае через пару дней, едва хватало на копеечные сувениры, капроновые чулки, косметику и небольшие подарки родственникам. — Простите Серафима Павловна, не подумал, — тихо добавил он.

— Ладно, чего уж, — неожиданно миролюбиво ответила Царева. — Все мы здесь сейчас на взводе. Но надо что-то решать. Но делать-то что-то надо, Константин Иванович. Шестьсот голодных ртов — это вам не шутки.

— Но вы же не думаете, что даже если я сейчас сорвусь с переговоров и кинусь в Дортмунд, то смогу их всех накормить пятью хлебами.

— Ну, об этом я вас пока не прошу, — многозначительно парировала она. — На ближайшие сутки мы вопрос закрыли. Игорь Прокопьевич помог через свои… каналы. Но что делать дальше, не знает никто. Если эта история дойдет до журналистов, пиши пропало.

— Дорогая Серафима Павловна, не переживайте, — Стрелец почувствовал, как на том конце провода секретарь буквально сжала челюсти от напряжения. — Я что-нибудь придумаю.

«Какой абсурд: серьезные и влиятельные люди трясутся над графиками поставок, — думал он, возвращаясь в конференц-зал. — Выстраивают идеальный немецкий порядок на производстве. И даже не подозревают, что прямо сейчас, в тридцати километрах отсюда, в Дортмунде, их великий газовый контракт может встать под угрозу просто потому, что какой-то советский чиновник-недотепа из Минкульта забыл выписать талоны на сосиски для оркестра Силантьева. Великая геополитика часто спотыкается о банальную человеческую безалаберность».

Допустить мысль о том, что это была не просто халатность, а преднамеренное вредительство, Стрелец пока не решался.

Глава 18

ГЛАВА 18

СТРЕЛЕЦ СПАСАЕТ ФУРЦЕВУ

Звонок Серафимы Павловны, конечно, встревожил советника, но не испугал. Он подумал о том, что главное в данной ситуации даже не то, что она произошла, а то, что Серафима Павловна выбрала для своего звонка очень удачный момент. Первое время в теле советского политического советника Константина Басова, куда он попал по воле судьбы, Стрелец не уставал удивляться, как мало внимания в Советском Союзе и в его посольстве уделяют маркетингу и рекламе. Он вспомнил, как в его родном веке крупные транснациональные корпорации бились за право стать титульными спонсорами любого мало-мальски значимого события, вливая в пиар миллионные бюджеты.

Эти привычные для ХХI столетия инструменты у его коллег вызывали сильную эмоциональную реакцию и полнейшее отторжение. В семьдесят третьем году в СССР слово «маркетинг» ассоциировалось исключительно с буржуазным разложением, а на Западе оно только-только оформлялось в ту агрессивную религию, которой станет позже.

Единственная сфера, в которой применялась подобная практика в Советском Союзе, была далека от бизнеса и торговли, а имела самое непосредственное отношение к идеологии. Искусство политического плаката и транспаранта процветало, правда нельзя было сказать, что нравилось Стрельцу.

В голове советника созрел план. Он открыл дверь конференц-зала.

Немецкие партнеры терпеливо ожидали советского дипломата.

— Константин Иванович, — взволнованно поинтересовался доктор Герхардт, — надеюсь, ничего страшного не произошло. Как, наверное и большинство людей, я не люблю срочных звонков.

— Доктор Герхардт, — Стрелец посмотрел собеседнику в глаза, — кажется, на этот раз все наоборот и, несмотря на срочность, у меня появилась возможность предложить вам кое-что дополнительно.

— Вот как!

Стрельцу очень нравилось, как немцы выражают свое удивление. Обычно спокойные и уравновешенные это свое «Вот как!» они все без исключения произносят с особым эмоциональным порывом. Вот и доктор Герхардт не подвел. Настроение начало подниматься. Стрелец был уверен: он никому не позволит сорвать высокий саммит, опубликовав снимки голодных советских артистов.

Менеджеры из Mannesman мыслили категориями тонн стали, диаметров труб и графиков отгрузки. Они были гениями производства, но оставались консерваторами в вопросах продвижения своего бренда. Именно на этом Стрелец и решил сыграть.

— Приношу свои извинения, господа, — заговорил Стрелец, слегка наклонив голову. — Дипломатическая служба, как вы понимаете, полна неожиданностей. Дела в Бонне накануне такого значимого события требуют, чтобы я всегда был на связи. Но давайте вернемся к нашей повестке. Мы остановились на программе для Степана Яковлевича Дамбицкого.

— Разумеется, господин советник, — доктор Герхардт благосклонно кивнул, пересматривая свои записи. — Мы зафиксировали ваши пожелания относительно сокращения презентации гидравлических стендов. Мы покажем господину члену Политбюро только испытания шва под максимальным давлением. Это займет не более пятнадцати минут.

— Отлично, — Стрелец открыл свой блокнот и что-то записал, делая вид, что фиксирует договоренность. Затем он отложил ручку, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Герхардта с легкой, доверительной улыбкой, какую обычно используют топ-менеджеры перед тем, как предложить партнеру разделить прибыль. — Знаете, доктор Герхардт, пока я шел по вашему великолепному коридору, я думал о том, насколько масштабно и монументально здание, в котором мы находимся. Эти стальные трубы-опоры… Концерн Mannesman — это синоним нерушимой надежности.

Герхардт едва заметно улыбнулся. Комплименты в адрес концерна всегда ложились на благодатную почву немецкой гордости.

— Благодарю вас, господин Басов. Мы по праву гордимся нашей историей и нашими инженерами.

— Именно поэтому, — голос Стрельца стал чуть тише, даже вкрадчивее, — я хочу предложить комбинацию, которая позволит вашему предприятию получить от грядущего визита советской делегации не просто контракт, а беспрецедентный репутационный выигрыш.

Двое помощников Герхардта, до этого не проявлявшие особой инициативы и тихо сидевшие с одинаковыми фирменными блокнотами, синхронно подняли головы. Сам доктор Герхардт замер, не донеся чашку до губ.

— Я внимательно вас слушаю, господин советник, — медленно произнес он, ставя кофе на стол. — Какого рода выигрыш вы имеете в виду?

— Предлагаю посмотреть на вещи шире, господа, — Стрелец подался вперед, опершись локтями о стол и соединив кончики пальцев. — Прямо сейчас в Дортмунде открываются Дни Советского Союза. Это событие года в культурной жизни обеих наших стран. Туда съезжаются сотни международных журналистов. Репортеры из Die Welt, Frankfurter Allgemeine, корреспонденты французских и американских агентств, съемочные группы телевидения ARD. Все они будут освещать не только мастерство нашего балета, театрально-спортивное шоу, выступление оркестра Гостелерадио или фотовыставку, посвященную пятидесятилетию СССР. Они приехали ловить дух «разрядки». И, конечно, будут пристально следить за каждым шагом советской делегации, в целом, и товарища Дамбицкого, в частности. За контактами с промышленной элитой Рура. То есть — с вами.

Герхардт утвердительно кивнул. Его аналитический ум мгновенно начал анализировать слова советника.

— Подписание нашего соглашения о поставках ваших уникальных труб, — продолжал Стрелец, — это важнейшая веха сделки «газ — трубы». Но для широкой публики сухие цифры в контрактах — это скучно. Акционеры на биржах, — в нем заговорила привычная практика из XXI столетия, — реагируют не на объемы, сначала они реагируют на образ, на картинку, на то, что сейчас… в Америке называют public relations. Мы предлагаем концерну Mannesman сделать прорывной шаг и выступить в качестве Генерального индустриального спонсора и официального хозяина культурной программы в Дортмунде.

В конференц-зале повисла тишина. Было слышно, как гудит кондиционер. Немцы переглянулись. Концепция спонсорства культурных мероприятий со стороны тяжелой сталелитейной индустрии для семьдесят третьего года выглядела как абсолютный авангард.

— Генеральный спонсор? — доктор Герхардт нахмурился. — Но, господин Басов, наши бюджеты на рекламу строго регламентированы. Мы даем объявления в специализированных металлургических вестниках, мы участвуем в промышленных выставках в Ганновере… Зачем сталелитейному гиганту спонсировать балерин? В данном случае наш клиент — Министерство внешней торговли СССР, а не любители оперы в Вестфалии.

Стрелец усмехнулся. Реакция немца была предсказуемой для человека его эпохи. Советник выдержал театральную паузу, давая сомнениям Герхардта оформится, а затем применил прием из бизнес-практики будущего.

— Доктор Герхардт, если позволите. То, что вы сейчас изложили, — это категории вчерашнего дня, — заметил он. — Кто ваши настоящие оппоненты в борьбе за новые рынки и влияние? Политики в Бонне, которые до сих пор с опаской смотрят на Восток. Оппозиция ХДС/ХСС, которая только и делает, что обвиняет канцлера Брандта в чрезмерных уступках Москве. Ваши собственные акционеры, которые боятся долгосрочных рисков. Если пресса преподнесет подписание нашего контракта как сухую чиновничью сделку, оппозиция тут же поднимет вой о «газовой зависимости от Советов». Но если Mannesman элегантно перехватит инициативу и развернет в дортмундском «Вестфаленхалле» масштабную, красивую программу корпоративного гостеприимства… Это в корне изменит правила игры.

— Что конкретно вы предлагаете под «программой корпоративного гостеприимства»? — прищурился Герхардт. В нем проснулся коммерческий интерес.

— Концерн берет на себя полное обеспечение всей ресторанной и кейтеринговой потребности для участников фестиваля и международной прессы на всю неделю Дней СССР, — Стрелец развернул блокнот, словно сверяясь с заранее утвержденным планом. — Ваши структуры организуют в холлах «Вестфаленхалле» и в местах размещения артистов брендированные зоны. Превосходная вестфальская кухня, отличное немецкое обслуживание.

— Предположим.

— Для вас — это не такие значительные суммы, тем более вы легко спишете их по графе представительских расходов, уменьшив налогооблагаемую базу. А для прессы это будет выглядеть как грандиозный, красивый жест немецкого бизнеса. Представьте себе заголовки: «Рукопожатие стальной индустрии Рура и великого русского искусства». Вы покажете всему миру, что Mannesman — это не просто завод, это дальновидный партнер, который строит мосты будущего. Акции вашего концерна на Франкфуртской бирже взлетят еще до того, как господин Дамбицкий поставит свою подпись на итоговом документе.

Доктор Герхардт откинулся в кресле, глядя на Стрельца с нескрываемым удивлением. Советский дипломат только что разложил перед ним безупречную, чисто капиталистическую схему рекламной кампании высшего пилотажа. А еще говорят, что эти русские закостенели в догмах марксизма-ленинизма!

— Сколько там человек? — топ-менеджер перешел к практической части вопроса.

— Да всего-то шесть сотен наших и около двухсот журналистов со всего мира, — невозмутимо ответил Стрелец.

Немец быстро прикинул в уме: стоимость недельного питания для восьмиста человек через их собственные продовольственные каналы в Эссене и Дортмунде — это ничто по сравнению с многомиллионной стоимостью трубного контракта. Эффект же от такой рекламы в прессе, особенно накануне визита Брежнева, обещал быть колоссальным. Это начисто выбивало козыри из рук критиков новой восточной политики.

— Господин Басов… — доктор Герхардт покачал головой, на его губах появилась широкая улыбка человека, который понял, что ему предлагают беспроигрышный вариант. — Вы меня удивили. А я думал, что это уже невозможно. Вы мыслите как американский бизнесмен нового поколения, а не как советский дипломат. Это… Мы принимаем ваше предложение. Конечно, если бы вы сделали это предложение заранее, мы бы успели лучше подготовиться.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил удовлетворенный советник.

Стрелец закрыл свой блокнот. Напряжение, державшее его с момента звонка Серафимы Павловны, окончательно спало. Проблема была решена чисто и красиво. Голодного бунта не будет. Напротив, советские артисты всю неделю будут питаться по высшему разряду за счет принимающей стороны, а Минкульт в Москве даже не поймет, как его провал превратился в дипломатическую победу советского посольства в Бонне.

Спустя двое суток после успешных переговоров в Дюссельдорфе BMW Стрельца плавно катил по центральным улицам Дортмунда. Город было не узнать. Серый, индустриальный оплот Рура буквально утопал в огромных фестивальных транспарантах. На каждом шагу красовались яркие афиши Дней СССР, фотографии Плисецкой и реклама молодой молдавской певицы Софии Ротару. Такого количества советских флагов в Федеративной Республике Стрелец еще не видел. Капиталистическая Германия на неделю превратилась в главную сцену советского искусства.

Альбина, прильнув к окну, завороженно разглядывала праздничную суету. Ее — настоящую столичную девочку — интересовала исключительно культурная программа.

— Костик, посмотри, какая очередь собралась у касс «Вестфаленхалле»! — восхищенно говорила она, поправляя солнцезащитные очки.

— Альбина, да сними ты эти дурацкие очки, солнца сегодня не будет, — поддел ее Стрелец. — Видишь, дождь собирается!

— Костик, вот не надо, мне так нравится, — упрямо отвечала она. — Посмотри лучше по сторонам, вон люди спрашивают лишний билетик. Сбавь, пожалуйста, скорость. О, вижу, немцы рвутся посмотреть «Солярис». После показа будет встреча с артистами.

— Да, я видел, Банионис и Бондарчук в составе делегации.

— А Тарковский?

— Сомневаюсь. По-моему, он невыездной.

— Костя, — Альбина требовательно посмотрела на мужа. — Я тоже хочу в кино.

— Милая, я постараюсь. Но все будет зависеть от того, как быстро я справлюсь со своими делами.

— Ты очень постараешься! — Альбина была непреклонна. — Ох, смотри… Эти белые шатры с логотипами Mannesman прямо у входа? Твоя работа? Молодец!

— Моя, — Стрелец был горд тем, что ему удалось провернуть эту внезапную комбинацию. — Но если кто и молодец — так это доктор Герхардт. Организовать эту программу гостеприимства всего за сутки — притом, что немцы все предпочитают планировать загодя, — это то еще дело.

— Я бы на твоем месте не стала преуменьшать собственные заслуги, — жена пристально посмотрела на него. — Если бы ты до всего этого не додумался, сейчас бы такой грандиозный скандал стоял. Вместо встречи Генсека, половине посольства пришлось бы собирать чемоданы! Надо непременно рассказать папе. Пусть отметят. Костя, а как тебе вообще это пришло в голову? — она сделала широкий жест рукой.

— Да как тебе сказать, — скромно ответил он. — Серафима Павловна позвонила в самый разгар переговоров. Сначала я подумал: как это все некстати, а потом решил, что все совпало не просто так. И сделал предложение немцам. Они за него ухватились.

— Вот, Басов, понимаю, за что тебя так любит мой папа!

— А ты? — он погладил ее по руке.

— Я? Я — само собой! Смотри — Толя Томиков!

С чрезвычайно довольным выражением лица советник по культуре Анатолий Ильич Томиков инспектировал шатры гостеприимства, как будто это была его собственная идея и заслуга. Стрелец лишь коротко улыбнулся. Цели доказывать, что это он один — молодец, у него не было. Получилось и хорошо. Это сэкономило ему кучу времени и усилий. В Дортмунде его интересовала министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева. Провожая его в командировку, вездесущая Серафима Павловна напутствовала:

— Константин Иванович, миленький, она должна вернуться в Союз в полном восторге от работы нашего посольства!

— Серафима Павловна, может, Толя Томиков займется этим вопросом? — у меня забот выше головы.

— Товарищ Басов, — Царева рассмеялась, — он уже артистов накормил. Виновато, конечно, Министерство культуры, но крайними, если бы не вы, сделали бы нас! Так что не обессудьте. Надежда только на вас.

Фурцева прибыла в Германию накануне, лично возглавив этот грандиозный культурный десант. Для посольства в Бонне ее визит был серьезным экзаменом. Железная леди, принадлежавшая к высшим эшелонам советской власти, обладала крутым норовом и абсолютным политическим чутьем. К ее мнению прислушивались в Политбюро. И это мнение должно было быть в их пользу.

В лобби шикарного исторического отеля «Römischer Kaiser» советник нос к носу столкнулся с всесильной Екатериной Алексеевной. Именно здесь поселили Фурцеву и разместили штаб советской делегации. В руках у сановной дамы он заметил утреннюю газету. Ему бросился в глаза огромный заголовок на первой полосе: «Стальной мост Рура и русское искусство: Mannesman принимает Дни культуры СССР».

— Екатерина Алексеевна, — Стрелец стремительно подошел к Фурцевой. — Позвольте представиться, советник Басов.

— Константин Иванович, — ее зычный голос разнесся по всему холлу, — как же, наслышана, ведь это вы организовали все это, — она победно потрясла газетой, — все это… великолепие.

— Ну что вы, не стоит…

— Стоит, еще как стоит, — Фурцева была женщиной проницательной и с лету ловила преимущества и недостатки момента. — Теперь не только мы, но и эти сталелитейные короли заинтересованы в прессе! Поздравляю, это серьезный дипломатический успех!

— Несмотря на высокую загруженность, наше посольство старается держать под контролем все до последних мелочей.

— Да бросьте, — резко ответила Фурцева. — Эти мелочи могли стоить мне кресла. Так что теперь я ваша персональная должница.

— Ну что вы, — Стрелец смутился.

— Я вот думаю, что мне сделать с придурком из нашего министерства, который так опростоволосился. По уму — надо гнать его поганой метлой, а по результату — выходит, что стоило бы наградить, — она громко рассмеялась. — Читали? Весь Дортмунд, Бонн и Дюссельдорф только об этом и говорят! Какая подача, какой размах! Немцы пишут, что советская культура покорила Рурский бассейн еще до начала официальных речей. Силантьев мне сегодня лично докладывал: музыканты сыты, довольны, условия королевские, и все это — вы! А этот… — тот еще капризун!

— Ну, не я, а Mannesman, и лично товарищ Истомин, — советник продолжал упорствовать. — Мы в посольстве посчитали, что визит такого масштаба требует неординарных экономических и пиар… простите, пропагандистских решений. Немцы пошли нам навстречу.

— Сегодня же отправлю депешу в ЦК, лично Леониду Ильичу напишу… Отмечу ваше посольство, а Андрею Андреевичу папочку с прессой специально подготовьте, пусть доложит Генсеку. И ему приятно, и вам — в зачет…

«Ну что ж, поручение Серафимы Павловны я, кажется, выполнил на все сто!» — пришел к заключению советник. Он проводил взглядом удалявшуюся хозяйку советской культуры.

«Если бы вы только знали, Екатерина Алексеевна, — думал Стрелец, глядя на ее горделивую осанку. — В моем времени все эти министерские интриги и аппаратные победы займут лишь пару строчек в исторических хрониках. Вас не станет всего через полтора года, в октябре семьдесят четвертого. И Советский Союз, за престиж которого вы так отчаянно бьетесь, исчезнет. Но сегодня вы абсолютно счастливы. Сегодня вы победительница, уверенная в том, что наша культура дала фору немецкому скептицизму. И этот миг вашего триумфа мы подготовили безупречно».

Пока Стрелец обменивался любезностями с Фурцевой, Альбина рассматривала гостей отеля. Она сразу заметила своего любимого артиста. В глубине зала около небольшого столика, неторопливо листая немецкий иллюстрированный журнал, в полном одиночестве сидел Донатас Банионис. На нем был модный твидовый пиджак в клетку, вельветовые брюки и водолазка. В облике актера не было ни капли той шумной, экспрессивной театральности, которая отличала большую часть советского культурного бомонда. Спокойный, немного отрешенный взгляд — перед Альбиной сидел не просто знаменитый артист, а сам Крис Кельвин из наделавшего шуму «Соляриса» Андрея Тарковского.

Альбина, выросшая в семье дипломата, а теперь и сама — жена дипломата — никогда не страдала от провинциальной робости перед знаменитостями, но сейчас почувствовала легкое волнение. «Солярис», получивший Гран-при в Каннах всего год назад, перевернул ее представление о кино. Она сделала глубокий выдох, поправила ремешок сумочки и осторожно подошла к столику.

— Простите, что нарушаю ваш покой, — тихо произнесла молодая женщина.

Банионис вздрогнул, оторвался от журнала и посмотрел на нее снизу вверх. На его умном, характерном лице с тяжелым подбородком появилась теплая, интеллигентная улыбка. Он закрыл журнал и поднялся, слегка наклонив голову в вежливом поклоне.

— Ну что вы, присаживайтесь, пожалуйста, — его голос, слегка глуховатый, со знакомым всей стране мягким литовским акцентом, мгновенно располагал к себе. — Рад видеть соотечественницу в этом шумном месте. Вы тоже с нашей делегацией?

— Мой муж — советник посольства в Бонне, — Альбина присела в соседнее кресло, расправляя подол платья. — Мы только что приехали оттуда. Я не могла пройти мимо. Знаете, в Москве я смотрела «Солярис» трижды. То, что вы сделали в этой роли… это за пределами обычного актерского мастерства. Это так… так… психологично, — она посмотрела на собеседника своими огромными зеленовато-серыми глазами.

— Спасибо, — негромко ответил он. — Знаете, работать с Тарковским — это как… как добровольно пойти на операцию без наркоза. Андрей не требовал играть. Он требовал жить там, на этой станции, среди собственных призраков. Иногда мне казалось, что этот Океан действительно существует и вытягивает из нас всю душу. Немцы здесь много спрашивают про технические эффекты, про интерьеры станции, про то, как мы снимали Токио… Им интересен фасад. А ведь фильм совсем о другом. Он о совести. О том, что человеку нужен только человек, а не космос.

— Но лунный грунт мы все-таки привезли, — заметила жена советника, имея в виду советскую экспозицию, посвященную космосу.

— О да, — Банионис оценил ее иронию. — Люди думают, что все самое лучшее далеко и еще не случилось, в то время как может оказаться наоборот. Совсем наоборот.

— Да, именно так, — Альбина завороженно слушала актера. — Сцена в финале, где ваш Кельвин падает на колени перед отцом… Вы не поверите, я каждый раз плакала. Это ведь возвращение… возвращение после того, как ты заглянул в бездну.

— Вы очень тонко чувствуете, — Банионис уважительно посмотрел на жену советника. — Редко кто говорит со мной об этом. Чиновники от культуры все больше переживали, не слишком ли много в картине мистики и будет ли понятен финал советскому рабочему. Рад, что в нашем посольстве есть такие глубокие люди.

— Спасибо вам за этот разговор, Донатс Юозович. Для меня это самый ценный подарок за все Дни культуры.

Глава 19

ГЛАВА 19

У МАРФЫ ГРИГОРЬЕВНЫ СОЗРЕЛ ПЛАН МЕСТИ

Огромный зал дортмундского «Вестфаленхалле» гудел, как потревоженный улей. Немецкая публика, желавшая своими глазами увидеть, что такое знаменитый русский балет, заполнила партер и ярусы до отказа. Несмотря на высокую цену, все билеты были раскуплены заранее. В воздухе смешивались ароматы дорогого парфюма, табачного дыма из фойе и легкий шорох сотен фестивальных программок.

Стрелец вместе с Альбиной сидели во втором ряду центральной ложи. Спереди, чуть левее Екатерина Алексеевна Фурцева в элегантном темно-синем костюме с ниткой первоклассного жемчуга на шее благосклонно кивала немецким чиновникам и организаторам гастролей. Рядом с ней — посол Истомин с супругой. Время от времени он обращался к министру. О чем они говорили, Стрелец уловить не смог. Серафима Павловна Царева, расположившаяся позади них, сохраняла на лице выражение абсолютного, непоколебимого спокойствия. Дортмундский кризис с питанием артистов был полностью ликвидирован. Если бы в этот момент нашелся желающий спросить у нее, чему она радуется больше: премьере или помощи со стороны концерна Mannesmann, она бы не смогла однозначно ответить на этот вопрос.

Свет погас, зал замер в ожидании. В оркестровой яме взметнулась палочка дирижера, и пространство взорвалось тревожной, предвещающей катастрофу музыкой Родиона Щедрина. Началась «Анна Каренина» — первый балет, в котором Плисецкая выступила еще и в роли хореографа-постановщика. Альбине даже на мгновение показалось, что сейчас на сцену выкатится настоящий поезд. Но нет, это была она — непревзойденная прима Большого! Жена советника затаила дыхание, плотно прижав театральный бинокль к глазам.

Плисецкая в роли Анны Карениной не просто танцевала — она жила на сцене под прицелом сотен пристальных взглядов, ломая все привычные, академические каноны хореографии. Каждое ее движение, каждый излом тонких рук дышали трагедией, страстью и обреченностью человека, восставшего против удушающей морали высшего света. Альбина чувствовала, что переполняющие ее эмоции не были сугубо личными, а разделялись всем огромным залом. Благодаря гению советской балерины зрители, которые еще совсем недавно воспринимали друг друга сквозь призму вражды и противостояния, внезапно превратились в одно неразделимое целое. От этого мистического ощущения у молодой женщины по коже побежали мурашки. Она взволнованно посмотрела на мужа.

Стрелец не отрывал глаз от великой балерины. «Какая невероятная, гипнотическая сила, — думал он, наблюдая за ее стремительным танцем, вспоминая все виденные им в его прошлой жизни экранизации одноименного романа и явственно представляя, как когда-то скрипело перо Льва Николаевича, — Альбина права, это абсолютный космос».

— Костик, ты только посмотри на декорации, — шепнула она мужу. — А костюмы… Мама говорила, что сам Карден… Настоящий Пьер Карден шил костюмы для Плисецкой! Фурцева, по слухам, рвала и метала, не желая утверждать зарубежного кутюрье, но Майе Михайловне удалось настоять на своем выборе!

— Мне кажется, если бы она выступала на абсолютно пустой сцене и в простом тренировочном трико, от этого бы ничего не изменилось, — тихо ответил он ей, — не отрывая взгляда от театрального действия.

— Она, — Альбина осторожно указала пальцем в сторону Фурцевой, — и ее псы посчитали этот балет слишком чувственным, даже крамольным. — Хотели запретить, заставляли ее переписывать либретто, упрекали в полном отсутствии социалистической морали… И откуда ей только было взяться во времена Толстого⁈

— А ты-то как про все это узнала? — Стрелец с улыбкой повернулся к жене.

— Костик, не прикидывайся, — Альбина слегка ущипнула его за руку. — Мама рассказывала. Ты что, забыл, что они знакомы⁈

— Кто?

— Как кто? Мама и Майя Михайловна.

— Прости, в последнее время совсем не до того было, — Стрелец понял, что допустил оплошность. — Вылетело из головы.

— Так-то лучше, — Альбина откинулась на спинку кресла.

Он осмотрелся по сторонам. Фурцева, используя программку в качестве веера, лениво обмахивалась — ей отчего-то вдруг стало жарко. «Неужели поняла? — советник задал вопрос самому себе, не сводя взгляда с министра. — Поняла, что ни она, ни система не властны над этой удивительной артисткой? Что Плисецкая переживет их всех: и Брежнева, и Андропова, и ее саму. Какая же это странная привилегия — видеть Плисецкую вживую в ее лучший творческий период, наблюдать, как она яростно ломает любые стандарты и стереотипы».

В финале первого акта, когда музыка Щедрина достигла своего пика, Плисецкая замерла в трагической, изломанной позе под гаснущим лучом прожектора. В зале установилась гробовая тишина. А затем «Вестфаленхалле» буквально взорвался громом аплодисментов. С громкими криками «Bravo!» немецкие бюргеры в едином порыве повскакивали со своих мест. Екатерина Алексеевна неохотно поднялась с кресла. При всех идеологических сомнениях и многолетней номенклатурной привычке перестраховываться, безупречное искусство затронуло даже ее сухую чиновничью душу. Посол Истомин обернулся к советнику и благодарно кивнул.

— Костя… Это невероятно! — произнесла Альбина, стараясь перекричать несмолкающие овации. — Спасибо тебе, что взял меня с собой! Я прежде ничего подобного не видела! Это настоящий триумф. Наша культура сегодня вне конкуренции.

— Милая, ты, как всегда, права! — Стрелец мягко обнял жену за плечи и улыбнулся, глядя, как на сцене Плисецкая склоняется в глубоком, величественном поклоне перед потрясенной публикой. Он мельком взглянул на циферблат своих часов. Яростные овации продолжались уже более двадцати минут, и немецкие зрители даже не думали отпускать русскую балерину со сцены. Такого невероятного, оглушительного единодушия ни Стрелец, ни Альбина в своей жизни никогда раньше не видели.

Когда в «Вестфаленхалле» наконец зажегся свет, а возбужденная публика хлынула в буфет, Фурцева глубоко вздохнула и изящным движением спрятала программку в сумочку. Лицо министра культуры снова приняло привычное номенклатурное выражение, но в глазах еще отражалось восхищение от увиденного.

— Ну что, товарищи, это победа, — Екатерина Алексеевна обернулась к притихшей ложе. — Настоящая государственная победа. Альбиночка, дорогая, мне от этой «Карениной» до сих пор не по себе — так сильно за душу берет. Пойдемте-ка в фойе, пройдемся. Пусть немцы видят, что советская делегация гордится своими артистами.

Альбина с готовностью поднялась, поправляя складки элегантного платья.

— Костя, ты с нами? — она требовательно посмотрела на мужа, желая, чтобы он присоединился к министерскому променаду.

— Я подойду к вам попозже, — советник хотел воспользоваться антрактом, чтобы переговорить с Кузнецовым. — Милая, там Анатолий Ильич подготовил небольшой фуршет для Екатерины Алексеевны и для всей компании. Справишься без меня?

— С тобой все было бы наверняка! — усмехнулась она. — Справлюсь, конечно. Разве может быть по-другому?

— Вот и хорошо! — ответил он, высматривая в пестрой зрительской толпе силуэт полковника.

— Екатерина Алексеевна, вы идите, я догоню вас буквально через пять минут, — Стрелец мягко улыбнулся и виновато развел руками. — Протокольная служба концерна Mannesmann просила перепроверить списки гостей на банкет по поводу приезда товарища Дамбицкого. Нужно утрясти пару формальностей с немецкой охраной, пока они все в кулуарах.

— Ах, эти ваши вечные согласования… — Фурцева шутливо погрозила ему пальцем, однако в ее голосе сквозило абсолютное благодушие. — Ладно, бегите к своим промышленникам. Но чтобы к началу второго акта были на месте! Пропустить такое зрелище будет преступлением. Альбиночка, идемте!

Оставив жену под надежной фурцевской опекой, Стрелец быстрым шагом вышел из правительственной ложи. Но направился он вовсе не к бело-синим уголкам немецкого концерна. Обогнув бурлящий поток нарядных дортмундцев, страстно обсуждавших гений Плисецкой за бокалами шампанского и чего покрепче, советник свернул в неприметный коридор, предназначенный для технического персонала. Здесь было безлюдно и прохладно. Стрелец уверенно прошел до конца галереи и толкнул тяжелую дверь с лаконичной надписью «Выход на пожарную лестницу».

Полковник Кузнецов уже ждал его там. Он стоял у открытого узкого окна, лениво выпуская сизый дым в прохладный майский воздух.

— Красиво танцует, — не поворачивая головы, негромко произнес Кузнецов. — Риммка мне не простит. Обещал ей «Каренину», да закрутился, не успел подхватить.

— Что тебе сказать, Игорь, — усмехнулся советник, подходя ближе. — Это — серьезный прокол. Даже не знаю, как ты выкрутишься. Придется звать Плисецкую домой. Ладно, будет еще один спектакль, пусть поедут вместе с моей Альбиной.

— Так она ж сегодня уже видела…

— Поверь мне, она с удовольствием сделает это еще раз. Тем более в компании Риммы Карловны.

— Спасибо за подсказку, а то я уже и не знал, как мне искупить грех перед супругой… — хохотнул полковник, стряхивая пепел в окно. — Фурцева довольна?

— Судя по тому, что я видел, в полном восторге, — заметил советник. — Обещала лично Леониду Ильичу доложить о выдающихся успехах нашего посольства. Так что Серафима Павловна может спать спокойно. Ладно, Игорь, давай к делу. Как все прошло в Берлине?

— Твоя журналистка, — Кузнецов на всякий случай перешел на шепот, — теперь может смело выходить из подполья. По ней вопрос полностью закрыт. Пусть живет, как и жила. И больше никакого Гийома. Постарайся объяснить ей это. В противном случае я не дам за ее жизнь и копейки в базарный день.

— И что, товарищ Вольф так легко согласился? Ты действительно веришь ему? — в голосе советника прозвучало сомнение.

— Легко у нас в ведомстве не бывает, но и я ведь там не как частное лицо присутствовал. За мной — Организация! — значительно произнес Кузнецов. — Пришлось надавить на нужные рычаги.

— А что с Ледниковой?

— С Ледниковой? — хитро прищурился полковник. — Этот вопрос я в Берлине не поднимал.

— Проверить хочешь? — Стрелец пристально посмотрел в глаза полковнику.

— Хочу.

В унылой служебной квартире советника-посланника Ледникова, расположенной в престижном дипломатическом квартале Бонна, царила удушливая, почти осязаемая тишина. Тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты, лишая хозяина возможности насладиться тихим майским вечером. Огромная хрустальная люстра под потолком не горела — комнату освещал тусклый свет настольной лампы из зеленого стекла и металла. Нестройные тени застыли на полированной поверхности изящного письменного стола.

Юрий Антонович — после Истомина второй человек в посольстве — сидел в глубоком кожаном кресле с бокалом армянского коньяка в руке. Рядом на приставном столике стояли недопитая бутылка и десертная тарелка с тонко нарезанным лимоном. Несмотря на приличную дозу, алкоголь не согревал и не давал расслабиться. Дипломат чувствовал себя раненым волком, запертым в собственной берлоге. Пока в Дортмунде гремели овации, а Истомин, Басов и эта педантичная ведьма Серафима Павловна Царева купались в лучах славы, пожиная плоды триумфа Плисецкой, он был вынужден мучиться неизвестностью здесь.

Да, после того, как его недалекая и распутная жена привлекла внимание контрразведки, его блистательная карьера замерла на нулевой отметке. Его, правда, не стали с позором отзывать в Москву и передавать в руки соответствующих структур — его просто тихо, без лишнего шума отодвинули от всех ключевых процессов, лишили доступа к чувствительной информации и заставили «взять больничный» на время проведения Дней культуры СССР.

Для амбициозного человека, который спал и видел себя в кресле посла, это было равносильно гражданской казни. Юрий Антонович впервые в жизни испытал желание набраться до положения риз. Но, несмотря на все его усилия, опьянение не приходило. «Марфа, конечно, дура, тут не поспоришь, — вел он внутренний диалог с самим собой, — но ничего бы не случилось, если бы не этот чертов Кузнецов и не этот Кацолаповский выкормыш Басов».

Больше всего на свете Юрий Антонович хотел отомстить. Ледников сделал очередной глоток коньяка, откусил лимончик, в его глазах появился недобрый блеск. «Еще посмотрим, чья возьмет! Зря они допустили меня на это дурацкое совещание по поводу подарков. Ох, зря! — Ледников зашелся гомерическим хохотом. — Думают, что разыграли идеальную комбинацию с этим дебильным ларцом и новгородским серебром для канцлера Брандта. Рано, рано радуетесь, братцы! Посмотрим, что будет, когда канцлер нашему — „Мерседес“, а наш канцлеру…»

Он слишком хорошо знал номенклатурную изнанку этой системы, чтобы сдаться без боя. Если Кузнецов перекрыл ему кислород здесь, в Бонне, то в Москве, в недрах Центрального Комитета, у Ледникова еще оставались влиятельные покровители из числа «старой гвардии», которые с сильным подозрением и недоверием относились к новой восточной политике Брежнева и его заигрываниям с немецким капиталом.

План Юрия Антоновича был прост и циничен. И хотя дипломат клятвенно заверял Кузнецова, что отныне не сделает ни единого шага без санкции комитетчика, это вовсе не значило, что посланник собирался выполнять свои обещания. На столе перед Ледниковым лежала подробная, собственноручно составленная докладная записка, адресованная прямиком на Старую площадь. В ней идея ларца с древним новгородским серебром, некогда связывавшим Русь и Ганзейский союз, придуманная Царевой и Басовым, выворачивалась наизнанку.

Юрий Антонович со всем присущим ему красноречием обращал внимание старших товарищей на то, что инициатива посольства — это «политически близорукий и идеологически вредный шаг, фактически приравнивающий великое советское государство к мелкому средневековому торговому партнеру немецких княжеств». Он выставил эту идею как грубую ошибку Басова, которая непременно оскорбит немецких социал-демократов и поставит под удар престиж СССР прямо во время визита Леонида Ильича. Ледников не сомневался: если эта записка ляжет на стол к главному идеологу партии, из Москвы прилетит такая директива, что и Истомину, и Басову, и Кузнецову придется оправдываться перед Комитетом партийного контроля. А это уже не шуточки.

— Марфа, — громко крикнул он. — Иди сюда.

— Если ты хочешь еще коньяка, — быстро оглядев комнату, с порога заявила Марфа Григорьевна, — то на меня даже не рассчитывай. И вообще, Юра, бросай пить! Думать надо на трезвую голову!

— Учить меня будешь⁈ — Ледников резко вскочил с кресла. — Если бы не твои дурацкие проделки, сейчас бы сидели в правительственной ложе рядом с Екатериной Алексеевной и смотрели балет! А не грызли друг друга в этой чертовой дыре!

— Мне кажется, мы уже обсудили этот вопрос со всех сторон, — хладнокровно ответила она, неторопливо проходя в глубь кабинета. — Не вижу смысла возвращаться к тому, что изменить и исправить нельзя.

— Вот как ты заговорила! — рявкнул Ледников.

— Юрочка, как мужчина ты так себе, тут уж ничего не поделаешь, — безо всякого стеснения била ниже пояса Марфа, — но как дипломат… Ты же всегда был мастером политической комбинации! И куда все делось? Наступили на хвост, и ты сразу сдулся, лапки сложил?

— Дрянь! — Ледников со всего маха грохнул бокалом по столу, так что остатки коньяка разлетелись по всей комнате. — Дрянь!

— Что это? — она, не обращая ни малейшего внимания на его возмущение, схватила со стола докладную записку на имя Суслова, бегло пробежалась глазами по тексту. — Ты совсем с ума сошел, Юра? Очумел на старости лет?

— Ты… Ты еще смеешь давать мне советы, Марфа⁈ Если бы не твои глупые, бабские интриги за моей спиной, если бы не этот недоумок Зотов, если бы не твои грязные хотелки, я бы сейчас…

— Что, «ты бы сейчас»? — перебила она его ледяным смешком. — Пока ты мечтал про кресло Истомина, выскочка Басов тебя по всем параметрам обскакал на раз-два! Вот где ты сейчас!

Она нарочито медленно вытащила из кармана своего нейлонового халата длинную тонкую сигарету и закурила. Не оборачиваясь, Марфа Григорьевна подошла к радиоприемнику и крутанула ручку, включив его на полную мощность. Угрюмую тишину кабинета мгновенно разорвал плотный, оглушительный поток немецкого джаза.

— Кричи, не кричи, если тебе от этого легче, мне все равно, — спокойно заметила она. — Моя вина есть, я ее не отрицаю. Я попалась на ровном месте. И это очень досадно. Но сейчас, Юра, речь не обо мне. Речь идет о тебе, — Марфа Григорьевна брезгливо покрутила перед самым носом мужа исписанными листами его доноса в Москву.

— И кто принесет Суслову эту бумагу? — тихо спросила она. — Ты? Отстраненный от дел дипломат, жена которого дала признательные показания контрразведке?

— Об этом никому не известно! — неуверенно взвизгнул он.

— Серьезно, Юра, очнись. Как только эта писанина ляжет на стол в ЦК, Суслов первым делом наберет Андропова, — безжалостно продолжала Ледникова. — Юрий Владимирович покажет ему рапорты Кузнецова на нас с тобой. И твоя идеологическая записка в ту же секунду превратится в банальную месть уязвленного чиновника. Ты сам себя закопаешь, понимаешь ты это своим дипломатическим умом?

Ледников сделал очередной глоток коньяка. Не то чтобы ему очень хотелось, но нужно было выиграть время, чтобы сохранить лицо. Слова жены попали в самую точку. Аппаратная логика подсказывала: в этой системе жаловаться из положения побежденного означало подписать себе окончательный приговор.

— И что ты предлагаешь? — выдавил он из себя, стараясь не пересечься взглядом с женой. — Смириться? Смотреть, как Басов получает орден за идеальную подготовку визита Леонида Ильича?

— Отчего же, Юрочка⁈ Переждать, — ее голос стал вкрадчивым и коварным. — Дни культуры закончатся. Плисецкая уедет. Фурцева вернется в Москву. Хвалить их будет в высоких кабинетах. Особенно твоего Басова! Вот тут мы и нанесем удар.

— Какой удар? — не понял Ледников. — Что ты несешь?

— Объясни мне, пожалуйста, а чем вызвана эта грандиозная суета вокруг подарка? — Марфа Григорьевна с удовольствием сделала очередную затяжку.

— Да, понимаешь, до Истомина дошло, что Брандт подарит нашему «Мерседес», — хмуро пояснил Юрий Антонович.

— Прекрасно!

— Вот в посольстве и решили, что хохлома и палех будут бледно смотреться на таком фоне.

— Это они зря, очень зря, — Марфа Григорьевна даже потерла руки от накатившего на нее возбуждения.

— Почему зря? — совершенно искренне не понял Ледников.

— Потому что лучше уж хохлома, чем совсем с пустыми руками. Тем более — после такого роскошного подношения, как «Мерседес».

— О чем ты говоришь? — Ледников окончательно перестал поспевать за ходом мыслей своей жены.

— Мы украдем этот ларец! — прошептала она ему в самое ухо. На фоне радиоприемника ее голос прозвучал как змеиное шипение.

— Что мы сделаем? — Юрий Антонович уставился на нее, решив, что ослышался.

— Юрочка, не прикидывайся глухим. Мы его у-кра-дем! — Марфа Григорьевна повторила по слогам.

— Я вижу, ты еще в шпионов не наигралась, — он обреченно махнул рукой и потянулся к коньяку. — С ума сошла на этой почве…

— Ну уж нет, — хищно усмехнулась она. — Теперь пусть Вольф старается. Должна же быть от его ведомства хоть какая-то польза для нашей семьи.

Ледников в полном недоумении уставился на жену. Такого опасного поворота он точно не ожидал.

— И как ты заставишь руководителя Штази пойти на это? — спросил он, невольно понижая голос, несмотря на грохот радио.

— Ну, кое в чем наши интересы сейчас полностью совпадают… — Марфа Григорьевна загадочно улыбнулась, выпуская очередную струю сизого дыма.

Дорогие читатели, важные новости:

Финальная глава «Дипломата 2» и первая глава «Дипломата 3» выйдут одновременно!

Когда? В ночь с воскресенья на понедельник, 6 июля в 00:00 по московскому времени. Уже завтра ночью!

Готовьтесь узнать развязку второй части и сразу же заглянуть в продолжение истории!

Глава 20

ГЛАВА 20

В ПОИСКАХ СМЫСЛОВ

В малом лекционном зале Дортмундского университета, где проходила творческая встреча с советской делегацией Союза писателей, яблоку негде было упасть. Немецкие студенты-слависты, левые интеллектуалы и журналисты сидели даже на ступеньках проходов. Над сценой висела афиша со строгой рекламой Дней культуры СССР.

Альбина и Стрелец с трудом нашли место в десятом ряду. Из-за гула сотен голосов, специфического запаха трубочного табака и сигаретного дыма в помещении было душно. Советник осмотрелся: на фоне вельветово-твидовой преимущественно бородатой, если речь шла о мужчинах, немецкой публики оперативники Кузнецова смотрелись чужеродно и слишком узнаваемо. Облаченные в одинаковые серые костюмы не самого модного кроя, они выделялись за версту, даже несмотря на робкие попытки изобразить студентов и конспектировать каждое слово спикеров. «Надо будет подсказать Игорю, — решил Стрелец. — Пусть поработают над внешним видом своих людей».

На сцене, за длинным утилитарным столом, сидели советские авторы. В центре выделялся грузный Веремеев — прозаик старшего поколения в строгой номенклатурной «тройке», который уже полчаса вещал о «великой миссии социалистического реализма». Но публика ждала не его. Все взгляды были прикованы к молодому, резкому поэту в неформальном вельветовом пиджаке и с небрежно повязанным шелковым шарфом. Весь его облик говорил о том, что для местной свободолюбивой аудитории он «свой». Литератор сидел, подперев подбородок кулаком, и тоскливо крутил в пальцах пустой стакан из-под воды.

Доцент кафедры славистики Йохан Штоль взял микрофон.

— Господа, мы бесконечно уважаем достижения советской литературы, — его голос прозвучал несколько отстраненно. — Но у нас в ФРГ складывается впечатление, что ваш Союз писателей — это не творческое объединение, а своего рода… министерство… по надзору за мыслями. Скажите, возможна ли в СССР искренняя, честная литература без оглядки на цензуру? И как вы относитесь к тому, что ваши лучшие авторы вынуждены публиковаться на Западе в формате «тамиздата»?

В зале зашевелились. Накатившая было скука, сменилась оживлением. Номенклатурный романист мгновенно подобрался, лицо его покраснело, рука потянулась к микрофону. «Сейчас мы услышим лекцию о буржуазной провокации», — подумал Стрелец. Но, нет. Молодой поэт Петровский технично перехватил инициативу. Ребята Кузнецова встрепенулись.

— Вы задали очень важный вопрос, коллега, — заговорил лирик. Его голос с легкой хрипотцой мгновенно заворожил аудиторию. — Но вы совершаете классическую ошибку западного исследователя. Вы ищете баррикады там, где идет глубокая внутренняя работа. Цензура — это не изобретение советской власти. Это вечный, трагический барьер, с которым сталкивался и Пушкин, и Гоголь, и Толстой. Настоящая русская литература всегда рождалась в сопротивлении материала.

Стрельцу стало грустно. «Знали бы вы, дорогие интеллектуалы, — подумал он, — какая цензура ждет вас и ваших детей в следующем тысячелетии. Вся эта привлекательная на первый взгляд политкорректность, которая в своих радикальных проявлениях выродится в культуру отмены. На этом фоне советская цензура будет выглядеть детсадовским упражнением». От этой мысли он невольно рассмеялся.

— Костик, что с тобой? Ты не забыл, где находишься? — зашипела Альбина.

— Да так, анекдот вспомнил! — отшутился советник, мгновенно принимая серьезный вид.

— Нашел место! — фыркнула она и снова повернулась к сцене.

Тем временем Петровский продолжал:

— Когда архитектор строит, к примеру, арку, он использует тяжелые камни, — Петровский сделал короткую паузу, обведя взглядом притихшую аудиторию. — Чем сильнее эти камни давят друг на друга, тем крепче стоит свод. Наши партийные критики — это и есть то самое давление камней. Да, это больно. Да, это ломает судьбы.

В зале раздался резкий, возмущенный свист. Стрельцу показалось, что еще немного, и в оратора полетят если не гнилые помидоры, то тяжелые студенческие блокноты.

— Милая, похоже, надо спасать парня, — тихо сказал он жене.

— Что значит — больно⁈ — выкрикнули с места на ломаном русском.

— Вы полагаете, жизнь человека ничего не стоит? — тут же подхватили с другого яруса.

— Вы хотите сказать, что личные переживания автора — пыль под ногами⁈

Стрелец физически ощущал, как волна разочарования пронеслась по залу. Но молодой человек, казалось, не заметил перемены в настроении университетских и упрямо продолжал:

— Именно под этим страшным прессом слово обретает такую упругость и такую звенящую честность, которую вы здесь, на вашем сытом и абсолютно свободном Западе, никогда не поймете, — Петровский повысил голос. — У вас можно писать все что угодно. Но цена вашему слову — грош, потому что оно ничем не оплачено. А у нас за метафору порой платят жизнью. И потому каждая строчка весит тонну.

На галерке раздались первые робкие аплодисменты, но уже через секунду в едином порыве встал весь зал. Номенклатурный Веремеев сидел с глуповатым видом, окончательно запутавшись: то ли парень только что похвалил советскую систему, то ли наоборот, разгромил ее в пух и прах.

Альбина тихонько толкнула мужа локтем в бок и прошептала:

— Вот ведь что такое настоящий мастер слова! Он же прямо сейчас назвал цензуру страшным прессом, который ломает человеческие судьбы. И ни один цензор не подкопается!

Немецкие зрители зашлись от восторга.

В художественной галерее было не протолкнуться. Накануне визита Брежнева посольство совершило еще один рискованный тактический маневр. Под эгидой Дней СССР, наряду с понятным партийному руководству искусством передвижников, немцам предложили экспозицию современных советских живописцев.

Отбор работ стал для консервативного Минкульта сущим кошмаром. Чиновники резонно опасались: полупризнанные мастера в любой момент могли оказаться под запретом, а отвечать за политическую близорукость пришлось бы им. «За такое раньше легко отправляли на стройки народного хозяйства, а тут такое… за границу, да еще под государственный визит!» — шептались за спиной у Истомина недоброжелатели. Но дипломаты твердо стояли на своем: «Без этой уступки вкусам западной интеллигенции нам их не взять». Так в Дортмунд попали полотна «сурового стиля».

Эта суета вокруг спорной выставки напомнила Стрельцу о первом и последнем советском президенте Михаиле Горбачеве. О его утопическом «социализме с человеческим лицом», о так и не случившемся «обновленном и открытом Союзе».

Альбина медленно двигалась вдоль длинного белого стенда, завороженно глядя на холсты. Фамилии авторов на немецком и русском языках будоражили воображение столичной интеллигентки. То, что в Москве чаще выставлялось на закрытых квартирниках под угрозой визита участкового, здесь, в Дортмунде, висело под софитами и охранялось немецкой полицией.

Костик, посмотри на эту экспрессию! — шепнула она мужу, увлекая его к полотну. — Объединенные общей композицией, эти отрешенные силуэты погружены каждый в свой внутренний мир. Настоящий набор непересекающихся вселенных! Дома за такие картины из Союза художников исключают, а немцы восхищаются. Фурцева, когда обход делала, у этого стенда даже головы не повернула, демонстративно прошла мимо.

— А тебе, разве нравится? — спросил Стрелец.

— Нравится.

— Тогда получай удовольствие и не думай о том, кто и что здесь демонстрировал.

— Это да! — улыбнулась Альбина.

Чуть поодаль у фуршетного столика с бесплатным рейнским вином двое мужчин в строгих костюмах — явно сопровождающие из конторы Кузнецова — не могли скрыть удивления, наблюдая за немецкими коллекционерами, которые вовсю приценивались к советскому неофициальному искусству.

— Фурцева — не дура, — негромко произнес Стрелец, не отрывая взгляда от картины. — У нее хватило смелости понять: разрядка требует жертв, даже если эти жертвы — временная слепота наших идеологов.

К ним подошел высокий, худощавый немец богемного вида.

— Позвольте представиться: доктор Вебер, куратор галереи.

— Басов, политический советник. Моя супруга Альбина.

— Господин советник, фрау Басов, рад приветствовать вас у этого стенда, — с доброжелательной улыбкой произнес он. — Знаете, эта часть вашей экспозиции производит на рурскую публику ошеломляющее впечатление. Для нас это абсолютное откровение. Мы привыкли думать, что в Советском Союзе искусство заперто в жесткие рамки социалистического реализма: такой, знаете ли, неунывающий оптимизм на грани… А здесь мы видим глубокий экзистенциальный поиск. Скажите, теперь у вас разрешили свободное творчество? Или это всего лишь витрина для Запада?

— Дорогой доктор Вебер, — Стрелец повернулся к немцу и открыто улыбнулся. — Искусство в нашей стране, как и наше общество, многогранно. Творческий поиск — это естественный процесс. То, что вы видите здесь, свидетельствует лишь о том, что советская культура способна говорить на самых разных художественных языках. Главное, чтобы этот обмен служил взаимопониманию между нашими народами.

— Прекрасно сказано, господин советник, — улыбнулся Вебер, искренне восхищенный гибкостью ответа. — Разрешите предложить вам и вашей супруге бокал вина?

— С удовольствием, — кивнула Альбина, незаметно переводя дух.

По дороге к буфету Альбина тихонько шепнула:

— Милый, ну ты и дипломат… «Разные художественные языки»! Это ж надо! Тебе бы лекции в Высшей дипломатической школе читать!

— Работа такая, — негромко засмеялся он.

Как ни старался, Юрий Антонович Ледников никак не мог переключиться на что-нибудь другое, кроме предложения Марфы привлечь Штази и похитить ответный подарок советской стороны. Если сначала ее идея казалась ему совершенным безумием и ничем не оправданным риском, после чего уже не только его жене, но и самому Ледникову дороги назад не будет, то чем дальше, тем больше ему удавалось убедить себя в том, что эта авантюра имеет смысл.

Стоя под жесткими струями контрастного душа, он смывал с себя остатки коньячного угара и лихорадочно моделировал ситуацию. По всему выходило, что у них действительно появился шанс. Пройти, правда, придется по самому краешку, но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Тем более что сейчас речь шла вовсе не о получении какой-то материальной выгоды — на кону стояло спасение смысла его собственной жизни.

Он насухо вытерся мягким махровым полотенцем, надел свой любимый банный халат в зелено-синюю полоску и направился прямиком в спальню. Марфа сидела перед трюмо и укладывала прическу. Впервые после той убийственной сцены с изобличившим ее Кузнецовым женщине наконец удалось справиться с непослушными волосами. Она смотрела в зеркало, едва узнавая собственное отражение. «Вот что значит вовремя принятое правильное решение!» — мысленно похвалила она себя.

— Марфуша, что это? Я тебя не узнаю! — появившийся на пороге Ледников излучал исключительное радушие и теплоту, будто этого чертового мешка с игрушками между ними никогда и не было.

— Неплохо, правда? — она самодовольно кивнула на свое отражение в зеркале.

— Замечательно! А как ты… тебе… — у Юрия Антоновича перед глазами всплыли ее вечные бигуди. — У тебя, оказывается, такие красивые волосы.

— Юрочка, у меня не только волосы… Твоя жена еще и не дура!

— Это время покажет, — неопределенно ответил он. — Не могла бы ты мне помочь?

— Помочь? — она удивленно повернулась к нему.

— Да, помочь.

— Налить тебе виски, поскольку коньяк ты уже прикончил⁈ — Марфа Григорьевна язвительно усмехнулась. — Даже не надейся. Твоя голова нам сейчас нужна трезвой.

— Нет, спасибо, с выпивкой я завязал, — Ледников подошел ближе, делая вид, что ищет что-то на полочке трюмо. — Помоги мне найти шампунь.

— А ты что, забыл, где он стоит? — она с недоумением посмотрела на мужа.

— Да вот, как-то… — Юрий Антонович выразительно приложил указательный палец к губам, призывая ее к молчанию, и глазами указал на угол комнаты, где могла быть скрыта прослушка.

— Ах да, я же вчера наводила порядок в ванной и все переставила, — Марфа Григорьевна мгновенно подобралась, осознав, чего именно он хочет.

Первым делом в ванной комнате, куда они зашли вдвоем, Юрий Антонович на всю катушку включил воду. Пространство начало наполняться паром.

— Марфа, повтори, пожалуйста, но только тихо, что ты там придумала? — Ледников подошел к ней вплотную.

— Я придумала заставить этих чертовых «осси» поработать на нас, — едва слышно прошептала она ему в самое ухо.

— Связаться со Штази за спиной КГБ? Это же расстрельная статья! Прямая государственная измена, — Ледников захрипел от волнения. — Ты вообще понимаешь, если нас возьмут… это — конец?

— А кто нас возьмет, Юрочка? — Марфа Григорьевна брезгливо усмехнулась. — Нас там и близко не будет. Ты же не собираешься в кожаных перчатках и черном чулке на голове собственноручно грабить обоз Генсека? Или я чего-то не знаю? — она посмотрела на мужа бесстыжими глазами.

— Восточным нужен результат, гарантии незыблемой власти и собственного существования, — Марфа хищно прищурилась. — Тем более после той пощечины, которую твой Кузнецов отвесил берлинским товарищам два дня назад?

— А ты-то откуда знаешь? — Ледников уставился на нее в полном изумлении.

— Ты думал, что в посольстве такая запара, а он летал в Берлин полюбоваться майскими липами?

Ледников нахмурился, вспоминая обрывки дошедших до него слухов. Полковник действительно летал в Берлин, но даже он сам — второй человек в дипмиссии — ничего не знал о целях той командировки. А что могло быть известно его жене, которая находилась под постоянным контролем контрразведки и с которой никто в посольстве после того злосчастного женсовета не хотел иметь дела? Вот в чем вопрос.

— Зинку Тортикову помнишь?

— Не особо, если честно.

— Машинисткой работала у нас в Берлине на Унтер-ден-Линден.

— Марфа, ты забыла, это — не мой уровень, — ответил он высокомерно.

— Вот и зря, внимательнее надо быть к простым людям, глядишь, и они ответят тебе тем же.

— И чем же она тебе могла ответить? — Ледников скептически приподнял бровь.

— Ха! Теперь она фрау Вульке!

— Серьезно? Фрау Вульке — жена того самого рыжего Вульке? — скаламбурил он, округлив глаза. — И давно?

— Ну, точно не знаю… Может, год, может, чуть больше…

— Так это… она… А как? Ты же сидишь дома целыми днями, телефон прослушивается, — заметил он.

— За продуктами и по мелочам твой Кузнецов все-таки разрешил мне выходить, — усмехнулась Марфа. — Как ты понимаешь, у моих кураторов из Берлина не должно возникнуть подозрения, что я нахожусь под контролем КГБ.

— И где ты ее отыскала?

— Не спрашивай! В гастрономе столкнулись нос к носу.

— И она тебе выдала все тайны нашего резидента? — рассмеялся Ледников.

— Все не все, неважно. Делая выбор между набором пирожных и мороженым, она мне проболталась, что наш прижал их Мишу к стенке, и категорически запретил все операции на территории ФРГ.

— Марфа, а Зинка твоя в этот момент стояла рядом с Кузнецовым и патроны ему подносила? Не смеши меня, — возмутился Ледников.

— Зря смеешься! Муженек ее совсем не так прост, как кажется!

Юрий Антонович почувствовал, как внутри него начинает просыпаться азарт игрока.

— Допустим, — Ледников задумчиво потер подбородок. — Допустим, Вольф захочет отомстить. Ну это только, если он воспринял произошедшее, как личное оскорбление.

— Не сомневайся. Генералу, да еще такому, выслушивать ультиматумы от какого-то полковника, даже если за ним стоит контора вроде нашей — это унижение. Персональное унижение! — Марфа порозовела от предвкушения. — Ты только представь: ничего особенного, никаких иностранных разведок, никаких сложных комбинаций, чистая уголовщина — местная гопота случайно подрезала советский подарок канцлеру! Посольство выставят полными кретинами, которые не способны уберечь груз государственного значения. Визит Брежнева начнется с грандиозного конфуза. Истомина снимут, Кузнецова отправят охранять кукурузу в Магадане, а Басов будет до конца дней мечтать о должности третьего секретаря в Зимбабве!

— Боюсь я таких простых схем, — поразмыслив заметил Юрий Антонович. — Поначалу кажется, что все просто, а как дойдет до дела, оказывается, что кругом одни кривые углы.

— Да ладно, Юра! Выбирать-то особо не из чего! — Марфа досадливо отмахнулась. — Нам и делать -то ничего не надо, только подсказать: что, где, когда. Да и я смогу удовлетворить свою жажду мести…

— Кто тебя достал больше: Кузнецов или Басов?

— Не угадал!

— А кто? — искренне удивился Ледников.

— Зотов! — Марфа Григорьевна коварно расхохоталась. — Этот сученок отвечает за все советские грузы к саммиту. И за подарок— тоже!

Ледников замер. Опасность этой комбинации кружила голову покруче самого крепкого алкоголя. На кону стояло все: карьера, свобода, сама жизнь. Но мысль о том, что при самом худшем раскладе, он полетит в тартарары не один, а в компании своих заклятых врагов, грела душу.

— Так ты согласен? — Марфа безошибочно уловила перемену в настроении мужа.

Из Дортмунда советник с женой вернулись уставшими, но счастливыми. Альбина до сих пор находилась под впечатлением от балета и от знакомства с Банионисом. Стрельца же больше всего занимала выставка советских художников. Даже сквозь призму социалистического реализма, возможно, благодаря работам мастеров «сурового стиля», был очевиден ветер перемен. Его не покидало ощущение, что из вполне продвинутого ценителя современного искусства, прибывшего из XXI столетия, он превратился в живого свидетеля зарождения эстетики смыслов.

Страхи и страсти шестидесятых и семидесятых годов, о которых он столько читал у Аксенова, Довлатова, Максимова, Войновича и других авторов, на глазах обретали черты совершенно конкретных людей — литераторов, артистов и художников. Все они, несмотря на жесткую цензуру, все-таки были отобраны и попали на это знаковое для всех сторон мероприятие. «Это же какие глубинные процессы происходили в недрах советского общества, если даже безжалостный идеологический контроль был вынужден признать их существование?» — подумал Стрелец. Для понимания времени, в которое его забросило, Дни советской культуры дали ему больше, чем все, что он видел до сих пор.

«Что же это со мной? — на ум пришла любимая цитата сестры из Аксенова. Ариадна так часто приводила ее, что он запомнил на память. — Я никого не люблю, аппетит хороший, интересуюсь пирожными, шоколадками, часами могу говорить о карбюраторах, карданах, вкладышах, поршнях, на письма не отвечаю, читаю вздор, слушаю радиостанцию „Маяк“, а ведь это уже предел человеческого падения!»

Его нынешние современники как в СССР, так и на Западе искали ускользающие ценности, не желая быть навсегда погребенными под тоннами самых первоклассных потребительских отходов. Это понимание подарило ему ощущение сопричастности к чему-то очень важному и значительному.

От размышлений о высоком его отвлекла неясная тревога. Стрелец не сразу понял, чем она вызвана, но осознав опасность, решил предупредить Кузнецова. Советник шел по длинному посольскому коридору. В голове крутилась навязчивая мысль: «Игорь запер его дома под видом временного недомогания и уверен, что полностью контролирует квартиру и все каналы связи. Но Юрий Антонович — змей старой закалки. Он не сдастся без боя». Советник пытался предположить, какой именно ответный шаг предпримет его посольский антагонист. По всему выходило, что это должно быть что-то очень простое, даже, возможно, банальное, но при этом крайне эффективное.

Кузнецов сидел на телефонах, выслушивая отчеты о последних перед прибытием высокой делегации приготовлениях, не запланированных задержках и успехах.

— Костя, что-то срочное? — не тратя времени на приветствия, спросил полковник.

— Думаю, да.

— Подождешь пять минут?

— Подожду.

Пока Кузнецов разбирался с текучкой, Стрелец перебирал в памяти, чему его учили в МГИМО в прошлой жизни. На ум внезапно пришел закрытый спецкурс по истории советско-германских отношений, какая-то почти анекдотическая история о «внезапном исчезновении объекта государственного значения накануне подписания газовых соглашений». Он сам не сильно интересовался тем периодом, но из рассказов однокурсников кое-что знал. «Что же это было?» — изо всех сил старался вспомнить советник. «Да, вот оно! Это было связано с какой-то коллекцией. Что-то с монетами…»

— Прости, — Кузнецов наконец смог оторваться от рутины.

— Игорь, мне кажется… нет, я уверен, — твердо сказал советник, — мы недооцениваем наших обиженных номенклатурщиков.

— Ты про Ледниковых?

— Про них.

— Костя, там мышь не проскочит, комар не пролетит, — уверенно ответил полковник.

— И тем не менее…

— Что конкретно тебя смущает? — взгляд полковника стал серьезным. Он знал советник не станет беспокоить его по мелочам.

— Ты помнишь последнее совещание, на котором присутствовал Юрий Антонович?

— Легче спросить, чего я не помню, — рассмеялся Кузнецов. — Конечно, помню. Вы с Серафимой тогда еще знатно отличились с этими новгородскими слитками.

— Шестое чувство подсказывает мне, что мы допустили глупую ошибку, нельзя было приглашать его на то мероприятие?

— Аргументируй!

— Первое: тип личности, Ледников — опытный игрок, не из тех, кто легко сдается, сейчас он дезориентирован, загнан в угол и будет бороться до конца. Второе: жена — мстительная беспринципная баба. Третье: оперировать привычными подковерными способами через Старую площадь он не станет, в слишком слабой позиции он сам сейчас находится.

— Остается… — Кузнецов посмотрел на друга с нескрываемым интересом.

— Остается действовать по обстановке!

— Подарок канцлеру… Но как? Он безвылазно сидит дома.

— Но ведь Марфа Григорьевна демонстрирует нормальную жизнь. Ходит в гастроном, в аптеку… Вот по этому поводу я к тебе и пришел. Да и он… Ставлю десять марок, будет рваться на работу.

— Что конкретно предлагаешь?

— Давай прогуляемся!

Дорогие читатели! Огромное спасибо, что прошли этот путь вместе с нами и дочитали «Дипломата 2». История Стрельца в теле Константина Басова на этом не заканчивается — впереди новые интриги, опасные игры и крутые повороты. Продолжение приключений ждет вас в третьей книге цикла по ссылке: https://author.today/work/616255

Приятного чтения! Хорошего настроения и удачи!

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Дипломат. Игры компромиссов – 2