Глава 1

На четвёртый день, ещё затемно, войско пришло в движение.

Я не стал ждать рассвета. Гуляй-города мы покатили за защитную полосу ночью, пока сумерки прятали наши потуги от вражеских глаз. Дело это вышло, мягко говоря, долгое. Чтобы протащить неуклюжие коробки наружу, пришлось вырывать колья из собственного частокола, заваливать землёй куски рва, ровнять проходы.

Я усмехнулся… сначала рыли ров, вкапывали колья, теперь всё это назад разбираем.

Зато к рассвету наши деревянные чудовища стояли мордами к вражескому войску.

Татары проснулись быстро. Едва на той стороне поля разглядели, что мы строимся, как их лагерь зашевелился. Ветер донёс крики, потом запели трубы. Я вытащил из-за пояса подзорную трубу, навёл её на холм. На вершине, у обвисшего после нашей ночной стрельбы шатра, стояли несколько всадников. И двое, кажется, тоже смотрели в нашу сторону через какие-то трубки. Думаю, вернее уверен, они разглядывали моих деревянных монстров, пытаясь понять, что за дрянь мы выкатили против них.

Пусть смотрят. К слову, я бы на их месте тоже занервничал.

Я повернулся к Ивану. Мальчишка сидел на коне в кольчуге из тигельной стали, в шлеме, с саблей на поясе. Рядом с ним была Ива. Доспех ничем не хуже, чем у Великого князя, лук пристёгнут к седлу у колчана, копьё и щит тоже при ней. Четырнадцать лет, а сидит в седле так, будто всю жизнь в набеги ходила. Валькирия, мать твою, иначе и не скажешь.

Я обменялся короткими кивками с Григорием, Семёном, Воиславом и Ратмиром. Им я доверил самое важное и самое неблагодарное дело… уберечь Ивана. Не только от татарской стрелы, но и от него самого. От геройства, от желания покрасоваться перед девчонкой, от любой дури, что взбредёт в одиннадцатилетнюю голову посреди боя.

Полки строились медленно, и я ничего с этим поделать не мог. Пятьдесят тысяч человек — это не десяток, и по свистку их не выстроишь. Пушки, что стояли вне гуляй-городов, выкатывали на размеченные места, разворачивали, подбивали клинья. Рядом с каждым орудием ставили телеги, обитые досками и промазанные глиной. В них находились бочонки с порохом, ядра, картечь. Ведь если шальная стрела прилетит, то… я даже думать не хотел, что будет. Одно точно — будет плохо.

Когда строй наконец встал, вперёд вышел священник. Я снял шлем, и за мной обнажили головы все, до кого доставал мой пример, а дальше по цепочке, до самых задних рядов.

Служба перед боем дело нужное. Священник в епитрахили поверх походной рясы поднял напрестольный крест, что вёз с собой в обозе, и пошёл вдоль первых рядов. За ним служка нёс кадило, и дымок от ладана тянуло по полю. Поп кропил воинов святой водой, окунал кропило в медную чашу и взмахивал, и капли летели на склонённые головы, на кольчуги, на копья.

— Спаси, Господи, люди Твоя…

Воины крестились, кто-то опускался на одно колено. Знамёна склонили, и священник благословил каждое крестом. Закончил он молитвой о даровании победы православному воинству и о упокоении тех, кому суждено пасть. Я слушал и думал, что вторую часть лучше бы поменьше, перед боем не стоит лишний раз напоминать людям, что многие из них до вечера могут не дожить. Но традиция есть традиция, не мне её ломать.

Когда поп отзвучал, я надел шлем и тронул Барса вперёд. Выехав перед строем, я развернул коня вдоль линии и набрал в грудь побольше воздуха. Кричать предстояло долго и громко.

— Воины! — заорал я во всю глотку. — Поглядите на ту сторону поля! Там стоят те, кто двести лет ходил в наши дома с огнём и саблей! Кто жёг наши деревни, кто уводил наших жён и детей в полон, кто резал стариков, не способных идти за арканом! Сколько ваших дедов сложили головы, защищая свои избы? Сколько ваших сестёр сгинуло на чужих базарах? — Набрав в грудь воздуха, я продолжил. — Мы пришли сюда не грабить! Мы пришли положить этому конец раз и навсегда! Чтобы Казань больше никогда не смотрела на Русь, как на свой хлев, откуда можно угнать скот да людей! Мы пришли, чтобы наши дети спали спокойно и видели над головой мирное небо, а не зарево от горящих сёл!

Я ткнул рукой назад, туда, где под охраной сидел в седле Иван.

— На нас смотрит сам Великий князь! Он, в свои годы, повёл вас на врага, что веками точил нашу землю! И каждый из вас отец, у кого дома остались сыновья и дочери! Так вот, ради них мы здесь! Чтобы они жили, не вздрагивая от слова «татарин»! Чтобы их не продали на полуденных торгах! Наше дело правое, и Бог сегодня с нами!

Голос у меня уже садился, но я выдавил последнее, самое нужное.

— Держите строй, слушайте команды, не лезьте вперёд понапрасну! Сделаем правое дело и вернёмся домой, к детям, с победой! С НАМИ БОГ!

И вот тут поле отозвалось. Сначала первые ряды, потом дальше, дальше, волной до самого обоза… рёв, лязг копий о щиты, крики. Кто-то орал моё имя, кто-то имя Ивана. Звук покатился над строем, и я почувствовал, как по спине продирает, но не от страха, а от того, что слова легли в душу.

Я развернул Барса и поехал обратно к своему месту, рядом с князем. Проезжая мимо Ивана, я поймал его взгляд. Глаза у мальчишки горели, и он смотрел на меня так, будто я только что на его глазах своротил гору.

После речи войско пошло.

Впереди медленно поползли гуляй-города. Три неуклюжие коробки на колёсах, ощетинившиеся словно ёжики копьями из бойниц. Между городами шли пешцы. Сомкнутый строй, копья на плечах, щиты внахлёст. Чуть позади катились пушки вне городов.

Я поднёс трубу к глазу. На холме у обвисшего шатра снова маячили всадники. Двое опять пялились в нашу сторону через свои трубки.

Расстояние между армиями сокращалось. Это было самое тяжелое — ждать, пока громадины доползут до нужного рубежа.

Татарский лагерь шевелился всё сильнее. Ветер донёс трубы, потом барабанный стук. Они строились за своей защитной линией, выводили лучников на вал. Я видел, как вражеская масса густеет вдоль рва, как мелькают флажки и бунчуки. Но за свои колья они пока не лезли. И правильно делали… к слову я бы тоже сидел и ждал, пока противник сам подставится.

Только вот подставляться я не собирался.

Когда до защитной линии татар осталось полверсты, я поднял руку. Рядом со мной стоял сигнальщик, который тут же с помощью флажков передал командирам, чтобы войско остановилось.

Почти сразу же гуляй-города замерли, а полки остановились. Я подождал, пока всё успокоится, пока осядет пыль и расчёты займут места. Спешить тут было нельзя.

Началось приготовление орудий. Я смотрел в трубу, как пушкари банят стволы и закатывают заряды. Видел, как московский сотник ходит вдоль линии, проверяя каждую пушку. И я следил за ним ожидая, когда он закончит проверку.

Минута тянулась за минутой. Тем временем татары на валу замерли, тоже ждали.

Словно почувствовав мой взгляд, сотник обернулся ко мне, поднял руку. Готово, понял я.

Я выдохнул, произнёс.

— Ну, с Богом, — сказал я.

Сигнальщик рядом взмахнул флажками.

— БАХ — БАХ — БАХ — БАХ — БАХ — БАХ!

Поле вздрогнуло. Над орудиями вспухли клубы дыма, потянулись вбок, по ветру.

Я же приник к трубе, выискивая, куда легли ядра.

Глава 2

Ядра легли с недолётом. Я видел, как фонтаны земли встали перед валом, как чугунные шары срикошетили в гущу татарского строя. И всего один докатился до самой линии кольев и снёс пару человек.

— Недолёт, — констатировал я.

Посмотрев в трубу, я увидел, что пушкари подбивают клинья поднимая стволы.

Второй залп вышел эффективнее.

На этот раз чугун лёг в самую кашу. Я приник к трубе и увидел, как ядро прошло сквозь плотный ряд всадников за валом, оставив просеку. Кони вставали на дыбы, люди валились, кто-то тащил из-под рухнувшей туши придавленного товарища.

— Вот это уже лучше! — сказал я.

Пушки в центре работали без устали. Я смотрел, как раз за разом чугунные шары вгрызаются в татарское построение, и понимал — долго они так не выстоят.

Ведь стоять под обстрелом и ничего не делать… самое поганое, что может быть на войне. Я это знал по себе. Когда в тебя летит смерть, а ты не можешь ответить, внутри всё закипает. Хочется либо бежать, либо броситься вперёд. А бежать им некуда — за спиной хан, позор, своя же конница. Значит, рано или поздно полезут.

— Ну, давайте, родимые, — пробормотал я себе под нос. — Не заставляйте себя упрашивать.

Иван подъехал ближе, привстал в стременах, вытягивая шею.

— Дмитрий Григорьевич, чего они стоят? Чего не идут?

— Терпят, князь, — ответил я, не отрываясь от трубы. — И надеятся, что мы порох спалим.

После шестого залпа на холме запели трубы, и татарская масса за валом зашевелилась. Сначала ручейками, через проходы в кольях, потом всё гуще. Конница выливалась на поле, разворачивалась широким полумесяцем.

— Пошли, — произнесла Ива.

На глаз, Ибрагим и Халиль бросили против нас тысяч пять-шесть лёгкой конницы. Лучники. Они шли не сплошной стеной, а растянуто, и их замысел был понятен. Они хотели подскакать на выстрел, засыпать гуляй-города и пушкарей стрелами, поджечь, отогнать расчёты от орудий.

— Пушкарям в центре бить ядрами пока далеко! — заорал я. — Картечь не тратить! Гуляй-города — молчать до моей команды!

Сигнальщик едва поспевал за мной флажками.

Центральные орудия ударили по накатывающей лаве. И вот тут стало видно, на что годится правильно поставленная батарея. Ядра входили в редкий конный строй и катились дальше, ломая ноги лошадям и сшибая всадников. Я видел в трубу, как одно ядро снесло сразу троих… словно косой по траве махнули. Конница на скаку — это страшная сила, но против чугуна, что летит на версту, эта сила мало что значит.

Татары валились. Кони спотыкались о туши павших, всадники летели через головы, задние налетали на передних. Лава дрогнула, начала расползаться. Им пришлось разорвать строй, обходить завалы из мёртвых лошадей, и красивый их охват рассыпался на отдельные клочья. Именно этого я и хотел.

Они доскакали… вернее вылетели на дистанцию выстрела и начали свою пляску. Конная карусель закрутилась перед нашим строем. Всадники проносились вдоль линии, привставали в стременах, пускали стрелы на скаку и уходили по дуге, уступая место следующим. Стрелы посыпались на гуляй-города, на щиты пешцев, на телеги.

Я смотрел, как на скаты деревянных крепостей градом летят горящие стрелы. Татары обмакивали наконечники в смолу, поджигали, били навесом, целя в крыши. Стрела втыкалась в обмазанный сырой глиной с песком тёс, шипела и гасла. Пока что ни одна не занялась. Выдохнул сквозь зубы.

Но стрелы продолжали падать.

И я видел, как один пешец у ближнего города схватился за шею и осел. Как другому пробило плечо навылет. Из бойниц гуляй-городов уже потащили раненых вглубь. Война есть война, без крови не бывает.

Видя, что татары не идут на сближение, я передал через сигнальщика приказ войскам начать движение на сближение.

Гуляй-города медленно потянулись вперёд, за ними пошли воины.

А потом я поднял руку, и гуляй-города дали залп из арбалетов. Почти сорок крепостных бойниц на каждой коробке плюнули болтами разом.

Я не видел всех, но видел ближний город, и этого хватило. Туча коротких толстых стрел ударила в карусель в упор, с тридцати-сорока шагов. Лошади кувыркались через голову, всадники летели наземь. Болт с такого расстояния прошивал и щит, и кольчугу, и человека за ней. Карусель захлебнулась там, где напоролась на залп, и снова образовалась куча-мала из бьющихся коней и людей.

Арбалетчики прятались за двойные стены, крутили вороты, снова высовывались в бойницы.

— Бах, — следующий залп. Не такой стройный, вразнобой, но непрерывный. Болты летели из узких прорезей, а в ответ татарские стрелы бессильно тыкались в тёс и землю между досками. Они стреляли по щелям шириной в ладонь, по мелькающим в них головам и почти не попадали. А мы били по открытому полю, по живой мишени.

Татарская карусель ещё крутилась, ещё огрызалась, но я уже видел — они выдыхаются. Поле перед гуляй-городами устилали туши лошадей и тела. Кое-где раненые кони бились, молотили копытами, придавив седоков. Стоял дикий вой. Лошадиный визг, человеческие крики, всё мешалось в одну кашу.

И вот тогда я заметил, как из-за вала выливается новая волна. Это шла не лёгкая конница, а нукеры, кольчужники, настоящая ударная сила. Кто-то из ханов решил, что лёгкая карусель завязла, и пора давить нас в лоб всей мощью.

Они хотели проскочить простреливаемое поле одним рывком и врубиться в наш центр.

— Ратмир, веди курмышских! — повернулся я к другу. — Гранаты к бою!

Мои ребята стояли в резерве именно на такой случай. У каждого был короб с чугунными шарами, начинёнными порохом, с фитилями, вываренными в зольном растворе.

Ратмир молча кивнул и, тронув коня, понёсся к войску.

Тем временем татарская лавина успела построиться и понеслась в центр войска. Тяжёлые всадники шли клином, нацеленным в промежуток между двумя гуляй-городами, туда, где стояли пешцы.

Курмышские разом запалили фитили и с помощью пращей запустили гранаты в накатывающую массу. Секунда. Две… и поле взорвалось.

Гранаты взрывались среди лошадей, и я видел, как взрывная волна выкашивает целые куски строя. Чугунные осколки рвали и коней, и людей. Лошадь вставала на дыбы с распоротым брюхом, всадник летел под копыта задних, те валились на него. Лавина споткнулась, смялась, передние ряды легли костьми, а задние с разгона врезались в эту мешанину.

— Бах-бах-бах, — дали почти слитный залп картечью пушки. И то, что творилось с войсками казанцев… на такое было страшно смотреть. За пару секунд лишились жизни не меньше тысячи людей. Несколько рядов буквально смело… началась давка. Тем не менее часть нукеров проскочила сквозь разрывы и врубилась в строй пешцев.

И началось сражение.

Я видел, как первый ряд копейщиков принял удар на копья. Кого-то смяли, втоптали в землю вместе с древками. Татарин в добротном доспехе перелетел через гриву своего коня и упал прямо в гущу наших, и его тут же забили.

Лязг стоял такой, что закладывало уши. Сабли о шлемы, копья о щиты, хрип, мат, вой раненых лошадей.

Один наш пешец рубанул татарина по ноге. А тот, уже падая, развалил парню голову саблей. Оба рухнули рядом…

Поле превратилось в одну сплошную мясорубку. Слева, где стоял Холмский, татарская конница вломилась в строй, и там кипело так, что не разобрать, где свои, где чужие. Кони без седоков метались, давили живых и мёртвых без разбору. Я видел, как здоровенный батыр прорубался сквозь наших, и сабля его взлетала и падала, взлетала и падала. Каждый взмах и кто-то оседал на землю. Пока кто-то не подсёк ему коня под бабки. Жеребец рухнул, и батыра подняли на копья прежде, чем он встал.

Справа дрались за один из гуляй-городов. Татары спешились, лезли к стенам с топорами, пытались поддеть щиты, выломать. Арбалетчики били их в упор, через бойницы, почти не целясь — промахнуться было просто нельзя. Тела копились у полозьев, и новые лезли прямо по ним, по своим мёртвым, как по ступеням. Один долез до верхнего края, перевалился внутрь и его там приняли.

Я видел, как один сотник из нижегородских собирал вокруг себя дрогнувших нижегородцев, заталкивал их обратно в строй древком копья, и ведь удержал. Сомкнули щиты, ощетинились.

Татарин с арканом подлетел к нашему краю, метнул петлю, выдернул копейщика из строя, потащил за собой. Парень орал, цеплялся за землю пальцами, борозды оставлял. Кто-то из лучников пришёл ему на выручку, и стрела вошла татарину под лопатку. Тот выгнулся, выпустил аркан, и парня втащили обратно за спины своих.

В центре дела шли лучше. Пушки, что стояли вне городов, отработали своё ещё до сшибки, выкосили татарские порядки на дальних подступах так, что в атаку те пошли уже рваными кусками, без единого кулака. И теперь копейщики держали то, что докатилось.

— Гонца к Холмскому! — крикнул я. — Пусть фланговые пушки готовят! Если ещё одна волна пойдёт, ждать команды и без неё не стрелять!

Дружинник сорвался с места, и я уже отдавал следующий приказ.

— Скачи к княжичу Бледному! Левый край держать, нижегородцам не отступать ни на шаг!

И второй гонец помчался к левому флангу.

Я вертелся в седле, выхватывая трубой то один участок, то другой. Татары бросили ещё два тумена, и сражение у центра закипело с новой силой.

— Дмитрий! — обратился ко мне Григорий. — Не пора ли конницу пустить! Видишь же, строй ломаться начинает. Числом давят…

Он был прав.

— Сигнальщик! — крикнул я. — Конницу за полками в брешь! Бей по увязшим, гони к валу!

Флажки взметнулись. И через минуту из-за нашего строя выкатилась свежая русская конница. Она обтекла гуляй-города с обеих сторон и ударила татарам во фланг и в спину.

Это было красиво и страшно одновременно.

Наши всадники врезались в расстроенные ряды татар, и пошла рубка.

Я смотрел на это и видел всё разом, как одну большую кровавую картину… Ибрагим и Халиль понимая, что дело дрянь, отправили ополченцев, чтобы те не допустили разгром конницы.

— Сигнальщик, пушкам огонь по пешцам! Нельзя дать им построиться!

Прошло полминуты и прогремел орудийный грохот. А следом в гущу людей, которые еще вчера работали в поле, полетели гранаты. Дрогнули… и теперь командиры пытались погнать эту толпу на подмогу.

Я снова посмотрел на бой конницы. И выцепил момент, как русский дружинник снёс саблей голову нукеру, и та покатилась под копыта, а тело ещё сидело в седле пару мгновений, не понимая, что уже мертво. Рядом другого татарина сбили конём, и он не успел подняться, копьё вошло ему под лопатку, пригвоздив к земле. Лошади вставали на дыбы, валились друг на друга, давя и своих, и чужих. Тем, кто падал в эту кашу, уже было всё равно под чьим копытом ломаются рёбра.

Татары дрались смело. Чёрт, надо отдать им должное, трусами они не были. Я видел, как один батыр в чешуйчатом доспехе, потеряв коня, встал спиной к спине с товарищем и отбивался саблей от троих наших разом. Положил одного, ранил второго, и только третий, изловчившись, достал его сзади копьём. Видел, как другой татарин, небольшого роста, кинулся на дружинника, но в последний момент споткнулся и буквально сам налетел на копья.

Наши тоже ложились. Видел, как одного утащили арканом с седла и тут же иссекли саблями. Кровь летела брызгами, пыль мешалась с пороховым дымом, и сквозь эту серую пелену мелькали то блеск железа, то оскаленные конские морды, то падающие тела. Кто-то орал по-русски, кто-то по-татарски, и в общем рёве уже нельзя было разобрать, где боль, а где ярость. Поле превратилось в одну огромную мясорубку.

Сигнальщик ждал моего слова, не сводя с меня глаз. Я выискивал в трубу, где жмут крепче, где наши вязнут, где надо подпереть.

— Левый край, — бросил я сигнальщику. — Гони туда запасную полусотню московских всадников.

Флажки взлетели.

Стоило поднести трубу к глазу, увидел, как один наш конник вылетел из седла со стрелой в глазу. Другому татарин на скаку распорол бок, и тот ещё держался в седле, скрючившись, прижимая руку к ране, пока не сполз наземь.

Татары стали сдавать.

Их центр пятился к валу, лёгкая конница откатывалась, тяжёлая истекала кровью в свалке. Я уже начал думать, что вот оно, перелом, сейчас побегут, как на холме снова взвыли трубы. И из-за вала, через проходы, хлынула новая лавина.

Я навёл трубу. Впереди скакал всадник в богатом доспехе, под бунчуком. И я узнал его! Это был Халиль.

Он вёл свежий резерв, тысячи две-три конницы, надеясь сдвинуть испуганное ополчение с места и повести их в бой.

— Пушкарей в центре! — заорал я сигнальщику хотя он стоял рядом со мной. — Передавай срочно: стрелять по коннице КАРТЕЧЬЮ!

Сигнальщик задёргал флажками. Я видел, как у орудий заметались расчёты, выхватывая из телег мешки с картечью.

Лавина Халиля неслась, и они уже пересекли черту рвов, как…

— БЕЙ! — рявкнул я. — БЕЙ ЖЕ, СУКИНЫ ДЕТИ!

И меня словно услышали.

— БАХ-БАХ-БАХ… БАХ-БАХ-БАХ! — прогремели пушки.

Десятки орудий выплюнули картечь в упор, в лоб накатывающей коннице. Стреляли не только центральные орудия, но и пушки с флангов и установленные на гуляй-городах! Тысячи чугунных шариков веером ударили по лаве с полусотни шагов. И конница Халиля перестала существовать.

Я видел это в трубу и не мог отвести взгляд, хоть и хотелось. Передний ряд просто смело. Не сбило, не повалило, а именно смело, разорвало в кровавые ошмётки. Лошадей рвало вместе со всадниками, в воздух взлетали куски мяса, обломки сёдел, оторванные конечности. Картечь прошла сквозь плотный строй, как горсть камней сквозь паутину. И там, где секунду назад неслась тяжёлая конница, осталась полоса развороченной плоти.

Лавина превратилась в бьющуюся, орущую груду.

Что стало с Халилем я не разглядел. Был бунчук… и нет бунчука. То ли картечь достала хана, то ли он сгинул под своими же конями в этой свалке. Я не знал.

Поле перед нами стало адом. Иначе не скажешь… и наконец-то татары не выдержали.

Их конница откатывалась от нашего центра. Сначала пятилась, отбиваясь, потом стала разворачиваться. Свалка у пешцев редела, прорвавшихся нукеров добили, и наша конница гнала остатки к валу, рубя в спины.

Началась паника.

В этот момент на холме протрубила труба. Видимо Ибрагим решил сохранить часть своих войск дав сигнал к отступлению.

Татары услышали его, и то, что ещё держалось на поле, разом покатилось назад. Конница хлынула к валу, давя так и не вступившее в бой ополчение, бросая раненых, теряя на ходу убитых.

Я опустил трубу.

— Уходят, — сказал кто-то рядом.

Иван привстал в стременах, потом посмотрел на меня.

— Мы победили? — спросил он. — Дмитрий Григорьевич, мы их разбили?

Я посмотрел на поле. На дым, на тела, на бьющихся лошадей, на наших, что добивали отстающих у самого вала. На гуляй-города, всё ещё плюющиеся редкими болтами вслед бегущим.

— Да, мы одержали громкую ПОБЕДУ! — сказал я, после чего заорал во всё горло. — УРААА! УРАА! — мой крик подхватили все, кто был на холме, и скоро всё войско вскидывало вверх копья и сабли празднуя победу.

Это было первое сражение, в котором я не обагрил саблю кровью. И только сейчас, я заметил, что у меня дрожат руки. Я сжал поводья сильнее, чтоб никто не увидел.

Я повернулся к дружиннику.

— Скачи к Шуйскому и Бледному! Мой приказ: начать преследование врага. Надо сократить число тех, кто будет защищать стены Казани. — Повернулся ко второму дружиннику. — Ты скачи к Холмскому! Вели ему захватить вражеский лагерь и пусть выставил охранение у вражеского обоза.

— Сделаю, — тут же ответил дружинник и умчался вслед за товарищем.

После чего я тронул Барса и поехал к шатрам, куда уже начали стаскивать раненных.

Глава 3

Раненых натащили к шатрам уже порядком… на глаз, человек триста. Но это было только начало. Бой закончился совсем недавно, и я понимал, что скоро повезут остальных. Тех, кто сейчас лежал в поле, кого ещё искали среди мёртвых лошадей и поломанных копий. И всё же я ловил себя на мысли, что их будет куда меньше, чем на Сурской дуге.

Фёдор и Матвей уже распоряжались. Развели раненых на два потока… на тяжёлых и на тех, кто может потерпеть. Между ними сновали ученики, таскали воду, бинты… делали всё, что им скажут.

Я смотрел и думал, что не зря потратил на этих парней столько времени.

Я шёл между лежащими и невольно отмечал раны. Их было видно с одного взгляда. Больше всего ран было нанесено стрелами. И это не клинковая рана, у неё свой почерк. Сабля или копьё оставляет ровный длинный разрез. Стрела бьёт иначе. Узкий вход, рваный, наконечник тащит за собой вглубь клочья ткани, кожу, грязь. Снаружи дырка с ноготь, а внутри весь канал изодран. И вытащить её, чаще всего, отдельная морока. Гранёный наконечник цепляется зазубринами за мясо и, если дёргать дуром, как тот Казимир когда-то тянул из Саввы, то наделаешь беды больше, чем сама стрела.

Я подошёл к Фёдору.

— Работа для меня есть?

Он отнёсся к вопросу спокойно. А вот на учеников надо было посмотреть. Для них Фёдор в эту секунду вырос на голову… стоит и спокойно раздаёт задачи мне… воеводе Московского войска.

Я мысленно усмехнулся.

— Да, — сказал Фёдор и повернулся к ближнему ученику. — Помоги боярину переодеться. Потом тащите того, с копьём в бедре.

Я кивнул и пошёл к шатрам.

Ученик помог стянуть кольчугу. Потом парень полил мне на руки из ковша, и я взялся за щёлок. Мыл долго, до локтей, под ногтями, не торопясь. Потом плеснул сверху спиртом…

Когда я обернулся, раненый, без сознания, уже лежал на столе. Взглянул на молодое лицо, обратил внимание, что борода только-только начала пробиваться. Я начал осмотр и сразу увидел жгут… кто-то перетянул ногу выше раны куском ремня, закрутил палкой.

Поняв, что жгут поставили не просто так, нахмурился. Быстро разрезал тряпки, развёл края раны и понял, что Фёдор подкинул мне задачку под стать. Так сказать, совсем не из лёгких. Копьё вошло во внутреннюю часть бедра и порвало бедренную артерию.

— «Кто же такой умелец, что смог правильно наложить жгут?» — подумал я. В этот момент помогавший мне ученик потянулся к ремню.

— Жгут пока не трогай, — сказал я ему тут же. — Держи ногу. Вот так, — показал, что от него требуется, продолжил. — И не отпускай, что бы ни было.

Я промокнул рану, убрал сгустки. Артерию надорвало не до конца, стенка лопнула с одного бока, и это было к лучшему. Сшивать полностью перебитый сосуд куда сложнее. Я взял зажим, пережал артерию выше повреждения и ниже, два маленьких костяных зажима.

Потом осторожно, по чуть-чуть ослабил жгут. Хотел посмотреть держат ли зажимы. И они держали хорошо. Из канала кровь сочилась, но из самой артерии, нет.

— Спирт, — бросил я.

Промыл рану. Парень дёрнулся, тело почуяло боль даже сквозь беспамятство. Ученик навалился, удержал ногу.

Я заправил нить. Тонкий шёлк, вываренный, прокалённый. Игла изогнутая, под мой палец. Шить сосуд, мягко говоря, тяжелая работа. Стенка скользкая, тонкая, рвётся от косого движения. Я клал стежки часто, мелко, выворачивая края наружу, чтобы кровь шла по гладкому, а не цеплялась за швы изнутри. Иначе схватится сгусток и закупорит всё к чертям.

Стежок. Узел. Стежок.

В шатре было душно, пот тёк по виску, капал на ресницы, и я мотал головой, чтобы не лез в глаза. Ученик это заметил, шагнул и вытер мне лоб рукавом.

Когда последний узел лёг, я медленно снял нижний зажим. Шов набух, потемнел… и удержал. Ни струйки не появилось. Потом снял верхний. Артерия наполнилась, дрогнула под пальцем тугим толчком. После чего я постоял секунду, глядя, не пробьёт ли где. И, слава Богу, не пробило.

И вот тут парень начал приходить в себя. Веки задрожали, грудь поднялась рывком, он протяжно застонал.

— Конопляный взвар, — сказал я ученику. — Готовь быстро. Не хватало, чтобы сейчас вся работа пошла насмарку.

Ученик метнулся к склянкам. Но взвар не понадобился. Парень снова обмяк, голова откинулась, стон оборвался на полузвуке. Честно, в тот момент я насторожился… это могло быть плохо.

Поднял ему веко, заглянул в зрачок. Тот сузился от света, потом разошёлся. Второй так же. Ровно, как положено.

— Фух, — выдохнул я. Не помер, не отходит… просто провалился обратно в беспамятство. Тело само себя пожалело, отключилось от боли. Так оно и к лучшему.

— Отставить взвар, — сказал я. — Без сознания он. Держи ему ногу, продолжаем.

Артерию я зашил, но работа на этом не кончалась. Рана была глубокая, грязная, копьё притащило в канал и обрывки штанины, и землю. Я раздвинул края шире, велел ученику подержать крючками, и принялся вычищать. Промывал солевым раствором, потом спиртом, выбирал пальцами и пинцетом всё, чему в ране делать нечего: нитки, окалину, бурую крошку. Спешить тут было нельзя.

Мышцу копьё разворотило знатно. Я свёл разорванные пучки, наложил швы послойно — сперва глубокие, стягивая мясо, потом помельче, ближе к коже. Кетгута* у меня тут не было, шил всё тем же шёлком, но это терпимо. Главное не затягивать намертво, оставить рану дышать, дать сукровице выход. Поэтому в нижний угол я заложил тонкий жгутик просмоленной нити… своеобразный дренаж, чтоб гной, если соберётся, тёк наружу, а не внутрь.

(Кетгут — это натуральный рассасывающийся хирургический шовный материал, который изготавливают из очищенной соединительной ткани, полученной из кишечника животных, преимущественно овец или крупного рогатого скота.)

Под конец наложил повязку. Не туго, а то нога ещё нальётся, отечёт и тем самым испортишь всё, что зашивал. Чистая холстина, поверх — слой с дубовой корой и тысячелистником. Ученик смотрел на мои руки так, будто я колдую.

— Запоминай, — сказал я всё же. — Жгут ему держали недолго, считай, повезло. Передержи такой ещё немного и нога омертвеет, тогда уже без разницы, зашил ты артерию или нет. Поэтому, как наложили жгут, у тебя времени — пока солнце на ладонь пройдёт, не больше. Понял?

— Понял, боярин, — выдохнул он.

— Не боярин я тут. Лекарь. — Я кивнул на стол. — Перекладывайте его в тень, на сухое. И следить, если повязка начнёт сильно мокнуть кровью, бегом за мной. Хоть среди ночи.

Парня унесли. Я разогнулся. Сколько я простоял согнувшись? Хрен его знает. Время за таким делом течёт само по себе.

Я плеснул на руки спирта, снова взялся за щёлок. Между больными — мыть руки заново, без этого никак. Ученик рядом смотрел, как я тру ладони, и тоже потянулся к ковшу.

Пока я возился с первым раненым, шатёр успел набиться битком. Я разогнулся, повёл плечами и только тогда увидел, во что превратилось наше тихое место.

Фёдор стоял через два стола от меня, согнувшись над мужиком со стрелой под рёбрами. Древко он уже срезал, теперь осторожно вёл вокруг наконечника пальцем, нащупывая, за что тот зацепился. Кто-то из учеников держал раненому плечи и лил на рану из ковша.

Чуть дальше Матвей пилил руку… по локоть. Я глянул мельком и понял, почему он не стал ничего выдумывать. Судя по всему, конь упал на бойца и, дёргаясь, перемолол кости в кашу. Восстанавливать там было нечего, только резать да зашивать культю.

Вскоре Фёдор передал иглу с нитью ученику, а сам подошёл ко мне.

— Бедренная? — спросил он коротко.

— Она самая, — кивнул я. И усмехнувшись сказал: — Не прикидывайся будто не знал. Специально мне такой случай отдал. А я ведь без практики уже сколько сижу? А?

— Не подумал, — изобразил раскаяние Федор. Но я-то знал, что хрен там, а не раскаяние.

Тяжело вздохнув сказал:

— Жгут спас его. Кто наложил… тому поклониться надо.

— Десятник его наложил, — сказал Фёдор. — Ещё на поле наложил, а потом к нам притащил.

Я хмыкнул, тут же спросил.

— Ещё есть?

Фёдор кивнул на дальний край, где лежали те, кого разобрали в тяжёлые.

— Стрела в живот. Я не берусь.

— Покажи.

Мы пошли вдоль рядов. Раненые лежали тесно, уставившись в полотняный потолок шатра.

Я шёл и считал глазами. Стрелы, стрелы, рубленая по плечу, опять стрела. Татары, лучники от Бога, тут им не откажешь. Бьют на скаку, навесом, и достают там, где не ждёшь. Хорошо, что мои гуляй-города приняли на себя большую часть этого железного дождя. Стой мы в чистом поле открытым строем, раненых было бы втрое больше.

Примерно за пять часов я прооперировал ещё троих.

Второй пришёл со стрелой в плече. Гранёный наконечник засел в суставной сумке, и пришлось расширять рану, чтобы вынуть железо, не порвав всё внутри в лоскуты. Возни было много, но опасности для жизни не было.

Третий оказался хуже. Копьё прошло вскользь по боку, вспороло брюшину, но кишку, по счастью, не зацепило, и я долго и муторно промывал канал, выбирая обрывки рубахи и грязь. Эту работу я ненавидел больше шитья. Оставишь крошку и через три дня антонов огонь, и хоронить парня.

Я отложил иглу и огляделся. Фёдор и ученики справлялись сами.

— Фёдор, — окликнул я. — Я выйду. Если понадоблюсь, шли за мной кого-нибудь.

Он кивнул, не отрываясь от своего шва.

Стоило мне откинуть полог, как меня тут же перехватили.

— А я как раз к тебе, — сказал Ярослав, оглядывая меня сверху донизу.

Видок у меня был, прямо скажем, отвратненький. Кафтан весь в бурых пятнах, так ещё я сам чувствовал, что от меня несёт, как с бойни.

— Рассказывай, — бросил я и махнул рукой холопу с ведром.

Тот сразу смекнул, чего я хочу. Полил мне на руки, я тёр их щёлоком, потом наклонился, и парень окатил мне голову. Холодная вода обожгла затылок, потекла за шиворот, и в башке слегка прояснилось.

— Мы победили, — сказал Ярослав.

— Правда? — Я выпрямился, смахивая воду с лица. — Вот это новость.

Он хмыкнул, поняв, что я ёрничаю.

— Сколько людей потеряли? Сколько раненых? Сколько пороха, ядер, картечи осталось? Сколько татар легло, сколько в плену? — вопросы я сыпал один за другим, и с каждым лицо у Ярослава вытягивалось.

Он развёл руками.

— Дим, я тебе за свои нижегородские полки отвечу. — Он замялся. — А по остальному… наверняка Холмский уже всё собрал.

Я покачал головой.

— Тогда зачем искал? Случилось что?

— Случилось, — кивнул он, и с хвастливыми нотками сказал. — Мои дружинники сына Халиля взяли живым.

Я приподнял бровь.

— А Ибрагима? — тут же спросил я.

Ярослав отрицательно мотнул головой.

— Ясно. — Я вздохнул. — Жаль. Был бы Ибрагим у нас, считай, война закончена была б. А так ещё повозимся.

Он хлопнул меня по плечу, и мы пошли к моему шатру.

Переодевшись в чистое, я почувствовал себя почти человеком. Я кинул загубленный кафтан холопу… авось отстирает, а не выйдет, так на ветошь пойдёт. И пошёл к Холмскому.

Вот у него, в отличие от Ярослава, я получил всё, что хотел.

Холмский сидел над разложенными грамотами, перед ним стояли двое писарей и сотник из его полка. Увидев меня, он отослал писарей кивком и придвинул мне лавку.

— Садись, воевода. Знаю, зачем пришёл. — Он провёл пальцем по строкам. — Расклад пока неоконченный, к утру уточним, но главное скажу.

Я сел и приготовился слушать.

— Наших побито немного. — Он сверился с записью. — Около восьмисот по всем полкам. Тяжелее всех нижегородским да владимирским досталось, на них конница вломилась. Раненых втрое больше, но из них многие с царапинами да со стрелами в мякоть, через седмицу в строй встанут. Твои лекари там, я гляжу, не сидят без дела.

— Не сидят, — согласился я. — А татар?

Холмский усмехнулся в бороду.

— А вот тут, Дмитрий, ты порадуешься. Поле мы ещё считаем, но не меньше десяти тысяч их там лежит. Картечь твоя на излёте две конные волны выкосила подчистую. Где Халиль шёл со свежими… там просто месиво, людей от коней не отличить.

— Тело Халиля нашли? — спросил я.

— Да, — ответил Холмский. — Картечью три дыры в груди проделало.

Я кивнул. Этот залп я видел в трубу и до сих пор не мог выкинуть из головы. Передний ряд не повалило… его просто смело, разорвав в кровавые клочья.

— Пленных сколько?

— Больше четырёх тысяч уже согнали и ещё ведут. — Холмский постучал пальцем по грамоте. — Считай, половина из них — это ополчение.

— А порох? Ядра?

— Пороха спалили много… считай, больше половины запаса ушло. Но ты же говорил, что скоро подвезти должны, так?

— Да, — ответил я. — Скорее всего припасы подвезут, когда мы тронемся в глубь ханства. — Холмский кивнул, и я тут же спросил. — А Ибрагим? Куда делся?

Холмский откинулся, переглянулся с Ярославом.

— Передовые отряды докладывают так, — начал Данила Дмитриевич. — Когда Халиль под картечь лёг, Ибрагим понял, что дело дрянь, и трубу к отходу дал первым. Сам с тяжёлой конницей, что в бой не вступила, ушёл от вала на закат. К Казани побежал, и его войско следом. За крепостными стенами рассчитывает продержаться.

— Много с ним войск ушло?

— Тысячи две-три с ним, не больше.

Я кивнул.

— Лагерь как их взяли?

— Легко взяли, — он чуть усмехнулся. — Обоз богатый, охранение я выставил. Как время будет, отправлю описать что добыли.

Я поднялся с лавки и, ничего не объясняя Холмскому и Ярославу, выглянул из шатра, где снаружи маячили мои телохранители. Подозвал ближнего парня из курмышских.

— Беги к Фёдору, — сказал я. — Передай, как закончат с нашими, пусть готовятся принимать раненых татар.

Парень моргнул, но кивнул и побежал к полевому госпиталю.

Я вернулся в шатёр. Ярослав сидел на лавке, вытянув ноги, и смотрел на меня так, будто я на его глазах съел что-то несвежее.

— Ты что, серьёзно собрался татар лечить? — спросил он. — Дим, они же враги. Забыл, как они на днях наших рвали лошадями?

— Не забыл, — сказал я и сел напротив. — Сегодня они враги. Это правда. А завтра, когда мы Казань под руку Москвы возьмём, они станут русскими. Не сразу. Через год, через десять, через сотню лет… но станут. — в последнее время я часто говорил похожие слова. И вероятнее всего придётся сказать ещё не один раз, но я твёрдо знал, что так будет правильно. — Также я хочу, — продолжил я. — чтобы они помнили не только сурского палача… а ещё и то, что побеждённых мы не дорезали, как скот, а животы им штопали.

Ярослав хмыкнул, но возражать не стал. Холмский, молча слушавший наш разговор, вернулся к бумагам. Я же спросил у Ярослава.

— Ты говорил, сына Халиля взяли?

— Взяли, — кивнул он.

— Приведи его в мой шатёр. Хочу поговорить.

— О чём с ним говорить-то? — Ярослав поднял бровь. — Сопляк пятнадцати лет.

— О том, какие разговоры его отец и дядя вели. — Я плеснул себе вина из кувшина, сделал глоток. — А ещё хочу просто на него посмотреть. Когда Казань возьмём, кого-то ведь придётся тут оставить за всем приглядывать. Вот и буду присматриваться заранее.

Холмский услышал последнее и прищурился.

— И ты предлагаешь поставить над Казанью мальчишку Халиля?

— Пока нет, — перебил я его. — Пока я просто хочу на него посмотреть. Дальше видно будет.

Вскоре я переместился в свой шатёр. И пока было время, я сел за походный стол, придвинул чернильницу и лист.

Первым шло письмо для Марии Борисовны. Тут надо было кратко, но по делу. Я обмакнул перо и начал.

'Великая княгиня Мария Борисовна. Спешу обрадовать тебя тем, что войско казанское разбито наголову. Ханы Ибрагим и Халиль вывели против нас всю силу, конную и пешую, числом не меньше нашего. Я выставил пушки в середину и приказал бить ядрами по их строю, не подпуская близко. Татары стерпеть обстрела не смогли и полезли на нас конной лавой, как я и рассчитывал. Тут их встретили картечь и гранаты. Две конные волны выкосило подчистую, а с ними, похоже, лёг и сам Халиль, а позже его сын был взят в плен. Ибрагим же, увидев погибель брата, бежал с малой дружиной к своим землям, бросив и брата, и войско.

Наших побито около восьми сотен, раненых втрое больше, но многие скоро в строй встанут. Татар легло без счёта, пленных уже за четыре тысячи. Дорога на Казань открыта.

О сыне твоём скажу особо. Иван Иванович держался достойно. Был при мне на холме весь бой, смотрел, как воюют, спрашивал толково, и страха в нём я не видел. И слово своё тебе сдержу — верну живым и здоровым'.

Я перечитал, поморщился… больно складно вышло, не любил я этого. Но переписывать не стал. Сойдёт, да и княгине такое по душе.

Присыпал письмо песком и отложил.

Второй лист лёг под перо легче. Тут не надо было взвешивать каждое слово.

'Алёна, родная моя. Пишу тебе прямо с поля боя. МЫ ПОБЕДИЛИ! Большой бой был, тяжёлый, но всё кончилось хорошо, и я цел… даже саблю из ножен не достал, всё пушки сделали. Так что не за что тебе переживать. Брат твой тоже жив и здоров. В общем… тьфу-тьфу-тьфу, всё в порядке.

Как ты? Как Аня? Здорова ли, спит ли по ночам или вас с Нувой мучает? Инна за тобой как следует приглядывает? Что говорит?

Скучаю по вам обеим страшно. Береги себя и дочь. Скоро управимся с Казанью, и я вернусь. Целую тебя крепко'.

Затем свернул оба листа, капнул воску, придавил перстнем. Кликнул телохранителя, велел сыскать гонца и отправить с рассветом.

Глава 4

Вдруг снаружи кто-то заорал, но не так, будто увидел старого знакомого или радуется чему-нибудь. Нет. Так кричат во время смертельной опасности.

Я быстро бросил перо и вышел из шатра.

Картина сложилась мгновенно. На земле лежал наш дружинник. Под ним растекалось тёмное пятно, но он ещё сопротивлялся стоящему над ним молодому татарину, занёсшему кинжал. С запозданием я отметил, что он ещё совсем мальчишка…

Но думать было некогда. Я на рефлексах выхватил кинжал из-за пояса и метнул… и лезвие вошло татарину в шею.

Он замер. Кинжал выпал из его пальцев, и парень повернул ко мне голову. Я увидел в его глазах сильную обиду… обиду на то, что вот так всё кончается, что он умирает и ничего уже не поправить. Он смотрел на меня, оседая, потом колени подломились, и он рухнул лицом в землю. Дёрнулся пару раз и затих.

Вскоре я узнал, что это был сын Халиля, которого я хотел расспросить вечером.

Не тратя время, я подбежал к нашему воину. Опустился на колено, рванул его за плечо, перевернул. И сразу понял, что поздно. Удар пришёлся в грудь, прямо в сердце. Он был ещё жив, но уже уходил. Попробовал поднять ладонь… то ли ко мне тянулся, то ли просто так, в пустоту. Я подхватил его руку, но не успел сжать. Она обмякла в моей, взгляд поплыл, расфокусировался, и зрачки ушли куда-то мимо меня… в небо.

Я не знал его. Простой парень, каких у меня под рукой тысячи. Я стоял с протянутой рукой и у меня пронеслась мысль, что он просто не хотел умирать один. Хотел, чтобы кто-то держал его за руку.

Я аккуратно опустил его ладонь ему на грудь и поднялся.

Вокруг уже собирался народ. Многие видели, что произошло, да только издалека, и никто не успел дёрнуться. Винить было некого. Разве что погибшего дружинника, что недооценил сына хана и глупо подставился, наверняка, под свой же кинжал.

— Этого, — я повернулся к ближайшим воинам показывая на тело нашего, — обмыть, обрядить как положено. Похороним с честью вместе с остальными.

Двое тут же шагнули вперёд.

— А этого, — я подошёл, выдернул кинжал, обтёр его о полу татарского халата, сунул обратно в ножны, — к пленным несите.

Сына хана подняли за руки и за ноги. Голова его моталась, и тёмная струйка тянулась за телом по вытоптанной траве.

Я пошёл следом.

Пленные были согнаны в низину за нашим станом, в стороне от шатров. Четыре с лишним тысячи, и по лесам их пряталось ещё больше, поэтому я был уверен, что количество пленных увеличится.

Толпу татар обнесли телегами, расставили караулы с арбалетами и копьями. Некоторое время на нас не обращали внимания, но когда тело сына Халиля внесли в круг и положили на виду, гул оборвался.

А потом началось. Сначала один, потом другой узнал, кого принесли. Татары поднимались на колени, тянули руки, выли. Голосили так, что у меня самого по хребту продрало, хоть я и навидался всякого. Они качались, били себя по бёдрам, кто-то рвал на себе ворот.

Выли, правда, не все. Часть сидела молча, угрюмо глядя в землю. Вероятнее всего, это были люди Ибрагима.

Я вышел вперёд, поднял руку. Дождался, пока вой поутихнет хоть немного.

— Кто говорит по-русски? — громко спросил я.

Сначала стояла тишина. Потом из толпы поднялись двое. Один в простой драной рубахе, второй покрепче, в добротном халате, перетянутом кушаком. Я указал на второго, потому как голос знатного будет выше простолюдина.

— Ты. Переводи мои слова, чтобы все слышали. Соврёшь, и я узнаю, у меня там, — я кивнул себе за плечо, — ещё толмач сидит. Понял?

Он сглотнул и кивнул.

— Это, — я показал на тело, — сын хана Халиля. И я надеюсь это последняя кровь, пролитая на этом поле.

Толмач затараторил. Я ждал, пока он закончит, потом продолжил.

— Его взяли живым, но, когда его вели ко мне для разговора, он бросился на сопровождающего его воина с кинжалом. Мой воин погиб, за это я убил сына хана. Он сам выбрал, как умереть.

— «Блин, я даже не подумал спросить, как его зовут», — мысленно я отругал себя. Но быстро успокоился. Это уже неважно. Учитывая, что здесь большая часть вчерашние крестьяне из ополчения, они тоже не знают, как звали сына хана Халиля.

Тем временем гул прошёл по толпе пленников.

— Слушайте теперь про живых, — продолжил я. — Ваши раненые, — я повёл рукой в сторону, где за станом стояли мои шатры с лекарями. — Наверное, вы уже знаете, что им начали оказывать помощь мои лекари. Но сразу говорю, не воспринимайте доброту за слабость. Пока что мы враги! А мёртвый враг бесполезен, в отличие от живого человека, который ещё на что-то сгодится.

Толмач запнулся на этом, с гневом глянул на меня.

— Вас будут кормить, — продолжил я. — Не досыта, врать не стану, но с голоду никто не сдохнет. А когда война кончится… А она кончится скоро и Казань падёт. Вы оказались слабее русский полков. И недавнее сражение на этом поле ясно показало это! — Я сделал паузу, огляделся по сторонам всматриваясь в лица казанцев. — В общем, тем, кто захочет, предложат службу Великому князю Московскому.

Куда именно их расселят я говорить не стал. Ни к чему им сейчас знать, что осядут они не в родных аулах, а на дальних рубежах да в порубежных крепостях, где будут стеречь чужие границы от таких же, какими были сами. Об этом потом. Сначала пусть привыкнут к мысли, что вообще будут жить.

— И вот что запомните крепко, — я повысил голос, и толмач подобрался. — Мы пришли не пограбить и уйти. Мы пришли сюда насовсем. Казань станет частью Москвы. Земля, вера… останется с вами. Но грабить и убивать русских людей больше нельзя. Ходить за полоном за Суру — НЕЛЬЗЯ! Ни вам, ни детям вашим, ни внукам. — Я обвёл их медленным взглядом, от края до края. — А кто пойдёт, того ждёт одно — СМЕРТЬ. Раз и навсегда запомните это слово. Кто поднимет саблю на русского, УМРЁТ.

Толмач договорил и замолчал, и в низине стало тихо.

Я смотрел на них, и они смотрели на меня. Четыре тысячи пар глаз желающих быть, где угодно, только не здесь.

Говорить что-то ещё не было смысла. Я ещё раз глянул на тело мальчишки и тяжело вздохнул. Он мог бы стать тем, кого я с разрешения Марии Борисовны поставил смотреть за Казанью. Я ведь правда хотел на него посмотреть, приглядеться. А вместо разговора всадил ему нож в шею.

Но в этом виноват только он сам.

Я развернулся и пошёл обратно к шатрам. За спиной снова поднялся гул, на который я уже не обращал внимание.

В шатёр я вернулся, когда уже стемнело. Сел, вытянул ноги, и в голове сама собой завертелась мысль, которая у меня появилась после разговора с пленниками.

Их у меня четыре с лишним тысячи. Кормить их даром я не собирался. А значит пусть работают. И работа им найдётся прямо тут, на этом берегу Суры.

КРЕПОСТЬ! Вот что им строить. Пока мы будем бить Казань изнутри, татары на берегу выроют ров, расчистят место под фундамент, наносят камни. И через какое-то время выйдет у меня тут плацдарм. Случись казанцам через год-другой поднять голову, и отправленным войскам подавить мятеж, форсировать Суру будет легче.

К тому же тут тоже действовала давно мне известная поговорка: чем бы солдат не занимался, лишь бы зае… устал. То же самое относится и к пленным. Так у них будет меньше сил злоумышлять против нас.

Я придвинул лист, хотел набросать с чего начать, но не успел.

Полог откинулся, и вошёл Иван, а следом Григорий с Семёном.

Я поднялся и поклонился. Мальчишка махнул рукой… садись, мол, и сам опустился на лавку напротив.

— Поздравляю с победой, Дмитрий Григорьевич, — сказал он и добавил. — Громкая вышла победа. Сказать честно, я такого и представить не мог.

— Спасибо, князь, — ответил я. — Только победа эта половинчатая. Войско мы разбили, а ханство ещё нет.

Он чуть подался вперёд.

— Вот про это и хотел спросить. Что дальше делать будем?

Я придвинул к нему лист с картой, ткнул углём в синюю жилу Суры.

— Дальше, князь, начинается самое нудное. — Я провёл линию к Казани. — Ибрагим сбежал за стены. А город тот крепкий, да и стены его толстые защищают, с наскока такой город не возьмём. Поэтому сперва мы отрежем его от всего, чем он жив. От рек, от дорог, от мелких князьков, что под его рукой ходят.

— Как отрежем?

— Просто. — Я расставил по карте точки. — По Волге и Каме сидят их городки да аулы. Мы пойдём от одного к другому. Где саблей, где словом. Знатных мурз, что присягнут Москве и не станут дурить, оставим на их же землях. А кто заартачится, тех под корень, а земли тем, кто посговорчивее будет. Вокруг Казани должно стать пусто. Чтобы Ибрагим сидел за стенами и ниоткуда помощи не ждал.

Иван слушал, нахмурив брови. Григорий за его спиной молчал, но я видел — одобряет.

— А Казань? — спросил князь.

— А Казань возьмём, как и Великий Новгород, — я пожал плечами. — Потом сына Ибрагимова или иного знатного отрока, кого добудем, заберём в Москву, на ПРАВИЛЬНОЕ, — выделил я это слово, — воспитание. Будет жить при твоём дворе, расти подле тебя. И его отец тут десять раз подумает, прежде чем нож точить, коли наследник его у нас в руках.

— Это нечестно, — сказал Иван.

— Нечестно, — согласился я. — Зато людей наших сбережём. Запомни, князь, правитель не за честь свою воюет, а за то, чтоб подданные его жили. Иногда ради этого приходится руки марать.

Он задумался, покусал губу, но спорить не стал.

Взгляд его скользнул по столу и зацепился за свёрнутые письма.

— А это что? Кому пишешь?

— Два письма, — ответил я. — Первое, Великой княгине, твоей матушке. О том, как бой прошёл. Второе, жене.

Иван взял письмо, повертел в руках, не разворачивая. Потом положил обратно и поднял на меня глаза.

— Матушке не отправляй пока, — сказал он. — Я тоже хочу ей весточку послать. — Он чуть смутился, будто признался в чём стыдном. — Чтоб знала, что я цел и… что воеводой при войске был.

— Как скажешь, князь, — кивнул я. И мысленно усмехнулся, понимая, что пацан хочет, чтоб мать им гордилась. Что ж, дело нужное. — Завтра вместе и отправим. Заодно гонца лишний раз через реку гонять не придётся.

Ивана ответ устроил. Он посидел ещё немного, потом поднялся, оправил кафтан и вышел. Григорий с Семёном двинулись следом, но отец на пороге обернулся, глянул на меня: «Мол, держишься, сын?» Я едва заметно кивнул и он, кивнув в ответ, вышел.

Ждать пришлось недолго. Поутру Иван прислал свой лист, запечатанный кривовато, видать сам с воском возился. Я сложил оба письма вместе, добавил своё для Алёны, и гонца с пятью дружинниками переправили через Суру.

Шуйский настиг меня днём, когда я брёл от госпиталя. Вид у меня, надо думать, был ещё тот, провозился с ранеными полдня.

— Дмитрий! — нагоняя окликнул он. — Дело есть.

— Говори.

— Что с гуляй-городами твоими делать думаешь?

Я почесал затылок.

— Разберём, наверное. На щиты да на колёса. — Я кивнул в сторону деревянных коробок, что чернели у вала. — Случись Ибрагиму новое войско собрать, то мы их обратно сладим… куда быстрее прежнего. Опыт-то уже есть. А волочь эти махины целиком, — я сделал паузу. — Замучаемся.

Алексей кивнул, вроде бы удовлетворённый. И зашагал рядом со мной к шатру. Я покосился на него. Что-то мне подсказывало, что про гуляй-города он спросил так, для зачина.

Внутри я плеснул ему травяного взвара, себе тоже. Сел, посмотрел на него.

— Алексей, ты ведь не про щиты пришёл говорить.

Он усмехнулся, развёл руками.

— Не про щиты, — признался. — Но и ничего серьёзного не произошло. Я, — сделал он непродолжительную паузу, — просто поболтать пришёл. Понимаешь? Бой отгремел… а внутри пусто как-то и скучно. Привык, что вокруг суматоха, а тут тишина. — Он сделал пару глотков. — Понимаешь, о чём я?

— Ну, примерно, — ответил я. — Только у меня после боя времени-то и нет вовсе. Отчёты, раненые, гонцы, план, как дальше войско вести. Голова порой пухнет.

— И когда ты только всё успеваешь? — Алексей покачал головой.

— Честно? Сам не понимаю, — ответил я. — Просто вижу, что надо сделать. Ну, и иду делать. Думать успею или нет некогда.

Он хмыкнул, и какое-то время мы просто пили молча.

— А у нас дома, в детстве, всегда шумно было, — заговорил он вдруг, глядя в кружку. — Батя, дядьки, мамки, нянька старая, дворня. Я с дядьками носился по терему, орали, в прятки играли… Дом будто живой был.

Я не перебивал и слушал.

— А теперь приду к себе и тишина. — Он покрутил кружку. — Хожу по горницам, а они пустые… хоть волком вой. Вмиг Бог всех к себе забрал.

Я помолчал, подбирая слова.

— Алексей, — наконец сказал я. — Дом-то снова шумным сделать в твоих силах. Ты же ещё не стар. Найдёшь жену добрую, пойдут дети. И будет твой терем опять полон криков да топота.

Он поднял на меня глаза.

— Думаешь, так просто?

— Не просто, — честно ответил я. — Но и не невозможно. Просто поверь, возвращаться туда, где тебя ждут, гораздо приятнее.

Шуйский долго молчал. Потом усмехнулся.

— Ладно, вернёмся домой, подумаю над твоими словами.

— А что насчёт холопки, что у тебя дома убиралась? — спросил я.

— А, — махнул он рукой и серьёзно посмотрел на меня. — Уж не думаешь же ты, что я с холопкой семью заводить буду? Меня же по всей Руси засмеют.

Я покачал головой, но ничего не сказал. Это уже было не моё дело.

На четвёртый день войско снялось с места.

Обоз подошёл как раз вовремя. Бочонки с порохом, ядра, мешки с картечью, провиант и многое другое.

Вместе с обозом пришло письмо от Алёны.

Я повертел его в руках, глянул на дату, и понял, что писала она его, когда мы ещё только выходили из Нижнего. Развернул прямо там, у телег, не дожидаясь, пока доберусь до шатра.

Писала она, что всё хорошо. Что часто бывает на улице, гуляет, не сидит взаперти. Что Анфиса ведёт себя смирно и уже начала потихоньку учиться читать. С Аней тоже всё хорошо, как и с Юрием, и все очень ждут моего возвращения.

А вот в конце была небольшая приписка. Словно Алёна думала: писать или нет? В общем, Нува заболела. Что да как… ни слова. Только то, что Инна осмотрела её и уверяет, мол, обойдётся, бояться нечего. Я перечитал эту строку дважды. Хотелось подробностей… какая хворь, жар ли, кашель, давно ли слегла. А их не было. Бабы, чёрт бы их побрал, умеют написать так, что вроде и сказали, и ничего не сказали.

Я свернул письмо, сунул за пазуху. Инна дело знает, на неё положиться можно. Если бы было совсем плохо, написала бы прямо, не стала бы успокаивать.

Возвращаясь к походу на Казань, то двигались осторожно. Земля кругом была чужая и расслабляться тут было нельзя. Разъезды я разослал шире прежнего. Они уходили вперёд на версту, прочёсывали перелески, броды, всякую низину, где могла сидеть засада. По бокам шла лёгкая конница. Караулы на стоянках увеличил до десяти человек.

Первый острог попался на третий день пути.

Махонький, на бугре у речушки. Частокол из кривых брёвен, вышка, десятка три защитников… по большей части мужики с охотничьими луками. Подкатили одну «рысь», бахнули раз ядром по воротам, второй по углу частокола. Брёвна разлетелись щепой. После этого и штурмовать почти не пришлось — защитники сами побросали луки.

Внутри нашли первых русских.

Двенадцать человек. Мужики, две бабы, трое ребятишек. Холопы, угнанные с порубежья кто год, кто два назад. Грязные, отощавшие, в обносках. Когда они поняли, что мы свои, что говорим по-русски, один мужик упал на колени прямо в грязь и заголосил. Я отвёл глаза и велел накормить, дать одёжу с трофеев и определить к обозу.

Так оно и пошло, день за днём.

Острог. Деревня. Снова острог. Где-то мы постреливали из пушек для острастки, где-то хватало просто конной лавы у ворот, чтобы защитники смекнули, что лучше не дёргаться. Татары на этих рубежах сидели небогато, дружин при острожках держали мало, и серьёзного боя нам никто дать не мог. Их главная сила полегла у Суры. И теперь мы собирали то, что осталось.

В каждой деревне… везде мы находили русских, уведённых в полон. Их освобождали, и каждый раз я видел одно и то же на их лицах — недоверие, потом узнавание, потом слёзы. Мужиков покрепче, кто рвался в строй, я брал к войску. Остальных… баб, стариков, детишек, отправлял к обозу, на телеги, чтоб с первой же оказией двинуть назад, на Русь.

Что касалось казанцев.

Молодых, работных, мы сами вязали и гнали в полон, но не из злобы. Так заведено в этом веке, и по-другому войну тут не понимают. Их отправят в Русь, на дальние рубежи, в крепости, где они будут стеречь те самые границы, через которые их деды ходили за нашими бабами.

А вот их стариков, в отличие от татар, мы не трогали.

Это я приказал строго. Не брать грех на душу и пусть доживают на своей земле. Толку их тащить за собой никакого, только лишний рот да обуза. Воины поначалу косились… мол, басурмане, чего с ними цацкаться. Я объяснял, что мы тут не на день, что земля эта скоро станет нашей, и старик, которого не зарезали, расскажет внукам, что русские резать стариков не стали.

Внуки, правда, об этом пока не догадывались. А старики и подавно. Они нас костерили, на чём свет стоит. Один дед в одной деревеньке вышел нам навстречу с клюкой и давай сыпать проклятиями. Слов я не разбирал, но интонацию различал отлично. Дед грозил клюкой, плевался… разве что драться не лез.

Вспомнились слова из басни: «Ай, Моська! Знать, она сильна, что лает на Слона!»

Дед, судя по телосложению, когда-то нёс службу. Но сейчас он вряд ли мог поднять что-то тяжелее своей клюки. Мои же воины абсолютно не обращали на него внимания. Что его злило, и он орал пуще прежнего.

Были и острожки, которые мы вовсе не тронули.

Таких пока вышло два. В обоих нам сами открыли ворота.

Первый, когда мы только подошли, выстроили войско, выкатили орудие. Я уже готовился к привычной возне, как створки разошлись, и навстречу вышел старшина с непокрытой головой и хлебом на рушнике. За ним шел десяток безоружных солдат, с поднятыми руками. Смекнули, чем кончилось казанское войско на поле, и решили не геройствовать.

Я хлеб принял. Велел никого в остроге не трогать и ничего не жечь. Взял у них клятву на верность Москве, оставил при них же их старшину… пусть смотрит за порядком, голову даёт на отсечение, если что. Русских, кого они держали, забрал. Полона казанского с тех, кто сам сдался, брать не стал. Так оно выходило выгоднее, ведь слух, как правило, впереди войска бежит. И я рассчитывал воспользоваться старым приёмом, а именно донести казанцам, что, если те сдадутся без боя, то будут жить. А заартачатся, то пеняй на себя. Через два дня был второй острог, и там история повторилась. Но следующий уже пришлось брать штурмом.

И всё же дело шло медленно. От Суры мы за две недели отползли вёрст на сорок, может, пятьдесят… не больше. Каждую деревню осмотри, каждый острог возьми, полон отдели, своих накорми, чужих свяжи, гонцов разошли, дозоры проверь. Битву выиграть — день. А землю под себя подмять — месяцы. Я это понимал ещё на поле, когда Ивану об этом говорил. Теперь же убеждался в этом на деле.

Дни выходили однообразные. Подъём затемно, переход, острог, деревня, бой, стоянка, снова встаём лагерем. Потери шли по мелочи… где стрела из-за частокола прилетит, где дурак под копыта сунется. Ни одного крупного боя за две недели не было. Но я понимал, что Казань так просто не сдастся…

Глава 5

Рим.

Апрель 1470 года

(до выхода Московский войск на Казань

)

Марко Барбо сидел напротив дяди, Павла II, которого до 1464 года все знали под именем Пьетро Барбо.

Марко был моложе Павла II на двадцать лет, и поговаривали, что именно племянник ведёт большинство дел, которых Его Святейшество предпочитает не касаться руками… и это было правдой, которую в Палаццо Сан-Марко никто вслух не произносил.

— Итак, — сказал Павел, не отрываясь от бокала с вином, — какие новости ты мне принёс?

— Неважные, — тут же ответил Марко.

Понтифик поднял на него взгляд.

— Насколько неважные?

— Османы взяли Негропонте… и высадились на Крит.

Павел II, в этот момент подносивший золотой бокал к губам, поперхнулся. Вино плеснуло по белоснежной хламиде, но он не обратил на это никакого внимания.

— Негропонте? — переспросил он, и в голосе раздалась еле сдерживаемая ярость. — Халкида? Главный опорный пункт Венеции на Эвбее?

— Именно. Мехмед бросил туда почти сто двадцать тысяч, флот и осадный обоз. Гарнизон держался несколько недель, но подкрепление не пришло и город пал.

— Как Венеция это могла допустить? — Павел грохнул бокалом о стол. — Куда смотрел Пьетро Мочениго?

Папа Павел II очень надеялся на этого Пьетро Мочениго, назначенного капитан-генералом венецианского флота и считавшегося одним из лучших морских командиров республики. Дож Венеции назначил его главнокомандующим с широкими полномочиями, рассчитывая, что тот удержит Эгейское море. Павлу II докладывали, что Мочениго слыл человеком решительным и умелым, но в этой войне у него было слишком мало кораблей и слишком много приказов из Венеции, которые противоречили друг другу.

— Мочениго пытался прорвать блокаду, — ответил Марко. — У острова Карпатоса он перехватил часть османского флота. Сражение вышло жестоким. Османы потеряли более тридцати галер.

— Тогда как он позволил им взять Негропонте⁈ — воскликнул Папа.

— Всему виной орудия русских.

Павел замер.

— Что?

— Орудия, Ваше Святейшество. Те самые чугунные пушки, что продают венецианцам и османам московиты.

— А Мочениго? Почему он не сделал то же самое?

— Сделал, — Марко чуть развёл руками. — Но у него было всего тринадцать орудий на весь флот. Остальные дож приказал оставить на суше, чтобы не допустить прорыва в Неаполь.

Павел II медленно откинулся на спинку кресла.

— Тьфу, — с отвращением произнёс он. — Сдать Негропонте, да ещё и Крит… Если они там закрепятся… — он посмотрел на Марко. — Ты хотя бы представляешь, что тогда будет?

— Да, — ответил тот.

Недолго в кабинете стояла тишина, которую нарушил Марко.

— И поэтому я настоятельно прошу Вас подумать о бароне Гюнтере фон Вальдбранде.

Павел поморщился, словно услышал что-то неприятное.

— Снова этот Вальдбранд.

— Он уже предлагал свою помощь против Османов. И, судя по всему, прекрасно разбирается в военном деле… ведь именно он сумел буквально за два года перевернуть всё в германских землях.

Павел II был полностью согласен со словами племянника.

В сорок восьмом году Альбрехт Виттельсбах из Баварского дома был лишь одним из многих. Его курфюршество граничило с землями, которые он хотел, но не мог взять. Вальдбранд появился у него на службе незаметно, почти никто не обратил внимания. Но потом случилась битва у Грюнфельда(Грюнфельд — поле у границ Тюрингии, где войска Альбрехта наголову разбили союзников, неожиданно переметнувшихся к Бранденбургу. Говорят, именно Вальдбранд предложил ударить в ночь, когда противник праздновал союз и не выставил нормального охранения) . Потом — Ратенбергское сражение, у самой баварской границы(Ратенберг — небольшой городок на перевале, где дорога в Австрию сужается до одной колеи. Вальдбранд запер там вражеский обоз и держал три дня, пока подошла кавалерия Альбрехта) . После двух этих побед и присяги трёх малых курфюрстов Альбрехт IV собрал под своим знаменем земли, о которых прежде мог только мечтать.

— Откуда же вылез этот Вальдбранд, — проворчал Павел. — Барон без родины, без имени, без прошлого…

— Вот тут, дядя, — Марко чуть наклонился вперёд, — я могу сказать точно. Он из Швеции и прежде его звали Нильс Васса.

Павел поднял взгляд.

— Васса… — повторил он медленно. — Васса… Что-то знакомое. Но никак не могу вспомнить, откуда.

— Думаю, он известен тебе вот по какому делу, — сказал Марко. — Именно он ездил к магистру Ливонского ордена с предложением поддержать Великий Новгород. А затем добился того, что орден вместе с королевством Швеции ссудили золото для похода Ахмата на Русь.

Павел II помолчал, потом медленно кивнул.

— Где они все и полегли.

— Так и есть. — Марко откинулся на спинку стула. — Но всему виной этот выскочка Строганов.

— И этот тоже взялся из ниоткуда, — проворчал Папа.

Он встал. Медленно подошёл к окну, заложив руки за спину. Долго смотрел во двор.

— Такое чувство, — произнёс он, — что мир меняется… и Господь оставил нас. Османы стоят у нашего порога. Схизматики, несмотря на падение Константинополя, набирают силу. И это при том, что у них на престоле сидит баба. — Он немного помолчал. — Так чего хочет Вальдбранд? И я так и не понял, почему предложение о помощи приходит не от Альбрехта?

— На первый вопрос ответ простой, — сказал Марко. — Вальдбранд хочет объединения германских земель. Хочет, чтобы Альбрехт IV был провозглашён королём, а его род наследниками Священной Римской империи.

Павел повернулся от окна.

— Хм. Допустим, я соглашусь. Но какой от этого прок самому Вальдбранду? Он не Виттельсбах. Он чужак.

— Он женится на дочери Альбрехта.

Павел нахмурился.

— Всё равно не понимаю. У Альбрехта есть двое сыновей. Людвиг и Альберт, если не ошибаюсь. Они не позволят зятю встать над ними.

Марко помолчал секунду. Потом пожал плечами.

— Дядя, я думаю, что судьба обоих сыновей уже предрешена. Просто Альбрехт не понимает, какого человека он приблизил к себе.

В кабинете повисла тишина.

Павел II смотрел на племянника. Потом медленно вернулся к столу, опустился в кресло.

— Что ж, — произнёс он, — отправляй гонцов к Альбрехту. Посмотрим, что он может предложить и на каких условиях он получит корону. — Он сделал паузу. — И ещё. Отправь письмо митрополиту Кириллу.

Марко поднял взгляд.

— Что написать?

— Что я крайне недоволен, — с раздражением сказал Папа. — Братья христиане не помогают друг другу. Более того… Русь торгует с нашими врагами. Это подрывает всё, что выстраивалось десятилетиями.

— Дядя, — осторожно начал Марко, — я уже докладывал, что Кирилл здесь ни при чём. Всему виной Строганов и…

— Хватит! — повысил голос Павел.

Марко замолчал.

— Этот Кирилл — глава своей церкви, — произнёс понтифик. — Пусть паства его меньше нашей, но он голос Бога на земле. И если он не может расположить к себе бабу, которая сидит на московском престоле… — Павел II развёл руками, — как он может руководить церковью? Домом Божьим?

— Я понял, — сказал Марко. — Как подготовлю письмо, покажу тебе.

— Вот и славно. — Павел потянулся к бокалу, обнаружил, что тот пуст, и с недовольным видом поставил обратно. — Иди, Марко.

Племянник поднялся, поклонился и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он остановился.

— Дядя.

— Что ещё?

— Этот Строганов. — Марко помолчал секунду. — Мне кажется, он проблема, которая сама по себе не рассосётся.

Павел II посмотрел на него долгим взглядом.

— Насколько я помню, он собирается идти войной на Казанское ханство?

— Да, — ответил Марко. — И согласно моим сведениям, он возьмёт его.

— Что ж, — произнёс Павел II, — тогда надо будет подумать, как нам стравить османов и московитов, и наконец-то разыграть партию с третьим Римом и наследниками Византии.

Великое княжество Московское,

Москва. Кремль,

Мария Борисовна.

Гонца она ждала уже несколько дней.

Потому что просто чувствовала… сердце подсказывало, что там далеко-далеко уже всё свершилось. Когда войско ушло за Суру и от Дмитрия перестали приходить вести, внутри поселилось напряжение, которое никак не отпускало. Она принимала бояр, правила грамоты, слушала доклады дьяков, и всё это время ждала вестей.

В один из дней она сидела в детской комнате и думала о том, как изменилась её жизнь. Раньше она буквально жила в четырех стенах. Иван… Царствия ему Небесного, не подпускал её к делам.

Хоть она уставала и много нервничала, но именно после смерти мужа, она почувствовала себя живой. И Мария очень часто ловила себя на мысли, что таких женщин, как она, на Руси очень много. Что тот уклад, который начался с усилением Церкви, неправильный. Стоит задаться вопросом, почему мужчинам можно брать от жизни всё, а женщинам — то, что позволит её муж или отец.

Эти мысли были забыты сразу, как только ей доложили, что прибыл гонец от воеводы Строганова. В ту же секунду она поднялась со скамьи, оставила детей с няньками и пошла вниз.

По длинным переходам кремлёвского терема за ней двинулись рынды. Девушки, слуги, дьяки… при её появлении жались к стенам и кланялись.

На первом этаже, у дверей ведущих во двор, она увидела боярина Ощеру.

Иван Васильевич стоял посреди сеней и расспрашивал гонца с красным от ветра лицом и седельной сумкой, переброшенной через плечо. Гонец отвечал торопливо, не успевая за вопросами. Ощера слушал, кивал, что-то уточнял.

Стоило им заметить приближение Марии Борисовны, как оба замолчали и поклонились. Рынды же остановились на пару локтей позади от Марии Борисовны, ударив древками алебард об пол.

Гонец, всё ещё согнувшись в поклоне, вытащил из сумки два конверта и протянул их ей.

Мария Борисовна быстро посмотрела на печати. Одна была строгановская. Вторая… сыновняя, с маленьким великокняжеским знаком, который Ваня начал использовать по её позволению только прошлой осенью.

Как бы она ни хотела вскрыть письмо сына первым… удержалась. Первым сломала печать Строганова.

Первые строки она пробежала глазами быстро, почти не дыша. Потом остановилась. Перечитала снова. И тут что-то прорвало то самое натяжение, что жило в ней все эти недели.

— МЫ ПОБЕДИЛИ! — воскликнула она, и голос её разлетелся по сеням так, что гонец вздрогнул, а рынды переглянулись. — Воевода Строганов разбил казанские войска!

Ощера, судя по всему, знавший новости от гонца, улыбнулся. Тем не менее по его лицу прошло что-то похожее на облегчение.

Мария Борисовна взяла второй конверт. Письмо сына она читала медленнее, вчитываясь в каждую строку, и чем дальше читала, тем сильнее сердце сжималось от гордости. Ваня писал, явно стараясь звучать как взрослый. Описывал бой без лишних слов. В конце добавил, что цел и здоров, что дядья и воевода Строганов во всём ему помогают и прислушиваются к его советам.

Она прижала письмо к груди и несколько секунд просто стояла.

Потом посмотрела на гонца.

— Ты сам видел бой?

— Видел, Великая княгиня, — ответил тот. — Был при обозе, но видел.

— Тогда пройди в горницу. Тебя накормят и напоят. И после расскажешь всё, что видел.

Через четверть часа в горнице собрались многие.

Бояре подходили один за другим, рассаживались по лавкам, переговаривались вполголоса. Весть о победе уже расползлась по Кремлю, и все хотели услышать подробности.

Гонец ел торопливо, но, когда Мария Борисовна кивнула ему, он отложил ложку и начал рассказывать.

Говорил он складно. Особенный интерес у всех вызвали так называемые гуляй-города. И когда он закончил, кто-то из бояр спросил.

— А наши потери?

Мария Борисовна знала цифры, потому как прочла об этом в письме. Она сообщила боярам, что погибло меньше тысячи человек, тогда как татар больше десяти полегло.

И снова начался гул, который одним жестом руки прекратила Великая княгиня.

В этот момент она заметила, что из седельной сумки гонца, лежащей на полу, торчит ещё один конверт.

— Кому это? — спросила она.

Гонец обернулся, увидел, что она смотрит на сумку, и поднялся с лавки.

— Это воевода велел доставить его жене, Великая княгиня. Алёне Андреевне.

Мария Борисовна помолчала секунду, потом протянула руку.

— Отдай мне.

Гонец не смея перечить, тут же передал его княгине.

— Воевода принёс Руси громкую победу, — сказала она. — Хочу сама передать письмо его жене.

Никто в горнице не возразил. Бояре снова обратились к гонцу с вопросами, желая послушать про пушки, про пленных, про дорогу… и разговор потёк дальше. А Мария Борисовна убрала конверт за пояс и вышла.

Казанское ханство.

Август — сентябрь 1470 года.

Дорога до Казани не имела ничего общего с тем, что можно было бы назвать дорогой.

Это были тропы, заросшие по обочинам ивняком и ольхой, то уходившие в густой смешанный лес, то вдруг выныривавшие на открытые луга, поросшие высокой жёсткой травой.

Обоз растягивался на многие версты, и его хвост часто ещё стоял на ночной стоянке, когда голова уже двигалась вперёд.

Первой серьёзной преградой, не считая рек Суры и Волги, была Илеть.

Река шириной шагов в семьдесят, с тёмной торфяной водой и илистым дном, которое не давало опоры ни копыту, ни колесу. Брода тоже не нашли. Поэтому я велел разворачивать плоты — те самые, что везли разобранными на телегах

Сборка заняла полдня. Потом ещё полдня переправляли обоз, пока конница переходила вплавь, держась за гривы. К ночи на том берегу стояло всё войско, но люди вымотались.

Через четыре дня была ещё одна речка, название которой я банально не запомнил.

Она оказалась мельче, но с крутыми берегами, которые пришлось срубать топорами, чтобы дать выход телегам. Плоты снова собирали, снова разбирали, снова грузили на возы.

Также между реками шли сёла.

Дальше был Нурлат. В сравнении с остальными населёнными пунктами, этот был большим селением, более того, там стоял татарский гарнизон в пару сотен сабель.

Тут без боя не обошлось, но он тоже был скоротечен. Хватило двух часов, чтобы пробить ворота. Потом под прикрытием щитов из бревен, которые остались от гуляй-городов, более двух тысяч воинов подошли к стенам и из арбалетов и луков смели защитников.

Вот так и шли… от острога к острогу, от деревни к деревне. Освобождённых русских набиралось всё больше. Они шли с обозом… кто мог идти, а остальных везли на телегах. Когда их набралось больше пятисот, я отправил их назад к Нижнему Новгороду, под охраной двух сотен дружинников. С ними же гнали первую партию казанского полона — их получилось в районе семисот человек.

С третьей недели участились конные налёты. Казанцы действовали умно. Небольшие отряды по пятьдесят-семьдесят всадников вылетали из леса, осыпали нас стрелами и уходили прежде, чем конница успевала развернуться. Они не искали прямого боя, а только замедляли нас. К слову, это у них хорошо получалось.

Я поговорил с Ярославом вечером, после того как за один день мы потеряли пятерых убитыми и девятерых ранеными от этих налётов.

— Ночью выдвинешься вперед, — сказал я ему. — Дам тебе проводника из местных. Возьмёшь пятьсот человек, уйдёшь вперёд на семь вёрст и ляжешь в лесу. — Ярослав слушал внимательно. — Утром они придут снова. Пропустишь их мимо. Когда они ударят и пойдут обратно — отрежешь. А я отправлю ещё пятьсот следом за ними.

Так и вышло. Утром казанский отряд, человек двести, проскочил мимо засады, ударил по нашей колонне, развернулся назад и налетел на Ярослава. Пятьсот дружинников из леса выстрелили практически в упор из арбалетов, и началась драка, которая сразу закончилась, стоило ловушке замкнуться.

Но так получалось не всегда. Казанцы знали каждую тропу в этих лесах. Они уходили через буреломы, где конница не шла, уходили вброд через мелкие речушки, которых не было ни на какой карте. Мы несли потери. Пусть и небольшие, но несли. Счёт всё равно был в нашу пользу, и я это понимал. Но каждый убитый, это был человек, которого дома ждали. И я, что есть сил и знаний, старался беречь эти жизни.

И наконец, через два месяца после переправы через Суру, вдали показалась Казань.

Я увидел её ближе к обеду, с пологого холма, где остановился наш передовой разъезд.

Казань стояла на высоком мысу над слиянием Казанки и Булака… двух рек, которые охватывали её с трёх сторон, делая и без того крепкое место почти неприступным. Кремль возвышался над посадом, и он почти не изменился с прошлого раза, когда я пришёл сюда вместе с Семеном и Ратмиром, за Лёвой.

Стены кремля были двойными. С севера шёл белый известняк, уложенный плотно, с выступающими башнями, которые давали возможность обстреливать подходы с фланга. С остальных сторон стояло дерево, но такое, о котором не скажешь «просто частокол». Толстые дубовые брёвна в два ряда, между ними земляная засыпка, поверх — боевой ход с навесом.

За стенами кремля громоздились крыши мечетей с острыми минаретами. Посад расползался вниз по склону, вокруг него шёл свой вал с рвом и деревянными стенами, пониже и попроще кремлёвских, но всё же стенами.

Я подозвал Холмского.

— Даниил Дмитриевич. Место для лагеря, вон тот гребень. — Я указал на длинную возвышенность в полуверсте от посадных стен, достаточно далеко от стрел, но достаточно близко, чтобы вести обстрел из пушек. — Знаю, что ты и так всё знаешь, но всё же проговорю. Ставь лагерь следующим образом: шатры в три линии, обоз в тыл, орудия вперёд. Пороховые погреба — отдельно, не меньше пяти, и расставь их на расстоянии друг от друга.

Холмский кивнул, и я повернулся к княжичу Бледному.

— Ярослав, возьми на себя ночные караулы. Четыре смены, чтобы никто не спал дольше трёх часов подряд. Ночью казанцы могут попробовать вылазку устроить, и учитывая, что мы с дороги уставшие, могут предпринять её сегодня же ночью.

Ярослав кивнул и отъехал.

Лагерь разворачивался весь остаток дня. Воины рыли, рубили, таскали брёвна. К вечеру на гребне холма стоял правильный военный стан, с рвом по периметру, с частоколом из заострённых кольев, с шатрами, расставленными так, чтобы между ними можно было быстро пройти. В пяти разных местах чернели свежевырытые землянки под порох, с крышами из жердей и дёрна. Я лично обошёл каждую и остался доволен.

Когда я немного передохнул с дороги, а солнце только начало крениться за горизонт, пошёл проведать Ивана.

Шатёр княжича стоял в середине лагеря, под охраной четырёх рынд. НО внутри находились Григорий и Семен. Я откинул полог и вошёл.

— Дмитрий Григорьевич! — тут же воскликнул радостный Иван. — Мне письмо из дома пришло! Матушка пишет, что…

Он не договорил.

В шатёр вошли сразу несколько человек. Холмский, Шуйский и оба брата Рюриковича. Все вошли молча, не переговариваясь при этом внимательно следя за моими руками.

Они подошли к Ивану и встали между ним и мной. Словно загородили.

— Что происходит? — напрягся я.

Никто не ответил.

— Что происходит? — повторил я громче.

В этот момент полог резко откинулся. В шатёр ворвался Ярослав. Я увидел его красные глаза и сразу понял, что произошло что-то страшное. Ярослав никогда не плакал. Он прорычал что-то нечленораздельное, потянулся к сабле, но тут же опустил руку. Он остановил себя в последний момент, и я видел, чего ему это стоило. Но понять, что его вывело из себя, не мог.

— Что происходит? — в третий раз произнёс я,

— Ты не знаешь? — спросил Холмский, глядя на меня в упор.

Я покачал головой.

Он переглянулся с остальными и открыл было рот…

— Мария Борисовна УБИЛА АЛЁНУ! — прорычал Ярослав.

Глава 6

Слова Ярослава повисли в воздухе, и я стоял и не понимал их. То есть по отдельности понимал каждое. «Великая княгиня». «Убила». «Алёну». А вместе они не складывались… мозг просто отказывался пропускать эту фразу внутрь.

— Что ты сказал? — глухо спросил я.

— Брат, — Ярослав впервые назвал меня так, и от этого стало только хуже, — Великая княгиня убила Алёну… Арр! — он прорычал, сжимая рукоять так, что клинок наполовину пополз из ножен и с лязгом упал обратно. — Она приехала с рындами на твой двор и стоило Алёне выйти на крыльцо… её убили из арбалета.

Тело среагировало раньше головы… пальцы сами собой сжались на рукояти сабли, дыхание сбилось, и мне стоило чудовищных усилий не достать оружие. Поведение Холмского, Шуйского и Рюриковичей рисовало в моём наполненном злостью мозгу образ врага. Я хотел крови… мести, возмездия.

Справа и слева от меня молча встали Семён и Григорий. Просто встали, и я увидел, как их ладони легли на рукояти. Напротив нас стояли Холмский, Шуйский, оба Рюриковича. И между ними, за их спинами — Иван. Восемь человек с саблями в тесном шатре, и каждый смотрит на чужие руки. Было очевидно, что одно неловкое движение или слово и здесь прольётся кровь.

Внутри я понимал, что резни нельзя допустить. Тем более, что я понял, что они пришли на защиту Ивана.

Но у меня и в мыслях не было вымещать на мальчишке свою злость. Он-то тут ни при чём.

Вдруг полог откинулся.

— Вань, я мишень новую поставила, пошли постре… — Ива осеклась на полуслове.

Не представляю о чём она подумала в тот момент. Но картина выглядела примерно так… восемь воинов, руки на саблях, перекошенное лицо Ярослава. За спинами Рюриковичей — Иван.

К её чести, думала она недолго. Миг, и в два шага оказалась за спиной Семёна, и её ладонь легла на кинжал. Четырнадцать лет девчонке. А соображает быстрее иных сотников.

Я покачал медленно головой, посмотрел на Холмского.

— Кто прислал вести о смерти? И когда? Из Москвы? — я всё ещё цеплялся за надежду, что это ошибка. Что где-то в цепочке гонцов кто-то что-то переврал, и Алёна жива.

— Гонец прибыл от моего сына, — ответил Холмский.

— И? — почти выкрикнул я.

Иван в это время крутил головой, силился понять, что происходит. Разумеется, он всё слышал. Но понять и принять — для одиннадцатилетнего парня это две разные вещи. Он попытался выйти вперёд, и но Дмитров молча завёл его к себе за спину. Мальчишка возмутился было, но осёкся, глядя на наши лица.

— Из послания ясно одно, — продолжил Холмский глядя мне в глаза. — Твоя жена погибла, Дмитрий. Как и сказал Ярослав, её убил один из рынд Марии Борисовны.

— Этот рында выкрикнул: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!», — с перекошенным от ярости лицом произнёс Ярослав.

Я повернулся к шурину.

— А тебе от кого вести пришли?

— От отца, — тут же ответил Ярослав. — А ему сообщил твой бывший сотник. Богдан.

— Богдан? — ещё сильнее удивился я. — Где он?

Ярослав оскалился.

— Люди Марии Борисовны напали на него по дороге. Но он отбился и добрался до Нижнего Новгорода. Передал всё отцу, и отец сразу послал гонцов к тебе.

— И они прибыли одновременно? Оба? — мне показалось это неправдоподобным.

— Практически да, — ответил Ярослав.

Я посмотрел на Григория. На Семёна. Потом на Ярослава, на его красные глаза, на пальцы, что в третий раз ползли к рукояти. Он был на взводе. Ещё немного, и он либо рубанёт кого-нибудь из Рюриковичей, либо вскочит на коня и поскачет в Москву, мстить. Я понимал это состояние… потому что сам сейчас стоял в шаге от него.

Поэтому я сделал то, чего от меня никто не ждал.

Шагнул к шурину и хуком врезал ему в челюсть.

Голова Ярослава мотнулась, глаза поплыли, и он мешком осел на землю. Семён успел подхватить его под мышки, чтобы не приложился затылком. В шатре стало очень тихо. Все смотрели на меня, как на умалишённого. Может, и правильно смотрели.

Я тряхнул кистью. Удар дошёл до цели, но и в руку отдал так, что пальцы свело.

— Семён, — сказал я, — зови моих телохранителей. Княжича Бледного, который перебрал лишнего, тащите в мой шатёр. Приставишь к нему двоих… нет, четверых курмышских. И чтобы глаз с него не спускали. Когда проснётся, не выпускать, пока я не приду.

Семён кивнул и, высунувшись из шатра, свистнул кого-то. Я повернулся к отцу.

— Отец, прошу тебя, отправляйся в Москву. Разберись, что произошло. Сможешь?

— Да, — коротко ответил Григорий, и тут же спросил. — А охрана Великого князя?

Я посмотрел на Шуйского.

— Алексей, с этой минуты ты отвечаешь за жизнь князя.

— Почему не мы? — почти хором подались вперёд Дмитров и Меньшой.

— Потому что я вам не доверяю.

Сказал, как есть. Не время было подбирать слова. Братья переглянулись, Меньшой открыл рот, но я опередил.

— Если Мария Борисовна и впрямь замешана в смерти моей жены и нерождённого ребёнка… — я сделал паузу. — Я даже представлять не хочу, что будет.

Меньшой закрыл рот и правильно сделал. Тем временем я перевёл взгляд на Холмского.

— Где твой гонец?

— У меня в шатре.

— Веди. — И прежде, чем сдвинуться с места, я посмотрел на Иву. — Беги к полкам Ярослава. Найди тысяцкого. — Она кивнула. — Скажи, что воевода Строганов просит привести гонца от князя Бледного к шатру Холмского. Бегом.

— Сделаю, — тут же ответила Ива. Перед тем как выскочить, она метнула взгляд на Ивана, потом посмотрела на Рюриковичей и смачно плюнула на землю. Открыла было рот сказать что-то ещё, но Григорий отвесил ей лёгкую затрещину.

— Бегом выполнять приказ воеводы.

Ива обиженно повернулась, глядя на отца, но, столкнувшись с ним взглядом, потеряла желание выяснять отношения. Миг, и она исчезла.

Мы вышли из шатра Великого князя, и Григорий остановился рядом, положил руку мне на плечо.

— Как ты?

Я несколько секунд подбирал слова. В голове была откровенная каша. Алёны больше нет… эта мысль болталась где-то рядом, и пока я не верил. Не мог поверить, потому что не видел её тела. Тут же на меня накатил страх за Анфису. За Аню. За Юрку, за Нуву с Оленой. За всех, кто оставался дома.

— «Не дай Бог с ними что-то случилось…» — пронеслась у меня в голове пугающая мысль. Взяв себя в руки, на сколько это возможно в текущей ситуации, я начал отвечать Григорию.

— Не знаю, отец… просто, не знаю. Словно землю из-под ног выбили. Очень хочу верить, что это ошибка. А сердце подсказывает, что всё и это и впрямь произошло.

Он помолчал, потом спросил тихо.

— Ты думаешь, Мария Борисовна и впрямь убила твою жену?

Я замолчал. Хотелось ответить, что нет, что она на такое не способна. Хотелось… но не получалось.

Потому что я помнил, как после раскрытия её тайны с Глебом она чуть не прямым текстом предлагала мне убрать Ивана Васильевича. Помнил, как по её приказу принесли яд Ратибору и Любаве, и пусть это было милосердием на фоне плахи, но рука у неё не дрогнула. Доброй и пушистой Машку нельзя было назвать.

В этот момент я попытался ответить на главный вопрос. Если всё это правда, то зачем? У меня её сын. В моём лагере, под моей охраной, и она любит его больше жизни. Она отдала мне самое дорогое, что у неё есть, и после этого убивать мою жену? Ревность? Допустим. Она не раз пыталась затащить меня в постель.А Алёна ей поперёк горла. Но Машка не дура. Она понимает, что хуже момента избавляться от Алёны не придумаешь. Я воевода, который имеет уже не малый авторитет в войсках. И объявить Великую княгиню убийцей моей беременной жены и пойти на Москву…

— «Господи, если это правда она, с меня ведь станется и я… чёрт, не хочу об этом думать! — я сплюнул на землю. — Боже, — выдохнул я про себя, — помоги мне».

Я поднял глаза и увидел, как с юга на нас ползла грозовая туча, чёрная, в полнеба. Уже стемнело, но молнии на горизонте вспыхивали одна за другой и на миг высвечивали ряды шатров, частокол и дальний лес.

— Я не знаю, отец, — наконец ответил я. — Пойдёшь со мной к Холмскому послушать гонца?

— Да.

В этот момент из княжеского шатра вышел Холмский. Задержался он там неспроста, наверняка обсуждал с Рюриковичами и Шуйским то, что не хотел говорить при мне. Осуждать его за это было глупо.

— Веди, — сказал я.

Холмский молча кивнул и пошёл вперёд. Несколько шагов мы прошли молча, потом меня всё-таки прорвало.

— Ты серьёзно думал, что я убью Ивана?

Холмский сбил шаг и обернулся вполоборота.

— Поставь меня на своё место. Если бы тебе сообщили, что княгиня убила моего близкого, ты бы что первым делом сделал?

Спорить было глупо. Каждый живёт своей головой, а логика в его словах имелась железная.

В шатре Холмского горели две масляные лампы. Гонец сидел на лавке, одежда в грязи по пояс, от него за три шага несло взмыленным конём. Гнал, стало быть, не жалея ни себя, ни лошади. Увидев нас, он поставил кубок с вином и низко поклонился.

— Боярин… Прими мои соболезнования.

Соболезнования. Слово ударило под дых сильнее, чем ждал. Я тяжело выдохнул и сжал кулаки.

— Рассказывай, — процедил я сквозь зубы, добавил. — Ты видел мою жену? Она точно мертва?

— Я не видел, боярин. Но… — он показал на Холмского. — Сын Данилы Дмитриевича, Василий Данилыч, был там. Он и послал меня с донесением сразу же.

Значит, снова со слов. Всё со слов, всё через третьи руки. Я сжал челюсть так, что желваки заиграли.

— Что там произошло? Что ты успел узнать? — вышел вперёд Григорий.

Гонец облизнул губы.

— Насколько я понял, Великая княгиня прибыла доставить какое-то письмо. Ей как раз пришли вести, что ты, боярин, одержал громкую победу над казанским войском. Княгиня взяла рынд, охранение и поехала на твоё подворье. И когда ворота открылись, один из рынд выкрикнул что-то про колдовство… и выстрелил. — Он запнулся. — Болт угодил Алёне Андреевне в грудь.

— Что было дальше? — спросил я с каменным выражением лица.

— Начался бой, — тут же сказал гонец. — Твои дружинники со стен и башен открыли стрельбу по рындам и по Марии Борисовне. Лошадь под ней пала, болт в шею.

Гонец на этих словах замолчал.

— Дальше, — прошипел я. — Мария Борисовна, я так понимаю, жива?

— Да, — гонец кивнул и продолжил, глядя в пол. — Почти все твои дружинники пали или ранены, но и рынд всех положили. В Москве гремело несколько часов.

— Гремело?

— Да, — ответил гонец. — Твои дружинники бросали гранаты, вроде даже тюфяком по московской коннице стреляли.

— Коннице? — тут же спросил я, оху…охреневая от масштабов сражения.

— Боярин, я рассказываю со слов. Но насколько я понял, Мария Борисовна, когда с лошади свалилась, провалилась в беспамятство. Несколько рынд ускакали к охранным полкам в Кремль. Они-то и вытащили из-под лошади живую Марию Борисовну. Потом был бой, твои дружинники сдаваться отказались.

Я переглянулся с Григорием. Дела набирали не просто скверный оборот, а… у меня даже слов не подбиралось.

— Что с моими детьми? — спросил я.

— Их не нашли, — тут же ответил гонец.

Не нашли. Два слова, в которых уместилось всё: и надежда, и ужас. Не нашли, значит, не лежат во дворе. Не нашли, значит, кто-то успел их спрятать?

— «Сука, где Богдан, когда он мне так нужен!»

В этот момент полог откинулся, и Ива вошла вместе со вторым гонцом.

Если я правильно понимал цепочку услышанного, его рассказ должен быть построен со слов Богдана.

— Где письмо? — спросил я у него первым делом.

— Осталось у княжича, — ответил гонец.

Я скривился. Княжич сейчас «отдыхал» в моём шатре под охраной четверых курмышских. Ладно. Письмо тестя никуда не денется, прочту чуть позже.

— Рассказывай, что тебе известно. И начни с того, кто напал по дороге в Нижний Новгород на Богдана.

— Так вот он и напал! — гонец вскинул руку и ткнул пальцем в первого.

Тот поперхнулся вином, вытаращился на нас и рухнул на колени.

— Христом Богом клянусь, не делал я этого! Брешет он! Данила Дмитриевич, ты ж меня с малых лет знаешь, я тебе верой и правдой служу, я…

— Помолчи, — сказал Холмский и повернулся ко мне. — Я Матвею доверяю. Они с моим сыном Василием с детства дружны, и ни разу подлости за Матвеем не водилось.

Я повернулся ко второму и положил руку на кинжал. Не для угрозы даже… просто рука сама легла.

— Как это понимать?

Второй гонец смотрел на меня со страхом.

— Воевода, не виноват я! Всё, что говорю, это слова князя Бледного и сотника твоего, Богдана. Я лишь передаю.

— Богдан так и сказал, что напал он? — я кивнул на Матвея. — Может, описал его? Рост, лицо, конь?

— Не могу знать. Мне сказали только, на него напали люди, что преследовали от самой Москвы. А раз он из Москвы… — замялся он и тихо добавил: — Вот я подумал.

— Ладно, — сказал я, — с этим разберёмся позже. Что ещё рассказал Богдан…

Договорить я не успел.

Снаружи послышались далёкие крики. Я в два шага оказался у выхода и выглянул наружу. Со стороны рва метались огни, и молния высветила на миг тёмную массу, катившуюся к нашим укреплениям.

— Казанцы пошли на вылазку! — сказал вставший рядом Григорий.

Я повернулся к нему.

— Оба гонца на тебе. — И выбегая из шатра выкрикнул: — Сбереги обоих любой ценой!

— А ты куда? — в спину крикнул он.

— Туда, — я указал на прорвавшийся к рвам отряд татар.

Но прежде я домчался до своего шатра. Внутри находились четверо курмышских и Ярослав на лежанке, уже застонавший, но ещё не пришедший в себя.

— Помогай! — рявкнул я ближнему, сдёргивая кафтан.

Поддоспешник, кольчуга сверху… два воина натянули её на меня рывком, затем пояс с саблей. Шлем. Щит я подхватил у выхода, продел руку в ремни на ходу.

Снаружи лагерь уже кипел. Ревел рог, где-то били в било, десятники орали, сгоняя людей в строй, полуодетые воины выскакивали из шатров с копьями наперевес. Дождь пошёл всерьёз, он лупил по шлему и стекал за ворот.

Как татары умудрились подойти незамеченными, ума не приложу. Либо выскользнули из ворот в темноте, что маловероятно, либо ещё днём спрятали отряд в лесу и ждали ночи.

— Воевода! — кто-то из дружинников сунул мне в руки поводья Барса.

Конь плясал, прижимая уши. Я взлетел в седло, и почти сразу рядом вырос на коне Семён. Лук за спиной, сабля наголо, борода мокрая, глаза злые и весёлые разом.

Как в старые добрые времена, мелькнула у меня мысль. Вот только ни черта они не были добрыми, времена эти.

Я загнал эту мысль поглубже и дал Барсу шпоры.

Мы вылетели к южному участку рва, где кипело сильнее всего. Татар было много… и сотни две, может, две с половиной уже перехлестнули через недокопанный участок и резались с воинами, на некоторых из которых не было даже кольчуги. Враг застал их врасплох, но они не дрогнули и своими жизнями дали столь ценное для нас время. Часть из них с факелами, обмотанными просмолённой ветошью, отбивались от изогнутых сабель и копий…

— Воины, ко мне! — заорал я, срывая голос. — Сомкнись! Не пускать к погребам!

Строй собирался на глазах, мы ударили во фланг прорвавшимся, и я шёл на самом лезвии атаки. Мне нужно было это. Я желал мести и тут подвернулся тот, на ком мог вымести свою злость…

Первый татарин вырос слева. Я принял древко на щит, довернул корпус и достал его саблей поперёк шеи. Барс грудью снёс следующего, и тот исчез под копытами. Справа рубился Семён. Я видел его краем глаза, слышал его хриплое «н-на!» при каждом ударе. Дождь, кровь и грязь смешались в одно, клинок скользил, мир сузился до трёх шагов вокруг, освещаемых вспышками с неба. Гром бил так, что не слышно было собственного крика.

Татары дрогнули. Их расчёт был на суматоху, на сонный лагерь и уставших после перехода воинов, а напоролись на достойный ответ.

И тут из свалки вышел он.

Батыр… другого слова не подберу. Здоровенный, на голову выше любого из наших, в пластинчатом доспехе, в руках секира на длинном древке. Работал он ею широкими, страшными по силе дугами, и каждая такая дуга оставляла за собой пустое место. Двое моих легли, не успев даже вскрикнуть. Третий подставил щит, и он лопнул, а воин улетел в грязь.

— Мой! — рявкнул Семён и послал коня вперёд.

Он рубанул сверху, и батыр принял удар на древко, провернул секиру и обратным махом ударил Семёнова коня по ногам. Конь заржал, завалился, и Семён вылетел из седла грохнувшись оземь. Батыр шагнул к нему, поднимая секиру.

В тот момент я не думал. Барс прыгнул на длину корпуса, я вложился в удар всем весом, но батыр, зараза, успел. Развернулся и встретил мой удар. Секира врезалась в мой щит, и тот с хрустом сложился пополам, а руку до плеча пронзило так, будто её сунули под кузнечный молот. Я едва удержался в седле. Обломки щита повисли на ремнях, левая рука не слушалась. Батыр уже заносил оружие снова.

— «Врёшь, — подумал я, дёргая Барса в сторону, — врёшь, не возьмёшь…!»

Секира прошла в ладони от моего колена. Я рубанул в ответ, и сабля скрежетнула по пластинам, оставив борозду, и всё. Семён ворочался в грязи, пытаясь встать, нашаривая клинок. Батыр перехватил древко для нового замаха… добивающего, и я понял, что не успеваю ни ударить, ни закрыться.

В это мгновение я услышал короткий свист над ухом…

И стрела вошла батыру под срез шлема, в глазницу, по самое оперение. Он застыл с занесённой секирой. Постоял так одно длинное мгновение, а потом рухнул навзничь, и грязь плеснула из-под него в стороны.

Я обернулся.

На земляном валу, шагах в сорока, стояла Ива. Она уже тянула из колчана вторую стрелу…

— «Хрен с тобой… — подумал я. — Разберусь позже!»

Тем не менее я махнул ей рукой, чтобы убиралась, но она сделала вид, что не заметила этот жест, выпустила вторую стрелу и потянулась за третьей.

— Семён! — я спрыгнул с коня, подхватил его под руку. — Живой?

— Живой… — прохрипел он, отплёвываясь от грязи. — Стар я уже для таких дел.

— А почему лук не достал?

Он скривился.

— Тетива порвалась, — ответил он и его взгляд упал на мёртвого батыра. Глянул на стрелу, потом на вал, усмехнулся. — Ну, Ивка… Ну, коза…

Вокруг наши уже дожимали остатки вылазки. Однако радость победы, быстро схлынула, когда я вспомнил, про Алёну… детей и вообще всё, что произошло.

И что хуже, я не знал, что делать.

Глава 7

Дождь фактически закончился вместе с боем… раз, и всё. Туча уползла на север и на короткий миг над лагерем повисла тишина.

Однако длилась она не долго. Вскоре уже округа заполнилась стонами раненых и криками десятников, собирающих своих. Кто-то долго звал какого-то Фрола, и по голосу было ясно, что зовущий потерял надежду найти того живым.

Я сидел в седле у южного участка рва и смотрел, как лагерь приходит в себя. Между телами ходили люди с носилками. Раненых наших стаскивали к шатрам, где уже развернулись лекари Фёдора. Татарских тяжёлых, кого уже не вытянуть, добивали коротким ударом в шею. Просто потому, что оставить человека умирать до утра с распоротым животом гораздо хуже.

Убитых наших складывали в ряд у частокола. Я насчитал почти сотню тел, прежде чем остановился.

У недокопанного участка рва, там, где лежал батыр со стрелой в глазнице, я заметил Семёна. Он стоял возле тела, но смотрел не на него. Рядом с мёртвым хозяином топтался здоровенный конь… под стать батыру. Стоял и не уходил. Семён что-то говорил ему вполголоса, гладил по морде, потом полез в седельную сумку убитого, достал оттуда горсть чего-то и скормил с ладони. Конь взял.

Потом Семён подобрал поводья и повёл его в мою сторону. Я уже приготовился спросить, что он хочет с ним делать, но он прошёл мимо. Разумеется, я развернул Барса, чтобы посмотреть куда он идёт.

И на валу увидел Иву. Я уже думал, что она ушла отдыхать, но оказывается она не покидала поле боя. Было видно, что она ещё там, в бою.

После первого боя у многих бывает отходняк. Такой накрыл и Иву.

Семён остановился перед ней и протянул поводья.

— Твой трофей с первого врага, — сказал он.

Ива медленно подняла на него взгляд, потом посмотрела на коня. Конь посмотрел на неё. И тут её отпустило и она улыбнулась. Взяла поводья, подошла к седельной сумке, вытащила горсть овса и подставила ладонь, второй рукой поглаживая гриву.

— Назову тебя Ветер, — сказала она коню.

— Почему Ветер? — подъехав спросил я.

Она повернулась ко мне. Дождевая вода стекала у неё с волос за ворот, а ей было плевать.

— Не знаю. Просто мне нравится это имя.

Я усмехнулся и, погладив коня за ушами, ещё раз оглядел поле боя.

Оставаться смысла не было. Но, прежде чем уехать, я подъехал к шатрам лекарей, нашёл старшего из фёдоровских учеников.

— Справляетесь?

— Справляемся, воевода.

— Если понадоблюсь, передай Федору, чтобы слал за мной сразу.

Ученик кивнул, не отрываясь от работы.

А у меня были другие дела. Звучит цинично… ночная вылазка, раненые, а у воеводы «дела». Но именно поэтому и дела. Потому что, если я отправлюсь шить раненных, могу потерять контроль над войском.

Но прежде мне нужны были ответы, и многие из них я мог получить из письма. К тому же мне доложили, что Ярослав очнулся и… что он в бешенстве.

В шатре горела одна лампа. Ярослав сидел на моей походной лежанке, и картина была крайне красноречивая. Один кувшин валялся опрокинутый, а из второго он как раз наливал себе в кубок вина.

Четверо курмышских стояли у стен и старательно смотрели в никуда. Я мотнул головой на выход.

Сел рядом с шурином. Кольчугу пока снимать не стал и, как выяснилось через минуту, правильно сделал.

Молчали долго. Он пил. Я ждал. Челюсть у него слева уже наливалась синим — моя работа. Хук вышел на совесть…

— Зачем ты это сделал? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Чтобы вместе с Алёной не оплакивать и тебя.

— Мы бы их перебили на раз-два, — сказал он в кубок.

— ЯРОСЛАВ! — я повысил голос, и он вздрогнул. — Кого ты собирался перебить? Холмского? Шуйского? Ивана и его дядьёв?

Он открыл рот, но я не дал.

— В чём их вина? Они были за сотни вёрст от Москвы. Они не причастны к смерти Алёны. Всё, что они сделали, это встали между тобой и мальчишкой, потому что ты влетел в шатёр с саблей наполовину из ножен и глазами бешеной собаки.

Ярослав сплюнул на кошму. А потом развернулся и сгрёб меня за ворот. Даже через кольчугу я почувствовал, какой у него сильный хват, аж кольца в плечо впечатались.

— ТЫ! ТЫ… КАК ТЫ СМЕЕШЬ БЫТЬ ТАКИМ СПОКОЙНЫМ! — заорал он мне в лицо, обдавая винным духом. — ЭТО ЖЕ АЛЁНА! ТВОЯ ЖЕНА! ТЫ ЖЕ ЛЮБИЛ ЕЁ!

Я не сопротивлялся. Не отводил глаз и не разжимал его пальцы. Просто ждал. Пусть держит. Пусть орёт. Мне не жалко, а ему надо.

Ждать пришлось недолго, вскоре хватка начала ослабевать. Плечи у него затряслись, он уткнулся лбом мне в наплечник и заревел. Не заплакал, а именно заревел.

— Это несправедливо, — выдавил он. — Она же… она никому… Митя, она же никогда никому зла…

— Знаю.

— Несправедливо…

— Знаю, — повторил я. И, глядя поверх его головы, сказал то, что думал: — Поверь мне. Я найду, кто это сделал. И вырежу весь их род до седьмого колена. Под ними земля будет гореть, и нигде им не будет спасения. Ни в Москве, ни в Новгороде, ни за морем.

Ярослав отстранился и посмотрел на меня. Ему стало легче. Людям вообще становится легче, когда они понимают, что рядом кто-то ненавидит так же сильно, только тише.

— Тогда почему ты… — он мотнул головой в сторону княжеского шатра, — там, почему ты не дал…

— Потому что я не верю, что Мария Борисовна отдала такой приказ.

Он хотел возразить, на что я поднял ладонь.

— Дай мне письмо. То, что отец тебе прислал. Я хочу прочесть сам, а не слушать, пересказ пересказа.

Ярослав помедлил. Допил кубок одним длинным глотком, полез за пазуху и вытащил измятый в комок пергамент. Протянул мне и отвернулся.

Я придвинул лампу и развернул лист.

Сыну моему возлюбленному Ярославу Андреевичу, отец твой, князь Андрей Фёдорович, пишет в горе великом, коего не знал за всю жизнь свою.

Крепись, сын. Сестры твоей, Алёны, больше нет. Дочь моя убита в Москве, на подворье мужа своего, и дитя нерождённое убито вместе с нею.

Пишу тебе то, что знаю сам, а знаю я со слов Богдана, сотника Дмитриева, что прискакал ко мне в Нижний, весь в крови своей и чужой. Ранен он был стрелой в бок, да Бог миловал… кость не задета, нутро цело. Лекари мои рану зашили, жар был две ночи, ныне спал.

Рассказал он вот что.

В день, как пришли в Москву вести о победе вашей над казанским войском, Великая княгиня Мария Борисовна собралась и поехала на подворье Строгановых. С нею были рынды её и охранение конное. Сказывала, что везёт Алёне письмо от мужа и хочет сама порадовать жену воеводы, что принёс Руси такую победу.

Ворота ей отворили. Алёна вышла на крыльцо встречать. И тут один из рынд княгининых вскинул самострел, крикнул на весь двор: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!» — и выстрелил. Болт ударил дочь мою в грудь. Богдан клянётся, что смерть была скорая и она не мучилась. Не знаю, правду он говорит или щадит меня, старика.

Дальше был бой. Дружинники Дмитриевы со стен и башен ударили по рындам и по всей свите, никого щадить не стали, и княгиню тоже. Лошадь под Марией пала, сама она, жива ли, нет ли, Богдан доподлинно не знает: когда её из-под лошади тащили, была без памяти. Из Кремля подошли охранные полки, и подворье брали приступом до самой ночи. Дружина Дмитриева сдаваться не стала. Полегли, почитай, все.

О детях же скажу тебе так, и ты передай зятю моему слово в слово. Богдан, хлеб свой отработал сполна. О детях и о бабах, что жили в доме, он позаботился и люди княгини их не сыскали и не сыщут, сколько бы ни искали. Более о том писать не стану, потому как письмо может попасть в чужие руки. Скажу одно… спрятаны надёжно, и я, благодаря Богдану, знаю где. Дай Бог, скоро мои люди заберут их и доставят в Нижний.

Также передай Дмитрию, что за самим Богданом была погоня. На дороге в Нижний напали на него люди, двоих положил и ушёл лесами. Стало быть, кому-то очень надобно, чтобы правда о том дне до нас не дошла.

Теперь о главном, сын.

Я не знаю, зачем Мария это сделала. Ума не приложу. Не складывается у меня это в голове, хоть ты меня режь. Но и не ПРОЩУ. Не может отец такое простить, и не проси Бога, чтобы я простил… не услышит Он такой молитвы, а услышит другую.

Я поднял все силы, что остались у меня под рукой. Разослал людей по вотчинам и к тем, кто мне должен и кто помнит добро. Пойду на Москву и спрошу за кровь нашу… с княгини, с бояр, с любого, кто за этим стоит, но спрошу.

Возвращайся, сын. Объявите княгиню убийцей и воротите войска обратно. Пусть Дмитрий бросает Казань… она никуда не денется, а честь рода ждать не может. Вместе мы спросим с Москвы так, что внуки запомнят.

Береги себя, Ярослав. Ты у меня один остался из… — тут слово было зачёркнуто, густо, в несколько черт,— ты у меня остался. Обнимаю и жду вестей.

Отец твой, Андрей'.

Я дочитал. Потом вернулся к концу и перечитал ещё раз, медленно, строку за строкой. «Пойду на Москву и спрошу». Я прикрыл глаза.

Старик поднимает Нижний Новгород на Москву. И зовёт меня с войском…

— «Ай, да семейка у меня», — подумал я.

— Ты же понимаешь, что это мятеж? — не открывая глаз от письма, сказал я. — Что нас с говном съедят?

Слова были не из этого века, но Ярослав понял.

— Но она же убила Алёну! Мы должны отомстить! — он подался ко мне. — Или ты… ты что, смиришься с тем, что она сделала?

Ответить я не успел. Полог откинулся, и в шатёр вошли Григорий с Семёном. По одному отцовскому лицу я понял, что ночь ещё не закончилась.

— Дмитрий, — сказал Григорий. — У нас проблемы.

— Мать твою, — вырвалось у меня. — Что ещё?

— Рюриковичи подняли полки и отходят в сторону от лагеря. И, судя по всему, Шуйский со своими пойдёт следом.

Я сжал кулаки. Разжал. Снова сжал. Досчитал про себя до пяти и поднялся.

— Поднимай курмышских.

Григорий шагнул и встал на дороге, преградив мне путь.

— Что ты задумал?

— Не допустить раскола армии, — сказал я и прошёл мимо него.

После боя времени прошло всего ничего, люди ещё не ложились, и мой шатёр стоял вплотную к дружине, так что на её сбор хватило десяти минут. Полтысячи курмышских сидели в сёдлах передо мной. Я оглядел их и в который раз подумал, что эти пятьсот стоят иного пятитысячного полка. И что тратить их в резне со своими я не дам никому.

— Ратмир! Воислав! — Оба выехали вперёд. — Ваша задача захватить погреба и пушки. Берите по сотне, встаньте у пороховых землянок и у орудий. Никого не подпускать. Вообще никого, кто бы ни пришёл и чьим бы именем ни назвался. Пушкарским сотням передадите развернуть орудия на холм.

Я указал рукой. Там, где, уже угадывались движущиеся полки Рюриковичей.

— Дулом на холм? — серьёзным тоном спросил Ратмир. Он прекрасно понимал, что это могло значить.

— Дулом на холм, — подтвердил я. — Заряжать не сметь. Фитили не запаливать. По крайней мере без команды. Надо чтобы с холма было видно, куда они смотрят и всё.

Он кивнул, и вместе с Воиславом они погнали коней и за ними потянулась конная сотня.

И вот тут, в самый неподходящий момент, заиграла труба. Но не моя. Я ещё успел подумать, какой болван… когда услышал крик.

— ИЗМЕНА-А! МАРИЯ БОРИСОВНА УБИЛА ЖЕНУ ВОЕВОДЫ СТРОГАНОВА! ИЗМЕНА! МОСКВА ПРЕДАЛА НАС! ИЗМЕ-Е-НА!

У меня глаза на лоб полезли. Ярослав несся верхом на коне вдоль линии шатров и орал на весь лагерь. А лагерь пока ещё ничего не понимал. Люди высовывались из шатров, хватались за оружие, вертели головами не понимая, что происходит.

Полки Рюриковичей отходили к холму, московские снимались следом, и до этой минуты всё шло тихо. Так сказать, контролируемый развод по разным углам, где обе стороны делают вид, что так и задумано. Потому что и они, и я понимали: начнись резня прямо здесь, между шатрами, и от войска не останется ничего.

Я пришпорил Барса.

Шурин увидел меня слишком поздно. Барс шёл наперерез, я привстал в стременах и на полном ходу вложился плечом. Удар вышел мощным и Ярослава вынесло из седла. Он пролетел добрых три сажени и рухнул на пустой шатёр. Жерди хрустнули, полотно спружинило, и он утонул в этой куче, дрыгая ногами.

Повезло дураку. Улети он на утоптанную землю с такой скорости, я бы сейчас собирал ему кости. А так всё равно что на батут приземлился.

Курмышские оказались рядом раньше, чем он выбарахтался.

— В цепи его! — сказал я громко, чтобы слышали все вокруг. — И держать в холоде, пока не протрезвеет.

Ярослава выволокли из обломков. Он бился, хрипел, поминал меня словами, за которые в другой день пришлось бы отвечать, но я его не слушал. В отличие от него, я хотя бы старался сохранить холодный рассудок.

А потом стало не до самокопания. Ко мне шли сотники, тысяцкие, воеводы полков. Всем нужны были ответы.

— Что происходит, Дмитрий Григорьевич? — спросил нижегородский сотник.

— Княжич перепил, — ответил я.

Гул набирал обороты, и по обрывкам фраз я понял, что слухи уже распространились по лагерю.

— А правда, что жена твоя погибла от рук Марии Борисовны? — это уже из задних рядов, и толпа затихла разом.

Я скривился.

— Великая княгиня не могла отдать такой приказ, — ответил я. Да, наверняка я этого не знал. Знал только, что обязан это сказать. — Но моя жена… скорее всего, моя жена погибла. Это правда.

Гул пошёл по толпе. Тогда я поднял руку и повысил голос.

— И это всё происки врагов Руси! Их у нас много, вы все это знаете. Ливонцы, Литва, казанцы, ордынцы, шведы… им всем поперёк горла, что Русь встаёт с колен. И вот они ударили. Не по войску! ВОЙСКО им не по зубам, вы им это показали на Суре и показали здесь. Они ударили по нашей вере. По вере в Великую княгиню и в престол, который она стережёт для сына своего!

— А чего ж тогда Рюриковичи ушли? — выкрикнули слева.

— Их ввели в заблуждение! — не запнувшись, ответил я. — Они обмануты, и боятся, что я поверю в лживые слухи. Поэтому слушайте меня. Сейчас все поднимают полки, и мы окружаем холм. Не для боя, а для разговора! Я поеду и всё с ними обговорю. А потом мы вернёмся к делу, ради которого шли сюда два месяца. Возьмём Казань и вернёмся домой. Богатыми героями!

Про богатство я ввернул намеренно. Вера верой, престол престолом, а доля с казанской добычи — это то, что каждый из них уже мысленно потратил. За недостроенный дом и невыкупленную землю воюют крепче, чем за отвлечённые идеи.

— Но главное, запомните! — я тронул Барса и проехал вдоль строя, чтобы видели все. — В этом лагере ВСЕ РУССКИЕ! Братья по оружию и по вере! Кто бы что ни кричал, чья бы труба ни играла, братская кровь здесь не прольётся.

— А как же… — вперёд протолкался сотник из костромских. — Жену твою убили, воевода, а ты мстить не хочешь?

— ХОЧУ!

Слово вылетело из меня раньше, чем я успел его обдумать, и лицо у меня, видимо, перекосило так, что передний ряд качнулся назад. Я подъехал к костромичу вплотную. Барс, зараза, будто понял момент… толкнул его мордой в грудь, и сотник попятился.

— Хочу, — тише повторил я. — Так хочу, что зубы крошатся. Но отвечать будут виновные. ВИНОВНЫЕ, а не все, кто подвернулся под горячую руку. И в том, что я их найду, можешь не сомневаться. Из-под земли достану. — Я выпрямился в седле и рявкнул на всю линию: — А теперь, бегом строить полки!

И началось движение.

Первым ко мне пришёл Пронский, с новгородскими сотнями за спиной. Дмитрий Андреевич встал рядом, поглядел на холм, потом на разворачивающиеся пушки, потом на меня. Разговор у нас вышел короткий.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он.

— Надеюсь.

Он хмыкнул, кивнул и повёл новгородцев на левое крыло.

За новгородцами потянулись остальные. Владимирские, костромские, нижегородские, можайские, коломенские, галичские, за ними мелкие дружины. Московские полки, самые многочисленные в войске, раскололись. Часть снялась и ушла к холму, за Шуйским, но большая часть осталась в наших порядках.

Стояли, правда, смурные, и я их понимал. Хуже нет, чем выбирать между воеводой и князем, когда тебе не объяснили, за что.

На холм же отошли дмитровские, углицкие, вологодские, тверские и дружина Холмского. Последнее, честно говоря, кольнуло.

Я прикинул расклад. Выходило, что за мной большинство, и на глаз примерное соотношение сил семьдесят на тридцать.

Я развернул Барса и посмотрел в сторону Казанского кремля.

Белые стены на мысу стояли, как стояли. Ни движения на башнях или у ворот… И слава Богу. Потому что, если бы Ибрагим прямо сейчас вывел из ворот всё, что у него осталось, и ударил нам в спину… он бы разбил нас, как нефиг делать.

Я сплюнул и погнал коня вдоль строя.

Полки выстроились и охватили холм со всех сторон. Полностью окружив полки Рюриковичей.

Вскоре вперёд выехал Дмитров. Меньшой за его плечом. Следом Шуйский, за ним Холмский. И между ними, на своём коне, в подаренной мной кольчуге из тигельной стали… Иван.

— Зараза, — выдохнул я.

Они не стали ждать моих переговоров. Они вывели мальчишку сами. И правильно сделали, чёрт бы их побрал. С их стороны это был лучший ход из возможных. Пока я собирался ехать на холм и разговаривать с воеводами, они выкатили на всеобщее обозрение живого Великого князя.

Ведь все здесь стоявшие присягали на верность Великому князю.

Иван выехал на середину, между их линией и нашей, и остановил коня.

— С КАКИХ ПОР РУССКИЕ ВОИНЫ ВСТАЮТ ПРОТИВ СВОЕГО КНЯЗЯ? ОГЛЯНИТЕСЬ ВОКРУГ! ЧТО ТВОРИТСЯ?

И по полкам прошло шевеление. Почти сразу вперёд выехал Меньшой. Вот он-то, я думаю, и подсказал Ивану, что говорить.

— МЫ НЕ ПРЕДАТЕЛИ! — заорал он, привстав в стременах. — МЫ ВСТАЛИ НА ЗАЩИТУ СВОЕГО ПЛЕМЯННИКА! ПОТОМУ ЧТО ДО НОЧНОГО БОЯ С КАЗАНЦАМИ СТРОГАНОВ ВМЕСТЕ С КНЯЖИЧЕМ БЛЕДНЫМ ПЫТАЛИСЬ УБИТЬ ИВАНА!

У меня аж в ушах зазвенело.

Тело среагировало быстрее головы, и я уже гнал Барса вперёд, на открытое место, и орал, срывая голос.

— ЧТО ЗА БРЕД ТЫ НЕСЁШЬ!

Барс встал шагах в тридцати от их линии. Я обвёл взглядом всех пятерых и остановился на Холмском. Он сидел в седле чуть в стороне от братьев.

— Данила Дмитриевич! — крикнул я. — Ты там был! Разве ты видел, чтобы я угрожал Великому князю?

Пауза вышла длинной. Холмский посмотрел на Рюриковичей, потом на Ивана.

— Нет, — сказал он, — не видел.

И ропот покатился по рядам с обеих сторон. При этом я видел, как перекосило Меньшого и как заходили желваки на его лице. Дмитров сдержался лучше, и лишь гаденько усмехнулся. Оба поняли то же, что и я, Холмский лгать под их дудку не станет. В перетягивании войска он участвовать отказался. А стоит он на холме, потому что присягал князю, но и топить меня чужой брехнёй не будет.

— «Спасибо, Данила Дмитриевич. С меня причитается. Если доживём», — подумал я.

— Разве так это было⁈ — Дмитров развернулся к Холмскому, и в голосе его прорезалась злость. — Разве не ты первым, как получил гонца из Москвы…

— Вот именно! — врезался я, не давая ему договорить. Инициатива уплывала, я это чуял, а упускать её сейчас было равносильно смерти. — Гонца из Москвы! Послание, в котором говорится, что Мария Борисовна убила мою беременную жену! ОНО ЛОЖНО!

Мне нужно было сломать их план.

— Моя жена погибла, — продолжил я, и сам удивился каким сиплым был мой голос. — Это правда, и я не прячу её от вас. Но я верен престолу! И я верю, что Мария Борисовна никогда бы не поступила так с верным слугой её! Кто-то хочет, чтобы мы перерезали друг друга здесь, под стенами Казани! Кто-то, кому наша победа… как кость в горле! Так не доставим же им этой радости!

По полкам прошёл гул, на этот раз одобрительный. Я видел лица воинов и читал на них одно: никто не хотел резни. Ни один человек на этом поле не хотел рубить того, с кем еще несколько часов назад стоял плечом к плечу против казанской конницы. Им нужен был повод разойтись, и я этот повод давал.

Дмитров это тоже понял и решил не отдавать поле.

— Речи твои сладки, воевода, — сказал он, выезжая на полкорпуса вперёд. — Вот только не вяжутся они с тем, что я вижу. Ты поднял полки против нас. Развернул пушки на холм, где стоит твой князь. Это, по-твоему, верность?

— Первыми это сделали вы! — рявкнул я. — Вы снялись ночью, тайком, уводя полки из лагеря на виду у врага! Я действовал на опережение, чтобы войско не раскололось, и Ибрагим не ударил нам в спину! Оглянись сам, князь! — я махнул рукой в сторону кремля. — Вон стоит Казань! Думаешь, там не видят, что мы тут устроили? Думаешь, там не молятся своему богу, чтобы мы довели дело до конца за них⁈

Аргумент, как мне казалось, был хороший, но Дмитров и глазом не повёл. Он наклонился к Ивану и что-то зашептал ему на ухо.

Вскоре Великий князь, кивнув, один выехал вперёд. На самую середину, так, чтобы между ним и мной не оставалось никого.

— Воевода Строганов, — довольно громко произнёс Иван, — если ты верен престолу, как говоришь… — он сглотнул, — прикажи полкам разойтись. Сними с пояса саблю и передай её князю Шуйскому.

Над полем повисла тишина. Тридцать тысяч человек ждали, что я отвечу.

Глава 8

Я посмотрел на Ивана. Мальчишка сидел в седле, подбородок задран, губы сжаты в нитку. Держался он хорошо, врать не буду. Одиннадцать лет пацану… и вот его выставили посреди поля между двумя армиями, как знамя на палке.

Злости на него у меня не было. На дядьёв… сколько угодно, хоть вёдрами черпай. А на него нет.

— Знаешь, князь, — сказал я, и голос сам разнёсся над полем, — не ты мне эту саблю давал, не тебе её и отбирать.

По рядам прошёл вздох.

— Ты… — Иван сглотнул. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил я и подъехал ближе.

Наши кони поравнялись. Барс покосился на княжеского жеребца и фыркнул. С холма, наверное, красиво смотрелось: воевода и князь бок о бок, стремя в стремя.

— А ты понимаешь, что тебе дяди советуют? — тихо спросил я, только для него. — Я пришёл сюда по приказу твоей матери. Брать Казань. Вон она стоит, — я качнул головой в сторону белых стен на мысу. — А ты мне говоришь — отдай саблю. Чтобы что?

Иван попятился. Вернее, конь под ним попятился, послушный колену, а сам он оглянулся назад, на дядьёв. И этот взгляд сказал мне больше, чем вся его заученная речь. Ему не объяснили, что будет дальше. Ему дали слова, велели выехать и произнести.

На подмогу выехал Дмитров.

Юрий Васильевич подъехал неспешно, боком, так, чтобы оказаться между мной и племянником.

— Саблю передашь Шуйскому, — сказал он. — А управление войском примет тот, кому оно по крови положено. — И, сделав паузу, добавил: — Я приму.

Вот теперь всё встало на свои места. Я даже не стал скрывать усмешки.

— Так вот чего ты задумал. Сместить меня и взять московское войско под своё начало. — Я склонил голову набок. — А потом? Что ты будешь с ним делать, князь? На Казань пойдёшь? Или на Москву?

— Это не тебе решать, — спокойным тоном ответил Дмитров. — Но войском тебе командовать больше нельзя.

— Это почему?

— А ты сам не понимаешь?

— Я-то всё прекрасно понимаю, — сказал я. — А вот понимаешь ли ты последствия своих действий?

— Я хорошо всё понимаю.

Врал он или верил в то, что говорил… с ходу я не разобрал. Скорее второе, и это было хуже. С лжецом можно торговаться. С человеком, который убедил себя, что спасает племянника, торговаться не о чем.

Значит, говорить надо не с ним.

Я развернулся к Ивану и заговорил в полный голос, чтобы слышали оба строя.

— Я не отдам саблю, князь. И обязанности, вверенные мне твоей матерью, с себя складывать не буду. — Я выдержал паузу. — Твоей жизни никогда ничего не угрожало. Ни вчера, ни сегодня, ни в любой другой день, пока я жив. То, что происходит сейчас между мной и Марией Борисовной… это между нами. Мы взрослые люди, мы сами разберёмся, как нам дальше жить. Не лезь в это. По крайней мере, пока не вырастешь.

Иван вспыхнул. Хотел, видно, возразить, что он уже вырос, но наткнувшись на мой взгляд смолчал.

— Те, кто сейчас стоит за твоей спиной, — продолжил я, — пойдут за тобой, куда скажешь. Скажу больше… и я пойду за тобой. Всегда! Я присягал тебе. Я поклялся твоей матери, что верну тебя домой живым и здоровым. И я верен клятве. Даже сейчас, когда мне… — голос дрогнул, и я не стал его выправлять. — Даже сейчас.

— Это измена! — тут же воскликнул, чтобы слышали обе стороны, Дмитров. — Воевода отказывается подчиниться Великому князю! Все слышали!

— ХВАТИТ! — крикнул Иван.

Он выехал на полкорпуса вперёд и повернулся к дядьке.

— Я услышал, что сказал Дмитрий Григорьевич. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Мать велела мне во всём слушаться его. Во всём. А я… — он запнулся, скулы пошли пятнами. — Я сглупил, что послушал тебя. Вели своим людям возвращаться в лагерь.

Дмитров окаменел лицом. Меньшой за его спиной дёрнулся было, открыл рот… и закрыл.

По обоим строям прокатился гул облегчения.

Иван повернулся ко мне. И вот тут я увидел, что вся эта выдержка стоит ему дорого. Глаза блестели, и он часто моргал, загоняя это обратно.

— Что ты хочешь делать дальше? — спросил он. И тут же поправился. — Вернее, что ты будешь делать дальше?

— В каком смысле?

— Если слухи не врут… — он сглотнул, но договорил, глядя мне в лицо, — моя мама убила твою жену.

Вот так, прямо в лоб спросил.

— Мы разберёмся с этим, — наконец сказал я. — Я почему-то уверен, что Мария Борисовна не могла этого сделать. Уверен и всё! Доказательств у меня нет, князь. Есть два гонца, которые пересказывают чужие слова, и есть то, что я знаю о твоей матери. Пока этого мне достаточно, чтобы не сойти с ума. А правду я узнаю. Обещаю!

— А что до княжича Бледного? — тут же спросил он. — Он почему-то такой уверенностью не обладает.

Вопрос был сложный, и я не спешил с ответом. Ярослав сейчас валялся в моём шатре, в цепях, и по-хорошему, за его утренние скачки с криками об измене полагалась плаха.

— Ему очень тяжело, — сказал я. — Горе пришло в его дом не от того, от кого ждали. И не так, как ждали. Мы на войне, князь. Мы готовились к тому, что умирать здесь будем мы. А умирают почему-то наши жёны. За сотни вёрст, дома, на собственном крыльце. При этом матерей объявляют убийцами. — Я посмотрел на Ивана в упор. — Ты спрашивал, что я буду делать дальше. Отвечаю. От наших с тобой сегодняшних решений зависит будет Казань присоединена к Руси или нет. Закончим ли мы наконец этот виток, когда ни в чём не повинных людей угоняют в полон, продают на рабских рынках, и они потом гниют на галерах да на плантациях у неверных. Двести лет это тянется. Только ты и я… здесь и сейчас можем всё это прекратить. Всё остальное подождёт.

Иван слушал не перебивая. Потом кивнул.

— Я уже сказал. Наши войска, Дмитрова, Меньшого и остальных — возвращаются в лагерь.

— Это будет замечательно, — тут же сказал я.

Дмитров сплюнул на землю.

Но у меня в голове что-то щёлкнуло, и я тронул Барса и завёл его так, чтобы заслонить Ивана от князя. Я покачал головой, глядя Дмитрову в глаза. И тот скривился ещё сильнее.

— Ты что, с ума сошёл? — прошипел он, чтобы не услышал племянник. — Я кровь детей не проливаю. Всё, что я сделал этой ночью, я сделал, чтобы защитить его от тебя.

— Я рад это слышать, — ответил я. — Но… наверное, мы друг друга неправильно поняли, князь, — сказал я после паузы. — Может быть. Допускаю. Но действия твои были неправильными, кто бы что кому ни объяснял. И теперь я не могу тебе доверять. Ты это понимаешь?

Дмитров усмехнулся углом рта.

— Я твоим доверием и раньше не сильно пользовался.

Я не стал спорить с этим высказыванием.

Он сделал знак рукой, и от холма к нам подъехали остальные. Меньшой, Холмский, Шуйский. Алексей, поравнявшись, виновато улыбнулся мне. Холмский кивнул молча, посмотрел мне в глаза.

— Мы возвращаемся в лагерь, — объявил Дмитров.

— Эта ситуация, — сказал я, обращаясь к Холмскому и Шуйскому, — несомненно, отразится на наших взаимоотношениях. На будущее, имейте это в виду.

Алексей открыл рот, хотел, видно, оправдаться. Холмский тронул его за рукав, и тот смолчал. Правильно. Не время и не место. Данила Дмитриевич встретил мой взгляд спокойно. Он-то как раз единственный из всей этой компании ночью не соврал ни словом, и мы оба это знали. Но и он увёл дружину на холм. И это мы оба знали тоже.

Я развернул Барса и поехал к своим полкам.

Встал я рядом с Пронским. Дмитрий Андреевич стянул рукавицу, вытащил платок и протёр лицо… по вискам у него текло, хотя утро стояло прохладное.

— Я так понимаю, всё обошлось, — с затаённой радостью сказал он.

— Да. Но когда он попросил у меня саблю… — я качнул головой. — В какой-то момент я подумал, что всё кончено.

— Честно? — Пронский улыбнулся, пряча платок. — В тот момент и у меня ёкнуло. Но я знал, что ты сумеешь убедить Ивана. Что-что, а голова у мальчика умная. И светлая. Дай Бог, он эту голову сбережёт.

Я посмотрел, как полки на холме медленно приходят в движение.

— Дай Бог, мы эту голову сбережём, — поправил я. — Чтобы, когда он сядет на престол, у него хватило сил навести порядок в этом гадюшнике.

Пронский хмыкнул и ничего не ответил. А что тут ответишь. Мы оба в этом гадюшнике жили, и оба знали ему цену.

Казанское ханство.

Казань

Ибрагим-хан стоял на крепостной стене и смотрел вдаль, туда, где у русских творилось непонятное.

Началось всё ещё затемно… почти сразу после ночной вылазки, которую ещё придётся разбирать. Сначала на холм, в стороне от уруского лагеря, поднялись конные. Потом, когда рассвело, Ибрагим отчётливо разглядел, как орудия проклятых урусов разворачивают. На холм. На своих!

По всему выходило, что в войске неверных раздрай. Такой случай Аллах посылает раз в жизни и надо было ударить, пока волки грызут друг друга. Он стоял на стене, сжимал подзорную трубу, но пока не спешил не отдавать приказ.

В какой-то момент он повернулся к мурзам. Те стояли полукругом, на почтительном отдалении.

— Что вы думаете на этот счёт?

Думали они, как выяснилось, одинаково. Один за другим мурзы повторили одну и ту же мысль, разными словами, но с одинаковой готовностью… скорее всего, это уловка. Стоит воротам открыться и урусы ударят из своих орудий, которые не так уж сложно повернуть обратно, а потом и на стены Казани. Урус-воевода хитёр. Сурский палач умеет расставлять ловушки… осторожность угодна Аллаху.

Ибрагим слушал и мрачнел. Осторожность была угодна Аллаху, спору нет. Но что-то подсказывало ему, что сейчас устами его мурз говорит другое чувство, попроще. После ночного поля, заваленного его нукерами, никто из них не хотел выходить за ворота. Ни в ловушку, ни в настоящую щель между урускими полками.

Он снова поднял трубу. На холме различались стяги… московские, тверские и ещё чьи-то, он не знал всех этих шакальих меток. Внизу, кольцом охватывая холм, стояли остальные полки, и меж двух ратей ездили одинокие всадники.

Говорили о чём-то… И Ибрагим был готов душу отдать нечистому, только бы услышать… Одно слово, одна фраза и можно было бы попробовать разбить урусов и спасти Казань!

Ибрагим ждал. И когда солнце поднялось на две ладони, когда войска на равнине пришли в движение и потекли обратно, к лагерю, Ибрагим опустил трубу.

— Кто-нибудь скажет мне, что это было?

Несколько секунд стояла тишина. Потом вперёд выступил мурза Айдар, старший из рода Ширин.

— Великий хан, я думаю, это была уловка. Нас хотели выманить. Мы не поддались, и они ушли ни с чем.

— А я думаю, нет, — возразил мурза Тимер. — Я думаю, у них и вправду был настоящий раздор. Который мы проглядели и которым не воспользовались.

Ибрагим переводил взгляд с одного на другого. Оба могли быть правы. Оба могли ошибаться.

— И почему я не знаю, какой у них был раздор? — спросил он. — Урусы стоят под моими стенами! Чем ваши люди занимаются всё это время?

Мурзы поклонились. За всех ответил Айдар, глядя в камень стены.

— Великий хан, сегодня же ночью мы пошлём наших лучших воинов через стену. Возьмём кого-нибудь из урусов живым. И узнаем, что там происходило и что послужило причиной этих утренних скачек.

— Возьмите, — сказал Ибрагим. Он сделал паузу посмотрел на ров, рядом с которым складывали тела убитых. — А теперь я хочу услышать о потерях по ночной вылазке. Судя по тому, что я вижу, урусы больших потерь не понесли.

Советники переглянулись меж собой понимая, что их жизнь может оборваться до начала штурма русских.

Примерно через час я собрал военный совет у себя в шатре.

Народу набилось очень много. Рюриковичи, Шуйский, Холмский, Пронский, тысяцкие от всех земель. Семён встал у входа, Григорий — за моим плечом. Ярослава среди воевод не было. Разговор с ним я пока откладывал. Но не потому, что трусил, а потому, что говорить с ним сейчас было бессмысленно. Пусть протрезвеет…

И потом, я рассудил, что ему лучше пока не попадаться на глаза ни Ивану, ни Рюриковичам. Ночные его художества трактовать можно было по-разному, и половина трактовок кончалась плахой. И что бы он там ни устроил, и сколько бы нервов мне ни вымотал, но он оставался моим родственником. Братом Алёны.

Я обвёл собравшихся взглядом.

— Итак, — сказал я, — я собрал вас, чтобы обсудить сегодняшнее происшествие и расставить всё по местам, пока это не сделали за нас слухи.

Тут же стало тихо.

— Как вам, должно быть, известно моя жена убита. И, судя по донесениям двух гонцов, к этому причастна Мария Борисовна. В Москве моё подворье подверглось атаке. Судя по всему, с обеих сторон большие потери. Моя дружина полегла. Рынды княгини тоже. — Я сделал паузу. — Кто не знал, моя жена была беременна.

Кто-то из тысяцких перекрестился. За ним ещё двое.

— Судьба остальных моих детей и близких мне неизвестна, — продолжил я. — Их не нашли. Надеюсь, что их успели спрятать. В связи со всем этим я посылаю своего отца сначала в Нижний Новгород, к моему тестю. Потому как горе потери дочери сильно ударило по нему.

— Что ты имеешь в виду? — Дмитров тут же выступил вперёд.

Я вздохнул. Вот же не сидится человеку.

— Пролита кровь князей Бледных, — сказал я, как вдруг остановился, не желая нести высокопарную чушь. — Если простыми словами, Андрей Фёдорович очень любил Алёну. Она была его единственной дочерью.

Тем не менее я подбирал слова осторожно, обходя главное по дуге. Называть родного тестя мятежником вслух, при Рюриковичах, при Иване, простите… увольте. Но глупцов среди собравшихся было не так уж много и все всё поняли.

— Я правильно понял, — медленно проговорил Меньшой, — твой тесть собирает знамёна?

— Да, — не стал отрицать я, рано или поздно об этом и так все узнают.

Шатёр загудел.

Иван сидел справа от меня, на почётном месте, и до этой минуты молчал. Он поднял голову и посмотрел на меня очень серьёзно. И я примерно понимал, что он хочет спросить. Поэтому тут же произнёс.

— Я не собираюсь разворачивать войска и поддерживать его. У нас другая задача. — Я выдержал его взгляд. — Мой отец остудит тестя, и разберётся, что на самом деле произошло дома… Я в него верю.

Григорий за моим плечом не шелохнулся. Мы обговорили с ним это перед советом. Он только спросил «когда выезжать» и «сколько людей брать». Всё. Он бы уже отправился в путь, если бы не утренняя «неразбериха».

Я повысил голос, чтобы перекричать галдящих воевод.

— А мы постараемся выполнить задачу, за которой сюда пришли. Долгие месяцы дороги, сражений, потерь, штурмов острогов и крепостей… всё это будет зря, если мы сейчас начнём оглядываться на Москву. Казань… вот она, за рвом. Поэтому слушайте мои приказы, — поднял я руку, загибая пальцы. — Первое, углубляем ров. Вкапываем колья. Заканчиваем всю ту работу, которую не успели доделать вчера, дабы не допустить вылазки татар, как этой ночью. Второе, — загнул я второй палец, — караулы усилить. Третье, разъезды! По всем окрестностям дозоры утроить, а леса прочесать. Все тропы, все следы проверить. Не должно быть такого, чтобы казанцы снова оказались у нас за спиной.

— А что делать с поселениями, которые рядом с Казанью? — подал голос нижегородский тысяцкий.

Я посмотрел на него.

— А что бы делали казанцы на нашем месте?

Вопрос был риторический. Тысяцкий помолчал и кивнул.

— Вывозим, — сказал я. Слово было аккуратное и все в шатре знали, что оно значит на деле. Разграбление. Подчистую. Мне это не нравилось… и что с того? Оставить у себя за спиной сёла, откуда Ибрагиму носят хлеб и вести, я не мог.

— Далее, — продолжил я, — начинаем рушить казанскую стену. Пушки ставим на постоянные позиции, бьём по кладке. Начинаем готовить лестницы. Собираем гуляй-города… все, что есть, и новые вяжем. Гуляй-города пока держим за рвами, дабы татары ночью не попытались их пожечь. Также надо будет подготовить мосты и настилы через наш ров, чтобы, когда придёт час, гуляй-города быстро прошли вперёд. Все меня поняли?

— Да… Поняли, воевода… Сделаем… — раздался не слитный хор голосов.

Вскоре воеводы начали расходиться.

Иван задержался у выхода, обернулся.

— Матери будешь моей писать? — спросил он.

Немного подумав, я ответил.

— Буду. — И тут же добавил. — Что-то мне подсказывает, что она уже послала своих гонцов к нам, дабы сообщить свою версию произошедшего.

— А если она признается, что убила твою жену? — спросил Иван.

Я нахмурился.

— Она этого не делала, — ответил я. И чтобы разойтись на более позитивной ноте добавил. — Твоя мама одна из лучших женщин, что я встречал. Она бы так не поступила.

Иван кивнул, но не торопился уходить.

— Я соболезную твоей утрате, Дмитрий Григорьевич.

— Спасибо, — ответил я.

Иван кивнул и только после этого вышел. Несмотря на бессонную ночь, оставаться в шатре я не стал.

Вскоре я проводил Григория, вместе с которым отправил пятьдесят дружинников, среди которых были Ратмир и Воислав.

Семен оставался со мной. И его я снова приставил к Ивану, больше не доверяя его безопасность никому. Было большой ошибкой довериться Шуйскому, и я надолго запомню его предательство. Может, это было и громко сказано, ведь он действовал в интересах Великого князя, но он мог, прежде чем выводить московские полки на холм, поговорить со мной. Однако он этого не сделал.

Поэтому он, вместе с Рюриковичами и Холмским, будут отвечать за обоз. И плевать, что все четверо князья. ДУМАТЬ, СУКА, НАДО БЫЛО, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПОДНИМАТЬ МЯТЕЖ! Я ИХ НАУЧУ РОДИНУ ЛЮБИТЬ!

А ещё через три часа заговорили пушки.

— БАХ-БАХ-БАХ! — Ядра уходили к белым стенам, и над кладкой казанского кремля вставала каменная пыль. Я стоял у орудий, смотрел, как крошится под чугуном древняя стена. Мысли возвращались к Алёне, к детям…

Я ругал себя последними словами, потому что считал себя плохим отцом. Мой долг… я должен был нестись к Нижнему Новгороду, к Богдану, узнать, где мои близкие, и нестись к ним.

И пусть из послания тестя я понял, что они в безопасности. Пусть я послал туда Григория… всё равно… в моих глазах это было слабым оправданием.

— БАХ-БАХ-БАХ! — прогремели орудия… и наверху показался белый флаг. Но не сдачи, как я хотел бы, а скорее всего для переговоров.

Я уже знал, чем они закончатся. Ибрагим попытается откупиться. Я откажусь, потому что пришёл сюда не за этим, и осада продолжится.

До похода на Москву я считал себя сильным человеком. У меня было всё, о чём я мог мечтать.

— «Видимо, Бог наказал меня за мою гордыню», — подумал я.

В этот момент ко мне подошла Ива, и взяла меня за руку.

— Ты как, брат? — спросила она.

Я попытался улыбнуться ей, но вместо этого на глазах появились слёзы, и я присел на холм, закрыл лицо руками, заплакал.

Благо, никого кроме Ивы не было рядом, и со стороны это выглядело так, будто мы о чём-то разговариваем. Но даже если бы кто-то и увидел, мне было ни капли не стыдно…

Глава 9

P

.

S

.Когда авторы писали эту главу… в общем, эмоционально было тяжело.

Москва.

Подворье Строгановых.

Только что у ворот слышались крики, трещало дерево под топорами и вдруг… всё. Из московских, что перелезли через стену в третьем приступе и до своих уже не доползли, он убил последнего.

Богдан стоял на боевом ходе и пересчитывал живых.

Девять. Со всего подворья на ногах стояло девять человек. Целых из них трое. И один из тех троих — он сам.

Глав подошёл сбоку, зажимая ладонью бок. Кровь сочилась между пальцами и уже расползлась тёмным пятном по поддоспешнику до самого пояса. Стрела прошла вскользь, кость не тронула, но мяса выхватила изрядно. Богдан сам видел, как её вырезали, и Глав при этом ругался так, что даже курмышские заслушались.

— Богдан, уходи, — без предисловий сказал Глав.

— В смысле уходи? — возмутился Богдан. Таких слов от Глава он совершенно не ожидал.

— Мы не выстоим, — тут же ответил Глав, — ты же сам всё видишь. Гранат почти не осталось, болтов на два залпа, а от следующего приступа стену держать некому.

Богдан посмотрел на воинов, что стояли вдоль частокола. Они всё слышали. Никто не обернулся, никто не сказал ни слова. Стояли и смотрели за стену, туда, где московский полк перестраивался для нового захода.

И у Богдана опустились руки. Вот просто взяли и опустились, впервые за весь этот бесконечный день.

— Я не могу так, — сказал он.

— Можешь. — Глав подошёл вплотную. — Твоя задача сейчас спасти Аню и Анфису. Если их не станет… — он помолчал, подбирая слова. — Я даже представить себе не могу, что сделает Дмитрий. И ты это прекрасно понимаешь.

Богдан понимал.

— Он нас и так не простит, — с раздражением сказал Богдан. — За смерть Алёны.

— Согласен, — просто ответил Глав.

И тут на стене закричали.

— Идут! Снова идут!

Двое воинов, не дожидаясь команды, метнули гранаты через частокол.

— Бах-бах, — рвануло за стеной, после чего щёлкнули тетивы арбалетов. С вражеской стороны заорали. В ответ через стену сыпанули стрелы, застучали по щитам, по кровле надвратной башенки. Курмышские успели попрятаться, и никого не зацепило.

По лестнице чуть не слетел Митрий. Пятнадцать лет парню… на Сурской дуге его не было, и сегодня ему пришлось принять столь непростое боевое крещение.

— Лестницы тащат, — крикнули со стены. — Штуки четыре, может, больше, из-за дыма не видать.

Глав повернулся к Богдану.

— Друг… иди. Надо идти.

— Ты мне не указ, — тут же ответил Богдан.

Глав вздохнул, поморщился от боли в боку.

— Спаси детей. Женщин уведи отсюда. В конце концов, я тебе свою жену доверяю и сына! Авдотью, жену Лёвы, с детьми! Свою жену уведи! — он сплюнул под ноги, глядя, как Богдан всё ещё мнётся. — БОГДАН, ТВОЮ МАТЬ! — Глав сгрёб его за ворот кольчуги и дёрнул к себе. — Ты что, не понимаешь, что это неизбежно? Нам не выстоять! И как только они откроют ворота… москвичи нам не простят того, сколько крови мы сегодня пролили.

Богдан посмотрел на него сверху вниз. Потом поднял правую руку… ту, на которой после Суры остались только три пальца, и лёгким движением разжал хватку Глава.

— Ты думаешь, мы её убили? — спросил он.

Глав понял, что вопрос про Марию Борисовну. И он покачал головой.

— Не уверен. Когда её оттаскивали, мне показалось, что она дышала. И крови я на ней не видел. Лошадь её придавила, а болты и стрелы… не видел, говорю.

— Ясно, — сказал Богдан.

Больше говорить было нечего. Он повернулся к тем, кто стоял на стене. Все они были из старых, курмышских. С каждым он делил котёл не один год. Вон Первуша, что под Шелонью тащил его на себе полверсты. Вон Некрас, у которого в Курмыше остались две дочки.

— Ребята… — сказал Богдан севшим голосом. И чтобы продолжить, ему пришлось прокашляться. — Для меня было честью служить… Служить с вами. Если что не так, простите, я…

— Иди уже, — оборвал Глав.

И в этот момент Митрий, стоявший рядом, развернулся и побежал обратно на стену. Глав успел схватить его за плечо.

— А ты куда, Митрий?

— Я на стену.

— Нет. Ты уходишь с Богданом.

— Нет, я хочу…

— СО МНОЙ! ЭТО ПРИКАЗ! — рявкнул Богдан так, что парень вздрогнул.

Митрий завертел головой, ища поддержки у тех, кто оставался. Не хотел он уходить. По глазам было видно, он уже всё для себя решил, уже мысленно принял геройскую смерть… Такую красивую, как в сказках у костра рассказывают. Вот только на стене стояли мужики за сорок, успевшие пожить, жениться, схоронить кого-то… А Митрию было пятнадцать.

— Иди, Митрий, — сказал Некрас с доброй отеческой улыбкой. — И помни нас.

У парня выступили предательские слёзы. Он стёр их рукавом, надломанным голосом произнёс.

— Прощайте, братцы, — выдавил он, отвернулся и пошёл вслед за Богданом.

— Бах-бах-бах, — взрывы догнали их уже в сенях.

Митрий с Богданом слышали, как москвичи пошли на штурм.

Стоило войти в дом, как из горницы донеслись женские всхлипы, а из дальней комнаты… детский плач в два голоса.

— Мама… мамочка…

Аня и Анфиса. Богдан стиснул зубы и вошёл в горницу.

Женщины были все здесь. Олена, Нува с сыном, Инна, Авдотья, Мин, его собственная жена и две холопки, забившиеся в угол. А на столе, посреди горницы, лежала Алёна.

Болт уже извлекли. Тело прикрыли плотным пледом, оставив открытым только лицо. И лицо это было как живое… вот-вот откроет глаза, спросит своим насмешливым голосом, чего это вы тут все собрались. Богдан заставил себя отвести взгляд.

Он посмотрел на Инну. Та была вся в крови, руки по локоть, передник хоть выжимай.

— Что случилось? Ты ранена?

— Нет. — Инна опустила глаза. — Я надеялась, что хотя бы смогу спасти ребёнка.

По лицу Богдана она поняла, о чём он хочет спросить, и ответила раньше:

— Нет. Мальчик был слишком слаб. Он умер.

Мальчик. Богдан опустил глаза. Дмитрий так ждал сына.

— Господи, прости нас, — сказал он.

Постоял секунду, потом тряхнул головой, стараясь взять себя в руки.

— Слушайте меня внимательно. Мы уходим.

— Куда? — тут же спросила Олена.

— Здесь, под домом, есть подземный ход. Идите все за мной.

— А как же остальные воины? — спросила Авдотья.

— Они прикроют наш отход. — Богдан не стал смягчать. — Мы уходим отсюда, ибо, видит Бог, того, что сегодня произошло, нам никогда не простят.

— И куда мы? — спросила Нува.

Вот этот вопрос был самый сложный. По уму надо было идти в Курмыш или в Нижний Новгород к Андрею Федоровичу. И именно поэтому туда идти было нельзя. Что-то подсказывало Богдану, что не дадут дойти. Каждую дорогу перекроют. А значит, надо идти туда, где их будут искать меньше всего. И такое место Богдан знал только одно.

— Во Владимир, — ответил он.

— Во Владимир? — удивилась Инна.

— Да. Мы пойдём к Варлааму. Он обязан Дмитрию и примет его семью.

Инна спорить не стала. Она хорошо знала Варлаама, помнила его доброту и ей даже стало немного совестно, что сама о нём не подумала.

Дальше всё завертелось. Богдан покидал в две сумки деньги и украшения Алёны… всё, до чего дотянулся; большая часть серебра так и осталась лежать в подклете, ну и чёрт с ним, головы дороже. Сумки отдал Олене. Сам взял на руки Анфису. Девочка вцепилась в него и притихла, только вздрагивала. Аню взял Митрий.

В погребе Богдан отодвинул кадку, нащупал держатель факела на стене и дёрнул его вниз. Что-то проскрежетало в каменной кладке, и небольшая ниша отъехала в сторону, открыв чёрный лаз.

— За мной, — сказал он.

Шли долго. Толпа собралась немаленькая. Юра, Аня, Анфиса, сын Глава, и дочь Инны, дети Авдотьи, восемь женщин… и Богдан и Митрий.

Сначала под ногами было сухо. Потом ход нырнул вниз, стены сменились свежей кладкой, и потянуло такой вонью, что Митрий закашлялся.

Это был городской сток. Тот, что совсем недавно проложили европейские мастера. И дальше предстояло промочить ноги в московских нечистотах.

— Дышите ртом, — посоветовал Богдан. — Легче не станет, но хоть отвлечётесь.

У решётки, отделявшей их ход от стока, он остановился и долго слушал. За решёткой было тихо, только вода капала где-то впереди. Тогда он поддел решётку кинжалом, как делал уже не раз, когда проверял этот путь. Но что-то пошло не так… решётку перекосило, и она сидела в пазах намертво. Пришлось им с Митрием наваливаться всем весом, вдвоём, упираясь ногами в скользкий камень. Решётка вылетела с таким лязгом, что Богдан мысленно попрощался с тишиной. Но слава Богу их никто не услышал.

Лаз через вырванную решётку был тесный. Первым просочился Митрий, за ним Нува, и вдвоём они начали принимать детей, по одному, из рук в руки. Потом протиснулись женщины, цепляясь подолами. Последним пролез Богдан.

— Как давно этот ход существует? — спросила Инна, когда двинулись дальше по стоку. — И почему я… почему никто об этом не знал?

— О нём знали только Дмитрий и Алёна, — сказал Богдан. — Ну и я, потому как сам отвечал за его прокладывание.

— И я, — тут же вставил Митрий.

— Ну и ты, конечно, — устало ухмыльнулся Богдан. — Этот лаз рыли доверенные люди. — Ворчливым тоном добавил. — И что это был бы за тайный ход, о котором знают все подряд?

— И когда вы только успели? — не отставала Инна.

— Когда Дмитрий Григорьевич тепло в дом проводил, что по трубам ходит, — ответил за него Митрий. — Землю тогда всё одно рыли, никто и не смотрел, куда её носят.

Богдан кивнул. Помолчал, перешагивая через ручей нечистот, и добавил:

— Я тогда думал, что этот ход нам никогда не пригодится. А Дмитрий сказал… — он сделал паузу, вспоминая слово в слово, — что лучше перебздеть, чем недобздеть. И кажется, теперь я понимаю эту мудрость очень хорошо.

Женщины переглянулись, ничего не поняв, и тему продолжать не стали.

Вскоре Богдан остановился у ответвления. На камне, у самого свода, были выбиты три буквы: «ДГС» (Дмитрий Григорьевич Строганов).

— Нам сюда, — сказал Богдан.

Эта решётка спокойно снялась с пазов. Новый лаз оказался ниже прежнего, идти пришлось пригнувшись, детей несли чуть ли не под мышкой. Зато он был сухой. А потом впереди посветлело, и они один за другим выбрались в узкий двор, окружённый высоким глухим забором. Посреди двора стоял неприметный дом с закрытыми ставнями.

— Быстрее, за мной, — Богдан завёл всех внутрь и задвинул засов.

— А это что такое? — спросила Олена, оглядывая пустые лавки и сундуки вдоль стен.

— Здесь мы переоденемся и пойдём дальше. Идите в ту комнату, — показал Богдан. — Там лежат женские одежды. И не смотрите на то, как они выглядят. Нарядного там ничего нет, потому что нам нужно как можно меньше привлекать внимания.

Женщины ушли за перегородку, зашуршали тканью. А Богдан сел на сундук, вытянул гудящие ноги и мысленно поблагодарил Дмитрия. Никто ведь не думал, что всё продумано настолько. Он посмотрел в окно, но там всё было спокойно, после чего сам стал переодеваться. Митрий помог снять ему кольчугу, потом он также помог парню.

Богдан помнил, что, когда они только осматривали разграбленное подворье Морозовых, он нашёл два старых хода и хотел просто завалить их камнем и на этом успокоиться. Но Дмитрий словно предчувствовал, что когда-нибудь бежать придётся не в дом, а из дома. И как только строители ушли, по его приказу начали рыть новый проход. Сначала его вывели на соседнюю улицу, и Дмитрий даже подумывал купить там дом. А когда прибыли итальянские мастера со своими трубами, лаз переделали и вывели в городской сток, а вход заложили и замаскировали так, что сам Богдан находил его по памяти, а не глазами. Для Дмитрия, когда речь шла о его родных, не существовало слов «перебор». И слава Богу, что именно так.

Когда женщины переоделись, Богдан с Митрием вышли во двор. Со стороны, обычная крестьянская семья, большая, бедная, каких в Москве тысячи. Богдан с Митрием распахнули сарай, выкатили оттуда телегу, после чего огляделся и сплюнул на землю.

— Чёрт, — выругался он. Телега есть. Лошади нет. И виноват в этом был он сам. Потому что за безопасность отвечал именно он.

— Не поминай нечистого, — проворчал Митрий.

— Ты меня ещё поучи, — разозлился Богдан. Пятнадцать лет сопляку, а туда же.

Он посмотрел на своих.

— Я сейчас пойду быстро куплю на торге лошадь, и мы поедем за ворота. Митрий, ты пока за старшего. Заведи всех в дом и ждите меня.

— Так, может быть, без лошади? — спросила Инна. — Пешими, тише…

— С детьми? — Богдан посмотрел на неё. — Ты сейчас серьёзно?

Инна прикусила губу и ничего не ответила.

Ждать пришлось недолго, но все женщины вздрагивали, когда вдали слышались взрывы. Курмышские воины до сих пор держались.

Мимо окон проходил народ, и говорили так громко, что легко было услышать находясь в доме, где, наоборот, все сидели словно мышки… И из этих разговоров выходило, что бой в городе до сих пор идёт, а ещё… что всё уже вывернули наизнанку. Будто это Строгановы напали на Марию Борисовну. Будто это Алёна пыталась её убить, а доблестные рынды, наоборот, грудью защищали княгиню.

Гнев клокотал у всех, Митрий его прямо кожей чувствовал. Но все молчали. Понимали, что, если выдать себя сейчас, значит убить детей.

Наконец вернулся Богдан с немолодой лошадью. Вместе с Митрием запряг её, побросал в телегу сумки, усадил женщин и детей. Потом набрал из печи сажи и тщательно измазал женщинам лица, волосы, одежду. Мазал и мрачнел… потому как не помогала сажа. Не выглядели девушки крестьянками, хоть ты их в золе изваляй. Красавицы все как на подбор… Дмитриев дом других, похоже, не держал. А посреди них Нува, чёрная как ночь. Такую сажей не спрячешь, такую только мешком накрывать.

— Платок ниже, — сказал он ей. — На самые глаза. И не поднимай головы, что бы ни было.

К воротам подъезжали шагом. Богдан правил, опустив плечи, ссутулившись, как мужик после долгого торга. Женщины смотрели в дно телеги.

На воротах стоял стражник. Он скользнул взглядом по телеге, по бабам, по детям и вдруг остановился на Богдане. И глаза у него расширились.

— «Узнал», — догадался Богдан.

Он медленно покачал головой, мол — не сдавай… не надо. При этом медленно опустил руку к голенищу, где лежал кинжал. Убивать стражника на воротах, хуже не придумаешь, но выбора у него не оставалось.

— Я был с тобой под Сурой, — негромко сказал стражник. — Спиной к спине стоял.

Он помолчал, глядя куда-то мимо, поверх телеги.

— Я не знаю, что там у вас творится. Уводи женщин и детей. Ибо ради них мы тогда и лили кровь.

И отступил в сторону.

Богдан протянул ему руку, и тот крепко пожал её.

— Я этого никогда не забуду, — сказал Богдан.

Телега прогрохотала под воротной аркой и выкатилась на дорогу. Москва осталась за спиной. Богдан не оглянулся ни разу. Даже когда заехали на холм, с которого можно было увидеть Кремль… и крышу подворья Строгановых. Богдан боялся, что, если оглянется… увидит зарево над подворьем.

До Владимира добирались целых семь дней.

Шли обходными путями, сторонясь больших дорог и селений. Ночевали в лесу, огонь жгли малый и только в ямах, детей кутали во всё, что было. Хлеб покупали в деревушках по одному человеку. В основном ходил Митрий, самый неприметный, а остальные ждали в телеге, за околицей. Пару раз, заслышав стук копыт, укрывались в чаще от конных разъездов. Сворачивали в лес, зажимали лошади морду и стояли, пока топот не стихнет. Искали их эти всадники или просто ехали по своим делам, Богдан так и не понял.

И проверять не хотел.

Женщины держались лучше, чем он смел надеяться. Не ныли, не ссорились, по очереди несли детей, когда телегу приходилось разгружать на гатях. Только по ночам, сквозь сон, кто-нибудь из них начинал плакать… тихо так… что сердце в груди сжималось. Богдан в такие минуты вставал и уходил проверять лошадь. Но не потому, что лошадь было надо проверять, а потому что самому было тяжело на душе. Успокаивало только то, что он вывез свою семью целой и невредимой.

На седьмой день из-за леса показались валы и купола Владимира.

В город входили порознь, малыми кучками. А дальше сделали так, как уговорились ещё в дороге. В владыке Инна пошла одна. Женщина у церкви внимания не привлекает, а её Варлаам знал в лицо не первый год.

Инна отстояла службу в соборе от начала до конца, в заднем ряду, среди богомолок. Варлаам служил сам. Он постарел с последней их встречи.

И когда он в очередной раз повёл взглядом по пастве Инна поняла — он увидел. Узнал, при этом ни один мускул не дрогнул на его лице, служба потекла дальше, но она уже чувствовала — он поможет.

Когда всё закончилось и народ потянулся к выходу, к ней неслышно подошёл служка и тронул за рукав:

— Владыко велел провести.

В келье Варлаам ждал её стоя. Едва дверь закрылась, он шагнул навстречу и крепко обнял её… как родную дочь.

— Боже… Ты жива.

— Владыко, — Инна отстранилась, заглянула ему в лицо. — Ты уже знаешь?

— Да, знаю, — он перекрестился. — И вас уже ищут. Дорога до Нижнего и Курмыша прочёсывается вдоль и поперёк.

— Ты поможешь нам? — с надеждой спросила Инна.

— Мой дом, твой дом, — ответил он. И Инна тут же обняла Варлаама и зарыдала.

— Ну что ты… тише-тише…

Глава 10

Москва. Кремль.

Мария Борисовна.

Два дня после смерти Алёны.

Мария Борисовна застонала и разлепила глаза. Над ней плыл расписной потолок опочивальни с изображением трав и птиц.

Рядом тут же ахнули.

— Очнулась! — одна из служанок сорвалась с лавки и метнулась к дверям. — Очнулась! Великая княгиня очнулась!

Крик ударил по голове, и Мария Борисовна зажмурилась и переждала, когда боль утихнет. За дверями забегали, что-то упало и покатилось по половицам.

И почти сразу дверь распахнулась и вошёл митрополит Кирилл и перекрестился с порога.

— Ну, слава Богу. Жива.

— Что произошло? — спросила Мария Борисовна.

Собственный голос был севшим, а во рту было сухо.

Кирилл не ответил. Повёл рукой, и служанки потянулись вон, кланяясь на ходу и путаясь в подолах. А к постели шагнул человек в европейском платье, которого она не признала.

— Я прошу меня простить, — сказал он с акцентом, — но Великой княгине сейчас лучше всего отдыхать. Разговоры подождут до завтра.

— Кто это? — спросила Мария Борисовна, глядя на Кирилла.

— Медикус из Венеции. Мессер Пьетро Тревизан. Прибыл с посольством, что приехало за орудиями. Лучший лекарь из всех, кто нашёлся в Москве.

Она перевела взгляд на венецианца. Тот вежливо улыбнулся, всем своим видом показывая, как он рад её пробуждению.

— Пошёл вон.

Улыбка не дрогнула. Мессер Тревизан поклонился, подхватил свою сумку и быстро вышел.

Дверь затворилась. Они с Кириллом остались одни.

— Что произошло? — повторила она. — Сколько я здесь лежу?

— Два дня. — Кирилл придвинул стул и сел у изголовья. — А что ты помнишь последнее?

Она попыталась собрать память в кучу. Но память собираться не желала. — Последнее, что я помню… я ехала на подворье Строгановых. А потом…

Она осеклась. Глаза расширились сами собой.

— Не может быть, — с неверием произнесла княгиня и подняла взгляд на митрополита. — Алёна мертва?

— Да.

— Твою мать…

Она схватилась за голову. Боль накатила волной, выдавила из глаз слёзы.

— Как же больно… — прошипела она сквозь зубы.

Кирилл сидел молча. Просто ждал, пока приступ отпустит.

— Что было дальше? — спросила она, когда снова смогла говорить.

— Дальше был бой.

— Какой, к чертям, бой?

— Не богохульствуй, Мария Борисовна.

— Кирилл… — она выдохнула через нос. — Я сейчас не в том настроении, чтобы думать о высоких материях. Какой бой мог вообще быть? Ты хоть понимаешь, что произойдёт, когда Строганов узнает о смерти Алёны?

Мысли в голове крутились быстро. Она ещё не понимала, что случилось и почему. Но одно знала твёрдо, как «Отче наш»: смерти Алёны Дмитрий не простит. Никому и никогда.

Кирилл дождался, пока она задышит ровнее. Она посмотрела на поставец у кровати.

— Подай стакан.

Он подал. Правда сначала поправил подушки у неё под спиной. Она сделала несколько глотков.

— Рассказывай. Всё, что знаешь.

И Кирилл принялся рассказывать.

Как рында из её сопровождения, вскинул арбалет, когда Алёна Андреевна вышла встречать княгиню. Как крикнул что-то про колдовство рода Строгановых. И выстрелил. В упор.

Богдан, строгановский сотник, успел подхватить Алёну на руки. А второй, Глав, метнул нож в шею стрелявшему рынде.

Дальше события закрутились ещё сильнее. Ворота подворья захлопнулись. Со стен ударили арбалеты. Два болта достались её коню, который рухнул на всём ходу и придавил её. На этом её собственная память и обрывалась, теперь понятно почему.

Мария Борисовна слушала, глядя в потолок.

— Так… получается… — она медленно перевела взгляд на митрополита. — Воины Дмитрия пытались меня убить.

— Да, — не задумываясь ответил Кирилл.

— Как я могла это допустить… — она покачала головой и тут же пожалела. — Они все мертвы?

— Несколько выжили. Сидят в порубе. Ждут твоего решения.

Кирилл поднялся со стула. Прошёлся вдоль кровати, заложив руки за спину. И по этому хождению Мария Борисовна поняла, плохие новости на этом не закончились.

— Из тридцати выжило четверо. — Он остановился у окна. — Они убили больше двух с половиной сотен. Рынды, московская стража. Возле подворья Строганова вся земля пропитана кровью. Ещё почти сотня раненых.

Она не сразу поверила услышанному. Переспросила.

— Как такое могло произойти? Откуда такие потери?

— Рынды. — Кирилл помолчал. — К их чести, все они пытались спасти тебя и вытащить из-под коня. Поэтому их перебили из арбалетов. Ты была закрыта их телами, потому тебя и не посекло потом осколками гранат. — Он повернулся от окна. — Пара возниц успела убежать и добраться до Кремля. Мария Ярославна, узнав, что на тебя напали, тут же отправила на помощь всю московскую стражу.

— И?

— Они попытались взять подворье приступом. Но строгановские уже были готовы. Закидали их гранатами со стен. Тебя, к счастью, успели вынести. Ты была без памяти, тебя сразу доставили в Кремль.

— Что было дальше?

— Такого боя Москва ещё никогда не видела.

— Что ты этим хочешь сказать?

— А то, что от всей твоей отборной стражи остались невредимыми всего пять десятков. И из сотни раненных лишь треть вернётся в строй… остальные — калеки на всю жизнь.

Мария Борисовна вздохнула и прикрыла глаза.

Двести пятьдесят. Тридцать человек за стенами положили двести пятьдесят. Она вспомнила, как эти тридцать стояли у ворот строгановского подворья… неприметные мужи в простых кольчугах, ни золота, ни куньих шапок. Она тогда ещё подумала, что скромно живёт воевода.

— Дмитрий сам очень сильный воин, — сказала она, не открывая глаз, — и его не могли окружать слабаки.

Кирилл промолчал.

Мария Борисовна соображала ещё туго. Поэтому не сразу вспомнила, что Алёна была на подворье не одна. Что там жил целый дом. И когда вспомнила, внутри всё сжалось.

— Что с детьми? — она открыла глаза. — Как их там… Аня и Анфиса, кажется?

— Живы. И, судя по всему, бежали. Мария Ярославна дала приказ их найти. По всей Москве вторые сутки идут обыски. Но, скорее всего, их в городе уже нет.

— Вот оно как, — выдохнула княгиня.

Облегчение было таким, что она сама себе удивилась. Чужие дети. Дети человека, чьи воины пытались её убить. А отпустило, как будто про своих услышала.

— Надеюсь, всем понятно, что дети Дмитрия не должны пострадать?

— Разумеется, — ответил Кирилл.

— Они точно были на подворье, когда начался штурм?

— Да.

— Кирилл, ты же понимаешь, что они не могли раствориться?

— Мы подозреваем… — он чуть запнулся на этом «мы», и она отметила запинку, — что под домом есть подземный ход. Но до сих пор его не нашли.

— Ищите лучше, — повысила она голос и снова поплатилась виском.

Кирилл посмотрел на неё внимательно.

— Ты хочешь доверить поиск детей Строганова мне?

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

— А кому ещё я могу это доверить? Не свекрови же, которая, судя по всему, взяла бразды правления пока я лежала в беспамятстве. — Она посмотрела на митрополита в упор. — К слову, какие приказы она ещё отдала?

— Не могу знать, — ответил Кирилл.

Ответил он крайне быстро. И именно поэтому Марии Борисовне показалось, что он врёт. Слишком уж чисто вышло. Правда обычно выходит корявее.

Но продолжать этот разговор она не стала. Сейчас у неё не было сил даже на то, чтобы держать стакан… какие уж тут допросы митрополита.

Кирилл тем временем усмехнулся уголком рта.

— Вот уж не думал, что мне придётся таким заниматься. Мирскими делами… Сыск, обыски, поруб.

— А кому мне ещё это поручить⁈ — она приподнялась на подушках, и злость на секунду пересилила боль. — Строганова нет. Холмского нет. Шуйского нет. Все под Казанью!

Она откинулась назад и скривилась.

— Боже… Как думаешь, ему уже послали гонцов о произошедшем?

— Я думаю, что да, — ответил Кирилл.

Она представила как где-то там, под казанскими стенами, среди пушек и шатров, Дмитрию читают чужое письмо. И что у него в этот миг делается с лицом.

— Как закончим, позовёшь ко мне Ощеру. Будем писать письмо Строганову.

И она опять чертыхнулась. Кирилл нахмурился, но смолчал.

— Детей надо найти, — тут же сказала она. — Живых и здоровых. Это первое дело, Кирилл. Первее всех остальных.

— А как мы всё это скажем людям? — спросил митрополит.

— Людям, людям… — повторила она. — Людям скажем… пока не знаю.

И вот это была чистая правда. Потому что сказать было нечего.

— «Боже, как же не вовремя всё это произошло», — подумала Мария Борисовна.

Убита жена Строганова. Беременная жена! В тот час, когда её собственный сын вместе с Дмитрием берёт ханство. Она не была дурой и прекрасно понимала, как это выглядит со стороны. Со стороны это выглядело страшно. Она, Великая княгиня, регент, убила жену своего воеводы. Ту, которой Дмитрий дорожил больше всего на свете. И никакие грамоты, никакие клятвы на кресте этого впечатления не перебьют. Люди верят не грамотам. Люди верят тому, что складно рассказывается у колодца.

А складнее всего у колодца рассказывается про злую княгиню.

— Что по этому рынде, который стрелял в Алёну? Из какого он рода? Почему он это сделал? Кто приказал?

— Он из Захарьиных, — ответил митрополит.

— И? Что удалось по нему узнать?

— Ничего. Когда Мария Ярославна послала стражу в его дом, дом уже пылал. И только Господней волей огонь не перекинулся на соседние дворы.

Дом уже пылал. Мария Борисовна прикрыла глаза. Значит, кто-то подчищал за собой. Быстро подчищал, не жалея огня посреди деревянной Москвы.

— А что сами Захарьины? — спросила она.

Кирилл низко опустил голову.

— Они самые что ни на есть преданные твои люди. Твои и церкви.

— Ты сам себя слышишь? — она приподнялась на локте. — Как они могут быть моими людьми, если один из них убил беременную жену моего воеводы⁈ ВСЕХ ЗАХАРЬИНЫХ НЕМЕДЛЕННО В ПОРУБ! Я ХОЧУ ПОЛУЧИТЬ ОТВЕТЫ — КТО ПРИКАЗАЛ УБИТЬ АЛЁНУ АНДРЕЕВНУ! — голос сорвался на крик, и виски тут же прострелило так, что потемнело в глазах. Она со стоном схватилась за голову. — Боже, как же больно…

— Тебе надо передохнуть, — сказал митрополит и поднялся.

— Наотдыхалась уже, — она махнула рукой, не отнимая вторую от виска. — Зови ко мне Ощеру. Потом я очень хочу пообщаться со своей свекровью… — Она сделала паузу. — Имена всех, кто сейчас сидит в порубе, мне на стол. И если им нужна лекарская помощь, нужно немедленно её оказать. Понял?

— Да, Великая княгиня.

Кирилл поклонился и вышел из её покоев.

Мария Борисовна же стала ждать Ощуру. Хоть она верила, что Дмитрий не навредит её сыну, но всё равно страх никуда деть не могла.

Митрополит Кирилл вышел из покоев княгини и сразу направился к Марии Ярославне.

Идти было недалеко, через два перехода, мимо удвоенных караулов. Стража теперь стояла у каждой лестницы, и воины провожали митрополита поклонами. Кирилл благословлял их на ходу, а думал о своём.

Думалось ему о том, что пастырь из него в последние дни выходит странный. Овец режут, а он считает, кто кого зарезал, и носит вести от одной волчицы к другой.

В покоях Марии Ярославны было светло. Старая княгиня сидела у окна, а рядом, на лавке, пристроились Настя и Елена… дочери Марии Борисовны. Настя читала вслух что-то из Псалтыри, Елена слушала, болтая ногой. Бабушка глядела на внучек, и лицо у неё было почти мягким.

Тимофея здесь не было.

Тимофея здесь не бывало никогда. Старая княгиня обходила младшего внука… не глядела, не спрашивала и даже подарков не слала. Со стороны это можно было принять за стариковскую причуду. Но Кирилл знал, что причуды тут ни при чём. Ведь это благодаря ему Мария Ярославна знала, что Тимофей… сын Глеба Ряполовского. Убийцы её сына Ивана Васильевича.

Знание это досталось Кириллу даром, если можно назвать даром чужую предсмертную муку.

Митрополит Филипп умирал долго. К концу он то впадал в беспамятство, то возвращался и подолгу молчал, глядя в потолок кельи. И в одну из ночей, когда Кирилл сидел при нём, Филипп вдруг решил, что перед ним стоит Иван Васильевич. Пришедший спросить за дела его…

И Филипп стал просить у него прощения.

Слово за слово из умирающего вышло всё. Про Глеба и Великую княгиню. Про то, чьё на самом деле семя Тимофей. Про духовную грамоту, писанную задним числом и состаренную над свечой. Про то, что они втроём сделали… он сам, Строганов и Мария Борисовна. В тот момент Кирилл сидел ни жив ни мёртв и слушал, как рушится всё, во что положено верить подданному.

Потом Филипп пришёл в себя. Понял по лицу Кирилла, что наговорил. И заплакал, впервые на памяти Кирилла. Клятвенно просил не рассказывать никому. Просил его, как своего преемника, отпустить ему этот грех.

Кирилл отпустил… а что ему оставалось.

Поначалу он честно собирался унести услышанное с собой в могилу. Тайна исповеди, тайна умирающего… тут и рассуждать не о чем. Он молчал год. Молчал и второй. Молчал бы и дальше, если бы Строганов не перешёл ему дорогу и не полез не в свои дела.

Все идут на причастие. Все! И бояре, и дьяки, и ближние люди княгини. Идут и рассказывают о самых потаённых страхах и грехах, потому что больше рассказать некому. Так Кирилл и узнал то, от чего у него похолодело внутри: Мария Борисовна и Строганов собираются поддержать нестяжателей. Тех, кто требует от церкви отказаться от земель. От сёл, от крестьянского труда, от всего, на чём Дом Пречистой стоял веками. Иосифляне отстаивали право церкви владеть, и Кирилл был с ними всей душой, хоть вслух против нестяжателей и не выступал. Потому что, если называть вещи своими именами, задумка княгини и её воеводы означала одно: обворовать церковь! Раздать то, что копилось поколениями, что даровано вкладами князей и слезами вдов.

А ведь это ещё не всё. Это ведь Строганов надоумил Великую княгиню продавать орудия османам. Христианские пушки под стены христианских крепостей. Кирилл тогда возражал, приводил Писание, царя Иосафата примером ставил… его выслушали и сделали по-своему.

Власть Строганова росла слишком быстро. Он стоял у пушек, у казны, у уха княгини, у будущего Великого князя.

И Кирилл пришёл к неутешительному выводу — Строганова надо убрать с доски. Отодвинуть от Марии Борисовны. И ему нужны были союзники.

Вот только он никогда не соглашался на то, чтобы убивать беременную женщину. Никогда и ни за что. Он предлагал другое! Но в этом вопросе его переиграла Мария Ярославна.

У старой княгини был свой счёт. Строганов не пощадил её детей, и Углицкого и Волоцкого казнили. Так почему она должна щадить его? Правильно. Незачем. Кирилл слышал от неё это рассуждение и запомнил дословно.

Княгиня заметила его у дверей. Посмотрела на внучек и попросила.

— Ступайте, голубушки. Матушка ваша очнулась, навестите её. Она соскучилась.

Девочки просияли. Поцеловали бабушку в обе щеки и выпорхнули за дверь, чуть не сбив митрополита с ног.

Оставшись с ним наедине, Мария Ярославна молча показала на стул.

Кирилл усмехнулся про себя. Полчаса назад у другой Марии он сам придвигал себе такой же стул. Две княгини, два стула, один митрополит на побегушках.

Он сел напротив.

— Ну как она? — спросила Мария Ярославна.

— Я не лекарь, — ответил митрополит, — но жить она будет.

— Ну-у… — задумчиво протянула старая княгиня. — Это не такой уж и плохой вариант. Пускай живёт.

Сказано это было так, что Кирилл на миг усомнился, вариант ли это вообще обсуждался. Уточнять он не стал.

— Что ты ей рассказал?

— Рассказал, что рында был из Захарьиных.

Мария Ярославна усмехнулась.

— Вот только кто теперь разберётся, кто именно стрелял…

Кирилл промолчал, зная, что стрелял другой человек. К слову, стрелявший тоже погиб, но учитывая, что свидетелей не осталось, то вину было решено переложить на боярский род Захарьиных, которые кстати, поддерживали нестяжателей. Это не задумывалось заранее. Мысль пришла уже в процессе, когда разбирали тела погибших. И верный Кириллу человек, вытащил нож из шеи одного рынды, и оставил в шее другого.

Заметать следы, так заметать…

— Удалось найти детей? — спросил он.

— Нет, — ответила Мария Ярославна. — Мои люди рыщут по всем домам и всем дорогам.

— Я думаю, их нет в Москве, — сказал Кирилл.

Старая княгиня задумалась.

— Тогда имеет смысл направить людей на дорогу к Нижнему Новгороду. Куда им ещё бежать, кроме как не к Бледному. Думаю, там мы их и найдём.

— Думаю, это будет правильное решение, — сказал Кирилл.

И замолчал. То, что он хотел спросить, давно жгло его изнутри, и задавать этот вопрос надо было либо сейчас, либо никогда. Он посмотрел на женщину.

— Столько крови пролилось… — проговорил он. — Двести пятьдесят душ у одних ворот. А ведь мы могли просто обнародовать связь княгини с Ряполовским. И то, что Строганов её покрывал. Этого хватило бы с лихвой. Ни поруба, ни вдов, ни сирот. А ты выбрала путь через кровь. Зачем? Мы договаривались с тобой о другом!

Мария Ярославна скривилась.

— Вот когда у тебя будут свои дети, — сказала она, глядя ему в глаза, — и не дай Бог их казнят у тебя на глазах… вот только тогда ты поймёшь. — Она помолчала. — Строганов и Машка должны поплатиться за то, что совершили. И только я мерю каково будет их наказание.

Кирилл смотрел на Марию Ярославну… и понимал, что назад ему теперь дороги нет.

Глава 11

Казанское ханство.

Сентябрь 1470 года.

Мне понадобилось время, чтобы успокоиться. Благо, никто кроме Ивы не видел момента моей слабости… Уверен, мне бы и слова никто не сказал, но образ я бы свой порушил.

Люди охотнее следуют за сильным, а не за тем, кто слёзы льёт.

Вскоре из ворот казанской крепости показался всадник с белым флагом.

Немного подумав, я отправил навстречу князя Пронского. Мелькнула мысль послать Шуйского или Холмского, по чину переговоры как раз для них… Но после произошедшего сегодня утром, я бы этим двоим и кашу посолить не доверил.

Пронский съездил, поговорил и вернулся.

— Говорят, хотят договариваться. Откуп предлагают, — доложил он.

— И что ты ответил?

— Что нас интересует полная сдача и присоединение ханства к Руси, со всеми отсюда вытекающими.

Я кивнул.

— Ну а он что?

— Сказал, что это не в его власти. О таком может говорить только Ибрагим-хан.

— Странный, и зачем тогда на переговоры пошёл… — сказал я, и сам ответил на свой вопрос: — Время решили потянуть. Думают, что раз они запросили о переговорах, то обстрел прекратится. Хех, наивные…

Я посмотрел на стены, на надвратную башню, где, возможно, находился Ибрагим. Там было несколько силуэтов, но опознать, кто из них кто, с такого расстояния я не мог.

— Скажи им, что сегодня я разговаривать с ними не хочу. Если собираются сдаваться, пусть сдаются. Если хотят договариваться, будем разговаривать завтра, поутру. А требование пусть передаст Ибрагиму прямо сейчас. Оно неизменно — присоединение к Руси. Об остальном поговорить можно.

Пронский кивнул, развернул коня и поехал обратно. Минут пять они с переговорщиком о чём-то толковали, потом князь вернулся и сказал, что передал всё слово в слово.

— Вот и славно, — ответил я.

— БАХ! БАХ! БАХ! — орудия ударили сразу, едва за переговорщиком закрылись ворота.

Ядра легли точно в стену. С кладки посыпалась каменная крошка, над зубцами встало облачко белой пыли. До пролома было далеко, и я это прекрасно понимал. Стены Казани строили на совесть, и было очевидно, что деды нынешних мурз в этот камень вложились всерьёз.

По уму, проще было выломать ворота. Створки сделаны из дерева, а оно ядро плохо держит. Но у ворот всегда самые укреплённые сооружения, там штурмующих ждут в первую очередь. Полезу в ворота и умоюсь кровью. Поэтому я приказал бить в стену на участке, где поблизости стояла всего одна башня. Меньше башен, значит меньше стрел в тех, кто пойдёт в пролом.

Было и ещё одно соображение, из тех, что в учебниках не пишут. Стена для осаждённого… это вера. Пока она целая, за ней можно жить, торговаться и ждать подмоги. А когда она начинает сыпаться у тебя на глазах, что-то сыплется и внутри. Я хотел, чтобы каждый казанец каждое утро выходил, смотрел на растущую трещину и делал выводы.

Как я уже говорил, всё это время рядом стояла Ива. Она тихонько взяла меня за руку.

— Пойдём. Тебе пора передохнуть.

— Ты сама-то как? — спросил я. — Алёна ведь и тебе была близкой.

Ива задумалась. Отвечать не спешила, и я её не торопил. Орудия за нашими спинами перезаряжали, пушкари переговаривались вполголоса, кто-то тащил ядра от передков.

— Честно? — наконец сказала она с грустью. — Я, как и ты, до сих пор не верю, что это произошло. И вроде хочется расплакаться, но… — она сделала паузу. — Ты не плачешь. Значит, и я должна быть сильной.

Я усмехнулся, потому что меньше получаса назад поддался слабости.

— Если надо будет выговориться, я рядом, — я потрепал её по голове. — Мелкая валькирия.

— Эй! Я не мелкая!

— Как скажешь.

Мы ещё немного постояли, понаблюдали, как бьют орудия. Расчёты работали неспеша… банник, заряд, ядро, откат.

— Бах-бах-бах, — снова прогремели взрывы.

Потом я пошёл в сторону своего шатра, и Ива увязалась провожать меня.

— Ты с Иваном после всего произошедшего разговаривала? — спросил я по пути.

Ива покачала головой.

— Нет. Пока жду, когда он сам подойдёт.

— Думаешь, подойдёт?

— Он ко мне привязался, — просто ответила она.

Я наклонил голову.

— Только привязался? Или ты ему понравилась?

— Что ты такое у меня спрашиваешь⁈ — Ива вспыхнула и уставилась себе под ноги.

Значит, понравилась, и она это прекрасно знает.

— Я хочу тебя предупредить, — сказал я, — и напомнить, что он Великий князь. Мы Строгановы, но ему мы не ровня. Сейчас он ребёнок, а ещё пара лет… и он будет смотреть на тебя как на женщину.

Ива молчала, я же продолжил, тщательно подбирая слова. Ива хоть и имела сильный характер, но всё равно оставалась девушкой. Причём ещё мало видевшей в жизни, и почти не обжигавшейся.

— Когда он станет старше, будь ему просто другом. Товарищем по оружию, если хочешь. Но не возлюбленной. Понимаешь меня?

Ива наклонила голову, посмотрела на меня искоса.

— Неожиданные от тебя слова, — по-взрослому вздохнула она. — Я об этом тоже думала и в этом вопросе согласна с тобой.

— Ну, вот и замечательно, — сказал я, и до шатра мы дошли молча.

У шатра мы распрощались. Она пошла к коновязи, к своему Ветру, а я нырнул внутрь.

В шатре я стянул сапоги, лёг и, стоило голове коснуться подушки, провалился в сон.

Разбудил меня Семён. Вошёл, тронул за плечо, сказал, что пора вставать.

— Долго я проспал? — по ощущениям, я только-только прикрыл глаза.

— Уже утро.

— Вот оно как.

Я медленно сел, потянулся так, что хрустнула спина, и постарался не думать о том, что произошло вчера. Получалось плохо. Ладно, врать самому себе не буду… вовсе не получалось.

— Вестей от Ибрагима не было?

— Нет, — ответил Семён. — Ночью трое пытались пробраться через ров, но их заметили. Одного из арбалета подстрелили, двоим удалось уйти.

— Тот, которого подстрелили, выжил?

— Нет, — ответил Семен.

Я кивнул, спросил.

— Больше гонцов из Москвы не было?

— Тоже нет.

Я потёр лицо ладонями. Гонцы от Марии Борисовны придут, тут и гадать нечего. Вопрос был в другом… что будет в её письме, и поверю ли я хоть одному слову.

— Ясно. Как у Ярослава дела? Протрезвел?

— Протрезвел. И уже просил с тобой поговорить.

Я немного подумал и кивнул. Вышел на улицу, умылся ледяной водой из бадьи, чтобы согнать остатки сна, и попросил Семёна с парой курмышских дружинников привести моего шурина.

Ярослав показался через несколько минут. Лицо помятое, на скуле синяк, оставшийся после моего удара. Он шёл и растирал запястья… стало быть, моё указание насчёт цепей исполнили на совесть, перетянули от души. Я молча показал ему на скамью рядом с собой. Дружинники подали нам по чашке каши.

Ярослав от своей отмахнулся.

— Кушай, — сказал я. — На голодный желудок разговор у нас с тобой вряд ли выйдет. А поедим, тогда и поговорим.

Он нахмурился, но руку за чашкой всё-таки протянул. Начал есть. Судя по тому, как заработала ложка, аппетит у него проснулся зверский.

Я усмехнулся.

— Тебя что, вчера вечером не покормили?

— Нет! — резко, со злостью ответил он. Замахнул ещё пару ложек и продолжил, распаляясь. — Это же надо было! Меня! Княжича! Заковали, как какого-то смерда!

Я отложил свою чашку.

— А ты не забыл, что происходило на Девичьем поле? Когда ты попёр против Великого князя Ивана Васильевича, а? Напомнить, чем это чуть не кончилось? Он же тебе голову хотел отрубить… А, нет, подожди, — я хлопнул себя по колену. — Точно. Голова с плеч… это была бы честь. Он тебя позорной смертью хотел казнить. ПОВЕСИТЬ! И смотрю, уроков ты из этого не вынес никаких. Что это за скачки вчера были по лагерю? Про измену орать на всё войско?

— Дмитрий, я хотел… — начал он.

— Я знаю, чего ты хотел, — не дал я ему договорить. — Думаешь, я дурак? Только Иван-то тут причём? Ему одиннадцать лет, он жизни ещё не видел. Для него этот поход, первый выход в большой мир. И каким он его запомнит? Он врага видел в татарах. А теперь, твоими стараниями, будет искать врагов и среди своих! Ты головой своей думал, когда это кричал?

Он снова открыл рот, я снова перебил.

— Да помолчи ты. Ничего ты не думал. За тебя всё алкоголь сделал.

Ярослав насупился и какое-то время молча скрёб ложкой по дну. Я смотрел на него, и злость потихоньку выдыхалась. Передо мной сидел брат Алёны. Единственный человек в этом лагере, у которого внутри сейчас было то же самое, что у меня. Только я своё держал за зубами, а он вчера вылил на всё войско.

Он вырос с ней в одном тереме. Дразнил её, таскал за косы, прикрывал перед отцом, когда она сбегала кататься верхом…

— И что теперь будет? — наконец спросил он.

— Что теперь будет…

Я поймал себя на том, что снова закипаю, и сделал несколько глубоких вдохов. Помогло. Не сильно, но помогло.

— На глаза Ивану не попадайся. А с ним я уж сам как-нибудь порешаю.

Ярослав кивнул.

— Снова ты меня выручаешь, — тихо сказал он.

— Слава, я очень зол на тебя.

— Да я уже понял. Я, когда проснулся, осознал, что чуть не натворил.

— Да мне, знаешь, куда твоё осознание… — фыркнул я.

Мы немного помолчали. Потом он спросил про вчерашнее, и я рассказал. Как полки разделились надвое. Как Иван потребовал у меня саблю, и как я её не отдал. Как удалось вернуть всё назад, не пролив ни капли крови. И про то, что Холмский, Шуйский и Рюриковичи со своими дружинами отправлены охранять обоз.

Ярослав присвистнул. Оценил… Четыре князя при телегах с солониной… наказание из тех, о которых потом байки складывают у костров.

— У меня, Ярослав, очень, очень большое желание присоединить к ним и тебя, — сказал я, глядя ему в глаза, — но…

— Но ты этого не сделаешь? — он подался вперёд. — Почему?

— Потому что у меня не осталось людей, которым я могу доверять. Вчера рядом со мной встал Пронский. Один… из всех. И сейчас я могу рассчитывать только на его помощь. И надеюсь, что на твою.

— А как же мой отец? — вдруг спросил он. — Ты же читал послание. Он собирается идти на Москву.

Я кивнул.

— Я отправил к нему Григория. Поговорить и удержать от необдуманных действий. — Я выдержал паузу. — Осаду с Казани я не сниму, пока она не падёт. И полки на Москву не поведу. Я не хочу прослыть мятежником и предателем.

— НО!… — начал Ярослав, и я хлопнул ладонью по лавке так, что подпрыгнули чашки.

— Мы сюда пришли с одной целью. Взять Казань. Возьмём и вернёмся и во всём спокойно разберёмся. Я не верю, что Мария Борисовна виновна в смерти Алёны. Думаю, это происки наших врагов.

— Каких врагов⁈ — тут же вспыхнул он.

— Я не знаю, — ответил я, как есть. — Пока не знаю. Но я разберусь.

По его лицу было видно, что слушает он меня вполуха, а думает о своём. И хуже всего будет, если он меня ослушается. Поэтому я решил дожать.

— Ярослав, если ты покинешь расположение армии, я отправлю за тобой погоню. Силы неравны, ты сам понимаешь. А потом я тебя, несмотря на родство, лично приведу на суд к Великому князю. И там я тебя защитить уже не смогу. Ты меня услышал?

— Да, — нехотя выдавил он.

В этот момент к нам подошёл Семён.

— Белый флаг над воротами, — сказал он. — Казанцы, видать, дозрели до переговоров.

Я посмотрел на Ярослава.

— Со мной поедешь?

Он оглядел себя. Мятый кафтан, на запястьях следы от цепей.

— Мне бы переодеться.

— Я не тороплюсь. Иди, приводи себя в порядок. Жду тебя у центрального рва. Как будешь готов, так и поедем.

Он ушёл, а я повернулся к Семёну.

— Семён, я прошу тебя, несмотря на всё, что вчера было, остаться рядом с Иваном. И отвечать за его безопасность, как раньше. Возьми с собой Иву. И постарайся сделать так, чтобы Иван как можно меньше вспоминал о вчерашнем.

— А если Рюриковичи придут?

— Гони их.

Семён наклонил голову и посмотрел на меня, как на дитё малое.

— Ты сам-то себя слышишь? Кто я такой, чтобы князей гонять?

— С этой минуты ты мой советник. А значит приказы тебе могу отдавать только я. Понял?

— Уверен? — тут же спросил он.

— Уверен.

Он кивнул и не стал спорить. Но один вопрос всё-таки задал.

— А тебя кто защищать будет? Спину кто прикроет? — Он подошёл ближе и понизил голос до шёпота. — Твоя жизнь для меня важнее жизни Ивана. Так и знай.

Я покачал головой.

— Не говори так. Он Великий князь, и мы все ему присягали. А раз присягали, — я поднял взгляд к небу, словно кивая туда, — то нам и отвечать перед Богом.

— Хорошо, — сказал Семён и добавил: — Об одном прошу. Без телохранителей — никуда.

— Хорошо.

Через час мы выехали.

Я, Ярослав и десяток курмышских воинов.

Орудия после того, как на воротах показался белый флаг, замолчали и над полем повисла непривычная тишина.

Встали мы посреди поля, разделявшего наши рвы и казанские стены. Отсюда стена смотрелась ещё внушительнее… и трещина у одинокой башни смотрелась тоже неплохо.

Ворота приоткрылись, и из них выехала кавалькада. Впереди всадник в пластинчатом доспехе поверх дорогого халата. И я сразу узнал Ибрагим-хана. За ним ехали двое мурз и десяток нукеров с копьями.

Одного из мурз я узнал сразу. Кара-Булат из рода Аргын. Это ему я отдавал под белым флагом тело сына, обмытое и убранное как положено. И это он потом, в благодарность, посоветовал нам уйти за реку, пока не подошло большое войско.

Сейчас Кара-Булат делал вид, что мы не знакомы. Я тоже ничем не выдал, этого. Ни к чему хану знать, что один из его мурз разговаривал с урусским воеводой по душам.

— Здравствуй, Ибрагим-хан, — сказал я, когда мы съехались. — Рад видеть тебя в добром здравии. Хорошо выглядишь для человека, у которого под стенами полсотни тысяч гостей.

— И тебе здравствовать, воевода, — в тон ответил Ибрагим. — Ты тоже неплохо выглядишь… для человека, у которого войско на заре делится надвое и наводит пушки на своих же.

— Ждали тебя в гости, — парировал я, — но ты не соблаговолил присоединиться.

Он несколько секунд помолчал, потом кивнул.

— Ты звал говорить, — серьёзным тоном сказал он. — Говори.

— Это ты выкинул белый флаг, хан. Так что тебе и говорить.

Ибрагим помолчал.

— Хорошо. Я скажу. — Он выпрямился в седле. — Двадцать тысяч рублей серебром я привезу в Москву до первого снега. Все урусские полоняники, сколько их есть в ханстве, уйдут с тобой без выкупа. Сверх того, дам свободный путь вашим купцам по Волге и клятву на Коране не ходить набегами на ваши земли. Забирай всё это, воевода, и уводи войско.

Предложение было щедрое. Очень щедрое, чего уж. Но веры в то, что казанцы перестанут ходить в набеги, у меня не было. Возможно год или два будет затишье, но потом они снова примутся за старое.

— Нет, — сказал я.

— Ты даже не подумал.

— Мы пришли не за серебром. Требование ты слышал вчера… Казань входит в состав Руси. Ты сохраняешь жизнь и род. Вера ваша остаётся при вас, мечети никто не тронет. Об остальном… о дани, о землях, о торговле, о том, кто и как будет здесь править, можно говорить долго и обстоятельно. Но под рукой Москвы. А полоняников мы и так всех заберём. Когда войдём!

— Когда войдёшь, — повторил Ибрагим и усмехнулся. — Ты хоть понимаешь, что говоришь, урус? Этим стенам двести лет. Их не брал никто и никогда. Ты будешь грызть их до зимы. А зима здесь приходит быстро. Скоро осень, дожди. Дороги твои раскиснут, обозы встанут в грязи. Войско твоё начнёт жрать само себя. Я видел, как это бывает. Сначала кончается хлеб, потом дрова, потом терпение, а потом и верность. Тебе ли не знать про верность, воевода…

— «На что намекает этот ублюдок? — пронеслась у меня мысль. — Неужели он уже знает про смерть Алёны?»

Я внимательно посмотрел на него и понял — нет, не знает. Так бы он обязательно использовал это против меня.

— Стена падёт быстрее, — постарался я ответить спокойным тоном. — Ты давно осматривал её с той стороны, хан? Сходи, глянь. Мои орудия бьют по ней со вчерашнего дня, и я никуда не тороплюсь. Пороха у меня хватит до весны, обозы уже в пути. А вот что у тебя в городе с хлебом… мы оба знаем. Сёла твои окрестные теперь кормят меня. И пройдёт неделя, а может и меньше, и стена твоя рухнет. И тогда Казань будет разграблена, а ты, — сделал я паузу. — Ты и твой род станете историей.

Ибрагим сощурился. Помолчал, обдумывая мои слова, и заговорил тише.

— Есть и другие, урус. Мои соседи. Им не по нраву, что границы Руси ползут к их порогам. Думаешь, они будут сидеть за своими реками и смотреть, как ты глотаешь Казань? Снег ляжет, и они придут! Я уже послал гонцов за помощью.

Вот оно… Астрахань и Сибирь. Больше некому. Крым и Большая Орда дали обещание османам, что не ударят в спину.

Мне не оставалось ничего, кроме как усмехнуться.

— Пусть приводят тумены, — сказал я. — Ахмат вон привёл восемьдесят тысяч. Спроси у него, как ему понравилось… — я развёл руками. — Ах да… уже не спросишь. — Я тронул Барса и подъехал на полкорпуса ближе. — Передай соседям, хан. Я буду только рад… не придётся потом далеко ходить, когда займусь их ханствами.

Ибрагим смотрел на меня секунд пять. Потом сказал что-то по-татарски, плюнул на землю, развернул коня и понёсся к крепости. Свита рванула следом. Кара-Булат уходил последним и напоследок всё-таки посмотрел мне в глаза. — Что он сказал? — спросил Ярослав, глядя им вслед.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но на пожелание доброго здоровья было не похоже.

Ярослав хмыкнул.

— А ты хорошо его завёл. Про брата, про Ахмата… Отец говорит, на переговорах злить нельзя.

— Твой отец прав, — согласился я. — На обычных переговорах злить нельзя. Только у нас с Ибрагимом переговоров не было. Он это знал, и я это знал. Он выехал узнать, что вчера произошло. Но не вышло.

Обратно ехали молча. Уже у рва я повернулся к Ярославу.

— Усиль разъезды. Особенно по трактам, что ведут на Астрахань и на Сибирь. Дозоры удвой, следопытов бери лучших, каких найдёшь. Если Ибрагим не блефовал, и к нам могут прийти гости… в общем, я очень не хочу проморгать чужое войско, пока сам сижу под осаждённой крепостью.

— Сделаю, — кивнул Ярослав и по глазам было видно радость. Рад, что ему снова верят.

Я проводил его взглядом и поехал к орудийным позициям. Пушкари уже суетились у стволов, банили каналы, подтаскивали заряды. Сотник вопросительно посмотрел на меня, и я кивнул ему.

Также я поймал себя на мысли, что нужно поговорить с Холмским. У него были налажены связи, и что-то мне подсказывало, что он сможет узнать, что творится в Астрахани и Чинги-Тура*, столице Сибирского ханства (нынешняя Тюмень).

И уже через час снова раздался грохот орудий.

— БАХ-БАХ-БАХ!

Глава 12

Дорога на Нижний Новгород.

Григорий Строганов.

Григорий гнал отряд так, как не гонял давно. Поднимались затемно, шли до сумерек, каждый взял с собой по два подменных коня, поэтому удавалось держать высокий темп.

В отряде почти каждый знал кого-то из тех тридцати, что остались на московском подворье, и у костров по вечерам было тише обычного, никто не травил баек.

Сам Григорий думал про Алёну. Гнал от себя эти мысли, а они возвращались. Как она смеялась на свадьбе. Как поддевала Дмитрия при всех, и тот только руками разводил. Как носила Аню и ворчала, что живот мешает садиться в седло. Григорий стискивал зубы и смотрел вперёд.

Алёну он считал родной… дочерью…

Дождь шёл через день. На переправах кони вязли по бабки* (это нижняя часть ноги лошади, область над копытом), дважды приходилось разворачивать походную кузню, и Ратмир оба раза стоял у горна, потому как был в этом деле наиболее опытным.

На восьмой день из-за поворота открылся вид на Нижний Новгород.

На подворье Бледных было людно. Бабы, челядь, десяток гридней из старых, что уже не годились в поход. Мужиков раз-два и обчёлся.

Княгиня Ольга вышла к нему стоило слугам сообщить о его прибытии. Григорий помнил её красивой женщиной с проницательным взглядом, а сейчас она перед ним стояла постаревшая мать, с укрытой чёрным платом головой. Рядом с Ольгой тут же встала Софья, жена Ярослава.

— Прими моё горе, княгиня, — сказал Григорий и поклонился. — Алёна была мне, как родная дочь.

— Была, — повторила Ольга. — Все теперь говорят «была»… — надтреснутым голосом поправила она. — Где Дмитрий?

— Под Казанью. Меня прислал.

— Под Казанью. — Ольга нахмурилась и покачала головой. — Дочь мою убили, а он стены ломает ради… — договорить ей не дали. Софья дёрнула руку свекрови, и та замолчала.

— Он делает то, что должен, — сделав вид, что не заметил этого, ответил Григорий. — И вернётся с победой над врагом всея Руси. А пока что прислал меня. И я тоже сделаю то, что должен.

— Проходи в дом, — сказала Софья. И Григорий поднялся по крыльцу, а Софья тем временем перехватила руку и мягко провела свекровь под локоть, усадив на лавку. Подали горячий взвар.

От Ольги Григорий узнал главное. Андрей Фёдорович поднял без малого пять тысяч клинков. Каких клинков, отдельная песня. Ветераны, что доставали саблю последний раз при Василии Тёмном, да мальчишки, у которых усы ещё не решили расти. Всё это воинство ушло к Владимиру. Богдан отправился с князем. Там же Григорий получил ответ на самый главный вопрос. Его внуки живы и сейчас должны находиться во Владимире у владыки Варлаама.

— Хоть тут слава Богу, — выдохнул Григорий.

— Ты остановишь его? — спросила Ольга в лоб. — Мужа моего.

Григорий помолчал.

— Письмо у меня к нему. От Дмитрия. А остановить… Князя твоего, княгиня, только Бог остановит, но поговорить попробую.

Ольга посмотрела на него долгим взглядом и ничего не ответила. Софья проводила его до крыльца и у самых дверей тихо сказала.

— Григорий Осипович, — она сделала паузу. — Андрей Федорович не спит ночами. Тяжко тебе придётся, чтобы достучаться до разума его. Горе затмило… — она тяжело вздохнула. — Ты уж постарайся не поддаваться на его слова, когда кричать он станет.

— Кто сказал, что мы будем кричать?

— Я в этой семье третий год, — ответила Софья. И это, надо признать, был ответ.

Утром отряд вышел на владимирскую дорогу.

Войско он догнал на второй день, совсем недалеко от Владимира. И разъезд перехватил их за версту от лагеря. Десяток конных, старший был седобородый воин, с копьём поперёк седла.

— Кто такие?

— Григорий Строганов. К князю.

Седобородый вгляделся и улыбнулся.

— Строганов… Отец воеводы, стало быть. Прошу, боярин, за мной, проводим.

Лагерь встал у реки. Телеги выставили кольцом, костры до самой опушки, а в центре княжий шатёр со стягом Бледных. Издали смотрелось грозно. Подъезжая ближе, Григорий пригляделся и покачал головой. У половины кольчуги дедовские, тронутые ржой (ржавчиной ), копья будто из сарая, где их держали от волков. Старики сидели у костров прямо, по-строевому. И, разумеется, когда они въехали в лагерь, на них стали таращиться.

Ратмир окинул лагерь одним взглядом и вполголоса подвёл итог.

— Обоза недели на три. Дальше по деревням озоровать начнут.

На что Григорий кивнул.

Бледный вышел из шатра и крепко обнял Григория. Вблизи стало видно глаза воспалённые, седины прибавилось, а щеку дёргает.

— Григорий! Ну наконец-то. Идём в шатёр, расскажешь всё.

В шатёр Григорий взял с собой Ратмира и Воислава. На что князь махнул рукой, мол, пусть.

— Сколько сабель ведёт Дмитрий? Когда подойдёт?

— Он не подойдёт, — сказал Григорий. — Он остался брать Казань.

Тут же стало тихо. А Бледный начал наливаться краской.

— Он прислал письмо, — Григорий вынул свиток и положил на стол.

Князь сорвал печать и стал читать. Григорий знал содержимое письма, потому как Дмитрий писал его при нём.

'Андрей Фёдорович.

Твоё горе — моё горе. Алёна была моей женой. Ребёнок, которого она носила, был моим сыном. Так что не думай, что я пишу это с холодной головой. Голова у меня сейчас какая угодно, только не холодная.

Остановись. Мятеж… это не выход. Поведёшь полки на Москву и сделаешь за наших врагов их работу, и они поднимут чаши за твоё здоровье. Кто-то очень постарался, чтобы мы вцепились друг другу в глотки. Я пока не знаю кто.

Я возьму Казань и вернусь. И найду того, кто это сделал. СЛОВО ДАЮ! Виновные ответят, кем бы они ни оказались. Повторю, чтобы ты понял правильно. Кем бы ни оказались, Андрей Фёдорович.

Прошу об одном. Забери детей к себе и сбереги. Кроме тебя, доверить их мне некому.

Дмитрий'.

Бледный прочёл. Потом ещё раз. Потом положил свиток на стол. После чего желваки заиграли на его лице.

— Остановись, — повторил он негромко… и сорвался: — ОСТАНОВИСЬ⁈ Мою дочь убили на её собственном крыльце! Брюхатую! А зять пишет мне про благоразумие! Он там ханства воюет, славу куёт, а я, значит, сиди и жди, пока меня, моих родных… — он задохнулся, стукнул кулаком по столу. — Пять тысяч я поднял! ПЯТЬ! Стариков из деревень вынул, мальчишек от сохи оторвал! Думаешь, мне это в радость? Думаешь, я не знаю, что у Москвы пушки, которые отлили пока Дмитрий в походе? КОНЕЧНО, ЗНАЮ! А что мне остаётся, Григорий? Утереться и молчать?

Григорий слушал молча. Слушал долго… пока наконец-то Бледный не замолчал.

— Всё сказал? — спросил Григорий. — Тогда послушай меня. Я человек простой, говорю, как умею. Мой сын начинал в кузне, мехи качал. Теперь под его рукой пятьдесят тысяч войска, и ханы просят у него мира. Добился он этого не саблей. Он сперва думает, потом рубит. Чего и тебе желаю, князь.

Бледный медленно поднялся. Лицо у него пошло пятнами.

— Ты что… — голос сел. — Ты меня глупцом назвал? В моём шатре⁈

Гридни у входа положили ладони на рукояти. Воислав неторопливо сдвинулся на полшага и закрыл Григория плечом. Ратмир же повернулся к гридням, сказал,

— С ума сошли. Это семейные разборки! А ну руки с рукоятей убрали. Или я за себя не отвечаю.

Подействовало. Хотя тут больше помогло то, что Бледный из ума не выжил, и коротко кивнул гридням.

В шатре повила тишина и тут полог откинулся.

— Григорий Осипович! Живой! — раздался знакомый голос и на пороге показался Богдан.

Выглядел он неважно. Осунувшийся, обветренный, левая рука на перевязи и весь в грязи… будто только что с дороги вернулся. Пока Богдан сгрёб Григория здоровой рукой и стиснул, Григорий не заметил подошедшего к ним Бледного с крайне встревоженным лицом.

— Тише ты, медведь! — проворчал Григорий.

Богдан оглянулся на князя, на гридней с ладонями на рукоятях, сообразил, что влез в середину чего-то нехорошего, и тут же выпалил.

— Я привёз всех сюда. Они в лагере!

Бледный замер.

— Ну слава Богу! — и первым вылетел из шатра. Григорий не сразу сообразил о ком речь, и вышел за князем. И у дальних телег… Григорий несколько раз моргнул, боясь, что ему это привиделось.

— ДЕДА-А!

Анфиса неслась так быстро, что тёмные косички летели следом. Она разбежалась, прыгнула и князь поймал её на лету. Следом, переваливаясь и падая на ровном месте, топала Аня, после чего требовательно задёргала его за полу.

— Деда! И мне! И мне!

Бледный подхватил обеих. Стоял посреди лагеря с двумя внучками на руках, тогда как пять тысяч человек делали вид, что не смотрят, а лицо у князя было такое радостное, что недавняя перепалка уже успела забыться.

— ЕЩЁ ОДИН ДЕДА! — заорала Анфиса поверх княжеского плеча. — ДЕДА ГРИША!

Вывернулась, сползла по князю, как по дереву, и кинулась к нему. Григорий присел и поймал. Шестилетняя девочка для Григория казалась пушинкой.

— Ну здравствуй, стрекоза.

— Деда, а мы на телеге ехали! Долго-долго! Аня плакала, а я ни разочка!

— Верю, — сказал Григорий. Горло перехватило, и он сделал вид, что закашлялся от дорожной пыли.

Из-за телеги выглянул Юра, сын Нувы… Андрей Федорович, увидев непризнанного внука, вроде как с облегчением, вздохнул.

Потом были остальные. Нува поклонилась в пояс. Григорий поднял её за плечи и обнял, и она застыла, не зная, куда деть руки. Олена, сильно уставшая, но всё такая же красивая. Инна. Авдотья с детьми, Мин с сыном, жена Богдана. Каждую он обнял, и каждой сказал одно и то же.

— Спасибо, что сберегли внуков.

— Богдана благодари, — ответила Инна. — Мы только ноги переставляли и делали то, что он скажет.

Последним стоял Митрий. Григорий протянул руку, и парень сжал её крепко. Григорий посмотрел ему в глаза и не сразу отпустил. Пятнадцать лет пацану. А взгляд уже не пацаний. Так смотрят те, кто готов был умереть…

— Возмужал, — только и сказал Григорий.

Женщин и детей увели в соседний шатёр, кормить и укладывать. А трое мужчин вернулись к князю. Ратмира и Воислава с частью дружинников Григорий отправил охранять женщин и детей. Часть оставил у шатра Бледного. Но не потому что боялся за свою жизнь, а для того, чтобы подчеркнуть свой статус.

Богдан рассказывал долго и обстоятельно. Про рынду, что выстрелил в упор. Про Глава, который велел ему уходить и остался на стене… жив ли, нет, Богдан не знал, и по тому, как он это выговорил, было ясно, чего ему стоит не знать. Про сток, про сажу на лицах, про стражника на воротах, который узнал его и всё же пропустил. Про семь дней лесами до Владимира и про Варлаама, который принял всех.

— А дальше я поскакал в Нижний, — сказал он. — Один… упредить князя… — он сделал паузу. — И в дне пути от города нарвался.

— На кого? — спросил Григорий.

— Пятеро конных. Я сперва решил, что разъезд, у меня и подорожная была заготовлена… — он перекрестился, — спасибо владыке Варлааму. Если бы не он, ещё туже всем пришлось бы.

— Что было дальше? — серьёзным тоном спросил Григорий.

Богдан кивнул.

— В общем, меня заметили и один, ко мне подъехав, пригляделся и как заорёт: «Строгановский сотник! Он это!» Морда его мне незнакомая, а меня гадёныш знает. И всё завертелось.

Он сделал глоток вина и продолжил, глядя в стол.

— Уходить пришлось сразу… впятером они бы меня стоптали. Стреляли вслед, одна стрела плечо нашла. Передний на резвом коне догнал, я развернулся принять бой… — Богдан поднял правую руку и пошевелил тремя оставшимися пальцами. — Сабля у меня из этой клешни, сам знаешь, как из ковша летит. Он ударил в оттяг… и-и нет сабли. Хорошо, конь умный, вынес.

— А дальше? — Бледный подался вперёд.

— Дальше вспомнил, чему воевода учил. В седельной суме у меня две гранаты лежали и тлеющий трут в медной трубке*.

(От авторов: В медную трубку помещали специально подготовленный трут. В качестве материала брали то, что хорошо ловит искру и долго тлеет: обожжённую льняную ткань, высушенный гриб-трутовик (его иногда специально проваривали в воде с толчёным углём, чтобы лучше расслаивался и ловил искры), сухую паклю, хлопковую ткань или даже опалённую верёвку. Иногда внутрь закладывали небольшой фитиль. Такой трут мог тлеть от 10 до 14 часов — при условии, что трут был хорошо подготовлен)

— … не иначе как с Божьей помощью раздул на скаку, запалил фитиль и кинул под ноги передним коням. Рвануло, да так удачно, что одного вместе с конём в кувырок, у второго конь понёс, и седока о сук приложило. Арбалет, взведённый у седла, висел… ну я и обернулся, выцелил и третий сполз. Осталось двое.

— Двое на одного раненого, — заметил Ратмир. — Весёлый расклад.

— Куда уж веселей, — ворчливым тоном произнёс Богдан. — Сабли нет, плечо горит, кровь по спине течёт. Короткое копьё у седла оставалось… В общем, я развернулся. Сошлись. Первый глупым был, и раскрылся. Я ему в грудь ударил, под ключицу. Второго конём сбил, он ногу в стремени вывернул и подняться уже не смог. Его я взял живым, правда, при падении он ногу сломал, да так, что кость ногу порвала.

Он замолчал и все ждали продолжения.

— И? — не выдержал Бледный.

— Костёр развёл. Спрашивал… кто такой, и кто послал. — Богдан повертел чарку. — Не мастер я в этих делах. Глав бы разговорил, а я по-простому, калёным железом. Он выл, молил, а твердил одно — приказ Великой княгини. Приказ Великой княгини, и всё тут. Спрашиваю, кто приказ передал? Ответил, что сотник ихний. Имени не назвал. Чей сотник тоже не назвал. То ли не знал, то ли крепче меня оказался. К утру помер. Крови из него много вышло, я перетягивал, да что толку. — Он поднял глаза. — Вот всё, что я добыл. Прости, Григорий Осипович. Больше не сумел.

— Ты живым доехал и детей довёз, — сказал Григорий. — Остальное приложится.

— ВОТ! — Бледный хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чарки. — Вот тебе и правда! Приказ княгини! Из живого человека под калёным железом её имя выходило! Чего ещё твоему сыну надобно⁈

— Пленный знал то, что ему сказали, — ответил Григорий. — Именем княгини можно отдать любой приказ. Ты сам, князь, сколько раз говорил людям «волей Великого князя», когда князь про то знать не знал?

Бледный открыл рот, желая возразить, но тут же закрыл.

— Бывало, — буркнул он.

— Вот и им… бывало. Тот, кто это устроил, всё рассчитал, чтобы ты сейчас сидел здесь с пятью тысячами и рвался на Москву. Чтобы Дмитрий бросил Казань и повёл полки следом. Подумай, кому это на руку? — Григорий помолчал. — Дмитрий просит у тебя одного… не делай за врагов их работу.

Бледный долго молчал. Дважды порывался что-то сказать и дважды передумывал.

— Детей я забираю, — произнёс он. — Это без разговоров.

— А войско?

— Войско… — Князь потёр лицо ладонями. — Войско под Нижним размещу и буду ждать вестей. — Он глянул на Григория исподлобья. — Но, если выяснится, что это она… никакой зять меня не удержит.

Нижний Новгород.

Софья.

Ольга после того, как отец Дмитрия Строганова всколыхнул «незатянувшеюся рану» всю ночь плакала. Софья сидела рядом, успокаивала и пыталась вбить одну простую мысль. Надо это остановить!

Наконец, когда Ольга уснула, Софья поправила одеяло и ушла к себе.

Алёну ей было жалко по-настоящему. Та, единственная на её памяти, ни с кем не играла в игры и говорила, что думала, смеялась, когда смешно, и любила своего кузнеца-воеводу без всякого расчёта. Таких мало и, как правило, таких первыми забирает эта земля.

Но одновременно… поверх жалости она понимала, что не время сидеть на попе ровно. Старый Виссарион вбил ей это в Риме накрепко. Приговаривая, что такие тоже долго не живут.

Расклад был простой. Свёкор ведёт к Москве пять тысяч стариков и мальчишек. Дойдёт и его разобьют, и хорошо, если просто разобьют. Не дойдёт, и всё равно он останется в памяти мятежником, поднявшим полки на регента. И то и другое ложится пятном на весь дом Бледных. А в соседней горнице спит Екатерина. Два года девочке. Она была наречённой Великого князя Ивана. До венца ещё не меньше тринадцати лет… Но такими темпами ни о каком венце можно и не мечтать.

Этого Софья допустить не могла.

Днём, когда Ольга проснулась, Софья усадила её за письмо мужу. В нём была просьба не лить кровь, подумать, как это скажется на роде, и напомнила о живых внуках, которым нужен живой дед, а не голова на московском колу. Ольга писала сама, своей рукой, Софья лишь подсказывала слова… и эти слова должны были отозваться в сердце старика.

Три года у неё было понять за какие ниточки надо дёргать, чтобы получить того, что ей нужно.

Да… убедить тестя не поднимать знамёна у неё не получилось. Слишком сильно любил он свою дочь. К тому же тогда она поймала себя на мысли, что, если Строганов поведёт полки с Казани на Москву, то, возможно, и пусть это случится. С таким родичем, как Дмитрий, их род точно не удел не останется.

Но Дмитрий не стал этого делать… а значит у старшего Бледного нет шансов на успех.

Когда ночью Ольга уснула, Софья, подумав, решила, что надо садиться за второе письмо.

Мало ли, гнев Великой княгини будет очень сильным… тогда надо было подумать о себе и о дочери.

«Великой княгине Марии Борисовне…» — начала выводить она гусиным пером буквы.

Обтекаемые соболезнования о произошедшем, при этом ни слова упрёка, ни тени вопроса о вине. Скорбь об Алёне. И в конце заверение… женщины дома Бледных молятся о мире, а она, Софья, сделает всё, чтобы удержать мужчин от непоправимого. Мужчины горячи, писала она, горе туманит им головы. Но Господь и разум сильнее горя.

Дольше всего она выводила подпись. Она не стала писать в конце «жена Ярослава Бледного», нет…

Она подписалась иначе.

«Софья, мать Екатерины, наречённой Великого князя».

Дописав письмо, Софья тяжело вздохнула.

Империю Палеологов потеряли те, кто умел рубить. Но уцелели те, кто вовремя писал письма. А другие пали…

Письмо она рано утром передала человеку из своей свиты. Это был немолодой грек, которого она привезла с собой из Рима. И теперь оставалось только ждать…

Казанское ханство.

Стена держалась уже из чистого упрямства. Трещина у одинокой башни за два дня расползлась вширь и дала боковые отростки… пушкари работали посменно, и вопрос времени, когда стена окончательно падёт.

Вернувшись в шатёр, я послал за Холмским.

Он приехал от обоза. И по выражению его лица я не заметил ни намёка на обиду. Выдержке этого человека можно было позавидовать. Другой бы дулся, а Данила Дмитриевич поклонился так, словно мы вчера расстались за дружеской чаркой.

— Звал, воевода?

— Звал. Садись.

Когда он сел, я налил нам в бокалы вина. Холмский несколько секунд молча смотрел на кружку перед ним, наконец-то взял её и сделал глоток. Я тоже выпил, после чего без предисловий сказал.

— Ибрагим на переговорах грозил соседями. Насколько я понял, он послал гонцов в Астрахань и Чинги-Тура. Мне нужно знать — врёт он или нет.

Холмский, ничуть не удивившись, кивнул.

— У меня есть торговые люди, что ходят на Каму и в Сарай. До Астрахани доберутся недели за две, если Волгой. С Чинги-Турой хуже… туда и летом месяц пути, а по осенней распутице… к снегу обернутся, раньше не жди. Так что оттуда вряд ли кто успеет подойти. Посылать туда купцов бессмысленно.

— А если они уже вышли? — спросил я.

Холмский, немного подумав, кивнул.

— Сделаю. — Холмский помолчал и спросил прямо. — Это значит, опала кончилась?

— Опала, Данила Дмитриевич, будет кончаться частями, — ответил я. — Считай, что голову уже выпустили.

Он хмыкнул и у полога обернулся.

— Я тогда, на холме… — начал он.

— Я помню, что ты не соврал, — перебил я. — Единственный из всех. Поэтому ты сейчас здесь, а не при телегах. — Я сделал паузу. — Ты делал своё дело, я своё. Но… ты занял сторону старших Рюриковичей, а не мою. В этом твоя ошибка.

Он вышел, и я слышал, как он что-то коротко приказал своим у коновязи.

А через час Семён привёл гонца.

— Из Москвы, — сказал он. — От Великой княгини.

Глава 13

Гонец стоял у входа в шатёр и покачивался. Парню на вид было лет двадцать и, несмотря на молодость, было видно, что дорога его изрядно измотала.

Он протянул мне кожаный тубус с печатью Великой княгини и остался стоять, широко расставив ноги. Так стоят люди, которые боятся, что если сойдут с места, то упадут.

— Семён, дай ему воды, — сказал я. — И пусть сядет.

— Мне велено… — начал гонец.

— Сядь, — повторил я. — Пока ты стоишь, я читать не могу. Отвлекаешь.

Он сел. Семён сунул ему ковш, и парень присосался к нему так, что кадык заходил.

Я сломал печать.

'Дмитрий Григорьевич.

Клянусь тебе перед Богом. Клянусь детьми моими, Иваном, Настей, Еленой и Тимофеем. Клянусь всем, что мне дорого на этом свете… я не приказывала убивать Алёну Андреевну.

Я ехала к ней в гости. Ехала поздравить её с победой мужа, обнять её и передать ей твоё письмо, которое ты слал с гонцом из-под Казани и которое я, каюсь, придержала у себя, желая вручить его лично. Хотела увидеть её лицо, когда она станет читать. Вот и весь мой злой умысел, Дмитрий Григорьевич. Больше за мной ничего нет…'

Я опустил письмо на колени и какое-то время смотрел на стенку шатра.

Моё письмо. То, что я писал ей после победы над казанским войском. Про то, что у меня всё хорошо, про то, что скучаю, про то, чтобы берегла себя и детей.

Я тяжело вздохнул, поняв, что Алёна его так и не прочла.

— Бах! Бах! — ударили снаружи орудия, и стенка шатра вздрогнула. При этом заметил, как гонец, не привыкший слышать грохот орудий, вжал шею.

Я же вернулся к письму.

'Что было дальше, я знаю с чужих слов, потому что своей памяти у меня нет. Конь мой был убит и придавил меня, и я пролежала в беспамятстве несколько дней. Очнулась… а мир уже другой. Алёны нет. Двор твой взят приступом. Люди твои перебиты. И вся Москва шепчется, что это я, Великая княгиня, погубила жену своего воеводы.

Сейчас я стараюсь понять, что произошло. Буквально по крупицам… Творится неразбериха, и мне не с кого спросить за произошедшее… кроме как с самой себя.

Ведомо пока вот что. Стрелял в Алёну Андреевну рында из моего сопровождения. Из рода Захарьиных, а звали его Никифор Всеволодович. Стрелял в упор и кричал при этом про колдовство рода Строгановых. Двор его в ту же ночь сгорел дотла, и в этом я вижу не Божий гнев, а чью-то расторопную руку.

Прошу мне прислать ответ гонцом, знал ли ты стрелявшего? Сталкивался ли когда с ним или с родом его? Может, была меж вами обида, о которой я не ведаю?

Надеюсь, из написанных слов ты видишь, что я стараюсь найти виновных. Поэтому весь род Захарьиных я приказала взять в поруб. Всех, до последнего. Следствие чинит Василий Иванович Ощера со своим Дьячьим приказом, а в помощь ему даны люди митрополита Кирилла, ибо больше довериться мне некому… тебя нет, Холмского нет, Шуйского нет, все вы под Казанью, а я тут одна с этой бедой'.

Захарьин Никифор Всеволодович… я гонял это имя по памяти и так, и эдак. Род Захарьиных я знал постольку-поскольку… бояре как бояре, в Думе сидели тихо, мне дорогу не переходили. Чтобы человек из такого рода вскинул арбалет на беременную жену воеводы посреди Москвы, у него должно в одном месте очень сильно подгорать.

А вот то, что следствие ведут Ощера и люди Кирилла, меня царапнуло. Ощера… ладно. Ощера мужик прямой, мы с ним после Сурской дуги зарыли топор, и в сыске, вроде как, он разбирается. Но митрополит в розыскных делах… Я представил Кирилла, ходящего по порубам с писцом, и картинка не складывалась. Хотя, скорее всего, он по своей… церковной линии мог и впрямь кое-что разузнать.

Немного подумав, я продолжил читать дальше.

'Теперь о том, что для тебя, я знаю, очень важно.

Из твоих людей, что обороняли подворье, выжили четверо. Первуша. Некрас. Молодой ратник из тех, что пришли к тебе после Сурской дуги, имени его пока дознаться не могу, ибо он плох и в беспамятстве. И Глав (в бою потерял глаз)'.

Я перечитал последнюю строку дважды.

— «Глав ЖИВОЙ!» — обрадовался я.

Что-то во мне разжалось… впервые за все эти дни. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, сидя над письмом о смерти собственной жены, и улыбка тут же сползла. Но я был рад, что Глав выжил. Пускай одноглазый, но живой.

«Пока я лежала в беспамятстве, их бросили в поруб. Не моя то была воля, и спросится за неё с тех, кто её отдавал. Как только я встала на ноги, я велела перевести их в дом, приставить лекарей и ходить за ними, как за моими собственными людьми. Что можно для них сделать, делается. Слово тебе даю».

Дальше шёл большой отступ.

'А в конце этого письма я снова молю тебя об одном. Верь мне. Я знаю, как всё это выглядит. Вспомни всё, что между нами было… худое и доброе… и суди по этому, а не по чужим языкам.

Как только мне станет легче, я приеду в войска. Посмотрю тебе в глаза. Мне это нужно больше, чем тебе.

Мария' .

Я свернул письмо и долго сидел, глядя на печать с обломанными краями.

Верил я ей? Вот честно, положа руку… да, верил. И не потому, что клятвы детьми чего-то стоят… А потому, что не сходилось иначе. Незачем ей было убивать жену воеводы, у которого пятьдесят тысяч войска и все пушки державы, в тот час, когда этот воевода берёт для её сына ханство… для такого надо быть ПОЛНОЙ дурой. А дурой Мария Борисовна не была… по крайней мере не настолько.

Но верить и знать… разные вещи.

Я повернулся к гонцу. Тот уже допил второй ковш и сидел ровнее.

— Когда ты выехал из Москвы?

— В конце серпеня(августа) , боярин. Двадцать восьмого дня.

Я прикинул в голове. Выходило безбожно долго даже для осенних дорог.

— Что ж ты так долго добирался?

— Так пришлось Нижний Новгород объезжать, — гонец развёл руками. — Князь Бледный войска вывел, все дороги под его разъездами. Ну мне и велено было не искушать судьбу. Крюком шёл, через Суру. Мимо твоего Курмыша, к слову, проезжал, боярин.

— БАХ! БАХ! БАХ! — рявкнуло с орудийных позиций.

Гонец снова присел и накрыл голову руками.

Я усмехнулся. Не со зла… просто за эти недели грохот стал для меня чем-то привычным.

Гонец распрямился, понял, что никто вокруг даже бровью не повёл, и стушевался. Уши у него налились краской.

— Ничего, — сказал я. — К третьему дню перестанешь замечать. К пятому начнёшь под это засыпать.

— Виноват, боярин…

— Не виноват. — Я ненадолго задумался, спросил. — В письме ничего не сказано, что стало с телом моей жены. Тебе известно что-нибудь?

Гонец кивнул и посерьёзнел.

— Да, боярин. Митрополит Кирилл сам служил отпевание. Несмотря на всю ту… — он запнулся, подбирая слово, — на всю ту бойню, что была. Службу правил в соборе, при большом стечении. Бояр и знати проститься пришло очень много, с честью хоронили, не тайком. А погребли её у Симонова монастыря, там, где славных воинов кладут. Место доброе, боярин, высокое… прям над рекой.

— Над рекой, — повторил я.

После чего кивнул гонцу, стараясь скрыть тяжесть в груди. Все прощались с моей женой… бояре, знать, половина Москвы. Все, кроме меня…

Я в это время двигал полки… и даже горсть земли на её гроб не бросил.

По-людски проститься я не успел.

— Ладно, — вставая, сказал я. — Ты своё дело сделал. Иди отдыхай, тебя покормят и уложат. Завтра поутру получишь моё письмо и свежих лошадей… и обратно в Москву.

Гонец поднялся, но с места не двинулся. И не знаю как, но я догадался в чём причина.

— А Ивану письмо было? — спросил я.

— Да, — сказал он и тут же добавил. — Мария Борисовна велела мне лично его передать. Из рук в руки.

— Да ладно… — я склонил голову набок. — Так и скажи, что хочешь своими глазами убедиться, что с Великим князем всё в порядке. Что целый он и невредимый, и злой воевода его в порубе не держит.

Гонец открыл рот, закрыл, и по лицу его стало ясно, что я попал в точку. Я посмотрел на Семёна.

— Проводи его к князю. И заодно скажи Ивану, что гонец завтра поутру отбывает в Москву. Так что пусть не теряет времени и садится за письмо матери. И передай ему ещё… пусть своими словами опишет всё, что здесь происходило. Всё как было. И как всё разрешилось.

Семён посмотрел на меня внимательно.

— Уверен?

Я понимал, о чём он. Иван напишет про конфликт с дядьями и Ко… и Мария Борисовна может сделать любые выводы.

— Да, — ответил я.

Когда они вышли, я придвинул к себе походный ларец, достал бумагу, перо, чернильницу. И просидел над чистым листом около часа.

Мыслей было много. Слишком много… они толкались в голове, лезли одна поперёк другой, и ни одна не желала ложиться на бумагу. Хотелось написать, что я ей верю. Хотелось написать, что не верю никому. Хотелось спросить, какого чёрта убийца ехал в её свите и ел её хлеб. Хотелось просто написать «Маша» и дальше не писать ничего, потому что дальше всё равно всё враньё… любые слова после такого враньё.

Два раза я начинал. Два раза комкал лист и бросал под ноги.

А потом плюнул и стал писать, как пишут донесения. По порядку. С того часа, как в шатёр Ивана вбежал Ярослав с криком, что Мария Борисовна убила Алёну.

Я описал всё. Как пришли вести двумя путями сразу, от сына Холмского и от моего тестя. Как ночью, сразу после ночной вылазки казанцев, половина русского войска ушла на холм и как утром меж двух ратей стоял одиннадцатилетний мальчишка и требовал у меня саблю. Потом как Иван сам развернул полки обратно… об этом я написал подробно, потому что она должна была знать, какого сына растит.

Написал и про Ярослава. Тут я углы сгладил, врать не буду. Написал, что брат Алёны от горя был не в себе, шумел и рвался, и мне пришлось его… утихомирить и подержать под присмотром, пока не остыл. Про цепи, про его крики об измене на всё войско, про то, что за такое, по-хорошему, полагается плаха… про это писать я не стал.

Также написал, что отца я отправил в Нижний «остужать» тестя, и что осаду не сниму и полков на Москву не поведу, что бы мне ни кричали в спину.

А в конце перо само пошло не туда, куда я его вёл.

'Я жду ответов, Мария Борисовна. Настоящих, а не клятв. Потому что удар этот был нанесён слишком точно и слишком вовремя, чтобы я поверил в безумца-одиночку. Кто-то очень хотел, чтобы мы с тобой вцепились друг другу в глотки…

И у этого кого-то почти получилось.

Я тебе верю. Запомни это слово, я не бросаюсь им!

Но и другое запомни, ты –Великая княгиня. Людей в свою свиту отбирала ты… или те, кому ты это доверила, что одно и то же. Никифор Захарьин ехал за твоей спиной. Ел с твоего стола. Кланялся тебе по утрам. И арбалет свой он взвёл под твоим стягом. Алёна вышла на крыльцо встречать не его… она вышла встречать тебя. Тебе она улыбалась в свою последнюю минуту.

С этим ничего уже не сделать. Ни тебе, ни мне, ни Господу Богу. Но вина эта есть, и она твоя, и ты будешь носить её рядом со мной…

НАЙДИ МНЕ ТОГО, КТО СДЕЛАЛ ОСТАЛЬНОЕ!

Дмитрий'.

Я перечитал, посыпал песком, свернул и запечатал. Получилось жёстче, чем я хотел, но переписывать не стал.

Пусть читает, как есть.

Окрестности Нижнего Новгорода.

Мария Борисовна.

В те же дни, когда гонец добрался до казанских стен, к Нижнему Новгороду подошло московское войско. Семь тысяч человек… всё, что Мария Борисовна сумела наскрести по гарнизонам и ближним городам, не оголив Москву до последнего копья.

Крови она лить не хотела. Она шла говорить. Встать перед Андреем Фёдоровичем Бледным, положить руку на крест и поклясться, что дочь его убила не она. Старик мог не поверить словам… но кресту, при свидетелях, при войске… такому не верить у них на Руси пока не научились.

Однако соваться к пяти тысячам чужих сабель с одной верой в крест она не собиралась. Потому и тащила за собой эти семь тысяч, и обозы, и десять новых «рысей», отлитых людьми с острова.

Пушки везли на телегах, и она искренне надеялась, что ставить их на лафеты не придётся. Но если придётся… значит, придётся.

Рядом, стремя в стремя, ехал митрополит Кирилл. Всю дорогу он был при ней…

Войско только начало вставать лагерем… ещё размечали коновязи, ещё тянули верёвки под шатры… когда прискакал дозорный.

— Всадники, государыня! С полсотни! Идут открыто, под белым флагом!

— Чьи? — спросила она.

— Стяг строгановский!

И вот тут у Марии Борисовны расширились глаза.

Строганов. Здесь⁈

Если Дмитрий здесь… значит, он бросил Казань. Значит, в этих лесах, что стоят стеной по обе стороны тракта, прячется войско… Или же скоро будет здесь.

Она поняла, что не дышит. Ей стало безумно страшно.

— Кто во главе? — собственный голос показался ей чужим.

Дозорный замялся лишь на секунду.

— Отец воеводы, государыня. Григорий Осипович. Его по шраму признали, он с открытым лицом едет.

Словами не описать, какое она испытала в это мгновение облегчение.

— Пропустить, — сказала она. — И поставить мой шатёр. Быстро.

Встречала она его перед строем.

Григорий подъехал шагом, спешился за десять шагов и пошёл к ней. Он остановился в трёх шагах, снял шапку… и поклонился в пояс.

По рядам прошло движение. Мария Борисовна стояла и понимала, что видит… и что видят все. Боярин, чей род в этой смуте потерял больше всех. Отец человека, чью жену застрелил её рында. Дед осиротевших внучек. Этот человек кланялся ей… Великой княгине, чьим именем убивали его родню.

Поклон этот стоил дороже любых грамот с печатями. Он говорил всему войску, всем семи тысячам, а через них всей Руси. Строгановы не мятежники. Строгановы не подняли стяг против престола, хотя имели на то право, силу и причину, какой ни у кого другого на этой земле не было. Мы служим. Мы скорбим… но мы служим.

Она знала, чего этот поклон ему стоил. И потому сделала то, чего от неё не ждал никто.

Мария Борисовна шагнула вперёд, взяла старого воина за плечи и подняла его.

А потом поклонилась сама.

Не склонила голову, как кланяются княгини боярам. Поклонилась низко, в пояс, как кланяются виноватые… на глазах у войска, у бояр, у митрополита. За спиной ахнули. Где-то в рядах кто-то начал креститься.

— Прими моё горе, Григорий Осипович, — выпрямившись, сказала она. — И прости, если сможешь. Не за вину… вины за мной нет, и я в том поклянусь на чём велишь. За то, что не уберегла.

Григорий смотрел на неё сверху вниз, и лицу его нельзя было прочесть ничего.

— Поговорим, княгиня, — сказал он. — Наедине бы.

— Идём.

Они двинулись к шатру. Кирилл тронулся следом и Мария Борисовна, не оборачиваясь, подняла руку.

— Я хочу говорить с Григорием Осиповичем один на один, владыко.

Он внимательно посмотрел на Великую княгиню, спокойно ответил.

— Как скажешь, государыня.

В шатре она сама разлила по чаркам взвар… руки слушались плохо, но она справилась. Григорий сел напротив, положив шапку на колено, и ждал.

— Я не приказывала убивать Алёну, — без предисловий сказала она. — Я ехала к ней в гости. Везла письмо от её мужа и гостинцы её дочери. Я любила её, Григорий Осипович… насколько мне вообще позволено кого-то любить при моей жизни. И я клянусь тебе в этом Богом и детьми.

— Я тебе верю, — сказал Григорий. — И Дмитрий верит.

Она подняла на него глаза, ища подвох. Слишком просто это прозвучало.

— Но, — продолжил он, и она поняла, что подвох будет сейчас, — слова словами, государыня, а дела делами. А дела у нас нынче такие. Алёна мертва. Убил её твой человек, из твоей свиты, под твоим стягом.

Григорий говорил спокойно, не повышая голоса. И Мария Борисовна поняла его правильно. Он ждал доказательств.

— У меня их нет, — честно сказала она. — Пока нет. Я сама не могу понять, как это произошло. Ощера роет землю носами… а на выходе одно. Всё указывает на то, что один из моих рынд сошёл с ума и уверовал в колдовскую силу твоего сына и дочери.

— Бред, — сказал Григорий.

— Согласна, — не стала спорить она. — Полный бред. Человек пять лет служил, крест целовал, ни в чём дурном замечен не был… и вдруг средь бела дня, при сотне свидетелей, стреляет в беременную боярыню и сам подставляется под ножи. Так безумцы не делают, Григорий Осипович. Так делают люди, которым что-то пообещали… или чем-то пригрозили.

Григорий повертел чарку в ладони.

— Объясни мне ещё одно, Великая княгиня. Мой человек, Богдан… он детей вывозил. Так вот, в дне пути от Нижнего его перехватили пятеро конных. — Григорий осёкся и поправился: — Он четверых положил, пятого взял живым. И тот под калёным железом твердил одно. Приказ Великой княгини. Ловить строгановских… приказ Великой княгини. — Григорий поднял глаза. — Ты такой приказ отдавала?

— Я отдавала приказ найти детей, — медленно проговорила Мария Борисовна. — Найти и сберечь… живыми и здоровыми, я это отдельно… — она замолчала.

Замолчала, потому что вспомнила.

Она тогда только пришла в себя. И приказ разослать людей по дорогам она отдавала не сотникам и не воеводам. Она отдавала его митрополиту.«А кому ещё я могу это доверить», сказала она тогда.

Мария Борисовна нахмурилась и ничего не сказала.

Мысль была холодная и опасная. Тем более что она верила Кириллу, и он буквально знал обо всех её делах.

— Княгиня? — Григорий внимательно смотрел на неё.

— Разберусь, — сказала она. — Слово даю… с каждым разъездом разберусь, кто слал и с каким наказом. — И перевела разговор, пока Григорий не успел копнуть глубже. — Скажи мне лучше про войско, что стоит у ворот Нижнего. Неужели князь Бледный и вправду пойдёт на меня войной?

— Нет, — ответил сразу Григорий. — Уже нет. Остыл князь. Как внуки до него добрались живыми… так и остыл. Сидит теперь под городом, войско распускать не спешит, но и на Москву не смотрит.

В этот момент Мария Борисовна положила руку напротив сердца.

— Слава Богу, они живы. Вся Москва их искала, все дороги… Как им удалось уйти? Из осаждённого двора, с младенцами, через весь город… Я до сих пор понять не могу.

Григорий слегка улыбнулся.

— Прости, княгиня. Эту тайну я раскрывать не хотел бы.

Мария Борисовна посмотрела на него и кивнула. Настаивать было можно… но бесполезно. К тому же, если честно, ей даже понравился ответ. У Строгановых были свои тайны, свои ходы и свои люди, и тайны эти нынче спасли двух девочек. Пусть остаются тайнами.

— Тогда последнее, — сказала она. — Если я сейчас отправлюсь с тобой к князю Бледному… как думаешь, моей жизни будет что-то угрожать?

Григорий посмотрел на неё долгим взглядом. Взвешивал он не ответ…

— Нет, — сказал он наконец. — Тебе ничего не угрожает. Князь не безумец и не злодей, руку на тебя никто не поднимет. Но… — он сделал паузу, — князь сильно рассержен. И зол на тебя так, как только отец уметь может. Поэтому…

— Уж что-что, — перебила Мария Борисовна и позволила себе усмешку, первую за весь этот разговор, — но с кричащими мужами я уже привыкла общаться. Покойный супруг мой, Царствие ему небесное, в гневе перекрикивал колокола. Как-нибудь переживу и твоего свата.

Григорий хмыкнул. И ей показалось… только показалось… что в глазах старого воина мелькнуло что-то похожее на уважение.

Казанское ханство.

Стена продержалась ещё два дня.

Трещина у одинокой башни расползлась вширь, дала отростки вниз, к самому основанию, и кладка держалась уже не на растворе, а на каком-то упрямстве.

Пушкари работали посменно, ядро за ядром, и к исходу второго дня я уже видел в трубу, ходит от каждого попадания.

Рухнула она под вечер.

Просто в какой-то момент участок саженей в десять с грохотом осел, и над проломом встала стена белой пыли. Когда пыль снесло ветром, в теле казанской твердыни зияла дыра, и сквозь неё виднелся город.

Вернее, виднелся бы… если бы не баррикада.

Казанцы не сидели всё это время сложа руки и подготовились. За проломом громоздился вал из телег, брёвен, мешков с землёй и каменных глыб, натасканных со всей округи. За валом угадывалось шевеление. Копья, шлемы, кое-где торчали стволы тюфяков.

Ждали нас… приглашали.

— В пролом сейчас лезть… — начал Семён рядом.

— … это умыться кровью, — оборвал я его слова, и повернувшись к нему добавил: — Пока никто никуда не лезет.

Я опустил трубу и повернулся к посыльному.

— Скачи к орудиям. Передай сотнику… пусть выкатывает орудия вперёд, на прямую наводку по пролому. Ближе, чтоб каждое ядро в баррикаду ложилось. Но с умом… ближе! Отмерить так, чтобы стрела со стены до расчётов не доставала. Рвы им отрыть, туры поставить. И как встанут… пусть разбирают мне эту поленницу.

Посыльный умчался.

Я снова поднял трубу и посмотрел на пролом. Часы до падения Казани… обратный отсчёт пошёл…

Глава 14

Штурм я назначил на рассвет.

Ночью холопы и обозники под прикрытием темноты наводили настилы через наш ров… брёвна, поверх плахи, всё вязали верёвками, чтобы не разъехалось под колёсами. Гуляй-города подтянули к самой кромке. Пока стояли под Казанью, были построены ещё три гуляй-города, итого у меня их получилось шесть штук.

Перед рассветом я собрал сотников и тысяцких у центрального рва.

— Слушать всем, — сказал я. — Повторять не буду, а кто перепутает, тому казанцы объяснят доходчивей меня. Первое. Гуляй-города идут головными. Все шесть. Четыре напролом, два к башне, что слева. Пушкари бьют по баррикаде и по заборолам*(боевой ход и укрытия наверху крепостной стены) , арбалетчики снимают всё, что высунется между зубцов. Второе. Пешцы идут ЗА коробами. Не сбоку, не бегом вперёд, а именно за коробами! Голову им не подставлять. Строй держать под щитами, щиты внахлёст и над головой. Кто вырвется вперёд геройствовать, того за геройство выпорю. Если доживёт.

По рядам прошёл смешок.

— Третье. Лестницы. Сорок лестниц у башни, тридцать у прясла справа. Лестницы несут задние десятки, под щитами. К стене их ставить только по моему знаку, когда орудия смолкнут. Кто полезет раньше, попадёт под свою же картечь, и отпевать его я не дам, ибо дурость грех. Четвёртое. Раненых не таскать толпой! Один раненый, двое носильщиков, остальные дерутся. У каждого десятника ремень-жгут, где перетягивать вашим воинам вбивали. Лекарский шатёр за рвом. Пятое, и главное. — Я сделал паузу. — В пролом первыми идут охотники*(добровольцы) князя Пронского. Ярослав Андреевич ведёт лестницы. Князь Холмский держит внешнее кольцо… если у Ибрагима остались друзья в степи, встретить их должен он, а не наши спины. Резервные сотни стоят и ждут, когда ворота отроются.

Разошлись быстро. Я остался у рва и смотрел на пролом и баррикаду за ним. Телеги, брёвна, мешки с землёй. И тюфяки. Вот тюфяки меня и заботили больше всего. Дальность у них смешная, точность ещё смешнее, но каменный дроб плотный строй сильно покосит.

Ко мне подошёл Семён. Я молча показал ему на Ивана… князь стоял поодаль, у коновязи, в кольчуге. Показал и добавил два пальца к своим глазам. Следи, мол, в оба.

Семён кивнул.

И тут меня тронули за локоть.

— Возьми меня с собой, — попросила меня Ива.

— Куда? — спросил я, хотя прекрасно понял куда.

— В бой.

— Нет.

— Дмитрий…

— Нет, — повторил я. — Рано тебе в городской штурм. Это не поле, Ива. В поле ты врага видишь. А в городе стрела прилетает из окна, из-за забора, с крыши… и плевать ей, сколько лет ты тренировалась и как метко стреляешь. Будешь при Иване. Это тоже служба, и поважней многих.

Она надулась. Но не сильно… сама всё понимала, просто попробовать была обязана. А вот Иван, услышав наш разговор, откровенно повеселел. Даже плечи расправил. Ну да, конечно. Одно дело, когда тебя, Великого князя, держат в тылу одного. И совсем другое, когда рядом в тылу держат её.

— Пойдём, — буркнула Ива и пошла к Ивану. — Будем смотреть, как взрослые воюют.

Солнце только оторвалось от горизонта, когда я махнул рукой.

— Гуляй-города, ПОШЛИ!

Заскрипели оси. Шесть коробов, каждый тягой в пять коней цугом, поползли через настилы. За ними, шагах в двадцати, двинулись пешцы. Я смотрел, как колонны накрываются щитами…

Казанцы ждать не стали.

Со стены и из-за баррикады ударили тюфяки. Далеко ударили, с перепугу, и первые снопы дроба легли с недолётом, взбив фонтаны земли перед коробами. Камни простучали по передним стенкам гуляй-городов, как град по крыше.

— Идём, идём! — орали сотники. — Не встава-ать!

Второй залп лёг лучше. Я видел в трубу, как сноп каменного дроба накрыл край колонны владимирцев… там, где черепаха на кочке разошлась и между щитами открылась щель. Двоих снесло сразу. Но строй тут же сомкнулся и пополз дальше.

— Рыси! — крикнул я. — По баррикаде и по тюфякам… ОГОНЬ!

— БАХ! БАХ! БАХ! — двадцать стволов с наших позиций громыхнули вразнобой, и над полем поплыл пороховой дым.

Ядра пошли в пролом, и баррикада вздрогнула. Телега в её середине подпрыгнула и развалилась, брёвна раскатились, из-за вала долетел многоголосый вой.

Гуляй-города тем временем доползли на свои двести шагов и встали. Расчёты внутри уже работали. Из амбразур высунулись стволы, и короба окутались дымом.

— БАХ-БАХ! — били они парами, в упор, прямой наводкой.

Подъехали дальше и вскоре заработали арбалетчики. Из бойниц с раструбом, залпами, по команде. Стена напротив коробов будто облысела… только что между зубцов мелькали шлемы и луки, и вот уже никого. Кто высовывался пустить стрелу, получал три-четыре болта разом. Через полчаса казанские лучники стреляли уже не целясь, вслепую, задирая луки из-за зубцов. Стрелы сыпались на щиты пешцев дождём…

Баррикаду разбирали ядрами часа два. Слой за слоем, как я и приказывал… сначала верх, где сидели стрелки, потом середину. Когда за проломом вместо вала осталась груда битого дерева вперемешку с телами, я опустил трубу.

— Орудиям… СТОЙ! Лестницы к стене! Пронский… охотники в пролом! С БОГОМ, ВОИНЫ!

Взревели рога. От коробов к стене рванули десятки с лестницами, и я снова поднял трубу.

Лестницы встали и по ним быстро полезли воины. Со стены на их головы полетели камни… но арбалетчики свой хлеб ели не даром и держали зубцы под таким огнём, что высунуться казанцам было крайне сложно. Первый… вылез, второй, десятый… у башни закипела рубка.

А потом в пролом уже стали втягиваться охотники Пронского. Через груды брёвен, через тела, под щитами. Их встречали копьями, смяли наш первый десяток… и захлебнулись, потому что за первым десятком шёл второй, а за ним сотня.

К полудню стена была наша. Вся, от башни до башни.

Дальше начался город.

Казань не сдалась со стеной. Каждый двор за глухим забором оказывался маленькой крепостью, и брать его приходилось как крепость. Лучники сидели на плоских крышах, на сеновалах, в оконцах под самыми стрехами. Били в спину, били сверху, били из щелей. Улицы перегораживали телегами и брёвнами, и за каждым таким завалом ждали копейщики.

Я запретил жечь. Город был призом, а ветер в тот день дул сильный… подпали одну усадьбу, и через час будешь штурмовать пепелище вместо ханства. Поэтому работали руками и гранатами.

Тактику штурма отработали быстро… буквально на ходу. Десяток встаёт у двора. Двое с топорами высаживают ворота или ломают забор. Внутрь, не заходя, летит граната.

— Бах!

И только потом, через дым, идут щиты. Если из дома стреляют, граната летит в окно. Дорого, конечно… но каждая граната, по моим прикидкам, экономила две-три наших жизни, а такой курс обмена меня устраивал полностью.

Хуже всего были минареты и высокие дома у площадей. Оттуда стрелки доставали далеко, и снять их было нечем… арбалетный болт под таким углом шёл плохо. Пришлось подтаскивать в город трофейные тюфяки и садить дробом по верхушкам.

Помогало.

К вечеру первого дня мы держали примерно треть посада, надвратную башню и сами ворота… их взяли изнутри охотники Пронского, вырезав караул, и распахнули. Через ворота я начал вводить свежие сотни, потому что те, кто дрался с рассвета, уже держались на одном упрямстве. Сам я встал там же, у ворот. Место было узловое… сюда стекались донесения, отсюда уходили резервы, здесь же посадили перевязочный пункт для тех, кого нельзя было тащить за ров.

И именно сюда, ближе к закату, Ибрагим бросил свою конницу.

Чего-то подобного я ожидал.

Из улицы, что выходила к воротной площади, выплеснулась конная лава. На глаз, сотен пять. Впереди, под зелёным бунчуком, всадник в пластинчатом доспехе поверх халата.

— «Ибрагим, сам пожаловал», — узнал я его.

И ловушка схлопнулась.

— ВОРОТА ЗАТВОРИТЬ! — заорал я.

Казанские кони были быстрые, но ворота оказались быстрее.

— ГРУХ! — сошлись створки, и брус лёг в скобы.

Теперь на площади было пятьсот татар, которым стало некуда ехать.

— Пешцы, к стенам! Дорогу не держать, пропускай вдоль домов! — командовал я, разворачивая Барса. — Арбалеты, на возы и на завалины! Гранаты… по задним, по задним кидай, передних не трожь, своих посечёте!

Курмышские, которых я в полном составе держал при себе, сработали как на учениях. Лава втянулась на площадь, растеклась… и по её хвосту, по улице, из которой она выходила, полетели гранаты.

— Бах-бах-бах! — взрывы поднялись в самой гуще. Кони обезумели… и задние ряды смешались, налезли на передних, и стройная атака превратилась в водоворот из конских крупов и заметавшихся людей.

А потом стало не до наблюдений, потому что передние доехали до меня.

Первого я принял на копьё. Просто выставил, уперев пятку в ремень, и татарский конь сам нанизал своего седока… удар был такой, что меня развернуло в седле вместе с Барсом. Копьё, ясное дело, осталось в теле. Я выхватил запасное из петли… и увидел батыра.

Здоровенный, в чешуе с ног до головы. Он летел на меня с копьём наперевес, и по тому, как он его держал… низко, расслабленно… было понятно, что этим копьём он убивал столько раз, что сбился со счёта.

Разошлись мы на встречных. Его наконечник я поймал щитом вкось, и он проскрежетал по умбону*(металлическая бляха-накладка полусферической или конической формы, которая размещалась в центре щита), уйдя мимо плеча. Моё копьё пришло ему в грудь. Чешую не пробило… но выбило из седла. Добивать было некогда, сзади уже наседали двое. Одного снял болтом кто-то из моих, второго я достал по развороту, наискось, туда, где шея встречается с плечом.

Площадь тем временем густела от тел. Казанцев рвали гранатами, ссаживали болтами, стаскивали крючьями с сёдел. Они дрались отчаянно, спору нет… но конница в каменном мешке перестаёт быть конницей. Она становится мишенью.

И вот тогда, в этой каше, мы с Ибрагимом и нашли друг друга.

Как образовался круг, я объяснить не могу. На Сурской дуге было также… раз, и вокруг Григория и Ахмата пустота, а обе армии смотрят.

Нас разделяло шагов тридцать. Мои опустили арбалеты. Его нукеры осадили коней.

— Строганов, — сказал Ибрагим, — Аллах свидетель… я предлагал тебе серебро. Я предлагал тебе мир. Ты выбрал смерть. Так получи её!

— Ты путаешь, хан, — ответил я. — Ты предлагал мне серебро за то, чтобы твои внуки снова жгли наши деревни. Это не мир. А смерть… — я повёл щитом вокруг, по площади, заваленной его нукерами. — Смерть ты сегодня уже раздал, своим воинам. Щедрый ты человек, как я погляжу.

Про щедрость его, видимо, задело сильнее всего. Ибрагим оскалился и бросил коня вперёд, целя копьём мне в горло.

Увернулся. Наконечник свистнул у виска, я довернул щит, отвёл древко в сторону и ударил своим. В грудь, со всей дури, с разгона.

— Дзинг! — отскочило моё копьё.

Доспех у хана был знатный… пластины сидели одна на другой и мой наконечник просто соскользнул. А вот моё древко не выдержало, переломилось у самого крепления, оставив мне бесполезную палку.

Ибрагим развернулся быстрее, чем я ждал. Пошёл на второй заход, направляя копьё мне в живот, ниже щита. Я тут же бросил обломок, рванул саблю… и сделал то, чему меня когда-то учил Григорий. Не стал отбивать наконечник. Пропустил его мимо, довернув корпус, и рубанул по древку. Клинок, выкованный Артёмом, ещё раз показал, чего стоит, и наконечник с обрубком отлетел в пыль.

Ибрагим тоже выхватил саблю.

И вот тут началась рубка. Ибрагим оказался опытным рубакой. Бил он короткими отточенными движениями, метя в кисть, в бедро, в шею коня. Пару раз казанская сабля высекла искры из моей кирасы. Один раз я достал Ибрагима по наплечнику… но пластины опять выдержали.

Разворачивая Барса для новой сшибки, я на долю секунды вскинул глаза поверх круга… и увидел на валу у воротной башни Ивана. А рядом Иву. А за их спинами дядьёв, Дмитрова и Меньшого, всю их свиту.

Семёна там не было.

Внутри у меня дёрнулось. Но разбираться было некогда… Ибрагим уже летел на меня, и я снова ушёл в бой с головой.

Теперь теснил я, потому как хан начал уставать. Удары его стали медленнее. Я гнал его по кругу, не давая передышки, ломая его защиту градом ударов то сверху, то сбоку…

— ТУК! — в мой щит воткнулась стрела.

Прилетела она с казанской стороны, из-за спин нукеров. Я успел только заметить дрожащее оперение у самой кромки… и тут Ибрагим сделал то, чего я от него не ждал.

Он осадил коня, привстал на стременах и закричал. Во всё горло, на две площади, сначала по-своему, потом по-русски.

— НЕ СТРЕЛЯТЬ!!! Это поединок чести! Только я и воевода! Кто пустит ещё хоть одну стрелу, тому я сам вырву руки!

После чего повернулся ко мне и ударил саблей плашмя по своему щиту. Словно салютовал мне…

Я кивнул. Что тут скажешь… враг. Работорговец в четвёртом поколении. Но в эту минуту Ибрагим-хан заставил себя уважать, и я кивнул ему.

А потом мы продолжили, потому что уважение уважением, а Казань Казанью.

Сходились ещё раз шесть. Или восемь… я сбился. Помню, что дышать стало трудно, что пот заливал глаза под шлемом и что левая рука со щитом висела уже на одном упрямстве. Ибрагиму было хуже. Его сабля раз за разом опаздывала….

На очередной сшибке его клинок пошёл по дуге мне в шею, я поднырнул под удар, привстал на стременах… и вложился в удар. Туда, куда целился уже давно. В сочленение у ключицы, где пластины расходятся при взмахе руки.

Сабля вошла. По ощущению… сантиметров на пятнадцать вниз от ключицы. Медик во мне сразу всё понял… подключичная артерия, верхушка лёгкого. ВСЁ! Такое не зашивают даже в моём прежнем мире, на операционном столе. А здесь и подавно.

Я выдернул клинок, и кровь ударила струёй и меня всего залило.

Ибрагим ещё сидел в седле. Смотрел на меня, и в глазах его было не столько боли, сколько удивления. Потом пальцы разжались, сабля упала в землю, и следом, медленно заваливаясь набок, упал он сам. Нукеры подхватить не успели.

Казанский хан умер…

Над площадью повисла тишина.

Я обвёл взглядом тех, кто пошёл с Ибрагимом на прорыв. Их оставалось сотни две, может, меньше. И на лицах у них… я видел это выражение много раз и ни с чем не спутаю. Страх. Не трусость, нет, эти люди трусами не были. Страх зверя, которого загнали в ловушку и выход только один… смерть.

Но мне их конец был не нужен…

— ВОИНЫ КАЗАНИ! — крикнул я, поднимая окровавленную саблю, чтобы видели все. — Ваш хан умер, как ВЕЛИКИЙ ХАН, в честном поединке! Спрос с вас окончен! Кто бросит саблю, тому я гарантирую жизнь! Слово воеводы!

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом от строя отделился всадник. И присмотревшись я узнал Кара-Булата из рода Аргын. Он посмотрел мне в глаза, спрыгнул с седла и положил саблю на землю.

Я коротко кивнул ему. Он так же коротко кивнул в ответ.

За Кара-Булатом сабли посыпались градом. Татары спешивались, складывали оружие, мои десятники тут же вязали их в колонны и отводили к стене.

А рядом с Кара-Булатом я заметил мальчишку. Лет тринадцати от силы. В кольчуге не по росту, с копьём, которое он так и не опустил, пока отец не рявкнул на него по-своему. Скулы отцовские, посадка головы отцовская… ещё один сын, стало быть.

И циник у меня внутри стал нашёптывать в ухо… Кара-Булат… уважаемый мурза старого рода. Казанью кому-то придётся управлять, и лучше, чтобы этот кто-то был местным, знатным и накрепко привязанным к Москве. А привязывать тут, на востоке, умеют одним способом, проверенным веками… сын мурзы поедет в Москву, «на воспитание». Учиться грамоте, языку и хорошим манерам при дворе Великого князя. Почётный гость… но правильнее будет говорить –заложник.

— Мурза, — сказал я Кара-Булату, — ты и твой сын, мои гости. Поговорим позже.

По тому, как дрогнуло его лицо, я понял… он тоже умел считать. И слово «гости» перевёл правильно.

Но и на этом Казань не сдалась.

Город дрался всю ночь. Дрался и всё следующее утро… у ханского двора, за внутренней стеной, засели остатки гвардии и те из мурз, кто решил умереть красиво. Но красиво не получилось… гранаты в ворота, подкатили рыси и… выстрелили в упор. Рукопашная длилась меньше часа.

Семён, к слову, нашёлся ещё ночью, и спрашивать с него оказалось не за что. Это он командовал затворить створки, когда я сорвал голос у ворот… сам, руками, вместе с воротными, наваливался на брус. А Ивана на вал привели дядья.

Пока Семён держал ворота, Дмитров с Меньшим решили, что Великому князю полезно посмотреть, как воюет его воевода…

Разговор с князьями я отложил на потом.

Под утро второго дня ко мне прискакал посыльный от Пронского.

— Воевода! Ханский дворец взят! Мурзы просят пощады! Город наш!

— Слава Богу, — выдохнул я.

Двести с лишним лет отсюда ходили за полоном. Отсюда уводили наших баб и детей на рынки Кафы и Астрахани. И вот… город наш.

Дальше были три дня, о которых в летописях напишут одной строкой, а я запомню в подробностях.

Три дня и три ночи войско брало своё. Из дворов выкатывали бочки и выносили ковры, гнали скот, потрошили лавки и амбары. Ханскую казну я опечатал в первый же час и поставил к ней курмышских… туда войсковая вольница не совалась. Мечети трогать я запретил и… двоих особо набожных грабителей выпороли перед строем у главной мечети, на глазах у казанцев.

Резать мирных запретил тоже. Насколько эти запреты соблюдались по глухим переулкам… не буду врать, что полностью. Война есть война, и святых в моём войске служило немного.

Но главным делом этих трёх дней был не только грабёж.

Полоняники. Наши, русские, угнанные за годы набегов. Их в городе оказалось больше, чем я думал… и прятали их казанцы отчаянно. В погребах, в ямах под сараями, в сенных кучах. Проиграв войну, потеряв хана и стены, эти люди всё равно не желали отдавать живой товар.

Пришлось объяснять. Я отдал приказ, простой и людоедский. Дворы обыскивать до земли и, если полоняника находят спрятанным, а хозяин не выдал его сам… хозяина вешать. На его же заборе, чтобы соседи видели.

Повесили в первый день девятерых. Во второй троих. На третий день полоняников стали выводить к нашим караулам сами, без обысков…

Всего из погребов и ям мы подняли за две тысячи душ… мужики, бабы, дети, родившиеся уже здесь, в неволе, и по-русски знавшие три слова. Одна старуха всё трогала кольчуги моих дружинников и спрашивала: не сон ли? Её увели двадцать лет назад, из-под Мурома.

Ради вот этого, если совсем честно, всё и затевалось.

Счёт войне подвёл Ярослав, на третий вечер, с восковой дощечкой в руках.

— Наших убитых тысяча шестьсот сорок, — читал он. — Раненых за три с половиной тысячи, из них тяжёлых сотен семь. Фёдор говорит, половину тяжёлых вытянет… у них там с Матвеем третьи сутки без сна. Казанцев побито тринадцать тысяч, это только в городе, кого сочли. Пленных девять тысяч с лишком, с ополчением вместе.

Я слушал и кивал. Тысяча шестьсот сорок. За город, который «не брал никто и никогда»… по меркам этого века цена была почти невозможная, любой европейский вояка сказал бы, что я вру. Потому как потерь должно было быть больше.

А потом на меня повалились вопросы.

Трупы. Тысячи тел, наших и казанских, а на дворе ещё тепло… не убрать за неделю, и вместо победы получим мор. Я поставил на это дело пленных: копать рвы за городом; и своих десятников с ними, следить, чтобы копали глубоко и пересыпали известью, благо её в Казани нашлись запасы.

Караулы. Пятьдесят тысяч победителей в богатом городе… взрывоопасная масса. Поэтому город разбили на участки, в каждом разъезды, за грабёж после объявленного срока — плеть, а за насилие — петля. Двоих пришлось повесить, чтобы поверили.

Мурзы. Эти потянулись присягать на третий день, гуськом, с дарами и с очень уж преданными глазами. Я всё принимал, кивал, запоминал. Кара-Булата держал при себе и уже дважды как бы невзначай спрашивал его совета… по родам, по людям, по тому, кто чего стоит. Отвечал он скупо, но ни разу не соврал.

И за этими делами думать о убийстве Алёны у меня просто не было времени. Приходилось во всё погружаться с головой.

Но на четвёртое утро в ханский дворец, где я с толмачами разбирал бумаги, вошёл Семён. По лицу его я сразу понял, что он пришёл с вестями.

— Разъезды доложили, — сказал он, — в дне пути отряд. Тысячи три сабель…

— Кто? — я уже поднимался из-за стола. — Астраханцы?

В голове моментально защёлкало… передовой отряд.

И тут я увидел, что Семён ухмыляется в усы.

— Нет, — сказал он. — Наши… Мария Борисовна едет.

Глава 15

Сутки у меня ушли на то, чтобы город, который четыре дня назад брали штурмом, стал похож на место, куда можно ввозить Великую княгиню.

Я собрал сотников ещё до полудня.

— Слушать всем. Завтра к воротам подходит Мария Борисовна с тремя тысячами сабель и обозом. Встречать будем по чину. Семь тысяч в строю, от ворот до площади. Остальные несут службу как несли… караулы с улиц не снимать, разъезды не трогать. Кольчуги чистить до блеска. Стяги поднять все, какие есть. И чтоб дорога от ворот к ханскому двору была такой, будто по ней всю жизнь только княгинь и возили.

— А ежели не успеем? — осторожно спросил кто-то из владимирских.

— Успеете, — сказал я. — У вас для этого есть девять тысяч пленных и целая ночь.

Успели. Пленные таскали битый камень и золу до темноты, известь на дальних рвах присыпали свежей землёй, с площади у ворот убрали последние следы конной бойни. К утру Казань выглядела почти прилично. Почти… если не приглядываться к стенам, где зиял пролом.

— Ты как? — подъехал ко мне Семён.

Я покачал головой.

— Честно, паршиво, — ответил я. — Вместо того чтобы делами заниматься, чтобы быстрее в Москву вернуться, приходится показухой заниматься. И это при том, что…

— Я понимаю, — положил мне руку на плечо Семён. — Но ты сам пошёл этой дорогой. Теперь терпи.

Слова Семёна немного задели меня, но я смолчал. Тронул коня, поехал в сторону ворот.

Иван в то утро извёлся весь. Мальчишка с рассвета был в кольчуге, начищенной до зеркала, трижды спрашивал меня, скоро ли, и дважды бегал на надвратную башню смотреть на дорогу.

Разъезд прискакал в полдень.

— Идут! Головные в трёх верстах!

Рога пропели построение, и семь тысяч встали вдоль дороги от ворот… двумя стенами, копьё к копью. Я проехал вдоль строя на Барсе, чуть позади Ивана, как и положено воеводе при Великом князе.

— Хорошо стоят, — вполголоса сказал Иван.

— Ну, так это твои люди, князь, — ответил я.

Он покосился на меня, но промолчал.

А потом из-за перелеска показалась колонна.

Первым показался стяг, а за ним я разглядел Марию Борисовну, едущую верхом, не в возке и не за занавесками… понимала, что въезжать во взятую Казань надо в седле. По правую руку от неё ехал всадник, которого я узнал за версту, по посадке и по развороту плеч.

Григорий.

Живой, целый, в седле держится как влитой… значит, в Нижнем обошлось без крови.

Позади них двигался митрополит Кирилл, а дальше тянулись три тысячи всадников и длинный обоз.

Иван не выдержал шагах в тридцати. Дал коню шенкеля, подлетел, спрыгнул на землю раньше, чем кто-либо успел подать ему руку, и Мария Борисовна сошла с седла ему навстречу. Он обнял её так, что она покачнулась. Она поцеловала его в макушку, в лоб, куда попадала, и я видел, как у неё дрожат пальцы на его плечах.

Я спешился и подошёл, когда положено. Снял шлем, поклонился.

— Великая княгиня, — сделал я паузу. — Казань взята. Войско твоё и сына твоего одержало победу.

Она посмотрела на меня. Дольше, чем требовалось. Искала что-то в моём лице.

— Благодарю тебя, Дмитрий Григорьевич, — наконец сказала она. — Русь тебя благодарит.

Вперёд вышел Кирилл. Он поднял руку, и над строем стало тихо.

— Воинство христолюбивое! — голос у митрополита сегодня оказался неожиданно сильным. — Двести лет и ещё полвека земля наша платила дань слезами. Отсюда, из града сего, ходили за полоном на Русь. Отсюда уводили в неволю жён ваших и детей, и церкви наши стояли разорены, и звон колокольный молк от края до края. Ныне же смотрите, что сотворил Господь руками вашими! Стены пали. Не сталью единой взят сей город, но верою и правдою вашей. Кланяюсь вам, воины, за труд ваш ратный. И благословляю… вас и оружие ваше, и путь ваш обратный к домам и семьям. Богу нашему слава, ныне и присно и во веки веков!

— Ами-и-инь! — выдохнули семь тысяч глоток, и по строю пошло движение — крестились.

Красиво сказал… спору нет, красиво. Умеет владыка работать с аудиторией…

Потом заговорила Мария Борисовна. Она вышла на два шага перед строем, маленькая против этой стены копий, и голос её сначала показался негромким… а потом я понял, что слышно её до последних рядов.

— Воины русские! Полгода назад я провожала вас с Девичьего поля и просила об одном… вернуть мне сына живым. Вы вернули мне сына. И вернули больше. Вы вернули Руси покой на восходе солнца. Отныне ни одна мать на Суре, на Оке, на Волге не будет вздрагивать по ночам от конского топота. Это сделали вы. Каждый из вас… от воеводы до обозного мужика. Никто не будет забыт. Раненым — призрение*(попечение, забота ) и казна. Семьям павших — земля и хлеб, слово моё в том порукой. А кто вернётся в Москву… вернётся с честью и с добычей, и Москва встретит вас колоколами!

Строй взорвался. Орали так, что с городской стены сорвалась стая галок.

И вот под этот рёв, пока все глаза были на княгине, ко мне шагнул отец.

Мы обнялись. Я ощутил, как его ладонь дважды стукнула меня по спине.

— Дети? — спросил я ему в ухо.

— У Бледного, — ответил он. — Все. Живые, здоровые. Анфиса деда замучила, Аня ходить учится по всему княжьему терему.

Я с облегчением выдохнул.

— А с ней что? — я чуть повёл подбородком в сторону Марии Борисовны.

— Уладилось, — сказал Григорий. — Она к Бледному сама ездила. Поклонилась ему… и мне поклонилась, перед всем войском. Подробности потом, не для строя разговор.

Я кивнул.

— Узнали, кто убил Алёну? — спросил я.

Григорий посмотрел мне в глаза и отрицательно качнул головой.

И этого хватило, чтобы праздник для меня закончился, толком не начавшись.

— Покажи, где ты меня разместишь, Дмитрий Григорьевич, — сказала Мария Борисовна, когда торжественная часть иссякла и строй начали распускать по улицам. — Признаюсь, я две недели мечтаю о крыше, которая не течёт, и о постели, которая не трясётся.

— Прошу, государыня.

Я повёз её через город к ханскому дворцу. Ехали шагом, и она смотрела по сторонам… на пролом в стене, мимо которого мы проезжали, на выпоротые ворота дворов, на казанцев, которые жались к заборам и кланялись, не поднимая глаз. Только раз она остановила коня… у ворот, где четыре дня назад легла конница Ибрагима. Придержала коня и посмотрела на посечённые гранатами стены домов. Посмотрела и поехала дальше.

Дворец я готовил под неё со вчерашнего дня. Сам я занимал восточное крыло, Иван покои рядом с моими, а ей отвели ханскую половину… лучшие комнаты.

— Хан жил недурно, — заметила она, оглядывая резные потолки.

— Хан жил на нашем полоне, — ответил я. — Так что, считай, княгиня, что это Русь себе долг вернула. С процентами.

Она хмыкнула, но развивать не стала.

Обед собрали к вечеру. Не пир… я нарочно велел без размаха, потому как понимал, что с дороги Мария Борисовна не просидит долго. Длинный стол в главной палате, за которым сидели: Иван, Григорий, Ярослав, Холмский, Пронский, Семён, митрополит, десятка два старших воевод. Подавали казанскую баранину, волжскую рыбу, трофейное вино. Иван сидел по правую руку от матери и взахлёб рассказывал ей про штурм, размахивая ложкой, и она слушала… не перебивая и бледнея в некоторых местах.

Здравицы шли по кругу. За Великого князя. За княгиню-матушку. За воеводу… тут пришлось вставать и кланяться. За павших — тут вставали все и пили молча.

Мария Борисовна высидела часа полтора, потом поднялась.

— Не обессудьте, гости дорогие. Дорога из меня всю душу вытрясла. Завтра будет пир, настоящий, на весь город… а сегодня всем отдыхать.

Разошлись быстро. Праздновать без хозяйки никому не хотелось, да и не праздник это был, если честно. Так… разминка перед завтрашним.

Я ушёл к себе в кабинет и стал ждать.

Почему я был уверен, что за мной пришлют, я объяснить не могу. Просто знал. Слишком много всего накопилось между нами такого, что не говорится ни при войске, ни за столом.

Наконец-то в дверь поскреблись, и вошла служанка.

— Боярин… Великая княгиня просит к себе.

Она встретила меня у самого порога. Не у окна, не в кресле… у порога, будто ходила тут кругами и считала мои шаги по коридору.

Дверь за мной закрылась. Стукнул засов под рукой служанки снаружи.

И Мария Борисовна опустилась на колени.

Просто встала передо мной на колени, на ковёр, выпрямив спину, и подняла на меня глаза.

— Я не убивала её.

Я стоял и смотрел на неё сверху вниз. Великая княгиня Московская… Стояла на коленях перед своим боярином, и в глазах у неё не было игры. Я эти глаза видел всякими… хитрыми, хищными, смеющимися. Врать они тоже умели, и неплохо. Сейчас они не врали.

Я подошёл и поднял её за плечи.

— Встань, Маша. Не тебе передо мной на коленях стоять…

Я подвёл её к креслу у окна, усадил и сам сел напротив.

— А теперь рассказывай.

Мария Борисовна слегка улыбнулась, начала рассказывать.

— Захарьиных взяли всех. Весь род, до последнего. Ощера работал с ними месяц. Дмитрий… их поднимали на дыбу. Отца этого Никифора, братьев его, дядьёв. Не знали, что родич их на такое сподобится.

— Живы? — спросил я.

— Живы, — она посмотрела на меня. — Все живы. Но сидят до сих пор в порубе. Я не решилась выпускать до твоего слова. Если бы ты вернулся и узнал, что я их отпустила…

Она не договорила. Я кивнул. Правильно не решилась.

Чтобы лучше думалось, я встал и прошёлся по комнате.

Если Захарьины не знали, значит… значит, возникает вопрос старый, как мир: надо искать — кому выгодно? Кому выгодно, чтобы я вцепился в горло княгине, тесть поднял мятеж, а войско развалилось под Казанью.

В дверь постучали. Вошла давешняя служанка с подносом… холодная дичь, сыр, лепёшки, кувшин вина и две чарки. Расставила на столике у окна, поклонилась, вышла.

Я посмотрел на Марию Борисовну с немым вопросом.

— Раздели со мной пищу, Дмитрий Григорьевич, — улыбнувшись сказала она. — Прошу.

И я понял, о чём она просит на самом деле. На Руси с человеком, которого подозреваешь, за один стол не садятся и хлеб не ломают… а уж после всех этих месяцев… она просила знака. Простого, старого, понятного без слов: я ем с тобой из одних блюд, пью из одного кувшина, и между нами нет вражды.

По крайней мере я истолковал это именно так.

Я сел к столику, разломил лепёшку и половину протянул ей.

Она взяла.

— Теперь моя очередь рассказывать, — сказал я, наливая вино. — Про то, как твоё войско чуть не перерезало само себя под казанскими стенами.

И я рассказал. Про ночь, когда в шатёр Ивана вбежал Ярослав с криком про убийство. Про то, как половина полков ушла на холм. Про утро, когда её одиннадцатилетний сын стоял между двумя ратями и требовал у меня саблю… и как он же развернул полки обратно, сам, поперёк воли дядьёв. Про Ярослава в цепях. Про то, как Холмский, единственный из всех, отказался врать про покушение на князя.

— Рюриковичей я понимаю, — говорил я задумчивым тоном, — у них были основания. Пришла весть, что жену воеводы убила регентша… что воевода теперь сделает? Правильно, никто не знает. А рядом Великий князь, мальчишка. Они испугались за Ивана и увели его подальше от меня. По-человечески — понимаю. Но доверия в моих глазах им это не прибавило ни на грош.

— И где они теперь?

— При обозе, — сказал я. — Все. Дмитров, Меньшой, Шуйский. Считают телеги и охраняют репу. Для князей их крови занятие познавательное.

Мария Борисовна усмехнулась краем рта.

— То-то я их не видела ни у ворот, ни за столом. Думала, случайность.

— У меня в войске случайностей мало. Они в опале. В моей… — Я сделал паузу и посмотрел на неё поверх чарки. — Но моя опала… это моя опала, а ты Великая княгиня. В твоей власти вернуть их к делам, когда сочтёшь нужным. И я тебе скажу честно… лучше бы счесть. Мне нужны люди, которым не надо разжёвывать каждый шаг. А сам я не хочу показаться в их глазах слабым.

Она наклонила голову.

— Сделаю, — сказала она. — А Иван? Расскажи мне про сына.

Я подумал.

— Иван, не побоюсь произнести этих слов, но это лучшее, что я видел за этот поход. Я серьёзно! Он сильно возмужал, и ты в этом скоро сама убедишься. Сама подумай, он в одиннадцать лет развернул больше десяти тысяч воинов, не позволил произойти смуте… Он не ныл, внимательно слушал, на советах задавал вопросы, не всегда правильные, но всё приходит с опытом. В общем, поход ему пошёл на пользу.

У неё заблестели глаза, и она отвернулась к окну.

— Теперь Москва, — сказал я, когда Мария Борисовна немного успокоила эмоции. — Рассказывай, что меня там ждёт? Мои люди перебили почти три сотни твоих стражников и рынд. За каждым из этих трёх сотен род, вдова, братья в дружинах. Как мне теперь в этот город въезжать?

Мария Борисовна отставила чарку и заговорила медленно, подбирая слова.

— Плохо тебе там будет, Дмитрий. Врать не стану. Москва расколота пополам. Половина города шепчет, что я извела твою жену из ревности… да-да, и такое говорят. Другая половина шепчет, что ты колдун, что жена твоя ведьмой была и стрелявший рында святое дело сделал, а твои люди за ведьму христианские души губили. Дом Захарьиных сожжён, род в порубе, и вся их родня по Думе ходит и смотрит волком… на меня. Бояре притихли, но это дурная тишина. Они ждут, кто кого… ты меня или я тебя. — Она немного помолчала. — Я думала об этом всю дорогу. И надумала вот что. Когда мы вернёмся… вернёмся вместе, одним поездом, и ты въедешь в Москву рядом со мной и с Иваном. Не врагом моим и не пленником, а воеводой, взявшим Казань.

— Этого мало, — тут же сказал я.

— Мало, — согласилась она. — Поэтому главное… другое. Надо найти человека, который стоит за убийством. Найти, вывести на площадь, зачитать вслух всё, что он сделал и зачем… и казнить. При всём городе. Тогда шёпот кончится в один день.

Я посмотрел на неё.

— А если мы такого человека не найдём… значит, его придётся выдумать.

Слова повисли над столом. Мария Борисовна медленно подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то среднее между ужасом и восхищением.

— Опасный ты человек, Строганов, — усмехнулась она.

— Какой есть.

— Погоди, — она вдруг наклонила голову набок, и голос у неё сменился. — Ответь мне. Почему?

— Что — почему?

— Почему ты не повёл войска на Москву? — она смотрела на меня в упор. — Ты мог. Не отнекивайся, я знаю, что мог… у тебя под рукой стояло пятьдесят тысяч, и после Сурской дуги они пошли бы за тобой куда угодно. Полки тебя боготворят. Ты мог повернуть армию, и я не смогла бы сделать ничего. Ни-че-го. Все этого ждали. Дядья твоего князя ждали. Бояре ждали. Я, если совсем честно… я тоже ждала. Так почему?

Стало тихо. Честно, я не ожидал такого вопроса.

— Признаться, — подумав сказал я, — я даже не думал о том, чтобы вести против тебя армию. Вот, оказывается, в чём штука… все ждали, а я этот вариант даже не рассматривал. Просто в голову не пришло.

— Почему? — тихо повторила она.

— Потому что я не поверил, что ты могла это сделать.

— У тебя была возможность, сесть на престол. — не успокаивалась Мария Борисовна. — С твоим умом и изворотливостью у тебя это бы получилось.

— А-а, вот ты про что… — я немного помолчал. — меня устраивает моя жизнь. Такая, какая она есть… — Я повертел чарку и поставил её. — Маша, я всю жизнь что-то делаю руками. Лечу, лью, строю, учу. У меня это получается, и мне это по душе. Служить княжеству я готов… и служу, вроде, не хуже других. Но захватить престол? Нести на себе всё это… — я покачал головой. — не для меня.

Мария Борисовна долго молчала, глядя мне в глаза. После чего сделала глоток вина и вдруг резко сменила тему, что я не сразу поймал нить.

— Я была у неё.

— У кого?

— У Алёны. — Она посмотрела на меня. — Перед самым выездом из Москвы. Место доброе, прям над рекой. Я стояла там долго. Просила у неё прощения.

И она положила свою ладонь на мою руку.

Я убрал руку.

— Нет, Маша, — я покачал головой. — Это бесчестно. Алёна умерла, но память о ней и… — я запнулся, подбирая слова, и не подобрал, — и всё произошедшее… Пойми правильно. Я себя уважать перестану, если мы переспим.

Мария Борисовна прикрыла глаза. Вздохнула, а потом улыбнулась… по-доброму… без обиды, и от этой улыбки стало проще нам обоим.

— Я всё понимаю. Прости. Вино, дорога и… долгожданная встреча с тобой. Я не должна была.

— Забудем, — сказал я.

И мы забыли. По крайней мере, сделали вид.

Дальше пошёл разговор рабочий, и я поймал себя на том, что впервые за эти недели говорю с удовольствием. Мария Борисовна умела слушать…

— Казань надо орусить, — говорил я. — Я вижу это так. Первое: наместник из местных. Мурза старого рода, которого тут уважают и который накрепко привязан к Москве. Второе: при наместнике, русский воевода и гарнизон в кремле, тысячи полторы, со сменой раз в два года, чтобы не обрастали здешними кумовьями. Третье: веру не трогать. Кто силой крестить полезет, пороть. При этом, храмы наши надо тоже тут поставить. — Мария Борисовна кивнула, и я продолжил. — Четвёртое: переселенцы. Мастеровые, крестьяне, из освобождённого полона кто захочет землю здесь получить, даровать слободы с льготой на десять лет без податей и через поколение тут будут русские улицы. Пятое: торговля. Пошлины единые с московскими, Волга наша артерия от Твери до самого низа, купцам охрана и суд. Шестое: детей знатных родов… в Москву. Учиться грамоте, языку, при дворе Великого князя. И седьмое: подати первые годы… установить щадящие. Но лишь на время.

— Добавлю, — Мария Борисовна подалась вперёд, глаза у неё блестели уже не вином. — Перепись. Всех… дворы, души, промыслы. Нельзя править тем, чего не сосчитал… И второе, здешних воинов, кто присягнёт, брать на службу. Не здесь, не в Казани… а на западные рубежи, против Литвы и Ордена. Пусть кровью врастают в Русь подальше от родных кочевий. А их земли пусть стерегут рязанцы да владимирцы.

— Годится, — сказал я. — Обмен гарнизонами. — Я сделал паузу. — И про наместника. Есть у меня человек на примете. Мурза Кара-Булат из рода Аргын. Мы с ним давние знакомцы… — пришлось рассказать, как он ко мне за телом сына приезжал ещё до осады. — Он первым сложил саблю после гибели хана, и за ним пошли остальные. Род старый, слово его тут весит. И сын у него подросток… который поедет в Москву учиться. Познакомься с ним завтра, посмотри сама. Твоё же слово будет последним.

— Подумаю, — кивнула она. — Покажешь мне его на пиру.

Свечи догорели на треть, когда я поднялся.

— Поздно, княгиня. Тебе с дороги спать, мне с утра войско… Спокойной ночи.

Она встала проводить меня до дверей.

— Дмитрий, — сказала она уже у порога. — Спасибо тебе. За службу. И за дружбу… она мне дороже службы…

Я кивнул и ушёл в свои покои.

Утром я вышел во двор ещё до восхода солнца.

Двор при ханском дворце был широкий, и я облюбовал его под разминку.

Я успел разогреться и пройти половину растяжки, когда во двор, зевая, вывалился Ярослав.

— Не спится тебе, — буркнул он и пристроился рядом.

За Ярославом подтянулся Семён. За Семёном… отец. А потом дверь хлопнула ещё раз, и через двор к нам зашагал Иван… в стёганке, с деревянной саблей.

Пока я гонял Ивана, остальные трое сошлись у дальней стены. Ярослав с Семёном взяли Григория в два клинка, и началось представление. Отец работал против двоих так, что смотреть было одно удовольствие… не геройствовал, а просто всё время оказывался там, где их клинки не встречались, и по очереди отвешивал обоим плашмя. Ярослав сердился и ругался. Семён же просто смеялся.

— Дмитрий, — Иван, тяжело дыша, опустил саблю и заворожённо смотрел туда же. — А ты так можешь?

— Сейчас узнаем, — сказал я. — Меняемся!

Мы с Григорием вышли друг против друга на середину двора. Учебные клинки, затупленные, но по рёбрам достают чувствительно…

Сошлись.

Отец начал по-стариковски хитро… подпускал, проваливал, ловил на встречных. Первым пропустил я, плашмя по бедру.

— Ха! — сказал Григорий.

— Вот же ж… — удивился я, и улыбнувшись пошёл вперёд.

Второй пропустил он. Я поймал его на любимой связке… Клинок хлопнул его по боку, и двор заржал в голос.

— От сына! — крикнул Семён. — От родного сына, Осипыч!

— Молчал бы, — отозвался отец, не сводя с меня глаз. — Твой тебя из лука вон вообще обстреливает.

И снова сошлись. Двор ожил… караульные на стенах откровенно забили на службу и смотрели вниз, у крыльца собралась дворня. Мы рубились уже всерьёз, насколько бывает всерьёз между отцом и сыном… то есть в полную скорость и в четверть силы. Пропущенные удары шли через раз, и каждый тонул в общем хохоте. Я достал его по плечу, он меня по рёбрам. Я согнулся, он заржал первым, и я следом, потому что удержаться было никак.

Краем глаза я поймал движение наверху. В окне гостевого крыла стояла Мария Борисовна и смотрела на нас. Стояла давно, судя по позе.

Я не отвлёкся. Довёл схватку до конца… разменялись обоюдными, клинок в клинок, и разошлись по уговору вничью. Дышали мы как загнанные кони, но при этом смеялись, выпуская накопленный пар.

POV

Митрополит Кирилл стоял у окна и смотрел вниз, во двор.

Там рубились Строгановы. Отец и сын… и двор гудел от хохота, и даже отсюда, сквозь слюду, было видно, как они сильны… оба, каждый по-своему.

Кирилл смотрел и не мог отвести глаз. И восхищался. Честно, по-настоящему восхищался… этой силой, этой живой радостью, этим смехом посреди взятого города.

При этом внутри у него всё сжималось.

Потому что он, митрополит Московский и всея Руси, заключил союз против этих людей. Сговорился с Марией Ярославной… а сговориться с ней, как теперь выяснилось, было всё равно что заключить сделку с нечистым. Он-то хотел малого. Убрать Строганова с доски! Отодвинуть, охладить, поссорить с регентшей, остановить эту его дружбу с османами, эти разговоры о церковных землях, которые рано или поздно пустили бы по миру всю Церковь. Он полагал, что двигает фигуры.

Старуха двинула иначе. Стрела в беременную женщину… вот как она двинула.

Он не знал. Господь свидетель, не знал и не благословлял… но кто теперь станет разбирать, что он знал?

Дороги назад не было. Вот что он понял окончательно за эти недели. Покаяться? Кому? Строганову, который за жену может вырезать пол-Москвы? Регентше, которая казнила деверей мужа? Нет.

Оставалось заметать следы. И путей он видел два, и оба были мерзость перед Господом.

Первый, довести начатое. Убрать Строганова… теперь уже по-настоящему. А после, на Боярской думе, при всех родах, открыть правду, которую он принял из холодеющих уст Филиппа: грех Великой княгини с Глебом Ряполовским, убийцей её мужа. Открыть… и Дума сама сметёт её в монастырь, к вечной тишине, и некому станет искать заказчика. А мальчик Иван останется один… с Марией Ярославной и его дядьями.

Церковь при таком исходе не потеряет ни пяди земли. Русь получит благочестивого государя. А цена… цена останется между ним и Богом.

Второй путь… короче и грязнее. Убрать Марию Ярославну. Старуха была единственной живой нитью, ведущей к нему. Воин, которого пытал Богдан, не соврал. Ему отдала приказа Великая княгиня! Вот только ни до кого ещё не дошло, что таковых на Руси ДВЕ!

Оборвать нить, и до истины никто не докопается.

Глава 16

Месяц после взятия Казани я запомнил, как одну бесконечную смену. Подъём затемно, бумаги, люди, снова бумаги… отбой за полночь. В прежней жизни я сказал бы, что работаю без выходных. Здесь таких слов не знали. Здесь это называлось «служба».

Разделились мы с Марией Борисовной просто. Она взяла на себя всё, где без правителя не обойтись: присяги родов, местнические свары воевод, приёмы, духовенство. Я взял гарнизоны, стены, склады, перепись, госпиталь. Вечерами сходились в ханском кабинете и сводили сделанное за день в одну кучу. К концу первой недели я поймал себя на странном ощущении… работать с ней было удобно. Она не лезла в мои дела, я не лез в её, а на стыках мы договаривались с полуслова.

Начали с переписи. Править тем, чего не сосчитал, нельзя… И писцов не хватало катастрофически. Мы посадили всех имеющихся дьяков за столы, добавили монахов из митрополичьего обоза, а когда и этих не хватило, наняли грамотных мулл.

Главная находка ждала во дворце. Податные книги. Ибрагимовы писцы вели их аккуратно… дворы, промыслы, подати, недоимки, всё по годам. По ним и сверяли. Казанцы, ясное дело, пытались хитрить. Объявляли живых умершими, взрослых сыновей записывали в младенцы, лавки переписывали на слепых тёток. Я не злился, потому как на их месте делал бы то же самое. Но и без наказания не мог оставить, поэтому за каждый вскрытый обман те платили двойную подать, а через две недели попытки мошенничества прекратились. Итог лёг на стол… двадцать семь тысяч душ в городе, и по ближайшим волостям ещё сорок.

Проблемных вопросом было много.

Первый, монета. Казанская от московской отличалась, и на торгу творился бардак. Установили твёрдый счёт… сколько местных акче идёт за московский рубль (деньгу ), выбили его на доске у весовой избы. Менялы тут же поставили свой курс, вдвое против объявленного. Двоих я велел выпороть прямо у той же доски, и курс чудесным образом выровнялся за день.

Второй, хлеб. Впереди зима. Но тут, слава Богу, помня опыт захвата Великого Новгорода, ханские житницы я опечатал в первый час штурма, и теперь эти шестьдесят тысяч пудов были золотым запасом. Раздачу вели в долг, под запись, через уличных старост. Кто пытался брать на мёртвые души… см. пункт про двойную подать.

Невольничий торг я закрыл насовсем. На третий день ко мне явилась депутация работорговцев. С дарами, с поклонами, с разговорами о древнем промысле и порушенных семьях. Я дал им договорить.

— Промысел ваш умер вместе с ханом, — сказал я. — Кто откроет торг снова, повиснет рядом с теми, кто прятал полон. Заборы в городе крепкие, на всех хватит.

Дары я забрал и отписал на приданое полонянкам-сиротам. Пусть хоть так послужат.

Суд собрали смешанный… русский судья и казанский кади сидели за одним столом, спорные дела шли наверх, к наместнику.

Отобрали двенадцать отроков из лучших мурзинских родов. В Москву, ко двору, учиться грамоте и языку. Слово «аманат»* я в бумагах не употреблял. Писал — «на воспитание».

(*Аманат — заложник, которого брали в обеспечение верности.)

Опись ханской казны заняла у дьяков одиннадцать дней. Серебра, монетой и ломом, вышла тридцать одна тысяча рублей на московский счёт. Золотой посуды, каменьев и женских украшений ещё тысяч на девять, и это по скромной оценке…

Мехов… соболь, белка, куница, бобёр… четыре обоза. Коней согнали девять тысяч голов, треть ушла войску в раздел. Оружия набралось четыре с лишним тысячи сабель, кольчуг и панцирей — восемь сотен, тюфяков — четырнадцать, да сотни две самострелов. Пороху у казанцев оказалось на удивление мало, на два хороших боя.

Пятина со всего уходила в великокняжескую казну. Доля войска резалась по полкам. Так что никто внакладе не остался.

Когда мне донесли, что Шуйский снова стал прикладываться к хмельному, решил, что с этим надо что-то делать.

И как-то в разговоре с Кара-Булатом узнал, что у него кроме сына есть дочь. Её звали Айсылу, и было ей семнадцать лет. Род Аргын держал за собой половину казанской знати. Думаю, легко догадаться, что я задумал… но прежде мне надо было обсудить это с Марией Борисовной.

Она выслушала и подняла бровь.

— Дума взвоет.

— Плевать на Думу. Зато род Аргын будет привязан к Москве кровью, а не грамотой.

Она посмеялась и дала добро. Оставался сам Алексей.

— Ты сдурел? — взревел Шуйский, когда я изложил ему замысел. — Басурманку? Мне? Да меня в Москве в первый же день…

— Она примет крещение. А приданое за ней будет такое, что любой боярский род подавится собственной слюной.

— Не пойду. Хоть режь.

Резать я не стал. А повёл его на смотрины.

Делалось всё по чину, как положено. На подворье Кара-Булата накрыли угощение, мурза встречал нас у ворот, кланялся с достоинством… он тоже успел всё хорошенько обдумать и, судя по встрече, результат его устраивал. Потом в горницу вошла Айсылу с матерью. Поклонилась. На один короткий миг подняла глаза… брови вразлёт, взгляд спокойный… и снова опустила.

Шуйский замолчал. Замолчал он ещё на поклоне и молчал до самого конца трапезы, только кивал невпопад. А на улице я не выдержал.

— Ну? Режу или сам?

— А чего я, собственно, упирался, — задумчиво сказал Алексей. — Крестится же. Дело богоугодное. Душу, можно сказать, спасаем.

— Спасатель, — усмехнулся я и похлопал его по плечу.

Дальше всё шло, как заведено веками, и наблюдать за этим было отдельным удовольствием. Оба смущались… и если про девушку понятно, то вот Алексея я таким видеть не привык. Правда, наедине их пока не оставляли ни на мгновение. Договорились, что Айсылу начнёт учить русский язык и грамоту. Потом я покинул их и чуть позже узнал, что Алексей послал Айсылу отрез и серебряное зеркальце. Она ему — пояс, шитый серебром, своей работы. По здешним меркам это была бурная переписка.

Сговорную грамоту писали дьяки, подписывали Кара-Булат и сам Алексей, как глава рода. Обручение назначили в Москве, на Красную горку, по весне… до того Айсылу окрестят.

Сына Кара-Булата звали Ильдар. Ему было тринадцать лет и, если его поставить рядом с отцом, был молодой копией отца.

Первую неделю при дворе Ивана он ходил волчонком. Ел отдельно, молчал, на вопросы отвечал через губу, и я уже прикидывал, не ошибся ли. А потом Иван сделал первый шаг сам. Просто подошёл и молча протянул ему свой арбалет. Ильдар взял, осмотрел замок, хмыкнул… и выдал на ломаном русском что-то вроде «лук лучше».

— Из лука он тебя обстреляет, князь, — тут же встряла Ива. — Спорим?

Спорили. Стреляли. Ильдар с сотни шагов положил четыре стрелы в щит одна к одной, Иван из арбалета — две, Ива из своего татарского лука сняла все, да ещё и позубоскалила. К вечеру эти трое сидели у костра и на пальцах, вперемешку из русских и татарских слов, обсуждали, чей конь резвее.

Теперь при Иване, кроме Ивы, всегда был Ильдар. Мария Борисовна, глядя на это, качала головой… но не запрещала.

Наместника объявили на думе, в тронной палате ханского дворца, при всех воеводах и присягнувших мурзах.

— Наместником казанским, — разнёсся голос Марии Борисовны над палатой, — быть Якову Васильевичу Бледному. Товарищем ему и заместителем назначен мурза Кара-Булата из рода Аргын.

Якова я знал шапочно… племянник Андрея Фёдоровича, на вид лет тридцати, и этот вопрос Мария Борисовна решала самостоятельно. Хотя я думал, что она назначит мурзу Кара-Булата.

Вечером, за разбором бумаг, я спросил у неё об этом, и Мария Борисовна отложила перо.

— Помнишь я рассказывала, как ездила к твоему тестю под Нижний, мириться? — Я кивнул, и она продолжила. — В тот день я обещала роду Бледных Казань в кормление. Это была цена. Старик потерял дочь… моим именем, из моей свиты стреляли. Я должна была что-то дать…

Ход был хороший. Царапало одно… сделали его без меня.

Что же касалось рода Ибрагим-хана… Восемнадцать душ мужской крови и при них две вдовы. Сыновья, братья, племянники, внучатые отростки…

Дмитров и Меньшой сами вызвались сопроводить род на почётное поселение… на Вологду и на Белоозеро, в дальние обители. Причина их рвения была понятна. Мария Борисовна выделила Меньшому четыре тысячи рублей из ханской казны «на дорожные расходы» да табун в полторы тысячи голов. Дмитрову списали долги перед казной и добавили серебра на его удел… Дядья уходили с войском Шуйского и вели ханский поезд при своих дружинах.

Что было дальше, я узнал много позже, из письма. На переправе через Ветлугу перевернулась лодка. Из двадцати человек, сидевших в ней, утонули двое. Оба… старшие сыновья Ибрагима, шестнадцати и четырнадцати лет. Гребцы, кормчий, охрана и слуги выплыли все до единого… река, надо понимать, разбиралась в родословных. Думаю, все умеют читать между строк…

Младших мальчиков окрестили, постригли и развезли по северным монастырям под новыми именами. Вдов отправили в обитель под Каргополь, на вечное богомолье.

Когда я узнал об этом, поймал себя на мысли, от которой стало по-настоящему гадко… я был рад. Рад, что это сделали не мои руки. Что работу, без которой через десять лет здесь снова резали бы друг друга, взяли на себя за серебро двое князей.

Под самый конец месяца купцы Холмского привезли вести с низов. И мы узнали, что Ибрагим на переговорах не блефовал. Астраханский хан и вправду собирал войско, тысяч до пятнадцати, и сибирцы из Чинги-Туры сговаривались добавить ещё восемь. Идти собирались по снегу, санным путём, когда встанет Волга… А потом до них докатилось, что Казань пала.

И войска разъехались по домам.

Эту новость мы с Марией Борисовной отметили, скромно, по чарке… но отметили.

Казань,

Двумя неделями ранее,

Митрополит Кирилл.

К сейиду Мансуру митрополит поехал сам, не дожидаясь приглашения. Пора было посмотреть в глаза человеку, с которым Церкви предстояло делить этот город… и понять, можно ли с ним жить в мире.

Охрану Кирилл оставил за воротами, взял с собой двух монахов и толмача. Жест был рассчитан, и его поняли. Сейид встретил гостя не в доме, а у самых ворот своего подворья при соборной мечети, что для духовного главы побеждённых было поклоном едва ли не в пояс.

Дарами обменялись у порога. Кирилл привёз серебряный ковш новгородской работы и стопу белого воска. Сейид ответил хорасанским ковром и книгой звёздных таблиц на арабском… с намёком, что мудрость границ не разбирает. Сели на подушки, у низкого столика. Подали шербет и мёд. Говорили через толмача, хотя сейид, как быстро заметил Кирилл, русские слова понимал раньше, чем их успевали переводить.

— Я хочу поблагодарить тебя, владыко, — начал сейид. — Твои воины не осквернили наших святынь. Ни одна мечеть не тронута, ни один мулла не обижен.

Кирилл качнул головой.

— Благодарить надо не меня, почтенный. Это заслуга воеводы. Он запретил трогать мечети под плети… и двоих, я слышал, выпороли перед строем, у ваших же ворот.

— Воевода, — повторил сейид и отпил шербета. — Скажи мне, владыко… кто он вообще такой? Я стар, но любопытен, и я спрашивал. Род его стал известен совсем недавно. А человек лечит, льёт пушки, водит полки и берёт города, которые не брал никто.

— Не вправе я обсуждать слуг княжеских за глаза, — с лёгкой улыбкой ответил Кирилл.

Сейид помолчал. Ответ он расслышал правильно, целиком: мы знакомы час, почтенный, и для доверительных бесед этого мало. Старик улыбнулся.

— Тогда я буду делать всё, что в моих силах, чтобы однажды мы могли называть друг друга друзьями, и говорить без оглядки.

— Этому шагу, — тут же сказал Кирилл, — сильно помогло бы строительство храма Божьего в Казани. Каменного… и на видном месте.

Сейид несколько секунд смотрел на него, потом развёл ладони.

— Друг мой… ты мог и не спрашивать у меня дозволения. Русь победила. Слава победителям, горе побеждённым. Так устроен мир, и не нам с тобой его переделывать.

— Прав ты, — согласился Кирилл, — мог и не спрашивать. Но я спросил, и вот почему. Я хочу, чтобы мы жили в мире, а не делили паству, как волки делят стадо. Чтобы твои правоверные терпели христиан, а мои христиане — мусульман. Насильно крестить здесь никто никого не станет, это слово я тебе даю. Но и храм наш встанет, и колокола наши будут звонить. Пусть каждый идёт к Богу своей дорогой… лишь бы дороги эти не пересекались на ножах.

— В этом не будет затруднения, — сейид склонил голову. — Казань всегда была терпима к чужой вере. Торговый город иначе не живёт… у денег, владыко, вероисповедания нет, уж мы-то с тобой это знаем.

Оба позволили себе улыбнуться. Дальше разговор пошёл легче. Кирилл, будто между делом, попросил рассказать о мурзе Кара-Булате… кого Москва берёт в товарищи наместнику.

— Род Аргын, — сейид говорил не торопясь, взвешивая слова, — из четырёх великих родов, что испокон веку поднимали ханов на белом войлоке. Ханы приходили и уходили, а карачибеки оставались… Аргыны пришли на Волгу ещё с Улу-Мухаммедом. Дед Кара-Булата водил правое крыло под Белёвом, где ваши, прости за прямоту, тогда крепко умылись. Отец его сложил голову в усобице, когда сыновья Махмуда рвали ханство пополам… встал между ними и получил стрелы с обеих сторон. А сам Кара-Булат за всю жизнь ни разу не переступил через слово. Был случай… хан велел ему выдать гостя, что сидел под его кровом. Он не выдал. Три года просидел в опале в дальней юрте, потерял табуны, но гостя не выдал. — Сейид поднял палец. — Запомни это, владыко, и передай кому сочтёшь нужным. Если Кара-Булат положил саблю к ногам твоего воеводы… он её больше не поднимет. Такие, как он, сдаются один раз.

Кирилл поблагодарил, продегустировал напоследок мёд, похвалил и начал прощаться. И уже у порога, когда монахи подавали владыке посох, сейид спросил…

— Скажи мне, друг мой, последнее. Мне показалось… Великая княгиня опирается на Строганова. Смотрит ему в рот, прости старику прямоту… и при этом до меня доходили слухи, что жену Строганова убили её именем. Или с её ведома. Как одно уживается с другим?

Кирилл стоял, опираясь на посох. Думал он недолго.

— Скажу так, — наконец произнёс он. — Не будь Строганова… и Казань по сей день стояла бы невзятой. Мир тебе, почтенный.

И ушёл.

Сейид вернулся к столику и долго сидел над остывшим шербетом. Ответ митрополита не отвечал ни на один из заданных вопросов. Владыка не сказал «слухи лгут». Владыка не сказал «княгиня чиста». Владыка сказал, что этот человек велик, и от него всё зависит…

По всему выходило, что Строганов митрополиту мешает. И ему, сейиду, только что дали это понять… аккуратно, не потратив ни одного лишнего слова. Вот только возникает вопрос, зачем ему дали это понять…

— «Выбрать сторону? Сделать грязную работу за митрополита, тем самым став его другом? — подумал сейид Мансур. — Нееет! Если этим двоим суждено сцепиться, то пусть волки грызутся между собой. А он посмотрит, насколько сильно ослабнет победивший, чтобы…»

Распутица пришла в срок. Дожди развезли дороги в кашу, а до морозов, по которым ляжет санный путь, оставалось ждать и ждать. Зато Волга была ещё жива… до ледостава недели три, может, четыре.

Я решил не искушать судьбу и идти в Нижний водой.

На казанских пристанях выбрали пять учанов*, лучших из того, что нашлось. Один, ханский, с помостом на корме, отвели для Марии Борисовны с Иваном. Остальные четыре под людей, коней и груз.

*(Учан — большое плоскодонное волжское судно с мачтой и вёслами, поднимало до двух тысяч пудов груза. Основная рабочая лошадка волжской торговли того времени.)

Неделю суда готовили. Конопатили и смолили борта, перетягивали снасти, шили заплаты на паруса, городили в трюмах денники для коней. Барс сходни невзлюбил с первого взгляда… заводили втроём, с мешком на морде, и жеребец потом полдня смотрел на меня как на предателя. Ветер, кобылка Ивы, взошла сама и ещё оглянулась на моего красавца с явным превосходством. К слову, тогда у меня появилась мысль свести этих лошадей и посмотреть какие жеребцы у них получатся. Но отложил этот момент на потом.

Серебро… ту долю, что шла в Москву, грузили ночью, в бочонках из-под мёда, и у трюма встал курмышский караул с наказом никого не пускать.

Со мной уходили домой Мария Борисовна с Иваном, митрополит, Григорий, Семён, Ратмир, Ива и Пронский. Также Ильдар, при Иване, куда ж теперь без него. Холмский и Ярослав оставались в Казани до холодов, помогать Якову Бледному ставить наместничье дело… гости они были, скажем так, уважаемые, и оба понимали, что честнее отработать опалу здесь, чем везти её с собой в Москву. Ярослав на прощание стиснул меня так, что хрустнули рёбра.

— Детей поцелуй, — сказал он. — Всех и моего… моего тоже.

— Поцелую, — пообещал я.

Отчалили утром, после молебна. Соборный поп кропил борта, народ на пристани крестился, казанцы смотрели молча. Город отдалялся… с незаделанным проломом в стене, с моим гарнизоном на башнях, с московскими законами… Я смотрел на него, пока не скрылся за поворотом, и думал, что вернусь сюда не скоро.

И слава Богу.

Ветер нам достался попутный, паруса тянули честно, но течение сжирало половину их труда, и гребцы не разгибались от зари до зари. На перекатах дважды садились на мель… приходилось стаскивать шестами. На ночь приставали к берегу, выставляли караулы, жгли костры.

На третий день зарядил осенний дождь. Я полдня простоял на палубе, разбираясь с перекошенным реем, промок до исподнего… и к ночи меня заломило. К утру у меня появился сильный кашель. Диагноз я себе поставил сам, благо дело нехитрое… бронхит. Жар у меня был, но не большой. Лёгкие чистые… пока чистые. В этом мире и в этом климате «пока» слово ключевое.

Лечился липовым цветом, сушёной малиной, мёдом и ивовым отваром. Ива носила мне это пойло каждые два часа и стояла над душой, пока я не выпивал до дна… Мария Борисовна тоже дважды заходила. Было видно, что беспокоилась.

В итоге день я провалялся под тремя шкурами, пропотел насквозь… и отпустило. Кашель ещё цеплялся, но жар ушёл, и на палубу я вышел на своих ногах.

А еще через день я уже гонял на палубе Ивана с Ильдаром деревянными саблями. Ильдар дрался по-татарски… с обманными уходами вбок. Иван же по-нашему, от строя и от щита. Друг об друга они учились быстрее, чем от любого дядьки, и я старался почаще ставить их в пару. Тем более у Ивана появился кто-то его лет в окружении.

Ива не в счёт. Она девушка, а они, как правило, умнеют быстрее мужчин.

На седьмой день по правому берегу пошли знакомые кручи, и за поворотом открылся Нижний.

Город нас ждал… гонцов вперёд мы слали исправно. И там, увидев нас, загудели колокола, у Дятловых гор пристань чернела от народа, над воротами рядом с княжьим стягом Бледных подняли московский. Учаны подходили к причалам под рёв толпы, и я стоял у борта, выглядывая среди голов одну-единственную, маленькую.

— ПАПА-А-А!

Я услышал её раньше, чем увидел. Анфиса вывернулась из рук Нувы, промчалась по мосткам, распугивая солидных бородатых мужей, и прыгнула с разбега, ничуть не сомневаясь, что поймают. Я поймал и сильно прижал к себе…

На моих глазах появились слёзы, которые я постарался скрыть.

— Ты долго! — с укором сказала она.

— Прости, Анфиса, — поставил я её и опустился на колени. — Прости, что меня так долго не было рядом.

— Папа… мама…

— Я знаю, — ещё сильнее обнял я дочь.

И пусть Алёна была Анфисе не родной, но девочка этого не знала. Ведь мама это не всегда, кто родила, а ведь ещё и кто воспитала.

Потом подошли остальные. Князь Андрей Фёдорович… постаревший, с сединой, которой ещё весной не было, обнял меня молча и долго не отпускал. Ольга перекрестила. Софья поклонилась… А потом Нува передала мне Аню.

На миг я встретился с Нувой глазами. Всем своим видом давая понять, что хочу с ней поговорить. Она коротко кивнула, после чего раздался голос тестя.

— Баня уже топится. Пойдёмте скорее в дом. Сын, — обратился Бледный впервые ко мне так, — нам с тобой много есть о чём поговорить, — и, положив мне руку на плечо, серьёзно посмотрел мне в глаза.

— Да… отец. — с уважением произнёс я.

Глава 17

От пристани до подворья Бледных было версты полторы, и тесть распорядился идти пешком. Город ждал победителей и город имел право посмотреть.

Впереди шёл Иван.

Он вышагивал в подготовленной заранее, начищенной кольчуге, придерживая ладонью саблю, и махал рукой людям, что высыпали на улицу с обеих сторон. Народ лез из ворот, свешивался с заборов, мальчишки неслись по крышам амбаров вдоль всей улицы, обгоняя нас и занимая места получше.

— Слава Великому князю! — ревели справа.

— Казань взяли! Наша Казань-то, православные!

— Слава воинству христолюбивому!

— Здрав будь, государь! На многие лета-а!

За Иваном шли Мария Борисовна с моим тестем. Андрей Фёдорович развлекал её разговором… отчего княгиня улыбалась. Со стороны картина выходила образцовая… правительница и верный удельный князь.

Чуть позади них шагали отец с Семёном. Отец смотрел строго перед собой, Семён вертел головой и явно прикидывал, с какой крыши удобнее всего было бы снять стрелка.

Я шёл следом, с дочерями на руках. Анфиса сидела на правой руке, вертелась и рассказывала мне всё, что видела. Аня спала на левой, уткнувшись носом мне в плечо… рёв целого города был ей нипочём.

— Папа, а это они кому кричат? — спрашивала Анфиса мне в ухо.

— Князю. И княгине.

— А тебе?

— И мне немножко.

— А мне?

— А тебе больше всех, — усмехнулся я.

Она захихикала и покрепче обхватила меня за шею.

За нами двигался митрополит со свитой…

Митрополичьи служки… по факту добрая половина этой братии была из детей боярских владычного двора, при саблях и в справных кафтанах, и в седле они держались не хуже моих дружинников. Кирилл шагал среди них, осеняя крестом народ по обе стороны улицы… и народ валился на колени охотнее, чем кланялся княгине.

А следом тянулись все остальные. Пронский, задравший бороду с таким видом, будто Казань брал лично он и дважды. Ива с Ильдаром, которые уже о чём-то спорили вполголоса… судя по жестам, снова о луках. Ратмир с Воиславом, а за ними дружинники и обозные. Хвост колонны терялся где-то у пристани.

Ворота подворья стояли распахнутые, дворня выстроилась от ворот до самого крыльца. А у крыльца я увидел двоих, кого выглядывал ещё с пристани.

Олёна и Инна.

Обе поклонились… Олёна боялась посмотреть мне в глаза. На миг я подумал, что она себя винит в смерти Алёны. Инна держалась ровнее… но глаза у неё были на мокром месте.

Я передал Аню Нуве и шагнул к ним. Обнял. Сначала Инну, потом Олёну…

— Рад вас видеть, — сказал я. — Живы… и слава Богу. Чуть позже мы обязательно поговорим. Обо всём. Обещаю.

Они улыбнулись, и у обеих по лицам поползли слёзы. Инна ещё пыталась стирать их ладонью, Олёна даже не пыталась. Они закивали, я кивнул в ответ и пошёл в дом.

В отведённой мне спальне я задержался. Сел на лавку… и просто посидел. За стеной гудело подворье, внизу гремела посуда…

А я сидел и давил в себе простую мысль. Где-то в этом доме меня должна была ждать Алёна. В сердце кольнуло… до сих пор не верилось, что её больше нет. И не было слов описать эту боль.

Первой в баню ушла Мария Борисовна… с Ольгой, Софьей и служанками. А мы с Андреем Фёдоровичем сели в горнице. Ждать своей очереди.

Кроме нас двоих, в горнице никого не было. Тесть сам прошёл к полкам, сам снял две чарки… по тому, как уверенно рука нашла жбан с медовухой, было видно, что дорожку к этой полке он за последние месяцы протоптал основательно. Налил и пододвинул одну мне.

— Давай, Дмитрий, — сказал он, — помянем мою дочь… и твою жену.

Я поднялся. Мы выпили молча, до дна, и так же молча постояли. Медовуха была крепкая, а горло перехватило вовсе не от неё.

В этот момент дверь отворилась, и в горницу сунулись слуги с подносами. Андрей Фёдорович, не оборачиваясь, повёл головой… и слуг вынесло обратно вместе с подносами и извинениями.

— Я думал, после бани уже трапезничать будем, — усаживаясь, сказал он. — А сейчас давай поговорим спокойно.

— Ничего не имею против.

Он кивнул, после чего спросил.

— Какие у тебя мысли?

Было глупо не понять о чём он спрашивает.

— Всё выглядит очень странно, Андрей Фёдорович. Особенно то, что в деле замешаны какие-то Захарьины… которых я в лицо никогда не видел. Ни на пирах, ни в Думе.

— Вот про это я и хотел спросить, — тесть подался вперёд. — Пересекался ты с ними или нет? Может, забыл? Задел кого ненароком… на смотре, на торгу, в приказе, на пиру?

— Мария Борисовна то же самое у меня спрашивала, — произнёс я. — Нет. Не пересекался, насколько помню. Поэтому, когда вернусь в Москву, первым делом пойду в поруб. Посмотрю на этот род вблизи… может, кого и узнаю.

— Это будет правильно, — согласился он и посмотрел на меня внимательно. — Ещё какие мысли?

— Да в том-то и дело, что никаких… — я побарабанил пальцами по столу. — Я понимаю, зачем это было сделано. Чтобы рассорить меня с Марией Борисовной. Развалить войско под Казанью, стравить нас с ней, поднять тебя с Нижним, открыть дорогу смуте… это всё читается, как по писаному. Я не понимаю другого.

— Как себя вели Меньшой и Дмитров? — тут же спросил Бледный.

— Думал про них, — кивнул я. — Первым делом, честно говоря. Но оба были со мною в походе, у меня на глазах… И когда пришла весть, испугались они не хуже моего. Конфликт там вышел, ты знаешь, я всё изложил в письмах… — Тесть кивнул. После взятия Казани я расписал ему в письмах всё в подробностях, на много листов. — Только испуг у них был настоящий. Они увели Ивана, потому что решили, что я начну резать всех подряд. Это дурость, а не заговор.

— Согласен. — Андрей Фёдорович немного подумал. — Тогда давай я изложу тебе, что сам смог узнать.

— Слушаю. — Я посмотрел на него серьёзно.

— Когда я стал распутывать этот клубок… а я месяц гонял гонцов в Москву, пока вы под Казанью стояли… то услышал интересные слухи. — Он налил себе ещё, но пить не стал. — Про тебя. И про княгиню.

— Какие? — нахмурился я, уже подумав, что нас в любовники записали.

— Что вы вдвоём удумали Боярскую думу извести. Что хотите отнять у родовитых право держать свои дружины… чтобы вся ратная сила была только в руках Великого князя. И что местничество собираетесь отменить.

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Местничество… Здесь это был хребет всей власти. Кто чей внук, тот так и сядет. Воеводой ставят того, чей прадед на пиру сидел выше чужого прадеда… а умеет он воевать или нет — дело десятое. Будь трижды дураком, род вывезет. И наоборот… будь семи пядей во лбу, а поставить тебя выше родовитого нельзя, потому что это бесчестье всему его роду… и род будет биться за своё «место» насмерть.

Отмени местничество, и лестница рушится целиком. Великий князь сможет ставить на любое дело любого… способного, худородного, безвестного, хоть вчерашнего холопа. Дума из собрания родов превратится в собрание советников, которых зовут за ум и гонят за глупость. Я понимал, что для страны этот ход будет правильным. Одна казна, одно войско, один закон, один суд. А для старых родов… смерть. Всего уклада… всей лестницы, по которой их деды карабкались триста лет.

— Очень интересно, — медленно сказал я. — Откуда ты это узнал, Андрей Фёдорович?

Он прищурился.

— То есть ты не отрицаешь? Ты и княгиня об этом замышляли?

— Да, — ответил я, — замышляли. Только слово кривое… мы это обсуждали. Разговор о том, какой Русь должна стать, чтобы её больше никто и никогда не поставил на колени. И говорили мы об этом в её кабинете, в Кремле. Вдвоём. Дверь заперта, рынды в дальнем конце перехода… лишних ушей там не было.

— Вот то-то и оно, — горько усмехнулся Андрей Фёдорович. — Это вы так думали, что не было. А бояре в Москве о вашем разговоре знают. И каждый раз он новыми подробностями обрастает. — Он сделал паузу. — И мне дали понять, что я должен наставить тебя на путь истинный. Чтобы дурь эта из твоей головы вышла… а то, мол, сам понимаешь.

Я откинулся на спинку стула.

— Получается, это удар от бояр, — сказал я. — Это они пытались рассорить меня с Марией Борисовной. Чтобы я в горе наделал глупостей, чтобы ты поднял Нижний, чтобы войско развалилось под стенами… и чтобы некому стало ломать их лестницу. Чтобы…

Договорить я не успел. Андрей Фёдорович грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули обе чарки.

— Ты чем думал, щенок⁈ — рявкнул он. — На привилегии родовитых покуситься захотел! Да ты у них поперёк горла со дня, как тебе вотчину дали! Ты понимаешь, что ты не думу… ты жену свою под стрелу подвёл! Ты Алёнку мою…

Голос у него сорвался.

— Не повышай на меня голос, Андрей Фёдорович, — прошипел я.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом он провёл ладонью по лицу и шумно выдохнул.

— Ладно. Извини. — Он мотнул головой. — Сделанного не воротишь.

— Кто? — спросил я. — Кто тебе пересказывал? С кого начинать?

— В том и беда, что не знаю, — ответил он. — Никто не говорит от кого слух этот слышал. Но… — он поднял палец, — слух откуда-то же пошёл. Если ты говоришь, что вы были в комнате вдвоём…

— Значит, нас подслушивали, — закончил я, — в кабинете Великой княгини.

— У меня было время подумать… и я понимал, что ты бы не стал говорить об этом с Марией Борисовной при свидетелях. Вот тебе мой совет. Не ищи, кто болтал… найди место, откуда вас слушали. Стены, переходы, печные трубы, слуховые оконца… А когда найдёшь и поймаешь его, потянешь всю цепочку, звено за звеном.

Я посмотрел на тестя с искренним уважением.

— Мне надо в Москву, — сказал я.

— Надо, — согласился он, и помолчав добавил. — И знаешь… я, наверное, поеду с тобою.

— Уверен?

— Да. Думаю, да… — он зло усмехнулся. — Руки у меня чешутся, Дима. Очень сильно чешутся. Хочу эту тварь за шею взять. Сам. Вот этими руками.

Он замолчал, и на глазах у него выступили слёзы. Тогда я встал, подошёл и похлопал его по плечу.

— Мы отомстим, — сказал я. — Обязательно отомстим. Найдём и возьмём. Слово даю.

— Ты… — он накрыл мою руку своей, широкой, как лопата. — Ты извини, что я вспылил. Нелегко мне сейчас приходится.

— Я как никто другой это понимаю.

— Заодно на могилку к дочери схожу, — сказал Андрей Федорович. — Как и ты, не смог проститься по-человечески.

Вскоре женщины вышли из бани. Распаренные, посвежевшие. Софья на ходу выговаривала служанке за перегретый пар, Ольга уже с порога начала распоряжаться столами. Долго рассиживаться никто и не думал, помыться с дороги в тепле и сесть за стол, вот и вся программа вечера.

Следом пропустили Ивана с Ильдаром. Эти управились меньше чем за пятнадцать минут…

Потом настала наша очередь. Пошли всемером: я, Андрей Фёдорович, отец, Семён, Ратмир, Воислав и Богдан.

Парились мы дольше всех остальных.

Про Алёну не говорили. Ни слова за всю баню… и я был благодарен за это каждому.

Больше всего тесть расспрашивал про мой поединок с Ибрагимом. Пришлось рассказывать… как переломил своё копьё о доспех хана, как мы рубились, пока пот не залил глаза, как в мой щит прилетела стрела из-за спин нукеров. И как Ибрагим после этого привстал на стременах и заорал на две площади, что вырвет руки любому, кто выстрелит ещё раз.

— Вот так, значит, — Андрей Фёдорович покачал головой. — Враг… а умер честно.

— Ханом жил, ханом и умер, — отозвался отец с верхнего полка.

— По хорошему врагу и удар честный, — вставил Семён и плеснул на каменку. — А по-плохому и чести не положено.

Богдан слушал молча… и я обратил внимание на розовый рубец от стрелы повыше локтя. Этой искалеченной руки хватило, чтобы вывести из горящей Москвы всех, кого я люблю. Я смотрел на рубец и понимал, что должен этому человеку столько, что за жизнь не расплачусь. Поэтому я просто подвинул ему ковш с квасом. На что он с благодарностью кивнул.

Примерно через час в предбанник постучались слуги, присланные княгиней Ольгой… столы, мол, накрыты и ждут только нас. Мы окатились напоследок, оделись в чистое и быстро прошли в дом.

Столы накрыли в большой палате, и Ольга расстаралась так, будто кормила два полка. Стерлядь и белорыбица с Волги, дичь, пироги в локоть длиной, меды стояли вперемешку с заморским вином…

Во главу стола усадили Ивана. По правую руку от него села Мария Борисовна, по левую — митрополит. Дальше по правой стороне разместились хозяева: Андрей Фёдорович с Ольгой, за ними Софья. Меня посадили по левой стороне, напротив тестя… рядом со мной отец, дальше Пронский. Ниже сидели Семён, Богдан, Ратмир с Воиславом и старшие дружинники. Ива пристроилась около отца… Анфиса успела торжественно посидеть у меня на коленях, стащить с блюда пирог… после чего Нува увела обеих девочек наверх, спать.

Первую здравицу поднял хозяин.

— За Великого князя Ивана Ивановича! — Андрей Фёдорович встал с чаркой, и палата поднялась следом. — Под его стягом пала Казань! Дай ему Бог лет долгих и той удачи, что была при нём этим летом! Слава!

— Слава-а! — грянула палата так, что качнулось пламя свечей.

Иван встал и поклонился на четыре стороны…

Вторую здравицу говорил Пронский… за Марию Борисовну. За регентшу, что не побоялась сама привести полки под казанские стены, и за твёрдую руку, что все эти годы держала Москву.

Третьим поднялся я.

Говорить не хотелось… но есть вещи, которые за воеводу не скажет никто.

— Двести с лишним лет, — сказал я, — нас били поодиночке. Тверь смотрела, как горит Москва. Москва смотрела, как уводят полон из Рязани. Рязань отбивалась одна. Нижний молился, чтобы беда прошла стороной… и беда не проходила стороной ни разу. А этим летом под Казанью стояли рядом полки московские и тверские, владимирские и нижегородские, рязанские и новгородские. Одно войско. Одна вера. Одна земля. Один государь. — Я повёл чаркой в сторону Ивана. — И стены, которых не брал никто и никогда, пали. Сила наша в единстве, а корень этой силы в вере… Пока мы вместе и пока крест наш при нас, не сыщется на свете ни стен против нас, ни войска. За единую Русь! За веру нашу! За государя! И за землю, которую мы оставим детям!

Палата встала с рёвом и выпила. Ещё несколько минут обсуждали мой тост.

Потом слово взял митрополит.

Кирилл поднялся неспешно, огладил бороду и подождал полной тишины.

— Хорошо сказал воевода, — начал он, — о единстве. И я скажу о нём же… Что есть единство, чада? Тело едино, пока в нём душа. Выйдет душа, и рассыплется тело в прах, каким бы крепким ни было. Так и Русь. Тело её… земли и грады, реки и нивы. А душа её… вера православная. Крепка будет вера, и срастётся тело, какие бы раны ему ни наносили враги. — Он неторопливо повёл рукой над столом. — Но скажу и о другом. Крепка та земля, где чтут предание отеческое. Где сын хранит то, что строил отец, а внук то, что строил дед. Где всякий чин стоит на месте своём, как камень в кладке… выньте один камень, и поползёт вся стена. Посему храните веру и старину отеческую. Храните мир между собою и любовь… и никакой враг не одолеет нас вовеки. Аминь.

— Аминь, — прокатилось по палате, и все потянулись креститься.

Я перекрестился со всеми и выпил со всеми… а внутри у меня щёлкнуло и встало на зарубку.

«Всякий чин на месте своём». «Храните старину».

Час назад тесть рассказывал мне про слухи… про думу, про местничество, про бояр, которым донесли разговор из кремлёвского кабинета. И вот митрополит, глядя поверх голов, рассказывает застолью про камни в кладке, которые нельзя вынимать. Совпадение? Очень может быть. Только чуйка моя шевельнулась и подняла голову.

Устали с дороги все… и всё равно досидели до позднего вечера.

Отец с Андреем Фёдоровичем вспоминали дела двадцатилетней давности, какие-то броды, каких-то воевод, которых давно нет на свете… Ольга дважды порывалась увести Софью отдыхать, и Софья дважды отмахивалась. Мария Борисовна слушала, смеялась… и время от времени я ловил на себе её взгляд.

Позже затянули песню… протяжную, волжскую, из тех, что начинает один, а к третьему слову тянут все, даже кто слов не знает. Иван уже клевал носом, но сидел… уйти раньше матери гордость не позволяла. Ильдар дремал в открытую, и никто его не будил.

Первой поднялась Мария Борисовна… поблагодарила хозяев, пожелала всем доброй ночи, и застолье начало таять.

Я поднялся к себе. Детская была рядом с моей спальней… и толкнул дверь на ширину ладони.

Внутри горела лампадка. Анфиса спала, свернувшись калачиком и выставив из-под одеяла пятку. Аня лежала рядом, раскинув руки… вся нараспашку. У окна сидела Нува.

Не спала. Ждала меня. Когда я вошёл, она молча кивнула.

Я прикрыл за собой дверь и остался у порога, чтобы не будить детей.

— Ты знала, что Алёна погибнет, — сказал я.

Нува, не отводя от меня взгляда, кивнула.

— Я ничего не могла сделать, Фаро(Великий дух), — так же тихо ответила она. — Смогла одно… договориться, чтобы не забрали Аню. И чтобы дальше твоих не трогали. Это всё.

— Ты знала, что её убьют стрелой? Знала день? Место? Каковы твои настоящие возможности, Нува?

Она медленно покачала головой.

— Я не приказываю духам. Никто не приказывает Лоа… как никто не приказывает реке. С ними можно только говорить. И то… если они захотят слушать.

— Тогда расскажи, как ты с ними говоришь.

— Через воду. — Она сложила руки на коленях. — Лоа… так мой народ зовёт тех, кто стоит между людьми и Великим Духом. Они не боги, Фаро. Они как старшие в роду… их можно просить, им можно дарить, с ними можно спорить. Кричать на них нельзя. Мой народ спрашивает их через воду. Но… — замялась она. — Лоа никогда не отвечают дважды одинаково. Спросишь про одно… покажут другое, и поймёшь ты это через год. Когда уже поздно. Я видела беду задолго, — продолжала Нува. — Вода показывала, что в твою семью идёт горе, и духи возьмут двоих.

— Почему двоих? — спросил я. — За что?

— За лёд, Фаро. — Она подняла на меня глаза. — Тогда, на реке, был суд. Твой отец вышел против хана… и духи уже решили, чем этот суд кончится. А ты встал поперёк. Метнул копьё… и забрал у них то, что они считали своим. Духи не злые, Фаро. Они как вода… возьмёшь у реки, и река возьмёт своё в другом месте. Отвести это было нельзя. Никому. Я могла только торговаться. — Она тяжело вздохнула. — Не знаю, как, но ты меняешь привычный ход вещей. Хан на льду мог вернуть этот ход обратно…

Как бы странно не звучали слова Нувы, но я своим попаданием в этом время изменил историю. Немного подумав, я спросил.

— Кукла?

— Кукла, — поняв о чём я, произнесла Нува. — Ты тогда рассердился на меня… а это мать… Алёна стояла между духами и дочерью. Так уж сложилось, но мёртвая мать сильнее живой, Фаро. У мёртвой руки длиннее. — Она посмотрела на кровать. — Аня жива. Это всё, что я сумела выторговать. Это… и ещё одно. К тебе больше не придут, ты свободен в выборе судьбы.

— Почему ты не сказала мне тогда всё как есть? — спросил я.

— Потому что ты… это ты, — просто ответила она. — Ты бы встал поперёк судьбы. Снова. Ты иначе не умеешь… я видела твой дух, он как столб огня, его видно из другого мира. И тогда расплата была бы страшнее… и пришла бы опять за теми, кто рядом с тобой, а тебя бы оставила смотреть.

Я прошёл к кроватям. Поправил девочкам одеяло и вернулся к двери, обернулся.

— Ты можешь спросить у духов… кто стоит за гибелью Алёны?

Нува серьёзно посмотрела на меня.

— Я спрашивала, Фаро, — она покачала головой. — Они не ответили. Один раз вода показала дорогу… длинную, в снегу. И всё. Лоа сказали, что ты сам должен пройти этот путь.

— Значит, пройду, — сказал я и вышел за дверь.

Верил ли я в слова Нувы? Хрен его знает… Всё произошедшее легко могло оказаться совпадением. Убили Алёну не духи…

Когда я лёг на свою кровать, я вспомнил ещё одну фразу, оброненную Нувой: «К тебе больше не придут, ты свободен в выборе судьбы».

— «Что Нува или же этот Лоа имел в виду? — подумал я. — У меня теперь что… есть разрешение менять историю, как захочу, и мне ничего за это не будет?»

Глава 18

Разбудил меня детский смех за стеной.

Я полежал с минуту, надеясь ещё уснуть, но сон как рукой сняло. Судя по звукам, в детской шло сражение, и подушки летали по всей комнате.

Я поднялся, умылся из бадьи в углу. Натянул старые порты и рубаху, которую не жалко, перетянулся ремнём и, стараясь не скрипеть половицами, спустился во двор.

Начал с шеи. Медленные наклоны вперёд и назад, повороты из стороны в сторону, пока не ушла ночная деревянность. Потом кисти: круговые движения, сжать-разжать, вытянуть каждый палец до хруста. Дальше пошли плечи и локти. Потом поясница — наклоны, скрутки, прогибы. Присел десятка три раз, выпадами прошёл двор из конца в конец, потянул ноги на бревне у забора.

Тело отзывалось хорошо. Поймал себя на мысли, что в прежней жизни в этом возрасте я по утрам искал не бревно для растяжки, а будильник, чтобы его придушить.

Разогревшись, я толкнул калитку и выбежал на улицу.

До бегущего человека никому не было дела. Я спустился двумя улицами к пристаням, повернул вдоль стены и взял обратно в горку, чувствуя, как тело наконец проснулось целиком.

И только один мужик… немолодой, с санками хвороста… меня узнал. Он замер посреди улицы, вгляделся, и глаза у него стали очень большими. Потом бросил верёвку и размашисто, истово перекрестился.

Я улыбнулся и побежал дальше.

Вернувшись на подворье, я огляделся. После вчерашнего застолья желающих помахать саблей по холодку не нашлось… отец с тестем засиделись за полночь, Семён с Богданом от них не отставали.

Вытянул из колодца ведро, ухнул и опрокинул на себя. Потом второе. Кожа загорелась, дыхание перехватило… хорошо!

В сенях меня встретила Нува. Стояла у двери с холщовым полотенцем наготове…

— А кто с детьми? — растираясь, спросил я.

— Инна со Светой… и Олена с ними сидит, — ответила она. — Я сегодня местным по кухне помогаю. Так княгиня Ольга распорядилась.

Я кивнул. Нува забрала полотенце и ушла в сторону поварни…

Наверху я переоделся в чистое и толкнул дверь детской.

— Папа! — Анфиса подскочила первой. Следом подошли Анна и Юра.

Инна поднялась мне навстречу и поклонилась. Олена встала следом… Я подошёл и, как вчера у крыльца, обнял обеих по очереди.

— Извините. Вчера так и не удалось поговорить.

— Мы всё понимаем, — тут же отозвалась Инна и, не выпуская моего рукава, спросила. — А почему Фёдора с собой не взял? Я вчера Ратмира пытала-пытала… мычит, как бык на торгу, и глаза прячет.

— Мест не хватило, честно сказать, — ответил я. — Учанов пять, а желающих плыть было на три сотни больше. Зато вот тебе новость… у вас теперь холопы будут. Фёдор в Казани три семьи взял, пока цена не поднялась.

— Баб поди себе набрал? — Инна наклонила голову и прищурилась.

С ней всегда было легко… и про баб она вставила, попав точно в цель. Но… не рассказывать же ей, как живётся молодому лекарю во взятом городе, где половина жителей готова на многое, лишь бы оказаться поближе к победителям. — Нет, конечно. Нормальные семьи. Кузнец с выводком, гончар… третьего не помню, кажется, кожемяка. Сама всё увидишь и поймёшь, когда дороги встанут и он приедет в Москву.

— В Москву? — Олена подняла голову.

Я повернулся к ней.

— Да. В Москву.

— Дим… — она неуверенно посмотрела на меня. — Она столько несчастья нам принесла, Москва эта… Может, ну её? Вернёмся в Курмыш, а? Дом там. Люди свои. Стены свои…

Я покачал головой.

— Нет, Олена. Я возвращаюсь в Москву, чтобы найти убийц Алёны. — И, помолчав, добавил. — А вот тебя туда никто не гонит. Хочешь, попрошу отца, он заберёт тебя к себе. Ты ему как дочь, против он точно не будет.

Олена мотнула головой.

— Нет. Я с тобой поеду, — и посмотрела на меня с вызовом.

Ответить я не успел. В дверь постучали, и на пороге появилась княгиня Ольга. Увидев меня, она приподняла брови.

— Привет… а я думала, ты уже в горнице, с мужем моим сидишь.

— Пока нет, — ответил я и, глянув на детей, попросил. — Можно тебя попросить забрать деток ненадолго? Я бы хотел поговорить… — я кивнул на женщин.

Ольга стрельнула глазами по Инне, по Олене. За одно мгновение всё взвесила, смерила… но вслух не сказала ничего. Подхватила Аню на руки, Анфисе велела взять Свету за руку. Юра пристроился следом.

Я сел на лавку напротив Олены.

— Ты же понимаешь, что без Алёны твоё житьё в моём доме будет выглядеть ещё страннее, чем раньше?

Олена опустила голову. А Инна… Инна, недолго думая, ляпнула.

— А ты думаешь, она меньше стала хотеть к тебе в койку забраться?

— ИННА! — Олена вспыхнула буквально до корней волос.

— А что? — Инна невозмутимо отодвинулась от неё… поближе ко мне, на всякий случай. — Скажешь, неправду сказала? Тебе двадцать зим миновало, а ты всё в девках ходишь!

— Это не твоё дело! — Олена привстала, сжав кулачки.

— Ну, извини. Погорячилась, — Инна подняла ладони и сделала паузу. Посмотрела на меня. Потом снова на Олену. И голос у неё стал серьёзным. — Вот только Дмитрий прав, и ты это знаешь. Сама подумай. Девка на выданье живёт в доме молодого вдового боярина. Родни у тебя нет… царствие небесное Артёму с Варварой. Хозяйки в доме нет. Кто за тебя слово скажет? Кто сватам ответит? Пока Алёна была жива, ты при ней считалась… подруга хозяйки, всё честь по чести. А теперь? Люди слов подбирать не станут. Скажут коротко… полюбовница. И всё, Олена. После такого слова честный жених к тебе на версту не подойдёт. Разве что вдовец никудышный, которому приданое посулят. Останешься при чужом доме навсегда… ни мужа, ни своего угла.

Сказано было жестоко… но точно. Я бы сам мягче не сумел, а точнее… точнее некуда.

— Мне всё равно, — тихо сказала Олена. — Я хочу остаться… — тут она запнулась, и я видел, чего ей стоило договорить. — Я хочу остаться с тобой.

И бросила на меня быстрый взгляд.

Ответ этот я знал давно. Удивило другое… что она сумела произнести это вслух.

Я покачал головой.

— Я не готов разговаривать с тобой на эту тему, — слова дались труднее, чем хотелось бы. — Однако… если ты решила остаться в доме, я тебя не погоню.

— Спасибо, — тут же улыбнулась Олена.

— Но прошу, — продолжил я, — прежде чем мы отправимся в Москву… взвесь все за и против. Инна сейчас сказала грубо, но верно. Дороги назад может и не быть.

— Хорошо, — кивнула она.

Да куда там. По глазам было видно… взвешивать там уже нечего.

Я повернулся к Инне. И спросил о том, ради чего, если честно, и затевал этот разговор без детей.

— Расскажи мне про Алёну.

Инна нахмурилась.

— Что рассказать?

— Как она умерла, — я старался говорить спокойно, но внутри всё сжалось. — Мучилась?

Инна посмотрела на меня.

— Нет. Болт вошёл прямо в сердце. Смерть была мгновенной… она не успела даже испугаться. Когда её внесли в горницу, пульса уже не было. Я всё проверила. Как ты учил… зеркальце, жилка на шее. Всё.

Я молча кивнул.

— А ребёнок? — спросил я.

Срок был такой, что мальчик мог задышать сам. Семь месяцев с лишним. В моём прежнем мире таких выхаживали…

— Я пыталась, — сразу поняла Инна. — Достала его… растирала, дышала в него, как ты показывал. Он был слишком слабым, Дмитрий. Один раз вздохнул… и всё.

— «Один раз вздохнул. Мой сын успел сделать на этом свете один вдох», — прикрыл я глаза. Тяжело вздохнув, произнёс.

— Спасибо, что пыталась.

Инна отвернулась к окну и быстро провела ладонью по лицу, стирая слёзы.

Тема была тяжелая, но я должен был всё услышать именно от Инны. Потому как именно она была рядом с моей женой в последние минуты.

— Расскажите лучше, как вы у Варлаама жили, — попросил я. — Как из Москвы выбирались, я знаю… Богдан изложил. А вот про Владимир мне толком никто не рассказал.

Инна с явным облегчением ухватилась за новую тему.

— А что Владимир… Владыка нас как родных принял. «Мой дом — твой дом», сказал он. И в тот же вечер всех нас забрал к себе, на владычный двор.

— Как разместил?

— Во флигеле за трапезной. Сказался всем, будто родня его приехала… погорельцы с юга. Лишних служек отослал, еду носил его старенький келейник. Детей старались лишний раз на улицу не водить. Анфиса там вся извелась. Ей бы бегать, а тут сиди в четырёх стенах… Так владыка, ты не поверишь, сам к ней приходил. Сядет, на колени посадит и сказки рассказывает про Егория Храброго, про змея…

— Я не думала, что владыка так умеет, — вставила Олена. — Он же строгий… а с детьми будто дед родной. Мёду им приносил в сотах. Аня ему тогда всю бороду перемазала… он смеялся.

Варлаам… прятал моих детей у себя под боком, зная, чем это пахнет. Я мысленно вписал это в свой долг перед ним.

— Сколько вы у него прожили?

— Почти три седмицы. А как князь Андрей Фёдорович с войском ко Владимиру подошёл, Богдан увёз нас и детей в лагерь. Ну а после уже все вместе сюда, в Нижний… это ты знаешь.

— Вы кому-нибудь говорили о его помощи? — спросил я.

— Только князю и княгине, — ответила Инна. — Больше никому. Владыка просил меньше о этом болтать.

— Вот так и должно оставаться.

— Почему? — она взглянула удивлённо.

— Потому что у Варлаама могут быть проблемы, — я посмотрел на обеих по очереди. — Мы до сих пор не знаем, кто стоит за нападением. И пока не знаем… каждый, кто нам помогал, ходит под ударом.

Олена с Инной переглянулись и разом вздохнули.

— Не переживайте, — мягче сказал я. — Мы отправимся в Москву, и я обязательно выясню, кто за этим стоит. Тем более… у меня уже есть план.

— Поделишься? — тут же спросила Олена.

— Нет, — ответил я. — Тебе это знать ни к чему. Причина, кстати, ровно та же, по которой вы молчите про Варлаама. Меньше знаешь… крепче спишь. И дольше живёшь.

Ещё пару минут поболтали о детях, потом я засобирался вниз, к тестю. И стоило двери приоткрыться за моей спиной, как из детской грянуло.

— ТЫ ДУМАЛА, ЧТО ГОВОРИЛА ДМИТРИЮ ОБО МНЕ⁈

— А что я такого сказала? — в голосе Инны не было и тени раскаяния. Следом раздался звук передвигаемой мебели… судя по грохоту, Инна вскочила и заняла оборону за стулом.

— Или думаешь, он сам не понимает, что ты только и мечтаешь сладости с ним предаться⁈

— ИННА!!! — и в Инну что-то полетело. Ударило мягко… подушка, определил я на слух.

— Ах, вот ты как⁈ Бой на подушках решила устроить? Ну я тебе сейчас…

Грохнул стул, взвизгнули обе, и началось.

Я постоял секунду, прислушиваясь. До драки… до настоящей, во всяком случае… дело там явно не шло. Я усмехнулся и стал спускаться.

На лестнице я встретился с Софьей.

Она поднималась навстречу… и остановилась ступенькой ниже, глядя на меня снизу вверх. Сверху в этот момент особенно смачно грохнуло, и следом донёсся сдвоенный визг.

— У вас там что за сражение? — Софья повела глазами на второй этаж. — Всё в порядке?

— Инна с Оленой балуются, — пояснил я.

— Балуются, — повторила она и усмехнулась. — До тебя они тихо сидели, между прочим. А увидели тебя… ожили прямо.

Я кивнул, не развивая тему. Софья продолжала стоять и смотреть на меня, и уходить с лестницы она никуда не собиралась.

— Ты хотела со мной поговорить? — наклонив голову спросил я.

— Скажем так… — она чуть склонила голову. — Я бы хотела поделиться с тобой своими наблюдениями. Но не здесь, — улыбнулась она. — Как насчёт того, чтобы ты сопроводил меня на торг? Мне всё равно надо… ленты, гостинцы, женские дела.

— Эм… а уместно ли такое? — удивился я.

— Уместно ли? — Софья подняла бровь. — Ты муж сестры моего мужа. Родня, Дмитрий. Кто худое слово скажет, тому мой свёкор голову открутит и не заметит. Тем более я не одна поеду. — Она на секунду задумалась. — Возьму с собой Нуву. Побудет моей служанкой один день… Ты же не против?

— Не против. Когда выезжаем?

— Через час. — Софья улыбнулась и пошла наверх мимо меня. И уже с верхних ступеней добавила, не оборачиваясь. — И надень что-нибудь понаряднее, воевода. Со мной по торгу в чём попало не ходят.

Сборы уложились в час.

Богдан, узнав, что я собрался на торг с княгиней Софьей, приказал готовиться дружинникам, и заставил меня надеть кольчугу под кафтан.

Потом для Софьи выкатили прогулочный возок с суконным верхом. Конюхи запрягли пару гнедых. Ольга выслала с невесткой возницу и двух слуг с корзинами для покупок… и по тому, как быстро всё это организовалось, я понял, что о нашей поездке свекровь узнала раньше меня. Нува села в возок напротив Софьи… Я заметил с каким откровенным интересом Софья её разглядывает.

Пронеслась мысль, что «наблюдения», которыми она собиралась делиться, касались не одного меня.

Пятеро дружинников пошли передом, пятеро замыкали. Я на Барсе держался у возка.

До торга и вправду оказалось полверсты. Нижегородский торг под горой гудел вовсю… возы, лотки, ряды, крики зазывал до самых пристаней.

У края площади спешились. Дружинники разошлись: двое в пяти шагах за нами, остальные растворились по сторонам, закрыв на дальних подступах периметр вокруг нас. Софья выбралась из возка, оправила летник и выжидающе посмотрела на меня.

Я подал ей руку… по-здешнему, ладонью вверх, чтобы вести. Софья поступила по-своему: легко положила ладонь мне на предплечье и пошла рядом, вровень… как ходят с кавалерами в её Италии. На Руси так не ходят. Здесь жена идёт за мужем, на полшага позади и глаза долу. На нас начали коситься с первого ряда. Софье было ровным счётом плевать… и я решил, что мне тоже.

Нува шла чуть позади. И вот она собирала взгляды похлеще нас обоих. Торговка с пирогами застыла с открытым ртом, мальчишка-разносчик засмотрелся и врезался в столб. Чем вызвал наши «сочувственные» улыбки.

Первый ряд, тканевый, мы прошли молча. Софья останавливалась у лавок, щупала сукно, тёрла между пальцев бархат, качала головой и шла дальше.

— Ты так и будешь молчать? — не выдержала она.

— Ты же хотела поговорить, — пожал я плечами. — Я жду.

Софья остановилась и внимательно посмотрела на меня. Изучающе…

— А ты и впрямь не падок на женщин. Я думала, слухи врут…

— О чём ты?

— Дмитрий… — она неспешно двинулась дальше вдоль ряда, увлекая меня за собой. — У тебя в доме, помимо Алёны, жили две красивые девушки. И пусть одна из них… диковинка заморская, но даже мой муж, как выяснилось, оказался слаб перед её необычностью, — сказано это было без обиды. Но стало понятно одно: она знает кто отец Юрия. — А ещё по Москве ходит очень много слухов о том, как ты стал воеводой Московским. И большинство сходятся в одном… что пост этот ты получил через постель.

Очень интересный складывался разговор, поймал я себя на мысли. Софья, похоже, закончила оглядываться и начала втягиваться в местные реалии всерьёз. А если вспомнить, как сложилась история в другом времени… в том, где меня не было, а Софья Палеолог была… то ухо с этой женщиной стоило держать востро. Там она за пару десятков лет переиграла половину московского двора.

— Я был верен Алёне, — зачем-то сказал я.

— Вот в это я охотно верю, — Софья улыбнулась.

— Тогда зачем весь этот разговор?

Она пожала плечами.

— Чтобы лучше узнать тебя. Чтобы ты не ходил рядом со мной по рынку с таким лицом, будто делаешь мне одолжение. — Она искоса глянула на меня. — В конце концов… чтобы мы однажды стали друг другу не чужими. Родня по грамотам… это одно. Друзья… совсем другое. — Она сделала паузу. — Ведь рано или поздно мы с Ярославом переберёмся в Москву. И мне… нам нужны будут там друзья.

Я кивнул.

И знаете что? Будь я на её месте… делал бы ровно то же самое.

— Так о чём ты хотела со мной поговорить? — вернул я разговор в колею.

Софья не ответила. Вместо этого подошла к лавке с украшениями и склонилась над разложенным товаром.

— Смотри, какая прелесть, — она подняла к свету серебряный браслет. — Я даже не думала, что на Руси умеют такое делать.

Купец за прилавком расцвёл и завёл песню про мастеров с Городца. Софья слушала вполуха, вертела браслет на свету… и ждала. Ждала, что скажу я. Я разглядывал браслет и молчал. Пауза тянулась. Купец начал сбиваться со своей песни и переводить глаза с неё на меня.

Софья наконец поняла, что не дождётся, ухмыльнулась и покачала головой.

— Да-а… с тобой будет крайне непросто, — она отложила браслет и повернулась ко мне. — Хотя, знаешь… я ведь знаю, что это ты посоветовал Ярославу принести в нашу первую брачную ночь еды и вина. — Я приподнял бровь, и она тихо рассмеялась. — По сути, нашим с ним хорошим отношениям я должна быть благодарна тебе. Я была в таком удивлении… когда он не набросился на меня, как положено медведю, а предложил поесть и поговорить. Мы полночи проговорили тогда. — Она качнула головой. — И у меня до сих пор не умещается в голове, что человек, который берёт города и вешает предателей на заборах… может быть таким разносторонним.

— Софья, — сказал я, — чем ты хотела со мной поделиться?

Она несколько секунд смотрела мне в глаза.

— Хорошо. Я расскажу. Но после… ты хотя бы попробуй вести себя со мной потеплее. Не будь холодным изваянием, Дмитрий.

— Хорошо, я попробую.

Софья кивнула, взяла меня под руку и повела вдоль ряда, подальше от купеческих ушей. Нува приотстала, чтобы не мешать.

— Скажем так… пока ты стоял под Казанью, Андрей Фёдорович вёл с Москвой очень живую переписку. Гонцы через день, а то и чаще. А княгиня Ольга… — Софья тонко улыбнулась, — в курсе почти всех начинаний своего мужа. Поэтому в курсе и я.

— Допустим, — кивнул я.

— Скажи… как именно ты собираешься узнать, кто виноват?

Я ненадолго задумался. Врать не хотелось. Выкладывать всё… тоже.

— Наружу просочились сведения, — сказал я, — которые я обсуждал с Марией Борисовной один на один. Без третьих ушей… как нам тогда казалось.

Софья… надо отдать ей должное… поняла мгновенно. И глаза у неё блеснули.

— Значит, ты собираешься искать как ушли сведения… так понимаю скрытый ход?

— Да.

— Что ж… — она одобрительно качнула головой. — Должна признать, в Риме таких ходов было полно. Я и сама не раз слушала, о чём говорят люди, уверенные, что их никто не слышит. Даже в папских палатах.

Сказано это было буднично. Я покосился на неё…

— К чему ты всё это ведёшь? — спросил я.

Софья покачала головой.

— Ладно. Не буду ходить вокруг да около… вижу, тебе это не нравится. — Она остановилась и повернулась ко мне. — Скажи… ваш митрополит. К нему приходит столько прихожан. И каются… в грехах своих, в думах своих самых потаённых.

— Наверняка так и есть, — я уже понял, куда она клонит. — Но тайна исповеди…

— Дома… — произнесла Софья. — Вернее, в моём первом доме… и во втором тоже… о тайне исповеди твердили точно так же. С амвонов, в проповедях, в учёных спорах. Вот только выходило почему-то так… если человек доверял Господу сильный грех… такой, в котором злоумышляют против церкви или кесаря… или уже совершили злое… человек умирал. Быстро и по самым разным причинам. Лихорадка, разбойники на дороге, несвежая рыба, оступился на лестнице, подавился косточкой… Господь, видишь ли, спешил забрать грешника к себе…

— Наверное, в этом и отличие… — начал я.

— Нет, — перебила меня Софья, — ты не прав. Ты сам прекрасно знаешь… церковь обязана служить правителю и на его благо. Одно без другого долго существовать не может. Ни в Риме, ни в Константинополе… нигде. — Она смотрела мне прямо в глаза. — Если митрополит знает, кто стоит за смертью твоей жены… он обязан был помочь. Но он этого не сделал. — Она усмехнулась краешком губ. — Задай себе вопрос — почему?

А ведь она была права.

В том кремлёвском кабинете мы с Марией Борисовной обсуждали не только Думу и местничество. Мы говорили и о церковных землях… и вот что занятно… слух наружу вышел только про бояр да про местничество. Про землю церковную… тишина.

Дальше — больше. Вчера за столом Кирилл рассказывал застолью про камни в кладке, которые нельзя вынимать, про старину отеческую… и чуйка моя уже тогда шевельнулась и подняла голову. А теперь Софья, сама того не зная, сделала рядом ещё одну зарубку.

Правда эти мысли пока к делу не пришьёшь. Доказательств у меня не было.

Нужно было всё хорошенько обдумать.

Я повернулся к Софье.

— Спасибо за этот разговор. Он оказался во много раз интереснее, чем я предполагал.

— Вот видишь, — Софья снова взяла меня под руку. — А ты идти не хотел. Пойдём… купишь дочерям гостинцев и к браслету вернёмся. Выразишь мне благодарность за помощь.

— Хорошо, — ответил я.

Сам же подумал, что круг подозреваемых стал шире.

Глава 19

Через неделю начались сборы.

Начну с Григория… видит Бог, как мне нужна была его помощь в Москве… опыт, чутьё, сабля и спокойная голова за спиной. Попроси я его, и он несомненно согласился бы. Поэтому я и не просил.

В Курмыше у него Глафира с моим братом Иваном. Там он на своём месте… и там его никто не достанет.

Утром я прямо сказал, что он может отправляться домой. Отец долго смотрел на меня, потом кивнул.

— Твоя воля, — сказал он. — Но если позовёшь…

— Знаю, отец… знаю.

Он хмыкнул в бороду, и больше мы к этому не возвращались.

С Семёном вышла примерно такая же история. Мы обнялись и уговорились свидеться по весне… и всё.

Но совсем оставаться без поддержки близких людей я не собирался. Поэтому подошёл к Ратмиру. Он согласился раньше, чем я договорил.

— Одно условие, Дмитрий, — сказал он. — Семью заберу.

Условие было справедливым, и как раз из-за него мы задержались. Один учан, вместе с Ратмиром, Григорием, Семеном и несколькими дружинниками, ушёл от Нижнего Новгорода вниз по Волге, до устья Суры, и поднялся к Курмышу. Я готовился ждать дней десять… Ратмир обернулся за восемь. Привёз жену Марфу, дочь Дарью шестнадцати лет и сына Бориса четырнадцати.

Тесть, как и обещал тогда за медовухой, шёл с нами. Также он взял с собой жену. Оба хотели побывать на могиле дочери.

Маршрут мы с кормчими разобрали ещё до погрузки. Из Нижнего сразу в Оку, против течения. Мимо Мурома, дальше мещёрскими лесами к рязанским землям, оттуда к Коломне. Под Коломной в Оку впадает Москва-река… сворачиваем в неё и поднимаемся до самого города. Семь сотен вёрст с гаком, и все против воды. Кормчие божились уложиться в две недели. Я накинул сверху ещё половину. И, как показала жизнь, накинул не зря.

Первые дни я подолгу стоял на корме и думал. Раскладывал по полочкам всё, что знал, и всё, чего не знал.

Начнём с бояр.

Если смотреть правде в глаза… им нужен был я. Не Алёна. Убери меня, и рассыпается всё, что их бесит: пушки, Строгановка, худородный воевода во главе Думы, разговоры об отмене местничества. Алёна никому из них дороги не переходила. Она вела дом да ждала ребёнка. Да, её смертью меня стравливали с княгиней… и почти стравили. Но вот вопрос: зачем родовитым большая смута? У половины из них вотчины стоят по рубежам. Полыхнёт усобица, и их сёла первыми пожгут, их торговлю первой удавят. Боярам не нужна слабая Русь. Боярам нужна Русь прежняя… с лестницей, по которой их деды карабкались триста лет, и без выскочки, который эту лестницу собирается пилить. То есть без меня.

Да и почерк не их. Яд в кубке, донос, слушок о колдовстве, нож в спину где-нибудь в тёмных сенях… вот это по-московски. А стрела в беременную женщину средь бела дня, при свите регентши… Слишком мудрёно.

Теперь церковь.

Ей междоусобица нужна ещё меньше. Ослабнет княжество, придёт Литва. А с Литвой придёт уния, а с унией латинские попы и римская рука над митрополичьей кафедрой. Кириллу это надо? Не смешите! Церковь пережила Орду ровно потому, что умела ладить с любой властью в Москве… но именно с московской, а не с литовской. Рубить сук, на котором сидит вся кафедра, владыки не станут.

Вот только чуйка мою логику слушать отказывалась.

Потому что оставался вопрос, на который не отвечала ни одна из полочек. Цель я видел ясно… ослабить престол, рассорить меня с регентшей, развалить войско под Казанью, открыть дорогу смуте. Это читалось, как по писаному. Непонятно было другое.

Почему Алёна?

Для удара по престолу хватило бы стрелы в меня… Видимо, тот, кто выбрал мою жену, либо не мог дотянуться до меня самого… либо не хотел. Либо хотел не убить, а сделать больно. А это уже другое ремесло. Убийца работает по цели. По близким работает мститель… или человек, у которого счёт не к престолу, а лично ко мне.

Что-то не сходилось…

Стоило свернуть на Оку, в лицо тут же ударил встречный ветер.

Честно, шли тяжело. Парус помогал урывками… ветер больше гулял по реке, чем работал, и гребцы работали веслами от зари до зари. По берегам тянулись леса вперемешку с голыми, убранными полями. Сёла попадались часто. Чёрные курные избы, дымы столбами в холодном воздухе, у воды мостки и перевёрнутые на зиму лодки. Завидев наши стяги, мужики на берегу ломали шапки, бабы крестились…

Муром… древний город смотрел на реку с высокого берега… валы да потемневшие от времени стены, над которыми поднимались купола. На пристани догуливал последний осенний торг. Купцы спешили распродаться и разойтись по домам до ледостава. Мы взяли там свежего хлеба, рыбы и новостей на две копейки… из которых половина оказалась пересказом наших же собственных подвигов. Казань в этих байках брали то приступом с воды, то подкопом, а я, если верить одному словоохотливому рыбнику, чуть ли не первым на стены взобрался.

За Муромом потянулась Мещёра. Потом показались рязанские земли. Сёла тут стояли за частоколами, и частоколы эти ставили явно не от волков. Дикое поле было рядом… эти берега помнили татарские сакмы*(это пути (маршруты) передвижения татарских войск, а также главные дороги из Орды на Русь) лучше любой летописи.

А на восьмой день мы застряли.

Причиной тому стал перекат под левым берегом… кормчий клялся, что пройдёт… вода-то по осени малая, но… в общем, два учана прошли. Третий, гружённый тяжелее всех, влез брюхом в песок на самой середине и встал намертво.

Дальше пошла отлаженная работа. Сперва пробовали шестами: восемь мужей упирались в дно так, что шесты гнулись дугой. Учан не двинулся ни на пядь. Тогда начали разгружаться. Спустили лодки и полдня возили на берег бочки и мешки, пока судно не поднялось из воды на ладонь. Потом завезли лодкой якорь вперёд, на глубину, забили канат на ворот… и крутили, помогая с бортов шестами, а с берега — бечевой (троссами ), в которую впряглись два десятка дружинников. Учан скрёб днищем по песку, ревел деревом, но полз. Только к сумеркам стянули. Слава Богу, корабли, ждавшие своей очереди, потом прошли без проблем.

Но радовались, правда, недолго. Ночью выяснилось, что на перекате разошёлся донный шов и судно набирает воду. Утром вытащили его носом на отмель, накренили, подведя под борт брёвна… и конопатчики залезли под днище. Щель забивали просмолённой паклей, деревянными лопатками уплотняя её в шов, сверху проходили горячей смолой из котла.

Работали до самого утра. Потом отдыхали. И в итоге полтора дня мы потеряли на этом перекате.

На той же стоянке, вечером, я подошёл к митрополиту.

Кирилл сидел у костра, поодаль от общего лагеря. Служки грели ему взвар и таскали лапник под ноги… владыка путешествовал скромно, но со вкусом.

— Мы можем поговорить, владыко?

— Конечно, боярин, — он повёл рукой на бревно рядом с собой.

Я сел. Кирилл, не оборачиваясь, шевельнул пальцами… и служек как ветром сдуло.

Какое-то время мы молчали.

— Скажи, владыко… — начал я. — Может, церковь располагает сведениями о том, кто убил Алёну?

— Так это и без церкви известно, — спокойно ответил Кирилл. — Стрелял рында из захарьинского рода.

— Владыко… — я повернулся к нему. — Мне кажется, ты понимаешь, о чём именно я спрашиваю. Исполнитель меня не интересует. Мне нужен тот, кто отдал приказ.

Вот теперь он долго смотрел на меня. И в какой-то момент тяжело вздохнул.

— Ничего не говорит в пользу того, что за этим рындой кто-то стоял, Дмитрий Григорьевич. Понимаешь, — добавил он, — ничего. Пойми, человек мог повредиться умом. Мог уверовать в наветы… про колдовство твоего рода по Москве болтали задолго до того дня, ты сам знаешь.

— И никто не приходил исповедоваться? — спросил я в лоб.

Пауза вышла короткой.

— Тайна исповеди на то и тайна, — покачав головой произнёс Кирилл. — Что поведано Господу у креста и Евангелия, то земле уже не принадлежит. Уста иерея запечатаны… ибо слова, сказанные на исповеди, слышит не человек, но един Бог. — Он сделал глоток из кружки. — Но скажу тебе иное, чтобы между нами распрей не было. Знай я, кто стоял за этим злодейством… того человека уже судили бы. Ибо дела церкви и престола идут рука об руку, и злоумышляющий на одно злоумышляет на другое.

— Я рад это слышать, владыко, — сказал я.

Мы посидели ещё немного, поговорили о казанском храме, о сейиде Мансуре… разговор шёл гладко, и оттого на душе становилось только неспокойнее. Я не мог придраться ни к одному его слову.

Но так не бывает… не могли убивцы продумать и исполнить всё настолько чисто. А значит, я спрашиваю не у тех, либо мне врут в глаза. И делают это очень хорошо.

Потому как пока всё было мимо.

Я поблагодарил митрополита за беседу, попрощался и пошёл к себе.

В шатре горела масляная плошка. Дети не спали… хотя по времени им полагалось видеть третий сон. Нува сидела между ними и даже не пыталась делать вид, что борется.

— А вы чего не спите? — спросил я.

— Они с тобой хотят спать, — просто ответила Нува.

Я огляделся. Всё уже было решено без меня… рядом с моей постелью (войлочная подстилка на лапнике, поверх овчины да льняное покрывало, а сверху медвежья шкура от ночного холода) лежали ещё две такие же, маленькие. Анфиса смотрела на меня, состроив просящие глазки, в то время как Аня просто тянула руки.

— Смотрю, сцена отработана неплохо, — проворчал я, и повернулся к Нуве. Хотел спросить, что наверняка на Алёне тренировались. Но в последний момент прикрыл рот.

Посмотрев на детей… в общем, возражать в таких условиях мог бы только человек с каменным сердцем. Я вздохнул, стянул сапоги и лёг посередине. Девчонки вцепились в меня с двух сторон.

— Сказку, — потребовала Анфиса.

— А про что?

— Про богатырей! Про город, где мы хлеб покупали… там богатырь жил, мне Ива сказала!

— Верно сказала. — Я устроил Аню у себя на плече. — Слушайте. В славном городе Муроме, в селе Карачарове, жил да был Илья… тридцать лет и три года сидел он сиднем на печи, а потом встал и стал сильнейшим богатырём на всей Руси. И были у него два побратима… Добрыня, что умом брал, и Алёша, что хитростью…

Рассказывал я неспешно. Про заставу богатырскую на краю степи. Про то, как повадился на Русь Змей о трёх головах… как жёг он сёла и уводил людей в полон, в свои горные пещеры, и как плакали по всей земле матери. Вскоре Аня засопела и следом провалилась в сон Анфиса.

Я замолчал и хотел уже гасить плошку, когда заметил, что Нува сидит у входа и смотрит на меня. Ждёт…

— Что? — шёпотом спросил я.

— Ты не закончил, господин, — так же шёпотом ответила она. — Пожалуйста, расскажи её до конца.

Пришлось дорассказывать… уже для неё одной. Как богатыри выследили Змея у брода через Пучай-реку, как Илья принял его удар на щит, а Добрыня с Алёшей зашли с боков. Как рубили головы, а головы прирастали… пока Алёша не догадался присыпать срубленное место землёй родной, русской. И как вывели потом из пещер весь полон, всех до единого… и шли люди домой…

— Хорошая сказка, — сказала Нува. — Правильная.

И выскользнула из шатра… а я остался лежать и думать, что она опять умудрилась расслышать в детской сказке что-то своё.

Под утро Аня завозилась и захныкала. Я вынес её, полусонную, за полог, к поставленному для такого дела ведёрку… потом мы вернулись, и она уснула снова, я и шкурой укрыть не успел. Я лежал, слушал двойное сопение и ловил себя на простой мысли… вот ради этих двух сопящих носов вся моя война и затевается.

Днём мы продолжили путь.

Всего дорога заняла две с половиной недели… и словно сама погода решила, что раз уж мы дома, теперь можно.

Когда из-за поворота открылась Москва и над рекой поплыл колокольный звон, с неба пошёл снег. Первый… из тех, что к обеду наверняка растает. Но он падал на стяги, на плечи, на воду… и было в этом что-то до неприличия торжественное.

К реке высыпал город.

Народ толпился на пристанях по обоим берегам и гроздьями висел на заборах да крышах амбаров. От самой воды вверх, к воротам, выстроились полки… копейный лес по обе стороны дороги, начищенные шеломы ловили тусклый свет. Ближе к сходням стояли бояре. За боярами теснились купцы… а потом все остальные.

Первым на сходни ступил Иван. За ним Мария Борисовна.

И она сделала то, о чём мы уговорились ещё в Казани… остановилась, обернулась и жестом поставила меня рядом с собой. Хотя воеводе по чину положено идти позади.

По толпе прошёл шелест. Народ перешёптывался, тянул шеи… бояре стояли с каменными лицами, и по этим лицам всё было понятно лучше, чем по любым словам — не нравилось им, то, что они видели.

Я же тем временем вышел на берег, сделал два шага и опустился на колено. Вынул саблю из ножен… медленно, чтобы видели все… и положил её перед собой на ладони, клинком поперёк.

— Великий князь Иван Иванович! — я говорил в полный голос, и над берегом стало тихо. — Княгиня-регентша Мария Борисовна! Волей Божьей и вашим словом ходил я с войском на Казань. Ныне доношу перед всей Москвой… Казань пала. Пала под стягом Великого князя, и отныне на восходной границе Руси надолго встал мир. Ни одна мать на Волге больше не будет прятать детей от полона. — Я поднял саблю чуть выше. — Этим клинком я разил врагов престола… и клянусь перед Богом и людьми, он и впредь будет разить всякого, кто умыслит зло на Великого князя и на государыню-мать его. Верой и правдой… до последнего моего дня.

Иван подошёл ко мне и положил ладонь на саблю поверх моих рук и заговорил звонко, на весь берег.

— Принимаю клятву твою, Дмитрий Григорьевич! Ты делом и правдой доказал, что верен престолу. Под твоей рукой пали стены, которых не брал никто… и я, Великий князь Московский, говорю перед всеми — пока ты служишь Руси, Русь тебя в обиду не даст. Встань, воевода!

Я встал, вложил саблю в ножны и поклонился. Это был сильный ход с нашей стороны, но это было ещё не всё.

Вперёд вышла Мария Борисовна.

— Люди московские! Двести лет с восхода приходила на Русь беда. Оттуда жгли наши города, оттуда уводили в неволю жён и детей наших, и не было тому ни конца, ни управы. Ныне же смотрите… Великий князь, сын мой, вернулся из-под Казани с победой! Стены её пали, полон наш возвращён, больше двух тысяч православных душ вышли из ям. — Поднялся гул, который она терпеливо переждала. — Кланяюсь войску, что стояло насмерть. Кланяюсь воеводе, что привёл его к победе и вернул мне сына живым… как я и просила. Раненым будет призрение и казна. Семьям павших… земля и хлеб, слово моё в том порукой. А Москва… Москва нынче звонит в колокола, и звонить им три дня!

Берег взорвался рёвом. С крыш посыпались шапки, где-то в задних рядах затянули «славу», и её подхватили полки…

А потом вперёд вышла пожилая Мария Ярославна.

Старая княгиня выплыла из-за спин бояр в тёмной, но богатой шубе, и улыбка у неё была широкая и тёплая…

За её плечом стояли Дмитров и Меньшой. Оба поклонились мне… я ответил тем же.

— Радость-то какая на Руси, православные! — голос у старухи оказался сильным. — Внук мой… кровь Калиты… в одиннадцать лет привёл полки под Казань и взял её, как деды наши и мечтать не смели! Вот она, порода КНЯЖЕСКАЯ! Вот оно, единство рода нашего… когда сыновья Василия и внук его стоят заедино, никакой враг Руси не страшен. Молилась я за вас день и ночь… и вымолила! Слава Великому князю! Слава роду его!

— Слава-а! — послушно грянул берег.

Последним говорил митрополит. Кирилл поднял крест, дождался тишины… и она наступила мгновенно, у него это выходило лучше, чем у всех предыдущих ораторов.

— Чада мои! Двести лет земля наша молилась об избавлении… и услышал Господь молитву нашу. Не силой единой взята Казань, но верою вашей и правдою. Благословляю воинство христолюбивое, и град сей, и государя нашего юного, и матерь его… Идите и звоните, и пусть слышит всякий, что заступничество Божие над Русью! Аминь.

— Ами-и-инь, — выдохнули тысячи глоток, и над берегом закрестились… волной, от пристани до дальних заборов.

Если охарактеризовать всё это одним словом… показуха. Большая, продуманная, поставленная как следует… и нужная. Сегодня городу показали, что власть едина, победа общая, враг разбит, все свои. Народ это, как и задумывалось, проглотил.

До Кремля шли пешком.

Иван впереди, следом Мария Борисовна с Марией Ярославной. Я чуть позади, вместе с Рюриковичами и митрополитом.

В Кремле, едва мы поднялись на крыльцо, Мария Борисовна обернулась ко мне.

— Отобедаешь с дороги, Дмитрий Григорьевич? И князя Бледного зови.

— Благодарю, княгиня. Князь Бледный отбыл к себе на подворье, вместе с женой. Они же на время забрали внуков, — я не стал озвучивать вслух, что мне надо увидеть прежде что стало с моим подворьем, но Мария Борисовна кажется всё поняла. — Также я бы хотел увидеть Глава.

— Увидишь… — сказала она и добавила, понизив голос. — Не вздумай сейчас уехать на подворье. Люди не поймут, если воевода покинет Кремль через час после клятвы… скажут, что не всё гладко у престола со Строгановым. Останься до завтра. Утром поедешь куда захочешь… а Глава можно привезти и сюда.

Показуху… раз уж начали, надо доигрывать до конца.

— Хорошо, — сказал я и повернулся к Богдану. — Съезди на подворье. Привези Глава.

Богдан вернулся через час. А когда следом за ним в палату вошёл Глав… я на секунду забыл, что хотел сказать.

Одноглазый… чёрная повязка наискось через лицо, из-под неё к скуле сползал свежий ещё рубец. Он сильно похудел, щёки ввалились…

Мы шагнули друг к другу одновременно и обнялись.

— Живой, — сказал я.

— Куда я денусь, Дмитрий. — Он отстранился и усмехнулся. — Ты на рожу-то мою не смотри так. Мне даже нравится. Целиться теперь сподручнее… глаз закрывать не надо. — Он сделал паузу. — Мин с вами приплыла?

— Да, — ответил я.

— Ну и слава Богу. — Он немного помолчал и, оглядевшись по сторонам, подметив, что рядом никого лишнего нет, произнёс. — Боярин, тут такие дела…

Я поднёс палец к губам.

— Позже поговорим.

Глав осёкся на полуслове. Взгляд его метнулся по стенам палаты… и он понял всё с полужеста.

— Вина нам, — велел я только что вошедшему слуге. — Кубки, кувшин и мяса, в беседку на заднем дворе принесёшь.

Слуга кивнул и тут же удалился.

Беседка стояла заднем углу двора. Обычно в ней княгиня с детьми наблюдала за занятиями по фехтованию Ивана.

И для разговоров это было лучшее в Кремле. Со мной пошли трое. Богдан, Глав и Ратмир. Слуга принёс вино и убрался… я подождал, пока его шаги стихнут за углом, и оглядел своих.

— Запоминайте, и это касается каждого, — сказал я. — В Кремле о делах больше не говорим.

— Настолько плохо? — спросил Ратмир.

— Суди сам. По весне мы с княгиней сидели в её кабинете вдвоём. А потом выясняется, что половина Думы пересказывала наш разговор слово в слово, да ещё с подробностями, которых мы не говорили.

— Подслушивают, — сказал Глав.

— Да, — согласился я. — И наша задача поймать этого человека за уши.

Друзья переглянулись, кивнули.

После чего я разлил вино. Выпили молча… за встречу и за тех, кого не хватало за этим разговором. И тут я заметил, что Глав косит на меня своим глазом.

— Что такое? — спросил я.

Он помолчал. Потом заговорил… медленно, подбирая слова, что на него было совсем не похоже.

— Ты же знаешь, что стрелявшего убил я. Нож метнул… в шею.

Я кивнул.

— Так вот. Пока я в порубе сидел, до разбирательства… меня же первые дни как татя держали, это потом уже отпустили… в общем, я захарьинских видел. Их в соседних клетях держали, водили мимо меня на допросы… — он поднял голову. — Дмитрий, они все рыжие. Весь род… что старики, что молодые, как из одного помёта.

— И что? — я уже понимал, к чему он ведёт, но хотел услышать до конца.

— А то, что я метал нож в черноволосого. Чёрный он был, как смоль, и кожа смуглая… я его шею перед собой до сих пор вижу, как тебя сейчас.

В беседке повисло молчание.

— И что ты хочешь этим сказать? — медленно спросил я.

— Что Захарьиных подставили. Стрелял не их человек. А может, и их… да только не тот, кого потом с моим ножом в шее предъявили.

— Погоди, — подал голос Богдан. — А нож? Нож-то твой в захарьинской шее сидел… это все видели, это в допросных листах записано.

Глав повернулся к нему.

— А ты думаешь, сложно вынуть нож из шеи одного мертвеца и воткнуть в другого? Тело осталось на улице, среди людей княгини… Кто там что видел в той свалке? Кто мёртвого стрелка разглядывал, пока живые резались?

Все замолчали. Ответ напрашивался не самый радостный. И если Глав не ошибался, то Захарьины попали в опалу с чьей-то подачи.

В пользу этой теории говорило то, что дом Никифора Захарьина сожгли в ту же ночь. Род взяли целиком, месяц ломали на дыбе…

— Так, — сказал я. — Сегодня пусть Захарьины ещё посидят… одна ночь их уже не убьёт. А завтра с утра займёмся ими вплотную. Я сам хочу на них посмотреть. И на допросные листы тоже.

— Добро, — кивнул Глав.

— Теперь скажи мне другое. — Я посмотрел на него. Его выпустили давно и я был уверен, что Глав носом землю роет, ища след убийцы. — Как думаешь… кто убил Алёну?

Глав долго молчал.

— Не знаю, Дмитрий. Врать не буду… не знаю. Но я бы начал с ходов. Раз твои разговоры из запертого кабинета уходят наружу. — Он помедлил. — И пока я буду искать, хорошо бы, чтобы ты жил в Кремле. Сам понимаешь… мой вес тут никакой, меня дальше поварни не пустят. А при тебе я человек воеводы.

Я задумался. Жить в Кремле… идея мне не сильно нравилась.

— Завтра ещё раз всё обсудим, — сказал я. — Но, если придётся жить в Кремле, чтобы найти убийцу… значит, будем жить в Кремле.

POV

В своих палатах Мария Ярославна сидела не одна… Компанию ей составил митрополит Кирилл, который заканчивал рассказ о поездке.

— … наместником оставлен Яков Бледный, при нём мурза из местных. Город присягнул, — говорил митрополит. — Что до Строганова с княгиней… они помирились, очень быстро. Работали там душа в душу, будто и не было ничего. Великий князь зовёт его дядей Димой. На берегу, — посмотрел он на княгиню, — видела сама… она поставила его рядом с собой.

— Видела, — спокойно сказала Мария Ярославна.

— И ещё. На стоянке, в пути, Строганов подходил ко мне. Спрашивал, не располагает ли церковь сведениями о заказчике… и спрашивал про исповедь. — Кирилл поднял глаза. — Он копает, княгиня, и копает в верную сторону. Этот человек во врагах очень опасен…

Пожилая княгиня выслушала всё это, не переменившись в лице.

— Стало быть, рассорить Строганова и Машку не получилось, — подытожила она. — Жаль… хороший был замысел. — Она отряхнула пальцы. — Что ж… раз голубки милуются и разлучить их нельзя… значит, нанесём удар так, как ты предлагал в самом начале. — Она посмотрела на митрополита. — На ближайшей Боярской думе объявим про Машку и Ряполовского.

Кирилл почувствовал, как у него холодеют руки.

— Княгиня… — осторожно начал он. — Это оружие о двух концах. Такое, единожды сказанное, назад не заберёшь. Дума сметёт её в монастырь, это верно… но начнётся такая смута, что…

— Что — что? — Мария Ярославна впервые за вечер посмотрела на него в упор. — Смуты испугался, владыко? Поздно. Надо было пугаться раньше… когда со мной за один стол садился. Блудница, что спала с убийцей мужа, не может быть регентшей при князе. Бояре это скажут сами, нам с тобой и рта раскрывать не придётся… только шепнуть. А при мальчике встанут его родные дядья, кровь Василия… и всё вернётся на круги своя. И не будет той смуты, который ты так боишься.

— А Строганов? — спросил Кирилл.

— А что Строганов? — старуха улыбнулась… — Строганов у нас человек верный. Он присягал Великому князю Ивану… вот пусть Ивану и служит. А не Машке. Ну а не захочет… — она пожала плечами, — стало быть, сам себя объявит изменником. — Она поднялась и оперлась о стол руками. — И ты мне в этом поможешь!

Кирилл посмотрел на неё и думал, что когда-то сравнил сговор с этой женщиной со сделкой с нечистым. Он ошибся. С нечистым, если верить святым отцам, можно хотя бы расторгнуть сделку… покаянием.

Здесь же покаяние не предусматривалось.

— Когда Дума? — только и спросил он.

Глава 20

Ночевать в Кремле… я исходил из старой поговорки из моей первой жизни:лучше перебздеть, чем не добздеть . Поэтому к этой ночи я готовился.

Началось всё ещё за ужином, который я с друзьями начал в беседке на заднем дворе. Ратмир по моей просьбе почти не пил… цедил одну чарку третий час подряд, зато голос его наигранно хмелел с каждым тостом. К концу застолья он хохотал громче всех, лез обниматься, а потом он «уснул». Уронил голову на руки прямо посреди чьей-то здравицы… и захрапел на всю палату.

Честно, мало ли… вдруг за нами следили даже сейчас.

Алёну убили, и кто знает, может, следующей целью должен был стать я?

Богдан с Главом тоже почти не пили, лишь медовуху на землю выливали и просили слуг нести новые кувшины. Вместе мы подхватили Ратмира под руки и поволокли по переходам, а тот ещё и запел. Что-то протяжное… безбожно перевирая слова. Слуги вдоль стен провожали нас понимающими взглядами.

Именно на эти взгляды всё и было рассчитано.

В покоях Ратмир для верности погорланил ещё немного… Вскоре в дверь поскреблись, и вошёл Глав с охапкой вещей с моего подворья. Плащи да дорожные узлы. Он сгрузил всё в угол, поклонился и вышел, не сказав ни слова. Только его единственный глаз на миг встретился с моим.

В плащах лежали два взведённых арбалета и полтора десятка болтов к ним.

Потом мы задвинули засов. Окно я проверил сам… ставень сидел плотно, крюк держал. Осмотрел стены… но ничего подозрительного не увидел. Тем не менее арбалет Ратмира лёг под лавку, на которой ему предстояло «отсыпаться с перепою». Мой встал у изголовья, под рукой.

— Спи, — шепнул Ратмир, устраиваясь так, чтобы видеть и дверь, и окно. — Я посижу.

Спорить я не стал и разбудил он меня, когда темнота за окном только-только начала сереть.

— Всё, Дмитрий, — виновато выдохнул он мне в ухо. — Больше не могу… глаза слипаются. Пару раз кто-то прошёл по переходу… у двери не останавливался.

— Ложись.

Он рухнул на лавку и уснул раньше, чем я успел сесть. А я остался сидеть в темноте, да с арбалетом на коленях…

— «Итак, что мы имеем», — стал размышлять я.

Первое. В Кремле есть ход, через который слушают кабинет Великой княгини.

Второе. Захарьиных, похоже, подставили. Глав метал нож в черноволосого, а с его ножом в шее предъявили рыжего. Подменить мёртвого стрелка в той свалке мог только человек, стоявший рядом… И дом Никифора сожгли той же ночью… Спрашивается, зачем? Если это был не он, то смысл жечь дом? Хм… возможно, чтобы все думали, что там что-то было… так сказать, для отвода глаз.

— «Оставлю как вариант», — сделал я себе зарубку на память.

Третье. Кто-то очень не хотел, чтобы мы с Марией Борисовной помирились.

— «Значит, надо показать, что мы не только помирились…» — пронеслась у меня мысль.

Враг понимает, что я вернулся искать. У него остаётся два хода… затаиться и ждать, пока я выдохнусь. Или ударить первым, пока я не размотал клубок до конца.

Ждать чужого удара я не люблю.

— «Как же тебя выманить из норы?» — подумал я, при этом понимая, что по-хорошему надо подсунуть ему цель самому… и внимательно смотреть, кто дёрнется.

И плевать, что у меня не было опыта в таком деле… Не сидеть же на попе ровно? Нет, конечно, надо было действовать.

К рассвету план сложился. Надо было подготовить три хода. Прикрыть княгиню с детьми… Бросить наживку церкви… И бросить вторую наживку тем, кто слушает стены…

За окном заорали первые петухи, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Нехорошо улыбаюсь…

Утром, до общей трапезы, Богдан был уже в Кремле. И я вывел его в беседку на заднем дворе.

— Скажи мне, Богдан… когда ты в последний раз причащался?

Он моргнул. Чего угодно он ждал от меня в такую рань… Но заботы о своей бессмертной душе он не ждал точно.

— На Пасху, поди, — он почесал затылок. — А что?

— А то, что пора, — ответил я. — Сходишь к обедне в собор, исповедуешься и причастишься по всем правилам… натощак, как положено, со смирением на лице. — Я выдержал паузу. — И на исповеди, среди прочих грехов, покаешься вот в чём. Тот человек, которого ты пытал на нижегородской дороге… перед смертью назвал тебе имена. Ты знаешь, кто послал убийц за тобой и за детьми. И молчишь… даже мне не сказал… ибо боишься, что я утоплю пол-Москвы в крови. Поэтому тайну эту ты решил унести с собой в могилу.

Богдан смотрел на меня не моргая. Соображал он быстро…

— Но он же не называл имён, — проговорил он. — Он «приказ Великой княгини» твердил… и сдох, ничего больше не сказав.

— Что мешало тебе соврать мне? Опять же, из страха?

— Исповедь… — произнёс Богдан. — Ты хочешь проверить, чего стоит тайна исповеди.

— Я хочу проверить церковь, — ответил я. — Смотри, как выходит. Если исповедь останется между тобой и Господом… значит, митрополит чист, и я спокойно вычеркну его из списка. А вот если после твоего похода в собор вокруг тебя начнётся движение… — Я развёл руками. — Значит, у Господа в этом городе завёлся очень разговорчивый слуга.

— Движение… — Богдан усмехнулся без веселья. — Нож в спину, это тоже движение?

— Возможно, и нож, — врать ему я не собирался. — Ты понимаешь, что я вешаю тебе мишень на спину. Поэтому неволить не буду. Откажешься, придумаю другое.

Богдан молчал долго. Я не торопил… такое решение человек должен дожевать сам.

— Согласен, — наконец сказал он. — Только уговор, Дмитрий. Если что пойдёт не так… не по плану твоему… позаботься о моих. Чтоб нужды не знали и чтоб в обиду никому.

— Слово, — сказал я. — Твоя семья… моя семья, при любом раскладе.

— Спасибо, — кивнул он. — Услышать это мне надо было. — Он поднялся, одёрнул кафтан и вдруг хмыкнул. — Надо же… сколько лет грехи копил, а пригодились все разом. — И надо было видеть, как на его лице расплылась хищная улыбка. — А если что не так, то перед Алёной стыдно не будет, когда свидимся.

— Богдан, ты не погибнешь. Главное, не увлекайся, — сказал я ему в спину. Он кивнул, тогда я продолжил. — Про главный свой грех ты должен сказать в самом конце. И должен испугаться собственных слов… пусть тянут из тебя клещами.

— Не учи пуганого, — бросил Богдан. — Я на допросах по обе стороны сиживал.

POV

К обедне Богдан пришёл загодя…

Народу набралось немного… ранняя служба, будний день. У аналоя в левом приделе исповедовал соборный протопоп… отец Паисий, сухой старик с белой бородой. Богдан не выбирал его… просто спросил у служки, кто нынче принимает исповедь, и его подвели сюда.

На аналое лежали крест и Евангелие в потемневшем серебряном окладе. Богдан стянул шапку, перекрестился и встал, где указали.

— Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое, — негромко начал протопоп. — Не усрамися, ниже убойся… и да не скрыеши что от мене, но не обинуяся рцы вся, елика соделал еси, да приимеши оставление от Господа нашего Иисуса Христа. Аз же точию свидетель есмь…

Богдан каялся…

Что убивал. Много и разно… на рати, по приказу и без приказа, когда доставали. Что гневлив и в гневе скор на руку. Что бранился словами, от которых у иных попов уши вянут. Что в походах пил хмельное сверх меры и в питии буянил.

Отец Паисий слушал не перебивая, лишь изредка кивал… за долгую жизнь у этого аналоя он наслушался такого, что сотниковы грехи шли по разряду обыденных.

— Ещё, отче… — Богдан помедлил. — Человека я мучил. Живого пытал калёным железом… и не каялся о том до сего дня.

— Ради чего мучил, чадо?

— Ради детей малых. Тех, кого от смерти увозил… Он за нами в погоню шёл, отче. С оружием.

— Господь разберёт, где нужда, а где злоба, — тихо сказал протопоп. — Кайся и о сём… ибо и по нужде творимое душу метит.

— Каюсь.

Псаломщик в глубине собора шумно перевернул лист и уронил книгу. Но Богдан не обратил внимания… просто стоял, комкая шапку и молчал, старясь дать понять отцу Паисию, что главное ещё не сказано.

— Всё ли поведал, чадо? — спросил протопоп.

— Не всё… — Богдан понизил голос до хрипа. — Есть на мне грех страшнее всех прочих, отче. Про измену ведаю… — и осёкся, будто сам испугался вылетевшего слова.

Выцветшие глаза протопопа не изменились. Только пальцы на кресте сжались чуть плотнее.

— Говори, — так же тихо велел он. — Здесь един Господь слышит.

— Тот тать, которого я пытал… на дороге к Нижнему… он перед смертью имена назвал. Я знаю, кто послал разъезды… кто хотел, чтобы я и дети боярские в землю легли. — Он поднял глаза. — И молчу, отче. Даже боярину своему не сказал… Скажу, и кровь польётся такая, что вся Русь ею умоется. А смуты нам сейчас никак нельзя. Вот и ношу в себе… а ноша давит, спасу нет.

Паисий в этот раз долго молчал.

— Имена сии… — начал он.

— Не назову, — твёрдо сказал Богдан. — И тебе не назову, отче… не проси. Унесу с собой в могилу. На благо княжества и на благо церкви святой… потому как нет никого, кто бы за землю нашу радел так, как я за неё радею.

Старик смотрел на него ещё несколько мгновений. Потом молча накрыл его голову епитрахилью, и над склонённым сотником зазвучали слова разрешительной молитвы…

— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти, чадо Богдане, вся согрешения твоя. И аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих… во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Богдан приложился к кресту, потом к Евангелию.

— Послушай меня, чадо, — сказал протопоп, когда сотник выпрямился. Голос его был очень тихим. — Тайна твоя опасна. Такая ноша ломает и не таких, как ты… Скажу тебе слово напутственное. Ты рассудил верно. Будет лучше… для тебя, для дома твоего и для всей земли… если о ней и впрямь никто не узнает. Никто и никогда. Молчи, молись… а Господь Сам управит, кого миловать, а кого взыскать.

— На том стою, отче, — поклонился Богдан.

Он отстоял обедню от начала до конца… честно, не переминаясь. А когда вынесли чашу и подошёл его черёд, сложил руки на груди крестом и назвался.

— Причащается раб Божий Богдан… — протопоп поднёс лжицу, — честнаго и святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа… во оставление грехов и в жизнь вечную.

Из собора Богдан вышел на утренний свет, перекрестился на купола и глубоко, всей грудью, вдохнул.

На душе не стало легче, как обычно бывает после причастия. Наоборот, появившаяся «мишень» давила.

Богдан повёл плечами… и зашагал через площадь, нарочно не оглядываясь.

За утренней трапезой народу собралось много. Иван с сестрицами, Тимофей на руках у няньки. Мария Борисовна во главе стола, Мария Ярославна по правую от неё руку… а за ней Дмитров с Меньшим. И слуги, которых было десятка полтора… с кувшинами, с блюдами, с рушниками через плечо.

Я выбрал момент между переменами блюд.

— Великая княгиня, — сказал я так, чтобы слышал весь стол. — Дозволь ближе к обеду прийти к тебе с делом. Надобно доложить об итогах казанского похода… и решить наконец, как делить доли. Войско по зиме придёт, своё потребуют.

— Приходи, Дмитрий Григорьевич, — кивнула Мария Борисовна. — Давно пора.

Мария Ярославна на миг оторвалась от кубка и глянула на Дмитрова. Дмитров скосил глаза на Меньшого. Меньшой кивнул обоим.

Ни единого слова вслух. Только взгляды… но мне хватило и взглядов.

А вдоль стен стояли слуги. И каждый второй из них… я был в этом уверен, за звонкую монету пересказывает всё услышанное в этой палате.

Кремль в этом смысле напоминал мне решето, через которое сведения сыпались во все стороны разом.

Но мне это и надо было. Ведь чем больше ушей узнает, что воевода в полдень пойдёт к княгине говорить о серебре… тем лучше.

Процесс был запущен. И когда я, дождавшись урочного часа, шагал по переходу к кабинету Великой княгини, был совершенно уверен… нас будут подслушивать.

Рынды, прибывшие с нами из-под Казани, вытянулись у дверей и стукнули древками бердышей об пол.

Всего два десятка их осталось. И понимал, что это воинское сословие изжило себя. Надо было строить охрану Марии Борисовны и всего Кремля по-новому и набирать людей не из Боярских родов.

В кабинете было натоплено… трубы моего отопления грели исправно, но в изразцовой печи в углу всё равно горели дрова. Мария Борисовна любила живой огонь…

К слову, сегодня её печь мне пригодится.

— Княгиня, — я поклонился.

— Садись, Дмитрий Григорьевич, — она указала на стул напротив стола, заваленного грамотами.

Я сел… и, прежде чем открыть рот, выложил перед ней два пергамента. Верхний небольшой, в ладонь всего. И нижний, исписанный столбцами цифр и долей…

Она развернула малый.

«Сегодня и впредь, пока не скажу… спи с детьми в одной комнате. У дверей и внутри только самые проверенные люди. Ни одного нового лица. Еду и питьё лишь из рук тех, кому веришь, как себе».

Читала она недолго. Лицо не дрогнуло… Потом взяла перо и черенком, не спеша, потыкала в одно слово: «проверенные».

— С этим могут быть проблемы, — ровным голосом произнесла она.

Я понял её без пояснений. После бойни на моём подворье рынд у неё осталось мало… и главное, никто не мог поручиться, чьи они. Один из них уже выстрелил в Алёну. Проверенных людей у Великой княгини всея Руси было… по пальцам одной руки пересчитать.

— Я понял, — сказал я. — Время до вечера есть… что-нибудь придумаю. Жди, пришлю Ратмира с посланием.

Она чуть заметно кивнула.

Я поднялся, шагнул к печи, открыл дверцу и сунул малый пергамент в пламя. Подождал, пока от него не останется ничего, кроме скрутившегося пепла, поворошил угли кочергой и вернулся на место.

И заговорил другим голосом… так, будто мы всё это время только о том и беседовали.

— Теперь о долях, Мария. Тянуть дальше нельзя…

Я развернул большую роспись и повёл по столбцам.

— Первое. Раненые и семьи павших. Вот расчёт по спискам моего госпиталя и по полковым росписям.

— Согласна, — она пробежала столбец глазами. — Дальше.

— Дальше полки. Серебра казанского мы добыли тридцать одну тысячу московским счётом, да золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина уже отписана в казну Великого князя, остаток режем по полкам, как резали после Новгорода. Кони розданы ещё под Казанью, меха идут особым счётом… — я перечислял, она кивала, изредка помечая пером на полях.

Всё шло гладко ровно до…

— Так… — её палец остановился на предпоследней строке. — А это что?

— А это, государыня, самое интересное, — светло улыбнулся я. — Доля воеводы. Моя!

Она вгляделась в цифру. Подняла на меня глаза. Снова вгляделась… видимо, надеялась, что ей померещился лишний ноль.

— Побойся Бога, Дмитрий. Это же втрое против всякого обычая!

— Обычай, — согласился я, — писан для обычных походов. А теперь давай посчитаем вместе. Пушки под Казанью стояли чьи? Мои. Порох, почитай, весь с моих заводов. Лекари, что твоему войску три с половиной тысячи раненых с того света вытащили, — мои выученики, кормлю и учу я. Гранаты, что казанскую конницу в воротах пожгли… тоже, представь себе, мои… — я загибал пальцы. — И заметь, Маша, я ещё ни словом не помянул, кто удержал твоё войско!

— За верность престолу долей не платят! — она подалась вперёд. — Верность — долг, а не товар!

Она спорила всерьёз. Вот что было прекрасно… она с первого пергамента понимала, что мы играем на публику, и всё равно спорила взахлёб. Казна была для неё больным местом безо всякого лицедейства.

— Долг, говоришь… — протянул я.

И сделал то, чего в этом кабинете не делал. Поднялся, обошёл стол… и уселся на край столешницы прямо напротив неё, сдвинув локтем стопку грамот.

Глаза у Марии Борисовны стали ещё шире. Она открыла рот… и закрыла.

— Дорогая, — проникновенно сказал я. — Ты разграбила мой двор. Мне жить не на что.

Секунды на три в кабинете стало очень тихо. «Дорогая»… Великой княгине… в её собственном кабинете. За стеной, надо думать, кто-то сейчас забыл, как дышать.

— Двор?.. Твой двор разоряла не я… — начала она, справившись с голосом.

— Твои люди. Под твоими стягами, — отмахнулся я. — Я, воевода московский, пока брал для тебя Казань, потерпел огромные убытки! Где справедливость? Где серебро, что я хранил в погребе? А там было почти четыре тысячи серебром! — я наклонился чуть ближе и понизил голос, но при этом, чтобы у дальней стены его всё ещё было слышно. — И потом… не забывай. Пройдёт немного времени… и мы сможем объявить о помолвке. Сама рассуди, куда это годится… жених Великой княгини и в латаном кафтане.

Вот теперь надо было видеть её лицо.

Как я уже сказал, она понимала, что это игра… и всё равно от её лица сейчас можно было прикуривать.

— Ты… — выдохнула она. — Да как у тебя язык…

Я насладился этим зрелищем сполна… честно, до дна. Такие мгновения в моей нынешней жизни выпадали нечасто.

Потом наклонился к самому её уху и прошептал…

— Только представь, как завтра засуетятся те, кто нас сейчас слушал.

Мгновение она сидела неподвижно. Потом до неё дошло… Плечи её опустились, и она прошептала в ответ, почти касаясь губами моей щеки.

— Боже… кого же я привела в Москву.

— Друга, — ответил я и отстранился.

Дальше мы доигрывали уже вдвоём, и доигрывали с удовольствием. Она «выторговала» у наглого воеводы половину… сошлись на том, что моё подворье отстроит казна, а сверх воеводской доли мне отпишут возмещение за разор, по описи, которую составит дьяк. Спорили громко… под конец она даже прикрикнула…

После чего я свернул роспись, поклонился и вышел.

Рынды за дверью стояли каменные… даже слишком каменные. Я прошёл мимо них по переходу неспешным шагом, кивая встречным дьякам… и считал про себя.

Две наживки в воде. Богдан со своей исповедью… и «помолвка». Осталось третье… к вечеру расставить своих людей у её дверей.

И ждать, кто первым выйдет на живца.

POV

Митрополит Кирилл разбирал епархиальные грамоты, когда в дверь постучали.

— Войди.

Вошёл отец Паисий, соборный протопоп. Притворил за собой дверь, поклонился… и остался стоять у порога, сложив руки на животе.

— Что случилось, отче Паисий?

— Только что приходил причаститься Богдан, владыко… сотник Строганова.

— И? — Кирилл отложил перо. — В чём же он покаялся?

— В том, владыко, что ему ведомо, кто послал на дорогу к Нижнему Новгороду разъезды… чтобы его и детей боярских убили.

Кирилл вскочил со стула раньше, чем успел себя одёрнуть.

— Он назвал имена?

— Нет, но…

— Что «но»⁈

— Он дал понять, что будет молчать, — ответил Паисий, — что унесёт эту тайну с собой в могилу… на благо княжества и церкви святой. Ибо, сказал он, нет никого, кто радел бы за родину так, как радеет он сам.

Кирилл медленно опустился обратно.

— Иди, — наконец сказал он и, выдвинув из-под столешницы окованный ларец, достал и протянул протопопу кошель. — За труды твои. И язык держи за зубами крепче обычного… Богдан сей… человек воеводы, а у воеводы руки длинные.

— Мне ли не знать, владыко, — Паисий принял серебро, поклонился и вышел так же тихо, как вошёл.

А Кирилл остался один… И принялся разбирать услышанное.

Первое, что резало… время.

Пытка на нижегородской дороге была месяцы назад. Если бы сотника давила совесть, он пришёл бы к аналою ещё осенью… во Владимире, в любой сельской церквушке по пути, благо храмов на Руси хватает. Он же пришёл сегодня… на второй день после въезда Строганова в Москву. Пришёл, опять же, в кремлёвский собор, к соборному протопопу.

— «Нет… Совесть так себя не ведёт, — подумал Кирилл.–Так себя ведёт расчёт».

Второй вопрос волновал его не меньше первого… кому это сказано.

На исповеди говорят Господу… так учат с амвона. Но Богдан тёртый воин… такие люди понимают, как устроен мир, лучше иных книжников. Сказать подобное в Кремле, у главного аналоя княжества… значит сказать тем, кто стоит над аналоем. Сотник не мог этого не понимать.

Стало быть он и хотел, чтобы услышали. Вопрос… зачем?

Кирилл поднялся и прошёлся вдоль полок…

Могла это быть ловушка Строганова? Могла. Боярин ещё на реке спрашивал его про исповедь… в лоб спрашивал, глядя в глаза. Не получил ничего… и мог решить проверить печать на устах церкви иначе. Это было бы вполне в его духе…

Кирилл повертел эту мысль… и отложил. Не отбросил, но отложил. Строганов не мог знать о его сговоре со старухой. Об этом сговоре на всём свете знали двое… он сам и Мария Ярославна.

И разъезды отправляла Мария Борисовна! Проклятая старуха. Эта, если потонет, утянет его за собой…

— «А что, если Богдан торгуется?» — поймал себя на мысли Кирилл.

А эта его присказка про радение за родину… Кирилл невесело усмехнулся. За годы у исповедального аналоя он усвоил твёрдо… чем громче человек поминает родину, тем точнее знает, сколько стоит его любовь к ней. Сотник назначал цену и ждал покупателя.

Сходилось всё… кроме одного.

Богдан был верным псом Строганова.

Не слугой за жалованье… псом. Этот человек с простреленной рукой вывез строгановских детей из Москвы. Пошёл вместе с князем Бледным на Москву, мстить за Строганову.

— «Нет, что-то тут не так», — подумал Кирилл

Если Богдан лает по хозяйской команде… Тогда первая мысль, отложенная в сторону, возвращалась…(Строганов расставляет ловушку).

А если всё-таки торгуется… если корысть проела Богдана… то любой день промедления мог кончиться тем, что сотник понесёт свои имена не к аналою, а на Боярскую думу.

Кирилл вернулся к столу и долго сидел неподвижно.

Как ни поворачивай… с какой стороны ни заходи… из всех решений самым простым оставалось одно. Убрать Богдана. Тайна ляжет в могилу вместе с ним… как он и обещал Господу.

Кирилл поймал себя на том, что рассуждает об убийстве человека, которому сегодня утром его протопоп отпустил грехи… Он перекрестился на образ Спаса.

Разумеется, сам он этого делать не станет. Ни руками, ни словом прямым… есть черта, которую переступать нельзя даже мысленно.

Но есть на свете та, у которой рука уже поднималась… и не дрогнула. Ей хватит трёх слов. «Сотник знает имена». Дальше старуха всё решит сама… и решит быстро, в этом ей не откажешь.

Кирилл посмотрел в окно…

До вечерни, после которой он обыкновенно навещал палаты Марии Ярославны, оставалось четыре часа.

Глава 21

POV

В палатах Марии Ярославны горели всего две свечи… старуха не любила яркого света.

Кирилл рассказал про сотника. Про пытанного на нижегородской дороге. Про имена, которые Богдан поклялся унести в могилу… про его клятву молчать на благо княжества и церкви святой.

Мария Ярославна слушала не перебивая. Когда митрополит умолк, она ещё долго сидела неподвижно.

— Стало быть, знает, — произнесла она наконец.

— Говорит, что знает, — осторожно поправил Кирилл. — Это разные вещи, княгиня.

— Для нас с тобой, владыко, одинаковые. — Она внимательно посмотрела на митрополита. — Убирать его надо. Но не сразу, — тут же добавила старуха. — Спешка в таких делах губит. Сперва присмотримся. Где живёт, с кем пьёт, кто при нём ходит, куда без охраны ездит… Сотник это не купчишка, его голыми руками не возьмёшь. А как поймём, что к чему… тогда и приберём.

Кирилл провёл ладонью по бороде.

— Княгиня, а надобно ли? — он старательно держал голос спокойным. — Рассуди сама. Дума на носу. Мы скажем своё слово про… — он запнулся, — про Ряполовского. И после того слова Думе станет не до сотника с его тайнами. Марию сметут. Всё решится само… без новой крови. К чему нам ещё один грех на душу?

Она подняла на него глаза.

— Сам подумай. Мы на Думе скажем очень страшные вещи. Что Великая княгиня блудила с убийцей своего мужа. От такого не отмываются… — она сделала паузу. — Но представь, что через день-другой по Москве поползёт иное. Что старая княгиня подсылала людей к воеводе… к жене его, к детям. Что стрела на строгановском подворье — моих рук дело… И кто нам тогда поверит? Бояре почешут бороды и рассудят просто, мол, старуха невестку топит. И про Ряполовского, стало быть, тоже наговор… Одна ложь, владыко, всю правду перепачкает. Сотник со своими именами должен лечь в землю раньше, чем откроет рот.

Кирилл молчал. Возразить было нечем… и от этого делалось тошно.

— Я в этом участвовать не стану, — сказал он наконец и поднялся. — Одно дело, сказать слово на Думе. И, как обещал, своё слово я скажу. Но кровь…

Договорить он не успел. Рука княгини метнулась и ухватила его за запястье…

— Чистеньким ты уже не уйдёшь, — прошипела она снизу вверх. — Поздно, владыко. Ты ко мне сам пришёл… и нынче сам прибежал с вестью. Не юли душой. Мы с тобой одной верёвочкой повязаны… и коли она оборвётся, висеть будем рядышком.

Она разжала пальцы.

Кирилл вышел, не благословив хозяйку на сон… впервые за всё их знакомство.

Мария Ярославна некоторое время сидела в тишине и обдумывала дальнейшие шаги. После чего кликнула служку и велела звать сыновей.

Юрий с Андреем явились через четверть часа. Мария Ярославна выслала слуг, сама прошлась вдоль дверей, послушала… и лишь потом села.

— Сядьте, — велела она. — Разговор будет долгий. И из этой палаты он не выйдет.

И рассказала, что она сделала пока сыновья на Казань ходили… Чьи люди ударили по строгановскому подворью. Чья воля стояла за стрелой, убившей Алёну и дитя в её чреве.

Меньшой вскочил первым.

— Матушка… ты в своём ли уме⁈ — голос у него сорвался. — Баба на сносях! Это же грех… такой, что на весь род ляжет! На детей наших!

— Строганов землю рыть будет, — Дмитров говорил тише. — Ты понимаешь, кого ты нам во враги записала? Он Казань взял. Он Ахмата копьём снял… Он же жёрнов, матушка. Попадём под него, и он перемелет… не заметит.

Княгиня ждала, покуда сыновья выговорятся.

— Отгорланились? — спросила она, когда в палате стихло. — Теперь меня послушайте. Грех, говорите… А когда Андрюшу с Борисом на плаху вели, то не грех был? Когда мать ваша при всём войске в ногах валялась, а её оттолкнули, словно нищенку с паперти… это как назвать?

— Машка приказала… — начал Меньшой.

— Машка приказала! — старуха выпрямилась. — А придумал кто? Кто её… вдову, на престоле удержал? Кто ей войско собрал? Строганов. Он за той плахой стоял. Его умом братьев ваших казнили… Я, в отличие от вас, ничего не забыла. Вы с ним под Казанью из одного котла хлебали… а я по сыновьям своим каждую ночь на коленях стою.

Дмитров опустил глаза. Меньшой отвернулся к печи.

Старуха знала, куда бить. По живому она била всю жизнь… и своих жалела не больше чужих, когда речь заходила о роде.

Дальше она рассказала про Богдана. Про исповедь, про нижегородскую дорогу… про имена, что сотник носит в себе.

— Убить его надо, — закончила она. — И скоро.

Братья переглянулись.

— Ловушка это может быть, — сказал Дмитров, и Меньшой закивал следом. — Уж больно складно, матушка. Молчал сотник, молчал… и вдруг у кремлёвского аналоя разговорился.

— Я бы и сама в ловушку поверила, — Мария Ярославна усмехнулась одним углом рта. — Кабы Строганов хоть пальцем шевельнул дружка своего прикрыть. Но Строганов не шевелится. НЕТ! Он у Машки в кабинете сидит и долю себе выторговывает, втрое против обычая… Да примеряется, как бы ей ноги растопырить. — Старуха скривилась. — А Машка, потаскуха, тому и рада.

И она плюнула на пол. При сыновьях… при иконах.

В палате стало очень тихо.

— И вот вам ещё, соколики… чтобы спалось крепче, — продолжила она, отдышавшись. — Знаете, отчего брат ваш Иван в земле лежит? Отчего его в собственном кабинете арбалетным болтом прошили? Оттого что жёнушка его с Глебом Ряполовским блудила. С будущим убийцей по постелям миловалась… Через её блуд новгородцы Глеба на аркане и держали. Через её блуд до Ивана добрались… А последыш её, Тимофейка, — она понизила голос до шёпота, — и вовсе не Иванова кровь. Ряполовское семя на московском престоле пестуют, вот что я вам скажу. Она во всём виновата… она одна.

Дмитров и Меньшой обменялись взглядами. И взгляды эти были уже другие… Одно дело, старухины обиды. Совсем иное — такое.

В покоях Марии Ярославны ненадолго наступила тишина.

— А может, владыка прав, матушка? — спросил Дмитров. — Сперва Машку свалить. На Думе, при всех… а как власть переменится. Тогда этого Богдана, и Строганова, — провёл он пальцем по шее. — Просто зачем поперёд Думы кровь лить?

— Затем, что Богдан ждать не станет, — отрезала она. — Нынче он у аналоя шептал… а завтра, глядишь, совесть его к боярам погонит. Или прямиком к князю Бледному. И вот тогда, Юрочка, никакой Думы не будет. Будет Бледный с полками под Москвой… он за дочь пол-Руси вырежет и лба не перекрестит. — Она загнула сухой палец. — И ещё не забудьте. Войско-то разошлось, да не всё. Под Казанью почти десять тысяч стоят, холодов ждут, чтобы дороги встали. А над ними кто поставлен? Ярослав да Яков Бледные… Этим только повод дай. За Алёну мстить пойдут и спрашивать не станут, кто прав, кто виноват.

Крыть было нечем.

Братья переглянулись в третий раз за вечер… и, выдохнув, оба кивнули.

— То-то же, — сказала Мария Ярославна и снова потянулась за чётками.

С вечера мы провели первую рокировку. Мария Борисовна, отпустив сенных девушек, ушла к себе… а потом через малый переход и две потайные дверцы оказалась в детской, где уже сопели её младшие. Туда же ходами, что тянулись под кремлёвскими стенами наружу, к реке, прошли десять курмышских воинов… по одному, с разрывом, чтобы ни одна душа во дворе не углядела лишнего движения. Для стороннего глаза выходило просто, что княгиня ночует при детях, эка невидаль. О том, что сон великокняжеской семьи стерегут десять арбалетов, не знал в Кремле никто.

Старшим за ними я поставил Ратмира.

Сам я, дождавшись темноты, накинул плащ с капюшоном и ушёл теми же ходами… Мария Борисовна показала мне их накануне вечером. Наружу я выбрался у реки, дальше добрался тёмными проулками до своего подворья и вошёл через лаз… тот, которым Богдан когда-то уводил моих детей.

В доме было прибрано. Полы отмыты, битые лавки вынесены, окна затянуты новой слюдой, косяки перетёсаны… Но следы боя никуда не делись. Створки ворот изнутри были иссечены глубокими зарубками, кое-где дерево вырвано клоками, и в одной из досок так и сидел обломанный наконечник болта. А на крыльце несколько досок были выскоблены добела… светлее соседних.

Я знал, что там было.

Постоял, посмотрел… и заставил себя перестать. Горе плохой советчик.

На стенах я нарочно никого не оставил. Я хотел, чтобы убийцы подумали, что попасть на подворье будет очень легко.

Нас было двенадцать. Расположились в нижней горнице и в сенях, огня не зажигали… Спали посменно.

Но под утро, стало ясно, что этой ночью гостей не будет. Я поднял людей, и мы ушли тем же порядком, что пришли.

Нормально выспаться, понятное дело, не удалось.

В покои Марии Борисовны я пробрался, когда Кремль ещё только продирал глаза. Ратмир встретил меня у потайной дверцы, глянул вопросительно. Я мотнул головой… Он кивнул и без лишних слов начал выводить людей.

— Всех домой, — сказал я ему, — отсыпаться. А к вечеру чтобы были свежие.

Ратмир хмыкнул и увёл воинов в ход.

Мария Борисовна бесшумно вышла из детской, накинув на плечи платок. Под глазами у неё лежали тени… похоже, этой ночью в Кремле она, как и я, почти не прикладывалась. Она молча указала мне на дверь соседней комнатки… и когда мы прошли туда, притворила её за нами.

— Ну? — тихо спросила она. — Как прошло?

— Никак. Никто не пришёл.

— Это хорошо или плохо?

— Пока никак, — честно ответил я. — Наживки заброшены только вчера. Рыба думает… Расстраиваться рано. Ждём.

Она кивнула. Помолчала, разглядывая меня… а потом спросила совсем о другом.

— Ты был у Алёны?

— Нет, — опустив взгляд сказал я.

— Почему? Могилу убрали, я велела… Место хорошее, у самой стены Симоновой обители…

— Потому что мне нечего ей сказать, — резко ответил я и, тяжело вздохнув, чуть тише добавил. — Приду, когда найду всех, кто это сделал. Кто отнял её у меня… А раньше я проститься не смогу. Не имею права.

Мария Борисовна смотрела на меня несколько долгих мгновений… и спорить не стала.

— Хорошо, — только и сказала она.

Из-за двери детской донеслось сонное бормотание… кто-то из младших ворочался.

— У меня просьба, — я перевёл разговор. — Дозволь поговорить с Захарьиными.

Она подумала… недолго.

— Дозволяю. — Она прикусила губу. — Надеюсь, они смогут меня простить, когда всё закончится.

Мне нечего было на это сказать, и я тихонько ушёл переходами в ту часть Кремля, где находилась моя спальня.

Допросная изба стояла у кремлёвской стены, за приказными палатами… низкая, в два оконца, со щербатым столом посередине и лавками вдоль стен. Печь топилась, и я велел подбросить ещё дров.

Главу рода привели двое стражников. Вернее… почти принесли.

Лука Захарьич Захарьин ноги переставлял сам, мелкими шажками… но руки его висели вдоль тела плетьми. Стражники держали его под мышки, и от каждого их рывка он темнел лицом. Суставы… Дыба выворачивает плечи из гнёзд, а вправляли их явно наспех. Как срослось, так и срослось.

Я поймал себя на том, что смотрю на него глазами лекаря. Ноги целы. Ступни не жжены, идёт сам, пальцы на руках все до единого… Значит, пытали без рвения. Кому-то было нужно, чтобы Захарьины признались… но не настолько, чтобы ломать их до смерти.

— «Или тот, кто вёл сыск, сам в их вину не верил», — сделал я себе зарубку.

— Посадите его, — велел я, — и выйдите оба.

Стражники усадили боярина на лавку и вышли. Лука Захарьич с минуту сидел, пережидая боль… потом поднял голову. Было ему за пятьдесят. Борода свалялась, под глазами синяки… Но рыжина в этой бороде пробивалась даже сквозь седину и грязь поруба.

— Пришёл, стало быть, — произнёс он первым. — Кха-ха…сам воевода московский поглядеть пришёл… на душегубов.

— Скажи мне, Лука Захарьич, — я сел напротив, — что я тебе сделал?

Он моргнул. Такого начала он не ждал… я видел, как он перекатывает вопрос в голове, ища подвох.

— Ничего, — ответил он. — В том-то и штука, боярин… ничего. Более того скажу. Род мой при тебе зажил лучше, чем при дедах живал. Арбалеты твои кто по городам возил? Мы возили… В Тверь да в Рязань. Казна наша на том вдвое выросла. Мне тебя со свету сживать всё одно, что корову резать, которая двумя вёдрами доится.

— Тогда кому вы дорогу перешли?

Лука Захарьич усмехнулся… разбитые губы дрогнули. И глядел он на меня теперь иначе.

— Так ты, выходит, сам понимаешь, что мы ни при чём?

— Не знаю, — соврал я. — Но я узнаю.

— Ищи уж быстрее, боярин, — он попробовал расправить плечи и сморщился. — Я не так молод, чтобы меня в сыром порубе держали. Помру… грех на тебя ляжет.

— Не помрёшь, — сказал я. — Велю, чтобы соломы вам дали и кормили по-людски… Расскажи мне про Никифора.

Старик нахмурился.

— А что Никифор… Племянник мой, покойного брата сын. В рындах не первый год ходил, службой дорожил, вина в рот не брал, в зернь не игрывал… — он вскинул на меня глаза. — Хоть режь меня, боярин… не мог он стрелять. Не мог.

— Дом его в ту же ночь сгорел. Кто жёг?

— Не мы, — Лука Захарьич качнул головой. — Нам в ту ночь не до огня было…

Он замолчал. И я молчал… Но одно подметил точно. Сломленные так не разговаривают… Захарьин был сильной породы.

— Потерпи ещё немного, Лука Захарьич, — поднимаясь сказал я.

Он посмотрел на меня снизу вверх… и ничего не ответил. Но когда стражники поднимали его с лавки, держался он уже чуть прямее.

Следом привели его старшего сына.

Ермолай Лукич был крепче отца… лет тридцати с небольшим. Руки висели так же безжизненно… но на ногах он держался сам и на лавку сел без чужой помощи.

С ним я пошёл кругами. Час, наверное, мы перебирали захарьинскую жизнь по ниточке… Начал с торговли. С кем соперничали, у кого перехватили арбалетный извоз, кто на них за это точил зуб. Он называл купцов, прикидывал… и сам же отметал.

— Обиды есть, боярин. Вражды нет. Мы никому глотку не рвали… с нами делились, и мы делились.

Спросил про соседей… Он ответил, что межевой спор был, лет десять назад, из-за пустоши… уладили миром, отец у тех соседей потом младшего крестил и простили друг другу все долги.

— Нам должны многие, — усмехнулся Ермолай. — Да не столько, чтобы за это целый род под топор подводить.

Спросил про службу… кто из рода при ком ходил, кому чем обязан. И тут ничего. Род как род… не из первых, не из последних.

И только когда я спросил про суды, он замялся.

— Тяжба у нас одна… — задумчиво сказал он. — С монастырём, третий год тянется.

— Подробнее.

— Дед наш двоюродный, помирая, отписал монастырю деревеньку. С покосами заливными да с рыбными ловлями по реке… на помин души. Только вот незадача, боярин. Дед последний год лежмя лежал и родных не узнавал… ложку мимо рта нёс. Какая там духовная… Но рука будто дедова, а послухи все как один… монастырские. Мы спорим, а суд-то по таким делам чей? Владычный… Церковь сама с собой судится, и сама себя судит. Угадай, боярин, в чью пользу.

— Велика деревенька?

— Дворов сорок. Да покосы, да ловли… рублей на триста добра, коли, по совести считать.

Я кивнул. Триста рублей… Из-за трёхсот рублей род боярский на дыбу не подводят, это понятно. Такие тяжбы на Руси у каждого второго… монастыри испокон веку прирастали вкладами умирающих, и родня с ними со скрипом, но уживалась.

Но внутри всё равно царапнуло.

Церковь. Куда ни ткни в этом деле… везде по краешку тянулся подол чёрной рясы.

Полдня после этого пролетели быстро.

Я затребовал у дьяков допросные листы по захарьинскому делу и просидел над ними до вечера. Но ни одной живой зацепки, ни одного конца, за который можно потянуть.

Ужинал я с великокняжеской семьёй.

Стол накрыли в малой палате… Иван, Настя и Елена, Тимофей на руках у няньки, сама Мария Борисовна во главе стола. Как и вчера, по правую её руку сидела Мария Ярославна, а дальше Дмитров с Меньшим… Кормили как всегда вкусно, тем более что подавали гуся с кашей и пироги с вязигой.

— А что же ты, Дмитрий Григорьевич, деток своих в Кремль не привёз? — обратилась вдруг ко мне Мария Ярославна. — Мои внуки со скуки маются, а тут и им веселье, и твоим пригляд. Уж я бы за ними как за родными ходила…

— Благодарствую за заботу, княгиня, — я склонил голову. — Только после случившегося дед с бабкой над ними трясутся… не отпустят. Да и старикам без внуков сейчас никак… они же душевное лекарство от скорби. Грех отнимать.

— И то верно, — покивала она. — Лекарство… как ты хорошо сказал. Сразу видно, что лекарь.

И улыбнулась мне… тепло, по-домашнему. На что я улыбнулся в ответ.

— Дмитрий Григорьевич, — подал голос Дмитров, отставляя кубок, — а Думу когда собирать мыслишь? Дела копятся… земли казанские не расписаны, доли не свёрстаны.

— Как войска из-под Казани воротятся, — ответил я. — Да бояре из вотчин съедутся… а раньше и смысла нет, потому как половины голосов не досчитаемся. Так что по первым холодам, князь.

Братья обменялись взглядами… и кивнули.

В этот момент в палату вошёл Глав.

Он был в новом кафтане, чёрная повязка наискось через лицо. У порога он стянул шапку и глубоко поклонился в пояс… и замер так, не разгибаясь, покуда Мария Борисовна не кивнула ему. Всё как положено человеку без чина, вошедшему туда, где ужинает Великий князь.

Он подошёл ко мне и зашептал на ухо. Громко зашептал… ровно так, чтобы слышали ближние.

— Господин… Богдан снова напился. На старом подворье засел, никого не пускает… Идёт в атаку, на весь двор кричит. И прощения просит… за смерть Алёны Андреевны.

Я поморщился и кивнул.

— Завтра его навещу.

Глав поклонился и сделал было шаг назад… но остановился, словно через силу.

— А ещё, господин… — он замялся. — Он в чём-то очень себя винит. Убивается прямо, смотреть страшно… Как бы руки на себя не наложил.

— Я завтра с ним поговорю, — прошипел я так, как шипят на слуг, сболтнувших лишнее при чужих людях.

Глав втянул голову в плечи, поклонился ещё раз и отошёл к дверям.

— «Скоморох, — подумал я ему вслед. — Одноглазый скоморох… цены тебе нет».

Сыграно было чисто. Разумеется, Богдан в этот час сидел на подворье, трезвый, как стёклышко… А вот для тех, кто слушал этот «шёпот»… а я не сомневался, что слушали…

Ночью мы вновь провели рокировку.

Десять курмышских, отоспавшихся за день, ушли ходами в покои Марии Борисовны. Ратмир на прощание молча показал мне кулак… это означало «держись там». Я так же молча кивнул, накинул плащ с капюшоном и спустился в подземный ход.

На подворье всё было по-прежнему… Мы разошлись по местам. Я устроился в нижней горнице у окна, чуть сдвинув ставень… арбалет на коленях, пара запасных болтов за голенищем. Вдоль стен разложили своё хозяйство остальные… у троих под рукой лежали холщовые сумки с гранатами. Фитили были подрезаны коротко, на два счёта.

Время тянулось…

Я сидел и думал про Алёну. Про то, что она ходила по этим половицам… что где-то здесь, у крыльца, её и… Я обрывал эту мысль и загонял её вглубь. Перед боем голова должна быть пустой и звонкой… а бой будет. Я чувствовал это чуйкой, которая почти не подводила меня.

Условились мы заранее: без команды не стрелять и на двор не выходить… «дом — наша крепость».

И в час мертвеца мы услышали стук.

Сперва послышался шорох за стеной. Кто-то перелезал через ограду. Адреналин тут же ударил в голову и сердце заработало ещё быстрее.

— «Сука… получилось!» — подумал я. Меня охватил азарт, и я боялся спугнуть удачу.

Потом лёгкие шаги по двору… двое. Потом у ворот залязгало и заскрежетало… засов.

Я выглянул в щель приоткрытой двери.

Двое возились у воротного бруса… возились долго и, честно говоря, безобразно громко. Брус лязгал, створка скрипела, один шипел на другого… Тати так не работают, тати петли салом мажут… Эти были из служилых, и ночной взлом был для них делом новым.

Наконец ворота отворились.

Внутрь потекли люди. Я считал… пятнадцать… двадцать. Копья и сабли наголо, у двоих топоры. Бежали молча, без команд, разворачиваясь по двору полумесяцем и охватывая крыльцо.

А последними, замыкая отряд, в воротный проём шагнули двое. Оба в бронях, но без шеломов… и луна, как по заказу, выплыла из-за облака.

Юрий Дмитров. И Андрей Меньшой.

— «Всё-таки они», — пронеслась у меня мысль.

Странное это было чувство… облегчение и злость разом.

Додумывать было некогда. Полумесяц уже стягивался к дому.

— Гранаты, — негромко отдал я приказ.

Глава 22

POV

Мария Борисовна подскочила на кровати.

Где-то в городе гремело, и этот звук она запомнила и не спутала бы его ни с чем.

В детской было темно. Иван посапывал на лавке у стены, девочки, на широкой кровати. Нянька с Тимофеем дремала в углу, за пологом. Мария Борисовна нашарила халат, накинула на плечи, затянула пояс… и через малую дверцу вышла в соседнюю комнату.

Там не спали.

Десять курмышских воинов расположились вдоль стен. При её появлении головы повернулись к ней… Никто не вскочил, не загремел железом.

— Началось, — сказала она.

Ратмир поднялся и поклонился.

— Да, княгиня. — Он выпрямился. — Это же Дмитрий. У него иначе не бывает.

Она слегка улыбнулась в ответ… не удержалась. Посмотрела на Ратмира внимательнее.

— Ты совсем за него не переживаешь?

— Конечно, переживаю, — Ратмир повёл плечом. — Но он сильный воин… он справится.

Сказал, как отрезал. И ей стало легче…

А потом со двора долетел крик.

Один голос… потом его подхватили другие, и крик покатился вдоль стен.

— ИЗМЕНА-А! СТРОГАНОВ НАПАЛ НА ВЕЛИКУЮ КНЯГИНЮ-У!

Мария Борисовна застыла. Слова доходили до неё по частям. Строганов… напал на неё.

— Что за бред… — начала она.

Договорить не успела. Со стороны большого перехода лязгнуло железо. Раз, другой… и понеслось. Там дрались… совсем рядом, за двумя дверями.

Ратмир преобразился в одно мгновение.

— Княгиня! Детей за кровать! — он не просил… он приказывал, и она подчинилась раньше, чем успела удивиться этому. — Живо!

Комната пришла в движение. Двое опрокинули стол и подтащили к дверям. Остальные разошлись вдоль стен… и десять арбалетов уставились на вход.

— Целься в проём, — негромко сказал Ратмир своим. — Подпускаем… и бьём разом.

В детской заплакала Елена. Иван сел на лавке, ошалело моргая… а когда понял, вскинулся и потянулся к своей сабле.

— Матушка, я…

— За кровать, — прошипела она, сгребая его за плечо. — Со мной. Ну!

Они забились в простенок за кроватью… она, дети, нянька с притихшим Тимофеем. Мария Борисовна прижала к себе дочерей и через дверной проём смотрела на неподвижные спины курмышских.

— «Он успеет, — сказала она себе. — Он всегда успевает».

POV

Мария Ярославна этой ночью не ложилась вовсе.

Она сидела в кресле у тёплой печи, когда над городом раскатился первый взрыв… Следом ударило ещё, и ещё.

Такие взрывы она уже слышала. В тот день, когда убили жену Строганова… тогда гремело у строгановского подворья. И сегодня гремело там же.

Значит, тихо не вышло.

Что ж… она готовилась и к этому. За долгую жизнь она усвоила твёрдо, на каждый план надо иметь поверх второй.

— «Надеюсь, Юрий и Андрей справятся… и выживут», — промелькнула мысль.

Она отогнала её. Жалеть и бояться было поздно… она отучилась от этого ещё тогда, когда её Андрюшу(было два брата с таким именем (Углицкий (казнён) и Меньшой) с Борисом вели на плаху, а она стояла на коленях. С той поры сердце у неё очерствело. Грех она отмолит… Богу она отмаливала и не такое. А сыновей ей никто не вернёт и спрашивать за них, кроме неё, некому.

Она рассчитывала сделать всё тихо… сотник умирает в пьяной драке на своём подворье, и никто ничего не ищет.

Она как чувствовала, что что-нибудь обязательно пойдёт не так. Поэтому в Кремле её ждали верные люди.

Она поднялась, взяла свечу и вышла из палат. Спустилась по лестнице, прошла тёмными переходами мимо спящей поварни… и толкнула низкую дверь старой казармы.

Тридцать закованных в броню воинов поднялись ей навстречу. Чужие Кремлю люди, набранные по одному за последние месяцы и осевшие при старой княгине.

— Остап Генрихович, — обратилась она к немолодому литвину, чей отец служил ещё её мужу Василию. — Ты знаешь, что нужно делать.

— Да, — ответил он.

И всё. Литвин, с изрытым оспой лицом, даже не переспросил… За годы при её дворе он не задал ей ни одного лишнего вопроса. Она ценила таких людей всю жизнь.

Дальше всё было просто. Машка умрёт этой ночью… а Москве наутро расскажут историю. Воевода-колдун поднял руку на регентшу. Верные люди опоздали её спасти… но покарали убийц. А при мальчике встанут родные дядья, кровь Василия… и всё вернётся на круги своя.

А Строганов… Строганов к утру окажется тем, кем она его нарисует. Мёртвым изменником или живым изменником… разница невелика. Живого повесят.

Мария Ярославна отошла к стене, пропуская воинов в переход.

— ИЗМЕНА! СТРОГАНОВ НАПАЛ НА ВЕЛИКУЮ КНЯГИНЮ! — закричали в ночи десятки глоток.

В один миг Кремль ожил и наполнился криками. Захлопали двери, заметались огни, где-то завизжала баба… Великая княгиня стояла в тёмной нише, слушала… ждала, когда всё закончится и наступит её час.

Подворье Строганова.

— Гранаты, — негромко отдал я приказ.

И дом ожил.

Ставни распахнулись разом, по обе стороны крыльца… следом хлопнула дверь сеней. И на улицу полетели чугунные гранаты…

Двор вспыхнул.

Взрывы легли кучно, один в другой. Грохот слился в сплошной рёв… по брёвнам хлестнуло осколками, где-то зазвенела и осыпалась слюда. Кого-то швырнуло на частокол… кто-то покатился по утоптанной земле, сбивая с себя тлеющий кафтан.

И сразу пришли крики. Много криков… двор выл, стонал и ругался на десяток голосов.

— Князей не трогать! — заорал я сквозь звон в ушах. — Дмитрова и Меньшого брать живьём!

Краем глаза я поймал огонь слева. Конюшня… занялась кровля. Искра или тлеющий фитиль, теперь уже неважно. На пожар никто даже не оглянулся… не до него было. Пламя, кстати, работало на нас. Двор осветило… а для арбалетчика ночью нет подарка лучше.

Из дома не выскочил ни один человек. Вместо вылазки, из окон ударили арбалеты.

Я бил со своего места, от сдвинутого ставня. Выцелил здоровяка с топором… из передних он устоял на ногах после взрывов. Болт взял его в плечо, развернул и уложил на землю. Вокруг щёлкали тетивы моих людей. Мы били по рукам и ногам. Мертвец на допросе молчит… а вопросов у меня накопилось на всех разом.

Кто-то из лежащих пополз к оброненной сабле. Болт вошёл ему в предплечье, и ползти он передумал. Ещё двое рванулись к воротам… первого достали под колено на пороге, а второй, глядя на это, сам лёг и накрыл голову руками.

От выпуска гранат не прошло и меньше минут, а двадцать с лишним бойцов в бронях перестали существовать как отряд… Вот что такое порох против сабли.

Дмитрова я разглядел у самых ворот. Взрывом его швырнуло на створку… он сполз по ней и теперь ворочался на земле, силясь встать.

Меньшой уцелел. Он засел за колодезным срубом с саблей наголо и орал на своих, требуя идти на приступ. Только идти было уже почти некому… Я быстро пересчитал тех, кто держался на ногах. Четверо в бронях жались у ворот, один с топором пятился к горящей конюшне… и сам Меньшой.

— Выходим! — скомандовал я. — Брать всех!

Дверь распахнулась, и я первым шагнул через порог… щит на левой, копьё в правой.

Двор был завален телами.

Первый из уцелевших кинулся мне навстречу сам. Зря… я принял его на щит и его снесло, как кеглю… он покатился под крыльцо, и там его прижали мои, выскочившие следом.

Второй ткнул копьём. Я увёл его древко своим, крутанул и ударил в ответ… в бедро. Мимо кости, мимо крупных сосудов. Он выронил копьё и осел, зажимая рану обеими ладонями.

Третий оказался сообразительнее — начал пятиться, закрываясь щитом. За моей спиной хлопнула тетива, и болт вошёл ему в голень. Он взвыл и сложился. Четвёртого, с топором, взяли у конюшни без меня… набросили рогожу, сбили с ног и спеленали, как буйного на ярмарке.

Мои растеклись по двору. Раненых прижимали к земле… к шеям легли наконечники копий и сабельные клинки. Кто-то уже вязал запястья ремнями, кто-то оттаскивал Дмитрова от ворот.

— Князю руки вяжите спереди! — крикнул я через плечо. — И зрачки гляньте… если разные, положить набок и не трогать!

Меньшой остался один.

Он понял это… затравленно оглянулся, упёрся спиной в сруб. Сабля ходила перед ним из стороны в сторону, и кончик клинка мелко дрожал.

— Сдавайся, — прошипел я.

— Не подходи! — голос у него сорвался на визг. — Я князь! Рюрикович! Ты не посмеешь…

— Посмею, — сказал я. — Ещё как посмею… сдавайся.

Он облизнул губы. Взгляд метался от меня к воротам, от ворот к телам на подворье… Он искал выход и не находил.

Я его не торопил.

— Брат… — он дёрнулся в сторону, где мои возились с Дмитровым. — Что с братом⁈

— Жив твой брат. Приложило взрывом… отлежится. — Я повёл остриём копья. — Саблю клади на снег.

Он не бросил. Вместо этого сглотнул и выдавил.

— Жизнь. Дай слово… мне и брату. Дай слово, что оставишь живыми… и я опущу саблю.

— Алёна тоже хотела жить.

Его передёрнуло, как от удара.

— Но мы не убивали её! — выкрикнул он. — Нас там даже не было!

— Знаю, — кивнул я. — Но вы знаете, кто отдал приказ.

Он замолчал. Сабля опустилась на ладонь… потом ещё на ладонь.

— Я расскажу тебе, кто за этим стоит! — предпринял он новую попытку. — Всё расскажу…! Только поклянись, что мы с братом будем жить!

Я усмехнулся. Видимо, моё лицо было очень страшным… потому что он буквально на глазах побледнел.

— Вы мне и так всё расскажете.

Он смотрел на меня несколько долгих мгновений. Искал в моём лице хоть что-то, за что можно уцепиться… жалость или сомнение. Не нашёл.

Сабля выпала из его пальцев и воткнулась в землю. Двое моих взяли его под локти, третий стянул запястья ремнём… Меньшой не сопротивлялся. Он повис у них на руках… из князя будто разом выпустили воздух.

Я стоял посреди двора и ждал хоть какого-то подобия радости. Не дождался… Ещё вчера я бы за такой расклад многое отдал. Теперь же внутри было пусто и звонко…

Я задумался, когда же придёт радость? Или же она не придёт вовсе… может, с местью всегда так?

И тут со стороны Кремля докатился грохот.

Раз… и следом ещё.

Я развернулся.

И тут я понял, что подворье было только половиной замысла… Быстро взглянув на Меньшого, я понял, что он не понимает, что за шум доносится от Кремля, а главное почему… а значит, ОНИ НЕ ГЛАВНЫЕ!

— Этих связать и стеречь! — рявкнул я. — Раны перетянуть, глаз не спускать! Головой отвечаете!

Конюшню, как оказалось, уже успели потушить… двое моих залили кровлю, пока остальные вязали пленных. Я сдёрнул с крюка уздечку, вывел жеребца… седлать было некогда. Прыгнул на конскую спину и пятками в бока…

Ворота были раскрыты, и я понёсся в Кремль.

Голая конская спина… удовольствие сильно ниже среднего. Я вцепился в гриву, работал шенкелями и срезал углы по переулкам… Улицы стояли пустыми. Собаки рвались с цепей по дворам, в окнах один за другим загорались огни…

У кремлёвских ворот горели факелы. Створки стояли приоткрытыми… и стража была на месте. Трое… молодые, с простыми лицами, копья наперевес.

— Стой!.. — первый вгляделся в меня и заорал дурным голосом. — Вот он! ХВАТАЙ ИЗМЕННИКА!

Он вцепился в узду. Конь заплясал… второй стражник ухватил меня за ногу и потянул вниз, третий заходил сбоку, примеряясь копьём.

Убивать их было нельзя. Эти дурни искренне верили в то, что кричали… они, если разобраться, честно несли службу.

Я выдернул ногу и ударил каблуком… сверху вниз, в лицо тому, что висел на узде. Что-то хрустнуло. Он отлетел, зажимая нос обеими ладонями. Второй дёрнул сильнее… я соскользнул с конской спины сам и, падая, впечатал его в надвратный столб. Он потерял сознание. Третий ткнул копьём… я ушёл с линии, поймал древко под мышку, рванул на себя и встретил его локтем в скулу. Копьё осталось у меня. Я отбросил его за спину и приставил саблю к горлу стражника раньше, чем он вспомнил про топорик на поясе.

— Лежать.

Тот, с разбитым носом, глухо подвывал в ладони.

— Почему напали? — спросил я у него.

— Дак… — просипел он сквозь пальцы, — дак ты же на княгиню напал!

— ТЫ ИДИОТ! — не выдержал я. — Если я ИЗ ГОРОДА скачу В КРЕМЛЬ… как я мог напасть на княгиню, которая в Кремле⁈

Надо было видеть его лицо. Глаза над разбитым носом медленно расширялись… Мысль шла в его голову долго, но когда дошла…

— Лежи и думай дальше, — прошипел я ему, — идиота кусок.

— Бах! Бах! — со стороны княжеских покоев раздались новые взрывы, и следом послышались крики.

Времени на этих троих больше не оставалось. Я перехватил саблю поудобнее и побежал на крики…

Во дворе было полно народу. Челядь в наспех накинутых тулупах, заспанные дьяки с всклокоченными бородами, чьи-то слуги с факелами, простоволосые бабы… Стояли кучками, глазели на окна дворца и галдели. И ни одна душа не лезла внутрь…

— Это же Строганов! — крикнули сбоку, когда я пробегал мимо троих в богатых шубах. Кто такие, я не разглядел… не до того было.

И уже за спиной, у самого крыльца, кто-то охнул на весь двор.

— Так коли он тут… кто ж тогда на княгиню напал⁈

— «СУКА, — выругался я про себя, перемахивая через ступени. — Всех нахрен лишних из Кремля выгоню. БЛЯДЮШНИК… А НЕ КРЕМЛЬ».

В сенях лежали двое порубленных… я не стал вглядываться чьи. У подножия лестницы, ещё один, рында, и рядом с ним валялся щит. Целый… Я подхватил его на бегу, продел руку в петли и взлетел на второй этаж.

Наверху шла рубка.

Переход был забит людьми… несколько десятков в полутьме, при тусклом свете факелов. Дрались в тесноте… в такой, где замах саблей стоит жизни соседу, а копьё годится только колоть в упор. Пол сделался скользким… по всему переходу, вперемешку, лежали тела. Своих я узнавал по доспехам, они отличались от других. Остальные были мне незнакомы…

А в дальнем конце, у дверей покоев, стояла стена щитов. Маленькая… человек шесть. Оба косяка вокруг них были изрублены в щепу… и стена стояла.

Курмышские держались.

Всего на пару ударов сердца я замер. Десятка полтора спин между мной и дверями… Ждать было нечего и некого.

— ЗА КУРМЫ-ЫШ! — заорал я и ударил в спины.

Первый обернулся на крик… и поймал лицом окованный край щита. Второму я подрубил ногу под коленом… он рухнул, открыв мне третьего, и третий не успел развернуть копьё в тесноте. Я вошёл вплотную и достал его снизу, под кольчужный подол.

Кто-то оседал вдоль стены, цепляясь за древко… я вырвал копьё из слабеющих пальцев, перехватил и метнул вдоль перехода, в самую гущу. Там взвыли.

Дальше пошла кровавая рубка… Навершие щита врагу в зубы. Клинок накоротке, взмах — и находит плоть. И ноги… ноги в такой давке работают не хуже сабли. Я бил по голеням, ломая чужой напор, и продавливался вперёд, к своим. Выхватил из-за голенища нож и метнул в бородача, замахнувшегося на строй сверху… нож вошёл ему под ключицу. Второй нож ушёл следом, в чьё-то бедро.

Думать в такой каше некогда… тело работало само, на связках, вбитых за годы тренировок. Шаг, укол… смена угла, снова шаг. Кто-то полоснул меня по предплечью, слава Богу, кольчуга выдержала, рука только загудела. Кого-то я приложил краем щита в висок и даже не оглянулся посмотреть, встанет ли.

Меня наконец разглядели… и с обеих сторон разом.

От дверей покоев докатился хриплый рёв… курмышские увидели своих. А на меня развернулся детина в пластинчатой броне… и в руках у него был широкий рындовский бердыш.

Бердыш пошёл сверху, наискось. Я принял удар на щит… и зря. Треснуло так, словно о колено сломали доску. Щит развалился по умбону, левую руку до плеча пробило… я едва успел стряхнуть обломки с локтя и нырнуть детине под замах. Рубанул по голени… потом, уже падающему, по руке. Бердыш грохнул об пол вместе с хозяином.

Дальше меня просто втянули. Строй раздался на полшага, чьи-то пальцы рванули меня за плечо… и стена щитов сомкнулась уже передо мной.

Рядом оказался Ратмир.

Весь в крови и злой… на скуле наливался кровоподтёк, кольчуга на плече разошлась и топорщилась. Он покосился на меня и оскалился.

— А я уж думал, не успеешь.

— Мы их взяли, — сказал я, и увидел, как Ратмир расплывается в улыбке.

Напор спадал. Чужие пятились к лестнице, огрызаясь и утаскивая раненых… Я оглядел наших. Шестеро на ногах… из десяти.

— Сколько их было?

— Десятка три, — он сплюнул кровью на пол. — Ломились, как на приступ… Потом к ним стража подоспела.

— Как Мария Бо…

— Там, — показал Ратмир.

Я кивнул и протиснулся внутрь.

В детской горела одна свеча. Мария Борисовна стояла на коленях за кроватью, прижимая к себе дочерей… За её спиной нянька баюкала свёрток с Тимофеем. А впереди всех стоял Иван… с саблей в руке. Держал он её правильно. Как учили.

— Дядя Дима! — Иван увидел меня, и тут же обнял.

Меня отпустило… но расслабляться было нельзя.

Потому что со стороны переходов накатили новые крики. Много голосов…

Это было подкрепление… и явно не к нам.

— ОНИ УБИЛИ МАРИЮ БОРИСОВНУ-У! — разнеслось по переходам.

Голос я сразу узнал… Мария Ярославна.

Старуха, поняв, что проигрывает, пришла сама попытаться завершить начатое.

Я повернулся к Марии Борисовне и протянул руку.

— Вставай. Пора заканчивать это.

— Ты хочешь, чтобы я вышла? — она смотрела на меня снизу вверх, не двигаясь.

— Да.

— Я пыталась дозваться до тех, кто напал на нас, — она качнула головой. — Кричала им, что я жива… И даже видя меня, они атаковали. Они пришли убивать, Дмитрий.

— Думаю, те уже давно полегли, — ответил я. — Этих же ввели в заблуждение. Им прокричали про измену… и они честно бегут спасать свою княгиню. Живую княгиню им никто показывать не собирался… Покажись и всё закончится.

Она колебалась. В этот момент к выходу подошёл Иван.

— Я пойду, — сказал он. — И прикажу сложить оружие.

— Ваня!.. — Мария Борисовна вскинулась, собираясь возразить…

Но Иван уже вышел в коридор.

Я рванул следом, на ходу подхватив у дверей уцелевший щит, и оказался впереди него раньше, чем он сделал шаг. Щит вверх, корпус развёрнут… я закрыл его собой от лестницы. Рядом, без единой команды, выросли шестеро уцелевших курмышских… Ратмир слева от меня, остальные развернулись полукругом. Великого князя мы прикрыли так, что до него не долетел бы и болт.

Из провала лестницы уже поднимались новые бойцы. Передние увидели нас и осеклись… задние напирали, ругались… и тоже замирали, разглядев, кто стоит за стеной щитов.

Повисла пауза… из тех, когда всё держится на волоске… Одно неверное движение, один дурак с копьём… и снова прольётся кровь.

— Я приказываю опустить оружие! — звонко выкрикнул Иван из-за моего плеча. — И сдаться! Как смеете вы нападать на меня⁈

По переходу прошёл ропот. Передний стражник… немолодой, с седой прядью в бороде… копья не бросил, но опустил. И указал наконечником на меня.

— Но, княже! Нам сказали, что он… — копьё качнулось, — что он взял тебя в плен, дабы убить!

— Это всё враньё, — тут же сказал Иван.

Два слова.

И в этот момент из покоев вышла Мария Борисовна.

Она встала рядом с сыном и обвела взглядом заваленный телами, изрубленный переход. Заговорила негромко… и её услышали все.

— Он пришёл меня защитить, — её ладонь легла мне на плечо. — А вот кто желал мне смерти… стоит ещё разобраться.

Копья пошли вниз. Одно, другое… потом железо посыпалось на пол… кто-то в задних рядах бухнулся на колени… за ним ещё и ещё.

И тогда, поверх склонённых голов, я нашёл взглядом ту, кого искал.

Она стояла в глубине перехода, у стены… маленькая и сухая, в тёмной шубе, накинутой поверх ночного платья. Она не пыталась бежать. Стояла и смотрела на нас…

Я поднял саблю и через весь переход указал клинком на Марию Ярославну.

— Ты проиграла!

Глава 23

Старуха мне не ответила. Да я и не ждал ответа…

Дальше всё закрутилось. Сообщники Марии Ярославны полегли или были ранены. А те, кто стоял перед нами, поняв, что их обманули, стали опускать оружие и класть его у стены.

Потом прибежала челядь и начала утаскивать раненых. Тела я велел не трогать до утра, пока дьяки не перепишут каждого…

Марию Ярославну увели первой. Разумеется, в поруб её никто вести не решился… Вместо этого её отвели в дальнюю комнату её же крыла. Двое моих встали за дверью, двое внутри.

А Мария Борисовна ожила. Я слышал её голос из перехода… Она отдавала приказы. Кого запереть. Кого послать за дьяком. Куда сносить убитых, кому стоять у ворот, кого будить, а кого не пускать на пушечный выстрел. Ратмира она забрала себе… «Ратмир, со мной» и всё. Тот только оглянулся, я кивнул. Пусть… Ей сейчас нужен был рядом человек, которому можно доверять.

У меня же было своё дело.

Четверо моих воинов лежали в соседних покоях… И видимо Бог снова был на моей стороне… убитых не было. А раненым я решил оказать помощь сам.

Я велел натащить свечей со всего крыла и не жалеть воск. Кипяток с поварни, хлебное вино из погреба, чистое полотно… полотна не нашлось, и мы рвали простыни из княжеских сундуков.

Первым лёг Онисим.

Сабля пришлась ему вдоль левого предплечья. Кольчуга лопнула… и рубленые кольца вбило в мясо вместе с ударом. Рана скверная не глубиной, а грязью. Я выковыривал кольца по одному, щипчиками, на свет… семь штук. Потом промывал. Сначала тёплым солевым раствором, потом вином… Онисим шипел сквозь зубы. Я предложил ему ремень.

— Обойдусь, — прошипел он стараясь справиться с болью.

Но уже на третьем кольце взял ремень сам.

Кость оказалась цела, жилы тоже. Восемь швов шёлком, повязка… рука у него останется рабочей. Я так ему и сказал. Он кивнул и сполз со стола, уступая место следующему.

Следующим был парень из новиков… копьё в бедро. Мне повезло, а ему тем более… остриё прошло в ладони от крупных жил. Я прощупал канал раны щупом и вытащил из глубины обрывок штанины… вот такие обрывки и убивают потом, через неделю, когда рана вроде бы затянулась. Промыл. Швы положил редкие, а в нижний угол раны завёл полоску варёного полотна… на сток (дренаж).

— Жить будешь, — сказал я ему. — И плясать будешь. Но не в этом месяце.

Он попытался улыбнуться белыми губами.

Третьему сабля чиркнула по темени… вскользь, но кожу разрезала на пол-ладони. Крови с него натекло много… но на голове всегда так, и всегда выглядит страшнее, чем есть. Я выстриг волосы, выбрил ножом край, стянул и зашил. Потом посветил ему в глаза свечой… зрачки ровные. Спросил, мутит ли. Мутит… Значит, мозги ему всё-таки встряхнуло.

— Будить тебя станут каждые два часа… Так надо.

— Как скажешь, боярин, так и будем. Я ж всё понимаю…

Я кивнул, и передал его служкам, велев увести в свободные покои.

Потом положили четвёртого. В свалке его ударили щитом, и он улетел спиной на ступени, в итоге плечо вышло из сустава. Я уложил его на пол, упёрся пяткой ему в подмышку, взял руку в две ладони… и потянул. Хрустнуло.

Ключицу я ощупал отдельно — цела. Примотал руку к телу.

— До свадьбы заживёт.

— Женат я, Дмитрий Григорьевич.

— Значит, до чужой, — усмехнулся я.

Когда последний сполз со стола, я посмотрел на свои руки. Пальцы мелко дрожали… отходняк. Тогда я сунул руки в лохань с остывшим кипятком и держал, пока дрожь не унялась.

Ещё в разгар этой работы в дверь сунулся кремлёвский подьячий… запыхавшийся, с выпученными глазами. Там, дескать, стражу посекли, боярин, помоги, ты же лекарь…

— У Кремля свои лекари, — ответил я, не поднимая головы от шва. — Кликните их. У меня четверо своих… и рук всего две.

Он открыл рот. Я поднял голову и зло посмотрел… тогда он закрыл рот и исчез.

Не самый христианский поступок, знаю. Только вот эти «наши» два часа назад ломились наверх убивать… честно ломились, с верой в глазах. Разбираться, кто из них дурак, а кто продался, я буду потом. А штопать их пусть идут те, кому за это жалованье платят.

Давайте смотреть правде в глаза. Я не святой и становиться им не собираюсь.

Стоило мне закончить, как во дворе послышался конский топот. И по голосу, доносившемуся из окна, я узнал тестя.

Андрей Фёдорович довольно быстро оказался на втором этаже.

— Почему без меня⁈ — загремел он с порога. — Я в Москве! С людьми! А узнаю от гонца, как последний…

— Потому что тебе я доверил самое дорогое, что у меня есть, — ответил я.

Он засопел. Прошёлся по палате… увидел окровавленное полотно в лохани, сбавил шаг.

— Нашёл?

— Нашёл.

— Кто?

Я назвал. Он молчал долго… очень долго. Кулаки его на коленях сжимались и разжимались.

— Дай их мне, — сказал он наконец. — Христом богом прошу, Дмитрий. Дай.

— Не дам.

— Дмитрий…

— Не дам, — повторил я. — Будет сыск, будет приговор и будет плаха… при всём городе. Алёна была княжной и боярыней московской. И за её смерть спросят по закону… а не по-разбойничьи.

Он смотрел на меня исподлобья… потом медленно выдохнул.

— Ну смотри… сын.

— И ещё, — сказал я. — В этом деле, возможно, есть ещё один. Дай мне день-два… и этого мы возьмём вместе. Обещаю.

— Кто? — брови его пошли вверх.

— Скажу, когда буду уверен. А пока просьба… Возьми под свою руку покои Великого князя. И детские. Поставь своих людей… таких, каждого из которых ты знаешь в лицо и по имени. Чужим я в этих стенах больше не верю. Никому.

— Людей хватит, — кивнул он и поднялся. У дверей задержался, хотел что-то сказать… не сказал. Только рукой махнул и вышел.

К рассвету Богдан доставил в Кремль Рюриковичей и их уцелевших людей.

Возы въехали через задние ворота, тихо… Дмитров сидел прямой, смотрел поверх голов и на вопросы не отвечал. Меньшой обмяк, как мешок…

— Всю дорогу скулил, — вполголоса доложил Богдан, — про переговоры. Подкупить пытались, про кровь Рюрикову…

— Оба уже никакие, — ответил я. — Отговорились своё.

Меньшой, увидев меня во дворе, замычал и подался вперёд… хотел, видимо, снова торговаться. Я прошёл мимо. Всё, что он мог продать, я уже взял бесплатно.

Братьев посадили в поруб, в дальнюю камеру, отдельно от прочих. К дверям я поставил глухонемых слуг… Пусть князья хоть охрипнут… эти уши серебром не купишь и жалостью не проймёшь. Но главное, эти уши потом ничего никому не перескажут.

После этого я пошёл к Марии Борисовне.

Она стояла у окна в своей опочивальне. Уже переодетая, причёсанная, только тени под глазами выдавали эту ночь.

— Ты говорила с ней? — спросил я.

Вместо ответа она подошла… и положила голову мне на грудь. Просто положила и замерла. Я стоял столбом, не зная куда девать руки.

— Ты снова спасаешь меня, — тихо сказала она.

— Маша, — произнёс я. — Это ещё не конец. Нам надо поговорить с Марией Ярославной.

— С ней сейчас митрополит Кирилл.

Внутри у меня ухнуло и оборвалось.

— ЧТО⁈

— Он пришёл её исповедовать… сказал, душа её в смятении, а долг пастыря… Дмитрий, что…

Я уже не слушал. Я выскочил из опочивальни и побежал… По переходам, через две лестницы, мимо шарахающихся караульных.

Дурак. Какой же я дурак… я ведь сам ещё ночью подумал про подол чёрной рясы. Подумал и отложил на потом…

У дверей дальней комнаты стояли двое моих. Вытянулись.

— Владыка велел не мешать таинству…

Объяснять им, что бывает за такие таинства, времени не было. Я вышиб дверь ногой.

И увидел картину, которую буду помнить всю жизнь.

Митрополит всея Руси стоял коленом на постели… и обеими руками давил подушку на лицо Марии Ярославны. Ряса задралась, клобук съехал набок… Старуха ещё жила. Ноги её колотили по перине, а её пальцы рвали чёрный рукав…

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Рассвет русского царства. Книга 12