Под завесой страха
Самия  Шарифф, Злата Линник

Самия родилась дочерью в семье алжирских эмигрантов во Франции, где её материнская любовь ушла на четырёх братьев, а ей досталось проклятие «нежелательного» пола. Детство оборвалось, когда родители увезли её в Алжир — дать «правильное воспитание». Школьные подруги, единственное утешение, исчезли за запретом матери; в пятнадцать отец объявил, что образование для девочки окончено. Теперь перед Самией — брак с незнакомцем, выбранным родителями: церемония, которую она переживает как приговор, и брачная ночь с мужчиной, для которого её страх — лишь повод для насмешек. Она молилась, чтобы не родиться; теперь молится выжить.

====================

Samia Shariff

Samia Shariff
Voile de la peur
Перевела с французскогоЗлата Линник
ХудожникИрина Бабушкина
Дизайнер обложкиАлександр Андрейчук
Настоящее издание выходит при содействииSAS Lester Literary Agency & Associates
Эта книга является автобиографической. Однако в целях конфиденциальности большинство из упомянутых в ней имен, а также некоторые подробности, которые позволили бы опознать описанных лиц, были изменены.
© Les éditions JCL, 2007
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательство Аркадия», 2021
© Shutterstock
* * *

----------

Глава I. Детство

Глава I. Детство
Сколько себя помню, я постоянно слышала, как мать к месту и не к месту повторяла:
— Чем я прогневала Всевышнего, что он наказал меня дочерью?
Эти слова давно стали ее излюбленной жалобой. Слышать их было больно. Я родилась девочкой, но не выбирала этого и ничего не могла изменить. Сегодня же злобное материнское сетование кажется мне всего лишь далеким шепотом, и я рада, что освободилась от его разрушительной власти.
Да, мне суждено было быть ребенком женского пола в семье мусульман, к тому же алжирцев; это определило мою судьбу с первых же мгновений жизни. Потребовалось много времени и сил, чтобы доказать, что я — личность, и отстоять свою свободу. Но теперь я горжусь той женщиной, которой стала!
* * *
В самом нежном возрасте я уже знала, что быть девочкой нежелательно, но причина этого оставалась мне неизвестной. Когда мне было около пяти лет, я попыталась это выяснить.
— Мама, почему ты меня не любишь?
— Ты еще осмеливаешься спрашивать! — Она бросила на меня презрительный взгляд. — Будто не знаешь, что матери предпочитают сыновей дочерям.
Мать пребывала в полной уверенности, что говорит нечто очевидное. Она велела мне сесть рядом, что бывало крайне редко: судя по всему, я должна была выслушать что-то очень важное.
— Видишь ли, Самия, матери не хотят иметь дочерей, потому что те приносят семье лишь бесчестье и стыд. Родители должны кормить их и следить, чтобы девочки вели себя достойно, до того дня, когда эту заботу возьмут на себя мужья. Дочери — постоянный источник забот.
Я была заинтригована той важностью, которую, по ее словам, все матери мира придают слову «бесчестье».
— А что такое бесчестье, мама?
— Тсс, не говори о плохом! В твоем возрасте нечего забивать себе этим голову; все, что от тебя требуется, — это слушать мать и вести себя как подобает. Придет время, и я тебе все объясню. А пока до самого дня своей свадьбы будь хорошей девочкой!
— Моей свадьбы? Но я не хочу выходить замуж, мама! Я не хочу покидать вас. Мне надо вырасти и заботиться о тебе и папе, когда вы станете старыми.
— Нет, это невозможно. У нас уже есть четверо сыновей, а если Всевышнему будет угодно, родятся еще, — они и возьмут на себя заботу о нас. Ты — девочка, и поэтому твоим долгом станет заботиться о муже.
В мусульманских странах — что особенно заметно на примере моей семьи — появление на свет сына является благословением, а вот рождение дочери — наоборот, проклятием. Мусульманка не знает, что такое самостоятельность. Всю жизнь за нее отвечает мужчина. Сначала она зависит от своего отца, затем от мужа. А значит, для своих родителей она всего лишь обуза. Эта точка зрения передается из поколения в поколение, и в конце концов маленькая мусульманка сама начинает воспринимать себя как божье наказание. Итак, я была проклятием семьи, а по возрасту занимала место ровно посредине — между двумя старшими и двумя младшими братьями.
* * *
Мои родители были эмигрантами из Алжира, перебравшимися во Францию в конце пятидесятых годов двадцатого века. Они обосновались в достаточно благополучном пригороде Парижа, где я появилась на свет и провела первые годы жизни. Мой отец — богатый фабрикант — сделал себе состояние на производстве тканей; также в сферу его деловых интересов входил ресторанный бизнес.
У меня имелась единственная подруга. Амина, как и я, дочь алжирских эмигрантов, но из бедной семьи. Ее отец работал уборщиком. Моя мать приходила в ужас оттого что я хожу к этой девочке, так как считала их семью недостойной нашего общественного положения. Уже в шестилетием возрасте я считала, что Амине повезло в жизни больше, чем мне: несмотря на бедность, родители окружали ее любовью и вниманием.
Однажды во время игры в куклы Амина затеяла бурный спор о значимости наших имен.
— Мое имя намного красивее твоего! — воскликнула она.
— Нет, мое красивее! — тотчас возразила я.
На самом деле свое имя я не любила: оно казалось мне старомодным и тяжеловесным. Но признаваться в этом я поостереглась, так как не хотела уступать победу.
— Мое красивее. Мама выбрала его потому, что так зовут ее лучшую подругу, которая живет в Тунисе. Мама хотела, чтобы я стала такой же красивой и умной, как та тетенька. Так и случилось, мама мне сама об этом сказала, — с торжествующим видом продолжила Амина.
— Мое имя тоже выбрала мама, потому что хотела мне того же самого, — заявила я, не сомневаясь, что говорю достаточно убедительно.
Почему меня так назвали, я выдумала, чтобы не отстать от подруги. Амина сказала мне правду, в этом я не сомневалась. А вот мне требовалось узнать о происхождении своего имени побольше.
Горя желанием, я поспешила к матери.
— Мама, расскажи мне, пожалуйста, как я родилась…
— Нечего тут рассказывать, — угрюмо ответила она. — Это был самый худший день в моей жизни.
Мое сердце дрогнуло от сострадания.
— Я знаю, мама, что из-за меня тебе было очень больно!
Мать нахмурилась, ее взгляд сделался напряженным.
— Больно? Да, очень, но особенно болела душа. В тот день сопровождать меня в родильный дом пришлось соседке: твой отец покупал новое заведение. Когда врач объявил, что родилась дочь, я почувствовала, будто небо падает мне на голову. Я представляла себе, как будет разочарован твой отец, и очень боялась испортить ему радость. Вот почему я попросила соседку выбрать тебе имя.
— Как бы мне хотелось, чтобы ты сделала это сама! Вот мою подругу назвать Аминой решила именно мама.
— Не важно. Главное, что сейчас твое имя тебе нравится, — равнодушно произнесла мать.
Все мои приятные заблуждения исчезли.
— Оно мне совсем не нравится… — со слезами призналась я.
* * *
Однажды, когда я была у Амины, отец принес ей очень красивую куклу с длинными светлыми волосами; он нашел ее в мусорном ящике. Моя подруга была так счастлива, что бросилась в его объятия.
— Ты довольна? — радостно спросил он.
— Конечно, папа! Ты самый добрый, лучше всех пап на свете! Самия, посмотри, какая красивая у меня кукла!
— Да, Амина, она очень красивая, а твой папа очень добрый!
Я отправилась домой, по дороге размышляя, какая же счастливица Амина. Когда я пришла, мать набросилась на меня и схватила за ухо.
— Где тебя носило?
— Я была у Амины, смотрела куклу, которую подарил ей отец. Мама, я не сделала ничего плохого!
— Еще бы ты что-то сделала! Мне не нравится, что ты ходишь в дом к уборщику. Готова спорить, эту куклу он нашел в каком-нибудь мусорном ящике… Я права, ведь так?
— Да, мама, ты права, но кукла была совсем чистой. Мама Амины ее помыла.
— А вот ты согласилась бы принять в подарок куклу, которую нашли в помойке?
— Если бы мне дал ее папа и если бы она была такой же красивой, — конечно, взяла бы, — чистосердечно призналась я.
— Твой отец никогда не опустился бы до того, чтобы дать тебе такую куклу, — оскорбленно заметила мать с демонстративно высокомерным видом.
Сказав это, она повернулась ко мне спиной и пошла заниматься своими делами. Но поскольку мои вопросы были не исчерпаны, я направилась следом.
— Почему он никогда не делает мне подарков? Он мог бы что-нибудь купить мне, чтобы порадовать.
— Порадовать? Тебя? А ты что-нибудь сделала, чтобы порадовать своего отца?
— Да! Я его слушаюсь и всегда хорошо себя веду.
— А знаешь, что действительно доставило бы удовольствие твоему отцу?
— Нет! Скажи мне это, пожалуйста!
— Чтобы ты никогда не рождалась на свет! — со злобой бросила мать.
В тот вечер я решила попросить у отца куклу. В свою затею я посвятила Малека — брата, который был на год младше, — однако тот стал убеждать меня не делать этого, особенно если отец вернется с работы усталым.
— Пошли лучше поиграем с моим гаражом, — с готовностью предложил братишка.
Но меня ничего не интересовало. Мне хотелось только одного: тоже показать подруге свою куклу.
Едва войдя в дом, отец направился в гостиную и буквально рухнул в любимое кресло. Мать — как это происходило каждый вечер — принесла тазик с теплой водой, в которую отец погрузил ноги.
Когда я вошла, отец сидел, закрыв глаза, мать же, стоя на коленях, мыла ему ноги. Не лучшее время, чтобы чего-то просить: отец мог рассердиться и ударить меня.
Вернувшись к себе в комнату, я написала записку: «Папа, я люблю тебя и хочу куклу. Ты самый добрый папа на свете!» Свое послание я спрятала ему под подушку. В тот вечер я уснула, надеясь, что папа подарит мне такую желанную куклу. Чуть позже ко мне в комнату ворвалась мать.
— Это твоя записка?! — злобно спросила она.
— Да, — ответила я, толком не проснувшись.
— Что ты ему написала?
— Я попросила куклу.
— Забыла, что он не читает по-французски? А может быть, юная госпожа решила, что раз она умеет писать, то может насмехаться над отцом?
— Нет, мама. Я думала, что папа умеет читать на многих языках.
Все, что бы я ни делала, неизменно перетолковывалось. Меня заподозрили в тайном умысле, а я всего лишь написала записку с просьбой купить куклу! Старший брат объяснил мне, что об этой затее лучше вообще забыть. Наш отец ненавидит кукол: они от нечистого, и ни в одном благочестивом доме их не потерпят.
* * *
Однажды утром меня разбудили радостные крики братьев. Вскочив с кровати, я поспешила в кухню, откуда слышались голоса. Четверо моих братьев под присмотром матери наряжались во все самое лучшее. Вне себя от волнения, они сообщили мне, что собираются на открытие нового папиного ресторана. Не желая от них отставать, я вернулась к себе в комнату и принялась одеваться.
— Что ты делаешь? — спросила мать, входя.
— Одеваюсь, чтобы идти в ресторан.
— Нет, ты останешься дома. Туда имеют право ходить только мальчики.
— Почему? Я тоже хочу.
— Но ты не мальчик! Когда у тебя вырастет пенис, тогда и вернемся к этому разговору. А сейчас ты никуда не пойдешь! — отрезала она.
— Хочу, чтобы мне его купили. Хочу пенис, — ответила я не менее решительно.
Мать была в ярости! Схватив половину стручка горького перца, она принялась с ожесточением натирать им мне рот. Боль была невыносимой. Ноги подкашивались… Едва я добралась до крана, чтобы унять жжение на губах, как мать силой отвела меня обратно, в комнату, и заперла там.
— Мама, мне больно! Пожалуйста, мне нужно воды! — кричала я изо всех сил.
В отчаянии я слышала, как где-то далеко она напевает. Мать занималась какими-то хозяйственными делами, не обращая на меня внимания, бесчувственная к моим страданиям. Была зима, окно покрывал иней, чем я и воспользовалась, приложив губы к стеклу. Понемногу боль утихла, и я заснула.
* * *
Наконец наступило Рождество — праздник, который у мусульман считается языческим. Несмотря на это, большинство родителей приобретает подарки своим детям, чтобы те не завидовали остальным, которые их получают. Год был успешным, поэтому отец купил по подарку каждому из нас. Братья получили невероятное количество красивых игрушек; кроме того, им разрешили пригласить в гости приятелей.
Я же познакомилась с Лапочкой — толстеньким плюшевым мишкой с коричневой шерсткой и круглыми глазками. Я полюбила его с той самой минуты, как увидела. Мой первый в жизни подарок… Как я была счастлива! Мне очень хотелось прыгнуть отцу на шею, как это сделала Амина, но я сдержалась. В нашей семье воспитанная девочка не должна так себя вести с отцом. Он был бы этим очень недоволен.
Взяв мишку, я побежала к подруге. Наконец-то я тоже смогу похвастаться перед ней и показать первый подарок, купленный моим папочкой.
— Амина, посмотри, какой у меня мишка. Это мне папа купил! Правда красивый?
— Да, очень, — ответила подруга, радуясь, что может разделить мое счастье.
Ей отец подарил пару хорошеньких куколок-негритянок. Но Лапочка оставался самым красивым из всех игрушек, ведь это был подарок моего папы. Медвежонок сопровождал меня всюду, кроме школы, но зато с какой радостью я снова встречалась с ним по вечерам! Лапочка стал моим товарищем по играм и хранителем всех моих секретов.

----------

Глава II. Отрочество

Глава II. Отрочество
Однажды вечером мать собрала нас в гостиной — четверых моих братьев и меня. Она сообщила, что мы уже сделали себе во Франции состояние и теперь отец планирует вернуться в Алжир для новых, еще более многообещающих проектов. От перспективы увеличения нашего семейного капитала братья пришли в восторг.
— Вот это да! Мы скоро станем еще богаче! И вернемся домой! Снова увидим море и солнце! Вот это прекрасная жизнь! — хором восклицали они.
Как мне сообщить новость подруге? В тот же день Амина с матерью пришли к нам в гости, и им сказали о нашем будущем переезде.
— Мы никогда не расстанемся, ведь я всегда буду в твоем сердце, — заверила подруга, сжав меня в объятиях. — Каждый раз, когда ты будешь разговаривать со своим мишкой, он мысленно свяжется с моими куклами, а те мне все повторят. Как только ты почувствуешь себя несчастной, по секрету скажешь об этом Лапочке, и я тебе отвечу.
Мы обе горевали от одной мысли, что скоро расстанемся. Тогда мне было чуть больше семи лет.
* * *
Ранним утром мать разбудила меня.
— Быстро одевайся, иначе опоздаем на паром. Давай же, пошевеливайся!
— Но я не попрощалась с Аминой!
— Забудь про нее! Одевайся и приходи пить молоко. Время поджимает. Не серди своего отца!
Я быстро оделась и залпом выпила стакан молока в надежде, что перед отъездом успею попрощаться с подругой. Но когда я уже выходила из дома, мать схватила меня за шкирку.
— Вернись, паршивка! — крикнула она. — Амина спит, сейчас только пять часов утра!
В который раз Лапочка утешил меня. Я смирилась с тем, что не скажу «до свидания» лучшей подруге.
Вслед за отцом из дома вышли мои братья. Мать толкнула меня, снова велев поторапливаться. Протянув корзину, которую мне предстояло нести, она выхватила у меня из рук мишку.
— Не хочу, чтобы ты таскала эту дрянь, достаточно тебе и корзины! — С этими словами она закинула Лапочку на шкаф.
— Мама, пожалуйста, отдай мне мишку! — изо всех сил закричала я, давясь рыданиями.
Мать оставалась бесчувственной к моим слезам. Вытолкнув меня из дома, она заперла дверь, после чего направилась к соседке, чтобы отдать ей ключ. Открыв дверь, мать Амины заметила, в каком я состоянии.
— Что случилось, моя прекрасная Самия?
— Не хочет уезжать, не попрощавшись с подружкой! — возмущенно воскликнула мать.
— Подожди, Варда! Я разбужу Амину. Это очень важно.
Я продолжала плакать, требуя своего мишку. Амина быстро сбежала по лестнице и бросила в сторону моей матери взгляд, полный ненависти.
— Я здесь, я здесь, не плачь больше, — повторяла подруга тем голосом, каким обычно старшие утешают младших.
Я зарыдала еще сильнее:
— Лапочка остался на шкафу в коридоре. Я не смогла его оттуда забрать и теперь не смогу ему ничего рассказать, и он ничего мысленно не передаст твоим куклам. Как же мы будем общаться?
— Поторапливайся и выходи! Иначе сильно пожалеешь, — пообещала мне мать, буквально клокоча от гнева.
Амина едва успела сказать, что пойдет и заберет Лапочку и что всегда будет о нем заботиться. После этого я вышла, опустив голову, чтобы никого не видеть.
Я села в совсем новую красивую машину отца. Господи, как же я была несчастна без Амины! А теперь у меня не было и Лапочки — единственного утешения. Мне уже не хватало лучшей подруги. Я снова и снова думала о наших играх и обо всем, что мы пережили вместе. Как же несправедлива ко мне жизнь!
Что со мной будет там — в стране, о которой я совсем ничего не знаю? Все вокруг меня улыбались, а мое сердце буквально разрывалось от горя. Братья пребывали в радостном возбуждении, предвкушая, сколько хорошего ожидает их в Алжире. Устроившись на передних сиденьях, родители говорили о нашем новом доме на берегу моря, обсуждали, что там нужно будет сделать. Все строили планы на будущее, я же думала только о прошлом, о котором уже тосковала! Стоило мне лишь подумать о своей новой стране, как я чувствовала смутное беспокойство, охватывающее меня, казалось бы, без всякой видимой причины.
* * *
Вместе со своими родными я поднялась на борт огромного парома, сойти с которого через сутки нам предстояло уже в Алжире. Мне не хотелось выходить из каюты, которую я делила с младшими братьями. Однажды в полдень, когда они бегали по палубе, мать спустилась за мной. Она велела мне отправиться в роскошный ресторан, находящийся здесь же, на пароме, но я не захотела даже подняться на ноги. Мать впала в ярость. Одним прыжком преодолев разделяющее нас расстояние, она резко схватила меня за руку.
— Вставай! — крикнула она, занося ладонь для удара.
Я закрыла лицо, но, к моему большому удивлению, мать передумала меня бить.
— Знаешь, почему мы покидаем Францию? Какова главная причина? — неожиданно спросила она.
— Нет… — чистосердечно призналась я.
— Мы делаем это ради вас, наших детей, и в особенности ради тебя! — торжественно объявила мать.
— Ради меня?
— Да, ради тебя! Франция — не самая подходящая страна, чтобы воспитывать детей. И еще меньше она подходит для воспитания нашей дочери. Мы хотим дать тебе правильное воспитание, достойное хорошей мусульманки.
Я не представляла, что означают слова «хорошая мусульманка». Вскоре мне предстояло открыть это для себя.
Наступила ночь, и все отправились по своим каютам. Мать пошла укладывать моих братьев, приказав мне укрыться одеялом, что было немедленно выполнено. Затем, погасив свет, она вышла из комнаты.
— Самия, как ты думаешь, в Алжире очень жарко? — спросил Камель, самый младший из моих братьев.
— Думаю, да.
— Как по-твоему, люди там добрые? — снова спросил он.
— Конечно добрые. Там живут наши бабушки и дедушки, они наверняка будут нас баловать. Спи, братишка.
Закрыв глаза, я снова представила Амину. Сейчас она уже, безусловно, забрала моего мишку со шкафа. Не сомневаясь, что Лапочка в безопасности, я спокойно уснула.
Ранним утром нас разбудил пронзительный крик матери:
— Вставайте, быстро! У нас всего два часа, чтобы позавтракать и собраться. Самия, помоги Малеку одеться, а потом — живо в ресторан!
Я помогала Малеку, который был на год младше меня, она же в это время одевала Камеля.
— Самия, я люблю тебя, — очень серьезно заявил Малек. — Мне так грустно, когда мама на тебя злится. Когда я вырасту, буду тебя защищать и никому не позволю тебя ударить.
— Ты такой добрый, Малек! А теперь идем, иначе мама будет недовольна.
Смеясь и крича, мы побежали подлинному коридору парома догонять остальных. Каждый занял место за столом, чтобы позавтракать. Вскоре нам предстояло ступить за землю предков.
— Проезжайте! Проезжайте! — кричал капитан парома, раздраженно махая на нас руками.
На большой красивой машине вся наша семья въехала на территорию Алжира[1] .
Мы разглядывали людей своей новой родины: как же они отличались от французов, которых мы до этого знали! На набережной грязные дети играли рядом с мужчинами в джеллабах[2] . Брат спросил, почему на дяденьках длинные платья.
— Это не платья, — с улыбкой ответила мать. — Здесь мужчины так одеваются, чтобы легче было переносить жару.
Увидев женщину, с ног до головы закутанную в белую ткань, так что оставались видны только глаза, я не могла поверить собственным глазам.
— Это привидение? — не на шутку перепугавшись, спросила я.
— Нет же, глупая! Так одеваются все хорошие мусульманки. А через несколько лет и ты тоже так оденешься.
Мать повернулась к моему отцу в поисках одобрения. Взглянув в зеркало заднего вида, тот перехватил мой взгляд.
Помню, в то самое мгновение я решила, что никогда не оденусь как та женщина, будь она хоть образцом мусульманки.
Чем дальше мы двигались вперед по улицам города, тем больше меня пугала окружающая обстановка. Слишком жарко, повсюду грязь. Люди вокруг говорят по-арабски. Улицы полны «хороших мусульманок», мужчин в длинных платьях и детей, играющих посреди дороги, даже совсем малышей. Прямо среди проезжающих машин они забавлялись со своими волчками и воздушными шариками.
Ослы тащили телеги, полные овощей и фруктов. Впервые в жизни увидев осла, Камель расплакался. Я успокоила его, погладив по щеке и объяснив, что осел — очень доброе домашнее животное, похожее на лошадь. По мере того как мы продвигались, все вокруг менялось. Дороги делались шире, становились спокойными и тенистыми. Мы были уже не в центре Алжира, а скорее в пригороде.
По узенькой улочке мы доехали до нашего дома, который показался мне огромным и прекрасным. Никогда мне не доводилось видеть ничего подобного, разве что в телефильмах. Раскрасневшись от волнения, с блестящими глазами, мы с братьями помчались в сад и обежали вокруг нашего восхитительного дома.
Выплеснув избыток энергии, мы вошли в этот сказочный замок. Внутри все сияло великолепием! Все комнаты были просторными и очень светлыми. Я никогда раньше не видела так хорошо освещенных комнат, тем более что и стены у них были выкрашены в белый цвет. Братья разбрелись по дому, каждый был полон решимости выбрать себе комнату. Последовав их примеру, я остановила свой выбор на одной, показавшейся мне особенно красивой.
— Вот эта! Это моя комната! — закричала я так, чтобы все меня услышали.
— Я хочу эту комнату! — возразил мой брат Нассим. — Она большая, и я смогу разместить здесь свою электрическую железную дорогу.
— Нет, это я хочу сюда. Я ее первой увидела! — настаивала я.
С приходом матери наш спор очень быстро закончился.
— Хватит ругаться! — отрезала она, отстранив меня и взяв на руки моего брата. — Дорогой, эта комната будет твоей, и ты сможешь разместить здесь свою прекрасную железную дорогу. А ты, Самия, займешь комнату в глубине коридора, рядом с комнатой своего младшего брата Камеля. Если он начнет плакать, ты услышишь и придешь его успокоить.
Отправившись спать, я поняла, что у меня самая маленькая комната в доме. Я рассердилась, но мой гнев быстро исчез при мысли, что мне совсем нечего здесь разместить, даже мишки нет. Я со своими воспоминаниями занимала лишь ничтожный уголок огромного дома.
Забравшись в кровать, я до полусмерти перепугалась кромешной темноты. Теперь новый дом наводил на меня ужас. Натянув на голову одеяло, я пыталась думать о чем-нибудь приятном. Обнимая вместо моего обожаемого Лапочки подушку, я стала мурлыкать песенку, которую пела с Аминой.
Неожиданно послышался плач Камеля. Я соскочила с кровати и направилась в его комнату, находящуюся в конце темного коридора. Включив свет, я принялась успокаивать братишку:
— Тише, малыш! Все будет хорошо. Я здесь!
Обняв Камеля, я напевала колыбельную песенку, которую часто пела ему мама. Он успокаивался, но поднимал крик всякий раз, когда я пыталась уйти. Выбившись из сил, я решила принести его матери. Но темнота в коридоре еще больше перепугала малыша, и он принялся орать во все горло.
— Тише, Камель, тише, — шептала я. — Мама сейчас придет.
Стоило мне это сказать, как мать открыла дверь. Резким движением, буквально отшвырнув меня к стене, она выхватила у меня брата.
— Почему он плачет? — раздраженно спросила она.
— Он плачет уже давно. Я пытаюсь его успокоить, но ничего не получается.
— Возвращайся к себе в комнату, мне надо кое-что тебе сказать! Пошла! — И она толкнула меня перед собой.
Без единого слова я повиновалась, слишком хорошо зная свою мать. Когда она в гневе, самое лучшее помалкивать.
— А теперь садись и слушай меня. И, главное, опусти глаза! — приказала она.
Я тотчас же повиновалась.
— Тебе, как никому другому, удается постоянно портить нам жизнь. Ты не в состоянии успокоить малыша, при этом не переполошив весь дом посреди ночи. Наверняка ты сама его и разбудила, потому что тебе было страшно. Я тебя очень хорошо знаю, дрянь ты такая! Задохнись под своим одеялом, исчезни с моих глаз долой! Когда только Всевышний призовет тебя к себе… — произнесла она, возведя глаза к небу.
Чтобы избежать ее гнева, я сжалась под одеялом в комок, пытаясь сделаться как можно меньше. Назвав меня еще множеством нелестных слов, мать вышла из комнаты. Я была крайне взбудоражена. Чуть позже, высунув голову из своего убежища, я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я молила Всевышнего за себя, но особенно за свою подругу и своего мишку-Лапочку.
На следующее утро ко мне в комнату вбежал Малек. Он был очень взволнован.
— Просыпайся скорее! Нам нужно исследовать сад и поискать там сокровища!
Это была прекрасная идея, но, конечно, никаких сокровищ в саду не оказалось. Убедившись в этом, мы принялись сломя голову носиться по траве. Нечаянно Малек толкнул меня, и я, упав на бутылочные осколки, до крови поранила колени. Охваченный паникой, мой брат побежал за матерью, но вид моих перемазанных кровью ног не вызвал у нее ни капли беспокойства.
— Так тебе и надо! Будешь знать, как бегать, будто мальчишка, вместо того чтобы сидеть на месте, как подобает приличной девочке. А теперь как хочешь, так и выкручивайся, лечись сама, — сухо бросила она без малейшего сочувствия.
А затем как ни в чем не бывало вернулась к своим делам. Малек смочил листок бумаги и по очереди приложил к моим порезам. После этого мой старший брат Фарид туго перебинтовал мне колени и посоветовал вернуться в дом.
* * *
Несколько дней спустя начался учебный год. Отец велел своему шоферу развезти нас по школам. Трое моих братьев были записаны в лицей Белых Отцов[3] , чтобы продолжать обучение на французском языке. Я же должна была посещать занятия в частной школе, где уроки велись на арабском.
По-арабски я не могла прочесть ни единого слова. В школе мне было очень тяжело. Преподаватель постоянно ругал меня, с видимым удовольствием обзывая ослицей, что вызывало смех у всего класса. Разумеется, такая репутация отдаляла меня от остальных учениц. У меня не было ни одной подруги. Все девочки считали меня выскочкой, которая корчит из себя богатую французскую барышню. Тогда я не знала, что они упрекают меня за то, что я отличаюсь от них. Во Франции мне ставили в вину арабское происхождение, здесь же не могли простить, что я француженка. Все это я поняла только теперь.
Каждый новый день проходил тяжелее, чем предыдущий. Однажды вечером, лежа в кровати, я решила больше не ходить в школу. Каждое утро шофер привозил меня туда, я смешивалась с толпой учеников, чтобы затем незаметно выскользнуть из этого проклятого места. Мне больше не хотелось быть мишенью для насмешек преподавателей и одноклассниц.
Целый день без еды и воды я бродила по улицам Алжира, пока не наступало время окончания занятий. Незадолго до этого я возвращалась в школу и снова выходила, обманывая шофера. Таким образом я прогуляла три дня. Отец получил из школы письменное уведомление, и, так как письмо было на французском, на помощь был позван Фарид. Я чувствовала приближение грозы. Спрятавшись у себя в комнате, я ждала, что последует за этим, и опасалась самого худшего.
Вскоре я услышала, как отец поднимается по лестнице. Звуки его тяжелых шагов заставляли мое сердце биться сильнее. Я молилась: «Боже, спаси меня. Боже, помоги мне…» Забравшись на кровать, я вцепилась в подушку, как в спасательный круг. Дверь отворилась. В комнату с ремнем в руке вошел отец: выглядел он крайне рассерженным.
— Дрянь паршивая! Я ради тебя работаю как каторжный. Выбрал тебе частную школу, чтобы тебя научили читать, чтобы ты получила такое же образование, как твои сверстницы. И вот как ты меня за это благодаришь!
Отец принялся лупить меня ремнем. Удары сыпались и сыпались, пока я не потеряла сознание. Помню, что открыла глаза на руках у матери; та брызгала мне в лицо холодной водой. Словно сквозь сон я слышала ее голос:
— Видишь, что ты натворила! Довольна? А теперь ложись и спи. Завтра будет новый день.
* * *
На следующее утро пришел Малек и сказал, что я могу оставаться в постели. Отец решил записать меня во французскую школу, которой управляют католические монахини. Это учебное заведение славилось очень строгой дисциплиной.
В новой школе я легко освоилась и подружилась с двумя девочками — Набилей и Рашидой, говорившими по-французски. У нас троих оказалось много общего. Набиля была из такой же богатой семьи, что и я, а Рашида — из семьи среднего класса. Ее родители старались сделать все возможное, чтобы она, их единственная дочь, достигла успеха в жизни. Ради ее хорошего образования они были готовы даже влезть в долги.
Мы придумывали истории, от которых буквально надрывали себе животы со смеха. Вот так я и начала любить школу. Заметив во мне перемены, мать спросила, в чем причина такой радости. Я ответила, что у меня появились две подружки и нам вместе очень весело. Мать посоветовала мне насладиться этим по полной, так как учеба, скорее всего, будет недолгой. Я не хотела портить себе настроение перед встречей с подругами, поэтому сочла за лучшее выкинуть эти слова из головы.
Однажды утром подруги спросили, как отреагировали мои родители, обнаружив в дневнике плохую отметку, которую я недавно получила. Я соврала, что мне запретили смотреть телевизор. В противоположность другим родителям мои довольно равнодушно относились к низким баллам, которые я получала, при этом часто повторяли: «Для девочки, которая будет зависеть от мужа, учеба — не самое главное».
* * *
Благодаря Набиле и Рашиде, этот период жизни был для меня счастливым. По крайней мере, во время занятий. Мне никогда не позволялось ни ходить к подругам, ни принимать их дома. Мать считала, что они могут плохо повлиять на меня, например разговорами о мальчиках — запретной темой для порядочной девушки. Даже думать о мальчиках — воплощении зла, которое может обесчестить меня, а тем самым и мою семью, — мне запрещалось. Я должна была остерегаться мальчиков. В действительности же я их никогда не видела, так как не выходила из дома одна, а в школу меня возил шофер. Время от времени братья приводили к себе друзей, и всякий раз мать требовала, чтобы я оставалась с ней, пока те не уйдут. Это делалось, чтобы никто из них не смог поговорить со мной или ко мне притронуться.
В этот же период мать произвела на свет вторую девочку. Какое разочарование для моих родителей! Но я полюбила младшую сестренку. Я больше не была единственной дочерью; теперь нас было двое, и мы стали вдвое сильнее. Несмотря на разницу в девять лет, мы сможем поддерживать друг друга — в этом у меня не было никаких сомнений. Стоило сестренке заплакать, как я сразу шла ее успокаивать.
Когда сестре было около года, она ударилась головой о стул. Войдя в комнату, мать увидела, что я пытаюсь утешить малышку.
— О! Какое прелестное зрелище! — саркастически воскликнула она. — Два ничтожества в объятиях друг друга! — А затем добавила: — Раз уж ты старшая, значит, несешь ответственность за сестру и должна подавать ей хороший пример. Если ты станешь хорошей мусульманкой и хорошей женой, твоя сестра будет такой же. А вот у старшей сестры, которая никого не уважает, и младшая будет вести себя так же. Понимаешь, о чем я?
Я согласно кивнула.
Будущее младшей сестры было возложено на мои плечи. Я не хотела, чтобы ей когда-нибудь пришлось страдать из-за меня. Мне следовало удвоить усилия: вести себя как положено и слушаться родителей, чтобы таким образом стать хорошей дочерью, а особенно хорошей мусульманкой.
Мне было около десяти лет, когда мать кардинально изменила мой гардероб. Теперь я должна была носить длинные и очень широкие платья. Брюки мне можно было надевать только с длинным джемпером, закрывающим бедра. Волосы требовалось заплетать или убирать в прическу, чтобы не привлекать взглядов мальчишек.
* * *
Когда мне уже исполнилось тринадцать лет, однажды вернувшись из школы, я услышала, как мать зовет меня:
— Иди сюда, Самия! Хочу получше тебя рассмотреть.
Я подчинилась. Мать пристально уставилась на мою грудь. Но почему? Свитер на мне был чистым…
— Чем я прогневила Всевышнего, что он меня так наказывает? Ты только посмотри на себя, — проговорила она, с отвращением встряхивая меня за плечи. — У тебя появилась грудь! Ужас! Стоит твоему отцу это заметить… Пошли со мной!
Мать быстро потащила меня в ванную комнату. Там, задрав на мне свитер, она взяла бинт.
— Грудь надо будет очень туго перебинтовать, чтобы твой отец ничего не заметил. Если он увидит, как ты изменилась, мне придется очень плохо, — бесстрастно заметила она.
Я понимала ее страх. Мой отец считал ее ответственной за каждую из моих шалостей и всякий раз обвинял, что она плохо меня воспитывает. Закончив бить меня, он принимался за нее, как за главную виновницу.
Тугая повязка душила меня. Я сказала об этом матери.
— Я не могу ее ослабить, это слишком рискованно. Он заметит твою грудь. Если хочешь избежать наихудших последствий для себя и для меня, придется терпеть.
Последствия… Что это значит, я уже хорошо понимала!
— Каждое утро, перед тем как идти в школу, будешь заходить ко мне, я помогу тебе бинтоваться. Позже ты должна будешь научиться делать это самостоятельно.
Эту повязку я носила долгое, очень долгое время…
Мне было почти четырнадцать, когда появились первые месячные. При виде крови меня охватила паника: неужели я потеряла девственность и тем самым обесчестила семью? Дома мне следовало держать это в секрете. В школе я рассказала о проблеме Набиле. Та подняла меня на смех, объяснив, что у всех девочек нашего возраста и женщин каждый месяц идут менструации и я должна поговорить об этом с матерью.
В тот вечер, прежде чем сообщить мою новость матери, я попыталась определить, в каком настроении она находится. Я знала, что мать будет очень недовольна. Наконец я набралась храбрости.
— Мама, у меня начались месячные… — с виноватым видом призналась я.
Мать посмотрела на меня так, словно разразилась страшная катастрофа.
— Знаешь, что это означает?
— Нет.
— Теперь ты в любое мгновение можешь забеременеть. — Мать только и думала, что о чести семьи. — Что же с тобой делать? Хвала Всевышнему, что тебе уже четырнадцать и скоро тебя можно будет выдать замуж. А пока лучше сиди тихо и не вздумай что-нибудь делать тайком. Твоя обязанность — рассказывать мне обо всем, что происходит в твоей жизни, поняла?
Я успокоила ее, повторяя, что ей не о чем беспокоиться, так как моя жизнь — сплошная осторожность.
* * *
Окно моей комнаты выходило на соседский дом. Там жил немолодой мужчина со своей семьей; когда он выходил, его часто сопровождал молодой человек. Оба они были одеты по-военному. Окно молодого человека находилось точно напротив моего, и я видела, как он передвигается по комнате. Мне казалось, что в этом мундире он необычайно красив: высокий, худой, с тонкими усиками и прекрасным золотистым загаром. Взяв книгу, он часто садился у окна, время от времени поднимая голову и глядя в мою сторону. Всякий раз я в крайнем смущении опускала глаза, притворяясь, что не смотрю на него. Однажды, поняв, что я его разглядываю, он встал, чтобы лучше меня видеть. Я была в панике, тем не менее мне хотелось знать, понравилась ли я ему.
Как назло, именно это мгновение и выбрал мой брат, чтобы зайти ко мне.
— Зачем ты пришел? — простодушно спросила я, сразу же закрыв окно и встав перед ним таким образом, чтобы из-за меня было ничего не видно.
Однако брат подошел к окну и попросил меня подвинуться, так как хотел поговорить со своим приятелем, который играл в футбол на улице. Я надеялась, что сосед уже исчез! Когда брат ушел, я удостоверилась, что в соседском окне никого нет, и успокоилась.
* * *
Однажды мать, решив научить меня готовить макароны, велела прийти на кухню.
— Хорошая жена должна уметь приготовить вкусную еду для своего мужа, — заявила она.
— Я не хочу быть хорошей женой. Я хотела бы учиться, а потом пойти работать.
— Не знала, что произвела на свет сына! — усмехнулась мать. — Ты будешь делать то, что я тебе скажу. Хочу, чтобы потом люди сказали: «Варда воспитала хорошую дочь». Чтобы я могла гордиться тобой, ты должна быть хорошей дочерью, стать хорошей супругой и оправдать надежды того, кто на тебе женится. И тогда ты поблагодаришь меня за то, что я научила тебя быть хорошей женой. Вот так! А пока что откинь макароны на дуршлаг и добавь немного масла.
* * *
В то время я пыталась понять, как мать относится ко мне. Почему она меня не любит, никогда не обнимает, как другие матери своих дочерей? Почему с моими братьями она ласкова, а со мной нет?
Иногда мне даже казалось, что я не родная, а приемная. Я и представить себе не могла, чтобы мать могла ненавидеть своего собственного ребенка и никогда не обращать на него внимания. Я завидовала подружкам, когда за теми приходили родители — целовали дочек, спрашивали, как прошел день. Я бы отдала все на свете, лишь бы хоть на краткий миг оказаться на месте этих девочек.
* * *
Приближались каникулы. Когда я принесла матери свой табель с оценками, та велела сегодня же вечером показать его отцу.
— Он хочет кое-что тебе сообщить, — заявила она.
— Что, мама? — заинтригованная, спросила я.
— Узнаешь, подожди до вечера.
Я удалилась к себе в комнату, мечтая увидеть красавца-соседа. Он стоял за своим окном, как и каждый день в это время. Может быть, он делал это нарочно? Я не могла поверить, чтобы такой обольстительный молодой человек мог заинтересоваться такой девушкой, как я, даже отдаленно не походившей на красавицу. К тому же он был намного старше…
В то же время мне так хотелось для кого-то быть важной, а эта маленькая игра в соблазнение привносила немного остроты в мою жизнь. Перед тем как подойти к окну, я распустила волосы, чтобы выглядеть привлекательнее. Своими волосами я гордилась: они были длинными, черными и гладкими. Но большую часть времени я, повинуясь матери, носила их заплетенными или собранными в пучок. «По-другому сможешь причесываться, когда будешь жить в доме у мужа, а не у меня», — повторяла она.
Услышав в коридоре шаги, я быстро закрыла окно и собрала волосы. Отец прислал за мной Малека.
Господи, помоги мне! Если отец потребовал меня к себе, это означало что-то важное, и вовсе не обязательно, чтобы оно оказалось хорошим для меня. Опустив глаза, я подошла к отцу. Он смотрел какую-то телепередачу, а я молча ждала. Сердце у меня билось так сильно, что перехватывало дыхание.
Заметив наконец мое присутствие, он пригласил меня присесть. Происходило что-то крайне важное: никогда раньше отец не позволял мне сидеть во время разговора с ним. Он имел обыкновение приказывать, не давая нам права на ответ. Но теперь он приглашал меня присесть… О господи, сделай так, чтобы не было ничего страшного, и помоги мне!
Отец выпрямился, приняв торжественный вид.
— Буду краток. Фарид объяснил мне, что в твоем табеле. Ты закончила среднюю школу, и тебе скоро будет пятнадцать. Ты умеешь читать и писать. Свой отцовский долг я исполнил, теперь ты должна исполнить дочерний. Больше нет времени, чтобы тратить его на школьные глупости. Отныне ты останешься дома. Мать научит тебя всему, что нужно, чтобы быть хорошей женой. Мне хотелось бы услышать, как люди говорят: «Посмотрите, какая хорошая дочка у господина Шариффа!» Тогда я буду знать, что исполнил свой долг перед тобой и смогу спокойно умереть. Готовься, скоро ты встретишь своего будущего мужа.
— Да, но, папа…
— Да, но что? — перебил меня он. — Замолчи! Не хочу ничего слышать! Иди помогай матери, вместо того чтобы мечтать у себя в комнате. Тебя в школе научили так проводить время?
Я выскочила из комнаты, а вслед мне неслись оскорбления. Мне так хотелось сказать ему, что я не хочу замуж, что мне еще нет и пятнадцати, что я хочу учиться, а потом работать. Но, увы, вести такие разговоры с моим отцом было невозможно.
На кухне мать, увидев, что в глазах у меня стоят слезы, гневно усмехнулась.
— Вечно тебе надо рот открыть, — заметила она грозно. — Что-то непохоже, чтобы ты была благодарна отцу за то, что он позволил тебе посещать лучшие школы. Отец дал тебе возможность получить образование. Такого не было даже у меня. В благодарность ты должна послушаться и выполнить его самое заветное желание — подготовиться и стать добропорядочной женой для своего будущего мужа. Проснись, дрянь! Ты испортила настроение отцу, и, скорее всего, этим вечером мне придется за это отдуваться вместо тебя.
В который раз мать заставляла меня нести ответственность за свое подчиненное положение. Мне понадобилось прожить еще много лет, чтобы осознать, какое тяжкое бремя на ней лежало. Меня мучили угрызения совести: я знала, что, когда матери не удается добиться дисциплины в доме, она подвергается жестокому избиению со стороны отца. Несмотря на плохое отношение матери ко мне, я любила ее и не желала ей зла.
— Мама, могу я как-нибудь помочь тебе избежать ссоры с папой?
— Об этом надо было думать раньше и помалкивать, слушая, что тебе говорит отец. А теперь, когда глупость уже сделана, слишком поздно. Убирайся с глаз моих долой! Не хочу больше тебя видеть. Будь проклят тот день, когда я произвела на свет такое чудовище!
Переполненная стыдом и отчаянием, я убежала к себе в комнату, где ничего не вызывало у меня интереса. Мне просто хотелось умереть. На что я могла надеяться в будущем? Абсолютно ни на что! Я потеряла единственное, что приносило мне радость: своих школьных подружек.
Именно тогда ко мне в комнату вошли Фарид и Камель — мои старший и младший братья.
— А если я поговорю с папой? — участливо предложил Фарид.
Но я посоветовала ему ничего не делать, чтобы не навлечь на себя гнев нашей матери.
— Везет тебе, больше не будешь ходить в школу, — сказал Камель. — Это моя мечта.
— Не плачь, сестренка, — улыбнулся Фарид. — Все как-нибудь образуется, вот увидишь.
Мне было приятно слышать эти ободряющие слова: старший брат редко разговаривал со мной.
— Не понимаю я папу. Он ведь должен знать, что будущее принадлежит образованным, — добавил он.
— Это не так! — возразил Камель. — Папа совсем недолго ходил в школу, но он богатый человек.
— Согласен, очень богатый. Но ему требуется кто-то, чтобы разбираться с документами.
Я была очень растрогана их поддержкой, но все же прекратила разговор: нас могли услышать из коридора. Братья поднялись на верхний этаж, а я снова осталась наедине со своими горем и отчаянием.
Я пыталась представить себе, как отреагируют родители, если я умру. Мне доставляло удовольствие думать, что мать будет рыдать, а отец раскается в своей грубости. Однако, возможно, случится обратное: они будут счастливы, что избавились от меня — постоянного источника забот.
Для своих родителей я была тяжким бременем; скорее всего, именно поэтому они так спешили выдать меня замуж. Постепенно я начала думать о своем будущем муже: «Ах, если бы им оказался тот молодой человек, наш сосед…»
На следующее утро, когда я одевалась, мать сказала, что после того, как школа для меня закончится, я смогу не носить повязку, стягивающую грудь.
— Отныне, поскольку ты больше не выйдешь из дома, никакой чужак не заметит, что ты стала женщиной. Даже если твой отец это и поймет, он не будет сердиться. С тобой ничего не может произойти, так как до самой свадьбы ты будешь сидеть взаперти.
В школе меня с нетерпением ждали обе подружки: они хотели обсудить, куда мы пойдем учиться в будущем году. Рашиду и Набилю записали в колледж Сент-Женевьев — одно из респектабельных учебных заведений Алжира, предназначенное для лучших учениц из богатых семей.
— Самия, надеюсь, ты тоже туда пойдешь. Мы трое — подруги на всю жизнь, — волнуясь, произнесла Рашида.
— К сожалению, я не смогу присоединиться к вам, — откликнулась я с печалью в голосе.
— Но почему? — удивилась Набиля.
— Мой отец не хочет, чтобы я продолжала учиться.
— Но ты же гораздо способнее нас!
— Родители считают, что я уже достаточно поучилась.
В Алжире многие родители, вне зависимости от социально-экономического уровня, рано забирают дочерей из школы, полагая, что обучение чтению и письму для них вовсе не главное. «Хорошая мусульманка знает три священных места: дом родителей, жилище мужа и, наконец, могила, — много раз объясняла мне мать. — Так чего ради уметь читать и писать?»
— Что же ты будешь делать, если больше не пойдешь в школу? — грустно спросила Набиля.
— Послушаюсь отца — буду учиться вести хозяйство, готовясь выйти замуж.
— Замуж?! Ты?! Почему? Ты же слишком молода для этого!
— Набиля, а твои родители уже говорили с тобой о замужестве?
— Да, говорили, но они хотят, чтобы сначала я получила образование.
— У меня то же самое, — добавила Рашида.
— Почему такое происходит только со мной? — Я была в отчаянии. — Почему я должна вас покидать? Вы — лучшее, что есть у меня в жизни!
Мы дружно разревелись, и сестра-директриса подошла, чтобы выяснить, что случилось.
— Отец забирает Самию из школы! Ей придется сидеть дома, — ответили мои подруги прерывающимися от рыданий голосами.
— Почему? Твой отец выглядит цивилизованным человеком… Самия, хочешь, я поговорю с ним?
Я принялась умолять ее не делать этого: вмешательство могло только ухудшить ситуацию. В конце дня я грустно обняла подруг. Мне казалось, что мир вокруг меня рушится. Я считала, что со мной поступают крайне несправедливо. Но чем сильнее я завидовала подругам, тем больше радовалась, что их не постигнет такая же участь.
У выхода из школы меня, как обычно, ждал шофер.
— Ты плакала? — деликатно спросил он, заметив мои покрасневшие глаза.
— Нет, это пыль в глаза попала. У вас есть дети?
— Три дочери. Им двадцать, семнадцать и двенадцать лет.
— А та, которой двадцать, замужем?
— Еще нет!
— Еще нет? Но почему?
— Просто потому, что учится. Мы бедны, и я хочу, чтобы мои дочери могли рассчитывать сами на себя. Жизнь в наши дни нелегкая…
Я бы отдала все, что у меня есть, лишь бы у меня был такой же понимающий отец. Дочерям шофера дано такое счастье — спокойно жить, не боясь его реакции.
— Им очень повезло, что вы их отец!
— Тебе тоже повезло, дорогая, что у тебя такой отец, как господин Шарифф.
— Да, знаю, — кивнула я.
Я вернулась к себе и села, вспоминая слова шофера. Он сказал мне «дорогая». Так меня назвали впервые в жизни. Мне часто случалось задаваться вопросами: чем руководствуется Всевышний, отдавая того или иного ребенка тем или иным родителям? Может быть, выбор основан на силе характера ребенка? Считает ли Он, что один ребенок заслуживает счастья больше другого? Мне так хотелось понять, что со мной происходит, я ломала голову, не находя ответа…
Наблюдая за своей милой младшей сестренкой, я спрашивала себя, какое будущее ее ждет? Она выглядела очень хрупкой, а наши родители были с ней такими жестокими… Когда малышка падала или обо что-то ударялась, мать даже не брала на себя труд обернуться, чтобы проверить, серьезно ли та пострадала. Я спешила к девчушке, чтобы успокоить и позаботиться о ней. Я разделяла ее боль, ведь мы обе были мусульманскими девочками, рожденными в одной и той же семье.
* * *
Мне очень хотелось сделать своим подругам прощальные подарки. В один из последних дней, собираясь в школу, я выбрала две пластинки со своей любимой музыкой, чтобы преподнести им на память. Когда я уже выходила из дома, появился отец и схватил меня за руку.
— Куда это ты понесла пластинки? — злобно спросил он.
— В школу, — испуганно ответила я.
— Ах, в школу?! Значит, теперь мадемуазель там танцует… — недобро усмехнувшись, процедил он.
Я отрицательно помотала головой. Сильно сжав мою руку, он приказал вернуться к себе в комнату и ждать его там.
Что я такого сделала Всевышнему, чтобы заслужить наказание? Что со мной будет? Я горько плакала. Пришел отец, держа длинную тонкую деревянную палку, предназначенную для битья. Я должна была выбрать между ремнем и палкой. Я умоляла отца не бить меня, обещая всегда слушаться и даже не заикаться о музыке. Однако мои слезы и мольбы ничего не изменили.
— Притворщица! — прорычал отец. — Ты всегда только и делала, что ломала комедию! Еще раз приказываю тебе выбрать между ремнем и палкой!
Скрепя сердце, я указала на ремень. Отец поднял руку, а затем, удар за ударом, опустил ее двенадцать раз. Похоже, это доставляло ему удовольствие. Затем он схватил мои пластинки, сломал их и вышел, с яростью хлопнув дверью. Я услышала, как он кричит матери:
— Твоя дочь теперь таскает в школу пластинки! Вот чему нынче там учат — танцам! Ладно, ты тоже у меня попляшешь, это я тебе точно обещаю!
С того дня я больше не ходила в школу. Земля перестала вращаться. Оставшись дома, я потеряла подружек и возможность куда-либо выходить. Жизни у меня не стало… Мне не дали попрощаться с моими лучшими подругами, а так как у меня не было их адресов, я не могла им написать. Что они обо мне подумают? Бросила их, даже не попрощавшись! Решат, что я бесчувственная эгоистка…
Я была совершенно сбита с толку и чувствовала себя покинутой. В полном одиночестве сидела и оплакивала свою судьбу. Прошло некоторое время, и я почувствовала необходимость с кем-то поделиться своим горем. В один из дней, когда мать была занята на кухне, я подошла к ней. Вместо того чтобы утешить, она рассмеялась.
— Мадемуазель еще и плачет! С чего бы это вдруг? По-моему, тебе больше не надо вставать ни свет ни заря и идти в эту несчастную школу! К тому же сама виновата: не придумала ничего лучше, чем тащить туда пластинки. Вытри слезы и хватит разыгрывать спектакль. Придет день, когда ты будешь благодарить нас с отцом за то, что сумели дать тебе хорошее воспитание. Сейчас ты молода, глупа и не ведаешь, что творишь.
Неужели это и правда было хорошим воспитанием?
* * *
Матери по хозяйству помогали две работницы. Одну из них, семнадцатилетнюю девушку, звали Салима. Быстро проникнувшись друг к другу симпатией, мы с ней болтали обо всем на свете.
— Как тебе повезло, Самия! У тебя есть такая прекрасная комната, и ты живешь здесь одна. А вот я сплю в такой же вместе с семью братьями и сестрами, — сказала Салима, делая у меня уборку.
— Ошибаешься, мне вообще не повезло. Да, у меня есть своя комната, но нет самого главного.
— Что может быть важнее возможности есть досыта, жить в прекрасной комнате и не работать на других?
— Поверь, не это главное! Все, что ты перечислила, у меня имеется, но, в отличие от меня, ты можешь выходить из дома, работать и общаться с разными людьми.
— Тебе не разрешается выходить?
— Мне нельзя не только выходить, но и одеваться, и причесываться по своему вкусу.
— Почему же?
— Потому что я обязана стать хорошей женой и хорошей мусульманкой. На меня не должен смотреть ни один мужчина: я обязана сохранить себя для будущего мужа.
— Это родители от тебя такое требуют? — удивленно подняла брови Салима.
— Да. Разве это счастье?
— Сочувствую. Не хотела бы я оказаться на твоем месте. А у тебя уже есть возлюбленный?
— Тсс! Не говори так громко. Я очень боюсь, что нас услышат. Думаю, есть.
— Ах ты, маленькая шалунья! А где он?
— Он у себя дома, стоит у своего окна и смотрит на меня.
— Как это романтично! Как его зовут? Сколько ему лет? Как вы встречаетесь, если ты никогда не выходишь из дома?
— Сейчас я покажусь тебе смешной, но я не знаю ни его имени, ни возраста, так как ни разу не обменялась с ним ни единым словом. Все, что мне известно, — он военный и ему около тридцати лет.
Салима расхохоталась:
— Если ты никогда с ним не говорила, откуда же ты тогда знаешь, что он тебя любит?!
— Знаю, и все тут, — ответила я, чувствуя себя уязвленной. — В одно и то же время он появляется у окна и смотрит на меня. Он такой привлекательный!
— Мечтать не запрещено. Но поверь: главное — то, что происходит на самом деле. Хочешь, я передам ему записку?
— Нет! Я не могу рисковать. Если родители узнают, они могут меня убить.
— Они настолько суровые?
— Да, потому что для них честь превыше всего.
— Но ты никого не обесчестишь, просто поговорив с молодым человеком, — самоуверенно продолжила Салима.
— Ты считаешь, что в этом нет ничего, что бы навлекло позор, но для родителей все по-другому. Я должна во всем их слушаться.
— Бедная ты бедная! Ладно, мне нужно работать дальше. Если захочешь поговорить, я всегда буду рядом. Хорошо?
— Большое спасибо, Салима! Я так счастлива, что ты здесь, и чувствую себя не такой одинокой.
Я подошла к окну, чтобы увидеться с предметом своих нежных чувств, но, увы, его не было. Как жаль… Только присутствие этого молодого человека приносило мне радость. Я представляла себе разговоры с моим прекрасным принцем и сцены нашей страстной любви. Это было средством смягчить жестокость моей повседневной жизни: в течение нескольких мгновений я чувствовала себя счастливой.
С каждым днем я все больше привязывалась к Салиме, но матери совсем не нравилась наша зарождающаяся дружба.
— Никогда не забывай, что ты дочь господина Шариффа. И тебе не пристало водить компанию с прислугой. И к тому же эта девушка может плохо повлиять на тебя. Тебе нужно сберечь себя, даже свои мысли. Ты еще невинна, и я хочу, чтобы ты такой и оставалась. Когда выйдешь замуж, можешь общаться с кем хочешь, если, конечно, позволит муж.
Я и дальше разговаривала с Салимой, но тайком, когда та приходила убирать мою комнату. Эта девушка была единственным человеком, которого и правда заботило, что у меня на сердце.
* * *
Однажды мать объявила мне радостную новость: летние каникулы я проведу в Париже, у тети с отцовской стороны. Остальная же семья отправится в летнюю резиденцию на берегу моря, неподалеку от Барселоны.
— Ну что, довольна?
— Конечно, мама, я так скучаю по Франции! — чистосердечно призналась я.
Внезапно ожили мои детские воспоминания, словно выплыв на поверхность из глубины памяти. Какое счастье, что я снова увижу Амину, свою лучшую подругу! Радость, которой мне так давно не доводилось испытывать, постепенно сменилась беспокойством. Почему, забрав меня из школы, родители отправляют меня туда, где не смогут контролировать? Я попросила мать объяснить мне это.
— Отец хочет доставить тебе удовольствие, — был ответ. — В доме тети ты должна быть благоразумной и делать все, что та попросит.
— А что она попросит?
— Хватит задавать вопросы! Узнаешь на месте, когда придет время.
Итак, в этой затее имелся какой-то скрытый умысел, но тогда мне не хотелось забивать себе этим голову. Я не хотела портить радость, которую испытывала при мысли, что снова увижу свою родную страну. В конце концов, вдруг отец выбрал такой способ, чтобы извиниться за свое жестокое обращение со мной? Как мне хотелось бы в это верить!
Мать помогла мне укладывать чемодан.
— Тебе понадобится твое красивое красное платье.
— Но ты же никогда не хотела, чтобы я его носила: у него декольте!
— Да ладно тебе! Только глупцы никогда не меняют своего мнения. И не забудь взять туфли, которые к нему подходят.
Утром, вдень моего отъезда, Камель пришел разбудить меня.
— Ну тебе и везет! Мало того что не ходишь в школу, так еще и поедешь во Францию. Я бы отдал все что угодно, лишь бы оказаться на твоем месте!
— О каком везении ты говоришь! Похоже, за моей спиной что-то затевается. Ты не слышал, мама что-нибудь обо мне говорила в последнее время?
— Нет, только один раз. Ей не нравится твое общение с Салимой. Все равно я думаю, что тебе повезло: едешь в Париж, будешь развлекаться.
Я поднялась к родителям. Увидев меня, отец приказал сменить брюки: по его мнению, они были слишком тесными и подчеркивали фигуру. Чтобы избежать его гнева, я подчинилась. Попрощавшись с братьями, я поцеловала младшую сестренку, но мать по-прежнему держалась со мной на расстоянии.
— Веди себя так, чтобы тобой можно было гордиться, — холодно напомнила она. — Слушайся тетю. Та будет держать меня в курсе твоего поведения. А теперь иди, отец уже ждет тебя в машине.
Подхватив чемодан, я направилась к машине, чувствуя грусть. Первый раз в жизни я уезжала от родных. Как бы мне хотелось, чтобы мать обняла меня на прощание. С самого рождения я никогда не слышала от нее ни одного ласкового слова. Мать всегда повторяла: «Самия, слушай отца», «Самия, слушай мать». Теперь: «Самия, слушай тетю»! А я? Кто слушает меня?
Взглянув в зеркало заднего вида, я встретилась взглядом с отцом и тут же опустила глаза. Он же воспользовался случаем, чтобы еще раз предостеречь меня:
— Ты едешь во Францию одна, но не думай, что тебе все позволено. Знай, у твоего отца глаза повсюду.
Я так и застыла на месте. Какого же поступка с моей стороны он так опасается? Я только и думала, как бы снова увидеть подругу детства и обнять ее. Мне хотелось поскорее оказаться в районе, где я родилась и выросла. Я понимала, что мое детство было намного счастливее отрочества.
Меня буквально раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, я спешила почувствовать себя свободной от постоянного давления, под которым жила, но, с другой, на душе было тяжело. Я понимала, что от меня хотят поскорее отделаться.
В аэропорту отец сопровождал меня до стойки регистрации билетов. Вокруг непрерывно сновал и люди всех национальностей. Отец приказал мне оставаться рядом с ним, но тем не менее, когда мы ждали вызова на посадку, какой-то молодой человек, проходя мимо нас, бросил взгляд в мою сторону.
— Послушай меня! — возмущенно прошипел отец. — Чем дальше ты будешь держаться от мужчин, тем лучше будет для тебя! Верь мне! Боже, когда же для меня наконец настанет покой? Только Всевышнему известно! Сейчас я должен присматривать за тобой, затем настанет очередь твоей сестры… Я бы предпочел иметь сыновей. Не хочу, чтобы однажды мне пришлось из-за вас страдать, слышишь? Иди, тебе пора на самолет. И никогда не забывай, что у твоего отца глаза повсюду! Вспоминай об этом прежде, чем сделать что бы то ни было: я все узнаю!
Возле турникета я повернулась, чтобы помахать отцу на прощание, но тот был уже далеко. В зале ожидания я сидела, опустив глаза, мне казалось, что все на меня смотрят, а глаза отца и впрямь следят за мной.
В самолете соседнее кресло занимал мужчина примерно лет пятидесяти. Он был намного старше меня, поэтому моего отца это не рассердило бы. Во время взлета я заткнула уши, чтобы шум двигателей был не таким громким.
— Первый раз летишь в самолете? — с добродушным видом поинтересовался сосед.
— Нет, месье, не первый, — смущенно ответила я.
Из страха, что меня сочтут ненормальной, я не стала уточнять, что первый раз говорю с незнакомцем.
— Во Францию летишь в первый раз? — продолжил тот.
— Нет, месье, я там родилась и жила до семи лет, а теперь возвращаюсь после семилетнего отсутствия.
— Как ты, должно быть, рада! А что ты делаешь в Алжире? Ходишь в школу?
Я почувствовала, что не могу сказать ему правду. Догадываясь, что передо мной француз, я была уверена, что он не поймет, как это девочку моего возраста можно забрать из школы.
— Я только закончила среднюю школу с хорошими оценками, — уклончиво ответила я.
— Браво, люблю прилежных детей! Я преподаватель в колледже. Должно быть, твои родители гордятся тобой! Эту поездку они подарили тебе в награду за старания, не так ли? На их месте я сделал бы то же самое.
Поддерживать беседу мне было неловко. Чересчур личных тем я избегала, то переводя разговор на другую тему, то сама спрашивая о жизни моего собеседника.
Он уже пять лет преподает в Алжире и очень любит нашу страну. Четыре раза в год он возвращается во Францию, чтобы повидаться с супругой. После двух часов полета самолет прибыл к месту назначения. В обществе этого милого преподавателя время прошло незаметно.
— Пристегните ремни, дамы и господа! — напомнила стюардесса. — Через несколько минут наш самолет совершит посадку в аэропорту Орли-Сюд.
Во время приземления я смотрела в иллюминатор. Я уже чувствовала себя лучше, узнавая полузабытые пейзажи, так непохожие на Алжир. Мой любезный сосед-преподаватель попрощался, пожелав мне хорошо учиться и состояться в профессиональной сфере. Если бы он только знал все, что тогда происходило в моем сердце… Довериться незнакомцу я не осмелилась, ограничившись тем, что поблагодарила его за приятную компанию и пожелала счастливой встречи с женой.
У людей, которых я увидела в аэропорту, выражения лиц показались мне не такими суровыми, как у алжирцев, а более приветливыми и безмятежными. Какой мирной и спокойной казалась жизнь во Франции, как приятно было бы здесь жить!
В зале прибытия я заметила ожидавших меня тетю и ее мужа. Тетя поспешила ко мне.
— Дорогой, — сказала она мужу, — посмотри, какой красивой девушкой стала наша племянница!
Затем она продолжила, обращаясь уже ко мне:
— Мама будет гордиться тобой: из тебя получится очень красивая невеста!
— Но я не хочу выходить замуж! — воскликнула я.
Тетя громко рассмеялась, будто услышала какую-то глупость.
— Все девушки рано или поздно выходят замуж, дорогая! А иначе что они будут делать?
— Работать и зарабатывать на жизнь, чтобы ни в чем не нуждаться, — с уверенностью ответила я.
— И где ты найдешь такую девушку? И уж точно это будет не дочь господина Шариффа, моя милая!
Забрав мой багаж, дядя повез нас к ним домой. Меня буквально покорили огромные здания, которые я видела по дороге. Я хотела поскорее известить дорогую Амину о своем приезде, мне так не терпелось снова ее увидеть!
— Как дела у твоих родителей? — спросила тетя.
— У всех все очень хорошо.
— Твоя мама говорила мне, что ты выросла, но я даже представить себе не могла, как сильно. Сколько тебе сейчас лет?
— Скоро исполнится пятнадцать.
— Мы отпразднуем твой день рождения, дорогая! — пообещала она приторно-сладким голосом. — Если будешь благоразумной, послушной и оправдаешь наши ожидания, мы купим тебе очень красивый подарок!
Оправдаешь наши ожидания — для чего мне это говорится? Разве я до сих пор не оправдывала ожидания своих родителей? Эти слова пробудили во мне смутное беспокойство. Вопросы буквально роились у меня в голове. Определенно, здесь что-то замышлялось, но эту тревожную мысль я прогнала, чтобы не омрачать своего пребывания во Франции.
Прибыв в дом, я познакомилась с двумя своими двоюродными братьями, которых никогда раньше не видела. Пока мы были во Франции, они жили в Алжире, а когда мы переехали в Алжир, они снова приехали жить во Францию.
— Входи, дорогая, ты у себя дома.
— Спасибо, тетя.
— Здесь ты будешь жить, — сказала она, показывая комнату, которую на время уступил один из кузенов. — Размещайся, и встретимся на кухне.
— Скажите, пожалуйста, не могла бы я позвонить Амине?
— Амине, дочери мусорщика?
— Да.
— Иди скорее кушать, — увильнула она от ответа. — Должно быть, ты голодная.
— Пожалуйста, тетя, — настаивала я. — Позволь мне ей позвонить! Я восемь лет ждала, когда смогу это сделать!
— Хорошо. Но только быстро и сразу же приходи за стол.
Я поспешно набрала номер Амины. Сердце у меня буквально выскакивало из груди, я повторяла: «Господи, пусть она окажется дома…» И услышала голос своей подруги!
— Амина, это Самия, — произнесла я, еле дыша от волнения.
Боже, как мне хотелось признаться ей, какой трудной была моя жизнь в Алжире! И как мне не хватало ее поддержки все эти годы! Но я молчала: тетя была рядом, и она услышала бы все, что я говорю. А потом пересказала бы все моей матери… Поэтому я предложила Амине перезвонить мне через час, после того как я поем.
* * *
— Расскажи мне, что происходит на родине, — попросила тетя. — Ты хорошо закончила учебный год?
— Да, с хорошими оценками. Но, к сожалению, я не смогу продолжать свою учебу.
— Не переживай, дорогая, — прервала меня она. — Читать-писать научилась, и достаточно. Сегодня вечером мы все вместе должны обсудить очень важное дело.
Итак, мои подозрения подтверждались: отправляя меня во Францию, родители преследовали какую-то тайную цель.
— Какое дело?
— Чуть позже узнаешь. Но будь уверена, деточка, все хотят для тебя только добра!
Раздался телефонный звонок. Как мы и условились, это была Амина. Узнав, что на проводе снова дочка мусорщика, тетя выразила недовольство:
— Ты же сама знаешь — твоей матери не понравилось бы, что ты общаешься с этой девочкой.
Сделав вид, что не слышу ее слов, я продолжила разговор с подругой, которой мне так не хватало. К сожалению, я не могла рассказать ей всего, так как тетя была неподалеку. Перед тем как попрощаться, я пригласила Амину навестить меня, ведь мне и здесь не разрешалось выходить из дома.
Повесив трубку, я спросила тетю, чем подруга может плохо повлиять на меня. Та возмущенно ответила, что Амина запятнала честь своих родителей, встречаясь с французом. Вот оно что! Какой отчаянно смелой может быть моя подруга! Она всегда знала, чего хочет, и добивалась этого. Разумеется, такие мысли я держала при себе.
Вечером тетя пришла ко мне в комнату.
— Не спишь?
— Пока нет.
— Тем лучше. Я должна поговорить с тобой о чем-то очень важном.
Мне предстояло узнать об истинной цели своего пребывания во Франции.
— Слушаю тебя, тетя.
— Конечно, я бы предпочла, чтобы ты узнала обо всем от своей матери. Но приходится это делать мне. Ты выросла и стала красивой девушкой. Твои родители и я считаем, что пришло время найти тебе хорошего мужа, который осчастливит тебя. И мы нашли прекрасного молодого человека.
— Прекрасный он или нет, но я не хочу замуж! Мне не надо никакого мужчины. Мне всего пятнадцать, и я счастлива с родителями.
— А ты знаешь, что в пятнадцать лет твоя мать уже родила твоего старшего брата?
— Но тогда было другое время! Сейчас не выходят замуж в пятнадцать лет! — Я разрыдалась.
— Твои родители были бы очень расстроены, услышав такие слова. Тебе придется смириться. Выбора нет. Ты должна подготовиться к встрече с будущим супругом и оправдать надежды тех, кто дал тебе жизнь и сделал так, чтобы ты ни в чем не нуждалась.
Тетя продолжала говорить, подробно останавливаясь на том, что я должна делать и чего не должна, когда этот молодой человек придет меня повидать. Казалось, она нервничает даже сильнее, чем я, будущая невеста. В какой-то момент, обнаружив, что я ее не слушаю, она прервала поток своих речей словами:
— А теперь спи. Утро вечера мудренее…
Всю ночь я не сомкнула глаз. Голова была переполнена мыслями. Я сердилась на родителей. Как они могли навязать мне такое будущее?! Я же всегда была очень послушной. Все эти годы я старалась уменьшиться, сжаться в комок, чтобы им было не в чем меня упрекнуть. На смену гневу пришла волна грусти. Почему они так сильно желают отделаться от меня? Мне хотелось, чтобы кто-то объяснил мне это и утешил. Я ощущала необходимость довериться своей подруге, услышать ее совет. Я была одинока и пребывала в полном отчаянии.
Кем мог быть этот молодой человек? Как он может жениться на девушке, которую никогда не видел? Снова и снова я вспоминала наш вечерний разговор с тетей:
«Тетя, могу я кое-что у тебя спросить?»
«Конечно, прекрасная невеста».
«Мне не нравится, что ты так меня называешь».
«Ты права, это еще не стало правдой, но не замедлит произойти».
«Что будет, если я откажусь?»
«Сказать „нет“ не в твоих интересах, дорогая! Буду с тобой откровенна: у тебя нет выбора. Твои родители знают этого молодого человека, так как он работает на твоего отца здесь, во Франции. Он алжирец, как и ты. Абдель Адиб, которому твой отец доверяет в профессиональном отношении, честный и порядочный молодой человек».
«Если отец хочет оставить его себе, — взбунтовавшись, возразила я, — это не причина, чтобы заставлять меня выходить за него замуж…»
В том разговоре я заявила о своем несогласии, одновременно с этим чувствуя, что ничего не получится. Чем больше я прокручивала в мозгу предстоящее, тем безысходнее казалось мне мое положение.
И вот теперь вставало солнце, но я чувствовала себя еще более потрясенной, чем вчера. Ночь не принесла мне решительно никакого облегчения.
— Просыпайся! — жестко произнесла тетя, входя. — Ты наденешь свое красивое красное платье и туфли, которые мать тебе выбрала, а затем придешь ко мне.
Это дорогое красное платье… Мать купила его специально для встречи с возможным супругом! Я возмутилась. Все знали, что затевается, все, кроме меня. Подумать только: раньше я мечтала о том, чтобы надеть это платье! Теперь же я считала его отвратительным. Оно стало свидетельством заговора, составленного против меня. Самой себе я казалась одной из тех кукол, которых наряжают в яркие платья, чтобы быстро и выгодно продать на рынке.
Увидев меня, тетя воскликнула:
— Вы только посмотрите на нее! Дорогая, он будет околдован твоей красотой! И лучше бы ему заплатить положенную цену!
— О какой цене вы говорите?
— Он должен подарить тебе красивое ценное украшение в знак того, что хочет на тебе жениться. Таким образом он выкажет свою признательность твоему отцу. Ты же знаешь, стать зятем господина Шариффа — большая честь. Возможно, молодой человек преподнесет небольшой подарок и мне тоже — в благодарность за хлопоты.
Все шло своим чередом, но я — главное действующее лицо — ничего не могла изменить. Единственное, что мне оставалось, это слушаться и выполнять то, что мне говорили. Все, что я могла, это молить Бога, чтобы я не понравилась этому мужчине и он не захотел взять меня в жены.
В дверь позвонили. Я была в панике. Мне нужно находиться на кухне и ждать, когда тетя попросит принести кофе. «Главное, не забудь поздороваться», — наставляла она.
Я задрожала, меня бросило в холодный пот. Почувствовав, что не смогу, как положено, принести поднос с наполненными чашками, я позвала тетю. Мои объяснения она выслушала невнимательно и без капли сочувствия.
— Ну ты и артистка! Твоя мама меня предупреждала… Умойся, и почувствуешь себя лучше. Это наверняка от волнения.
Затем тетя осмотрела меня со всех сторон. Должно быть, я показалась ей бледной: она ушла и вскоре принесла губную помаду. Улыбаясь, стала подкрашивать мне губы.
— Что ты делаешь?! — воскликнула я. — Мама убила бы меня, увидев, что я пользуюсь помадой.
— Об этом не беспокойся. Твоя мать попросила меня сделать так, чтобы ты выглядела красивой. Это для того, чтобы твой будущий супруг сразу принял тебя. Готовься, дорогая, уже совсем скоро. Сделай так, чтобы родители гордились тобой. Я возвращаюсь в гостиную и позову тебя.
— Самия, дорогая, принеси кофе нашему гостю! — закричала она несколькими минутами позже.
Двигаясь на ватных ногах, я боялась потерять равновесие при тете и ее госте.
«О Всевышний, направь мои шаги», — молила я.
Странное дело, мысль о том, что матери сообщат, что и как я сейчас делаю, придала мне недостающей энергии.
Придя в гостиную, я поставила поднос на стол и пожелала доброго вечера, ни разу не подняв глаза. Единственное, что я заметила, — у моего будущего супруга черные, хорошо начищенные туфли.
Я вернулась на кухню так поспешно, словно за мной кто-то гнался. Скорчившись и спрятав голову между колен, я плакала от отчаяния и гнева. На этого человека я не захотела смотреть, но могла легко себе представить, как он разглядывает меня снизу доверху, решая, стоит ли покупать предложенный товар.
Мне очень хотелось связаться с Аминой, но телефон был в гостиной. О том, чтобы вернуться туда, не было и речи! Поэтому я сидела в одиночестве, ожидая, пока закончится этот ненавистный визит. Мне было слышно, как они разговаривают и смеются. Не иначе, прохаживаются на мой счет.
Часом позже тетя, сильно волнуясь, соизволила сообщить мне, что молодому человеку я понравилась и он сразу же сказал «да».
— Как же так?! — возмутилась я. — Он сказал «да»! А я даже не знаю, как он выглядит.
— Ты сама виновата. Я тебе дала возможность его увидеть. А теперь слишком поздно. В любом случае он сказал «да» и пообещал мне вскоре прийти и принести для тебя подарок. Он так счастлив, что теперь ты его невеста!
— Думаю, что, скорее, он согласился по расчету, потому что я дочь его начальника. Иначе как можно сказать «да» человеку, которого видишь впервые в жизни?
— Зачем так думать, Самия? Я сейчас свяжусь с твоей матерью и расскажу ей о том, как все прошло. Надеюсь, я могу сказать ей, что ты согласна?
Могла ли я быть несогласной? Не ожидая от меня хоть какого-нибудь ответа, тетя позвонила моей матери и принялась во всех подробностях рассказывать ей о встрече, особенно акцентируя внимание на положительном решении претендента. Не прерывая разговора, тетя глазами давала мне понять, что ждет от меня ответа.
— Скажи ей, что я согласна, — сдалась я.
После этого я скрылась у себя в комнате, чтобы оплакать свою судьбу. Будущее замужество означало для меня, что родные меня бросают, что им безразлично, счастлива я или нет. Отныне я была никем и ни на кого не могла рассчитывать. Я повторяла себе, что моя жизнь кончена. Неужели у меня нет права на существование и права быть счастливой?!
— Хочет ли невеста узнать, что сказала ее мама? — радостно спросила тетя, входя ко мне в комнату.
Мысленно я отметила, что вместо слова «невеста» правильней было бы сказать «покойница».
— Сегодня вы меня убили! — крикнула я так громко, как только могла.
— Замолчи! Не говори о несчастье! Как это убили? Ты же сама сказала, что согласна выйти замуж за этого мужчину. Ты уж определись со своими желаниями, моя красавица! Жаль мне твою бедную мать: иметь такую дочь, с таким характером! Ты не заслуживаешь того, чтобы я передала тебе ее слова.
Сознавая, что преступила границы вежливости, я извинилась и попросила разрешения позвонить подруге.
— Теперь я понимаю, зачем ты извиняешься, — сердито бросила тетя. — Подкупить меня хочешь, чтобы поговорить со своей подругой?! Не соглашусь на это, а твоя мать, кстати, тем более. Самое лучшее для тебя — забыть об этой потаскушке!
— Пожалуйста, можно мне увидеться с Аминой хотя бы один раз?! — взмолилась я. — Это всего лишь моя подруга детства, и я не позволю себе попасть под ее влияние.
— Обещаешь мне не создавать никаких проблем в том, что касается твоего замужества?
— Обещаю, тетя…
Амина ответила на мое приглашение в тот же вечер. Она стала красивой, изящной и цветущей молодой девушкой. В своей памяти я сохранила ее образ — образ той, которая обнимала и утешала меня, играя в старшую сестру. Мы бросились друг другу в объятия. Я уцепилась за нее, как за спасательный круг — точно так же, как делала это, когда нам было по семь лет. В это самое мгновение вмешалась тетя, велев нам идти в гостиную и разговаривать там.
Моя подруга почувствовала, что я чем-то сильно расстроена.
— Что происходит? Расскажи мне.
— Они хотят выдать меня замуж, — ответила я сквозь слезы.
— Вот тебе раз! Тебе же только пятнадцать. И что за мужчина хочет жениться на такой юной девушке?
— Он работает на моего отца и сегодня приходил, чтобы посмотреть на меня.
— Ты знаешь этого человека?
— Нет! Более того, я не осмелилась на него взглянуть.
— Надеюсь, ты отказалась?
— Они не оставили мне выбора. Если я когда-нибудь скажу отцу «нет», он меня убьет за непослушание.
— И ты им это позволишь? — настаивала Амина.
— Поверь, я не могу ничего поделать! Мне слишком страшно.
Понимая, в каком смятении я нахожусь, Амина захотела остаться у нас на ночь. К моему огромному удивлению, тетя согласилась, с условием, что это будет моя последняя встреча с подругой и я не возьму назад своего согласия. Я была готова пообещать все что угодно, лишь бы подольше остаться с Аминой.
У меня в комнате наш разговор возобновился и стал более оживленным.
— Моя бедная Самия, — сочувственно произнесла Амина. — Зачем было соглашаться? Замужество — это очень серьезный шаг. Если не любишь своего мужа, то будешь всю жизнь чувствовать себя несчастной и словно пойманной в ловушку. Ты незнакома с этим человеком, стало быть, ничего не знаешь ни о его хороших качествах, ни о его недостатках. Господи, это же твоя жизнь, а не их! Пересмотри свое решение и скажи им все, что на самом деле думаешь. Скажи им, что ошиблась и что больше не хочешь идти за человека, которого не выбирала. Так выходили замуж во времена наших матерей, но сейчас, в семьдесят восьмом году, с этим покончено! Давай я свяжусь со своим куратором из социальной службы. Она сможет вызволить тебя из их когтей, — предложила подруга, гордая тем, что нашла правильное решение.
— Не вздумай этого делать. Амина! Я не хочу проблем с родными. Они способны на все.
— Как ты можешь называть их своими родными? Разве ты не понимаешь, что сейчас они хоронят тебя заживо?
— Амина, я это прекрасно понимаю. Но умоляю тебя ничего не делать. Не создавай мне новых проблем. Кстати, я пообещала тете не менять своего решения. Не будем больше говорить об этом. Расскажи лучше о себе.
— Ну что ж, ладно. У меня есть возлюбленный. В будущем мы собираемся пожениться, но сейчас я живу у родителей, а с ним мы видимся несколько раз в неделю. Мы просто безумно любим друг друга.
— Как я тебе завидую! Ты выглядишь такой счастливой и такой влюбленной. Мне никогда не выпадет такой удачи.
— Ты еще не была влюблена?
— Я никогда не была знакома ни с одним мальчиком: у нас это запрещено. Может быть, я и влюблена, но не знаю, можно ли это так назвать. Меня очень привлекает один мужчина, которого я могу видеть из окна нашего дома в Алжире.
— Самия, это не любовь! Как ты сама только что сказала, это всего лишь влечение. Я желаю тебе познать настоящую любовь, по крайней мере раз в жизни.
— Не вижу, каким образом я могла бы познать ее, все время оставаясь под надзором родителей или мужа! Мне бы так хотелось связать свою жизнь с человеком, которого я полюблю!
Всю ночь мы болтали и смеялись будто подростки, которыми мы, впрочем, и были. На следующее утро тетя пришла нас будить.
— Девочки, вставайте! Амина, раз твоя мама сказала тебе вернуться в восемь часов, у тебя есть время только на то, чтобы привести себя в порядок.
После того как тетя ушла, Амина передразнила ее, скопировав голос и мимику. Мы дружно рассмеялись.
Пока моя подруга была в ванной, тетя спросила, рассказала ли я ей о своей свадьбе. Я отрицательно помотала головой.
— Правильно сделала. Она могла бы позавидовать, что ты выходишь замуж раньше нее. Остерегайся таких женщин. А теперь ты должна сдержать обещание и больше не видеться с ней.
— Да, тетя! В любом случае послезавтра она уезжает в Лион навестить свою тетю.
— Скатертью дорога! Вот и прекрасно. Как говорится, «закрой дверь, через которую дует ветер». Впрочем, я уверена: она поедет не к тете, а куда-нибудь со своим ублюдком-французом. Говорю тебе: она потаскушка.
При появлении Амины тетя замолчала.
Погруженные каждая в свои мысли, мы молча поели, а когда пришло время прощаться, подруга обняла меня.
— Замужем ты или нет, если ты вернешься сюда, я всегда буду рядом. Звони мне не раздумывая!
Эти слова были для меня как бальзам на сердце.
Обняв меня еще раз, Амина ушла не оглядываясь.
Второй раз в жизни я расставалась с лучшей подругой при тягостных и неутешительных обстоятельствах. Как мне хотелось бы быть такой же свободной, как она: делать все, что захочется, и любить того, кого сама выбрала! Как и все девушки моего возраста, я мечтала пережить прекрасную любовную историю и продолжить учебу. Но моя судьба была не такой. Жизнь распорядилась иначе. Точнее, распорядились мои родители.
Неделя «каникул» приближалась к концу, и тетя объявила, что скоро сюда придет мой будущий супруг. Он собирается преподнести мне свадебный подарок: кольцо и часы.
— Но как он смог купить кольцо, не зная размера моего пальца?! — воскликнула я.
— Я сказала ему, что пальцы у тебя тоненькие, как карандашики. Ты всегда сможешь подогнать кольцо по размеру у ювелира. Ты рада?
— Чему мне радоваться? Кольцу? У меня дома их навалом! А этого человека я не знаю и не люблю. У меня нет ни малейшего представления о том, за кого я скоро выйду замуж.
— Сама виновата, — снова упрекнула меня тетя. — Все, что тебе надо было сделать, это посмотреть на него. Не изображай оскорбленную невинность. В любом случае ты его увидишь в день свадьбы, а потом у тебя будет вся жизнь, чтобы научиться его любить.
Вместо того чтобы поднять мне настроение, слова тети повергли меня в еще большие уныние и растерянность. Я понимала, что все происходит, как хотели и как планировали мои родители, но не могла помешать этому.
Ближе к вечеру в доме появился тот, кого назвали моим женихом. Они с моей тетей разговаривали и смеялись. Чем больше я слышала его голос, тем сильнее ненавидела этого человека.
Как только за гостем закрылась дверь, с радостным «ю-ю»[4] вошла тетя, которая собиралась показать мне его подарок.
— Ю-ю-ю-уйй… Мои поздравления, дорогая! Открой же пакет. Мне не терпится увидеть, достойно ли это кольцо Самии Шарифф!
— Не хочу открывать. Я ничего у него не просила. Открой сама, раз тебе так хочется.
Будто ребенок, которому не терпится узнать, что там внутри, тетя неловко развернула пакет. Там были кольцо с очень большим изумрудом и золотые часы.
Полная восхищения, тетя передала их мне.
— Бережно храни, а когда приедешь домой, отдай матери. О них надо заботиться, ведь ты будешь носить их всю жизнь. А сейчас можешь примерить.
— Не буду, у меня нет желания, может быть позже.
— Как это так? — проворчала тетя. — Нет желания! Определенно, на нынешних девушек не угодишь…
Чтобы избежать дальнейших обидных слов, я ушла к себе в комнату. Тетя не хотела понимать, почему драгоценные подарки оставили меня равнодушной. Как же ей объяснить, что для меня примерить эти вещи — все равно что дать обязательство на всю жизнь? Я бы предпочла, чтобы меня оставили в покое, но чем больше времени проходило, тем дальше я оказывалась от такого желанного покоя.

----------

Глава III. Замужество

Глава III. Замужество
Мои так называемые каникулы закончились, и я вернулась в Алжир. Я была рада оказаться подальше от своего новоявленного жениха, который представлял для меня сплошной кошмар. Попрощавшись в аэропорту с дядей и тетей, я поднялась в самолет сразу же, как только объявили посадку. Я хотела забыть все события этой недели!
Впереди меня ожидали вечные вопросы матери. Неужели она ждет, что я буду прыгать от радости оттого, что мне предстоит выйти замуж за человека, которого они с отцом мне выбрали? Ну уж нет! Зато родителям больше не нужно беспокоиться о моем будущем, ведь они нашли того, кому передать свою ответственность. Они могут больше не опасаться, что из-за меня окажутся опозорены. Таким образом они сумели обеспечить себе спокойствие.
Эти тревожные мысли заставили меня бояться встречи с отцом и матерью.
В алжирском аэропорту меня ждал только шофер, так как отец не смог освободиться.
— Здравствуй, Самия. Хорошо провела каникулы в Париже?
Прикинувшись довольной, я сказала ему, что была счастлива снова побывать во Франции.
Если бы я могла ему рассказать все, что произошло! И конечно же, я не могла поведать ему о моих переживаниях. Подобно большинству людей, он мог считать, что жизнь всех молодых девушек из богатых семей интересна и завидна, потому что у них есть прекрасный дом и все, что они пожелают. Даже будучи приближенным к нашей семье, он ничего не знал о том ужасе, в котором я жила.
Познав трудное детство, я была в одном шаге от замужества, так и не испытав радостей, доступных девочкам моего возраста.
Едва увидев, мать сжала меня в объятиях. Представьте себе мое изумление! Такое она совершила впервые в жизни.
— Браво, моя девочка! — самым сердечным тоном произнесла мать. — Вот теперь я узнаю свою дочь. Мы с твоим отцом гордимся тобой.
— Гордитесь мной? Почему, мама? — спросила я, на этот раз осмелившись выдержать ее взгляд.
— Не смей смотреть так, когда говоришь со мной! — Мать повысила голос. — Тебя что-то не устраивает? Давай выкладывай!
— Ради Всевышнего, не заставляйте меня выходить за незнакомца, которого я никогда не видела.
— Так почему же ты на него не посмотрела? — усмехнулась мать. — Мы с отцом для того тебя и послали в Париж, чтобы ты смогла его увидеть! И прекрати упоминать Всевышнего по всякому поводу. Если бы ты действительно знала смысл слова «Всевышний», ты бы прежде всего слушалась своих родителей. Как раз этого и хочет Всемилостивый. Свой родительский долг мы выполнили, и теперь наша совесть спокойна. Бедняжка, да такого мужчины ты просто не заслуживаешь! Он слишком красив и слишком добр для тебя. И надо же ему было выбрать такую дрянь, как ты!
— Я не хочу выходить замуж, мама!
Размахнувшись, она отвесила мне пощечину.
— Похоже, Франция развязала тебе язык, раз теперь ты осмеливаешься так отвечать матери! Знай: в жизни все происходит не так, как в фильмах про любовь, которые ты смотрела по телевизору. Будет лучше, если твой отец никогда не узнает о том, что ты мне сейчас сказала. А если нет, понимаешь, что тогда произойдет?
Я продолжала пристально смотреть на нее, не осмеливаясь даже представить себе страшную картину.
— Твой отец возьмет самый тупой нож и перережет тебе горло у меня на глазах.
Эта угроза глубоко вошла мне в плоть и кровь. Даже сегодня я могу почувствовать тяжесть лезвия, приставленного к моей шее.
Мать захотела как следует рассмотреть дорогие подарки, которые я получила. Протянув ей упаковку, я развернулась, чтобы уйти к себе.
— Пора взрослеть, тебе уже пятнадцать и скоро ты будешь жить у мужа. Что он подумает о нас, увидев, как ты себя ведешь?! — возмущенно воскликнула она. — А теперь можешь убираться!
Как мне не хватало моей комнаты — убежища, где я чувствовала себя в безопасности! Разложив по местам вещи, я с нетерпением посмотрела в окно, но у моего соседа были задернуты занавески. Меня пронзило разочарование, однако пришлось смириться. Затем пришел Камель, чтобы узнать, как поживают его старые французские приятели. Но я ничего не могла ему рассказать, а вместо этого поведала о своих злоключениях. Брат захотел побольше узнать о моем будущем муже.
— Кто этот человек? Ты познакомилась с ним там, во Франции?
— Ничего подобного! Он работает администратором у папы в ресторане.
— Теперь я, кажется, понимаю, почему папа и мама так радовались, отправляя тебя туда. Мы с Фаридом что-то такое и подозревали…
Старший брат тоже заглянул ко мне. Ему хотелось расспросить меня о жизни в Париже, но Камель дал ему понять, что сейчас не самое лучшее время для разговоров.
— Что случилось, Самия? — спросил Фарид, не обращая внимания на предостережение брата. — Ты совершила какую-то глупость? Если так, не хотелось бы мне быть на твоем месте.
— Хватит! — оборвал его Камель. — Она не совершила никакой глупости. Просто родители хотят выдать ее замуж.
— Как это замуж? Ты же еще слишком молода! И кто же счастливый избранник?
— Я с ним незнакома. И даже не осмелилась посмотреть на него, когда он приходил.
— Ты сказала «да»? — продолжил Камель с удивленным и одновременно испуганным видом.
— Какая разница, что я скажу — да или нет. Все уже решено: свадьба состоится. Они хотят как можно скорее избавиться от меня и отправить жить подальше. — Я расплакалась, как если бы мне предстояло покинуть братьев прямо сию секунду.
— Неразрешимых проблем не бывает, — стал утешать меня Фарид. — Я поговорю с мамой и попытаюсь ее вразумить.
Братья уже поднимались к себе, на верхний этаж, когда вернулся отец. Мне было очень страшно снова встретиться с ним. Сердце колотилось так сильно, как если бы я совершила очень серьезный проступок. Будет ли отец расспрашивать меня о путешествии во Францию? Поинтересуется ли моим мнением о замужестве, насчет которого все уже договорено? Что ему ответить? Встреча с отцом производила на меня такое же впечатление, как встреча с богом.
Прилично ли я выгляжу? Я проверила, аккуратно ли причесаны у меня волосы, не слишком ли на мне короткая или обтягивающая одежда. Отец всегда хотел, чтобы я прятала все, что подчеркивает мою принадлежность к женскому полу, а теперь вдруг сам решил бросить меня в лапы мужчины.
Как обычно в одиночестве, отец сидел за столом и ужинал. Я подошла, чтобы поцеловать его, но он отстранился и ограничился тем, что пожал мне руку, будто приветствуя постороннего человека.
— Как прошло твое путешествие? Ладно, видимо, оно — первое и последнее, которое оплачиваю я. Все последующие оплатит твой муж.
— Да, папа, спасибо, — кратко и сдержанно ответила я, подражая отцу.
— Надеюсь, ты слушалась тетю?
— Да, папа. Я делала все, что она мне говорила.
Он уже собирался сделать мне знак уходить, но вдруг передумал. Забеспокоившись, я опустила глаза.
— Ну-ка взгляни на меня!
Я подняла голову. Сердце бешено стучало, я молила бога, чтобы со мной ничего не случилось.
— Ты никак красишь ресницы?
— Нет. папа. Совсем не крашу, — ответила я, испытывая еще больший ужас. — Я никогда не прикасалась к туши, клянусь.
— Подойди! Вытри глаза этим платком; сейчас проверим, правду ли ты говоришь!
Взяв платок, я потерла веки. Я знала, что он останется белым; под страхом наказания я держалась подальше от косметики.
— Хорошо! Ты меня успокоила. А то я уж было подумал, что ты начала притрагиваться к запретному. Иди и позови ко мне мать. Я хочу кое-что у нее выяснить.
Отец продолжил свой ужин, а я пошла к матери. Она немедленно отложила в сторону яблоко, которое чистила, и поспешила на зов. Из кухни я могла слышать их разговор.
— Повтори-ка все, что тебе рассказала Самия, — приказал отец.
— Она в восторге и по-своему благодарит тебя. В глубине души наша дочь признательна нам за то, что мы хотим ей только добра.
— Что она думает об Абделе?
— Только хорошее. Более того, она добавила, что для нее хорошо все, что решит отец. Поверь, когда хочет, она может быть благоразумной и понимает, что ты не выбрал бы ей в мужья кого попало.
— Надо бы ей уяснить это получше. Мы должны радоваться, что нашли мужчину с положением, который безо всяких условий согласился жениться на Самии. А теперь я рассчитываю на тебя, что ты сделаешь из нее женщину, достойную носить имя мужа. В течение года, который остался до свадьбы, ты должна научить ее, как следить за домом, готовить еду и приводить в порядок одежду. Она должна будет усвоить, что ей следует быть послушной и с почтением относиться к своему мужу. Я хочу ходить перед нашими во Франции с высоко поднятой головой. Как только она выйдет замуж, я больше не буду за нее отвечать, эту обязанность возьмет на себя ее муж. Я и так уже сделал для Самии слишком много. Быть отцом дочери тяжело и требует много забот. Даже не верится, что у меня есть еще одна и за ней тоже скоро надо будет присматривать, — со вздохом закончил он.
Услышав, что уготовано мне в будущем году, я вернулась в комнату, размышляя о своей судьбе. Итак, в глазах родителей я была только проклятием, наказанием, ниспосланным Всевышним.
* * *
В течение следующего года я училась вести хозяйство, выполняя работу по дому вместе со служанками и помогая матери на кухне. Когда за еду отвечала я, отец всячески ругал мои блюда и обращался со мной как с полным ничтожеством. По его словам, если я не научусь готовить лучше, мой будущий супруг выгонит меня в первый же год совместной жизни. И тогда мне придется очень пожалеть об этом.
Я вела счет дням, оставшимся до замужества, точно это были последние дни моей жизни. От переживаний у меня пропал аппетит, я худела. Мать была недовольна: она считала, что я намеренно отвергаю еду, чтобы побудить своего будущего мужа отказаться от тщедушной и отвратительной женщины. И поэтому она силой заставляла меня есть.
В тот год я часто болела, сделалась слабой и вялой. Я потеряла двенадцать фунтов веса[5] , и без того будучи достаточно хрупкой. Не в силах заснуть, я ночи напролет представляла себе жизнь с этим незнакомцем. Одна мысль о том, что у нас с ним будет физическая близость, повергала меня в панику. Я никогда не оставалась наедине с мальчиком, только с братьями. Родители, приучившие меня видеть в молодых людях источник бесчестья, теперь буквально бросали меня в объятия мужчины! Я была совершенно сбита с толку.
Мать вместе с моими тетушками готовила семейное торжество. Она хотела устроить великолепную свадьбу, достойную семьи Шарифф. Мать желала любой ценой произвести впечатление на гостей, чтобы об этом долго говорили. Она заказала роскошные ткани из Аравии, и шить свадебные наряды предстояло известной портнихе.
Согласно нашим традициям, невеста должна несколько раз проходить перед гостями, и каждый раз в новом платье. В зависимости от количества и цены ее туалетов люди оценивают богатство семьи: чем роскошнее платья, тем богаче семья. Поэтому мать заказала для меня двенадцать платьев — одно красивее другого. Мне предстояло показаться в каждом из них, а напоследок предстать перед всеми в официальном свадебном платье, которое мать заказала в Италии.
Роскошное, расшитое драгоценными камнями платье было достойно принцессы, но для меня оно явилось атрибутом грандиозных похорон, которые готовили мне родители. Закрывая глаза, я повторяла, что все это — кошмарный сон и он скоро закончится. Но несмотря ни на что, роковой день все-таки наступил.
* * *
В нашей стране свадебные торжества имеют очень большое значение. Чем богаче и могущественнее семья, тем пышнее должна быть свадьба. Мои родители, которых всегда заботила их репутация, хотели восхитить гостей и поразить их воображение.
В приготовлениях к свадьбе я участвовала, не выходя из полуобморочного состояния и двигаясь, словно во сне. Я похудела еще больше, поэтому в последний момент платья понадобилось подгонять по фигуре. Все вокруг меня пребывало в движении, неподвижной оставалась только я.
В соответствии с мусульманской традицией тетушки и двоюродные сестры повели меня в хаммам[6] , сопровождая это ритуальными песнями и пронзительным «ю-ю-ю-ю». Как считается в мусульманских странах, чем пронзительней эти возгласы, тем сильнее радость и удачнее церемония. Эти крики звенели у меня в ушах, не вызывая внутри никакого отклика.
Тетушки и двоюродные сестры не понимали, почему я в таком мрачном настроении.
— Счастливица! У тебя платье, о котором можно только мечтать, восхитительные наряды, а будущий муж просто идеальный! Если бы мы только могли быть на твоем месте! Не напускай на себя такой похоронный вид.
После церемонии в хаммаме шофер отвез нас домой. Он с серьезным видом наблюдал за мной в зеркало заднего вида, но я не нарушала молчания. Когда мы приехали, шофер подал мне руку, чтобы помочь выйти из машины.
— Мои поздравления, молодая и очаровательная невеста! От всего сердца желаю тебе счастья.
Я была растрогана.
— Благодарю вас. Вашим дочерям очень повезло, что у них такой отец.
Мама встретила меня и, поздравив, проводила до самой комнаты.
В арабских странах будущая невеста должна ходить только в чьем-то сопровождении и делать лишь то, что ей говорят. Таким образом ее символически направляют к будущему мужу.
И особенно будущая невеста должна остерегаться «дурного глаза». Согласно мусульманскому верованию, среди людей, которые на нас смотрят, может оказаться завистник, способный навлечь несчастье. Поэтому, чтобы защититься, следует ходить с опущенной головой.
* * *
— Оставайся в комнате и никуда не уходи, — напомнила мне мать. — Я принесу тебе поесть, и на этот раз постарайся, чтобы тарелка осталась пустой. Иначе твой будущий муж подумает, что мы тебя совсем не кормили.
Я попросила ее на минутку задержаться.
— Мама, я не хочу уходить от вас. Я боюсь жить одна с ним. Пожалуйста, не позволяй ему увозить меня далеко отсюда.
— Вот этого я и боялась! Я знала, что ты захочешь сорвать свой брак. Ты не выносишь вида счастливых людей вокруг себя. Ты все время создаешь проблемы! Мы с твоим отцом потратили столько времени и сил, чтобы устроить твою свадьбу. И вот, когда наконец великий день пришел, ты хочешь все испортить? Успокойся и возьми себя в руки. Хоть раз поступи как взрослая. Дай нам насладиться таким долгожданным днем, и, когда ты покинешь нас, мы сможем, по крайней мере, сохранить о тебе хорошие воспоминания.
— Мне страшно жить далеко отсюда в одном доме с человеком, которого я не знаю.
— Послушай меня, — сказала мать спокойным голосом. — Сейчас я тебе все объясню вот на каком примере. Перед тобой две тарелки: одна из них наполнена супом, приготовленным твоими родителями, а в другой — жаркое из говядины, и ты не знаешь, кто его приготовил. Какую из тарелок ты выберешь?
— Я выберу ту, которую мне приготовили вы, посейчас речь не идет о супе или жарком. Речь идет о моей жизни! Неужели она для вас ничего не значит?
— Самия, не упрямься, — повторила мать с нетерпением в голосе. — Ты уедешь с ним. Мы тебе выбрали не палача, который потащит тебя на плаху. Я сама не была знакома с твоим отцом до самой брачной ночи, но я же не умерла. Посмотри, какую жизнь я сейчас веду! Уверена, что твоя жизнь будет совсем как моя. Мужа тебе выбрали мы, поэтому, если когда-нибудь Абдель доставит тебе неприятности, мы будем рядом, чтобы в случае необходимости помочь тебе. Ради всего святого, не позорь нас перед гостями! И, пожалуйста, улыбайся.
Я осталась наедине со своими слезами.
В какой-то момент возгласы «ю-ю-ю» стали еще более многоголосыми и пронзительными.
Тетя моей матери объявила, что явилась ханайя, чтобы произвести окончательную роспись хной.
Ханайя — это женщина, которая украшает невесту, разрисовывая ее; в Алжире это своего рода эмблема невесты. В течение трех дней ханайя продолжает делать роспись, сопровождая невесту повсюду, куда бы та ни пошла. Красящим порошком она наносит рисунки на руки и ноги будущей невесты. Чем гуще хна, тем дольше держится цвет. Он символизирует святость, и только самые близкие из гостей имеют право притронуться к этому талисману.
Я никогда не любила хну, а в этот день она нравилась мне еще меньше. Мне казалось, что меня метят, будто скотину. Мне хотелось бы стать мерзкой и отталкивающей, чтобы меня отвергли. Стоило мне подумать о женихе, как в животе тут же начинались спазмы.
Слова ханайи снова вернули меня к действительности.
— Что-то ты неважно выглядишь! — воскликнула эта великая артистка. — После росписи и эпиляции пойдем к Амире — лучшей парикмахерше страны. Откровенно говоря, моя девочка, мне редко случалось видеть такую пышную свадьбу, как твоя. Все наряды выбраны с большим вкусом. А что ты сделаешь со своим свадебным платьем после церемонии?
— Понятия не имею. — Я пожала плечами. — Спросите у моей матери, ведь это она его покупала.
— Если возможно, мне бы хотелось купить его для своей дочери. Надеюсь, ей повезет так же, как тебе. Можешь мне поверить: то, что с тобой сейчас происходит, просто исключительно!
Для меня же это было исключительным невезением. Я бы отдала все на свете, лишь бы родиться в другой стране и в другой семье.
Настало время делать полную эпиляцию.
На теле мусульманской невесты не должно быть ни единого волоска за исключением бровей, которые выщипывают, добиваясь ровной тонкой линии. По традиции эпиляция должна производиться с помощью воска.
Я никогда не проходила этой процедуры раньше, поэтому мастерица, которая собралась мне ее делать, предупредила, что такой способ может оказаться болезненным. Оказался, да еще как! Я заливалась слезами. Что их вызвало — боль от эпиляции или печальная судьба, которую я оплакивала? Этого я и сама не знала. В довершение всего мастерица смеялась над моими страданиями!
Осмотрев результат ее трудов, мать осталась недовольна.
— Ты сделала ей слишком тонкие брови, — заметила она. — Не знаю, понравится ли это ее отцу.
— Послушай, — возразила присутствующая при процедуре ханайя, — ее отцу пора ослабить поводок, ведь дочка уходит к мужу. Будь я проклята, если ее муж не любит тонкие брови!
Они обе рассмеялись. Я была здесь, рядом с ними, будто марионетка, которая покачивается на ветру.
— Теперь настало время сделать прическу и макияж. Вы едете с нами, госпожа Шарифф?
— Нет, ее сопроводят двоюродные сестры; мое место здесь. Сейчас передам вам покрывало Самии и предупрежу шофера.
Наступил полдень, а я еще ничего не ела и чувствовала себя ослабевшей.
На этот раз, когда я садилась в автомобиль, мне не хватило духа встретиться взглядом с шофером, жалость которого я чувствовала.
— Пожалуйста, не могли бы вы поставить музыку? — спросила одна из моих сопровождающих. — У нас впереди свадьба, а не похороны.
Без сомнения, желая доставить мне удовольствие, он выбрал ту музыку, которую я любила слушать по дороге в школу. Конечно же, он не знал, что она была на одной из пластинок, разбитых моим отцом в один из последних дней учебного года. Даже музыка и та напоминала мне о моем несчастье…
Шофер привез нас к парикмахерше. Вернуться за нами он должен был через три часа. Когда наступила моя очередь, парикмахерша попыталась угадать, кто же будущая невеста.
— Это вы? — спросила она у моей спутницы.
— Я бы с удовольствием, но невеста — маленькая Самия, а я занимаюсь ее подготовкой.
— Сколько тебе лет? — обратилась парикмахерша ко мне.
— Шестнадцать, мадам.
— А на вид будто четырнадцать! Тебе точно шестнадцать? Мне бы хотелось уточнить это у твоей матери, чтобы быть уверенной! — сказала она, глядя на меня так, словно я была раненым животным. — Какую прическу ты желаешь? У тебя великолепные волосы, было бы очень жалко их стричь.
Она обращалась со мной как с ребенком, настолько трудно ей было увидеть во мне будущую супругу.
— Не имею ни малейшего понятия, мадам, делайте прическу, какую хотите.
Очень понятливая, парикмахерша не стала настаивать. Она подняла мои волосы и сотворила из них огромный клубок, в два раза крупнее моей головы. Затем наступила очередь специалистки по макияжу; я попросила сделать его как можно незаметнее, потому что все время плачу.
Рассеянно выслушав от этих женщин пожелания счастья, я села в машину.
Шофер встретил меня улыбкой:
— Как ты прекрасна, девочка моя! Да хранит тебя Всевышний!
Всю обратную дорогу — слишком короткую для меня — я молчала. Как бы мне хотелось, чтобы мы ехали вечно.
— Мужайся, дорогая! Не унывай! — сказал шофер, ласково пожимая мне руку.
У него были слезы на глазах, и его забота растрогала меня.
Я не могла задерживаться: невеста никогда не должна останавливаться на пороге.
Все женщины, находящиеся в доме, включая мою мать, поспешили навстречу, чтобы разглядеть меня с головы до ног. Они восторгались и поздравляли мою мать, пребывая в полнейшей эйфории.
— Господи, как красива наша Самия! Как красива ваша дочь!
Мать рассматривала меня с гордостью. Как только мы с ней остались одни, она снова заговорила:
— Смотри, как ты изменилась. Как ты хороша! Самое подходящее время, чтобы быть красивой: теперь ты еще больше понравишься своему мужу! Когда я выходила замуж, у меня не было всего того, что сегодня есть у тебя. Радуйся, дочь моя! Меньше чем через час ты будешь уже не мадемуазель Шарифф, а мадам Адиб.
После того как мать ушла, я снова разрыдалась. Я все сильнее нервничала, так как страшилась встречи со своим будущим супругом. Что я могла ему сказать? О чем вообще могут говорить двое незнакомцев, которые скоро поженятся? Единственные мужчины, с которыми я когда-либо беседовала, были мои братья или ровесники моего отца.
Мне сообщили, что скоро придет человек, которому я должна буду подтвердить свое согласие на замужество, после чего мне нужно будет подписать соответствующий документ. В его присутствии мое лицо должно оставаться закрытым. В течение десяти минут я слышала голоса, читающие Коран, затем наступила полная тишина. Готовилось что-то важное.
Вдруг кто-то постучал в дверь. Я накрылась покрывалом, как мне было велено. Дверь отворилась, вошел личный врач и он же лучший друг моего отца.
— Здравствуй, моя девочка! Приоткрой покрывало, я хочу видеть твои прекрасные глаза.
Я подняла покрывало.
— Твой отец назначил меня главным свидетелем, обязанным подтвердить твое согласие перед тем, как передать Абделю. Ты согласна, девочка моя?
— Разве я выгляжу согласной, дядя Али? — Я печально посмотрела на него. — Вы думаете, что я довольна тем, что они сделали?
— Что ты хочешь этим сказать? Означает ли это, что ты не согласна, девочка моя?
Я кивнула.
— Почему же ты позволила родителям поступить так, если не согласна? — настаивал он.
— Пожалуйста, дядя Али, сжальтесь надо мной! Не дайте им насильно выдать меня замуж. Я думаю о том, чтобы покончить с собой, лишь бы избежать этих испытаний, даже если рядом не будет никого, чтобы меня оплакать.
— Что я скажу твоему отцу? Лучше, если я схожу за ним.
Понимая, что должна как можно скорее согласиться, иначе мне не избежать отцовского гнева, я остановила дядю Али.
— Но, Самия, я не могу допустить, чтобы ты подчинилась против своей воли. Я не хочу быть соучастником твоей жертвы, даже не попытавшись ее предотвратить. Не беспокойся, девочка, сейчас я сделаю все, что в моих силах, чтобы уладить недоразумение. — С этими словами он вышел из комнаты.
Я заплакала, мне было страшно. Боясь гнева отца, я сожалела о сказанном и упрекала себя за то, что испортила родителям такой важный для них день. Наконец, испустив проклятия в свой адрес, я изо всех сил ударила себя по лицу.
Послышались шаги отца. Теперь я не осмеливалась даже дышать. Когда он открыл дверь, глаза его были полны ненависти. В ужасе я закрыла лицо руками.
— Если бы сейчас здесь не было гостей, я бы с радостью перерезал тебе горло и выпил бы твою кровь, проклятая девчонка! — с яростью начал он. — Ты не моя кровь! Не моя дочь! Ты — сатанинское отродье! Значит, ты будешь отравлять мне жизнь до самого последнего дня, проведенного в моем доме? Тебя послал сам нечистый, разве не так? А теперь ты заткнешься и послушно выйдешь замуж. И я навсегда избавлюсь от тебя. Даже если тебя будут рвать собаки, я не стану вмешиваться, чтобы тебя спасти. Поняла?
— Да, отец, я очень жалею, что так поступила.
— Можешь оставить крокодиловы слезы при себе, меня они ни капли не трогают. — Хлопнув дверью, он вышел.
Я плакала и никак не могла остановиться. Дядя Али попросил свою жену Кариму прийти и успокоить меня. Увидев мои слезы, та заплакала вместе со мной.
— Что они с тобой сделали?! Не беспокойся, я буду с тобой до самой последней минуты.
Тетя Карима рассказала мне, что за дядю Али ее тоже выдали против воли, но со временем она научилась его любить. Добрая женщина утешала меня, говоря, что и мне может повезти, как в свое время ей.
— Подожди меня. Я поишу кого-нибудь, кто бы подправил твой макияж: он немного размазался от слез.
Мне подновили макияж и помогли надеть свадебное платье. А потом я вышла из комнаты, которая больше не была моей, — навсегда покидая свой маленький кокон, где ощущала себя в безопасности. Какой бы мрачной ни была моя жизнь в этом доме, больше не чувствовать себя его частью было еще тяжелее. Судя по всему, никто и не догадывался, в каком сильном смятении находится моя душа. Я немного задержалась, чтобы бросить последний взгляд вокруг и запечатлеть образ дома в своей памяти.
Женщины толкали друг друга, чтобы увидеть меня, я же в это время искала глазами мать и, не обнаружив ее, пошла дальше.
— Давай же, моя девочка. Спускайся поскорее, — поторопила тетя Карима.
Мне накрыли лицо плотным покрывалом, которое нельзя было снимать, пока я не окажусь в автомобиле. Лицо невесты, чтобы защититься от дурного глаза, должно оставаться закрытым до самого зала свадебных торжеств. Мать была уверена в существовании сглаза: когда в доме случалось что-то плохое, причиной этому неизменно был дурной глаз кого-то из недоброжелателей, завидующих нашему богатству. А так как сегодня был особенно важный день, этой напасти следовало избегать во что бы то ни стало.
Согласно алжирским традициям, отец должен поднять руку над входной дверью дома. Невеста пересекает порог, проходя под вытянутой рукой отца, который целует свою дочь в последний раз. Этот обряд обеспечивает последующую защиту невесты.
Когда я проходила под рукой отца, тот не стал меня целовать, а вместо этого прошипел на ухо:
— Ты не заслуживаешь даже того, чтобы я сказал тебе «прощай»!
Уже в который раз слезы навернулись мне на глаза.
Машина невесты была великолепна: роскошный черный автомобиль моего отца, украшенный лентами и множеством белых цветов. Фарид, только что получивший водительские права, очень серьезно отнесся к своей роли шофера. Вместе с другими женщинами я быстро заняла место в машине. Меня временно освободили от плотного покрывала, под которым я задыхалась, оставив лишь легкую белую фату, составляющую комплект с платьем.
Последние три дня брат меня не видел. Он приветливо улыбнулся мне, но я была не в состоянии ответить. Тетя Карима взяла мою руку и сочувственно сжала ее.
— Мы прибыли! — торжественно объявил Фарид.
Покрывало вернули на место, после чего меня отвели в зал, заказанный для свадебного торжества. Стоял ужасающий зной, поэтому я как можно скорее избавилась от своего громоздкого «футляра».
Гости заполнили зал, заиграла музыка. Тетя Карима спросила меня, как я себя чувствую.
— Как приговоренная к смерти перед казнью, — слабым голосом отозвалась я.
— Не говори так, моя девочка! Не нужно говорить о несчастье в день свадьбы.
Меня усадили в высокое кресло, стоящее на возвышении, — отсюда все могли меня видеть — и дали коробочку, в которой лежало кольцо. Я взяла ее, не зная, что с ней делать. Мне объяснили, что я должна достать кольцо и надеть его на палец мужу сразу после того, как он наденет кольцо мне. От одной мысли, что предстоит сделать это у всех на глазах, я разнервничалась.
Возгласы «ю-ю-ю» сделались пронзительными и очень настойчивыми. Все присутствующие повернулись в сторону входящего в зал моего будущего мужа. Я воспользовалась случаем, чтобы получше рассмотреть его. Среднего роста, широкоплечий, довольно плотный. Сильный человек, в этом можно было не сомневаться. Темноволосый, с темно-карими глазами, он с гордостью носил густые черные усы.
Жених подошел к пустому креслу, стоявшему рядом с моим. Чтобы не встречаться с ним взглядом, я опустила глаза.
— Пришло время загладить вину, Самия. Веди себя так, чтобы мы с отцом могли гордиться тобой, — прошептала мне мать, прежде чем отойти.
Жених был рядом со мной. На какое-то мгновение мне показалось, что я сейчас потеряю сознание, но я смогла взять себя в руки. В это время певица щедро осыпала меня восхвалениями, а публика аплодировала.
Пришло время пройтись перед гостями, демонстрируя подготовленные матерью двенадцать платьев. Распорядительница отвела меня в предназначенную для переодевания комнату, а потом начался показ. Я снимала одно платье, шествовала к своему месту, где сидела минут пять, после чего снова уходила. Шла, чтобы надеть следующее платье, и возвращалась… Мне было не особенно приятно так расхаживать, но это давало возможность хоть что-то делать и находиться подальше от будущего супруга.
После двенадцатого платья я снова надела свадебное. Или, скорее, одежду смертника. Расплывшись в улыбке, мать дала понять Абделю, что пора обменяться кольцами. Тот повернулся ко мне и попросил дать руку. Это был первый раз, когда он заговорил со мной. Все взгляды были прикованы к нам. Я пыталась найти среди них хоть один сочувствующий. Мать сделала мне знак быть внимательной к тому, что происходит, но я продолжала шарить глазами. Печально глядя на меня, тетя Карима указала мне на свой палец. Я поняла, что наступила моя очередь. Взяв кольцо, я выронила его, а Абдель подобрал. Я осторожно взяла кольцо и, несмотря на то что руки у меня тряслись, на этот раз проделала все как положено. Никогда ранее я не притрагивалась к руке мужчины, который не являлся моим родственником. Это было впечатляюще!
Когда обмен кольцами завершился, я почувствовала кратковременное облегчение. Но роковой момент неотвратимо приближался. Около восьми вечера певцы завели прощальную песню, и Абдель повел меня к выходу. Тетя Карима подошла ко мне:
— Я здесь, Самия, не беспокойся. Я провожу тебя до дома твоего дяди, где пройдет ваша брачная ночь.
Я попросила тетю накинуть на меня покрывало: очень хотелось плакать, но так, чтобы никто не видел. Этот кусок ткани давал хоть одно преимущество — скрывал от всего мира.
Тетя Карима подвела меня к автомобилю, предназначенному для женщин…

----------

Глава IV. Первая брачная ночь

Глава IV. Первая брачная ночь
Согласно алжирской традиции, мой муж — теперь он окончательно стал им — должен присоединиться ко мне позже, в спальне, предназначенной для первой брачной ночи. В наши дни этот порядок соблюдают только самые пылкие фанатики.
Когда мы прибыли на место, тетя Карима показала мне спальню для новобрачных. Это была просторная комната с приглушенным светом. Посредине возвышалась огромная кровать с атласным, отделанным кружевами покрывалом в тон шторам на окнах. Все это показалось мне таким отталкивающим, что я покрылась гусиной кожей.
Тетя Карима заверила, что все пройдет хорошо. Но тут сестра моей матери — хозяйка дома — сообщила, что новобрачный вот-вот приедет и тетя Карима должна уходить. Я уцепилась за свою тетку:
— Пожалуйста, тетя, останься со мной! Я боюсь. Не оставляй меня с ним наедине! Уведи меня.
— Я буду в соседней комнате. Если понадоблюсь, ты сможешь меня позвать, — сказав это, она вышла, оставив меня наедине с моими страхом и слезами.
Некоторое время спустя дверь открылась. Мой муж вошел в комнату, будто паша к себе во дворец. Постояв несколько мгновений, он медленно приблизился. Я перестала дышать.
— Ну вот, наконец-то мы одни, — саркастически произнес он. — Хочу, чтобы ты посмотрела на меня!
Я была не в состоянии этого сделать. Указательным пальцем муж поднял мне подбородок; это был первый раз, когда я смогла получше рассмотреть его лицо. Он выглядел гораздо старше своего возраста. Черты лица были довольно гармоничными, но его выражение показалось мне довольно жестким; он мог бы быть красивым, если бы больше улыбался.
Муж уселся рядом и, неторопливо осмотрев с головы до ног, принялся меня трогать. Он ощупывал меня все активнее; я издала крик, который только рассмешил его.
— Не строй из себя святую невинность и не говори, что ни один парень до тебя не дотрагивался. Знаю я вас, девиц! Корчите из себя невесть что, набиваете себе цену, но меня не обдуришь! — Он снова рассмеялся. — Давай иди сюда! Не сопротивляйся. Увидишь: тебе со мной понравится.
Он вызывал у меня отвращение. Я не хотела видеть его лица и не хотела, чтобы он до меня дотрагивался. Права была мать: мужчины действительно воплощение зла. Почему ее сейчас здесь нет, чтобы защитить меня? Я была одна перед голодным волком.
Муж приказал мне раздеться, я отказалась. Толкнув меня на кровать, он принялся раздевать силой.
— Кричи, если хочешь, мы в этом доме одни. Нет никого, кроме нас с тобой. Чем громче ты кричишь, моя красавица, тем сильнее я завожусь.
Я вцепилась в платье, в то же время чувствуя, что Абдель получает удовольствие от нашей борьбы. Я продолжала сопротивляться, и тогда он ударил меня.
— Получай! Это заставит тебя стать покладистее!
Я схватилась за щеку, которая буквально пылала. Воспользовавшись этим, муж сорвал платье и принялся меня разглядывать.
— Подумать только, целый год я фантазировал насчет твоего тела! Ты совсем не такая, какую я себе представлял! Сисек почти нет. И что мне с этим делать? Вырастут они со временем или мне придется всю жизнь довольствоваться тем, что есть? И к тому же ты не любишь заниматься любовью! Ну, давай! Снимай остальное, или получишь взбучку.
Теперь я поняла, с кем имею дело. Абдель был жестоким мужчиной. Чтобы избежать новых ударов, мне пришлось ему подчиниться. Я выполняла все, что он требовал. Теперь я была перед ним совершенно голая и сгорала от стыда. Он со смехом щупал меня повсюду, вызывая еще большее отвращение. Затем он спросил, правда ли, что я девственница. Разумеется, я была девственницей!
— Что ж, сейчас мы сможем отлично позабавиться вдвоем, — удовлетворенно усмехнулся он.
Схватив меня за плечи, муж навалился сверху, желая проникнуть в меня силой. Мне было очень больно, и я закричала. Я умоляла его остановиться, но чем больше я это делала, тем сильнее он получал удовольствие, причиняя мне боль. Всю ночь я не сомкнула глаз. Муж постоянно пытался проникнуть в меня, и всякий раз я плакала и выла от боли. Уснули мы только к концу ночи.
Ранним утром я проснулась рядом с голым, громко храпящим мужчиной. Тихонько соскользнув с кровати, я пробралась в ванную комнату и заперлась. В этом огромном доме мы действительно были одни. Увидев свое отражение в зеркале, я сочла себя отвратительной: грязной и несчастной.
Причесав волосы, я села на пол, спрятав голову между колен. Эту позу я принимала, когда мне было страшно или когда хотела избежать какой-то неприятной ситуации. Перед глазами мелькали тягостные ночные сцены, подтверждавшие предательство моих родителей, а особенно — матери, передавшей меня в руки сексуального маньяка, а ведь я даже не представляла себе, что такое секс.
Если бы в то мгновение я могла выбирать, то предпочла бы никогда не рождаться на свет. Внезапно я услышала звук шагов, остановившихся возле двери: без сомнения, это был Абдель. Он постучал:
— Самия, открой!
Я не послушалась, и тогда он заорал:
— Открой немедленно или я высажу дверь, а потом разобью тебе голову!
Перепугавшись, я отодвинула задвижку.
— Ты наверняка хотела заняться сексом в ванной, маленькая шалунья? — ухмыляясь, спросил он, не ожидая ответа.
Желая довершить начатое ночью, он толкнул меня на пол и набросился, будто сгорающий от желания пес. Я закричала изо всех сил и, к своему большому удивлению, услышала шаги. Абдель закрыл мне рот рукой, чтобы я молчала.
Раздался голос тети:
— Куда же улетели наши голубки?..
Поднявшись на ноги, Абдель быстро оделся.
— Голубки, как бы не так! — проворчал он. — Самия точно никакая не голубка. Скорее ворона, которая не хочет делиться сыром. — С этими словами муж вышел в коридор.
Я слышала, как он что-то неразборчиво буркнул моей тете. Несколько мгновений спустя хлопнула дверь; я поняла, что он вышел из дома и определенно очень рассерженный. Подошла тетя, в ее взгляде ясно читался упрек.
— Где ночная рубашка, которую прошлой ночью тебе положили на кровать?
— Висит на спинке.
— Идиотка! — возмутилась тетя. — Ты осуществила свою брачную ночь?
— Осуществила ли я свою брачную ночь? Не понимаю…
— У тебя шла кровь после близости?
— Нет. Но мне было очень больно, и сейчас тоже.
— Значит, это правда: ты ничего не умеешь делать, только плакать. Твоя мать мне это часто говорила, но я не верила. Бедная Варда, да придет Всевышний ей на помощь! Слушай меня внимательно, Самия. Это вопрос чести и с этим никогда не шутят. Как получилось, что после близости у тебя не было кровотечения? Муж полностью проник в тебя?
— Я не знаю, что это такое! Все, что я знаю: мне было очень больно всякий раз, когда он тыкался в меня, и я его очень боюсь.
— Самия, сейчас речь не об этом. Страшно тебе или нет, меня мало волнует. Для нас самое важное, чтобы ты доказала свою девственность. Что я теперь скажу твоей несчастной матери? Что за всю ночь ничего не произошло? Как по твоим ощущениям, Самия, у него пенис нормальный? Для семьи господина Шариффа будет меньшим бесчестьем, если ваш брак окажется не консумирован по его вине, а не по твоей. Понимаешь?
— Я в этом ничего не понимаю, но я знаю, что мне очень больно, когда он ко мне притрагивается. Не давайте ему этого делать, тетя! Всю ночь мне казалось, что он меня разрывает. Я его боюсь. Тетя, останьтесь со мной или же заберите меня отсюда!
— Куда я, по-твоему, тебя заберу? Подожди! Сейчас я принесу тебе покушать, и тебе сразу станет лучше. Ты не единственная, кто через это проходит, и никто из нас не умер в первую брачную ночь. Сейчас самое важное — это подтвердить твою девственность. Для этого в следующий раз перед близостью с мужем ты положишь ночную рубашку под себя, чтобы потом можно было показать следы крови. Благодаря этому свидетельству твои родители докажут, что их честь не была запятнана. Твоя мать ждет не дождется, когда сможет станцевать перед всеми с этим символом. Давай же, девочка, будь достойна рода Шарифф!
Я немного перекусила, желая, чтобы Абдель не возвращался как можно дольше.
Передышка, увы, оказалась короткой. Пока мы с тетей разговаривали, Абдель прокрался в дом и, как только она ушла, возник передо мной — бесшумно, словно опытный хищник.
Он швырнул меня на пол, я оказалась на животе. Всем своим весом Абдель навалился мне на спину, а затем, резко развернув, сорвал с меня ночную рубашку. Он был в ярости и больше не обращал внимания ни на мой плач, ни на мольбы.
— Теперь ты моя, и я не хочу, чтобы меня считали бессильным. Я слышал, о чем говорили вы с тетей? Сейчас я вам покажу, что я настоящий мужчина? Прямо сейчас, не откладывая! Вот так твои родители узнают, кто я! И поверь, меня крайне возбуждает мысль, что я могу делать с дочкой своего начальника все, что хочу!
Муж был полон решимости. Я едва успела подложить под себя рубашку, как он вонзил в меня пенис, будто кинжал. От боли я потеряла сознание. Придя в себя, я обнаружила, что лежу на полу, прикрытая тонкой простыней. Тетя с гордостью, словно военный трофей, держала мою ночную рубашку, обильно запятнанную кровью.
— Браво, моя девочка! Я прямо сейчас отнесу это доказательство твоей матери, чтобы она могла показать его толпе, которая только того и ждет. Ты почтила свою семью, Самия! Мы все гордимся тобой. А теперь отдыхай, ты это вполне заслужила. Поздравляю, ты стала женщиной, и я желаю вам с мужем много детей, а особенно прекрасных мальчиков!
Мне было больно, и я хотела есть. Тетя принесла и поставила рядом со мной чашку кофе с круассаном, но у меня не было сил взять еду. Мне хотелось лечь в кровать, но чтобы рядом не было Абделя. Чувствуя себя раненой, оскверненной, униженной, я страшилась его возвращения.
Впоследствии я узнала, что мать станцевала перед гостями танецспасенной чести . И танцевала его до тех пор, пока не упала в изнеможении.
В течение нескольких последующих дней муж постоянно унижал и насиловал меня.
Через четыре дня после свадьбы нас навестила моя мать. Она хотела узнать, что из одежды я предпочла бы взять во Францию, так как до назначенного отъезда оставалось двое суток. Мне было все безразлично, поэтому я ответила, что она может выбрать сама.
— Самия, послушай меня в последний раз перед тем, как уедешь к себе домой. Теперь ты должна подчиняться мужу и делать то, что он от тебя потребует. Он имеет право решать все, что касается тебя. Если он наказывает тебя и даже если тебе это покажется несправедливым, — будь терпелива и повторяй себе, что он это делает ради твоего блага. Если он поднимет на тебя руку, он имеет на это право, так как всякому мужчине надлежит воспитывать свою жену. Когда она ошибается, вполне нормально, что он указывает ей, где ошибка. Твоя тетя сказала, что муж дал тебе пощечину во время брачной ночи. Не волнуйся, он сделал это потому, что любит и желает тебя. Понимаешь?
— Когда любят, не бьют!
— Откуда ты можешь это знать? Ты уже любила? Думаешь, мы с отцом били тебя оттого, что не любим? Ты совершенно не права, дочка! Если кого-то любят, то направляют, чтобы не позволить ступить на дурной путь. Меня бьет твой отец, но неужели ты думаешь, что он меня не любит? Более того, я ему за это благодарна, ведь с его помощью я заняла достойное место в обществе и веду ту жизнь, о которой всегда мечтала. Я желаю тебе такой же жизни, но ее надо заслужить покорностью и признательностью мужу.
Мать учила меня искусству выживать на войне. Войне, которая будет длиться всю жизнь…
Слушать. Развивать терпение и мужество. Позволять мужу наказывать меня, когда он решит это сделать, не сомневаться, что он всегда действует ради моего блага… Он хозяин, а я рабыня! Вот лозунг, который передают своим бедным дочерям суровые родители-экстремисты, ссылающиеся на религиозные принципы, чтобы все было еще суровее.
Перед тем как пойти укладывать мои чемоданы, мать дала совет: если ситуация между мной и мужем обострится, повторять: «Я должна быть умницей и достойной имени Шарифф».
— Вставай. Иди наведи красоту и встреть мужа как подобает, если не хочешь, чтобы он смотрел на других девушек.
Затем я снова осталась одна разглядывать эти огромные стены. Я уже вставала, чтобы пойти привести себя в порядок, как рука мужа ухватила меня за плечо. Но каким образом ему удалось подойти так, что я не услышала? Несомненно, именно так волк прыгает на свою добычу!
— Пойдем в спальню, моя милая. Пойдем, я научу тебя, как заниматься любовью… Хочу видеть тебя совсем голой, несмотря на то что твое тело мне не нравится. Я хочу, чтобы ты пополнела, чтобы твоя грудь набрала объем! Твои маленькие сиськи меня не устраивают!
Он снова взял меня силой, перед этим влепив пощечину за то, что я отказалась его целовать.
— Надеюсь, мне не придется драться каждый раз, когда я тебя захочу! — прорычал он. — Думаю, ты неверующая! Твой долг хорошей мусульманки — удовлетворять меня, а если ты будешь отказываться, потеряешь место в раю. Я — твой муж, и ты должна проявлять ко мне почтение и покорность. Таковы законы ислама. Обращаясь к мужчинам, Всевышний сказал: «Вы пастухи, а женщины — ваш скот!» Если не веришь, могу показать тебе этот стих.
Я ответила ему, что мне очень трудно поверить в то, что Всевышний мог такое сказать. Взбесившись, он толкнул меня на кровать и еще раз изнасиловал.
— Надеюсь, теперь ты лучше понимаешь, кто пастух, а кто скотина. Можешь уточнить у своих родственников, но я буду сильно удивлен, если они думают иначе. Я знаю, что твой отец ревностный мусульманин. Законы шариата[7] он знает лучше меня. Тебе надо быть покорной и смириться с моими желаниями, иначе ты осложнишь себе жизнь. Мне не по вкусу жена, которая не слушается. Когда я захочу есть, твое дело будет накормить меня, когда усну, ты должна будешь укрыть меня одеялом, и особенно, когда мне захочется женщину, ты будешь меня удовлетворять. И мне безразлично, согласна ты или нет.
* * *
Два последующих дня прошли очень быстро, и наступило время отъезда. Я нанесла семье последний, прощальный, визит. Мать поставила передо мной два собранных чемодана. Она снова прочитала мне мораль, повторяя свои вечные наставления. Но в этот раз она даже не намекнула, что в случае необходимости я могу рассчитывать на их с отцом поддержку.
Я отправилась к отцу, который, как всегда, сидел один перед телевизором. Присев рядом, я попыталась сосредоточиться на передаче, которую он смотрел.
— Зачем ты ко мне пришла? — спросил отец, удивленный моим молчаливым присутствием. — Ты хочешь денег? Сколько?
Я ответила, что дело не в деньгах, мне просто хочется в последний раз посидеть рядом с ним. Я очень нуждалась в его благословении и участии, но я не осмелилась произнести это вслух. Мне необходимо было услышать, что, несмотря на то что я теперь замужняя женщина, он остается моим отцом и будет нести ответственность за все, что может со мной случиться, что он все еще меня защищает. Меня бы это так утешило… Но я знала: отец не способен на такие обещания.
Я поцеловала сперва младшую сестричку, затем каждого из братьев; плакал только один Малек.
Уходя, я обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на свой отчий дом. Мать помахала мне рукой, и от этого простого движения у меня потеплело на душе. Я покидала свой дом, но большая часть моего сердца оставалась здесь.
Мне предстояло уехать далеко и оставаться наедине с жестоким мужем, и никто больше не позаботится обо мне. Казалось, всем здесь не терпится увидеть, как я ухожу, словно я была зачумленной.
Я шла к человеку, который отныне управлял моей жизнью.
Я села на заднее сиденье машины, а мой муж — рядом с отцом, который отвозил нас в аэропорт.
По дороге я пыталась запечатлеть в памяти пробегающие за окном пейзажи, словно видела их в последний раз. Эта мысль вызвала у меня новые потоки слез. Отец это заметил.
— Почему ты плачешь? — спросил он. — Ведь ты уезжаешь в страну, где родилась. У тебя есть муж, который будет о тебе заботиться. Каждое лето я буду оплачивать билет на самолет, чтобы ты могла навестить нас. Давай же, будь взрослой и перестань плакать! Будь супругой, достойной своего мужа и своего отца. Всегда соблюдай правила нашей веры и никогда не позволяй французской культуре повлиять на тебя и отдалить от своих религиозных традиций. Впрочем, теперь за этим будет следить твой муж. В качестве свадебного подарка я купил вам красивый дом, чтобы вам не пришлось страдать от парижского жилищного кризиса. Дом я полностью обставил, сами увидите. Ну же, покажи мне свою радость!
Я улыбнулась отцу: на этот раз он спокойно говорит со мной и сделал подарок, рассчитывая доставить мне удовольствие. От этого я и правда была счастлива. Но отец даже не догадывался, что у меня на сердце, и особенно — какой страх я испытываю при одной мысли, что во Франции останусь наедине с Абделем.
Я знала: мой муж прекрасно понимает, что я в его полной власти. Отныне Абдель главенствует надо мной и может делать со мной все, что захочет. У меня было сразу несколько причин испытывать страх, думая о своем будущем во Франции.
Мужчины принялись говорить о делах, я же в это время наблюдала за ними. Еще совсем недавно моя жизнь полностью зависела от отца, теперь же его сменил мой супруг. Как же, должно быть, радовался отец, избавившись от ответственности, которая всегда его тяготила…
Когда мы прибыли в аэропорт, Абдель и отец отошли в сторонку. Когда они повернулись ко мне спинами, я заметила, как отец сунул моему мужу пачку купюр, и тот спрятал их с довольным видом. Затем Абдель сделал мне знак следовать за ними. Они вдвоем шли передо мной с чемоданами, я же — вдалеке позади них, как ребенок за родителями. Мне казалось, что они могут меня забыть.
Перед таможенным контролем Абдель попрощался с моим отцом. Когда же я захотела поцеловать отца, тот, как обычно, помешал мне, ограничившись тем, что слегка похлопал меня по плечу, напомнив, чтобы я заботилась о себе, но особенно заботилась о своем муже.
— Надеюсь, твоему мужу никогда не придется на тебя жаловаться, — добавил он. — Если у вас что-то пойдет не так, вы оба достаточно взрослые, чтобы самостоятельно все уладить. Иди и будь достойна своего отца!
Абдель велел мне поторапливаться; судя по всему, ему хотелось поскорее покинуть Алжир. Мой отец оплатил билеты в первом классе.
— Оставь мне место у иллюминатора, — приказал муж.
Устроившись в кресле, он сделал мне знак сесть рядом. Чем больше проходило времени, тем сильнее я страшилась нашего прибытия в Париж.
— Готова ли ты к сегодняшнему вечеру? — спросил Абдель.
— К вечеру? Что ты хочешь этим сказать?
— Вот что: я хочу провести прекрасный вечер, занимаясь с тобой сексом.
Не зная, что ответить, я промолчала. Он был недоволен.
— Уж не фригидна ли ты?
— Я не знаю, что означает слово «фригидна», и хотела бы, чтобы ты мне это объяснил.
— «Фригидная» — это шлюха, которая прикидывается святой! Как ты! Готов спорить, что ты привыкла наслаждаться с другими мужчинами, а со мной вся из себя недотрога. Мне не терпится поскорее оказаться дома и преподать тебе хороший урок!
Я знала, что могу ждать от мужа самого худшего, но тогда мне еще было не известно, до какой степени гнусным он может быть.

----------

Глава V. Наше «любовное гнездышко»

Глава V. Наше «любовное гнездышко»
После двухчасового полета самолет приземлился в Париже. За короткое время мое представление об этом городе кардинально изменилось. Теперь Париж означал для меня неизвестность и неуверенность, которые мне предстоит испытать в качестве замужней женщины.
Люди, которых я видела в аэропорту, казались счастливыми. Многие из них улыбались, суетились, болтали с соседями. Они шли бодро и, судя по виду, были довольны, что прибыли в место назначения. Я же чувствовала себя исключенной из этого мира и брошенной в новую жизнь, откуда уже хотела сбежать.
Абдель велел мне держаться рядом, пока мы будем забирать наш багаж. Внезапно он обернулся и принялся трясти меня за плечо, явно чем-то рассерженный. Я захотела узнать, почему он так поступает; ответ вызвал у меня глубочайшее удивление.
— Думаешь, я не видел твоего кино! — возмущенно воскликнул он. — Я заметил, как на тебя смотрит тот мужчина с коричневым чемоданчиком. Ты ведь этого и хотела, не так ли?
— О ком ты говоришь? — не поняла я.
Не особенно поверив моему неведению, он бросил на меня яростный взгляд.
— Ну, хорошее начало! Если ты думаешь, что я проведу жизнь, наблюдая, как Шарифф меняет возлюбленных, будто перчатки, то ошибаешься. Предупреждаю: если однажды я узнаю, что ты меня обманываешь, я зарежу тебя и очищусь твоей кровью.
Ну вот… Еще один угрожает меня зарезать: сначала это был мой отец, затем мать и вот теперь муж!
Согласно вероучениям фундаменталистов, чтобы тебя приняли в рай, надо быть чистым. Очиститься же можно, омыв себя кровью того, кого сочлигрязным . Мало того что муж угрожал мне смертью, он еще и считал менягрязной !
* * *
В такси, до самого нашего нового дома, Абдель продолжал, не говоря ни слова, презрительно сверлить меня глазами. Я же предпочла смотреть в окно, открывая для себя новую среду обитания, с небоскребами и напряженным дорожным движением. Это было моим способом отсрочить прибытие.
Мне было очень любопытно увидеть дом, купленный моим отцом. Некоторое время я уделила его осмотру; этот трехэтажный особняк показался мне просто огромным. Снаружи он был окружен цветами и кустами роз самых разных расцветок. Я с удовольствием обнаружила абрикосовое и вишневое деревья, причем ветки вишни были еще полны ягод. Как это было великолепно! На короткое мгновение я почувствовала себя счастливой. Однако Абдель счел нужным грубо вернуть меня к действительности.
— Ну что, папина дочка, довольна? — пренебрежительно заметил он. — Пришелся ли дом по вкусу фифочке? Не знаю, почему твой отец купил нам такой большой дом. Уж не думает ли он, что мы наплодим кучу детей? Готов поспорить, что ты не только фригидна, но еще и бесплодна!
— Я никогда не была папиной дочкой, как, впрочем, и маминой!
— Идем осматривать дворец. Сможет ли он удовлетворить госпожу принцессу? — В его голосе пробивались нотки похоти.
Мы занесли внутрь чемоданы. Дом был полностью меблирован и украшен по вкусу моего отца. На втором этаже большая гостиная располагалась по соседству со столовой, этажом ниже — современная кухня и столовая, выходящая на огромную террасу, окруженную кустами красных роз[8] . Посреди сада можно было заметить качели, покачивающиеся под ветром. До нас в этом доме жила семья с маленькими детьми; как ни странно, это меня приободрило.
Этажом выше находилась главная спальня, то есть наша спальня с ванной комнатой, также две другие огромные спальни и две ванные. Что же я буду делать со всеми этими комнатами?
Мое радостное волнение улетучилось, едва я вспомнила о присутствии мужа, совсем рядом со мной. Внезапно я почувствовала себя потерянной в этом огромном доме. Именно эту минуту Абдель и выбрал, чтобы приблизиться ко мне и толкнуть к кровати, приказав раздеваться. Можно подумать, что у него есть антенны, позволяющие точно определить то самое мгновение, когда я чувствую себя слабой и уязвимой.
Действительно, он мог угадывать мои слабые места и, что я поняла немного позже, пользовался этим, чтобы унизить — и возвысить свою власть надо мной. Это была игра, от которой он получал истинное удовольствие; его садистская натура наслаждалась страданиями других.
— Пожалуйста, почему бы немного не подождать? Я не очень хорошо себя чувствую.
— О! Госпожа принцесса плохо себя чувствует, когда нужно удовлетворить своего мужа! Но это место нужно освятить, моя милая! Снимай-ка свои одежки, и побыстрее, — произнес он, повысив голос. — Думаешь, маленькая сучка, я не заметил твои шалости в такси?
— Мои шалости? О чем ты говоришь? Клянусь, я ничего не делала.
— Нечего тебе клясться, слушай внимательно, куколка? Если ты будешь и дальше так себя вести, я сразу же позвоню твоему отцу и расскажу, как ты вешаешься на мужчин прямо в моем присутствии! Я-то думал, что женился на девушке из хорошей семьи, а, оказывается, взял в жены потаскуху!
Бросив меня на кровать, Абдель разорвал на мне платье и совершил насилие. После этого он как ни в чем не бывало отправился на кухню. Открыв дверь холодильника, он крикнул мне:
— Твой тупой папаша набил холодильник. Иди есть, ты голодная.
Я ответила ему, что не хочу есть. Недовольный, Абдель силой притащил меня за руку, говоря, что раз я не голодна, то должна приготовить для него и накрыть стол.
— Сделай-ка мне что-нибудь по-быстрому. В шкафу есть консервы, а холодильник забит всякими разностями. Я помираю от голода!
Я спросила разрешения приготовить макароны.
— Сейчас меня это устраивает. Надеюсь, что ты знаешь и другие блюда. Если ты готовишь так же, как занимаешься любовью, я лучше отправлю тебя туда, откуда взял. Не думаю, чтобы господин начальник принял тебя с радостью! — И он зашелся истерическим смехом. — Продолжай готовить, но не забывай время от времени подходить ко мне и целовать! — напоследок велел он.
Со слезами на глазах я начала готовить томатный соус, которому научила меня мать, и поставила вариться макароны. Время от времени Абдель заставлял меня поцеловать его, притягивая к себе за волосы. Проглотив первый кусок, он запустил в меня тарелкой. Та разбилась, расплескав все содержимое и обрызгав меня. Кухню испачкали огромные красные пятна. Охваченная паникой, я скорчилась на полу, спрятав голову между колен, чтобы защититься. Абдель протащил меня за волосы до самой спальни, где еще раз изнасиловал, прежде чем уснуть.
Я спустилась на нижний этаж, мне необходимо было побыть одной. Позвонив матери, я рассказала ей об издевательствах, которым подверглась после прибытия во Францию.
Мать и слышать ничего не хотела. По ее мнению, жена не может быть изнасилована своим мужем, так как у него над ней абсолютная и бесспорная власть. Мать дошла до того, что настоятельно посоветовала больше не звонить ей и не докучать жалобами маленькой избалованной девочки. И особенно не следует сообщать об этом отцу.
Я повесила трубку, понимая, что снова осталась один на один со своим несчастьем. Затем я подумала о парижской тете, но решила, что она — сообщница моих родителей.
Найти средство, чтобы муж обращался со мной не так грубо, мне предстояло самостоятельно. Единственная возможность, которую я видела: подчиняться его желаниям и безропотно делать то, что он требует.
Я решила связаться с подругой детства — единственной, кто сможет меня понять. Ее телефон я попросила у тети под предлогом, что хочу сообщить о своем прибытии. Сперва та отказала, но затем уступила моей настойчивости. При этом она посоветовала не приглашать подругу в дом, так как Абделю известно о ее плохой репутации.
Когда я вешала трубку, по лестнице спустился муж.
— Кому ты звонила? — спросил он инквизиторским тоном.
— Своей тете.
— Я тебе не верю. Ты говорила с любовником! Теперь я понимаю, почему ты меня не хочешь!
Потянув за волосы, он швырнул меня на пол, после чего изнасиловал как всегда, когда был в гневе. Напрасно я уверяла его, что не знаю никакого другого мужчины; муж был по-прежнему убежден в обратном.
— Он трахается лучше меня? — ревниво вопрошал мой мучитель.
Абдель был намного крепче и сильнее меня, поэтому я не могла ничего сделать, чтобы защититься.
В эти несколько месяцев я часто думала о смерти. Много раз я пыталась добиться от матери, чтобы она хоть как-то помогла мне. Но она ни разу палец о палец не ударила и не сообщила моему отцу о поведении человека, которого он выбрал мне в мужья. А ведь дома она меня уверяла, что в случае необходимости я могу рассчитывать на них с отцом. Итак, эти слова оказались всего-навсего ложью!
До сих пор, стоит мне вспомнить разбитую тарелку с макаронами, у меня возникает горький вкус во рту: блюдо моей матери было отравленным!
* * *
Три месяца спустя я забеременела. В начале нашего брака Абдель пригрозил, что если этого не произойдет через три месяца, он вернет меня родителям заказной бандеролью. На его ультиматум я отреагировала, доказав, что в состоянии иметь детей. Так решил Бог!
Как только моя беременность подтвердилась, я сразу сообщила об этом матери. Та была необычайно довольна, услышав такую новость.
— Ты наполняешь меня радостью! Я восхищена тобой и уверена, что твой муж испытывает те же чувства. Давай же, моя милая, подари нам прекрасного мальчика!
А если это будет девочка, что тогда? Как к этому отнесется мой муж? Станут ли родители еще более безразличны ко мне? Чтобы моя дочь пережила то же самое, что пришлось вытерпеть мне? Об этом не могло быть и речи! Произвести на свет мальчика было в моих интересах, но как я могла на это повлиять?
Намереваясь сообщить мужу о радостном событии, я приготовила вкусный ужин и особенно заботливо встретила супруга. Я помогла ему удобно устроиться в любимом кресле, а затем сняла с него туфли, как учила меня мать. После этого я торжественно объявила свою новость:
— Абдель, ты скоро станешь папой.
Глаза его округлились от удивления.
— Папой?! Что ты такое говоришь?
— Я беременна, Абдель.
— Но почему сейчас? Думаешь, мне нужен второй младенец, когда у меня уже есть ты? По-твоему, я зарабатываю достаточно, чтобы содержать семью?
— Я думала, ты хочешь ребенка! Ты называл меня бесплодной женщиной и давал срок три месяца, чтобы забеременеть. Я уже ничего не понимаю.
— Повторяю: ты всего лишь ребенок и дурочка из богатой семьи, которая портит мне жизнь. Более того, ты испортишь ее мне окончательно своим ребенком. В таком случае, милая, готовься сама сообщить новость отцу и попросить его удвоить сумму…
— О какой сумме ты говоришь? Разве мой отец дает тебе деньги?
— Конечно дает. Ты не единственная, кто пользуется деньгами твоего папочки. И, представь себе, дает даже больше, чем тебе. Почему он это делает? Потому что я всю жизнь должен терпеть тебя. Он мне платит, чтобы избавиться от тебя и жить спокойно! И вот теперь настала моя очередь с тобой мучиться!
С этими словами он потащил меня в спальню, где использовал, при этом изливая свой гнев. Кроме того, он имел наглость добавить, что намерен подвергнуть испытанию ребенка, чтобы выяснить, такая ли у него крепкая голова, как у матери, или нет. Абдель сделал мне так больно, что всю ночь я мучилась от схваткообразных болей в животе; он же в это время храпел, ни о чем не беспокоясь.
Мои первые семь месяцев беременности были отмечены постоянным насилием и побоями всякий раз, если я отваживалась возражать.
На восьмом месяце Абдель своим жестоким обращением спровоцировал у меня маточное кровотечение, и меня отправили в роддом. Во время осмотра доктор спросила о возможных причинах кровотечения. Пришлось соврать, что оно началось после того, как я, оступившись, упала с лестницы.
У меня болел низ живота и по-прежнему шла кровь. Роды могли начаться задолго до положенного срока.
Непроизвольно я позвала на помощь мать, и в ту же минуту муж позвонил ей. Мать вылетела в Париж на следующее утро, первым же рейсом.
В то время как схватки усиливались, Абдель покинул меня и ушел домой, сказав медсестре, что у него разболелась голова, и попросив позвонить, когда все закончится.
Я должна была родить, оставшись в больнице без близких. Акушерка и медсестра уверяли меня, что все идет хорошо. Они, как могли, помогали мне, но это не восполнило отсутствие хоть кого-то из моих родных. Я кричала и от боли, и от горя.
Вконец обессилев, я стала умолять медсестру позвонить моей тете. Двадцать минут спустя та вошла в палату и была очень рада мне помочь.
— Девочка моя! Знаю, как тебе сейчас плохо. Я тоже прошла через это! Когда накатывает боль, дыши глубже! Можешь изо всех сил укусить носовой платок, это принесет тебе облегчение. Думай о своем муже и о родителях, которые будут гордиться тобой, когда ты им подаришь чудесного маленького мальчика!
— Хватит говорить мне о чудесном мальчике… Тетя, мучаюсь-то сейчас я! Боже, помоги мне!
Схватки продолжались семнадцать часов. Семнадцать бесконечных и мучительных для меня часов. В конце семидесятых годов двадцатого века использование эпидуральной[9] анестезии было исключительным явлением; в каждой больнице на этот счет существовали свои правила. Я рожала естественным образом. Мне было всего семнадцать лет, и я была абсолютно вымотана и деморализована.
Когда показалась головка, акушерка попросила мою тетю выйти.
— Надеюсь, ты не зря перенесла все эти страдания и у тебя родится прекрасный мальчик, — сказала та, думая, что эти слова придадут мне бодрости.
В нужные моменты акушерка давала мне команды тужиться. Моя вагина, оказавшаяся слишком узкой для головы ребенка, была полностью разорвана, как снаружи, так и внутри. Такое, по словам акушерки, наложившей мне очень много швов, происходило с роженицами довольно часто.
Мой ребенок был красивым мальчиком с темными волосиками и глазами; немного худеньким, так как родился на месяц раньше срока. На несколько минут я взяла его на руки и дала грудь. Он был таким крохотным, таким славным! Затем моего малыша поместили в инкубатор, где ему предстояло пробыть несколько дней, но приносили, когда наступало время кормления.
С радостным «ю-ю-ю» в палату вошла тетя. Поздравив меня, она взяла на себя труд сообщить хорошую новость моей матери: родился такой долгожданный мальчик!
Моего мужа тетя тоже уже предупредила. По ее словам, тот был очень рад рождению здорового сына.
Вскоре супруг и сам появился у меня в палате.
— Как себя чувствуешь? — спокойно спросил он.
— Хорошо, но немного неудобно из-за швов.
Он пришел в ярость:
— Ты, должно быть, нарочно это устроила, чтобы тебе их наложили! Больше не хочешь, чтобы я к тебе прикасался, ведь так? Вот увидишь, это тебе даром не пройдет! Где мой сын?
— В соседней палате, в инкубаторе.
— Почему? Он болен? — обеспокоился Абдель.
— Нет, он не болен, просто немного слабенький, потому что родился преждевременно.
— Ты даже здесь облажалась — не смогла родить здорового ребенка, как всякая нормальная женщина! Сама вся залатанная, так еще и ребенок слабый! Моя мать произвела на свет шестерых здоровых детей, твоя — семерых. И ни у одной из них не было швов, лишавших мужа его законного права! Чего мне от тебя еще ждать?! — заговорил он, постепенно повышая голос.
Услышав шум, в палату вошла медсестра. Бросив на моего мужа настороженный взгляд, она спросила, все ли в порядке. Абдель с презрением уставился на меня, желая запугать. Я ответила, что причин для беспокойства нет.
— Если возникнет необходимость, не стесняйтесь, зовите, — улыбнулась она мне, прежде чем выйти.
Муж угрожающе сверкнул глазами.
— Ты можешь ей рассказать, что отказываешься спать со мной и именно поэтому мне приходится применять силу, чтобы взять то, что принадлежит мне по праву. Сама увидишь, сработает ли это в твою пользу. Вряд ли твой отец будет гордиться тобой, когда узнает о таких жалобах. А он узнает: не забывай, твоя мать прилетает через несколько часов! — проговорив это, он пошел посмотреть на своего сына.
Я же воспользовалась передышкой, чтобы подремать.
Повидав новорожденного, Абдель и моя тетя пришли попрощаться со мной.
— Всевышний добр, девочка моя, — защебетала тетя, — раз послал нам мальчика! Бог услышал наши молитвы! Завтра мы с твоей матерью придем навестить тебя. Без сомнения, ей не терпится увидеть внука. Корми его хорошенько, чтобы он стал таким же сильным, как его отец и дед!
Я уже забыла это ощущение блаженства. Остались позади муки родов. Закончился кошмар, в котором я прожила всю беременность, боясь, что удары, которые я получаю, достанутся моему ребенку. Теперь об этом можно было не беспокоиться: сын покинул мое тело.
Я крепко уснула и проспала до следующего кормления.
Медсестра научила меня правильно держать ребенка, чтобы тому было удобнее сосать. Однако малыш был таким хрупким, что я все равно боялась что-нибудь ему сломать. Спустя пару кормлений он начал спокойно брать грудь и сосать так деловито, будто имел в этом деле солидный опыт.
Я узнала о важности материнского молока и была горда, что могу запросто кормить сына грудью. В первый раз в жизни я была для кого-то важна; в первый раз кто-то зависел от меня, а я несла за него ответственность. Я чувствовала необыкновенную близость с этим нежным созданием. Мой сын был достоин своего имени — Амир, что означает принц.
Амирчик был еще у меня на руках, когда в палату, широко улыбаясь, вошел муж. «Эх, если бы такое его отношение могло продолжаться вечно…» — мысленно отметила я.
— Сюрприз!
Мать даже не вошла, а бросилась ко мне, настолько торопилась увидеть внука.
— Моя дорогая, спасибо, спасибо, — безостановочно повторяла она. — Всевышний ответил на мои молитвы. Ты восхитительна, Самия! Ты стала настоящей женщиной.
Мы не встречались больше года, но, даже несмотря на это, мать не обняла меня и не поцеловала! Единственное, что ее заботило, — ребенок, который уже был у нее на руках! Судя по всему, ее вселенная сократилась до размеров новорожденного. Моя мать говорила с ним так, как если бы он был уже взрослым: спрашивала, не голоден ли он и хорошо ли о нем заботились в ее отсутствие.
Последним я и воспользовалась, чтобы напомнить ей, что как раз сейчас у нас кормление и оно еще не закончено.
— Непохоже, чтобы у тебя было достаточно молока. Твоя грудь уж очень плоская!
— Вполне нормальная! — уверенно возразила я. — Медсестра мне объяснила, что достаточное количество молока появляется только на третий день. Пожалуйста, отдай мне сыночка, я продолжу его кормить.
— Относись с уважением к своей матери. — вмешался мой муж, повысив голос. — Она прибыла издалека, а у тебя нет для нее доброго слова. Нечего ее учить! Это твоя мать, и опыта обращения с детьми у нее побольше твоего.
— Успокойся, дорогой зять. Самия молода и еще не понимает, что говорит. К тому же это ее первый ребенок.
— Я научусь заботиться о малыше, мама! Ты будешь здесь и покажешь мне, как его пеленать и подмывать. Он кажется мне таким хрупким; я не осмеливаюсь даже притронуться к его голове: мне страшно, что я могу ему что-нибудь повредить.
— Думаю, ты еще слишком молода, чтобы обеспечить сыну тот надлежащий уход, в котором он нуждается, — объявила мать с высоты своего опыта. — Ребенок — это большая ответственность. Пока что корми его. После выхода из роддома мы будем давать ему рожок, так как у тебя недостаточно молока, чтобы он наедался. Иди к ней, мой маленький принц. Завтра я снова приду и обниму тебя. А ты, Самия, заботься о нем как следует и давай ему грудь сразу, как только он проголодается.
Я снова взяла своего малыша. Как я была счастлива вновь оказаться наедине с ним! Отношение матери после годичного отсутствия очень задело меня. Для нее я была лишь той, кто произвел на свет мальчика. Я решительно ничего не понимала. Родив сына, как она и хотела, я оправдала ее ожидания и надеялась, что это нас сблизит, что она будет признательна за подарок, который я ей сделала… Почему же тогда я чувствую себя такой незначительной? На глазах у меня снова выступили слезы. Как личность я не существовала. Казалось, меня просто использовали: выносив и родив мальчика, я перестала их интересовать. Я была разочарована. Но плакать не стала: слезы, как я где-то вычитала, высушивают материнское молоко…
В очередной раз я подавила свои чувства, повторяя себе, что стала мамой и несу ответственность за все, что может воздействовать на моего сына.
За шесть дней, проведенных в роддоме, мой малыш немного прибавил в весе и уже не выглядел таким худеньким. Я была рада, что после моей выписки мать на некоторое время останется у нас в доме, так как надеялась, что в ее присутствии Абдель будет вести себя мягче.

----------

Глава VI. Похищение

Глава VI. Похищение
Перед тем как забрать меня домой, Абдель соизволил осведомиться о моем самочувствии. К подобной доброжелательности я не привыкла.
— Мне не терпится оказаться дома со своим сыном и заботиться о нем.
Муж помог мне собрать вещи и запеленать ребенка. Такая забота вызвала у меня подозрения. С Амиром на руках я села в машину. Малыш тихонько заплакал, и Абдель спросил, что с ним. Я не знала, что ответить, тогда муж рассердился и назвал меня ни к чему не годной. Его доброе настроение оказалось таким кратковременным. А я-то надеялась, что рождение сына что-то изменит.
— Даже не знает, почему плачет ее ребенок, — проворчал он.
Я попыталась успокоить малыша, но тот продолжал плакать. Судя по всему, он, как и я, страшился возвращения домой. А может быть, мое состояние передавалось и ему?
Мать вышла, чтобы поприветствовать внука. Даже не поздравив меня с возвращением, она взяла его у меня и ушла в дом.
— А ты бери сумку, нечего корчить из себя больную, — приказал муж.
Я скрылась в своей комнате. Я была настолько уставшей, что, едва прилегла, тут же уснула, забыв обо всем на свете. Несколько минут спустя прямо мне на лицо опустилась сумка, которую я оставила возле кровати. Муж был здесь: он тряс меня, чтобы заставить подняться с кровати.
— Хватит притворяться! Испокон веков женщины рожают и сразу же приступают к своим обязанностям. Провалялась целых шесть дней и сюда пришла валяться? Если тебе так хочется, дорогая, подожди до вечера, и тогда я тебе помогу улечься в постель. А сейчас вставай и иди к ребенку. Веди себя как мать!
Полусонная, я медленно поднялась по лестнице — швы еще не зажили. Мать как раз меняла малышу пеленки.
— Подойди, посмотри, как это делается. — Я внимательно проследила за ее движениями от начала до конца.
Затем, когда пришло время кормить, мать посоветовала мне дать малышу рожок, утверждая, что так будет намного легче.
— Может быть, позже, мама. У меня пришло молоко, и мне будет легче, если малыш будет сосать. Он наверняка уже проголодался.
Но мать крепко держала его. Пришлось настаивать. Когда Амир оказался у меня на руках, я заговорила с ним:
— А теперь мама даст тебе грудь. Мама знает, что ты голодный!
— Мой маленький Амир, покушай с Самией, а потом я приду к тебе. Жду не дождусь, когда снова смогу обнять тебя, мой хороший мальчик, — заворковала моя мать, украдкой поглядывая на меня.
— Мама, для малыша я не Самия, а его мама, и он нуждается во мне, — резким тоном произнесла я.
В ответ мать расхохоталась как сумасшедшая.
Я поднялась с сыном в спальню, чтобы покормить его в спокойной обстановке. Некоторое время спустя туда явился муж и принялся выговаривать мне за непочтительное обращение с матерью, которая столько для меня сделала. Снова в мой адрес сыпались ругательства и, более того, — обвинения…
— Со временем я всему научусь, — с горячностью ответила я. — Ни одна женщина не рождается матерью; эту роль она должна осваивать постепенно, и я вполне в состоянии воспитать своего сына, как это сделала бы любая другая женщина.
— Ты не способна позаботиться ни о себе, ни о муже, а хочешь взять на себя еще и заботу о маленьком ребенке!
На крики пришла мать — чтобы тут же вмешаться и принять сторону Абделя. Теперь они нападали на меня вдвоем.
— Я была слишком юна, когда ты силой женился на мне! Почему-то тогда ты счел меня способной вести дом и заботиться о муже! Или тебе неизвестно, что, когда люди женятся, у них появляются дети? И вот теперь у меня появился сын, и я принимаю происходящее и буду правильно его воспитывать. — Я пыталась обороняться.
— Этот ребенок не только твой, — возразил муж. — Он и мой тоже, и у меня может быть свое мнение. Я считаю, что твоя мать права: ты не в состоянии управляться с малышом.
Амир закуксился — весь этот шум начал действовать ему на нервы. Успокоив его и представив себе, что мы с ним одни в мыльном пузыре, я продолжила кормление.
Тем временем Абдель с моей матерью вышли из комнаты. Я слышала, как они перешептываются. Меня охватило ужасное предчувствие: похоже, они сговорились и плетут интриги у меня за спиной.
Наступил вечер, и я, совершенно вымотанная, уснула. Накормленный и переодетый Амир тоже спал, сжав кулачки. Но как только муж растянулся рядом со мной, именно в это мгновение малыш расплакался без всякой видимой причины.
— Вставай! — рявкнул Абдель. — Поторопись, пока он всех не перебудил!
Я взяла сына на руки, но он не успокаивался. Я снова дала ему грудь и проверила, не намочил ли он пеленку, — бесполезно, малыш все равно не замолкал. Тогда я пошла на кухню, чтобы приготовить ему бутылочку с соской, так как моя мать уже успела приучить его сосать рожок в перерывах между кормлениями. Муж последовал за мной. Закрыв дверь кухни, он ударил меня по лицу с такой силой, что я упала на пол.
— Ребенок плачет, потому что знает: у него плохая мать, которая не умеет за ним ухаживать! Ты вообще ни на что не способна: ни позаботиться о ребенке, ни удовлетворить потребности мужа. В конце концов, зачем ты вообще нужна в этом доме? Усложнять мне жизнь? Та женщина, у которой это получится, еще на свет не родилась! А ту, которая это сделает, я убью! Продолжай так себя вести, и это будешь ты. Я в состоянии тебя убить. Впрочем, ни для кого это не будет потерей!
Он принялся колотить меня ногами по лицу и по животу. Я звала на помощь мать, но та была слишком далеко, чтобы услышать. Боль раздирала мое тело, я кричала.
Абдель сделался как буйно помешанный. Он больше ничего не видел и бил все сильнее. Он потащил меня в спальню и бросил на кровать; я уже была в полубессознательном состоянии. Слыша, как надрывается от плача мой сын, я повторяла себе, что должна выжить ради него, что я не должна терять сознание, так как нужна ему. Мне казалось, что малыш слышит мои мысли: его крики становились все пронзительнее… Будто сквозь пелену я чувствовала, как Абдель сдирает с меня пижамные штаны.
— Ты моя, и я имею право на то, что принадлежит мне.
Затем сознание покинуло меня…
Очнулась я в больнице от нестерпимой боли в вагине. Болели лицо и живот, на мне места живого не было. Мать была здесь, рядом с медсестрой. Мне сказали, что швы у меня разорваны, а я жестоко избита; впрочем, последнее я знала и так. Мать успокаивала меня, повторяя, что сейчас я в хороших руках.
Пришел врач и спросил у моей матери, что произошло. Та не смогла ответить. А вот я знала. Слезы хлынули у меня из глаз. Самую сильную боль причиняли мне не физические страдания, а сознание того, что мать не пришла мне на помощь, хотя она, безусловно, слышала мои крики.
Врач присел на край моей кровати.
— Как вы сейчас себя чувствуете? Вы хорошо меня видите?
— Хорошо вижу, но у меня болит голова.
— Это нормально. Скоро вы почувствуете себя лучше. Хотите подать жалобу сейчас или предпочитаете подождать до завтра?
За спиной врача мать принялась отрицательно мотать головой, а затем заговорила по-арабски:
— Не вздумай этого делать! Не подавай жалобу на своего мужа! Не смей разлучать две наши семьи! Если ты это сделаешь, я никогда больше не буду твоей матерью, а ты перестанешь быть моей дочкой! Более того, твой сын с самого начала жизни останется без отца. Придумай все что угодно, только не говори, что все это с тобой сделал муж.
Ее слова поразили меня в самое сердце. Боль от них была даже сильнее, чем от ударов Абделя. Семейная честь — вот единственное, что имело значение для моей матери! А я, получается, не существую? Меня можно не принимать в расчет? С некоторых пор я и сама начала так думать…
Настойчиво глядя на меня в упор, мать торопила с решением:
— Чего же ты ждешь, делай, как я говорю!
Чтобы покончить с этим, я заявила, что упала с лестницы, следствием чего и являются синяки, добавив, что не собираюсь подавать жалобу.
— Итак, вы пытаетесь меня убедить, что ваши травмы получены в результате падения с лестницы? А ваша разорванная вагина? А швы, которые придется накладывать заново? Это тоже из-за падения с лестницы? Мы знаем, кто сотворил с вами все это, но без вашего сотрудничества с нами ничего не сможем сделать. Пожалуйста, помогите мне призвать виновного к ответственности.
Затем врач повернулся к моей матери, чтобы убедить ее изменить мнение, но все напрасно. Мать подтвердила мои слова: я неудачно упала с лестницы и поэтому потеряла сознание.
— Я знаю, мадам, что вам страшно, — сказал он, серьезно глядя на меня. — Но, знаете, если он сделал это с вами сегодня, то сделает и завтра. И мне не хотелось бы снова видеть вас в таком же состоянии или еще худшем, как это, увы, случается слишком часто.
— Я не стану подавать жалобу, но в следующий раз буду внимательнее.
Тогда мать сказала мне по-арабски приторно-сладким голосом:
— Спасибо, Самия, доченька, ты хорошо поступила! Я сейчас позвоню Абделю и скажу ему приехать к тебе. Он, должно быть, очень беспокоится. Знаешь, рождение ребенка многое меняет в жизни супружеской пары, и часто мужья становятся нервными. Это нормально. Все женщины должны пройти через это.
После ее ухода врач снова попытался меня переубедить, но я не поменяла своего решения. Мне не хотелось, чтобы родители сердились на меня.
В те времена я была молода и наивна, а потому даже мысль, чтобы жить одной, без родителей, казалась мне чем-то невероятным. К тому же я очень боялась гнева своего отца, который — я это знала — вполне мог приехать во Францию, чтобы расправиться со мной.
Врач — западный человек и не мусульманин — был не способен все это понять. С европейской точки зрения никто не должен соглашаться жить в страхе перед кем-то другим. Наша семья находилась на противоположном конце этих убеждений.
Наши нравы и традиции — сегодня я хорошо это понимаю — довольно своеобразны. Мусульманская женщина на протяжении всей жизни зависит от мужчины: сначала — от своего отца, затем — от мужа. Если нет ни того ни другого, она будет под властью брата, а за неимением его — дяди. Она никогда и ничего не решает самостоятельно. Согласно мусульманским верованиям, женщина не в состоянии мыслить так же ясно, как мужчина, и может принять вредное или опасное для себя решение. Я выросла, избегая что-то решать и сомневаясь в своем мнении. И по сей день девочки из мусульманских семей погружены в это чувство неполноценности и растут, воспринимая его как должное. Если же мусульманская женщина решит в виде исключения проявить самостоятельность, ее сочтут опасной не только для семьи, но и для себя самой.
* * *
Связавшись с моим мужем, мама через несколько минут вернулась.
— Тебе повезло, моя девочка, у твоего мужа такое доброе сердце! В противоположность большинству мужчин, которые бьют своих жен, Абдель и правда сожалеет о своем поступке. Он чуть не плакал в телефонную трубку.
— Но, мама, он меня не просто бил. Он чуть не убил меня, ты что, не видишь разницы? — осмелилась я спросить. — Я знаю, что ты слышала мои крики.
— Да, слышала, но не могла вмешиваться в отношения мужа и жены. У нас так не делают. И как бы я выглядела?
— Всего лишь как мать, которая защищает свою дочку. Я умоляла тебя спуститься к нам, мне было больно. Он ведь мог меня убить.
— Удары мужа еще никогда не убивали жену.
Тогда я приняла ее слова на веру, несмотря на то что мое собственное тело являлось живым свидетельством обратного.
— Ты не первая и не последняя женщина, которую избил муж. Били и меня, а до этого мою мать, мою сестру и всех женщин, кого я знаю. И ни одна не умерла от этого. Повторяю, в том, что муж бьет жену, нет ничего плохого, это нормально. На твоем месте я была бы счастлива, что он вообще не прогнал прочь!
Значит, я должна быть счастлива, что меня всего-навсего избили, изнасиловали и унизили? И быть изгнанной во много раз хуже? Что бы со мной тогда случилось? Куда бы я пошла в поисках пристанища? К родителям? Нет, это невозможно! Но куда же? Может быть, мне стоит поблагодарить мужа за то, что он сделал? Вся моя жизнь была порочным кругом… Будто хомяк, я была заперта в своей клетке, где крутилась, крутилась днем и ночью, отыскивая выход, которого не было.
Иногда мне казалось, что от своего здравомыслия я делаюсь еще несчастнее. Я слишком хорошо понимала свое положение. Если бы я поменьше рассуждала, то не осознавала бы весь ужас, подвергаться которому заставляли меня близкие. Почему они со мной так обращаются?
Я была погружена в свои мысли, когда мать закрыла мне глаза рукой, а потом убрала ее.
— Самия, посмотри, какой сюрприз приготовил тебе Абдель!
Абдель улыбался, держа в руках огромный букет цветов.
— Я очень сожалею о своем поступке, — произнес он тоном кающегося грешника, — но ребенок полностью вывел меня из себя. А я так тебя хотел! У меня в голове все перемешалось, я больше не соображал, что делаю. Обещаю тебе, что в следующий раз буду держать себя в руках. Я должен был поблагодарить тебя за прекрасного мальчика — первого подаренного тобой ребенка, в то время каку большинства моих друзей — дочки. Прости меня! Обещаю больше не иметь с тобой сексуальных отношений, пока ты полностью не восстановишься.
Я не верила своим ушам!
Мать поставила цветы в вазу, которую принесла медсестра.
— Увидев такой букет, эта так рот и раскрыла, — с гордостью сказала она моему мужу. — И я рада, что она знает: это ты его подарил Самии. Пускай видит, что наши мужчины дарят нам цветы также, как это делают европейцы.
Мать с Абделем одновременно рассмеялись. Для них, двух сообщников, имела значение лишь видимость. Они походили на гиен, затаившихся перед добычей. При малейшем движении они бросились бы на меня и съели заживо.
— Где мой малыш? Мне необходимо его покормить, у меня болит грудь.
— В коридоре, спит у себя в коляске. За ним присматривает мой хороший приятель, — ответил Абдель.
— Принеси мне его, пожалуйста!
Подойдя к моему мужу, мать что-то прошептала ему на ухо. Потом Абдель ушел за ребенком, а мать помогла мне устроиться в кровати так, чтобы было удобно кормить, несмотря на мои травмы. Мой малыш сосал очень энергично, хотя перед выходом, как сказал Абдель, он давал ему рожок.
— Но он не захотел его брать, — посмеиваясь, поспешно сказал Абдель. — Думаю, месье предпочитает мамину грудь. Настоящий сын своего отца!
Мать нашла это замечание очень остроумным. Воспользовавшись случаем, она заметила, как повезло ее дочке, что у нее муж с таким хорошим чувством юмора. Я не знала, что и сказать…
Когда кормление закончилось, мать снова взяла у меня сына под тем предлогом, что нужно вернуться домой, так как Абдель забыл пеленки.
— Мы приедем к тебе завтра днем, если врач разрешит. Не позволяй никому влиять на тебя в том, что касается твоего долга супруги и матери. Ты моя дочь и дочь своего отца. Более того: теперь ты знаешь, что означает быть матерью. До завтра, и хорошенько отдохни, — посоветовала она перед уходом.
Это правда — теперь я была матерью. Это я ощущала каждой клеточкой своего тела. Я любила свое дитя безусловной любовью, не зависящей от того, какого он пола. Для меня быть матерью означало любить и защищать своего ребенка, в противоположность моей матери, видевшей во мне лишь помеху и тяжкий груз, который ей предстоит тащить. Разве я виновата, что родилась девочкой? Имела ли дочь право на существование в семье Шарифф? Прости меня, мама, что я существую…
В детстве я чувствовала себя каким-то некрасивым существом. от которого всем хочется избавиться. Теперь мне казалось, что близкие считают меня бесполезной молодой женщиной и одновременно ждут от меня многого. Я была в центре ужасающей дилеммы: меня считали никчемной, но ожидали от меня всего.
В те времена я думала, что до последнего вздоха обречена на такую жизнь, и мирилась с этим. Сегодня я сержусь на себя, что подчинялась и так долго позволяла себя разрушать. Но тогда другого выхода я не видела.
Я должна была прогнать эти мысли, мешающие уснуть. Мне следовало воспользоваться теми мгновениями, когда я одна и в безопасности! Как же трудно закрыть глаза, когда в голове мельтешит тысяча и один вопрос! Но мне это удалось.
Когда на следующее утро я проснулась, мои груди буквально разрывались от переполнявшего их молока. Медсестра сочувственно принесла мне аппарат, с помощью которого я смогла избавиться от излишков, которые с удовольствием отдала другим преждевременно рожденным детям.
Из-за недавно наложенных новых швов я ходила так же медленно, как на следующий день после родов. Но несмотря ни на что, чувствовала себя гораздо лучше и собиралась выписаться из больницы, чтобы снова быть со своим маленьким сыном, которого мне уже не хватало.
Мой муж вошел в палату вместе с доктором. Тот спросил, что я предпочту: остаться в больнице или вернуться домой.
— Мне не терпится вернуться домой, чтобы поскорее встретиться с сыном. — искренне ответила я. — Как я вам уже обещала, я буду внимательнее к себе.
Когда доктор попросил моего мужа оставить нас на пять минут, тот отказался.
— У нее есть право голоса, — настаивал доктор.
Для него было в порядке вещей, что женщина может высказать свое мнение, но он не знал, что у нас этим правом обладают исключительно мужчины. За своих женщин решают они. Абдель заговорил по-арабски:
— Давай скажи ему еще раз, чего ты хочешь. Похоже, ты его не убедила.
— Это так, доктор! — повторила я со всей возможной убедительностью. — Я спешу выйти из больницы, чтобы поскорее увидеть своего сына.
Медсестра привезла кресло-каталку, чтобы помочь мне добраться до машины.
— Идем, — поторопил меня Абдель. — Надеюсь, доктор, нам не придется с вами больше встречаться.
— Я тоже на это надеюсь, — ответил тот.
Затем медсестра помогла мне удобно устроиться в кресле-каталке.
— Если это снова повторится, — шепнула она мне на ухо, — как можно скорее свяжитесь с нами, и мы вам поможем.
Едва сели в машину, мой муж резко рванул с места.
— Надеюсь, ты ничего не рассказала! — произнес он с явной угрозой в голосе.
— Нет, ничего, и в любом случае мне нечего рассказывать.
— Вот это хороший ответ! Теперь ты начинаешь понимать. Жаль, что все это произошло во Франции. У нас на родине ни перед кем не пришлось бы отчитываться. Во Франции нас контролируют, так как мы живем в их стране; нам хотят помешать жить со своими женщинами как положено. Мужчину, который бьет свою жену, ожидает тюрьма. Французы хотят изменить законы Всевышнего. Несчастные, да будут они прокляты навеки! Все, чего я сейчас желаю, это снова оказаться с тобой наедине и наслаждаться, как раньше.
— Как раньше не получится. Не забывай, что у нас Амир и о нем нужно заботиться.
— Завтра никакого младенца с нами не будет! — с очень довольным видом объявил Абдель.
— Как это никакого младенца?! — вскричала я. — Где Амир?!
— Никогда не повышай на меня голос, женщина, — сквозь зубы процедил муж, глядя на меня с яростью. — Твой сын дома, но завтра он вместе с твоей матерью летит в Алжир.
Все мои чувства моментально обострились. Моему малышу грозила опасность. От страха все внутри меня сжалось. Они хотят отнять моего ребенка — плоть от плоти, кровь от крови. Я обезумела и больше не понимала, что происходит. Я была готова, словно дикий зверь, зубами и когтями защищать того, кто все еще был частью меня. Никто не вправе отобрать у меня моего сына!
— Нет, это невозможно! Я поговорю с матерью. Она знает, что это такое — когда у тебя есть ребенок! Ты лжешь! Моя мать никогда не совершит со мной такой жестокости; она же все-таки моя мать! Она никогда не согласится навредить моему малышу!
Моя мать… Произнося эти слова, я почувствовала, как в самой глубине души зашевелились сомнения. Если моя мать не понимает, что я чувствую, и решила не обращать внимания на страдания своей дочери, что будет? Постепенно я поняла, что, возможно, ее поддержка не настолько безоговорочная, как я могла предположить. Но я не стала уделять внимание дурным предчувствиям, а попыталась повлиять на решение мужа, воззвав к его отцовским чувствам.
— Малыш постоянно нуждается в матери. Она кормит его и о нем заботится. Кроме того, малышу необходим отец. Сможешь ли ты жить без него? Разве мы с тобой для того произвели его на свет, чтобы отдать?
— Он ни в чем не будет нуждаться. Твои родители станут его любить и хорошо содержать.
— С нами он тоже ни в чем не будет нуждаться. Я дам ему больше любви, чем любой другой человек, и недостатка в чем-либо у него тоже не будет.
Мир вокруг меня рушился. Я была в отчаянии.
— У твоего отца всего этого ему достанется больше! — продолжал Абдель, безучастный к моему горю. — И у Амира будет больше наследства, так как он получит свою долю в дополнение к твоей. Представляешь себе, как я тогда разбогатею! Забудь о своем сыне! Твоя мать прекрасно о нем позаботится. И она ему не чужой человек.
Абдель был глух к моим переживаниям и безразличен к судьбе своего собственного сына. Он думал только о деньгах, поэтому я закончила разговор. Было очень больно сознавать, что защищать своего ребенка мне придется в одиночку.
Единственное, о чем я думала, — как бы прояснить ситуацию с моей матерью. Я не могла даже представить, что слова Абделя могут оказаться правдой, и рассчитывала на ее поддержку и понимание.
Оказавшись дома, я как можно быстрее поднялась по лестнице, несмотря на боль, которую причиняли мне швы Я слышала, как малыш плачет где-то вдалеке.
— Я здесь, мой маленький, сейчас я утешу тебя, вот увидишь!
В кроватке его не было. Я поднялась на верхний этаж. Амир был на руках у моей матери и… какой кошмар! Она пыталась кормить его грудью. Я была настолько шокирована этим зрелищем, что оно навсегда врезалось мне в память. Она хотела кормить моего сына вместо меня! Не иначе, стремилась занять мое место.
— Амир, вот и Самия пришла, — сказала она, обращаясь к моему сыну, ни капли не смутившись моим появлением.
— Иди к маме, мой любимый сыночек, — произнесла я, протягивая руки, чтобы взять своего ребенка.
— Нет, Самия не мама! — выкрикнула мать, пытаясь сбить меня с толку. — Ты слишком молода, чтобы одновременно заботиться о малыше и о муже. Амир будет несчастен с тобой! Ты о самой себе и то не можешь толком позаботиться.
— Дай мне ребенка, мама! Это мой сын, и сейчас я буду его кормить. Дай его мне, я его мать. Я повзрослею и научусь всему, что нужно. Вспомни, ты была молодой и все равно научилась нас воспитывать. Прояви ко мне доброту! Хоть раз в жизни имей ко мне каплю жалости! Ты же сама говорила, что теперь я стала матерью, и, можешь мне поверить, я понимаю, что это значит. Я не смогу жить без сына, он часть меня, так же как твои дети — часть тебя.
— Ты худшая моя часть, — со злобой ответила мать. — Ты — та часть меня, которой я всегда стыдилась и от которой всегда хотела избавиться, как от злокачественной опухоли, вросшей в мое тело. Я знаю, что ты будешь меня преследовать до конца моих дней! Твой муж, отец малыша, решил отдать его мне. Это было его решение. Теперь твой ребенок — мой, и тебе нечего здесь сказать.
Мать не признавала за мной никакого права говорить. Меня захлестывал поток противоречивых эмоций: я разрывалась между страхом, отчаянием, яростью и… собственной беспомощностью.
И тут я заметила, что на моей кофточке проступили два мокрых круга, мне срочно требовалось покормить Амира.
— Могу я его покормить, пожалуйста?
— Он не нуждается в грудном вскармливании: я даю ему рожок, а в промежутках между кормлениями успокаиваю своей грудью, — продолжила она, с вызовом глядя на меня.
— У меня болят груди, мама! И ему необходимо материнское молоко!
— Материнское молоко! Да что он сможет высосать из твоей груди?! Ребенок может вырасти и на коровьем молоке, так что ты не так уж незаменима. Успокойся и попроси врача прекратить лактацию. Этой ночью твой малыш останется со мной, чтобы привыкнуть к моему запаху. Он вырастет у меня, и я буду о нем заботиться. Он забудет, кто его мать. Тебе нечего беспокоиться: я буду обращаться с ним как с остальными своими сыновьями, даже лучше. Чего ты еще хочешь?
Мало того что мать бросила меня в беде, так она еще и заняла мое место рядом с моим любимым сыном! А я-то рассчитывала, что она заступится за меня перед мужем… Инстинктивно я понимала, что она и была зачинщицей заговора, затеянного, чтобы лишить меня ребенка. Она купила его у моего мужа, а тот принял ее предложение. Вместо того чтобы оказать мне поддержку и научить правильно заботиться о своем ребенке, как поступает большинство женщин, когда их дочь становится матерью, моя мать избрала другое: вырвать у меня мое сокровище, смысл моей жизни. Перед ними — ею и моим мужем — я чувствовала себя одинокой и бессильной. Я оплакивала потерю своего сына, но вместе с этим я плакала от ярости и отчаяния, видя, как далеко смогла зайти злоба моей матери по отношению ко мне.
Заливаясь слезами, будто ребенок, я спустилась в спальню. Пришел муж и сел напротив меня. Он повторял, что такое решение является наилучшим как для малыша, так и для меня. Он попытался убедить меня, что, как только у меня появится другой малыш, я быстро забуду всю эту историю. Но материнское сердце говорило мне, что один ребенок никогда не заменит другого.
— Очень важно, чтобы твоя мать была довольна тобой. Если ты согласишься доверить ей своего ребенка, она станет больше любить тебя. Будь уверена: она его полюбит как своего.
Абдель знал, что я всегда отчаянно стремилась угодить матери и заставить ее полюбить меня. Касаясь моего слабого места, он устраивал мне моральную пытку. Тогда я была слишком молода и слишком расстроена, чтобы понять, до какой степени он манипулирует мной. Он обращался ко мне с двойным посланием, где не было результата, который устроил бы меня. Или я. чтобы доставить удовольствие матери, отказываюсь от Амира, или оставляю его себе, рискуя порвать с ней все связи. Я чувствовала себя загнанной в ловушку, особенно учитывая, сколько лет мне тогда было и в каких условиях я жила.
— А теперь разговор закончен! Эта проклятая история начинает меня утомлять. Чувствую, что скоро мое терпение лопнет. Этим вечером мне хотелось бы отдохнуть, не слыша плача и жалоб, — произнес муж, крепко сдавливая мне руку.
Прикосновение того, кто способен отречься от своего сына, было мне отвратительно. Я ушла в гостиную, чтобы побыть одной.
Как жить дальше без малыша, которого я совсем недавно произвела на свет? Ради него я пережила тяжелые месяцы беременности, с нетерпением ожидая его рождения. В те минуты я сожалела, что родила его. Как бы мне хотелось, чтобы он сейчас был спрятан внутри меня, в тепле и безопасности!
Я не могла сдержать рыданий. У меня не было ни сил, ни смелости, чтобы идти наперекор семье. Перед ними я была беспомощна, тем более что мой муж принял их сторону. Сражение было бы беспощадным и безрезультатным. Из него я вышла бы еще более разрушенной! Я теряла своего сына, свою единственную любовь и смысл жизни. Никогда у меня не будет такого же счастья, как у моей матери: жить рядом со своим ребенком, видеть, как он растет и развивается. Все обстоятельства словно соревновались между собой: кому лучше удастся сделать мою жизнь еще хуже. Я была женщиной, у которой вырезали часть сердца. В тот вечер я снова сталаСамией , а она —мамой . Я чувствовала, что жизнь несправедлива, но у меня были связаны руки. Какой это ужас!
* * *
Часть ночи я провела в гостиной, сцеживая молоко ручным молокоотсосом, но процесс не был легким. Мать по-прежнему отказывалась, чтобы я покормила Амира, хотя бы один раз.
Затем — все той же ночью — пришел муж и сказал идти в спальню, чтобы удовлетворить его потребности. Я не могла понять такого отношения… Как он мог быть настолько бесчувственным и думать только о себе, когда я оплакиваю своего ребенка?
Я отказала: в тот вечер у меня не было никакого желания делить с ним что бы то ни было. Тогда он дал мне пощечину, назвав шлюхой, плодящей ублюдков. Мне до смерти захотелось открыть окно и броситься вниз.
Сегодня я часто задаю себе вопрос: как мне удалось вынести столько страданий и не сойти с ума?
Муж снова ушел в спальню, бормоча всевозможные ругательства в мой адрес. Внезапно я услышала, как на верхнем этаже плачет Амир, и решила подняться к нему, чтобы попытаться еще раз поговорить с матерью.
— Что ты хочешь, Самия? Иди спать. Вечером все уже было сказано.
— Я всего лишь хочу покормить его в последний раз перед его отъездом; у меня груди ужасно болят.
Услышав слова, демонстрирующие мое смирение, мать согласилась.
— Ладно, возьми его и как следует покорми. Завтра пойдешь к врачу и примешь меры, чтобы молоко не прибывало.
Едва оказавшись у меня на руках, Амир успокоился и принялся искать мою грудь. Казалось, он понимал, что происходит. Он положил мне на грудь свои маленькие ладошки, будто не хотел расставаться! Насытившись, он уснул, как ангелочек в раю.
Мать поспешила прервать это волшебное мгновение, забрав у меня сына.
— В любом случае ты увидишь его завтра, а потом — дважды в год, когда будешь приезжать в Алжир.
— Пообещай, что будешь заботиться о нем и никогда не заставишь его ни плакать, ни страдать!
— Он никогда не будет страдать и не будет терпеть ни в чем недостатка, уверяю тебя. Обещаю об этом хорошо позаботиться. Этого красивого маленького мальчика будут обожать и твой отец, и твои братья. Он станет нашим малышом-талисманом. Я тебе буду регулярно посылать фотографии, так что ты сможешь чувствовать себя рядом с ним. Муж перестанет ругаться с тобой из-за детского плача. Тебе больше не придется вставать по ночам, чтобы покормить его или поменять пеленки. Видишь, в конечном итоге ты выиграешь. Мучиться за тебя буду я, а ты, если захочешь, сможешь родить мужу другого маленького мальчика.
— О чем ты, мама! Ты же прекрасно знаешь, что один ребенок никогда не сможет заменить другого. Я люблю своего сына, и вы делаете мне очень больно. С самого детства я чувствую себя несчастной и становлюсь все несчастнее. Я больше не в состоянии переносить новые страдания.
— Всевышний посылает нам горести по величине нашей души, Самия. Значит, душа твоя велика! До настоящего времени ты знала лишь незначительные страдания, поверь мне. И тем, что я забираю твоего сына, Бог посылает тебе не испытание, а, скорее, благословляет тебя. Он велит мне взять твоего сына, чтобы избавить тебя от куда больших страданий.
— Значит, оказаться в шестнадцать лет замужем за жестоким неуравновешенным мужчиной — незначительное страдание, посланное Всевышним? Абдель уничтожает меня на ваших глазах, и никто даже пальцем не пошевелит, чтобы мне помочь. А вы пользуетесь этим, чтобы отнять у меня единственную радость, которая появилась впервые за столько лет!
— Мне пришлось согласиться на твое замужество с этим мужчиной, чтобы выжить. Твой отец постоянно мне указывал, что с каждым днем ты все больше превращаешься во взрослую женщину. И, по его мнению, чем дольше ты будешь оставаться у нас, тем больше риска, что ты, Самия, принесешь нам позор и бесчестье. Время шло, а расплачиваться за это приходилось мне. Я так и не смирилась с тем, что родила девочку, и ты это прекрасно знаешь. Тебе нечему меня научить! И я больше не хочу говорить об этом. Маленький спит, и утро вечера мудренее, Самия. Спокойной ночи!
— Всю жизнь я только и делала, что следовала вашим советам…
Но мать меня больше не слушала. Я спустилась в гостиную и прилегла на софе. Уснуть было невозможно: я была слишком расстроена из-за своего беспомощного положения. Напрасно я рассматривала ситуацию под всеми возможными углами зрения: решение так и не находилось. Ранним утром, выплакав все слезы, я наконец-то уснула.
Несколько часов спустя мать разбудила меня, набросившись с упреками:
— Не стыдно тебе? Оставить мужа спать в кровати одного! Я поняла бы, если бы он пришел и убил тебя! Пошли, поможешь мне собирать детские вещи.
Я была опустошена, никаких сил на сопротивление больше не оставалось. Сердце буквально обливалось кровью, когда я собирала вещи, которые вместе с подругой выбирала в течение нескольких месяцев. Я никогда не увижу, как мой сын будет забавляться с игрушками, которые я для него купила, как возьмет в руки погремушку, каку него прорежется первый зубик, как он будет ползать на четвереньках, встанет на ноги. Я никогда не услышу, как он назовет меня «мама»… Все эти привилегии достанутся моей матери. Самия — всего лишь бесполезная неумеха. Все, что ей удавалось, было хорошо для других, но не для нее самой. Я все больше и больше теряла самоуважение, чувствуя себя ничтожеством.
Мать торопилась уехать с моим ребенком. Она держала его бережно, словно вор, охраняющий свою добычу. Она следила за мной, будто львица, готовая прыгнуть при первом же подозрительном движении, чтобы защитить своего детеныша.
Но ведь это я должна была вести себя как львица! Почему я не защитила своего сына? Почему допустила такое непотребство? Почему не настояла на том, чтобы хоть на несколько минут взять его на руки и впитать его запах? Почему?! Меня опять вынуждали взять на себя роль маленькой послушной девочки — роль, которую я всегда играла в семье. Даже не начав сражение, я чувствовала себя побежденной. Я сделала последнее усилие:
— Я хочу проводить вас в аэропорт.
— Нет, Самия! Ты избавишь нас от многих проблем, оставшись здесь, — резко ответил мне муж.
— Оставайся дома и начинай думать как положено. Как только я прилечу в Алжир, отец тебе позвонит. Не беспокойся за Амира, я уже люблю его не меньше, чем родных сыновей.
— Видишь, Самия, — произнес муж, чтобы успокоить меня, — твоя мать будет любить его как своего собственного! Более того, каждый месяц ты будешь получать подробный отчет, что с ним происходит. Как тебе повезло! У тебя такая мать!
Последние слова Абделя окончательно сбили меня с толку. Я больше не понимала, что происходит: весь мир обезумел или это я сошла с ума? Еще перед моим отъездом отец сказал, что может видеть меня повсюду, куда бы я ни пошла. Я была убеждена, что, как далеко бы я ни находилась, отец в состоянии выполнить свою угрозу. Я проклинала семью, одновременно с этим понимая, что не в состоянии помешать им совершить это преступление.
Звук захлопнувшейся дверцы автомобиля вернул меня к действительности. Мать уже была в салоне и уставилась на меня своим обычным презрительным взглядом.
— Давай же, Абдель, садись! — крикнула она моему мужу. — Самолет не станет ждать.
— Подождите, — взмолилась я, — дайте мне в последний раз посмотреть на моего сыночка.
— Хорошо, только быстро.
Амир спал, сжав кулачки. Я нежно обняла его, стараясь не разбудить. Затем с разбитым сердцем протянула матери и со всех ног помчалась к дому.
Увидев, как удаляется машина, я поняла, какую боль чувствуют женщины, потерявшие ребенка из-за болезни или похищения.
Я принялась оплакивать своего малыша.

----------

Глава VII. Жизнь без сына

Глава VII. Жизнь без сына
Я не могла оставаться одна. Мне было необходимо с кем-нибудь поговорить, и я вспомнила о подруге детства. Абделю не нравилось мое общение с Аминой, но я решила воспользоваться его отсутствием.
Трубку поднял муж Амины, и я услышала, как он говорит:
— Это твоя подруга Самия, мне кажется, она плачет.
— Самия, что случилось?
— Амина, пожалуйста, приезжай поскорее. Ты мне очень нужна. Они забрали моего ребенка.
— Кто забрал твоего ребенка?
Я в двух словах рассказала ей, что произошло. Четверть часа спустя моя подруга уже звонила в дверь.
Несмотря на то что ее родители были против, Амина вышла замуж за своего французского бойфренда. Она выглядела счастливой и все еще влюбленной. Амина всегда жила так, как считала нужным. Для меня она представляла собой освобожденную арабскую женщину. Я восхищалась ее мужеством и способностью давать отпор своему окружению. Мне всегда хотелось походить на нее, а теперь — еще больше.
Амина побуждала меня действовать так же, как она, но еще с тех времен, когда мы обе были подростками, я знала, что мне не хватает ее решительности.
Сжав меня в объятиях, она не разжимала их, пока я не успокоилась. Я рассказала подруге всю кошмарную историю.
— Самия, я всегда говорила, что твоя мать — дьявол во плоти. Иначе как она могла сотворить с тобой весь этот ужас? Если сейчас позвонить в полицию, ее еще смогут перехватить перед взлетом.
Я остановила ее. Реакция моей семьи была непредсказуема для нормального, или западного, мира. У нас во имя добра можно убить — например, зарезать. Очищаясь кровью человека, которого сочли грязным, можно заслужить путь на небеса.
Я не могла позволить Амине позвонить в полицию. Этим я подписала бы себе смертный приговор.
Тогда я — крайне наивная и невинная — искренне верила в реальность этих угроз и была в ужасе.
— Амина, речь идет о моей матери! Я не могу сделать так, чтобы ее арестовала полиция! Ты ведь не хочешь этого? Если бы это произошло, мой отецубил бы меня!
— Главное — это не мнение твоего отца, главное — вернуть сына, чтобы ты могла убежать вместе с ним. И полиция обязательно тебя защитит!
— Сколько времени она сможет меня защищать? Год, а может быть, два? А потом? Поверь, я не могу этого сделать. Я знаю, что говорю. Я очень несчастна, личико моего сына стоит у меня перед глазами, но я ничего не могу сделать. А еще мне больно оттого, что в груди прибывает молоко.
— Не понимаю, почему ты настолько боишься своих родственников. И тем более не понимаю, каким образом им удалось выдать тебя замуж в шестнадцать лет без твоего согласия и почему они так легко смогли забрать твоего малыша. Черт возьми, Самия, на дворе конец семидесятых, а не начало века! К тому же ты во Франции, а здесь у тебя есть право сказать «нет». Ты больше не в Алжире. Во Франции все люди рождаются равными вне зависимости от пола.
— Ты не понимаешь. Мои родственники остаются все теми же хоть во Франции, хоть в Алжире. А родители по-прежнему имеют власть надо мной, тем более что с моим мужем они ладят не хуже ярмарочных воров.
— Я действительно не понимаю, почему ты делаешь все, что они тебе говорят. Тебе почти семнадцать, к тому же ты уже сама мать. Вот я никому не позволю за меня решать, даже своему мужу, которого безмерно люблю.
— Завидую тебе: можешь любить своего мужа. Хотела бы я так же, как и ты, распоряжаться своей жизнью.
— Все зависит только от тебя, Самия! Ты можешь вести ту жизнь, какую хочешь, с тем, кого выберешь. Посмотри на себя! Ты красивая, милая и добрая. У тебя есть все качества, которые мужчина ищет в женщине.
— Знаешь, я начинаю сомневаться в себе. Муж постоянно твердит, что я не такая красивая, как девушки, которых он знал раньше, и что мне нечем привлечь мужчину. Он считает, что мне с ним повезло, так как ни один мужчина не захотел бы связать со мной свою жизнь.
— Твой муж ревнив и унижает тебя потому, что не хочет, чтобы на тебя посматривали другие мужчины. Тебе не хватает уверенности в себе, вот ты и уступаешь его требованиям. Ты очень красивая, и я хочу, чтобы ты снова поверила в себя. Удели чуть больше внимания прическе, немного подкрасься, научись лучше одеваться. Если хочешь, я отведу тебя к своему парикмахеру и помогу выбрать одежду, более подходящую такой хорошенькой женщине, как ты.
— Не думаю, чтобы Абдель согласился: он сам выбирает для меня и прическу, и одежду.
— Сейчас он, а до этого были твои родители. Когда ты сама начнешь решать за себя? Знаешь, Самия, мне это уже начинает надоедать. Я пытаюсь тебе помочь, но у меня не выходит!
— Согласна, это понять не так легко. Для этого нужно пожить с моими родителями. Надеюсь, что когда-нибудь выберусь из этого ужаса, правда, не знаю, как и когда у меня это получится.
Через два часа вернулся муж. Недовольный присутствием Амины, он прошел мимо нее, будто не заметив.
— А сейчас я должна идти. Дай мне знать, когда захочешь пойти к врачу или за покупками, — сказала Амина, направляясь к двери.
— Ошибаешься, Амина! — в ярости заревел мой муж. — Самия не пойдет с тобой ни к врачу, ни за покупками. Она пойдет только со мной! Пошла! Брысь! Вон из моего дома!
Словно пригвожденная к месту, я, даже не попрощавшись, смотрела, как моя подруга выходит из дома. Через окно я увидела, как она делает мне знак позвонить ей.
— Воспользовалась моим отсутствием, чтобы еще раз ослушаться меня?! — закричал Абдель, схватив меня за плечо. — Сколько раз я должен тебе повторять, что не хочу видеть у себя в доме эту потаскуху?!
Ударив меня по лицу и швырнув в стену, он велел приготовить ему кофе.
Тем вечером я не смогла избежать того, что в нашем доме стало обычным явлением: изнасилования и побоев, сопровождающихся оскорблениями. Абдель повторил, что передал ребенка моим родителям потому, что я ни на что не гожусь, и назвал меня ничтожеством, не способным удовлетворить мужчину. Под конец он заявил, что мне следует его благодарить: если бы не он, я так и сгнила бы в родительском доме.
* * *
Мне ужасно не хватало сына. Каждый день я звонила матери, чтобы узнать, как он там, но однажды мне было сказано не звонить, а ждать, пока она сама не позвонит. По ее словам, мои звонки беспокоят малыша.
Тоскливые и безрадостные дни следовали один за другим. Я обслуживала своего мужа, но вместо благодарности он избивал и насиловал меня по несколько раз в день. Никто об этом даже не догадывался. Моя жизнь зависела от приступов его дурного настроения, и я получала с избытком, страдая в полном молчании.
В конце концов я начала желать, чтобы с Абделем случилось какое-нибудь несчастье. Едва он уходил, я принималась изо всех сил надеяться, что он больше не вернется, но каждый вечер муж все равно приходил домой. Звук ключа, который поворачивался в замочной скважине, повергал меня в панику: я слишком хорошо знала, что за этим последует.
Я все время была покрыта синяками. Выходя на улицу, мне приходилось надевать черные очки и одежду, которая полностью скрывала тело, чтобы не привлекать к себе внимания.
Для того чтобы лишь высунуть нос наружу, я должна была спросить у Абделя позволения и назвать ему причину. Случалось так, что сначала он разрешал, а потом забывал об этом. В таком случае наказание было сильнее обычного, так как муж считал, что я ослушалась и вышла из дома без позволения.
Часто он будил меня среди ночи, потому что ему захотелось заняться любовью или чтобы за что-то избить. Он мог обвинить меня, что я притворяюсь спящей, лишь бы уклониться от исполнения супружеского долга. Много раз он душил меня подушкой, и я думала, что не переживу этой ночи.
Несколько раз я просила мать вмешаться и утихомирить моего мужа, но все это оказывалось безрезультатным. Напрасно я говорила ей, что Абдель меня едва не убил и что моя жизнь в опасности. По ее мнению, я сама была виновата в происходящем, так как разозлила мужа. Я должна была вести себя так, чтобы он на меня не нападал. При этом мать не забывала всякий раз напомнить, что я — жена, а он — мой муж, к которому я должна относиться с почтением.
Однажды утром, накрывая на стол к завтраку, я увидела чек на имя мужа, подписанный моим отцом. Сумма в нем была значительной. За три месяца это был уже третий увиденный мною чек, причем на одну и ту же сумму. Я попросила мужа объяснить, что это означает.
— Знак благодарности, — неопределенно ответил Абдель.
— Благодарности за что?
— Во-первых, за то, что я избавил его от тяжкой обузы, взяв на себя ответственность за тебя, а во-вторых, они довольны, что получили опеку над Амиром.
— Если я правильно понимаю, мой отец платит тебе за то, что ты женился на мне и отдал им нашего сына? — обиженно переспросила я.
— Точно! Можешь же быть умной, когда захочешь.
— И сколько времени они будут тебе платить? А если я умру, сумму уменьшат вдвое?
— Не говори о несчастье! Вот в этом и есть твоя беда: не выносишь, когда все хорошо. Ищешь неприятностей на свою голову, а если продолжишь в том же духе, то скоро найдешь! — крикнул он, чтобы положить конец разговору.
Конечно, я прозрачно намекнула на его постоянные угрозы убить меня. Абдель часто говорил: «Убью тебя, потом сбегу в Алжир. А твоим родителям скажу, что сделал это, чтобы отомстить за свою честь, потому что у тебя был любовник».
Я знала, что мой муж вполне способен на такое, более того: ему бы поверили. Он унижал и оскорблял меня на глазах у всех, а затем лгал таким образом, чтобы перед другими выглядеть правым. Я жила в постоянном ужасе, не в силах что-либо изменить.
* * *
Вот уже несколько дней я все время чувствовала себя усталой и постоянно спала. Амина предположила, что я, скорее всего, беременна.
— Тебе следует сходить к врачу, ну а я позволю себе поздравить тебя заранее! — весело произнесла она.
— Амина, я не знаю, что и подумать! Конечно, я была бы рада узнать, что жду ребенка, но в то же время боюсь этого. Мне страшно, что весь тот кошмар повторится.
— Я желаю тебе дочку, чтобы ты могла дать ей всю любовь, которой лишили тебя, — мудро сказала моя подруга.
Всем сердцем я желала дочку, рискуя навлечь на себя осуждение семьи. На этот раз я думала о себе. Моя дочь никого не заинтересует и поэтому останется со мной. Я клялась, что она никогда не испытает того, что выпало на мою долю.
Доктор подтвердил: у меня беременность сроком четыре недели. Тем же вечером я сообщила эту новость Абделю.
— Надеюсь, что опять будет мальчик: мне начинает не хватать моего сына. Ясно одно: на этот раз я оставлю его себе, сколько бы денег мне ни предложили.
— Если тебе так не хватает сына, почему бы тебе его не вернуть?
— Нечего тебе говорить, что я должен делать, а чего не должен. У меня было две веские причины согласиться на эту сделку. Во-первых, очень солидная сумма; часть ее я отсылаю своей матери, а на остальное мы наслаждаемся жизнью. Ну а вторая причина — ты недостаточно созрела, чтобы воспитывать сына. В любом случае я могу наделать столько мальчишек, сколько захочу!
Он даже представить себе не мог, чего стоит выносить и родить ребенка!
— Кто тебе сказал, что будет мальчик?
— Потому что я это знаю, и всё тут! Родить девчонку, такую же испорченную, как ты сама, не в твоих интересах. Не хочу испытать то, что из-за тебя пришлось пережить твоему отцу.
В глубине души я знала, что у меня будет дочка. Чем больше становился срок беременности, тем сильнее меня тянуло покупать одежки на девочку, которые я сразу прятала, чтобы не вызвать у мужа приступов гнева.
Абдель захотел сопровождать меня на ультразвуковое обследование. Он сказал, что хочет «увидеть своего сына и убедиться, что все идет хорошо».
В назначенный день я опасалась, как бы муж не вышел из себя прямо в кабинете врача, увидев, что должна родиться девочка. Абдель был крайне взволнован, будто школьник, ожидающий результата важного экзамена. Я улеглась на смотровую кушетку.
— У вас уже есть сын, не так ли? — с улыбкой спросил врач. — Вторым вашим ребенком будет очаровательная девочка, такая же красивая, как ее мама!
Услышав новость, муж, ни слова не говоря, вышел из кабинета.
— Похоже, ваш муж не особенно доволен результатом…
А вот я была довольна, даже зная, какую цену мне придется за это заплатить, едва вернувшись домой.
Муж уехал из больницы, не дождавшись меня. Ничего хорошего это не предвещало. Я позвонила матери, чтобы объяснить ситуацию и поделиться своими страхами. Та, едва выслушав меня, сказала, что я напрасно беспокою ее своими безумными фантазиями, к тому же у меня всегда была склонность делать из мухи слона.
— Возвращайся домой и скажи мужу, что врачи не могут этого знать. Одному Всевышнему известно, что за ребенок находится в утробе матери. Скажи ему, что мне приснилось, что у тебя будет второй мальчик.
— Как там Амир, мама?
После долгого молчания она ответила, что он все лучше и лучше сидит на стульчике и ест с большим аппетитом. Матери не нравилось, что я расспрашиваю ее о своем сыне, но она не решалась мне полностью это запретить.
Я все меньше и меньше принадлежала к их семейному кругу. Самия была далеко, при муже, и теперь, когда они заполучили моего сына, мои звонки раздражали ее. Страдаю я или, наоборот, — счастлива, для них это не имело никакого значения.
Домой я вернулась на такси. Вошла на цыпочках, чтобы проскользнуть незамеченной. Но Абдель ждал меня. Будто голодный медведь гризли, он пожирал меня ненавидящим взглядом. Я поспешила рассказать ему сон моей матери. Но не успела я закончить, как удар кулака швырнул меня на пол. Муж бил меня ногами по животу, крича, что не хочет такую же мелкую сучку, как я, тем более что он сомневается, что это его ребенок. Затем он потащил меня за волосы в спальню, чтобы там изнасиловать.
Эта беременность до самых родов состояла из эпизодов насилия, следовавших один за другим. Мать приехала на несколько дней помочь мне, но без Амира, якобы не желая того беспокоить. До последней минуты она надеялась, что я произведу на свет второго мальчика.
Бог решил ответить на мои молитвы. После семнадцати часов мучений я родила крохотную прекрасную девочку. Я была единственным человеком, кто любовался новорожденной, и все равно радовалась: никто ее у меня не заберет! Я собиралась защищать ее от всех и любить так, как хотела бы, чтобы любили меня. Пусть моей дочери не придется страдать так же, как мне!
Заглянув ко мне вместе с Абделем, мать принялась внимательно разглядывать мою дочку.
— И все страдания ради вот этого?! — со злобой заявила она. — У твоей малышки ангельское личико. Думаю, очень скоро Всевышний призовет ее к себе.
— Мама, Всевышний мне ее дал и, конечно, не заберет обратно. Он милосерден и знает, как я хотела дочку, чтобы любить ее и лелеять.
— Увидишь, какой это ад — растить девочку. Худшее из наказаний, которые Всевышний может ниспослать нам.
— Моя дочь не наказание, а скорее награда. Я была терпелива, и наконец мое желание сбылось.
Удивленная таким ответом, мать повернулась к моему мужу.
— Абдель, слышишь, как твоя жена говорит с матерью? Это ты ее научил так отвечать?
— Твоя дочь забыла о том воспитании, которое получила, это надо будет исправить. Я не учил ее так отвечать матери, скорее наоборот. Думаю, госпожа Самия слишком расправила крылышки с тех пор, как поселилась во Франции.
— Послушай меня хорошенько, Самия, — сказала мать. — Где бы ты ни жила — в Алжире или во Франции, — для нас это ничего не меняет. Мне достаточно сказать лишь словечко твоему отцу, и сама увидишь, что будет! Никто не станет тебя оплакивать, даже твои дети…
Мать вернулась в Алжир, не дождавшись моей выписки из больницы. У меня не было маленького мальчика, которого она могла бы увезти с собой.
Проведя в больнице пять дней, я с тяжелым сердцем выписалась оттуда: возвращаться домой не хотелось. Мне было страшно предстать перед мужем с дочерью. Другие пары выглядели такими счастливыми, покидая больницу с малышками, а вот я все бы отдала, лишь бы остаться тут подольше. Только здесь я чувствовала себя в безопасности.
Тогда я считала себя единственной женщиной, живущей в постоянных мучениях. Я не знала, что такому же насилию подвергаются и другие…
* * *
— Надеюсь, у тебя нет швов.
— Всего несколько, намного меньше, чем во время первой беременности.
— Ты, должно быть, это нарочно делаешь. Тебя это устраивает, ведь так? А мне как быть? Может быть, найти себе любовницу? Я правоверный мусульманин и боюсь божьего гнева, поэтому хочу избежать этого греха.
Я знала, что муж удовлетворяет свои потребности с другими женщинами, и с легкостью принимала такое положение дел. Меня бы даже обрадовало, если бы он, встретив кого-нибудь из них, дал бы мне спать спокойно. Я ничего не стала отвечать на его слова.
Когда мы приехали домой, муж оставил меня с ребенком и пакетами, которые мне пришлось перенести один за другим.
Я выбрала для дочери имя Нора, что по-арабски означает «свет». На протяжении многих лет дочь всегда была и остается сейчас тем светом, который озаряет мои решения и помогает двигаться дальше…
Моя малышка Нора росла. Я гордилась ее подвижностью. ее красотой, умом, добротой и еще много чем. Она стала для меня всем: моим спасением, а еще первым призом, которым одарила меня жизнь. Нора стала моими планами на будущее и моей тихой гаванью. Я делала все, чтобы избавить дочку от перепадов настроения ее отца. Я старалась сделать все возможное, чтобы она даже не догадывалась об издевательствах, жертвой которых я была. Но случалось — к счастью, редко, — когда она все-таки становилась свидетельницей насилия, которому я подвергалась.
Помню один вечер, когда Абдель вернулся с работы, где у него возникли какие-то проблемы. Он был крайне напряжен. Нора играла перед телевизором, я же в это время готовила на кухне соус. В руке у меня был стакан с водой. Вдруг ни с того ни с сего муж швырнул меня на пол. Стакан разбился, и осколок глубоко воткнулся мне в ладонь. Я закричала от боли. Повсюду была кровь, но муж начал меня избивать. Малышка смотрела на нас, плача и умоляя папу встать, так как мама вся в крови. Он же продолжал колотить меня. Я закрыла лицо, чтобы защитить его от ударов, и ничего больше не видела. И тут я услышала полные ужаса крики своей дочери.
Всю жизнь я делала все, что могла, лишь бы мои дети не видели, как их отец избивает и насилует их мать. Но во время приступов ярости Абдель не сознавал, что происходит вокруг него. Забывал он и о детях. Он больше не контролировал свои действия, и всякий раз во время избиения я думала, что этого раза точно не переживу. Успокоившись, он никогда не испытывал ко мне ни жалости, ни угрызений совести. Выпустив пар за мой счет, он просто чувствовал себя лучше. Я служила отдушиной для его гнева.
Сопровождать меня в больницу с раной на руке он отказался, так как боялся, что по этому поводу подумает врач. Я оказала помощь сама себе, как можно туже перевязав руку и затянув узел зубами.
Меня очень тревожило, что дочь стала свидетельницей ужасающей сцены с кровопролитием и избиением. Ту ночь Нора спала слишком беспокойно, поэтому я не отходила от нее. Муж обвинил меня в том, что я избегаю своих супружеских обязанностей.
Я пыталась понять его реакции и видение ситуации, но у меня не получалось. Он был просто зациклен на сексе, вне зависимости, могу я им заниматься или нет.
* * *
Шли годы, я жила только ради дочери. На меня продолжали изливаться насилие и жестокость. Когда я размышляла о самоубийстве — а такое случалось многократно, — одна только мысль о дочери заставляла меня жить дальше. Что станет с ней без меня? Она девочка, как и я была когда-то, если меня не станет, она в свою очередь сделается козлом отпущения для мучителей.
Я выходила из дома только на прогулку в сад с Норой. Когда она пошла в школу, я встречала и провожала ее. Эти ежедневные прогулки дали мне возможность свести знакомство с несколькими женщинами. Они стали моими подругами и постоянно открывали для меня новые горизонты.
Я стала подкрашиваться и более тщательно причесываться, что помогло мне почувствовать себя увереннее. Перемены во мне заметил даже Абдель.
Однажды утром, когда я, принаряженная, выходила из ванной, он некоторое время разглядывал меня.
— Для кого это ты навела красоту? Кто он? Если когда-нибудь увижу тебя с ним, зарежу, как овцу, прямо при всех, даже если придется провести остаток жизни в тюрьме. Или еще лучше — разоблачу тебя перед твоим отцом и братьями, и они сделают это вместо меня. Они зарежут тебя в моем присутствии, и ты даже не сможешь попрощаться со своими детьми.
От страха меня тут же буквально парализовало. Всякий раз, когда Абдель произносил эту угрозу, меня пробирала дрожь. Вместе с тем я знала, что таким способом он утверждает свою власть надо мной; это слово — «зарезать» — я могла слышать каждую неделю! Даже сегодня, стоит мне просто его услышать, как следующую ночь меня обязательно будут мучить кошмары. Удивительно, насколько глубокое впечатление могут произвести просто угрозы, оставляющие след на всю жизнь…
* * *
Тайком от мужа я приглашала в гости новых подруг, особенно двух из них. Однажды Абдель вернулся домой, когда они еще не ушли. Подругам стало не по себе: они чувствовали, что я его боюсь.
Женщины захотели уйти, но, к моему большому удивлению, муж повел себя доброжелательно, настаивая, чтобы они побыли еще, так как он все равно уйдет по делам.
Что же могло скрываться за всем этим? Я опасалась возможных сюрпризов и не хотела радоваться раньше времени.
Как я завидовала подругам, которые могут без страха находиться рядом со своими мужьями и детьми! Всю жизнь я завидовала другим женщинам и той спокойной жизни, которую они ведут.
Абдель вернулся к вечеру в безмятежном, почти радостном настроении. Он покачал на коленях Нору, что случалось крайне редко, и спросил, как зовут моих новых подруг.
— Одну из них зовут Сорайя, другую — Сальма, — ответила я, забеспокоившись.
— Скажи мне, кто из них Сорайя, а кто Сальма. Одна смотрится неплохо, а вторая похожа на шлюху. А я не хочу, чтобы ты дружила с женщиной, которая выглядит как проститутка. Поняла?
— Да.
Как, не упоминая истиной причины, объяснить подруге, что муж запрещает мне видеться с ней?

----------

Глава VIII. Третья беременность

Глава VIII. Третья беременность
В третий раз ощутив продолжительную усталость, я поняла, что беременна. Не дожидаясь, пока муж это заметит, я сообщила ему новость, рассудив, что чем раньше он обо всем узнает, тем лучше. Его реакция была достаточно спокойной, а вот мать выплеснула на меня все свои обычные проповеди:
— Надеюсь, на этот раз ты подаришь своему мужу сына! Что ты выиграла, дав ему дочь? Вызвала к себе еще большую ненависть?
— Он так ко мне относился и до рождения Норы. Моя дочь ни в чем не виновата, — с достоинством ответила я. — Это прекрасный ребенок, и она освещает мою жизнь. Я люблю свою дочь и не променяю ее на всех мальчиков в мире.
— Что-то у тебя в последнее время язык стал слишком длинным, — заметила мать, почувствовав себя задетой. — Хвала Всевышнему, моему внуку Амиру не приходится терпеть твое присутствие. Я знала, что мой долг — увезти его подальше от тебя, ведь ты нечистая женщина. Ты недостойна благочестивого мужчины, который живет рядом с тобой! Если ты носишь девочку, желаю, чтобы ни она, ни ты не пережили родов…
Определенно у матери была проблема с восприятием девочек как таковых. Я никогда не могла обсуждать это с ней. Что-то мне подсказывало, что я никогда не смогу понять ее образ мыслей и что способа улучшить наши взаимоотношения просто не существует. Может быть, потому, что не знала ничего другого, я давно приняла как факт: у нее все происходит по одному и тому же сценарию — оскорбления, ненависть и унижения.
Предполагалось, что родить я должна буду зимой; было решено, что потом я поеду навестить семью в Алжир. Я с нетерпением ждала, когда смогу увидеть сына и представить ему сестренку, а с ней и новорожденного малыша. Мне не хватало младшей сестры и братьев, но вместе с тем я понимала, что сейчас, став взрослыми, они будут вести себя иначе, чем в детстве.
Подъем исламского фундаментализма повлек за собой множество перемен в стране и в жизни моей семьи. Выходя из дома, женщины теперь должны надевать никаб[10] , и все время их кто-то должен сопровождать.
Члены моей семьи стали придерживаться более экстремистских взглядов, чем раньше, а мой отец сделался настоящим религиозным фанатиком. Так как он и до этого был со мной очень суровым и жестоким, у меня была причина для беспокойства. Но несмотря ни на что, мне не терпелось снова увидеть страну, где я выросла, свою семью и особенно сына.
* * *
Моя новорожденная дочка Мелисса была очаровательной малышкой с большими черными глазами; она стала предметом моей гордости так же, как и ее старшая сестра. После появления на свет второй девочки муж стал еще более грубым и жестоким. Теперь, обращаясь ко мне, он называл меня не по имени, а женщина: «Ты, женщина, иди сюда! Ты, женщина, сделай это…»
В нашем доме слышались только приказы, выговоры, удары и звуки, сопровождающие нападение. Мир и любовь существовали только между дочерьми и мной. Я мечтала о том дне, когда мы все трое окажемся свободными, подальше от жестокого мужа и равнодушного отца. Эта призрачная надежда помогала мне терпеть свою жалкую и унылую жизнь.
Много раз я видела сон: я с дочерьми живу в большом доме, с нами нет ни Абделя, ни кого-то из родственников. Мы вместе смеемся и танцуем, нам не страшно. Всякий раз, поняв, что это всего лишь сон, я плакала и хотела уснуть снова.
Мы получили оплаченные моим отцом билеты на самолет — для меня и моих дочерей. Я разрывалась между желанием снова увидеть родных и страхом перед тем, что может нас там ждать.
Едва ли не с рождения мне приходилось дорого платить за все хорошее, что со мной происходило. В каждой приятной новости для меня уже скрывалась плохая. Жизнь заставила меня остерегаться счастья. Но в этом случае я считала, что игра стоит свеч: путешествие давало мне возможность избежать непрекращаюшихся домогательств Абделя, а также увидеться с сыном.
С нетерпением ожидая дня отъезда, я безропотно выполняла желания мужа из страха, как бы тот не изменил своего решения. Мать часто мне повторяла, что женщина должна слушаться мужа, если хочет получить благословение родителей. Такую цену нужно было заплатить за маленький кусочек счастья. Я чувствовала себя ребенком, которому обещали подарок за хорошее поведение.
И вот этот день настал. Я была готова. Муж предупредил меня, что не согласен долго оставаться в одиночестве. Он позволял мне отсутствовать пятнадцать дней, и любая задержка обойдется мне очень дорого. Я дала ему слово вернуться вовремя. Выполнить такое обещание родители мне помогут — в этом можно было не сомневаться.
* * *
После двухчасового перелета наш самолет приземлился в аэропорту Алжира. Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить, как сильно здесь все изменилось. Стало гораздо больше женщин в покрывалах; теперь они кутались в них на иранский манер, пряча лицо под большим темным куском ткани. Мужчины одевались как афганцы: в длинные белые или цветные рубахи поверх широких шаровар того же цвета или, реже, контрастного оттенка. Темная куртка с короткими рукавами дополняла наряд истинного мусульманина. Большинство мужчин носило бороды.
Что же произошло в моей стране с тех пор, как я уехала, то есть со времени моей свадьбы?
Меня встречал старший брат, но я едва узнала его в новых алжирских одеяниях, а ведь когда-то он одевался по последней моде. Его сопровождал мой двоюродный брат, с которым мы вместе росли. Я была счастлива снова его увидеть и протянула ему навстречу руку, но он отказался ее взять. По его словам, правоверный мужчина никогда не должен прикасаться к руке женщины, ибо она представляет собой дьявольское искушение. Если бы он это сделал, то отошел бы от пути Аллаха.
— Но ты же мне брат! Не вижу, чем это может прогневить Бога!
— Самия, ты отступаешь от слов Аллаха! — с оскорбленным видом воскликнул мой родной брат. — Даже живя во Франции, ты не должна забывать нашу веру и должна следовать пути, предначертанному для правоверной мусульманки. Тебе тоже нужно будет переодеться, если хочешь избежать плохой реакции нашего отца.
Я могла понять, что изменился мой отец, но чтобы мой старший брат? Раньше он был за равноправие полов и любил веселиться. Как он смог отказаться от своей жизнерадостности? А мой двоюродный брат, которого я знаю с раннего детства, теперь отказывается дать мне руку под тем предлогом, что я дьявольское искушение. Все это не укладывалось в голове…
Правильно ли я поступила, приехав в Алжир? Я гнала от себя этот вопрос, потому что очень хотела снова увидеться со своим сыном.
Едва войдя в дом, Нора помчалась вверх по лестнице. Я будто снова увидела себя — чуть старше, чем она сейчас, на той же самой лестнице. И уже несчастную. Бедная я бедная! Сейчас, какой бы сложной ни оказалась ситуация, я взрослая и приспособлена переносить страдания лучше, чем та одинокая обездоленная маленькая девочка, которой я тогда была.
Дочка бросилась в объятия своего старшего брата. Похоже, они были рады, что наконец познакомились. Затем Амир подошел ко мне. Я смутилась при виде этого красивого мальчика с темными волосами и гордой осанкой.
— Здравствуй, Самия, — сказал он.
Слышать, как сын называет меня по имени, было обидно.
— Не Самия, мой дорогой, а мама!
— Как это мама? — вмешалась моя мать. — Мамой называют ту, которая все время заботится о ребенке, разве нет?
— Здравствуй, мама, — поспешила сказать я, чтобы положить конец спору в присутствии сына.
— Здравствуй, дочка! Как прошел перелет?
— Девочки были взволнованны, они не привыкли путешествовать.
— Ничего удивительного, ведь характером они пошли в мать, — усмехнулась она, пытаясь подлить масла в огонь. — Когда Амир несколько месяцев назад путешествовал по Италии, он все время оставался спокойным. И правда, мальчики более спокойные, сообразительные и ответственные, чем девочки.
Бесспорно, ее суждение казалось мне несправедливым, но было не время начинать сражение, тем более что я находилась на ее территории, где оно было бы проиграно заранее.
Затем к нам присоединилась моя младшая сестра Амаль. Ей уже исполнилось двенадцать лет, и я с трудом ее узнала. В глазах девочки, как я смогла разглядеть, уже появился отблеск страдания.
Когда она родилась, я спросила у матери, что означает ее имя.
— Оно означает «надежда». Я дала его именно в надежде, что у меня больше не будет девочек.
Такой ответ ошеломил меня.
Я поцеловала сестру, пытаясь вдохнуть в нее всю свою любовь: я чувствовала, как она в ней нуждается. Мне не терпелось узнать, как она здесь живет. Сестра сразу же согласилась, что я буду спать в ее комнате.
Настало время пойти поприветствовать отца. Он постарел, черты его лица заострились; я его помнила совсем другим.
— Здравствуй, отец!
— Здравствуй, Самия, — сухо ответил он.
Я присела рядом, надеясь, что он уделит мне немного внимания. Как всегда, он смотрел телевизор.
— Чего ты тут сидишь? Тебе нужно денег?
— Мне ничего не нужно, отец. Мне хотелось бы знать, все ли у тебя хорошо…
— О моем здоровье не беспокойся. Чем дальше от меня ты и твой муж и чем меньше я о вас слышу, тем лучше я себя чувствую.
Я не настаивала, поняв, что малейшее сближение с ним для меня невозможно. Когда я уже поднималась, отец велел мне задержаться.
— Надеюсь, ты совершаешь молитвы пять раз вдень[11] и слушаешься мужа.
Я не совершала молитв, но признаться в этом не осмелилась.
— Как и положено хорошей жене, я слушаю своего мужа и делаю все, что он приказывает.
— Это хорошо. Ты сейчас в Алжире и в моем доме, поэтому одеваться должна будешь соответственно. Когда ты во Франции, я не вмешиваюсь, но здесь я отвечаю за тебя перед Всевышним. Выходя из дома, ты должна будешь закрывать лицо.
Согласно кивнув, я поскорее направилась в кухню, опасаясь, как бы он во второй раз не заговорил о молитвах.
Там, увидев Амира, обнимающего младшую сестренку, я почувствовала, как у меня стало тепло на сердце. Я села на свое прежнее место за большим столом, что сразу же погрузило меня в воспоминания.
В этом доме я познала много печали, но все это было более терпимо, чем то, что я переживала теперь с мужем. Жизнь вдали от Абделя казалась мне легче и спокойнее. Какой бы никчемной и нечистой ни считали меня родители, я, по крайней мере, могла мирно спать до утра.
Унижения и насилие, которым подвергал меня Абдель, были мне очень тягостны. Мать повторяла, что он требует того, что положено ему по праву, и если бы я была умной, то оказалась бы в выигрыше, позволяя ему все это. Отчасти она была права, но мое тело само, вопреки моей воле, пыталось отторгнуть мужа, едва он касался меня. Я не любила Абделя, а он требовал секса днем и ночью.
Я не имела права уснуть первой и должна была просыпаться раньше него. Мне надлежало догадываться, когда господин пожелает заняться любовью, и находиться в его распоряжении. Если бы я вела себя так, то заслужила бы статус хорошей, послушной жены и место на небесах. Без сомнения, согласившись, чтобы муж вытирал об меня ноги, я попаду прямиком в рай. Мне же не хотелось, чтобы об меня вытирали ноги — ни муж, ни родители, ни кто бы то ни было!
Я мечтала обладать сильным характером, но мое положение точнее всего определялось следующим изречением: видит око, да зуб неймет. Я много размышляла, но мало действовала, так как сделать могла очень немногое.
Вечером сестра рассказала мне, как она живет. Она была не особенно счастлива. Но, судя по всему, к ней родители относились гораздо терпимее, о чем я не замедлила ей сказать. Сестра имела право приглашать к себе подруг, мне это было абсолютно запрещено.
— Даже если ты в чем-то с ними не согласна, ты должна выкинуть это из головы и научиться соответствовать их требованиям. Иначе ты рискуешь нажить себе еще больше неприятностей, — говорила я — старшая сестра-реалистка, не желающая, чтобы жизнь младшей стала еще тяжелее.
Дни текли один за другим: на мой взгляд, это происходило слишком быстро. Я старалась насладиться каждым мгновением, проведенным с родными и с сыном.
Религиозным обрядам теперь придавалось куда большее значение. По пятницам все мои братья вместе с отцом шли на молитву. По этому случаю они надевали белые джеллабы. Каждый день, когда приходило время молитвы, отец собирал всю семью, и, чтобы не привлекать к себе внимания, я тоже присоединялась к остальным. Каждый вечер он давал нам урок нравственности и рассказывал об исламе. Мужчины рассаживались впереди, женщины — позади.
По словам отца, Всевышний желает, чтобы каждый выполнял в жизни свою роль. Позволю себе дополнить: мужчине достается роль властелина, а женщине — рабыни. Отец считал, что эти роли были назначены Богом, который также решил, что отец отвечает за дочь, а муж — за жену или даже за нескольких жен.
Что же касается ношения покрывала, я сочла, что лучше не выходить на улицу, чем согласиться на такое. Пятнадцать дней я даже нос не высовывала за порог.
Во время своего пребывания в родительском доме я снова вела себя как послушная маленькая девочка, которой всегда и была. Сын звал меня Самия, и мне пришлось с этим смириться: по выражению моей матери, я была ему всего лишь производительницей. А в этом качестве не имела права высказывать свою точку зрения на воспитание моего сына. Извините, ее сына!
Мог ли мой отец вмешаться и сказать моему мужу, чтобы тот позволил мне спать по ночам? Опасаясь реакции отца, я долго не решалась просить об этом одолжении. Однако терять было особенно нечего, поэтому я все-таки решилась, словно нырнув в омут с головой.
Отец был занят расчетами. Заметив меня, он положил авторучку:
— Ты что-то хочешь спросить?
Я ответила, что у нас с мужем не все хорошо в семейной жизни и я прошу помощи в решении этой проблемы.
Сняв очки, отец велел мне подойти.
Слова легко слетали у меня с языка. Рассказав, как все происходит между мужем и мной, я мужественно сформулировала свою просьбу:
— Я бы хотела, отец, чтобы вы сказали моему мужу больше не бить меня по ночам и позволить мне спать.
— И почему он тебя бьет? — серьезно спросил он.
— Чтобы разбудить. Он считает, что уснуть раньше, чем будут удовлетворены его потребности, означает пренебречь супружеским долгом.
— Как ты осмеливаешься говорить отцу о сексуальных проблемах, которые переживаешь с мужем? Как низко ты пала!
Он размахнулся и изо всех сил ударил меня по лицу.
— Не рассчитывай, что я помешаю ему! Если я и вмешаюсь, то лишь для того, чтобы побудить его как следует заняться твоей дисциплиной! Вижу, что мне следовало бы строже воспитывать тебя, — продолжил он, попутно обзывая меня всякими словами.
* * *
Затем наступило время возвращаться во Францию. С тяжелым сердцем я уходила, ведя с собой дочерей и таща чемодан. Я покидала плохой сон, чтобы очутиться в кошмаре. Этому я не могла ни радоваться, ни огорчаться. Если бы у меня был выбор, я не взяла бы ни то ни другое. Я мечтала о новой жизни для себя и для детей в мире без проблем и угнетения. Но моя реальность очень сильно от него отличалась.
Пребывание в родительском доме позволило мне ясно понять: чтобы справиться с ситуацией, я могу рассчитывать только сама на себя. Никто из близких не станет меня поддерживать.
Теперь я должна была защищать своих дочерей от дискриминации, которой подвергаемся мы — мусульманские женщины. Я часто думала о будущем Норы и Мелиссы и мечтала, чтобы они смогли выйти замуж и жить с теми, кого сами выберут и полюбят…
* * *
Муж ожидал нас в аэропорту. Мне бы так хотелось убежать вместе с дочерями как можно дальше, исчезнуть навсегда! Взяв за руку Нору, Абдель наклонился ко мне и тихонько прошептал на ухо:
— Как мне тебя не хватало, дорогая! Сегодня вечером будет праздник!
Вот уж без чего я не скучала, так это без секса…
Уложив детей спать, я раскладывала вещи в нашей спальне, как вдруг заметила возле кровати испачканную гигиеническую прокладку. Обладая таким доказательством, я могла обвинить Абделя в измене. Отрицать очевидные факты он не мог, поэтому отреагировал агрессивно, запретив мне соваться в его дела, а затем в свою очередь набросился с обвинениями.
— Ты там явно встречалась с мужчиной! Уверен, это из-за него ты не захотела быть со мной сегодня вечером! Там уже насытилась, да? Расскажи, что вы делали с ним вместе! У кого из нас член больше, у него или у меня?
Я была ошеломлена. Определенно, он становился все более ревнивым… Во время этих припадков безумия я опасалась самого худшего. Абдель подпитывал свой бред, чтобы затем излить его на окружающих.
— Ты, когда встречаешь незнакомцев, превращаешься в отъявленную шлюху! — грубо заорал он.
— Пожалуйста, не разбуди детей, — спокойным голосом попросила я. — Я ни разу не выходила из дома. Если хочешь убедиться в этом, позвони моим родителям. Умоляю, не бей меня! Делай все, что хочешь, только, ради бога, не бей!
— Тоже мне, насмешила! Шлюха, взывающая к Богу! Сейчас увидишь, что мужчины делают с такими проститутками, как ты.
Он бросил меня на кровать, затем, раздев, связал мне руки и ноги и завязал рот. Всю ночь он наслаждался, заставляя меня терпеть тысячу унизительных мучений, продолжая осыпать меня ударами. Он пил бутылку за бутылкой, пока мертвецки пьяный не свалился на пол и не уснул. Я была связана, мне было холодно, болело все, что может болеть. Посреди ночи я услышала, как плачет Мелисса, но так как я не могла пойти успокоить ее, плач продолжался более получаса.
Утром Абдель открыл глаза. Увидев меня, еще привязанную к кровати, он понял, что натворил, и с извинениями отвязал. Отвернувшись от него, я скорчилась под одеялом. Мне больше не хотелось его видеть — ни его самого, ни жизнь, которую он заставлял меня терпеть.
В те времена я пыталась понять, почему мужчины так жестоко и отвратительно ведут себя по отношению к женам. Я думала, что в их крайне неправильном поведении виновата религия. Теперь я, слава богу, вижу все под новым углом зрения. Со временем я узнала, что это связано с тем, что многие мужья видят в жене только служанку и ту, что производит на свет его детей.
В то утро Абдель ушел раньше обычного, не сказав ни слова. Может быть, он понял, что зашел слишком далеко? Может быть, он изменится к лучшему? Но я сомневалась. Корни его жестокого поведения были слишком глубоко зарыты. В свое время он видел, как его отец бьет и унижает мать, обращаясь к ней только для того, чтобы отдать очередное приказание.
Из поколения в поколение история повторяется. Бедные же мы — матери, сестры, дочери! В наши дни существует хоть какая-то надежда: несмотря на противодействие некоторых мужчин, положение женщины улучшается.
Часом позже Мелисса запросила есть, и мне пришлось подняться с кровати. После пережитого этой ночью мне было необходимо кому-то довериться Говорить с матерью без толку. Может быть. Амина? Но я догадывалась, как та отреагирует на мои слова: разволнуется, а затем попытается убедить подать жалобу и бежать вместе с малышками. А я в очередной раз откажусь из-за постоянного страха перед последствиями такого поступка. Когда я виделась с ней, мне было плохо: я завидовала ее энергии и спокойной жизни с обожаемым мужем. После наших встреч собственная жизнь казалась мне еще более тяжелой и невыносимой…
Почему я не имею права на свою долю счастья, как все люди? Какой смысл звать на помощь? Чтобы пришли читать мне мораль, которую я не понимаю или, точнее, отказываюсь понимать? Я пыталась убедить себя, что в поисках выхода из положения мне следует рассчитывать только на себя. Но я бездействовала…
Все эти годы я уступала этому человеку, думая о своих детях. Слушала обидные замечания от него и от родственников, которые контролировали меня. Мне приказывали, и я подчинялась. Казалось, все вокруг меня построено на одних и тех же принципах. Я была единственной, кто думает по-другому. Когда человек находится в изоляции, ему трудно представить себе, что все окружающие могут быть не правы. Я колебалась между двумя возможными вариантами: я сумасшедшая или я неправильная.
* * *
Я любила детей и поэтому открыла частный детский сад, которым руководила сама. К тому времени как Норе исполнилось четырнадцать, количество детей в нем достигло уже трех десятков. Я чувствовала себя полезной и могла общаться со взрослыми — родителями этих детей. Мое дело шло великолепно, но в конце каждого месяца все заработки оказывались в карманах у мужа. Если я возражала, Абдель становился еще более жестоким.
Я была уверена в своей правоте: ведь это же нормально — получать вознаграждение за нелегкую работу, которую выполняешь, или оставлять себе хотя бы часть заработанного. Но муж ссылался на то, что ему нужны деньги для капиталовложений в Алжире. Мой отец был в курсе происходящего, поэтому я в разговоре с ним подняла этот вопрос, высказав свою точку зрения.
— Твой муж вкладывает деньги в ваше будущее, а ты хочешь держать деньги за пазухой, раз они твои? Твои деньги — это и деньги твоего мужа. Любая мусульманка должна отдавать деньги мужу, чтобы получить место в раю. Неужели тебе нужны эти деньги? Того, что я даю, тебе не хватает?
— Чтобы заработать, я много и тяжело тружусь. Отдать их Абделю, чтобы он вложил их неизвестно во что? Такое просто недопустимо!
— Но это ради будущего семьи. Через какое-то время вы вернетесь в Алжир: ваше будущее здесь, а не во Франции. У тебя две дочери. Поверь, Франция — не самая лучшая страна для их воспитания. Недавно у меня был длинный разговор с твоим мужем и твоей матерью. Оба они отметили, насколько изменился твой образ мыслей с тех пор, как ты поселилась во Франции. Я не хочу, чтобы эти изменения повлияли на девочек. Твой муж начинает в Алжире крупный бизнес, и ты, его жена, должна будешь поддержать его и воспитать дочерей так, как положено хорошей мусульманке.
К этому мне было нечего добавить. Мои родители и муж снова сговорились за моей спиной, а меня даже не спросили.
Как сообщить детям об отъезде? Как воспримет четырнадцатилетняя Нора известие о том, что ей предстоит покинуть страну, школу, подружек и поселиться в Алжире, где для женщины не существует таких понятий, как «свобода» и «будущее»? Если здесь мы все время под контролем, то какая судьба может ожидать нас там?
В последнее время мой муж сильно изменился. Он отрастил бороду и молился пять раз в день. Я больше не могла выходить из дома одна: он всегда отвозил меня на машине. Он не разрешал мне носить брюки и платья выше колен. Он все больше и больше унижал меня, утверждая, что поступает так, чтобы стать угодным Всевышнему.
Конечно же он не был ему угоден, так как продолжал пить. Пьянство в исламе — один из самых тяжких грехов. Грешил он, а расплачиваться за это приходилось мне.
* * *
За несколько лет, прошедших со времени моего пребывания в Алжире, нравы там ужесточились. Набирал обороты терроризм, образ мыслей в обществе становился жестоким и реакционным. Мой отец и братья стали еще более суровыми и религиозными. Мне не хотелось, чтобы моим дочерям пришлось терпеть такую жизнь.
Я поделилась с мужем своим желанием остаться во Франции из-за дочерей, но тот видел все в ином свете. Он пригрозил убить меня, если откажусь последовать за ним. После этого он пожаловался моему отцу, что я теряю набожность и уважение к нашим традициям.
Отец не замедлил позвонить мне.
— Слушай меня внимательно, Самия! — Он был в ярости. — Если ты не последуешь за мужем в Алжир, я приеду во Францию и зарежу тебя, даже если потом проведу остаток жизни в тюрьме. Когда твой муж будет готов, лучше тебе молча следовать за ним!
Я как можно дольше тянула время, не объявляя дочерям эту новость, зная, как они это воспримут, особенно старшая. При этом я сердилась на себя, что не могу настоять на своем и помешать отъезду; а ведь я хотела быть сильной женщиной, чтобы дочери брали с меня пример. У меня лучше получалось лгать и прятать синяки, чем избегать ударов.
Узнав о решении отца, Нора разрыдалась. Она умоляла меня отпустить отца в Алжир одного. Нора была уверена, что мы в состоянии прожить втроем и никто нам не нужен. Если бы я только могла, боже мой, я сделала бы это без колебаний! Но я не чувствовала в себе сил. Были мгновения, когда я проклинала родителей за то, что они разрушили мои надежды, за то, что сломали меня и теперь пытаются сломать моих дочерей.
* * *
В Алжире отец купил нам дом неподалеку от своего. Поскольку во Франции делать покупки было выгоднее, я решила перед отъездом приобрести большинство предметов мебели, а затем отправить их в новый дом. Поиски нужного заняли у меня много времени. За каждую покупку платила я, но счет выписывался на имя мужа. Говорить об этом с родителями было бесполезно, ответ был мне известен заранее: деньги мусульманки, если она хочет заслужить место в раю, принадлежат ее мужу. Ту же, кто не согласится с этим, сочтут нечистой, и ни один мужчина не возьмет на себя ответственность за нее.
Будущий отъезд наводил на меня ужас. Что хорошего могла я ожидать от пребывания в Алжире рядом с моими родственниками? На самом деле я ни на что не надеялась. У меня не было сил ни переживать, ни вообще на это реагировать. Я подчинялась, отупев…
Много раз я думала о том, чтобы обратиться за помощью к французским властям, но сделать это по-прежнему не давал страх перед последствиями такого шага. Весь мой мозг занимал невообразимый страх перед родственниками и мужем. Страх, препятствующий любому здравому суждению. Я никогда не принимала никаких решений и не считала себя на это способной, так и оставаясь маленькой девочкой, которую контролируют взрослые.
Нора, судя по всему, сильно переживала из-за предстоящего отъезда. Она не желала покидать страну, которая была ее родиной. Старшая дочь была привязана к своим подругам и не хотела отказываться ни от своих привычек, ни от спокойной жизни в Париже. Я держала ее подальше от проблем, делая все, чтобы ее жизнь как можно больше походила на жизнь сверстниц. При необходимости я не сообщала ее отцу о некоторых послаблениях, которые ей давала. От последствий этого мне случалось и страдать. Муж обвинял меня во всех проступках нашей дочери — от самых безобидных до значительных.
Каждый день Нора возвращалась домой в слезах. Подруги умоляли ее остаться, они не понимали, как девочку ее возраста можно заставлять следовать за родственниками. Я видела, что Нора похожа на меня. Даже не согласившись с навязанным ей решением, она все равно смирялась с необходимостью его выполнить.
Мелисса, которой тогда было восемь лет, не придавала большого значения грядущим переменам.
— Пока мы будем вместе, здесь или там, все будет хорошо, — с улыбкой говорила она. — Мы будем семьей, а я могу завести себе новых подруг. К тому же там мы сможем чаше видеться с дедушкой и бабушкой.
За несколько дней до отъезда я известила подруг и всех, с кем работала. Их сострадание согревало мое сердце. Самые близкие подруги считали, что я не осознаю опасности, которую представляет собой повсеместный терроризм в Алжире середины девяностых.
Почему я не уделила больше внимания этим предостережениям? Мысленно возвращаясь к этому сейчас, я прихожу к выводу, что терроризм, жертвой которого я и так уже была в повседневной жизни, мешал мне видеть тот, что свирепствовал в стране…

----------

Глава IX. Мое возвращение в Алжир

Глава IX. Мое возвращение в Алжир
В пятницу 13 июля мы отбыли из Франции в Алжир на пароме. Это было мое второе такое путешествие. Как и в прошлый раз, я боялась, что попаду прямиком в ад.
— Пятница тринадцатое! Мама, это принесет нам несчастье! — повторяла Нора.
— С нами ничего не случится, дорогая. Мы вернемся в страну наших предков, и я сделаю все возможное, чтобы ты была счастлива! Ты сможешь посещать известные школы и вести ту жизнь, о которой мечтаешь.
Я давала дочери прекрасные обещания, не будучи уверенной, что у меня окажется достаточно возможностей их выполнить. Уверена я была только в одном: свободу своих дочерей я буду защищать любой ценой.
Как хорошая мусульманка, а также ради своего спокойствия, на остаток своих накоплений я купила мужу роскошную машину, которую тот назвал машиной своей мечты. Вместе с остальным багажом ее погрузили на паром.
Наше плавание продолжалось двадцать четыре часа. Чем больше времени проходило, тем сильнее охватывал меня страх. Перед дочерьми я притворялась, будто новая жизнь меня радует, но…
Я смотрела, как девочки играют на палубе, когда ко мне подошла молодая женщина.
— Здравствуйте, меня зовут Амира, я еду в Алжир, чтобы провести там отпуск. Говорят, его территория охвачена огнем и залита кровью и что стоимость жизни возросла вдвое. Да пребудет Всевышний с нашими братьями и сестрами в Алжире! Определенно, надо быть смелой, чтобы выдерживать такую жизнь…
— Здравствуйте, Амира, меня зовут Самия, и вскоре я познаю эту жизнь на своем опыте. Если представится случай, смогу вам рассказать, как у меня это получилось.
— Вы останетесь в Алжире? — удивленно переспросила молодая женщина.
— Так и есть, Амира. Муж решил вернуться на родину, и должна вам признаться, что еду с ним против своей воли.
— Против своей воли? Объясните мне! В наше время людей не заставляют делать то, чего они не хотят, — с уверенностью заметила она.
— У меня жестокий муж, а отец еще хуже. Я живу в постоянном ужасе. Мою жизнь контролируют с самого рождения.
— Если вас так контролируют во Франции, то в Алжире будет в тысячу раз хуже. Пока это еще возможно, возвращайтесь с дочерьми во Францию. В Алжире женщину можно убить, и никто за это не будет отвечать. Во Франции власти могут прийти нам на помощь, но не в Алжире!
Я не понимала, что ситуация стала такой угрожающей. Как обеспечить безопасность дочерей? Что теперь делать? Меньше чем через час мы будем на месте. Теперь я понимаю, как глупо поступила, подчинившись решению родственников, и чувствую себя такой беспомощной и одинокой рядом с ними…
Я заплакала. Эта молодая женщина открыла мне глаза на впечатляющие масштабы моей глупости. Я хотела вернуть все назад, но была поймана в ловушку. Как я сожалела, что плыла по течению… Боже, какой наивной и слабой я была по сравнению с родственниками! Согласившись ступить на алжирскую землю, я становилась ответственной за все, что может произойти с моими дочерьми.
— Самия, оставьте мне ваши координаты! Когда после отпуска я вернусь во Францию, посмотрю, что можно сделать для вас и ваших дочерей. Ваша история возмущает меня. А пока что желаю вам много мужества. Помоги вам Бог!
Амира подарила мне проблеск надежды: если что-то пойдет не так, она сможет нам помочь. Я дала ей координаты родителей, так как не знала своего нового адреса, который хотела сообщить ей как можно скорее. Амира тепло распрощалась со мной, я чувствовала, что моя история не оставила ее равнодушной.
Отступать было слишком поздно. Все, что я могла, — это двигаться вперед, стараясь делать это как можно осторожнее.
Муж повсюду меня искал: приближалось время прибытия.
— Можешь еще день понаслаждаться своими одежками, — иронично заметил он. — Очень скоро ты скажешь «прощай» своим джинсам и симпатичным коротким платьицам.
Ничего не скажешь, хорошее начало! Добро пожаловать в Алжир — землю ислама, мира и веротерпимости!
Я уважаю свою религию — ислам: она простая и терпимая, что заслуживает всяческого почтения. Но я порицаю тех, кто искажает и перетолковывает часть стихов Корана, которые касаются женщин. Бедные, бедные мусульманские женщины!
* * *
Паром причалил, и наш автомобиль выехал наружу. Абдель был горд, что везет нас: он считал себя очень важной персоной. Первым делом мы отправились к моим родителям.
Мелисса поспешила поскорее увидеть бабушку и старшего брата, мы с Норой тащились позади. Абдель заметил, что мы двигаемся без особого желания.
— Не очень-то уютно себя чувствуешь, так? — спросил он, проявив свою обычную проницательность. — Вот ты и в стране правоверных, управляемой по истинным законам ислама. Отныне тебе придется следить за своим поведением и особенно за своим языком. Бойкий язык может повлечь за собой много неприятностей.
Мы с Норой поднялись по лестнице, держась за руки. Я улыбалась ей, чтобы приободрить и успокоиться самой. Нора улыбалась мне в ответ, но я знала, что за ее улыбкой скрывается глубокая печаль.
Заметив нас, мать сделала над собой усилие, изобразив дежурную улыбку. Я вежливо поздоровалась.
Затем я нежно обняла своего старшего сына — пятнадцатилетнего юношу, красивого и послушного. Он уже достиг того возраста, когда можно иметь свое мнение. С гордостью продемонстрировав мне свою комнату, он пригласил меня присесть. Но что с ним такое?
— Самия, я принял решение, — твердо заявил он. — Я не пойду жить к тебе в ваш новый дом. Предпочитаю на всю жизнь остаться с мамой Вардой!
— Послушай, Амир! Твоя мама — я, а Варда — это моя мама, а твоя бабушка, — в который раз напомнила ему я.
— Нет, Самия! Мать — это та, что растила с самого рождения, а не та, что всего-навсего выносила в животе. Ты мать моих сестер, и я ничего к тебе не чувствую.
Меня поставили перед совершившимся фактом: моему сыну промыли мозги. Он думал, что сразу после рождения я оставила его на попечении своей матери, и не хотел слышать мою версию событий. Не успев сказать ни единого слова, я была уже дискредитирована в его глазах.
— Амир, я никогда не заставлю тебя делать то, что тебе не хочется. В моем доме всегда будет комната для тебя; если ты захочешь туда прийти, всегда будешь там у себя дома. Знай, что я люблю тебя так же сильно, как и твоих сестер.
С чувством сожаления я оставила его, чтобы присоединиться к остальным в гостиной. Мать посмотрела на меня инквизиторским взглядом, но я не собиралась отчитываться перед ней. Затем я увидела, как Амир что-то прошептал ей на ухо, а она поцеловала его. Мать могла гордиться: она оказалась хорошей учительницей, а он хорошо усвоил уроки послушного сына.
В его сердце больше не было места для меня. Для сына я была всего лишь женщиной — такой, как множество других, ничего больше. Отныне нас связывало только одно: его любовь к сестрам.
В это время муж беседовал с моим отцом в другой комнате. Мне было интересно увидеть новый дом и хотелось отдохнуть после путешествия. Когда их разговор был закончен, Абдель позвал меня, чтобы прояснить некоторые моменты. Должно быть, происходило что-то важное. Чтобы мне разрешили присутствовать на обсуждении — такое уже само по себе было исключением. Я ожидала самого худшего. Прежде чем продолжить свою речь, отец внимательно посмотрел на меня.
— Самия, говорю тебе в присутствии твоего мужа, так как он должен слышать, что именно я требую от тебя. Он будет следить, чтобы ты выполняла все, что я говорю. Забудь про свои нынешние одежды! Я хочу, чтобы отныне ты носилахиджаб[12] . Твои дочери больше не будут носить ни облегающую одежду, ни короткие платья. Свои задницы пускай прячут под длинными рубашками. Я хочу, чтобы ты воспитала дочерей в соответствии с нашими нравами, традициями и в почтении к религии. Если не послушаешься, — продолжил он, — закон разрешает твоему мужу и мне наказать тебя, и никто за тебя не вступится. Вы больше не во Франции! Если тебе понадобятся разъяснения, мы — рядом, чтобы направить тебя.
Я стояла, разинув рот, пока эти слова потихоньку доходили до меня. Несмотря на весь мой внутренний протест, пришлось подчиниться. Ловушка становилась реальной. В этом замке я стала пожизненной пленницей без надежды когда-нибудь сбежать. В этой стране — в моей стране — мне и моим дочерям невозможно жить свободно и в мире.
После этого неприятного вступления Абдель отвез нас в новый дом, находящийся в районе, который охранялся военными: терроризм поднимал голову. Дом в колониальном стиле выглядел просто потрясающе. В нем были вся мыслимая роскошь и уют, но сами стены ясно давали понять, что отныне мне придется жить в золотой клетке.
Я уже знала, что родственники непримиримо настроены по отношению ко мне. Чем больше дней проходило, тем сильнее я осознавала их жестокость. В их глазах я была той, что по своему неразумию ищет плохого и ведущего в ад. Мой муж, наоборот, был для них набожным и желающим спасти меня от ада и Страшного суда. Мои родители дали Абделю полную власть наставлять меня на путь истинный: с их точки зрения, я этого заслуживала вне зависимости от ситуации и даже сама на это напрашивалась. Если бы мужу не удалось привести меня к повиновению, мы отправились бы в ад вдвоем. Я — потому что заслужила это, а он — за то, что помешал мне совершать ошибки.
И Абдель пользовался любым предлогом, чтобы злоупотребить своей властью надо мной. Однажды ночью он проснулся около четырех утра, взял меня за груди и выкинул из кровати. В результате я получила травму — трещину в ребре и несколько следующих дней очень болела грудь. Муж обвинил меня в том, что я уснула, не выполнив свой супружеский долг. Абдель сделался особенно жестоким. Каждый вечер он возвращался домой нетрезвым, бил и насиловал меня. Стоило мне услышать, как ключ поворачивается в замке, как мне сразу же начинало казаться, что на свою территорию вернулся голодный волк. Каждый день я молила Всевышнего, чтобы мужа задержал патруль или убила шальная пуля. Я дошла до того, что начала представлять себе, как в дом приходят военные, чтобы известить о смерти Абделя.
Мы панически боялись его. Я была на пределе, мои дочери тоже от этого страдали. Мне больше не удавалось скрывать от них его постоянные нападения. Дочери пытались прийти мне на помощь и поэтому больше не могли спокойно спать. Ночью они вставали, делая вид, что идут в ванную, расположенную рядом с нашей спальней. Услышав звуки ударов и мой плач, они вмешивались, делая все возможное, чтобы успокоить отца.
* * *
День ото дня мое положение становилось все серьезнее; я предупредила мать, что моя жизнь в опасности. Однажды ночью Абдель связал меня и заклеил рот скотчем, чтобы помешать кричать. Увидев его взгляд, полный ненависти, я решила, что настал мой последний час.
— Я тебя сейчас убью, тварь! Твои ублюдки не смогут ни услышать тебя, ни прийти, чтобы мне помешать. Надеюсь, в конце концов ты поймешь, что я твой хозяин и что командую здесь я!
Совершив насилие, он избивал меня, пока не устал.
— Ты хорошо поняла урок? — наконец властно спросил он, сорвав с моего рта скотч.
— Я все поняла. Пожалуйста, развяжи меня, мне нужно в туалет…
Он последовал за мной. Я быстро свернула к комнате девочек. Когда я уже собиралась войти, он схватил меня за волосы и рванул назад. Единственное, что я успела, ударить ногой в дверь. Дочери, разбуженные шумом, вскочили с кроватей, бросились на Абделя и опрокинули его на спину. Затем они втащили меня в комнату и заперлись.
— Откройте, ублюдки! — в бешенстве кричал их отец. — Вы, все трое, совершаете самую серьезную ошибку в своей жизни! Вы прямиком попадете в ад! А я помогу вам отправиться туда пораньше. Сейчас я оболью дом бензином и подожгу. Вы сгорите все вместе! Я умываю руки перед Богом и людьми. Я не несу ответственность перед Всевышним за ваше неповиновение. Порождение нечистого к нему и отправится!
— Нора, дай мне выйти, он может исполнить свою угрозу. Я боюсь за вас обеих.
— Нет, мама, тебе надо остаться здесь! Ничего он не сделает. Это всего лишь пустые слова. Ты не одна, здесь мы, и он не имеет права нападать на нас, иначе ему придется за это ответить. К тому же поблизости полно военных, которые смогут нам помочь. Будь ты одна, он смог бы придумать историю о бесчестье, но мы здесь — твои свидетели. Никто не покинет этой комнаты.
Я гордилась своей дочерью. Она была такой храброй! А я-то считала ее своей точной копией. Как хорошо, что это оказалось не так! Я обнаружила в ней сильную женщину, способную превозмочь свой страх, чтобы противостоять безумию отца и дать ему отпор. Все то, что я не могла сделать сама!
Ночь прошла, но Абдель так и не привел свою угрозу в исполнение. Нора не ошиблась. Ранним утром она осторожно выскользнула из комнаты, чтобы убедиться, что отца в доме нет.
— Путь свободен, мама, ты можешь выйти. Мы одни.
Родители были в путешествии, поэтому я рассказала всю эту историю старшему брату. С его стороны не последовало никакой помощи. По его мнению, я вывела мужа из себя, поэтому сама во всем виновата.
Кто мог бы мне помочь? Я не хотела, чтобы Абдель возвращался домой. Я его боялась и больше не хотела его видеть. Дочери были со мной солидарны.
Взвесив все за и против, я решила подать жалобу в полицию и попросить о защите.
Надев хиджаб и взяв с собой дочерей, я направилась в ближайший комиссариат полиции.
— Господин инспектор, я хотела бы подать жалобу, — скромно произнесла я.
Я не была уверена, что приняла самое удачное решение, но наши жизни подвергались опасности, поэтому мне все равно следовало попытаться.
— Еще одна! — насмешливо воскликнул полицейский. — И что сделал вам муж? Избил?
— Да, избил и изнасиловал. А затем угрожал сжечь нас живьем.
— Мадам, это всего лишь угрозы, пустые слова, чтобы напугать вас. По сравнению с теми проблемами, которые сейчас у нас в стране, это сущие пустяки. Если нам придется арестовывать всех алжирских мужей, которые бьют своих жен, в тюрьме окажется все мужское население страны.
Говоря, он не сводил с меня насмешливого взгляда.
— Не думаю, чтобы все мужчины били своих жен, — покачала я головой. — Мы пришли к вам, полагая, что ваша задача — защищать нас. Наша жизнь находится в опасности.
— Вы считаете, что ваш муж террорист? — спросил он, на этот раз более серьезным тоном.
— Он придерживается фундаменталистских взглядов, но не думаю, чтобы он был террористом.
— Ладно. Вопрос исчерпан, мадам. Возвращайтесь к себе и сами улаживайте свои семейные разногласия. И напоследок маленький совет: в следующий раз, когда будете надевать хиджаб, делайте это правильно, чтобы не было видно волос. Будьте достойны хиджаба, который носите, либо не надевайте его вовсе.
Я не привыкла носить хиджаб, поэтому он немного соскользнул, открыв волосы. Поправив его, я не смогла удержаться от вопроса:
— Значит, чтобы вмешаться, вам нужно сначала услышать, что муж убил жену?
— Если он вас убьет, попросите кого-то из ваших дочерей обратиться к нам, — заносчивым тоном ответил полицейский.
Я окончательно убедилась, что на их помощь мне нечего и надеяться.
Слабый лучик надежды угас. Я снова чувствовала себя приговоренной. Идя по улице, я замечала, насколько сильно все изменилось. Прохожие глазели на нас, понимая, что мы не местные, а эмигранты, чужаки с неподобающим образом мыслей.
Когда мы проходили мимо, бородатые мужчины в афганской одежде что-то тихонько говорили друг другу. Слыша: «Франция», «эмигрантки», я все меньше и меньше чувствовала себя своей в родной стране.
Слава богу, еще остались мужчины, одевающиеся по-западному, но их образ мыслей, скорее всего, был таким же, как у их соотечественников, одетых иначе.
Мы ускорили шаг. Вернувшись домой, я сняла хиджаб, и мы вместе принялись размышлять, отыскивая новое решение проблемы.
— А если нам втроем уехать из этой страны, что ты об этом думаешь? — предложила Нора. — Я больше не хочу здесь оставаться.
— Прекрасная мысль, но как ее осуществить?
— Возьмем с собой только самое необходимое, чтобы двигаться побыстрее. У тебя есть наши паспорта и достаточно денег, чтобы купить билеты, и… прощай Алжир! Сама рассуди, мама, это наилучшее решение.
— Согласна. Попробуем пойти ва-банк! Я звоню, чтобы зарезервировать нам места на самолет, на первый же завтрашний рейс до Парижа.
— Мама, а если сегодня вечером он снова возьмется за свое? — как бы между прочим спросила Мелисса. — И устроит пожар, когда мы будем спать? Я боюсь!
— Ничего не бойся, дорогая! Этим вечером я буду очень предупредительной и сделаю все, что он захочет. А завтра утром, как только он уйдет на работу, мы закончим приготовления и улетим.
Дочери придавали мне мужества бросить все — и чем раньше, тем лучше. Единственное, что отныне было для меня важно, это свобода. Я чувствовала, что готова рискнуть жизнью.
Я заказала три места на завтрашнее утро, на одиннадцатичасовой рейс. Наши планы воплощались в жизнь.
Весь день мы со страхом и тревогой ждали возвращения Абделя. Он пришел будто завоеватель, его красные глаза внушали страх. Ему нравилось производить на нас впечатление, таким образом он демонстрировал свою власть над нами.
— Самия, иди в спальню, мне нужно с тобой поговорить. А вы, девочки, ждите здесь. Мы с мамой должны уладить важные дела.
Тон Абделя не допускал ни малейших возражений. Впрочем, у меня не было никакого желания спорить, я лишь молча молилась.
— Послушай, — торжественно заговорил он. — Я хочу, чтобы ты пошла к нотариусу и переписала этот дом на мое имя. Я не знаю ни одного мужчины, который жил бы у жены. И я не из тех, кто будет долго с этим мириться!
Абдель давал мне превосходный повод заставить его ждать до следующего дня. Более того, в первый раз в жизни рядом с ним я чувствовала себя значимой. Он вежливо просил меня отдать ему дом, чтобы чувствовать себя здесь полным хозяином по примеру других мужчин. Прежде чем ответить, я сделала глубокий вдох.
— Я не говорю «нет», но хотела бы подождать возвращения родителей, чтобы спросить их согласия. Вспомни, этот дом подарил мне отец.
— Ты права, следует их подождать. Но ты действительно согласна со мной?
— Конечно, все, что принадлежит женщине, — принадлежит ее мужу, — ответила я со всей возможной искренностью.
Он остался доволен моим ответом, немного удивившись открытости, которую я вдруг проявила.
— Ты права, — ответил он, удовлетворенно кивнув. — Все, что принадлежит тебе, — мое. В глубине души ты хорошая супруга, я больше не жалею, что женился на тебе.
С этими словами мой муж вышел из комнаты. Вот так я открыла в себе артистический талант! Присоединившись к девочкам, которым не терпелось узнать, что произошло, я рассказала им о моем соглашении с Абделем касательно дома. Нора была возмущена: вместо того чтобы извиниться за свое недавнее поведение, отец только и думает, что о материальных благах.
— Ладно, девочки, давайте лучше поговорим о нашем плане. Собирайте вещи: не больше двух предметов, пижаму и туалетные принадлежности.
— Я бы лучше взяла Балу, своего медвежонка, — заявила Мелисса.
Внезапно мне вспомнилось, как мать вырвала у меня из рук Лапочку, и я почувствовала, как меня охватывает глубокая грусть.
— Конечно, моя милая… Мы не уедем без Балу, об этом и речи быть не может!
Услышав, как к кухне подходит муж, я жестом предупредила девочек и сменила тему:
— Завтра начинаются занятия в школе. Вам, конечно, не терпится пойти учиться в новой стране? Как и во Франции, вас будут готовить к будущей жизни, научат любви к Богу, а также хорошим манерам, знать которые должны все девочки.
— Я хочу гордиться вами! Мне хотелось бы слышать, как люди говорят, указывая на вас: «Эти хорошо воспитанные девочки — дочери господина Абделя Адиба», — добавил их отец.
Сколько раз мне когда-то повторяли эти же самые слова! Каким ударом было слышать, как их произносят снова, на этот раз моим дочерям. Нет, я не хотела, чтобы история повторилась! Мой план бегства должен осуществиться. Мы с дочерьми должны покинуть эту проклятую страну. К черту семейную честь, страх перед отцом и мужем! К черту всю эту страну! Меня больше ничего не пугало.
С надеждой мы разошлись по своим комнатам, чтобы постараться уснуть, несмотря на волнение. Муж был настолько доволен тем, что получит мой дом, что этой ночью даже не приставал ко мне.
На следующее утро Нора разбудила меня:
— Мама, вставай! Он ушел.
На лице ее сияла широкая улыбка. Придя на кухню, я увидела на столе уже приготовленный завтрак. Какой приятный сюрприз!
— Спасибо, девочки! Это чтобы отпраздновать наш отъезд?
— Нет, мама, нашу будущую победу, если Богу будет угодно!
— Нора, не будем праздновать победу заранее. Будем молить Всевышнего, чтобы помог осуществить наши намерения.
После завтрака мы сложили в одну сумку все, что решили взять с собой, а затем такси доставило нас в аэропорт.
Приехав, мы встали в очередь на таможне.
— Мадам, пожалуйста, покажите ваши документы, — усталым голосом попросил таможенник.
Просмотрев наши документы, он с серьезным видом пристально посмотрел на меня. Я едва не упала в обморок.
— Мадам, пожалуйста, покажите разрешение на выезд девочек из страны, подписанное их отцом.
— У меня его нет: их отец во Франции. Наши каникулы закончились, и мы возвращаемся к нему.
— Нам необходимо разрешение, подписанное отцом девочек. Вы можете попросить вашего мужа направить нам его через консульство.
Боже мой! Как я могла забыть! Мелисса, которую я держала на руках, расплакалась и прижалась ко мне.
— Не плачь, Мелисса, — грустно произнесла Нора. — Нам это не поможет. Теперь мы должны искать другой выход.
Мелисса расплакалась еще сильнее. Ничего не могло ее успокоить. Нора обнимала сестру, а я пыталась сообразить, что делать.
Именно в этот момент нас и заметил один из таможенников. Признаться, не обратить на нас внимание было трудновато! Подойдя к нам, он украдкой проговорил:
— Мадам, вот мой номер телефона. Позвоните мне, я могу кое-что для вас сделать. А теперь не говорите со мной: нельзя, чтобы нас заметили. Жду вашего звонка завтра утром.
Он снова отошел. Мы сразу же вернулись домой на такси так, чтобы никто ничего не заметил.
Вещи были разложены по местам, все следы нашего неудачного побега старательно уничтожены за исключением телефонного номера. Хорошо ли я поступаю, собираясь встретиться с этим человеком? Я рискую своей репутацией… Что же делать? Но сейчас бесполезно ломать голову: мне надо подождать, чтобы выяснить все поконкретней.
Муж вернулся домой в плохом настроении. Оно у него было совершенно непредсказуемым и могло измениться в любую секунду, как дождь, полившийся с безоблачного неба. Никогда невозможно было знать наверняка, чего от него ожидать.
— Когда я возвращался домой, меня чуть не застрелили, — взволнованно сообщил он.
— Расскажи мне.
— Я ехал на машине и заметил военный кордон. Уже собрался затормозить, но в последнюю минуту понял, что это не военные, а террористы. Проскочил на полной скорости как ненормальный. Они стреляли по машине, но не попали. Уверяю тебя, я был на волосок от смерти. Здесь и правда становится слишком опасно.
— Чтобы оказаться в безопасности, нам достаточно вернуться во Францию.
— Хочешь вернуться во Францию, да? Снова получить свободу и жить как француженки, забыв веру и свои корни? И речи быть не может! Мы останемся здесь на всю жизнь! В любом случае преступников скоро переловят, вера победит терроризм, и мы сможем спокойно жить в своей стране по законам ислама.
Все было яснее ясного: муж решил остаться в Алжире. Тем хуже для него: мы с дочерьми решили по-другому. Я была готова на все, лишь бы обрести свободу.
Когда мы ложились спать. Абдель снова спросил меня, согласна ли я отдать ему дом. Я напомнила, что мы должны подождать возвращения моих родителей, а затем уступила его прихотям. Мне не хотелось, чтобы следы его жестокого обращения привлекли внимание таможенников. Единственное, что занимало мои мысли, это завтрашний телефонный разговор.
Сразу же, как только муж ушел на работу, я позвонила таможеннику.
— Здравствуйте! Вы меня помните?
— Конечно. Вам нужна моя помощь, чтобы покинуть страну?
— Безусловно! Любой ценой!
— В таком случае договорились! За двадцать тысяч французских франков я могу оформить вам поддельное разрешение на вывоз ваших дочерей из страны.
— Согласна. Когда? И где?
— Сегодня, если это возможно. Дадите мне эту сумму в кафе на улице Одэн на углу. Можете встретиться там со мной в два часа дня?
— Меня это устраивает. Когда я получу свое разрешение?
— Я передам деньги комиссару полиции, который оформит документ. Вы получите его через два дня.
— Большое спасибо, месье. Я буду с деньгами в кафе к двум часам дня.
Сообщив обо всем дочерям, я попросила их сопровождать меня на встречу. Это было огромным риском — согласиться встретиться с незнакомцем в кафе. Я подвергала свою жизнь опасности.
Перед выходом я надела хиджаб. На этот раз я была довольна, что он на мне. Затем мы с дочками сели в такси. Таможенник ждал нас за столиком в кафе, покуривая сигарету.
— Не хочу задерживаться. Мне необходимо знать, будет ли разрешение, которое вы мне достанете, действительно соответствовать всем требованиям. Я хочу иметь гарантию, что смогу вместе с обеими дочерьми выехать из страны.
— Не беспокойтесь! Я не в первый раз делаю такие документы. Назовите мне имена и даты рождения дочерей, координаты вашего мужа, и все будет улажено за пару дней.
Я сообщила ему необходимые сведения. В следующий понедельник мне предстояло позвонить ему, чтобы узнать, где можно будет забрать поддельный документ.
— Я вам доверяю. В любом случае другого выхода у меня нет. Вы — моя последняя надежда.
Я отдала ему двадцать тысяч французских франков — почти всю сумму, которую собиралась взять с собой во Францию. Но, даже оставшись почти без денег, я не отказалась бы от своего плана: наша свобода была бесценна. Я заберу с собой все драгоценности, чтобы было на что потом жить.
Гордые своим поступком, мы с легким сердцем вернулись домой. На всякий случай я напомнила дочерям, что радоваться еще слишком рано.
Мои родители уже вернулись, поэтому Абдель хотел, чтобы я как можно скорее пошла к ним и поговорила о дарственной на дом. Я не могла больше тянуть с исполнением своего обещания. В противном случае я рисковала вызвать подозрения или гнев мужа. Родители ждали меня на следующий день с утра.
Едва надев хиджаб, я сразу же почувствовала, как мне не хватает воздуха. То же ощущение у меня было, едва я оказывалась рядом с матерью: у нее был дар душить меня. Она всегда находила слова, ранящие меня в самое сердце.
— Все ли хорошо у вашей милой парочки? — иронично поинтересовалась она сладким голосом. — Хочешь рассказать нам еще о каких-то несчастьях, чтобы вызвать к себе жалость?
— Нет. Меня послал Абдель, чтобы посоветоваться с вами по поводу моего дома.
— Твоего или вашего дома? — перебила она, не дав мне времени объяснить.
— Это и есть причина моего сегодняшнего посещения. Он хочет, чтобы я переписала дом на него, сделала ему дарственную.
— Это с чего бы вдруг? Ты его чем-то огорчила? Он не чувствует себя там хозяином? Если так, твой отец будет недоволен.
— Мама, я не сделала ничего плохого. Три дня назад он сказал мне переписать дом на его имя и с тех пор требует этого ежедневно. Я настояла на том, чтобы спросить вашего мнения. Что вы об этом думаете?
— Ответь ему, что дом принадлежит вам обоим и какой-то там клочок бумаги ничего не меняет. Ты должна устроить все так, чтобы Абдель чувствовал себя там хозяином, иначе отец очень строго с тебя спросит.
— Мне бы хотелось, чтобы вы сами объяснили ему это. Если это попытаюсь сделать я, он может разнервничаться и выйти из себя. И будет способен на самые ужасные поступки.
— Прекрати свое нытье! Абдель прекрасный муж и отец семейства. Он хорошо обращается с дочерьми и, кстати, ни разу не упрекнул тебя, что ты подарила ему их, а не сыновей. Любой на его месте так бы и поступил. Тебе очень повезло с ним, пойми это наконец! Но ты же не в состоянии признать, что Всевышний дарует тебе такие блага. Успокой своего мужа! Скажи ему, что все, что принадлежит тебе, принадлежит и ему тоже! Хорошая, праведная мусульманка не владеет ничем; она сама принадлежит мужу.
Что же нам, мусульманским женщинам, остается? Ничего! Только глаза, чтобы плакать…
Я вернулась домой. Сердце у меня сжималось при одной мысли, что придется передать мужу мой разговор с матерью.
Войдя, я смогла наконец освободиться от покрывала — просто невыносимого при жаре в сорок пять градусов. Как воспримет все это Абдель? Я очень боялась, так как знала, на что он способен. Звук ключа, который поворачивается в замочной скважине, возвестил о его приходе. Наступил критический момент.
— Самия, я хочу поговорить с тобой наедине и без твоих охранников, — приказал он вместо приветствия.
Он толкнул меня в спальню. Я поняла: что-то произошло, и забилась в угол, как маленькая перепуганная девочка.
— Я знаю, что твои родители отказали мне в дарственной на дом. Неужели они воображают, что я столько лет терпел тебя только за красивые глаза? Слушай меня, грязная шлюха! Если ты оставишь дом себе, я с тобой разведусь. Я брошу тебя к порогу родительского дома, и ты там будешь как высохшая дохлятина в пустыне. Если ты подаришь мне дом, я останусь с тобой, а послушаешь их, так мразь вернется к мрази!
Стоило мне услышать эти слова, как кровь прилила к лицу. Я вскочила на ноги. В первый раз я чувствовала себя сильной и способной свернуть горы. Я могла дать отпор своему мужу!
— Я не мразь, и мои родители — тоже! — заявила я, глядя ему прямо в глаза. — Если ты хочешь уйти, — на здоровье, скатертью дорога! Лучшего, чем развод с тобой, и желать невозможно.
Глаза его налились кровью, он ударил меня так сильно, что я оказалась на полу. Он схватил меня за горло, его руки сжимались, сжимались… Я отбивалась, не в силах позвать на помощь. Я задыхалась и чувствовала, что силы покидают меня. Внезапно открылась дверь. Нора бросилась на отца, чтобы оттащить его от меня, но ее усилий оказалось недостаточно. Тогда она убежала на кухню и вернулась с огромным ножом в руках.
— Вставай! Или я убью тебя! — крикнула она сквозь слезы очень решительным тоном.
Абдель разжал руки. Я кашляла и задыхалась. Мне было трудно восстановить дыхание. Не было сил даже пошевелиться.
— Слушай меня в последний раз, — произнес он голосом, переполненным злобы. — Я больше не в состоянии тебя контролировать. А твоих дочерей и того меньше. Ты исчадие Сатаны, и мой долг — оставить тебя. Но перед этим я должен очиститься! Ты в течение стольких лет заставляла меня думать, будто я отец твоих двух ублюдков. Я снимаю с себя всю ответственность за них и трижды отрекаюсь от тебя. Ты отвергнута, отвергнута, отвергнута! С этого мгновения ты мне больше не жена! Ты мне больше не принадлежишь. Более того, если хочешь получить свободу официально, ты и твое семейство должны выплатить мне компенсацию за все испорченные годы, в течение которых я заботился о тебе.
* * *
В мусульманских странах, когда муж хочет избавиться от жены, ему достаточно лишь трижды отречься от нее. Тогда она будет считаться разведенной, и с того мгновения за нее никто не несет ответственность.
В мгновение ока Абдель запихнул в большой рюкзак свою одежду, личные вещи, деньги, драгоценности — короче говоря, все ценное, что только смог найти в доме. Перед выходом он в последний раз посмотрел на Нору и злобно прошептал:
— Ты и твоя сестра мне больше не дочери, вы — два ублюдка!
Он уже собирался выйти, но Нора удержала его за рукав.
— Я горжусь тем, что я не твоя дочь! Уж лучше быть ублюдком! Уверена, что Мелисса думает точно так же! — выкрикнула она, плача от ярости.
Абдель вышел, и я от всего сердца понадеялась, что больше его не увижу.
Нора успокоила меня и помогла собраться с силами. Вся моя смелость улетучилась. Меня мучил стыд. Отвергнутая женщина в моей стране — женщина конченая. Она больше никому не принадлежит и поэтому будто не существует.
Собравшись с мыслями, я позвонила родителям, чтобы рассказать о своем злоключении. Те сразу же поспешили к нам.
Отец был потрясен и очень зол на меня. Он приказал девочкам выйти из кухни, так как не хотел, чтобы они слышали наш разговор.
— В семье Шарифф развод невозможен! Я не хочу, чтобы из-за твоих ошибок мои седины были покрыты позором! Я не хочу, чтобы ты позорила семью! Ты пойдешь к Абделю и попросишь его вернуться. Если надо, отдашь ему дом. Я хочу, чтобы он принял вас всех назад.
— Он назвал нас мразью, в том числе и вас. Я больше не хочу отдавать ему дом. Днем раньше, днем позже он все равно нас бросит: он не любит своих дочерей и считает их ублюдками!
— Никогда не бывает дыма без огня, — заметил отец. — Может быть, он знает что-то, чего не знаем мы. Если это так, мы зарежем тебя, и твоя кровь очистит атмосферу! Куда пошел Абдель?
— Не знаю, отец. Может быть, к родителям.
— Я позвоню ему и улажу эту историю. Будь уверена, ты проведешь с этим мужчиной всю жизнь, в горе и в радости.
Снова честь семьи Шарифф. А точнее, честь господина Шариффа. Но в первый раз в жизни я решила больше не подчиняться их решению. Я не позволю им решать все за меня! Задача будет непростой, риска стало еще больше, но я готова. В то же время мне нельзя допустить, чтобы родители, которые ушли очень рассерженными, догадались о моих мыслях. В очередной раз их отношение разочаровало и ранило меня.
Своей решимостью я поделилась с дочерьми.
— Я полностью с тобой согласна, мама, — сказала Нора, — тем более что завтра у тебя будет разрешение на выезд. Мы сможем покинуть и эту страну, и эту семью: отныне они станут лишь частью ночных кошмаров, которые забываются при свете дня.
— Нора, я тоже от всей души на это надеюсь.
С нетерпением я ожидала завтрашнего дня. Время поджимало. Нам нужно было уехать до того, как мой муж согласится вернуться. Я не хотела больше его видеть! Мне хотелось освободиться от всех унижений, перенесенных за пятнадцать лет жизни. Я не могла больше вытерпеть ни одного.
На следующий день у дочек начинались занятия в школе. Тем лучше для них! Школа отвлечет их от ежедневных невзгод и даст каждой свою собственную жизнь. Сразу после полудня я постаралась связаться с таможенником. После нескольких неудачных попыток трубку наконец подняли.
— Добрый день, мадам, как дела? — любезно поинтересовался он.
— Будут лучше, когда у меня в руках окажется разрешение на выезд.
— На самом деле, мадам, я не смог его получить. Комиссар не хочет рисковать своим местом за двадцать тысяч франков. Он требует больше.
— Как же так? Больше! Вы же сами назвали цену! Я не могу заплатить вам больше. Муж, когда уходил из дома, забрал с собой все оставшиеся деньги.
— Попросите у своего отца, он богатый человек.
— Не могу, мы в ссоре. Если я попрошу его о помощи, он догадается, что я собираюсь сделать.
— Повторяю: если вы хотите получить свой документ, придется доплатить.
— Я вам уже дала двадцать тысяч франков. Мы должны покинуть страну как можно скорее. Пожалуйста, помогите нам!
— Комиссар хочет больше, мадам! Найдите деньги, и через два дня у вас будет документ, — снова пообещал мой собеседник.
— В таком случае верните мне деньги! Мне они понадобятся. если когда-нибудь удастся уйти из дома.
— Не смешите меня, мадам, я вам ничего не должен. Эти деньги — компенсация господину комиссару за его беспокойство.
— Вы смеете говорить о беспокойстве комиссара, в то время как тот ничего не сделал? Я хочу получить назад свои деньги, иначе…
— Иначе что, мадам? Вы мне угрожаете? Но я могу вас изобличить, — принялся таможенник в свою очередь пугать меня. — Если вы попытаетесь хоть что-то предпринять против меня, я сообщу о намерении покинуть страну вашему отцу и вашему мужу.
Сказав это, он повесил трубку. Какой же я была наивной! Дать такую сумму безо всяких гарантий. Какую глупость я совершила…
Я снова оказалась в начальной точке своего плана, но без единой монеты в кармане. Вот-вот вернется муж, и жизнь потечет как раньше…
В это мгновение раздался телефонный звонок. То, что я услышала, оказалось удивительней некуда.
— Какой стыд! — сказал мой отец вместо приветствия. — Твой муж ставит меня перед недопустимым выбором. За то, чтобы вернуться, он хочет сумму в десять миллионов алжирских динаров. Если я откажусь, он заберет дочерей, а ты вернешься ко мне одна. Я не хочу платить ему столько, сколько он требует, и не хочу, чтобы ты возвращалась ко мне. Я в полном тупике. Если хочешь и дальше житье дочерьми, улаживай свои семейные отношения сама. О том, чтобы я дал ему денег, и речи быть не может! Найди какой-нибудь другой способ договориться.
Не дав мне времени ответить, он бросил трубку. Передо мной снова оказалась неразрешимая задача. Я не хотела, чтобы вернулся муж. и не хотела, чтобы меня разлучили с дочерьми. Как выбраться из этой передряги? У меня больше не было денег, чтобы покинуть страну. Сидя на уроках, девочки, наверное, думают, что документ, на который возлагалось столько надежд, уже у меня. Но реальность превосходила самые худшие предположения.
К тому времени как дочери вернулись из школы, я еще не оправилась от потрясения. Нора стразу же это заметила. Рассказав им, что недавно произошло, я изложила свои намерения.
— Я никогда не соглашусь расстаться с вами. Лучше умереть.
— Мы тоже хотим остаться с тобой. Не сдавайся, мама! Это твоя жизнь. Я хочу, чтобы все это прекратилось, — приободрила меня старшая дочка.
— Нора, на этот раз я окончательно решилась!
Эти слова успокоили ее и придали мне мужества противостоять дальнейшим проблемам.
— Я больше не хочу, чтобы мне навязывали что бы то ни было, даже если расплатой за это будет моя жизнь. Я хочу развестись и оставить вас при себе. Хочу, чтобы мы все вместе жили спокойно, без постоянных ограничений и контроля. Я не позволю уничтожать себя. Мне больше тридцати лет, и я достаточна взрослая, чтобы никому ничего не быть должной.
— Ты всегда можешь рассчитывать на нас. Правда, Мелисса?
— Конечно, — ответила та. — Но, мама, я боюсь, что с тобой что-то случится и мне придется жить у отца…
— Милая, я буду очень осторожна. Никому не удастся нас разлучить!
Мы отправились спать. Я попробовала уснуть, но мне не давала покоя одна мысль: сможет ли мой отец отдать моих дочерей Абделю?
На следующий вечер отец позвонил мне. Ситуация менялась с каждым часом. Абдель по-прежнему требовал десять миллионов динаров за свое возвращение к нам. Но теперь, не получив этих денег, он уже не хотел брать к себе дочерей, так как якобы сомневался, что это его дети.
— И что мне теперь делать с вами тремя?! — прокричал отец. — Я не могу содержать вас до конца своих дней. Думаю, уж лучше заплатить ему сколько хочет.
— Мы не будем вам в тягость! — принялась уверять его я. — Я сама буду заниматься дочерьми и никоим образом не брошу тень на вашу репутацию. Вы не пожалеете, что оказали нам доверие.
— Нет! Ни за что на свете! Что подумают люди, если моя дочь будет одна воспитывать детей?! Что я больше не уважаю правил нашей веры? Уж лучше убить вас всех троих, чем согласиться на такое унижение!
— Несмотря на все свое уважение к вам, должна сказать: даже если вы заплатите ему требуемое, не может быть и речи, чтобы я вернулась и дальше жила с ним. Не забывайте, отец, он трижды отрекся от меня. Согласно законам ислама, я ему больше не жена.
— Вот, значит, как ты мне теперь отвечаешь! Мадам все берет в свои руки, — саркастически произнес он. — Что о твоем решении думают дочери?
— Они хотят остаться со мной, с отцом они очень несчастны.
— Хорошо же! Не желаю больше тратить время на тебя и твоих дочерей, — заявил отец, давая понять, что разговор окончен. — Я больше не в состоянии содержать тебя до конца своих дней. Я выдал тебя замуж в шестнадцать лет вовсе не для того, чтобы через семнадцать лет ты снова вернулась ко мне. Я не обязан нести за тебя ответственность, а за твоих дочерей — тем более. Ты больше не часть моих обязанностей, и я не в том возрасте, чтобы начинать все сначала.
— Я не хочу быть обузой для вас, но Абдель, перед тем как уйти, трижды отрекся от меня. Перед Всевышним я ему больше не жена. Даже одна я в состоянии достойно воспитать своих дочерей; вы будете нами гордиться! Позвольте мне вместе с дочерьми жить в вашем доме. Я готова работать, если нужно.
Голос отца становился все более напряженным.
— Никому не говори, что муж отверг тебя. Повторяю: в семье Шарифф не разводятся. Мы с твоей матерью уезжаем отдыхать в наш дом в Испании. Пока мы будем там, ты уладишь свои отношения с мужем. Мне нужно, чтобы к нашему возвращению дело было сделано. Это все, что я сейчас хочу тебе сказать.
Переговоры были закончены.
Убедить отца мне не удалось, но я смогла защитить свою точку зрения, что наполняло меня гордостью. Раньше я подчинилась бы его словам, но теперь они не имели надо мной прежней власти. Начав отстаивать себя перед родственниками, я определила для себя цель — выйти из тюрьмы, где была заперта с самого рождения. Я была полна решимости изыскать средства и покинуть страну вместе с дочерьми. Мне хотелось, чтобы они смогли жить как свободные женщины, без жестокости и насилия.
Итак, родители уехали отдыхать в Испанию. До их возвращения у меня оставалось время, чтобы найти выход.
* * *
В те времена в Алжире на одинокую женщину с двумя девочками, которую не сопровождал мужчина, показывали пальцем. Когда мы проходили по улице, все перешептывались:
— Это она, это она!
Наше положение было довольно опасным.
— Дверь все еще открыта? — однажды спросил молодой мужчина, обменявшись смешками с приятелем.
— Не понимаю, что ты хочешь сказать… — отозвалась я.
— Проход свободен? Я могу запросто прийти к тебе в гости, раз здесь нет мужчины, который бы набросился на меня, чтобы защитить свою честь.
— Предупреждаю: по соседству живут четверо моих братьев. Не советую приближаться ни ко мне, ни к моим дочерям.
Я знала, что не он один так думает. В Алжире мужчины не воспринимают женщину, которая живет без мужа. Одинокая — значит доступная и заслуживает того, чтобы на нее показывали пальцем.
Мы выходили из дома с крайней осторожностью. Вся страна кишела террористами. Они разыскивали молодых женщин, а особенно девственниц. Я больше не позволяла Норе и Мелиссе выходить одним: на улицах Алжира все время похищали молодых девушек. Одним, без защиты, было очень опасно.

----------

Глава X. Встреча

Глава X. Встреча
В один из дней, когда мы с дочерьми делали покупки, к нам подошел молодой офицер.
— Вы местные? — спросил он.
— Нет, мы из Франции, — ответила я.
— Ради вашей безопасности и безопасности ваших сестер я советую вам направиться вон по той улице, а не по этой, где уже произошло много похищений.
Мы с дочерьми дружно расхохотались. Он не понял, почему мы так восприняли его слова.
— Все очень серьезно. Это ради вашей же безопасности, — упорно повторил он.
— Сейчас объясню. Мы смеемся потому, что вы приняли за сестер моих дочерей.
— Прошу прощения, но вы выглядите совсем молодой. Слишком молодой, чтобы у вас были такие большие дочери, — ответил офицер с обаятельной улыбкой.
Мы пошли дальше своей дорогой, но он снова нас остановил.
— Могу ли я предложить вам кофе? — спросил он, так же обаятельно улыбаясь.
Такая просьба озадачила нас.
— Пожалуй, нет: я очень боюсь, что меня увидят в вашем обществе. Мои родственники живут совсем рядом, а слухи здесь распространяются очень быстро.
— Понимаю вас. Тогда давайте поступим вот как: я оставляю вам свой телефонный номер, и вы мне позвоните. Тогда никто не узнает о нашем общении. Что вы об этом думаете?
Я искоса взглянула на девочек. Нора улыбалась, делая мне знак согласиться.
— Хорошо, но давайте побыстрее.
Он протянул мне визитную карточку и с улыбкой пожелал благополучного возвращения. Удаляясь, он много раз оборачивался. Как же меня радовала его улыбка!
В тот вечер наш телефонный разговор продолжался почти до рассвета. Я говорила, а Хусейн меня слушал. Обратное — когда говорил он, а слушала я — было таким же легким и приятным. Мы условились созвониться завтра вечером. Я не могла уснуть, бесконечно перебирая в памяти наш разговор и будто снова видя его лучезарную улыбку.
Этот офицер со стройной фигурой и приятной внешностью притягивал меня с того самого мгновения, как наши взгляды встретились. Я была под обаянием его персидских глаз — черных с тысячью разных оттенков. Его лицо освещалось озорной улыбкой, поднимающей его светлые, густые, почти рыжие усы. Я не могла объяснить, почему все это кажется мне таким привлекательным: никогда раньше я не чувствовала ничего подобного. Может быть, причиной тому было воспоминание о том военном, на которого я еще в ранней юности смотрела из окна, или то, что внешне он был полной противоположностью Абделя. Не знаю, но я витала в облаках!
Приготовив завтрак, Нора пришла меня разбудить. Я с трудом открыла глаза.
— Ты долго говорила по телефону, не так ли? — с шутливым видом поинтересовалась она.
— Не говори так с матерью! — смеясь, ответила я.
— Мама, он тебе нравится?
— А что ты сама об этом думаешь?
— Довольно красивый, кажется хорошим человеком. Но хватит о нем. А теперь поднимайся!
Я размышляла… Должна ли я продолжать наши беседы? Что со мной будет, если родственники узнают об этом до того, как я получу официальный развод? С одной стороны, я боялась, как это воспримет мой отец, но с другой — не была готова отказаться от радости, которую давал мне этот молодой человек. Для меня он тогда был идеальным мужчиной.
На следующий вечер мы снова поговорили по телефону. Мы решили встретиться, взяв с собой девочек, в нескольких километрах от моего дома. Нора и Мелисса были рады за меня и согласились меня сопроводить. Он был на условленном месте и ждал нас в машине. Мы отправились гулять по побережью, хорошо защищенному военными, далеко от города.
Мои отношения с Хусейном развивались сами собой. Находясь рядом с ним, я испытывала приятное чувство блаженства, в то же время сознавая, как сильно меня влечет к нему. Первый раз в жизни я смотрела мужчине в глаза, и нежность, которую я в них видела, кружила мне голову. Он был со мной таким понимающим, таким мягким и тактичным. А я-то думала, что мужчинам свойственны только жестокость и грубая властность. И вот я, убежденная, что любовь существует лишь в фильмах или в мечтах, сама влюбляюсь в доброго и обаятельного мужчину. Ах, если бы я могла познать это счастье до своего замужества и жить этой любовью все последующие годы! Сколько времени потрачено впустую! В тот день я увидела в Хусейне мужчину, с которым мне хочется жить дальше.
Когда пришло время прощаться, он признался мне, что я первая женщина, к которой он испытывает подобное чувство, и он жаждет увидеться со мной снова. В последующие дни мы стали видеться украдкой. Выходя на встречу с ним, я чувствовала, как все в животе буквально скручивается от волнения. И от страха…
Для страха у меня имелись целых две причины. Я боялась своих родственников, но также опасалась и засады, устроенной террористами. Из-за того что Хусейн был военным, опасность возрастала во много раз. Террористы считают их предателями Всевышнего, противоположностью правоверным мусульманам. Если террористам удавалось захватить военного, его резали, а потом нападали на его семью. Я знала, что рискую жизнью, но так изголодалась по любви, что страхи отходили на второй план.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько была наивной и ослепленной своими чувствами. Мне казалось, что все будет просто. Я думала, что, узнав о мужчине, готовом жениться на мне и взять на себя ответственность за моих дочерей, отец успокоится и сразу ответит согласием. Как же, оказывается, плохо я его знала…
Однажды вечером сосед увидел, как Хусейн высаживает нас из машины у дома. Сосед долго и пристально смотрел на нас. Девочки перепугались, меня охватила паника. Некоторое время мы с Хусейном анализировали ситуацию. Он был убежден, что после возвращения моих родителей мне следует спокойно объясниться с ними, а он придет, чтобы попросить моей руки.
— Позвони мне сегодня вечером и ничего не бойся. Я буду рядом. Уверяю тебя, что оставшуюся жизнь ты проведешь со мной. Я никому не позволю вас обидеть — ни тебя, ни твоих дочек. Поняла?
— Хорошо, Хусейн. Сегодня вечером я тебе позвоню. Пожелай мне удачи!
Сердце у меня бешено стучало: я опасалась, что сосед уже сообщил новости моим родителям. Здесь никто ничего не мог сохранить в тайне. Новости здесь распространялись быстро, а люди, по-видимому, наслаждались несчастьем других. Или, может быть, таким способом суеверные сохраняли свое собственное счастье?
Когда мы вернулись домой, казалось, все уже были в курсе. Наш подозрительный загар наводил на мысли, что мы ходили по побережью. А так как женщина не может передвигаться одна, было нетрудно догадаться, что на море нас кто-то сопровождал. Я уже заслуживала того, чтобы меня зарезали. Я и правда превысила пределы дозволенного. Родственники не смогли бы простить мне такой проступок. Мысленно я уже составляла самый мрачный сценарий развития событий.
Только войдя в дом, я почувствовала себя в относительной безопасности. Нора считала, что мне нужно сейчас же сообщить обо всем родителям, пока этого не сделали соседи.
— Я все расскажу им сразу же, как только они вернутся. Мне будет неловко говорить об этом по телефону.
В тот вечер я долго разговаривала по телефону с любимым. Я пыталась объяснить ему, почему так боюсь своего отца. Когда я ссылалась на религиозные принципы, Хусейн старался успокоить меня: он правоверный мусульманин и у моего отца нет никаких причин ему отказывать.
— Но, Хусейн, ты военный и для экстремистов — хороших мусульман — не можешь считаться правоверным. Ты служишь правительству, а таких они считают предателями веры. Мой отец придерживается именно данных взглядов, и я уверена, что он не разрешит нам пожениться.
— У меня сильный дар убеждения. А желая сочетаться с тобой браком перед Богом и людьми, я буду еще убедительней. Не понимаю, что может быть плохого в нашей женитьбе.
— Мои родственники плохо относятся ко всему, что я делаю. А гнев у них просто безграничный.
Хусейн успокаивал меня, снова и снова говоря о своей любви и обязательствах передо мной и девочками. Если есть человек, который любит меня, я больше не одна. Я была значимой для этого мужчины и поэтому чувствовала себя в безопасности. Минуты любви, которые у меня теперь были, хотя бы частично компенсировали мне потерянные годы. Если бы это счастье могло длиться и длиться…
В полдень пришел один из моих младших братьев и сообщил, что отец прервал свой отдых и желает как можно скорее видеть меня и моих дочерей.
Что происходит? Девочки были заняты уроками, поэтому я сказала, что приду одна.
— Папа уточнил: ты и твои дочери!
— Хорошо. Мы будем через полчаса. Иди домой и предупреди отца.
— Нет! Папа особенно подчеркнул, чтобы я не возвращался без вас троих.
— Раз так, присаживайся и жди. Девочки будут обедать, а мне нужно прибраться в комнате.
Этой возможностью я воспользовалась, чтобы позвонить Хусейну: он должен быть в курсе моей предстоящей встречи с отцом.
— Не беспокойся. Если ты не вернешься, я сам пойду к твоим родственникам. Вечером позвони мне.
Я сказала девочкам взять с собой школьные рюкзачки и надела хиджаб. Мы были готовы, но, когда садились в машину, Мелиссу вырвало. Она была очень чувствительной, от малейшего страха у нее начинал болеть желудок. Я вытерла ей рот, а она обняла меня за шею.
— Мама, мне страшно, — прошептала Мелисса. — Я боюсь дедушку и бабушку. Я чувствую, что сегодня случится что-то очень плохое! А особенно я боюсь за тебя.
— Не беспокойся, дорогая, это же наши близкие родственники. Дедушка и бабушка никогда не причинят зла своим внукам.
В машине я гладила Мелиссу по голове, чтобы успокоить ее перед нашим визитом. Я знала, что ситуация серьезней некуда. Преждевременное возвращение родителей не сулило ничего хорошего. Я давно подготовила свою речь насчет моих отношений с Хусейном. Когда мы прибыли, я еще раз мысленно проговаривала ее. Я не была готова встретиться с родителями лицом к лицу, но разве я когда-нибудь была к этому готова?
Выходя из машины, я взглянула на дом: тот показался мне еще более зловещим, чем обычно. По спине пробежала дрожь, но нельзя было показывать свой страх перед девочками. Держа их за руки и безмолвно молясь, я переступила порог.
Вся семья была в сборе, но царило тяжелое напряженное молчание. Мелисса бросилась к бабушке, чтобы обнять, однако та оттолкнула ее так сильно, что девочка упала на пол. Это было уже слишком! Я буквально взорвалась от гнева, теперь никто не мог остановить меня. Полная ярости, я поспешила поднять дочку. В это мгновение меня схватили за волосы и потащили в маленькую кладовую, где хранились запасы продуктов. Меня бросили туда первой, затем одну за другой дочерей. С нами обращались как со скотиной.
Я лежала на полу, не в состоянии понять, что произошло. Мелисса плакала навзрыд, крича «мама». Нора неподвижно застыла в углу будто статуя. Инстинктивно мы оказались рядом, помогая друг другу прийти в себя. Что означало это нападение? Зачем набрасываться на моих дочерей?
Будто главнокомандующий, упершись руками в бедра и занимая собой весь проем, мать стояла у двери. По обе стороны от нее возвышались двое моих братьев.
— Вытащите отсюда мою морозильную камеру, — приказала она им. — Мясо, которое тут хранится, может испортиться рядом с этой мразью! С самого своего рождения ты, дочь, была всего лишь мерзостью и произвела на свет двух мразей, таких же зловонных, как сама! Вы следовали примеру своей матери? Хорошо же, вас постигнет та же участь, что и ее. Шлюхи и погибнут как шлюхи!
Дверь закрылась. Мы были одни в холодной, сырой комнате.
Чем богаче семья, тем просторнее кладовая и тем больше продуктов может в нее поместиться. Кладовая, куда нас заперли, была относительно небольшой. Всю ее середину занимали три убогих матраса и круглый столик. Окна не было, темноту рассеивал лишь неверный свет единственной лампочки, свисающей с потолка. Лампочка должна гореть все время, иначе здесь станет совсем темно.
Мелисса продолжала плакать, прижимаясь ко мне, Нора сохраняла спокойствие, о чем-то размышляя. Я же чувствовала огромное напряжение, как будто шла по краю пропасти.
— Что с нами будет? Мы в плену и не можем ни с кем разговаривать. Почему они это делают? — спрашивала младшая дочь.
— Не знаю, моя дорогая, но очень скоро все выяснится. — Внутри у меня все сжималось, но нужно было держать себя в руках.
— Почему бабушка была такая злая со мной? Я всего лишь хотела ее поцеловать, — печально произнесла Мелисса.
— Скорее всего, бабушка устала и понервничала, поэтому вышла из терпения. Не волнуйся, малышка. Я здесь и клянусь, что буду защищать вас до последнего вздоха. Горе тому, кто захочет вас обидеть… И не забывайте: Хусейн знает, где мы. Уверена, он придет нам на помощь!
Дверь резко отворилась. У меня перехватило дыхание: на мгновение показалось, что пришел мой последний час. Появился отец — будто ужасающее чудовище.
— Подойди, дочь греха! Ты развратничала, твой отец осквернен, и теперь все надо мной смеются. Из-за тебя моя честь запятнана навсегда. Еще не развелась, а уже гуляешь по побережью с военным. И даже осмеливаешься взять с собой этих маленьких шлюшек, своих дочерей. Ты где находишься? Думаешь, что еще во Франции, где женщины при всех делают что хотят? Если забыла, напоминаю: ты в Алжире — исламской стране со своими обычаями и традициями. И мы здесь уважаем нашу религию! Сейчас я убью тебя и очищусь твоей кровью.
Он бросился на меня, но Нора успела встать между нами. Отшвырнув внучку к стене, он схватил меня за руку и потянул вверх. Мелисса вцепилась в мое платье. Он сильно ударил ее по руке. Отпустив меня, Мелисса в испуге присела на пол, обхватив себя руками. Тем временем отец припечатал меня к полу, поставив ногу на живот, и начал снимать ремень. Он не в первый раз бил меня ремнем, но никогда раньше я не видела в его глазах столько ярости. Я чувствовала, что он не в состоянии себя контролировать, и поэтому дрожала от страха, думая, что пришел мой последний час.
Он принялся меня избивать. Удары сыпались безостановочно и неумолимо, как если бы отец был не в силах остановиться. Казалось, вместо того чтобы умерить гнев, они разжигали его еще больше. Вскоре к ударам ремнем добавились удары ногой, которые отец наносил вслепую, куда только мог достать. Некоторое время спустя я уже не чувствовала боли.
В комнату вошла мать.
— Не утруждай себя, дорогой. Она не стоит того, чтобы ты пачкался об нее. Ее братья будут рады тебя подменить, они только и ждут своей очереди, чтобы отомстить за честь семьи. Пойдем со мной и оставим их обмениваться друг с дружкой своей мерзостью.
Попытавшись затащить меня на матрас, Нора увидела, что я ни на что не реагирую. Я была без сознания.
— Воды! — изо всех сил закричала она. — Скорее? Маме плохо!
В комнату вошел Амир и, даже не взглянув в мою сторону, протянул сестре бутылку воды.
— Как тебе только не стыдно! — презрительно бросила ему Нора.
— Это тебе должно быть стыдно. Наша семья опозорена!
— Иди отсюда, предатель! Ты мне больше не брат и я не хочу тебя видеть!
Почувствовав воду на лице, я очнулась. Нора обняла меня и принялась легонько укачивать, будто она была матерью, а я ее ребенком.
— Через несколько дней все изменится к лучшему. Не беспокойся, мама, скоро Хусейн придет нам на помощь.
У меня болело все, что только может болеть, голова просто раскалывалась. Я вспомнила, какой удар получила последним, — ногой по голове.
Что же с нами происходит? Я продолжала разглядывать потолок, позволив мыслям бродить как попало. Когда я была маленькой, мать посылала меня сюда за продуктами, разложенными в шкафах. А сегодня я здесь — пленница, вместе со своими дочерьми. Мне было трудно поверить в реальность происходящего, настолько она была ужасной.
Родственники решили устроить нам тяжелую жизнь, чтобы наказать. Они считали, что я являюсь источником бесчестья. Но разве мнение других людей оправдывает такое жестокое обращение с нами? Разве любить — это преступление? Мои мысли улетали к Хусейну, который отныне стал нашей единственной надеждой на спасение.
Тем же вечером мать, неожиданно появившись на пороге, объявила правила, которым мы должны будем следовать.
— Ты хотела уничтожить нас, но у тебя ничего не получилось. Мы заставим тебя заплатить за все, что ты сотворила! — произнесла она с яростью и презрением в голосе. — Отныне вы навсегда останетесь в этой комнате. Выходить будете только в туалет. Чтобы справить свои нужды, вам надо будет постучать в дверь, и кто-нибудь вас проводит. Мыться вы не будете: вы грязны, такими и останетесь. В положенное время Амир будет приносить вам еду — одну тарелку на всех. Для того чтобы выйти отсюда, вам нужно всего лишь позвонить главе семьи и дать ему то, что он требует. Тогда вместе с ним вы и уйдете отсюда. О том, чтобы вы, девочки, ходили в школу, не может быть и речи. Каждый день вы будете смотреть, как ваша мать получает заслуженное! Если вы хотите избежать этого, попытайтесь уговорить ее позвонить вашему отцу, чтобы пришел за вами.
Сказав все это, мать исчезла так же быстро, как и появилась.
У меня не укладывалось в голове: неужели родители могут причинять столько зла своему ребенку, не испытывая при этом ни чувства вины, ни капли угрызений совести?! Даже будь я настолько скверной, как они утверждают, все равно такого я не заслуживала.
Отсутствие родительской любви и постоянное плохое обращение могли толкнуть меня на самоубийство или в пучину безумия, но дочки привязывали меня к жизни. Они были моим лучиком надежды, моим компасом. И они не позволяли мне сдаться. До последнего дыхания я несу ответственность за них. Если со мной произойдет несчастье, что будет с ними? Они нуждались во мне, а я нуждалась в них. О том, чтобы позволить людям, которых я отныне не считала своими родственниками, уничтожить меня, не могло быть и речи. Ради своих дочерей мне следовало воспрянуть духом и стать сильной как никогда!
Через несколько часов в полном молчании Амир внес тарелку с едой и бутылку воды, после чего постарался уйти как можно скорее. Мы бросились к тарелке так, словно не ели несколько дней.
— Мама, я вот о чем подумала, — сказала Мелисса. — Я поем первой, Нора второй, а потом ты. Они могли подмешать в еду снотворное, чтобы, когда мы уснем, унести нас с Норой и отдать папе. Я не хочу рисковать, не хочу, чтобы нас разлучили. Хочу, чтобы мы всегда оставались вместе, — закончила она сквозь рыдания.
— Возможно, она права. Лучше быть осторожными, — согласилась Нора.
— Хорошо, девочки. Я поем последней, но постарайтесь оставить мне поменьше…
Мы рассмеялись. Эти несколько мгновений разрядили обстановку, позволив нам хоть ненадолго забыть о своих невзгодах. Придется ли мне заплатить за них? Счастье давалось мне по капле и каждый раз приходилось за него расплачиваться…
В тот день я поклялась вытащить дочерей из порочного круга несчастий. С самого рождения они следовали за матерью в ее горестях и трудностях. И все же девочки не заслужили того, чтобы разделить со мной такую мрачную и печальную участь. А прямо сейчас им следовало находиться в школе, а не быть пленницами в этой жуткой каморке. Я была взрослым человеком, ответственным за их жизнь, по крайней мере частично. И мне нужно было устроить так. чтобы этот кошмар наконец прекратился. Поэтому я и обещала дочкам, что мы начнем новую жизнь в другом месте, подальше от этого безжалостного мира.
Но как за это взяться мне — беззащитной женщине без возможностей, денег и поддержки? Мне, всю жизнь повиновавшейся и ничего не решающей, было необходимо окрепнуть духом и самой принимать решения. Я была полна отваги сделать все, чтобы вытащить нас отсюда, но пока еще продолжала сомневаться, что в состоянии сделать это.
Время шло, мы лежали, вытянувшись на матрасах. Тарелка с едой позволяла нам отличить утро от дня, а походы в туалет были единственной возможностью увидеть дневной свет, если был день, а не ночь.
Два или три дня спустя, когда мы с Норой разговаривали, а Мелисса спала, в замкё повернулся ключ. Час был неурочный, явно что-то готовилось. Мы насторожились. Дверь открылась, вошли родители. В руках у них были какие-то предметы, о назначении которых я не могла догадаться, тем более на таком расстоянии.
Бросив на меня испуганный взгляд, Нора села поближе ко мне, так, чтобы перед пришедшими мы выступали единым фронтом.
— Я слышала, как вы недавно смеялись. Теперь шутки закончились. Переходим к серьезным вещам, — сухо объявила мать. — Самия, подойди и опустись на колени. С этим надо заканчивать.
Нора встала между бабушкой и мной.
— Если вы хотите сделать моей матери что-то плохое — только через мой труп! — воскликнула она.
Внезапно проснулась Мелисса. Увидев дедушку и бабушку, она бросилась ко мне, со слезами крича во все горло:
— Оставьте нас в покое! Однажды Всевышний накажет вас за все зло, которое вы нам причинили. Пожалуйста, оставьте нас в покое!
Мы с девочками не знали, каковы намерения моих родителей, но, судя по всему, ничего хорошего ждать не приходилось. На то, чтобы сохранить мою физическую неприкосновенность, нечего было и надеяться. Я вся сотрясалась от нервных спазмов.
Мать неумолимо приближалась. Оттолкнув девочек в противоположный угол комнаты, она схватила меня и швырнула к ногам отца:
— Сиди и не шевелись!
— Отведите меня в другое место, заклинаю вас. Делайте со мной что хотите, но нельзя, чтобы мои дети присутствовали при этом, — со слезами просила я.
Девочки кричали и плакали, заклиная остановиться. Нора предлагала им себя вместо меня. Мелисса умоляла деда, но тот будто ничего не слышал.
Больше всего я не хотела вмешательства дочерей: нельзя, чтобы потом взялись за них. Поэтому я просила их оставаться на местах. Какое же наказание мне приготовили? Вот тогда я и разглядела, что отец держит ножницы и опасную бритву, а мать — флакончик с темной жидкостью. Значит, отец решил привести в исполнение свою угрозу — зарезать меня? Неужели они осмелятся сделать это на глазаху детей? Нет, только не это! Не перед девочкам и! Меня охватила паника. Стоя перед отцом на коленях, я жалобно твердила:
— Если пришел мой последний час, умоляю пощадить моих дочерей и дать мне время подготовиться.
Мать насмешливо ответила:
— Пока что до этого не дошло! Мы всего-навсего хотим лишить тебя возможности соблазнять других мужчин. Забудь о своих роскошных волосах, которыми ты так гордилась и которые помогали тебе нравиться мужчинам. Опусти голову, тебя сейчас обреют!
— Остановитесь, остановитесь… — рыдали девочки.
— Вы двое, уймитесь! — рявкнула мать.
— Не плачьте, дорогие, успокойтесь. В конце концов, это всего лишь волосы, это не так уж важно! — безостановочно повторяла я.
Мать обеими руками взяла меня за голову, крепко зажав, словно в тисках. Невозможно было даже пошевелиться. Все, что я могла, — это менять направление взгляда и плакать горькими слезами, слыша клацанье ножниц в руках отца и видя, как падают на пол одна прядь за другой. Длинные черные волосы всегда были моей гордостью; я знала, как причесывать их, чтобы выглядеть привлекательнее. Они были частью меня — моей личности и моей истории. Чем больше становилась куча волос на полу, тем сильнее я чувствовала себя униженной и ограбленной. Слыша, как плачут мои девочки, я знала, что они понимают меня, ведь они тоже были женщинами, хоть и маленькими.
Закончив работать ножницами, отец полностью обрил меня опасной бритвой, которую принес с собой. Не особенно умея обращаться с ней, он в нескольких местах порезал кожу — под хоровой плач нас троих.
Я уже собиралась встать, но мать, удержав меня, выплеснула на мою свежевыбритую голову жидкость бутылки. Мне показалось, что кожа воспламенилась! Жжение было настолько нестерпимым, что я взвыла от боли.
Я чувствовала что голова у меня вот-вот взорвется! Родители отказались сделать хоть что-то, чтобы помочь мне. Перед тем как выйти, мать удосужилась пояснить:
— Отныне ты больше не соблазнишь ни одного мужчины, волосы у тебя не отрастут никогда. Насчет ожога можешь не переживать — он исчезнет через несколько часов.
Нора и Мелисса дули мне на голову, чтобы облегчить страдания.
— Мама, у тебя голова вся красная… Мне так больно за тебя, — с сочувствием сказала Нора.
— Об этом не волнуйся, мне уже не так больно. Главное, что мы вместе, живые и здоровые…
Я чувствовала себя оскверненной: родители предали меня в присутствии дочерей. Мне было трудно поверить в реальность произошедшего. В голове не укладывалось, что мои родители способны на такую низость, такую жестокость. Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось лишь ночным кошмаром, который исчезнет, едва я проснусь! Но боль была настолько реальной, что я не могла позволить себе такой самообман.
Спала я в ту ночь плохо: никак не удавалось найти удобное положение для головы, а постанывающую во сне младшую дочь, судя по всему, мучили кошмары.
На следующее утро я проснулась оттого, что Мелисса осторожно гладила меня по голове. Дочь протянула мне платочек, который обычно носила на шее и который перед выходом из дома положила в школьный рюкзак.
— Большое спасибо, моя малышка! Сегодня мне уже лучше, голову больше не жжет. Благодаря твоему платочку я смогу спрятать свою кошмарную лысину.
— Что бы они ни сделали, они все равно не победят нас, — добавила Нора.
— Нет, моя милая, у них это не получится. Мы найдем способ убежать, обещаю тебе.
* * *
Прошло много дней и ночей. Родители продолжали бить и унижать меня, повторяя моим дочкам:
— Если хотите, чтобы вашу мать пощадили, потребуйте, чтобы она вместе с вами вернулась к вашему отцу. А нет — так никакой пощады!
Я неустанно напоминала девочкам, что надо быть терпеливыми, что я обязательно найду способ выбраться на свободу. Нора держалась, но силы Мелиссы были на исходе. Она скучала по конфетам и школе, ей было необходимо двигаться! Чтобы утешить ее, мы играли в «путешествие понарошку» — ходили друг за дружкой вокруг стола, представляя себе места, которые якобы посещаем.
Я постоянно заботилась, чтобы девочкам было хорошо, пыталась их развлечь, но часто не могла придумать ничего нового.
Мы были нетребовательными. Чтобы чувствовать себя лучше, нам было бы достаточно подышать свежим воздухом и всего несколько минут полюбоваться ясным небом.
Дочери поражали меня: чем больше дней проходило, тем мужественнее и решительнее они становились. Я восхищалась, видя, как девочки не опускают руки и не объявляют моим родителям о капитуляции. Я была тронута их сплоченностью. Все трое, мы были вместе как пальцы Одной руки.
Часто я думала о Хусейне, который обещал не оставить нас. Где же он был все это время?

----------

Глава XI. Побег на короткую дистанцию

Глава XI. Побег на короткую дистанцию
Прошел месяц. Тщательно обдумав все способы побега, я приняла решение. Пришло время на что-нибудь отважиться. Когда я поделилась своим планом с девочками, те разинули рты от удивления. Мелисса, еще более ослабленная жестокостями, свидетелем и жертвой которых была, первой выразила опасение.
— Но, мама, мы постоянно заперты и за нами все время следят. Твои братья и Амир сильнее нас и не дадут нам уйти. Даже если нам удастся выбраться за дверь, они нас сразу же поймают, и тогда последствия будут ужасными. Уверена, бабушка заставит нас дорого заплатить за побег. — Проговорив все это, она задрожала и расплакалась.
Нежно погладив ее по спине, чтобы успокоить, я перешла к деталям своего плана.
— Твои замечания совершенно правильные, моя дорогая. Мы поступим так: дождемся, когда твоя бабушка будет одна, и попросимся в туалет. Чтобы навсегда выйти из этой проклятой комнаты, нам потребуется объединить свои силы, а затем бежать со всех ног. Что ты на это скажешь, красавица Мелисса?
— Мне все еще страшно, но я доверяю тебе. Я пойду за вами и знаю, что могу бежать очень быстро.
— А ты, Нора, как считаешь? Ты не проронила ни слова.
— Я потрясена твоим планом. Раньше мне казалось, что бежать невозможно. Но в твоем голосе столько уверенности, что… — После минутного размышления она заговорила снова: — Нам нечего терять, и то, что ты предлагаешь, кажется мне вполне реальным, поэтому можешь рассчитывать на меня.
Приняв решение любой ценой вырваться на свободу, я сразу почувствовала, как мои силы многократно возросли. Силы, необходимые мне, чтобы воплотить свой план в жизнь и подготовить к этому дочерей.
— Сначала соберите школьные рюкзаки. Мелисса, не забудь свой талисман — медвежонка. Он был тебе верным другом в заключении. А теперь давайте проработаем детали побега.
Наше лихорадочное возбуждение было настолько ощутимым, что, казалось, при желании к нему можно притронуться. Многократно отрепетировав свой побег, мы были готовы перейти к его осуществлению, несмотря на страх, вызывавший спазмы в желудке.
И вот судьбоносный момент настал. Я в последний раз напомнила дочерям:
— Держитесь рядом и будьте готовы следовать за мной!
Мы были грязными и утомленными, короче говоря, в плачевном состоянии. Девочки не меняли одежду целый месяц, а я со своей лысиной и измученным лицом выглядела, по словам дочерей, вообще как покойник. К счастью, у меня оставался хиджаб, чтобы спрятаться.
Я закуталась в покрывало, а затем мы втроем встали перед дверью. Я постучала, давая сигнал, что хочу в туалет. Едва мать появилась в дверях, как я изо всех сил толкнула ее. Схватив Мелиссу за руку, я метнулась из кладовки, перед этим убедившись, что Нора, вырвавшись из рук бабушки, следует за нами. Как можно быстрее спустившись по лестнице, мы выскочили на улицу. Будто трое беглых заключенных, ослепленных солнечным светом и уличной пылью, мы неслись вперед. В какой-то момент Мелисса пожаловалась, что не чувствует под собой ног, и хотела сбавить темп.
— Это не страшно, Мелисса! — поддержала ее я. — Все нормально: ноги у нас ослабли, потому что мы ими долго не пользовались. Не беспокойся и продолжай бежать! Нам нужно как можно быстрее оказаться подальше отсюда.
На нас смотрели так, словно мы были инопланетянками, появившимися невесть откуда. Но взгляды окружающих не имели никакого значения: единственное, что было важно, — с каждым шагом увеличивать расстояние, отделявшее нас от ужасной тюрьмы, от этого невыносимого кошмара.
— Куда мы? — спросила Нора, продолжая бежать.
— К Лейле. Она единственная, кому я могу доверять. Еще немного мужества, и у нас все получится!
Лейла была матерью школьной подружки Мелиссы. С ней я познакомилась в школе, и когда-то давно она сказала, что в случае необходимости готова помочь. Хвала Всевышнему, всегда остаются милосердные люди, на которых можно рассчитывать! Лейла была моей последней надеждой. О ней мои родственники ничего не знали, поэтому у нее мы будем в безопасности. Боже, сделай так, чтобы она была дома! Уф! Дверь открылась!
— Самия, какой сюрприз! — воскликнула Лейла, узнав нас. — Где вы были? Боже! Почему вы в таком состоянии? — с ужасом продолжила она.
— Позже я все расскажу, это долгая история. Лейла, позволь нам войти. Никто не должен нас видеть, — ответила я, оглядываясь по сторонам.
Поняв всю серьезность ситуации, Лейла впустила нас в дом.
— Присаживайтесь и передохните. Мелисса, подойди ко мне, пожалуйста.
Мелисса была рада снова увидеться с матерью своей подруги. К тому же дочери было приятно чувствовать себя желанной гостьей.
— Лейла, могу я посмотреться в зеркало? — спросила я.
— Что с тобой произошло, Самия? Расскажи мне. Я заметила, что твой дом стоит пустой, а Мелисса не ходит в школу. Тогда я пошла к твоим родителям, чтобы узнать о тебе. Твоя мать сказала, что вы уехали к твоему мужу за границу. Я была разочарована тем, что ты уехала не попрощавшись, и мне было очень грустно, что от тебя нет никаких вестей, — произнесла она со слезами на глазах.
Я обняла ее и расплакалась, растроганная таким вниманием.
— Если бы ты знала, Лейла, что нам пришлось пережить! Но прежде всего мне хочется узнать, как я выгляжу.
Лейла проводила меня в ванную комнату. В зеркале я увидела нечто неузнаваемое с лысой головой и будто приклеенными бровями. Дочки оказались правы: я была бледной, грязной и походила на покойника. Долго же мне придется носить этот платочек, прежде чем я стану выглядеть более-менее сносно! Лейла понимала мое отчаяние. Она сочувственно погладила меня по щеке; у нее самой глаза были на мокром месте.
— Давай же, Самия, рассказывай, что с вами произошло. Я хочу все знать.
— А мне так нужно выговориться… — И я принялась рассказывать.
Лейла слушала с сочувствием, поэтому слова легко приходили ко мне, хотя я плакала не переставая. Под конец моего рассказа плакали мы все четверо.
— Твоя физическая и духовная сила вызывает у меня восхищение, — ободряюще произнесла моя подруга. — На твоем месте я бы точно сошла с ума. Сейчас самое главное — это подать заявление в полицию. Ты должна вернуть себе дом, чтобы иметь крышу над головой. Не оставаться же вам на улице!
— Мне страшно подавать жалобу на родственников. Ты их не знаешь, Лейла. Это могущественные и влиятельные люди.
— Не беспокойся, Самия. Я тоже обладаю некоторым влиянием, а комиссар полиции — один из моих друзей. Я пойду с тобой, а твои девочки останутся здесь с моими детьми. Они будут в безопасности и на этот раз не окажутся замешанными в непростые разбирательства взрослых. Идем туда прямо сейчас, — продолжала настаивать Лейла, беря меня за руку.
Стараясь не слишком их разволновать, я сообщила дочкам о том, что собираюсь сделать. Возмущенная тем, что со мной творили, Лейла была полна решимости помогать мне до самого конца. До победы, как заявила она.
* * *
В комиссариате, куда мы прибыли, уже находился мой старший брат Фарид.
— Вот она — та шлюха, которая напала на мою мать! — с ненавистью воскликнул он. — Помогите мне задержать ее.
Моя подруга вмешалась, изо всех сил оттолкнув его.
— Ага, потаскухи помогают друг дружке! — снова заговорил он так же грубо.
— Хватит! — будто гром, прогремел голос комиссара, который все слышал из своего кабинета.
Окинув меня взглядом, он повернулся к моему брату.
— Заходите ко мне в кабинет. Вдвоем.
Мне было неспокойно: в Алжире мужчины поддерживают друг друга и считают себя господами. Мысленно я уже видела, как брат хватает меня.
— Садитесь! Изложите свою версию событий. Сначала вы, — обратился комиссар к Фариду, — а затем я выслушаю вашу сестру.
— Господин комиссар, моя сестра — шлюха, которая живет так, как привыкла во Франции.
— Достаточно! Проявите немного уважения! Если вы не уважаете сестру, я требую, чтобы вы уважали меня и вели себя как положено. Ваша сестра ни капли не похожа на женщину легкого поведения; поверьте, таких я узнаю, стоит им только войти!
— Господин комиссар, эта женщина развелась с мужем и выставила его из дома. Она толкнула мать так, что та упала на пол. И все это только для того, чтобы вместе с дочерьми сбежать из дома! Ну и как, по-вашему, можно назвать женщину, которая стала такой неуправляемой, господин комиссар?
— Прежде чем высказаться по этому вопросу, мне необходимо подробно узнать обо всех обстоятельствах дела. Прошу вас выйти, месье. Я изменил решение: сначала я выслушаю мадам, а затем настанет ваша очередь.
Мой брат недовольно поморщился:
— Господин комиссар, моя сестра — искусная лгунья. Чтобы выкрутиться, она способна продать обеих дочерей за кусок хлеба. Мы заперли ее в доме для того, чтобы помешать стать на путь разврата. Она сбежала с дочерьми, которых увлечет за собой в пучину порока. Мадам хочет жить как француженка! — закончил он, с отвращением глядя на меня.
Воспользовавшись тем, что комиссар искал авторучку и на минуту выпустил его из поля зрения, Фарид жестом показал, как мне перережут горло.
Комиссар внимательно выслушал меня, уделяя внимание малейшим подробностям этой истории. Он осмотрел мою выбритую и обожженную голову. Меня приятно удивило подобное сострадание со стороны алжирского полицейского.
— В моей власти помочь вам вернуть себе дом и вступиться за вас перед вашим отцом. Вы с дочерьми нуждаетесь в надежном пристанище: нынешняя ситуация очень опасна для молодых женщин. Вам лучше не выходить из дома, но в то же время необходимо, чтобы ваши девочки посещали школу.
— Боюсь, братья смогут добраться до меня. Они способны на все.
— Не бойтесь, мадам. Я задержу вашего брата, чтобы вы успели вернуться в дом подруги. Позвоните мне оттуда, только после этого я его отпущу. И за дверь больше ни ногой!
— Я и не надеялась встретить в этой стране таких людей, как вы, готовых помочь… Бесконечно вам благодарна!
— Будете благодарить меня в тот день, когда я принесу вам ключи от дома. А теперь возвращайтесь и не забудьте позвонить.
Выходя из кабинета, я постаралась не встречаться взглядом с братом, не видеть его глаз, переполненных ненавистью и жаждой мести. Я услышала, как комиссар вызывает моего брата к себе. Не теряя времени, мы с Лейлой вернулись к ней, и я позвонила комиссару. Я с легкостью могла представить себе ярость брата, наблюдавшего, как мы исчезаем, и будто сама слышала все непристойные ругательства родственников, узнавших об этом после его возвращения… Но сейчас я была в безопасности, и для меня имело значение только это.
В тот же день подруга показала мне статью в газете недельной давности. К своему удивлению, я увидела фотографию, где в полный рост были запечатлены мой бывший муж с моим племянником. В сопровождающей фотографию статье подробно рассказывалось об их террористической деятельности.
— Боже мой, это невероятно! Я знала, что Абдель фундаменталист, но подозревать его в терроризме — это уже слишком!
— Ты легко отделалась, — заметила Лейла. — Всевышний пощадил тебя, разлучив вас в нужный момент.
— Но мои родственники знали все это и все равно настаивали, чтобы я с дочерьми вернулась к нему. Это же все равно что отправить нас к волку в пасть!
Без сомнения, родственники искали меня в том районе, где я жила, и в тех местах, где любила бывать. И наверняка они разгромили мой дом, чтобы отомстить и наказать меня. Я прогоняла эти тревожные мысли. Теперь у меня было два важных союзника: моя подруга Лейла и сочувствующий мне комиссар полиции. Ничего не слыша о Хусейне, я волей-неволей поверила, что он отказался от меня. Но мне хотелось знать это наверняка.
Набирая номер его телефона, я очень волновалась. Как же мне хотелось услышать этот голос! Хусейн сразу же узнал меня.
— Самия, куда ты пропала?! — воскликнул он. — Почему ничего не сообщила о себе?
— Это ты обещал пойти к моим родителям! Почему ты этого не сделал?
— Я приходил! Через три дня после того, как ты отправилась на встречу с отцом, я пошел к ним. Твой брат сказал, что ты с дочерьми уехала к мужу. Я много думал о тебе, Самия. Я очень волновался, узнав, что твой муж объявлен в розыск по подозрению в терроризме.
Я наскоро пересказала ему недавние события.
— Хусейн, мне страшно оставаться одной. Родственники хотят моей смерти, и я ломаю голову, как защититься самой и защитить своих дочерей.
— Мои планы не изменились, — заверил меня Хусейн. — Я по-прежнему хочу жениться на тебе и защищать вас троих, как только ты получишь официальный развод.
— Но как отыскать Абделя? Даже если у тебя это получится, за развод он потребует немалую сумму. И не будем забывать, что его разыскивают как опасного террориста.
К опасностям, которые угрожали мне — родственники и бывший муж, — добавилась новая: террористические группы.
В который раз я оказалась перед неразрешимой проблемой. С одной стороны, оставаясь одна, я была не в состоянии обеспечивать свою безопасность, с другой — вера не позволяла мне жить с мужчиной, не состоя с ним в браке. Ситуация была безвыходной.
В мусульманской стране женщина сама по себе не имеет никакого статуса. Об этом я уже рассказывала: она целиком и полностью зависит от мужчины, который отвечает за нее: сначала от отца, затем от мужа. Если муж умирает или дает ей развод, женщина может сохранить статус вдовы или разведенной. Иными словами, она сохраняет за собой право жить одна и управлять своей жизнью, но только если это ей позволяют родственники. В этом случае она остается под их присмотром. В Алжире не существует статуса «одинокая женщина», как, впрочем, и такого термина.
* * *
Наилучшим решением было найти Абделя и прийти с ним к соглашению касательно официального развода.
До тех пор и после того, как я верну себе дом, за нашу безопасность будет отвечать Хусейн, но не афишируя этого. Стоило хоть кому-нибудь увидеть меня с ним, как меня можно было бы обвинить в супружеской измене. В Алжире это считается тяжким преступлением, за которое могут приговорить к смерти.
Время от времени Хусейн навещал нас. Однажды вечером он сообщил мне новости об Абделе. Как стало известно, тот сдался властям, попросив у полиции защиты. Абдель заявил, что связался с террористами против своей воли: те угрожали жизни его племянника и двоюродного брата. Из всей этой истории я не верила ни единому слову. Я слишком хорошо знала Абделя: искусный лгун и выдумщик, готовый продать собственную мать ради спасения своей шкуры.
Но полиция поверила его россказням и предоставила защиту. Возмутительно! В Алжире полиция может взять под защиту опасного человека, но никто не станет защищать женщину, которая хочет жить одна со своими детьми. Приняв такое решение, она может рассчитывать только на себя.
Несколько дней спустя комиссар позвонил нам:
— Здравствуйте, мадам Самия. Мне вернули ключи от вашего дома. Я хотел бы сопроводить вас туда, чтобы убедиться, что там все в порядке.
Моей благодарности не было предела. Мне так хотелось поскорее оказаться дома, но жить там с дочерьми я опасалась. Своими страхами я поделилась с комиссаром.
— Я официально предупредил ваших родственников, чтобы вас больше не беспокоили. Если это все-таки произойдет, прошу вас немедленно позвонить мне, и я приму меры. Но вы больше не должны видеться с военным, который вас навещает. Подождите официального развода, иначе вы рискуете навлечь на себя новые опасности. Вам не хуже моего известно, что творится в стране, не так ли?
* * *
Около трех часов дня я в сопровождении Лейлы отправилась на встречу с комиссаром, который уже ждал возле моего дома. В окрестностях было тихо, но мое сердце все равно сжималось от тревоги.
Обменявшись с нами приветствиями, комиссар открыл дверь, явив нашим взорам самое нерадостное зрелище. В доме все было перевернуто вверх дном, бо́льшая часть мебели исчезла. Почти все окна и двери выбиты. Мой дом превратился в трущобу…
Я разрыдалась: это было сильнее меня. Подруга, как могла, успокаивала. Комиссар, единственный, кто сохранял спокойствие, сказал, что мне не нужно входить. В самое ближайшее время он полюбовно уладит это дело с моими родственниками.
— В их интересах все здесь починить и отдать вам мебель. Поверьте, я лично этим займусь. Возвращайтесь к Лейле, я сообщу вам, когда все будет готово, — добавил он, покровительственно дотрагиваясь до моей руки.
Мы уже направлялись к машине, когда я заметила своего младшего брата, ожидавшего нас, прислонившись к стене с сигаретой в зубах. Увидев меня, брат угрожающе провел себе пальцем по горлу, словно говоря: «Тебя зарежут». Меня снова охватила паника, но Лейла сохраняла присутствие духа. Пока мы ехали обратно, она много раз оглядывалась, чтобы убедиться, не следят ли за нами.
Вернувшись в дом Лейлы, я позвонила Хусейну. Мы договорились прекратить встречи и общаться только по телефону.
* * *
Мои дочки скучали по школе и своим подругам. Уже больше месяца они жили моей взрослой жизнью. Я очень рассчитывала на их поддержку, и особенно на поддержку Норы. Девочкам было давно пора снова жить так, как им положено по возрасту.
Узнав, что они вернутся в школу и смогут приглашать к себе подруг, Мелисса разулыбалась, Нора же не разделила ее воодушевления.
— Мама, ты ведь знаешь, что я об этом думаю, верно? Чтобы весь этот кошмар закончился, мы должны уехать отсюда. Я не чувствую себя спокойно ни в этом доме, ни в этой стране. Мне здесь не нравятся ни люди, ни образ жизни. Я хочу жить свободно и не бояться ни отца, ни деда, ни дядей, ни мужчин этой страны. Хочу, чтобы мы вернулись во Францию, туда, где мой настоящий дом и настоящие друзья.
— Понимаю тебя, Нора, но не будем забегать вперед. Все по порядку. Обещаю тебе, что придет день, и мы отсюда уедем.
— Как можно скорее! Я не хочу, чтобы кто-нибудь из нас здесь умер.
— Я сделаю все, что смогу, чтобы с нами не случилось ничего плохого.
Крепко обняв Нору, я показала ей, как сильно сочувствую ее страданиям и что мы, все трое, объединены общим решением — покинуть Алжир.
* * *
Несколько дней, втайне проведенных у подруги, пошли нам на пользу. Мы спокойно спали и ели досыта. Лейла предложила нам кое-что из одежды, но ничего не подошло по размеру, поэтому мы ограничились стиркой того, что было на нас, когда мы сюда пришли.
Я с беспокойством размышляла, на что мы будем жить. Денег у меня не было, я не работала, и теперь у меня больше не было родственников. Чем платить за еду? Кто мог бы нам помочь? Рассчитывать на Лейлу нельзя: у нее не было мужа, она не работала и со своими двумя дочерьми жила бедно. А Хусейн и без того помогал очень небогатым родственникам.
Как может в Алжире выжить неработающая женщина с двумя детьми? Мне было известно только два способа: заниматься проституцией и просить милостыню. Пусть Всевышний придет на помощь! Мне так хотелось подольше пожить у подруги. Я наслаждалась каждым мгновением, проведенным в ее обществе…
Однажды утром комиссар объявил, что мой отец согласился на предложенную сделку. Через два дня я смогу перебираться в свой дом.
Новая жизнь вызывала у меня сильное беспокойство. Содержать дочек и обеспечивать их безопасность мне придется одной. Я уже задавалась вопросом, не будут ли они подвергаться опасности по дороге в школу и обратно? Лейла очень помогла мне, приняв участие в планировании нашего будущего образа жизни. После школы девочки будут направляться прямо домой. Они нигде не должны задерживаться, чтобы меня не обвинили в пренебрежении семейными обязанностями.
Итак, мы вернулись к себе. Дом находился в беспорядке: вся мебель была или разобрана, или впихнута как попало. Собирать ее мы не умели, но все целое были вполне в состоянии расставить по местам. С чего начать? Многих вещей не хватало, но я старалась об этом не думать: главное, что мы дома, живые и здоровые.
Некоторое время спустя Мелисса пожаловалась на голод. Холодильник работал, но был абсолютно пуст. Что же делать?
Телефон был еще не подключен, поэтому позвонить Хусейну я не могла. Можно было бы попросить еду у соседки, но гордость не позволяла мне этого сделать. Однако другого выбора, кроме как пойти на это унижение, не оставалось. Я объяснила соседке причины, побуждающие меня просить о помощи. До сих пор помню, какую еду она нам принесла: тарелку макарон и щедро отрезанный кусок хлеба. В ответ на мою благодарность женщина сказала, что с удовольствием поможет всякий раз, когда сможет это сделать.
Как мне повезло с соседкой! Не иначе, сам Всевышний устроил так, чтобы, когда это необходимо, милосердная рука смогла поддержать меня. В тот вечер мои дочки поели досыта; я же, сказав, что не голодна, довольствовалась куском хлеба.
Мы еще не закончили ужин, когда раздался звонок. Непроизвольно обе девочки встали и подошли ко мне. Не открывая дверь, я громко спросила:
— Кто там?
— Это Малика, ваша соседка напротив. Хочу вам кое-что сказать.
Я впустила ее, быстро оглядевшись по сторонам.
— Судя по всему, вы чего-то опасаетесь, — проницательно заметила Малика.
Увидев в соседке возможную союзницу, я в нескольких словах рассказала ей о наших обстоятельствах.
— Можете рассчитывать на меня. Нам, женщинам, следует поддерживать друг друга. Если надо, можете воспользоваться моим телефоном. Мне будет очень приятно.
Увидев разобранную мебель, она сказала, что один из наших соседей — мастер на все руки — с радостью поможет.
— Я бы с удовольствием, но у меня нет денег, чтобы заплатить.
— Это мой хороший знакомый, и он окажет вам услугу совершенно бесплатно.
— Буду очень благодарна: мы не в состоянии справиться с этим своими силами. И еще, если это вас не затруднит, мне бы хотелось воспользоваться вашим телефоном.
— Нисколько. Пойдемте ко мне.
Связавшись с Хусейном, я попросила его завтра утром принести нам еды. Услышав это, соседка предостерегла меня:
— Завтра утром я сама могу накормить вас. Твоему знакомому не нужно совершать настолько рискованный поступок.
Я поблагодарила Малику. Теперь мы могли поесть, не подвергая себя опасности. Малика была одной из тех добрых людей, которых Всевышний разместил на моем пути.
На следующее утро она принесла нам по круассану и по чашке кофе с молоком. Теперь девочки были в состоянии начать школьные занятия.
Я немного опасалась того момента, когда мы окажемся порознь. Мы долгое время оставались вместе днем и ночью и вместе пережили тяжкие испытания. Все это очень сильно сблизило нас. Мне было грустно, что они уходят, но держать их дальше при себе было бы неверно. Поцеловав Нору и напомнив ей об осторожности, я отвела в школу Мелиссу.
* * *
Как мне дальше кормить детей? Малика, моя великодушная соседка, была вдовой и жила на скромную пенсию мужа. В Алжире — трудные времена, продукты дорожали, поэтому соседка могла мне помогать лишь от случая к случаю. Мне было необходимо найти другой способ, чтобы выжить.
Внезапно раздался телефонный звонок. Сотрудник телефонного узла сообщил, что мой муж оплатил счет и связь восстановлена. Я ничего не понимала. Какой еще муж? Я уже начала думать, что это какая-то недобрая шутка, но еще через десять минут позвонил Хусейн.
— Здравствуй, Самия! Довольна моим сюрпризом? Очень хотелось иметь возможность говорить с тобой без посредников.
Я была тронута его вниманием. Теперь мне было спокойнее оттого, что в случае необходимости смогу с кем-нибудь связаться.
* * *
Я была далека от мысли, что мой драгоценный телефон может оказаться неисчерпаемым источником неприятностей. Через несколько дней позвонил Абдель и потребовал крупную сумму за свое согласие на развод. Моим клятвам, что у меня нет денег, он не верил. После этого начались звонки с оскорблениями и угрозами.
— Грязная шлюха, хочешь свободы, так придется за нее заплатить! А нет, зарежу и тебя и твоих ублюдков. У меня есть люди, которые могут в этом помочь. А после твоей смерти все твое имущество перейдет ко мне, ведь по закону я все еще твой муж!
В первый раз я, перепугавшись, бросила трубку. Эти звонки стали повторяться ежедневно, всякий раз вызывая у меня панику. Абдель до смерти пугал меня, даже находясь на другом конце провода. Я знала, что бывший муж способен на самое худшее. Чтобы не пугать дочерей раньше времени, я не рассказывала им о его звонках.
Примерно через неделю после нашего возвращения домой пришел сосед, о котором говорила Малика, и собрал нашу мебель. Девочки и я с большим удовольствием помогали ему чем могли. Мы очень устали, но наконец-то смогли разместиться как следует. Спасибо доброму самаритянину!
Посреди ночи мы были внезапно разбужены телефонным звонком. Когда я вошла в гостиную, Мелисса уже держала телефонную трубку. Боже, сделай так, чтобы это был не он! Увидев выражение лица дочери, я поняла, что моя молитва не была услышана.
— Да, папа, это я, — ответила Мелисса дрожащим голосом.
Глаза ее округлились от ужаса; сама она была потрясена настолько, что, бросив телефон на пол, подбежала и прижалась ко мне, дрожа, будто промокший птенчик под дождем.
— Мама, он здесь, он у меня под кроватью! — кричала она, еще не оправившись от испуга.
— Не бойся. Твоего папы здесь нет. Что он тебе сказал, что ты так перепугалась?
— Сейчас повторю тебе то, что запомнила. Он сказал: «Я всегда буду в этом доме. Я буду всюду, куда ты ни посмотришь. Прямо сейчас я у тебя под кроватью с большим ножом в руке, готовый зарезать всех троих! Бог приказывает мне очиститься вашей кровью».
Убедившись, что он повесил трубку, я успокоила Мелиссу:
— Не надо ему верить, дорогая. Его не может быть здесь. Это всего лишь угрозы, чтобы нас напугать. Не верь ему, малышка!
— Я знаю, что он у меня под кроватью. Он хочет нас зарезать, он сам мне это сказал, — безостановочно повторяла она, не слушая меня.
Тем временем Нора, которую разбудил шум, вошла в гостиную.
— Что происходит?
— Звонил твой отец.
Не дав мне закончить, Нора выпалила:
— Никогда больше не называй его моим отцом! Мама, у меня нет отца, он умер!
Вместе с Мелиссой я заглянула под кровать, чтобы доказать ей, что Абдель там не прячется, после чего позволила ей лечь со мной. Несмотря на принятые меры предосторожности, спала она очень беспокойно.
Абдель перешел все границы. Угрожать мне было само по себе недопустимо, но я никогда не прошу ему то, что он угрожал Мелиссе, прекрасно зная, какая она впечатлительная.
Следующий день была пятница, выходной, и я думала, что мы сможем отдохнуть и прийти в себя. Но не тут-то было!
Утром мой отец через одного из своих сыновей прислал мне предупреждение.
— Вот что передал твой отец: если он еще раз увидит, что к тебе вошел мужчина старше пяти лет, он тебя убьет.
— Но здесь не было никаких мужчин!
— К тебе приходил один из соседей, — напомнил брат.
— Верно! Сосед, который пришел помочь нам с мебелью, которую вы разобрали. Он всего лишь оказал мне услугу.
— Услуга или нет, ни один мужчина не должен переступать порог этого дома. Смотри, иначе пожалеешь!
Брат ушел с таким же отчужденным видом, с каким и появился.
Я не двигалась вперед, я отступала… Я теряла всякую надежду когда-нибудь выбраться из этого дерьма!
Подошло время обеда, Мелисса хотела есть. Соседок не было, Хусейна послали в командировку. Смотря телевизор, Мелисса отвлеклась, но к пятнадцати часам ни о чем другом, кроме еды, уже не могла думать и заплакала. Наше обоняние улавливало сладковатый запах тушеного блюда, просочившийся с улицы, но мне больше не хватало смелости еще раз идти выпрашивать еду.
— Теперь моя очередь, — заявила Нора. — Надо помочь младшей сестренке.
Решительным шагом дочь направилась в сторону источника заманчивого аромата. Через несколько минут она вернулась, улыбаясь до ушей и неся огромное блюдо кускуса. Не заставляя себя упрашивать, Мелисса, привлеченная дразнящим запахом, вышла ей навстречу.
— Спокойно, Мелисса. Мы съедим только половину, остальное вечером. Так будет разумнее.
Девочки поели досыта, я же позаботилась о том, чтобы как можно больше оставить на вечер. Ужиная остатками кускуса, мы радовались своей предусмотрительности.
Теперь мы с девочками узнали, что значит голодать. Как же я опустилась… Мне никогда и в голову не приходило, что настанет день, когда мои дочери будут нуждаться в пище. Плохая же я мать, раз не в состоянии удовлетворить основные потребности своих детей! Я не контролировала ситуацию, а наблюдала за ней, не в силах ничего сделать…
На следующее утро я познакомилась с женщиной, угостившей нас кускусом; та побаловала нас лепешками с маслом и кофе с молоком. При виде подноса с едой Мелисса поспешила к нему так, словно не ела целый месяц. Такое поведение, которое я замечала уже не впервые, начинало меня беспокоить.
Я от всего сердца поблагодарила женщину. Какое великодушие и доброта! Послав ее нам, Всевышний дал понять, что заботится о нас…
В тот же день, когда мы смотрели телевизор, я услышала, как на улице кричит какой-то мужчина. Я узнала голос старшего брата, который обращался ко всем, кто хотел бы его услышать:
— Слушайте меня, соседи Самии — той, что перед богом и людьми мне больше не сестра! Эта женщина — исчадие зла! Не кормите больше ни ее, ни ее дочерей. Если вы и дальше будете помогать этой нечистой, настанет день, когда она ляжет в постель с вашими мужьями! Она не заслуживает ни вашего уважения, ни вашей жалости. Отойдите с ее дороги, и Всевышний воздаст вам за это! Любой волен убить ее, чтобы очиститься самому и одновременно очистить нас. Того, кто это сделает, ее кровь приведет прямо в рай.
Несколько соседей, особенно мужчины, окружили его, внимательно слушая. Можно было только догадываться, что за мерзости он обо мне придумывал. Мы перебрались в комнату подальше, чтобы не слышать этих оскорбительных слов.
Итак, я становилась добычей для каждого, кто был не прочь обеспечить себе место в раю. Меня могли убить, чтобы услужить моим родственникам или чтобы очиститься, пребывая в убеждении, что я грязное, злонамеренное создание. Я была ходячей гарантией для тех, кому было в чем упрекнуть себя перед Всевышним.
Теперь я была живой мишенью, поэтому мне ни в коем случае не следовало ни выходить из дома, ни оставаться одной… Но нам была необходима помощь. Той же ночью меня посетила идея, к осуществлению которой я приступила с самого утра.
Нора оставалась дома — у нее был день самоподготовки. Отведя Мелиссу в школу, я отправилась к лучшему другу отца — человеку, которому всегда доверяла. Может быть, он заступится за нас перед моим отцом и убедит того дать нам немного денег на жизнь. Внимательно выслушав мою историю, мужчина обещал подумать и в ближайшее время связаться со мной… Я не знала, будет ли какой-нибудь прок от моего поступка, но, по крайней мере, хоть какая-то попытка.
Я поспешила домой, чтобы рассказать об этом Норе, но… в доме меня ждал неприятный сюрприз. Нора была на грани истерики.
— Что происходит? Это Абдель, да? Он звонил! Рассказывай скорее!
Я видела, что Нора вся напряжена, но при этом ее губы кривились в некоем подобии улыбки. Я не понимала, что означает такое выражение лица.
— Говори же! Что происходит? — потребовала я.
— Не беспокойся, мама, он больше никогда не будет нам угрожать! Теперь ты можешь больше не волноваться. Скоро он свяжется с тобой и назовет дату встречи по поводу развода.
Я была ошарашена и просто не верила своим ушам' Я не знала, что и подумать. Возможно ли. чтобы Абдель поменял мнение? Внезапно Нора обняла меня и крепко прижала к себе.
— Нора, пожалуйста, расскажи мне все, не держи меня в неведении! — настаивала я.
— Отныне он оставит нас в покое. Теперь мы избавимся от него навсегда. А сейчас я вместе с тобой иду встречать Мелиссу из школы. — С этими словами она следом за мной направилась к двери.
Но что же все-таки произошло? Что заставило Абделя так внезапно изменить свое отношение? Могло ли это каким-то образом быть связано с тем разговором, который недавно произошел у нас с Норой? Мне так хотелось, чтобы он согласился на развод, но теперь я не могла поверить, что это и в самом деле случится.
На следующее утро — было еще очень рано — Малика принесла нам завтрак. Я была очень рада ее видеть и одновременно с этим немного удивлена, что она пришла после всех гнусностей, которые брат наговорил про меня. Я осторожно спросила ее об этом.
— Мне все рассказала соседка, живущая с другой стороны, — как ни в чем не бывало ответила Малика. — Люди здесь любят сплетничать и злословить, а особенно о нас, бедных женщинах. Я вдова и поэтому не боюсь, что ты ляжешь в постель с моим мужем.
И мы обе дружно рассмеялись. Такого со мной не случалось уже очень давно.
— Знаю, как тяжело может быть одинокой женщине, окруженной властными тупоголовыми самцами. Я всегда буду на твоей стороне: ни один из твоих родственников, ни вообще кто бы то ни было не сможет меня переубедить.
Вечером позвонил Хусейн. Я вперемежку рассказала ему о согласии Абделя на развод, об ужасных словах брата и о том, что я сходила к другу отца.
— Самое важно сейчас — это заняться разводом. Чем быстрее ты его получишь, тем раньше я смогу поселиться с вами и защищать вас.
— Надеюсь, что Абдель сдержит слово и все необходимые формальности пройдут быстро. Если теперь со мной случится несчастье, что станет с моими девочками? — Эта мысль приводила меня в ужас. — Ты нужен мне, Хусейн!
Звонок Абделя стал поворотным пунктом в дальнейшем развитии событий. Я услышала от него, что встреча по поводу развода назначена на 7 октября на десять утра. Верный себе, он тут же добавил, что потребует себе всю мебель, купленную на его имя. Да и без разницы! Свобода — вот что было дороже всего!
Для меня возможность наконец-то развестись и выйти замуж за Хусейна означала, что жизнь дает мне второй шанс и что Всевышний посылает мне защитника.
Сейчас, когда я пишу эти строки, хорошо понимаю, до какой степени мусульманская культура влияла на мое мировоззрение. Я искала себе защитника и была далека от мысли жить самостоятельно. С тех пор я далеко продвинулась вперед…
Опасная обстановка, царящая в столице Алжира, все больше и больше касалась меня и моих дочерей. Каждое утро я очень беспокоилась, когда они уходили в школу, и впадала в панику, стоило им хоть на минуту задержаться.
Однажды вечером Нора вернулась вся запыхавшаяся. Ее преследовал какой-то странный мужчина.
— Я пошла быстрее, но он сделал то же самое. Когда я побежала, он тоже побежал. Я подумала, что он хочет похитить меня и отвезти к террористам, которые прячутся в горах. Как хорошо, что дом был уже близко!
— Думаю, будет гораздо разумнее посидеть дома, пока Хусейн не переедет к нам и не сможет отвозить тебя в школу. Что ты об этом думаешь?
— Хочу уехать из этой страны, мне очень страшно!
— Нора, прямо сейчас это невозможно. Вспомни, ты сама имела возможность в этом убедиться. Как только представится случай, поверь, мы сделаем это без колебаний.
Несколько долгих минут мы сидели, не разжимая объятий, ободряя и утешая друг друга.
Я с нетерпением ждала 7 октября, чтобы освободить себя и своих дочерей от части своего несчастного прошлого. Мне хотелось закрыть страницу неудавшегося замужества, времени, наполненного страхом и ненавистью, побоями и насилием. Хотелось навсегда освободиться от мужчины, которому хотя бы частично удалось уничтожить меня и украсть лучшие годы моей молодости.

----------

Глава XII. Такой желанный развод

Глава XII. Такой желанный развод
Наконец пришел благословенный день — 7 октября 1994 года. Мы с дочерьми находились в комнате ожидания, когда вошел Абдель, а с ним ворвались все ужасные воспоминания, воплощением которых он являлся. Бросая полные ненависти взгляды, он пытался запугать нас, но это у него не получилось. Я едва сдерживала себя, такой гнев и отвращение он у меня вызывал.
Нора смотрела в пол, а Мелисса, по-прежнему испытывая страх, вцепилась мне в руку. Хусейна не было: мы решили, что его присутствие может показаться предосудительным.
Нам было назначено на десять часов. Я хотела как можно скорее покончить со всем, изгнать этого мужчину из своей жизни. Наконец настала наша очередь.
Оказавшись перед судьей, Абдель разразился потоком непристойностей в мой адрес и адрес моих родственников.
— Господин судья, я хочу получить всю мебель, так как сам купил ее во Франции. Вот счета.
На долю секунды его взгляд встретился со взглядом Норы.
— Извините, господин судья, я передумал. Я хочу забрать только машину. Остальное же, включая детей, оставляю бывшей супруге.
Такое поведение потрясло меня. Я ничего не понимала. Что означала эта внезапная перемена, произошедшая сразу после того, как Абдель встретился взглядом с дочерью? Отказываться от того, что он мог получить, было не в его привычках. Он чего-то боялся? Или это запоздалое чувство вины? В глубине души я знала, что у Абделя нет совести и за его поступком скрывается что-то другое. Ладно, рано или поздно я все узнаю от Норы.
Процедура развода была закончена, документ подписан. Я чувствовала, что оживаю. Дочери разделяли мою радость. Абдель — отныне мой бывший муж — выходил из зала суда. Чем дальше от меня он оказывался, тем яснее я понимала, что он больше не является частью нашей вселенной. Внезапно он остановился и провел пальцем по шее. Его угроза оставила меня равнодушной: огромное счастье служило мне защитой от всех его нападок.
Итак, теперь я была официально разведена и мне принадлежала полная опека над детьми. Абдель подписал документ, удостоверяющий его отказ от права навещать дочерей. Я наивно полагала, что эта бумага позволит девочкам выехать из страны… Но позже узнала, что, даже если отец отказывается от своих прав, они все равно на всю жизнь остаются его детьми. Ну и страна?
До дома я долетела как на крыльях, мне так хотелось поскорее рассказать Хусейну, что я вновь свободна.
— Самия, как я счастлив! Наконец-то ты можешь вздохнуть спокойно. Теперь ничто не помешает нам быть вместе.
— Чем раньше, тем лучше, — ответила я, влюбленная, как никогда.
— А если нам пожениться в конце недели, что скажешь?
— Я уже готова, Хусейн. Мне так хочется, чтобы ты был рядом!
* * *
Мы решили заключить религиозный брак в следующую пятницу, а неделей позже зарегистрировать его в мэрии.
В Алжире принято совершать религиозную и гражданскую церемонии заключения брака. Оба этих действа могут происходить одновременно или с некоторым интервалом. Религиозная церемония совершается имамом в доме новобрачных или в мечети в присутствии свидетеля — мужчины почтенного возраста; гражданская — проходит в мэрии и представляет собой законную регистрацию, позволяющую вписывать детей в свидетельство о браке. Женщина должна представить в качестве свидетеля мужчину с той же фамилией или письменное разрешение отца.
В пятницу Хусейн пришел в сопровождении имама и троих друзей. Самый старший из них должен был заменить моего отца.
Я ждала начала церемонии в соседней комнате, вместе со мной были дочери и соседка. Только услышав слова благословения, я смогла поверить в свое счастье. Прочитав несколько строф из Корана, имам соединил руку Хусейна и руку моего свидетеля. Отныне я была вместе с Хусейном перед Богом и людьми. Я больше не была одинока, всем жизненным трудностям мы будем противостоять вдвоем.
Та ночь стала моей первой ночью любви. Впервые в жизни присутствие мужчины рядом наполняло меня нежностью и чувственным удовольствием. Мне предстояло день за днем учиться любить и быть любимой человеком, которого мне никогда не придется бояться. Какое удовольствие засыпать и просыпаться рядом с мужчиной, достойным твоей любви и доверия!
В течение следующей недели моя жизнь стала несравнимо лучше. Я с нетерпением ждала, когда Хусейн вернется с работы, и меня больше не пугал звук поворачивающегося в замке ключа. Тревожилась я теперь значительно меньше, так как Хусейн сам сопровождал Нору в школу.
В следующую пятницу Хусейн отвез меня в мэрию, чтобы совершить гражданскую регистрацию брака, но служащий отказался это делать.
— Мадам, вас должен сопровождать отец или у вас должно быть письменное разрешение на брак с его подписью.
— Это еще почему? — удивился Хусейн. — Ей больше тридцати лет, и она официально разведена.
— Женщина не может сама себя представлять, будь ей хоть шестьдесят! Мадам, чтобы вас поженить, необходимо присутствие вашего отца. Идите и возвращайтесь вместе с ним. — С самым безразличным видом служащий мэрии продолжил читать газету.
Хусейн взял меня за руку.
— Пошли, а то я начинаю терять терпение, — возмущенно произнес он. — Давай уйдем из этого проклятого места.
Этот закон препятствовал самостоятельности женщин, при этом затрагивая также и мужчин. Хусейн не мог жениться на той, кого любил. Теперь он понимал, в каком тяжелом положении находятся алжирские женщины. Даже немолодая женщина не может принимать самостоятельные решения. Родилась женщиной — значит, всю жизнь будешь сталкиваться с ограничениями.
— Что же нам делать? — удрученно спросил Хусейн.
— Среди твоих знакомых есть высокопоставленный государственный служащий, который смог бы нас поженить вместо сотрудника мэрии?
— Точно! У меня есть друг, который работает в мэрии небольшого городка. Это в сотне километров отсюда. Да хоть бы и еще дальше! Туда мы и направимся.
— Если надо, хоть за границу, — с улыбкой добавила я.
— Чтобы жениться на тебе, хоть в Индию! — провозгласил Хусейн, подхватывая игру.
Друг Хусейна ответил, что сможет официально зарегистрировать наш брак, и добавил, что будет ждать нас завтра.
Ради такого случая Мелисса и Нора сопровождали нас. Всю дорогу мы пребывали в праздничном настроении.
Вот так совершенно официально я стала мадам Рафик. Этот брак не просто наполнял меня счастьем: с точки зрения закона я снова имела право на существование, как и мои дочери.
Но ясное голубое небо не могло долго оставаться чистым: на горизонте начали появляться тучи. Вскоре возникли трудности, и меня это ни капли не удивляло. Я по-прежнему была проклята своими родными и не сомневалась, что все так и останется, по крайней мере пока я живу в этой стране в окружении фанатиков.
Снова начались телефонные звонки с угрозами, на этот раз голоса были незнакомые. Вот несколько примеров:
«Грязная шлюха, ты отреклась от своей семьи. Ты изгнала чистого мужчину, чтобы заменить его нечистым. Ты будешь навеки проклята! Мы еще доберемся до тебя и твоих дочерей! А предатель, который женился на тебе, пусть тоже поостережется»;
«Ты сдохнешь, проклятая! Мы зарежем тебя, а затем выпьем твою кровь. Она нас и приведет в рай»;
«Мы убьем тебя! Благодаря нам эта страна будет очищена от таких нечистых женщин, как ты с дочерьми. А перед тем как убить твоих дочерей, мы как следует позабавимся с ними в горах! Они так молоды и красивы!»
Звонившие откровенно насмехались. Я вешала трубку, но звонки продолжались и продолжались. Много раз мы меняли телефонный номер: результат был кратковременным, а затем звонки возобновлялись с новой силой.
* * *
У власти в Алжире находился радикальный фундаментализм. Раньше ислам позволял женщинам работать; например, многие из них стали парикмахерами. Теперь же они больше не имели права на профессиональную деятельность. Однажды вечером в телевизионных новостях показали сюжет о парикмахерше, зарезанной террористами, — в нарушение их запрета она не стала закрывать свой салон. Рот убитой был зашит колючей проволокой. Таким способом террористы хотели сообщить женщинам, что с ними будет, если они вздумают открывать рот, то есть возражать. От чудовищных, наводящих ужас кадров у нас мороз пробегал по коже.
Эта страна больше не была моей; я все серьезней думала о том, чтобы уехать отсюда вместе с дочками. Стоило кому-то из них выйти за дверь, я просто не находила себе места. Спокойно себя чувствовать могла лишь тогда, когда обе были дома.
На следующий день после той новости я получила очередной звонок с угрозами:
— Ну как, хорошая передача была вчера вечером?
Этот голос я слышала впервые.
— Я вас не боюсь и буду плевать на вас до конца своих дней!
— Не боишься? Рот открываешь? А знаешь, что случается с такими разговорчивыми? Им сшивают челюсти колючей проволокой, а потом перерезают горло.
В ужасе я бросила трубку. Все больше и больше я начинала принимать угрозы всерьез, в отличие от Хусейна. Для него это были лишь пустые слова, не представляющие никакой опасности. Он советовал мне сразу же класть трубку и не обращать на них внимания.
* * *
Несмотря на поддержку и заверения мужа, я жила с постоянным чувством неуверенности в завтрашнем дне. Каждый раз, когда Нора выходила из дома, меня охватывала тревога.
Однажды вечером Хусейн приехал забрать Нору из школы, но на обычном месте ее не оказалось. Директор известила, что моя дочь уже много раз отсутствовала на занятиях. Прочесывая улицы в поисках, Хусейн заметил Нору в компании подружек. Привезя ее домой, он сообщил мне о создавшейся ситуации.
Чтобы Нора, всегда такая серьезная, прогуливала школу да еще тайком, в то время как повсюду опасности?! Какая безответственность! Я не понимала такого поведения и тем более не одобряла его. Нора должна была мне все объяснить.
— О чем ты думаешь?! — вспылила я. — Почему так поступаешь? Я рискую, отправляя тебя в школу. Хусейн отвозит тебя, чтобы обеспечить безопасность, а ты валяешь дурака с подругами! Назови мне хоть одну вескую причину, оправдывающую такое поведение. Я с ума схожу, ожидая тебя из школы! Давай же, я слушаю.
— Мама, это сильнее меня! Прогуливать школу — единственный способ встретиться с моими новыми алжирскими подругами. Мне необходима свобода, и я люблю развлекаться! Может быть, ты этого не замечаешь, но мне не столько лет, сколько тебе. У тебя есть муж, вы любите друг друга, а у меня его нет, и я чувствую себя одинокой… — Переведя дыхание, Нора вызывающе посмотрела на меня и продолжила резким голосом, постепенно повышая тон: — Это ты виновата, что я застряла в Алжире, а мне так хочется быть во Франции с подругами. А ты со своими надуманными страхами держишь меня взаперти как пленницу.
Эти нападки, которые происходили уже не в первый раз, привели меня в ярость: я перестала контролировать себя. Как часто бывает под воздействием гнева, слова вылетали у меня изо рта раньше, чем я успевала подумать.
— Ты скрытничаешь со мной, и я больше не могу тебе доверять. Ты пропускаешь школу, и я не знаю, куда ты ходишь! Я больше не могу теряться в догадках, не случилось ли с тобой несчастья. Если ты считаешь мои страхи надуманными, может быть, твой отец будет с тобой более лоялен. И уж конечно, он предоставит тебе свободу, которой ты так жаждешь! Сейчас наведу справки, и можешь отправляться жить к нему.
Внезапно Нора расплакалась. Теперь в ее криках слышались нотки отчаяния. Но я, еще находясь во власти гнева, была глуха к ним.
— Нет, мама! Не отправляй меня к нему, иначе я покончу с собой! Не хочу снова терпеть то, что он творил со мной все эти годы…
— Он творил это не с тобой, а со мной, Нора! Не забывай! — возразила я, еще не понимая, что она имеет в виду.
— Мама, от него страдала не ты одна! — с отчаянием воскликнула Нора. — Не тебя насиловал родной отец в течение стольких лет!
Мой гнев моментально исчез. Я была шокирована и потрясена тем, что только что услышала! Как же так: все это происходило буквально у меня под носом, а я ни о чем не догадывалась?! Я знала, что Абдель чудовище, но даже представить себе не могла, что до такой степени. В том, что дочь говорит правду, я не усомнилась ни на мгновение. Я буквально умирала от жалости к ней. Лучше бы я была на ее месте, чтобы избавить ее от этого зверства, оставляющего неизгладимые следы.
Обняв Нору, я прижала ее к себе, прямо к сердцу. Некоторое время мы так и сидели обнявшись, а затем я попросила рассказать мне все.
Абдель творил над ней насилие долгие годы — с пятилетнего возраста и пока мы с ним не расстались; тогда ей исполнилось тринадцать. Речь Норы была прерывистой, еле слышной, ее голос срывался от сдерживаемых эмоций. Как больно было слышать этот голос маленькой, насмерть перепуганной девочки…
Нора поделилась со мной своими тревогами, страхами, не забыв о страданиях и особенно о своей беспомощности. Абдель угрожал ей, что убьет меня, если она мне расскажет. Все эти годы она прятала свой постыдный секрет, чтобы не доставлять мне еще больших страданий. Долгое время она чувствовала себя виноватой, сама толком не зная почему. Мне стало чуть легче, когда я услышала, что теперь всю вину она возлагает на отца. Он дошел до того, что внушал ей, будто все благоразумные и послушные дочки обязаны делать это со своими отцами, чтобы заслужить их любовь.
И она все еще чувствует себя оскверненной, ей неприятно, когда подруги говорят о своих возлюбленных. Очень долго ей снились кошмары, но постепенно они прекратились.
Какой стыд! Мою дочку восемь лет насиловали под моей крышей, а я ничего не видела, ни о чем не подозревала! Какой же недостойной матерью я была! Нора защитила меня, а ее разве кто-нибудь защитил? Сосредоточившись на своих проблемах, я не знала, какие непристойности ей приходилось терпеть.
Насилие по отношению к жене — такое, даже не принимая, я могла понять, объяснив влиянием культурной среды, но насиловать родную дочь, невинного ребенка — преступление, которое не искупить никаким наказанием!
Мое чувство вины превратилось в неистовый гнев против этого омерзительного извращенного существа в мужском обличье. Если бы Абдель сейчас был передо мной, я бы своими руками убила его за все, что столько лет он творил с моей дочерью. Как бы мне хотелось, чтобы это чудовище никогда не рождалось на свет, чтобы оно умерло сию же минуту! Я жаждала отомстить ему за дочь, а заодно и за себя.
Моя бедная маленькая Нора! Мне понадобилось время, чтобы понять: за внешностью сильной, зрелой и рассудительной девушки прячется чувствительный ребенок, страдающий от душевной раны.
Воспользовавшись случаем, Нора сообщила, что развод получен благодаря сделке, которую она заключила с отцом. В тот памятный вечер, когда они поговорили по телефону, Нора пригрозила, что изобличит его как насильника, если он не согласится дать разводи навсегда исчезнуть из нашей жизни.
Я была абсолютно ошеломлена всеми этими откровениями. Столько долгих лет моя маленькая девочка держала в секрете омерзительные поступки своего отца! Она молча страдала в одиночестве. Я заставила Нору пообещать, что в дальнейшем она будет приходить ко мне со всеми своими трудностями. Повторяла, что всегда буду рядом, чтобы помочь ей найти решение любой проблемы и защитить. Да, моя жизнь полна трудностей, но ей больше не нужно меня защищать: я взрослая и у меня больше жизненного опыта.
Внимательно выслушав, Нора наградила меня счастливой улыбкой и бросилась на шею. Это слегка сглазило мое чувство вины за то, что я плохая мать, виноватая в том, что произошло с дочерью.
Как же все исправить? Я не могла стереть зло, которое ей причинили. Все, что было в моих силах, — это сгладить его. В тот вечер я решила быть внимательнее к дочери — к ее потребностям, к ее чувствам. Отодвинув в сторону созданный ею образ сильной девушки, я буду заботиться о маленькой, чувствительной девочке, которая так долго страдала в одиночку.
Освободившись от своей тайны, Нора теперь выглядела более спокойной и веселой. Она больше не прогуливала занятия в школе, а я старалась меньше тревожиться, когда она выходила из дома. Отчим был к ней внимателен. Когда позволяла служба, он провожал ее в школу и после занятий — домой. Похоже, Нора доверяла моему новому мужу.
* * *
Примерно тогда же я заметила у себя уже знакомые признаки: тошнота, усталость, сонливость. Определенно, я снова забеременела. Хусейн был счастлив оттого, что впервые станет отцом, мне же хотелось, чтобы такое со мной случилось в последний раз.
Знакомая гинеколог сделала мне УЗИ.
— Дорогая Самия, — с улыбкой объявила она, — у тебя двойная причина для радости. Ты произведешь на свет мальчиков-близнецов!
— Ты уверена? — Я была шокирована.
Хусейн очень гордился своим будущим двойным отцовством.
— Отец сразу двух сыновей! — ликовал он. — Благодаря тебе я могу ходить перед родными и друзьями с высоко поднятой головой! Спасибо тебе, Самия!
Решительно, все мужчины-алжирцы думают одинаково. Первенец мужского пола — честь для мужчины. Когда мы до этого говорили о будущих детях, Хусейн заверил меня, что хочет двоих — и мальчика, и девочку. А я-то думала, что он не такой, как другие мужчины этой страны.
Обе мои дочки были счастливы, узнав эту новость, однако Нора поделилась со мной своими опасениями:
— Как бежать из страны с двумя младенцами на руках? Теперь все усложняется!
— Так и есть, но даже до моей беременности покинуть страну было уже нелегким делом. С младенцами или нет, проблемы остаются теми же самыми. Мы найдем решение и, обещаю, рано или поздно уедем отсюда!
Я постаралась, чтобы мой ответ звучал как можно увереннее, в глубине души понимая, что Нора права. Мне и самой было трудно представить себе, как я путешествую по свету с четырьмя детьми, двое из которых грудные младенцы. Я поступила так, как всегда делала, сталкиваясь с неразрешимой проблемой: постаралась об этом не думать. Когда надо будет, тогда и разберусь. Всему свое время.
* * *
Дни сменяли друг друга, но опасность по-прежнему оставалась. Нередко, возвращаясь из школы одна — Хусейн не всегда мог отвезти ее, — Нора замечала, что ее преследуют. После каждого такого случая она по несколько дней отсиживалась дома. Не признав такую причину отсутствия на уроках уважительной, мою дочь исключили из школы.
С одной стороны, меня огорчало, что она не может продолжать учебу, но с другой — насколько же мне было спокойнее знать, что она рядом! Возможно, я рассуждала эгоистично, но безопасность превыше всего. Мелисса же продолжала ходить в свою школу, расположенную всего в нескольких десятках метров от дома. Из окна мне было хорошо видно всех, кто входит и выходит оттуда.
Шли месяцы, и двойная беременность все больше утомляла меня. Я была огромной, вялой и совершенно измученной. Следуя совету врача, я пыталась не нервничать, но ничего не получалось. Мне предстояло рожать с помощью кесарева сечения: у близнецов было неправильное предлежание, и они не могли появиться на свет естественным способом.
Сама мысль о хирургическом вмешательстве повергала меня в ужас: я представляла себе, как умираю на операционном столе. Я умоляла своего врача не давать мне наркоз, но тот не мог обойтись без него: эпидуральная анестезия тогда в Алжире не делалась.
Я уже подумывала о том, чтобы родить во Франции, оставив дочек с Хусейном, но срок беременности был уже слишком большим, поэтому авиакомпания отказалась взять на себя ответственность за риск внезапных родов во время полета. Впрочем, мне и самой этого не хотелось.
Как-то раз — у меня был последний месяц беременности — я попросила Нору пойти со мной прогуляться.
— Мне просто необходимо выйти, я задыхаюсь в четырех стенах. Пойдешь со мной?
— Еще бы! Знала бы ты, как часто у меня появляется ощущение, что я медленно умираю здесь, взаперти.
— Не беспокойся, ты здесь не умрешь. Помни: придет день, и мы уедем отсюда, а сейчас мы с тобой пойдем погулять.
Я накинула покрывало, и мы вышли на улицу. Чувствуя себя невероятно тяжелой, я еле волочила ноги. Двигалась я с трудом, так как отвыкла от пеших прогулок: в последнее время Хусейн всюду возил меня на машине.
— Как хорошо вот так выйти и прогуляться!
— Ты называешь это «выйти и прогуляться»? — раздраженно переспросила Нора. — Мы всего лишь немного подышали свежим воздухом…
— Знаю, что это не та свобода, которую ты так жаждешь. Это лишь первый ее глоток, который Всевышний сегодня посылает нам. Однажды придет день, мы станем свободными и пойдем, куда нам вздумается.
— Не верю я больше в этот твой день! Вместо того чтобы приближаться, он все удаляется и удаляется. Уверена, мы так и сдохнем в этой проклятой стране! — со слезами возразила Нора.
Внезапно с нами поравнялся какой-то незнакомый мужчина. Бросив на нас презрительный взгляд и плюнув нам под ноги, он скрылся, перед этим выкрикнув:
— В ад нечистых!
Этого Норе оказалось достаточно: она немедленно вернулась домой, чтобы снова оказаться в безопасности.
Политическая обстановка не менялась: в стране царила атмосфера страха и беззакония. Долго ли еще я смогу так жить?
Мелиссе удавалось избежать преследований. К моей радости, она, в отличие от старшей сестры, начинала приспосабливаться к здешнему образу жизни.
Поздно вечером раздался телефонный звонок. Я подумала, что это Хусейн хочет предупредить, что задерживается, но опять услышала угрозы.
— Значит, в ожидании счастливого события? А знаешь, что с тобой скоро произойдет? Тебе вспорют брюхо, вынут оттуда твоего ублюдка и прикончат его. А вместо него туда положат голову твоего мужа. — Сказав это, неизвестный зашелся безумным смехом.
Я поспешила бросить трубку.
Сильнейшее нервное напряжение не давало мне уснуть, тем более что Хусейна все еще не было. Я молила Всевышнего, чтобы с мужем ничего не случилось. Не в силах усидеть на месте, я ходила взад и вперед, заходя то в спальню, то в комнату девочек.
— Мама, кто звонил? — спросила Мелисса.
— Это Хусейн, он сказал, что задерживается. Спи, моя хорошая, — солгала я, чтобы успокоить дочь.
Хусейн вернулся ночью. Стоило ему показаться на пороге, как мой гнев обрушился на него подобно разрушительному урагану. Я дошла до того, что обвинила мужа во всем, что с нами случилось. Да, это было несправедливо, но я больше не владела собой. Сохраняя спокойствие, Хусейн пытался утихомирить меня, но безуспешно.
Неожиданно я почувствовала, как по внутренней стороне бедер потекло что-то теплое, у меня начали отходить воды. Как не вовремя! До предполагаемой даты родов оставалось еще целых три недели… И я не хотела никакого кесарева сечения! Я отказывалась рожать: я была уверена, что анестезиолог воспользуется случаем и убьет меня. Я и правда сделалась настоящим параноиком.
По-прежнему сохраняя хладнокровие, Хусейн пошел за машиной. Тем временем мне удалось взять себя в руки.
Девочки спали, а я принялась лихорадочно размышлять. Они не должны оставаться дома одни, пока не вернется Хусейн. Соседка Малика смогла бы меня выручить. Я решила позвонить ей.
— Малика, извини, что разбудила. У меня прямо сейчас начались роды. Можешь прийти и присмотреть за моими дочками, пока мой муж не вернется?
— Самия, уже одеваюсь и бегу к тебе.
Уф! Вот все и улажено!
В коридоре послышались шаги, и я увидела Нору.
— Что происходит? — обеспокоенно спросила она.
— У меня только что отошли воды, поэтому мне как можно скорее нужно ехать в роддом. Твои братья уже спешат к нам! Сейчас сюда придет соседка. Если со мной что-нибудь произойдет, пообещай, что всегда будешь заботиться о младшей сестре. Не позволяй, чтобы вас разлучили! Хочу, чтобы вы оставались вместе. И никогда не забывай, что я очень люблю вас обеих.
— Мама, почему ты так говоришь? Ты будто прощаешься навсегда…
— Успокойся, я сделаю все, чтобы вернуться к вам. Я сказала это на тот случай, если со мной что-нибудь случится во время родов.
Хусейн и Малика пришли одновременно. Сказав Норе, что она остается здесь за старшую, я крепко обняла ее. Взяв одной рукой мою сумку, Хусейн протянул другую руку мне, чтобы я могла на нее опереться.
Дом я покидала с тяжелым сердцем.
* * *
Бригада медиков была уже предупреждена о нашем прибытии. Меня сразу же, согласно рекомендациям врача, отправили на операционный стол.
— Неужели кесарево сечение настолько необходимо? — упрямилась я. — Я бы предпочла родить естественным способом.
— Так надо, мадам. Иначе мы рискуем потерять ваших малышей.
Пока шли приготовления к операции, я заметила, что Хусейн направился к выходу.
— Куда ты, Хусейн?! — закричала я. — Не уходи, ты мне очень нужен!
— Самия, я через минуту вернусь, — пообещал он. — Мне нужно срочно позвонить по делу. Чуть позже я тебе все объясню.
Через несколько минут медсестра сообщила, что моего мужа срочно вызвали на службу и что он вернется сразу, как только сможет. Анестезиолог уже готовился сделать мне укол.
— Я отказываюсь засыпать в отсутствие мужа, — безостановочно повторяла я, все больше и больше теряя контроль над собой.
— Мадам, успокойтесь. От этого зависит жизнь ваших детей… — Врач пытался образумить меня, но и его терпение тоже было на исходе.
Чтобы сделать анестезию, им пришлось связать меня по рукам и ногам. Я не доверяла никому, вообразив, что среди медицинского персонала скрываются террористы, готовые причинить мне зло. Вопреки моему желанию анестезия подействовала, и я почувствовала, что теряю сознание.
Не в состоянии на что-то реагировать, я пребывала в полубессознательном состоянии. Я словно плыла в толще воды, существуя отдельно от своего тела. Доктор и анестезиолог переговаривались так, словно меня здесь не было.
Затем кто-то из них объявил о рождении первого ребенка:
— Два килограмма четыреста граммов!
Мне становилось все хуже и хуже. Надо было подать им знак, что я здесь, что я почти проснулась. Сосредоточившись на указательном пальце, я стала шевелить им, чтобы привлечь внимание. Заметив это, анестезиолог предупредил коллегу:
— Сейчас я ее усыплю. Однако, учитывая ее состояние, я вкатил ей дозу, способную усыпить и лошадь.
После второй инъекции я почувствовала, что снова отключаюсь, но опять ненадолго. Я наполовину пришла в себя как раз тогда, когда из меня доставали второго ребенка. Было очень больно, но в то же время я радовалась, что могу воспринимать происходящее.
— Боже мой, она опять проснулась! Ты уверен, что дал ей вторую дозу?
— Все в порядке, сейчас я это исправлю… Да она просто отказывается спать! — ответил анестезиолог обеспокоенному врачу.
Отключившись в третий раз, я проснулась, когда мне уже накладывали швы.
— Не беспокойтесь, мадам. Остался только самый последний стежок. Знаю, что вам было очень больно и что больно сейчас… Ну вот и закончено!
Анестезиолог легонько погладил меня по лбу.
— Я занимаюсь своей работой уже двадцать семь лет и впервые сталкиваюсь с тем, чтобы пациентка просыпалась после стольких уколов. Ну и упрямая же вы, мадам! Сказали, что не хотите засыпать, и не уснули! — со смехом произнес он.
— Малыши совершенно здоровы, — доброжелательным голосом обьявил врач.
Теперь, уже зная, что медицинский персонал достоин моего доверия, я смогла расслабиться. Крепко проспав три часа, я услышала голос Хусейна. Я отвернулась, так как была сердита на него за то, что он оставил меня в такой критический момент.
— Я выполнял приказы своего начальства, — извиняющимся голосом произнес он. — По-другому было никак нельзя…
— Захотел бы как следует, так смог бы. Ты же знал, что я никому не доверяю из здешнего персонала. И все равно посмел оставить меня одну! Никогда тебе этого не прощу!
С самым расстроенным видом Хусейн взял меня за руку.
— Я знал, что ты в надежном месте. Это военный госпиталь, и здесь безопасно.
— Военный или нет, но меня могли убить и тут, если бы захотели. Мне страшно, что я умру и оставлю детей одних.
Эту мою любимую фразу муж уже слышал от меня бессчетное количество раз.
— Знаю, Самия. Напоминаю тебе о своем обещании заботиться о тебе и твоих детях. Я снова тебе в этом клянусь!
Хусейну не терпелось увидеть своих сыновей. Вернувшись из детского отделения, он без устали сыпал похвалами в их адрес:
— Ты бы видела, какие красивые они оба! Спят себе рядышком. Старший, Райан, — как мы с тобой договорились его назвать, — положил ручку на щеку своего братика, Элиаса… Они восхитительны. Спасибо, Самия, ты меня осчастливила! — С этими словами он поцеловал меня в лоб.
— Тебе нет необходимости благодарить меня, Хусейн. Эти мальчики — дар Всевышнего. Я здесь ни при чем.
Стоило мне произнести эти слова, пришедшие из далекого прошлого, как из самой глубины памяти на поверхность выплыли воспоминания отвергнутой маленькой девочки. Для своей матери дочка, то есть я, была ядовитым даром самого дьявола. Как бы мне хотелось рассказать об этом мужу, но время было неподходящим. К тому же Хусейн не был виноват в моем несчастном детстве.
Мой муж буквально сиял от счастья. Мы договорились, что на следующий день меня навестят дочери, после чего Хусейн отправился домой, оставив меня отдыхать.
Я была жестока с ним, но мне нужно было объяснить ему, в каком смятении он меня оставил. Если бы я и дальше держала свою обиду в себе, я не смогла бы забыть его поступок.
Перед тем как задремать, я испытала смутное ощущение беспомощности. Буду ли я в состоянии защитить четверых детей и когда-нибудь покинуть с ними страну? Но усталость оказалась сильнее моих опасений…
На следующее утро вместе с Хусейном приехали Нора и Мелисса — навестить меня и познакомиться с младшими братиками.
— Какие они милые! Какие они хрупкие! — воскликнула Нора.
— Это Райан, а вот этот Элиас, верно? — пыталась угадать Мелисса.
— Точно. Можно подумать, ты всю жизнь была с ними знакома. Дома все хорошо? — спросила я у Норы.
Заметив, как переглянулись Нора с Хусейном, я настояла, чтобы мне все же ответили.
— Было еще несколько телефонных звонков от какого-то мужчины. Как всегда — угрозы и сквернословие.
— Что именно он сказал?
— Что твое счастье с новорожденным будет недолгим! Я ответила, что счастье у тебя двойное, так как новорожденных у тебя два, и ты всегда будешь счастлива. Он на это сказал, что твое счастье будет коротким, как и твоя жизнь.
Я взяла руку Норы и легонько ее погладила.
— Не позволяй этим словам задеть тебя и вывести из равновесия. Нам угрожают уже очень давно, но за это время никто не попытался перейти от слов к делу. Вот тебе и доказательство того, что все это пустые слова, чтобы нас напугать. Те, кто нам звонят, воинственны только на словах, но ничего не могут нам сделать.
— Мама, мне не следовало тебе этого рассказывать. Я не хотела омрачать твою радость.
— Это не затрагивает меня. Нора. Во всяком случае, задевает все меньше и меньше. День ото дня я становлюсь все более нечувствительной к угрозам. Хусейн, не мог бы ты попросить у врача, чтобы меня выписали? Мне бы хотелось вернуться домой вместе с вами.
— Не рановато ли? Если ты сейчас выйдешь из больницы, кто будет тебе помогать и кто займется малышами?
— Подменять меня может Нора, а соседка будет приходить, когда сможет. Мне очень хочется выйти отсюда. Ну пожалуйста…
Я принялась кормить малышей, а муж отправился на поиски врача.
Мне позволили выписаться с условием, что через три дня я приду снять швы.
Дочки и муж помогли собрать вещи. Я была счастлива вернуться домой. Я чувствовала, что мне становится легче: как телу — сбросившему вес двух детей, — так и голове. И главное, теперь я была готова справиться с возможными проблемами.
Я собиралась перейти к активным действиям.
* * *
В течение последующих месяцев того, 1996 года, все мое время было посвящено близнецам и моей семье. К счастью, дочери всегда помогали мне. Когда я занималась Райаном, а Элиас тоже требовал внимания, Нора с Мелиссой спешили к нему, не дожидаясь моей просьбы. Благодаря девочкам и новому мужу заботиться о двоих малышах было для меня легче, чем восстанавливаться после предыдущих родов. Несмотря на то что мы все еще жили в Алжире, у нас дома царили мир и любовь.
Я больше не выходила на улицу и чувствовала себя вполне хорошо.
Однажды меня навестила младшая сестра Амаль. Вот так неожиданность!
Мои родители не ведали о ее поступке, иначе сестре пришлось бы очень сильно пожалеть об этом визите. Но мы так соскучились друг подругу… Такое проявление сестринской любви растрогало меня.
Сестра уже знала о рождении близнецов, мне же захотелось расспросить ее о том, как поживают остальные родственники.
— Мама в курсе, что у нее родились внуки?
— Да. Я ей и сообщила эту новость.
— Как она восприняла ее? Должно быть, рада: сразу два мальчика…
— Жаль, что приходится тебе такое говорить, но для нее они не внуки, а незаконнорожденные. Ты же знаешь маму: сначала говорит, а лотом думает.
— Еще как знаю! Ее мнение меня совсем не волнует. Я рада, что мои дети не будут иметь к ней никакого отношения. Я больше ничего не хочу знать о своих родителях. Они сделали мне слишком много зла! Моя семья — это дочки, близнецы и Хусейн. Я только и думаю, как бы вместе с ними уехать из Алжира, чтобы жить спокойно.
— Я люблю тебя, — со слезами произнесла Амаль, перед тем как уйти. — Береги себя.
Визит сестры потряс меня: в моих глазах он стал символическим. Я высказала очень важную мысль: я сжигаю мосты, связывающие меня с родственниками, и чувствую себя в состоянии противостоять последствиям этого.
Теперь я создала прочную связь со своими детьми, а новая семья стала в моих глазах особенно важной. Все вместе мы собирались строить свою жизнь.
Я наконец-то выросла.
* * *
Нора уже несколько месяцев не ходила в школу, отныне посвящая все время младшим братикам. Она была для них как вторая мама. Однако чем больше дней проходило, тем более вялой и пришибленной она становилась. Нору даже перестала интересовать ее внешность. Я была очень признательна дочери за помощь, но не могла видеть ее такой несчастной. Не такую жизнь должна вести девушка в ее возрасте!
Однажды утром в дверь постучали — деликатно, но требовательно. Это была соседка, чем-то очень сильно взволнованная.
— Самия, скорее позови мужа!
Я тотчас же выполнила ее просьбу.
Хусейн прибежал, почувствовав, что дело очень срочное: Малика никогда раньше не обращалась к нему напрямую.
— Пойдемте со мной, господин Рафик. На стене вашего дома кто-то красной краской сделал надпись.
Хусейн вышел, чтобы увидеть ее своими глазами. Затем, вернувшись за краской, намереваясь замазать эту мерзость, он попросил нас не выходить, пока не закончит. Несмотря на его предупреждение, я накинула на голову покрывало.
— Мама, пожалуйста, не выходи! — хором умоляли меня Нора и Мелисса.
Но это было сильнее меня. Я должна была знать, что осмелились написать эти негодяи.
«УБЕЙТЕ ЕЕ И ОЧИСТИТЕСЬ ЕЕ КРОВЬЮ», — прочитала я.
Эти слова потрясли меня. Слышать эту угрозу я уже привыкла, но видеть ее написанной на стене моего дома, да еще красной краской, было в сто раз ужаснее.
Некоторые вконец ошеломленные соседи только наблюдали за мной, но стоящий вдалеке бородатый мужчина злобно плевал на землю и что-то бормотал. Я пристально посмотрела на собравшихся. Откровенно говоря, я умирала от ужаса, но мне хотелось показать всем, какая я сильная. Затем, повернувшись к ним спиной и высоко подняв голову, я вернулась в дом.
Пока Хусейн закрашивал эти ужасные слова, бородач подошел к нему:
— Как ты можешь жить с потаскухой, проклятой Всевышним?
— Сам ты проклят! — в ярости воскликнул Хусейн.
Когда он пересказал нам этот разговор. Нора так и взорвалась:
— Мы все сдохнем в этой стране сумасшедших!
Я замерла в полной растерянности. Уехать сейчас, с четырьмя детьми… Это казалось таким трудным. Не лучше ли подождать еще немного?
А вскоре произошло то, чего я опасалась.
* * *
Пятая беременность застала меня врасплох: месячные продолжали идти в положенные дни. Мне было очень трудно смириться с очевидным, между тем обычные признаки говорили сами за себя. Расплакавшись, я согнулась в три погибели. Я больше не хотела разговаривать с Хусейном, которого считала ответственным за произошедшее. Выплеснув на него все обвинения, я принялась ругать сама себя:
— Если бы я была внимательнее… Если бы… Если бы…
Этими упреками я потихоньку убивала сама себя. Мое настроение сказывалось и на детях.
Нора теперь тоже часто плакала и сидела одна в своей комнате. Она стала реже проводить время с любимыми младшими братиками.
В доме образовалась мрачная атмосфера. Каждое утро мне приходилось заново брать себя в руки, чтобы встретить новый день. В таком однообразии и прошли мои первые месяцы беременности. Не считая Хусейна, Мелисса, продолжающая посещать школу, была единственной, кто выходил из дома. Нора замкнулась в себе, погрузившись в повседневные домашние дела.
Я находилась на девятом месяце, но животу меня был не таким большим, как во время предшествующих беременностей. Несмотря на это, врач заверил меня, что ребенок развивается нормально.
Я не хотела рожать в Алжире, тем более что мне снова предстояло кесарево сечение. О том, чтобы снова пережить весь ужас предыдущих родов, не могло быть и речи. Мы с Хусейном решили, что я отправлюсь рожать во Францию. Туда — одна, обратно — уже с малышом. Муж на это время возьмет отпуск и останется с детьми.
В день вылета, за несколько недель до предполагаемого дня родов, я чувствовала себя очень усталой. А если все произойдет прямо сейчас? Нет, только не здесь и особенно не в самолете! Я надела просторную кофту и предупредила стюардессу о своем состоянии. Оказавшись на борту, я поклялась самой себе, что когда-нибудь обязательно улечу во Францию вместе со всеми детьми.
Немного помечтав, я вернулась к более приземленным проблемам. Куда я пойду после того, как самолет приземлится в Париже? Меня там не было уже много лет. Ни на кого из родственников рассчитывать невозможно. Оставались подруги, но где они живут сейчас, я не знала, так как не поддерживала с ними связь уже бог знает сколько времени.
И еще одна проблема: у меня нет французской медицинской страховки. Как же тогда попасть в больницу и оплатить расходы? К тому же у меня в кармане всего несколько франков.
Только теперь я осознала свою безответственность. Я бросилась в никуда, не имея ни плана, ни денег, не заручившись ничьей поддержкой! Единственное, о чем я думала, — как бы избежать алжирской больницы. Я была настолько уверена, что Франция — теплое и уютное гнездышко — встретит меня с распростертыми объятиями, что забыла об элементарных вещах. Как же мне выкрутиться?
* * *
Когда самолет только заходил на посадку, начались схватки, да такие сильные, что меня сразу же от трапа отправили на скорой в больницу. Первый вопрос, который мне задали в отделении неотложной помощи, был именно тот, которого я опасалась:
— Мадам, пожалуйста, вашу карту медицинского страхования.
— У меня уже много лет нет никакой страховки, — честно призналась я.
— Нет страховки? — не поняв, переспросила медсестра. — Но вы ведь наблюдалисьу врача во время беременности.
— У врача я была всего один раз, в Алжире. Францию покинула пять лет назад.
— Минутку, пожалуйста.
Проходящие мимо смотрели на меня с улыбкой, двигались спокойно. Какой мирной казалась мне здешняя жизнь!
Несколько минут спустя медсестра вернулась уже с врачом, тот осмотрел меня и сразу же снова ушел. Медсестра продолжила заполнять мою медкарту.
— Во время беременности вы не набрали достаточно веса и выглядите ослабленной. Вы хорошо питались? Какой была ваша жизнь в Алжире?
— Питалась я достаточно хорошо, но со времени своего приезд туда, то есть последние пять лет, я никогда не отдыхала и живу в постоянном напряжении.
— У вас есть еще дети?
— Это мой шестой, — с гордостью ответила я.
— Где они?
— Это долгая история. Четверо остались с моим мужем, а старший вырос у бабушки.
Медсестра выглядела ошеломленной, но это было только начало моей истории. Набравшись храбрости, я поделилась с ней тем, что меня мучило:
— Раз у меня нет страховки, мне придется уйти?
— Нет, не волнуйтесь. Вы останетесь здесь: вы слишком слабы и у вас низкий гемоглобин. Вы рискуете в любую минуту потерять сознание. Пока мы ждем результаты анализов, вы сможете встретиться с социальным работником, который поможет вам найти решение.
Я чувствовала, что попала в хорошие руки. Как бы мне хотелось разделить с детьми то ощущение свободы и доверия, которое я сейчас испытывала! Меня окружали чужие люди, но я избавилась от страха, терзавшего меня в Алжире. Без малейшего беспокойства я согласилась бы и на общий наркоз, и на кесарево сечение.
Ко мне подошла миниатюрная женщина средних лет, передвигавшаяся с помощью тросточки: она и оказалась социальным работником. Эту женщину я буду помнить всю жизнь. Насколько хрупким было ее телосложение, настолько впечатляющими оказались великодушие и самоотверженность. Моя собеседница сразу перешла к делу.
— Самия, сколько лет назад ты покинула Францию?
— Пять лет назад, мадам.
— Значит, уже пять лет вы здесь не живете. Пока я не знаю, как поступить, но решение найду обязательно. Страховку для вас я раздобуду. Одно можно сказать наверняка: врач не разрешит вам уйти из больницы. Для вас — большая удача!
Эта потрясающая миниатюрная женщина ушла, на прощание бросив на меня озорной взгляд поверх очков. Она буквально излучала радость жизни.
Оставшись одна в палате, я ненадолго задумалась о муже и детях. Пусть они хоть так — присутствуя лишь в моих мыслях — будут со мной во время родов!
Схватки возобновились с новой силой. Медсестра очень профессионально сообщила мне о дальнейшем развитии событий.
— Для хирургического вмешательства вы слишком слабы, поэтому мы поставим вам капельницу, и вы родите под эпидуральной анестезией.
Такое решение устраивало меня как нельзя лучше.
Как разительно все это отличалось от моих последних родов! Находиться в сознании во время операции, не испытывать боли и при этом участвовать в рождении ребенка — боже мой, какое это было счастье!
А какого красивого крохотного мальчика я родила! И какое удовольствие было держать его на руках через несколько секунд после рождения!
Именно в это мгновение снова появилась сотрудница службы социальной помощи, неся сумку, полную детских одежек и игрушек. А я-то думала, что до родов успею что-нибудь раздобыть, хоть в минимальном количестве… Жизнь распорядилась иначе.
* * *
В больнице я ни в чем не нуждалась. Единственное, чего мне недоставало, это моих детей. Со мной обращались как с королевой, а с малышом — как с наследным принцем. Более того: сотруднице социальной службы удалось оформить мне карточку медицинского страхования, действительную в течение полугода.
В больнице я провела две недели. Отдых, хорошее питание, а также внимание и забота персонала помогли мне обрести свежий цвет лица и поправиться на несколько килограммов. Я чувствовала, что оживаю.
Собирая вещи, я ощущала, как сердце у меня сжимается при мысли, что все это благополучие скоро останется позади. В то же время я хотела поскорее снова увидеть детей, которых мне ужасно не хватало. Уезжая, я дала себе слово как можно скорее вернуться во Францию вместе с ними.
Почти весь медицинский персонал пожелал мне удачи. Я сердечно обняла женщину из службы социальной помощи, поблагодарив за то, что она позволила мне быть счастливой. Моего сына поместили в сумку-кенгуру, а меня отвезли в аэропорт на машине «скорой помощи». Вот это обслуживание!
Обратный полет прошел очень приятно: мне улыбались, я была окружена заботой. Но как только самолет приземлился, я снова почувствовала, будто меня зажали в тисках. Напряженная атмосфера тут же стерла мою французскую эйфорию. Я узнавала суровые недобрые лица алжирцев. Мне было нелегко снова надеть хиджаб. Сначала я подумала, что это из-за последствий предыдущих родов, но затем поняла: все мое существо отвергает то, что этот предмет одежды символизирует для меня.
Слава богу, муж меня ждал! Едва увидев, он пошел мне навстречу и, полный гордости, взял сына на руки.
— Здравствуй, Захария! Да ты у меня самый лучший на свете!
К сожалению, Хусейн выглядел еще более отстраненным. Меня он едва поцеловал в лоб.
По пути к дому я узнавала живописные пейзажи своей красивой страны. В Алжире могла бы быть очень приятная жизнь, но местные жители сделали ее сложной и невыносимой. Им удалось посеять в сердцах страх, ненависть и смятение.
Те, кто не разделял нынешней идеологии и кто имел возможность эмигрировать, уже сделали это; те же, кто не мог покинуть страну, пытались выжить всеми возможными способами.
Мне не терпелось поскорее увидеть своих детей, рассказать дочкам о Франции и о замечательных людях, с которыми я там познакомилась.
Первой меня заметила Мелисса, она и сообщила остальным о нашем прибытии.
— Мама, как нам тебя не хватало! — воскликнула дочь, бросившись ко мне в объятия. — Я больше не хочу, чтобы мы расставались, это было так долго!
— Обещаю, мы больше не расстанемся! Как вы здесь?
— У всех всё в порядке. Разве что проклятый телефон трезвонил не переставая… А все остальное — хорошо!
Она, ликуя, прыгала то на одной, то на другой ноге. Новый братик привел ее в неописуемый восторг:
— Какой он красивый! Просто замечательный! И глаза такие большие!
Пока она возилась с малышом, я пошла поздороваться с остальными. Нора вместе с близнецами ждали меня у двери.
Я от всего сердца обняла их. Я была самой довольной мамой на свете! Ничто в мире не может сравниться со счастьем быть рядом со своими детьми!
Моя семья всегда была и по сей день остается моим самым большим богатством.
Радость от возвращения домой на несколько часов заставила меня забыть о здешних проблемах.
В тот же вечер мой муж, Нора и я серьезно обсуждали возможность вернуться во Францию. Для Хусейна не могло быть и речи о том, чтобы покинуть страну, к которой он привязан, и армию, в которой служит не за страх, а за совесть. Понимая, что ничего хорошего нас здесь ждать не может, он пообещал сделать все возможное, чтобы помочь нам уехать. Самой большой проблемой было то, что Мелиссе исполнилось только двенадцать, и ей, как несовершеннолетней, требовалось разрешение отца. В Алжире девушка, которая достигла совершеннолетия, то есть семнадцати лет, и еще не замужем, может покинуть страну без разрешения отца. Следовательно, возможность уехать была у Норы, но не у Мелиссы.
Не найдя решения, мы в очередной раз отложили осуществление наших планов. Месяц следовал за месяцем, время проходило в повседневных заботах.
Однажды Нора сообщила, что с помощью соседки устроилась на должность хостес в первоклассный отель, находящийся в пригороде столицы. Эта новость вызвала у меня одновременно и радость за дочку, и беспокойство: ведь иногда ей придется работать до позднего вечера. Для сотрудников была предусмотрена служебная развозка, но на дорогах далеко не всегда безопасно…
Но я больше не могла удерживать дочь при себе. Нора очень помогала мне по дому и с младшими братиками, но она должна жить своей собственной жизнью или, по крайней мере, готовиться к ней. Я поддерживала ее, зная, что расплачиваться за это буду беспокойством и долгими часами без сна.
Больше всего я боялась засад на дорогах. Переодевшись в военную форму, террористы останавливали машины, убивали пассажиров и похищали молодых девушек.
Каждый вечер, чувствуя, что внутри все так и холодеет от страха, я считала минуты до возвращения старшей дочери. Увидев ее живой и невредимой, я благодарила Всевышнего и с удовольствием слушала, как у нее прошел день. Выбираясь из семейного кокона, Нора снова обретала радость жизни.
Я же заботилась о детях и никогда не выходила из дома. Однажды, когда я ждала Нору, Хусейн вернулся домой с запахом женских духов и следом от губной помады на воротнике рубашки. Меня охватил чудовищный гнев. Теперь мне было понятно, почему муж все чаще задерживается на службе, при этом все меньше стараясь оправдаться. Я снова подумала о том вечере, когда он ушел, оставив меня рожать одну. Была ли причиной тому служба или объятия другой женщины? Этого я никогда не узнаю. Хусейн признался, что у него есть любовница, которая ему дорога и с которой он не желает расставаться. Этот вечер ознаменовал собой начало распада наших отношений. Мало-помалу, с каждым днем мы все больше отдалялись друг от друга.
Обвинив супруга в неверности, я быстро переложила вину на себя. Я ругала себя за то, что не смогла сохранить мужа, осыпала упреками, что всегда была неуравновешенной и слишком много нервничала. Конечно, он ушел на сторону, устав от моего плохого настроения и вечных страхов. Об истинных причинах этого поступка я не осмелилась спросить, предпочитая и дальше колебаться, изобретая множество вариантов, а попутно занимаясь самоедством.
* * *
В другой раз. когда я, как обычно вечером, дожидалась возвращения Норы, а Хусейн уже отправился спать, раздался телефонный звонок.
— Шлюха может породить только другую шлюху. Твоя дочь-выродок попадет в засаду, и ты ее никогда больше не увидишь!
Я бросила трубку, словно та, раскалившись докрасна, обожгла мне руку. Нора задерживалась, и мое беспокойство усилилось. Я слонялась по комнатам, пыталась смотреть телевизор, но не могла сосредоточиться ни на одной передаче. Сидя на террасе, услышала звук открывающейся двери. Хвала Всевышнему, это вернулась Нора, живая и невредимая! Войдя, дочь расплакалась. Я же обняла ее и принялась тихонько укачивать. Меня буквально разрывали беспокойство и нетерпение, но я не хотела слишком наседать.
— Мама, я никогда в жизни так не боялась… — наконец выдавила она из себя, судорожно вздыхая.
— Успокойся, а когда почувствуешь себя лучше, расскажешь, что случилось.
Нора еще раз глубоко вздохнула, я сделала то же самое и теперь была готова выслушать ее рассказ.
— Мама, водитель автобуса спас мне жизнь! Дорогу перегородили, и за несколько метров до патруля он догадался, что это не военные, а переодетые террористы. Он сразу же велел мне спрятаться под сиденьями, а моих друзей попросил сесть поближе друг к другу и положить себе на колени куртки, чтобы закрыть меня. Не прошло и минуты, как я уже лежала, забившись в тесном пространстве между сиденьями и полом… Сердце у меня сильно колотилось. Друзья старались, чтобы со стороны входа никто меня не заметил, но все равно я понимала, в какой опасности нахожусь. Автобус замедлил ход, а потом полностью остановился. Я ничего не могла видеть, поэтому старалась даже не дышать, ловя каждый звук. Внезапно кто-то, явно не владеющий собой, спросил, есть ли в автобусе девушки. Время словно остановилось, и я поспешила воспользоваться этим, чтобы молить Всевышнего прийти ко мне на помощь. Вокруг автобуса что-то происходило, но что именно, я не знала. Меня бросало то в жар, то в холод, я представляла себе самое худшее. И вдруг сквозь царящий вокруг шум я услышала звук полицейской сирены. Она приближалась. Всевышний услышал меня! Спасаясь от полиции, террористы поспешно удрали. Я смогла вздохнуть спокойно, но так и не осмелилась выбраться из своего укрытия. Поверь, я еще легко отделалась и благодарю за это Всевышнего, водителя и своих друзей…
Закончив рассказ, Нора снова расплакалась, обнимая меня. Эта история с переодетым патрулем служила доказательством того, какие опасности подстерегают ее на дороге. Мои страхи не были беспочвенными. Все это не могло долго продолжаться.
Нора все еще плакала, но дрожь, сотрясающая все ее тело, потихоньку успокаивалась.
— Представляю себе, как ты испугалась… Видишь, опасность действительно существует. Думаю, было бы лучше, если бы ты уволилась с работы. Стоит тебе хоть на минуту задержаться, как я начинаю бояться, что тебя похитили.
— Работать мне просто необходимо. Ты хорошо знаешь, что я больше не могу оставаться дома. Вместо этого я попрошу, чтобы мне изменили расписание: в дневное время дороги лучше охраняются. Это будет оптимальный вариант.
На следующее утро Нора осталась дома. Судя по всему, кошмарное происшествие повлияло на нее гораздо сильнее, чем она хотела продемонстрировать. Позвонив на работу и предупредив о своем отсутствии, она попросила начальство перенести ее рабочие часы на дневное время и получила согласие.
Нора снова заговорила о недавно пережитом. Я слушала ее не перебивая, мне было понятно — таким способом моя дочь хочет избавиться от страхов. И только потом я поведала о телефонном звонке с угрозами.
— Перед самым твоим приходом мне позвонили и пообещали, что ты попадешь в засаду и я тебя больше не увижу.
— Прости, что из-за меня ты вынуждена нервничать, но мне необходимо работать. Это единственное, что наполняет мою жизнь смыслом и помогает не думать об этой проклятой стране.
— Понимаю тебя, дорогая, и не сержусь.
День за днем политическое напряжение становилось все более ощутимым. Оно обвивалось вокруг нас, будто щупальца осьминога вокруг добычи. График дежурств у моего мужа постоянно менялся, каждый раз он работал в каком-то новом месте. Хусейн мог уходить и приходить, когда ему вздумается, перемещаясь между работой, семьей и любовницей. Я же все время оставалась дома с детьми, находясь в постоянном беспокойстве…
Некоторое время спустя произошел еще один инцидент, подтвердивший мои опасения. Это случилось перед самым восходом солнца, около пяти утра. Нора едва успела выйти на остановку служебного транспорта и находилась в двухстах метрах от дома. Я дремала рядом с Райаном: он перебрался ко мне на кровать после приснившегося кошмара.
Внезапно хлопнула входная дверь, моментально разбудив меня. Нора в отчаянии выкрикивала мое имя. Я сразу же поняла: с ней произошло что-то очень серьезное. Соскочив с кровати, я помчалась ей навстречу.
Нора плакала горькими слезами. Я распахнула объятия, и она поспешила ко мне, повторяя прерывающимся голосом:
— Мама, если бы ты знала, как мне было страшно! Я думала, что больше никогда тебя не увижу! Я думала, что сейчас умру! Мама, обними меня покрепче!
— Что случилось, почему ты так перепугана? Что с тобой сделали? Кто на тебя напал? Ты не ранена?
Вопросы сыпались один за другим, но я знала, что в любом случае не должна поддаваться панике: дочери необходима моя поддержка. Взяв себя в руки, я сделала глубокий вдох, Нора последовала моему примеру. Выглядела она очень плохо: одежда измята, волосы растрепаны, щеки красные от волнения. Ей некоторое время понадобилось, чтобы прийти в себя. Но главное, моя девочка была цела и невредима.
— Мама, они меня едва не схватили!
— Расскажи, дорогая… Как это произошло?
— Я ждала служебный транспорт, и вдруг передо мной остановилась какая-то машина. Там сидело двое мужчин, пассажир вышел и направился ко мне. Мотор машины продолжал работать. Мама, если бы ты его видела! Бородатый, грязный, футболка вся в пятнах крови. Он был такой отвратительный! Я подумала, не вернуться ли домой, но служебный транспорт должен был вот-вот подойти.
Этот мужчина спросил, что я делаю на улице в такое раннее время. Не удовольствовавшись моим ответом, он повысил голос: «Ты что, смеешься? Сейчас утро пятницы! Какая работа может быть в пятницу — день молитвы?!» Сказав это, он взглянул на своего спутника, который сидел в машине.
На несколько мгновений Нора прервала рассказ, чтобы отдышаться. Или она пыталась собраться с силами, прежде чем приступить к продолжению, как я полагала, — ужасному. Неужели мою дочь изнасиловали прямо посреди улицы?! Нора снова заговорила уже более твердым голосом:
— Он очень ласково сказал мне, что он медиум и умеет читать будущее по линиям на руке. Не доверяя ему, я спрятала руку за спину и ответила, что читать будущее может только Всевышний. Незнакомец пришел в ярость и закричал: «Ты не знаешь, но я и есть бог!» Я поняла, что имею дело с сумасшедшим, который может быть еще более жестоким. Я не знала, что делать, и, желая успокоить его, протянула ему руку. Я вся дрожала и не сводила глаз со следов засохшей крови на его футболке и руках. Мне было страшно: я чувствовала, что дело принимает скверный оборот. Мужчина схватил меня за руку и потащил к машине. Он старался втолкнуть меня внутрь, а я отбивалась изо всех сил. Я поняла, что это террорист и моя жизнь находится в опасности. Я кричала, но никто меня не слышал: улица была пуста. Он вцепился мне в волосы, было очень больно. Затем он вынул нож и приставил лезвие к моему горлу. Мама, я была уверена, что сейчас умру. Ноги меня больше не держали, и не было сил отбиваться. В это мгновение я услышала звук подъезжающей машины, а затем кто-то выкрикнул мое имя.
Я была в полуобморочном состоянии и плохо помню, что произошло дальше. Я словно превратилась в безвольную марионетку, которую любой может дергать за нитки, управляя ею. Каким-то краем сознания я понимала, что нападающий отпустил меня и удрал. Без сил рухнув на землю, я снова услышала, как меня зовут по имени. Когда я снова открыла глаза, меня поднимали…
— Кто это был?
— Не могу вспомнить, как их звали. Двое бывших школьных приятелей. Они провели ночь в баре, а утром совершенно случайно проезжали мимо. Узнав меня, они решили прийти мне на помощь. Я в таком долгу перед ними! Если бы не они… об этом лучше не думать!
— Возблагодарим небеса, пославшие этих людей, чтобы спасти тебе жизнь. Определенно, эта страна все меньше и меньше подходит для жизни. Ты не напрасно пережила все это. Поверь, мы найдем способ сбежать отсюда. А пока что прими горячую ванну и отдохни.
Крайне потрясенная, окончательно убедившись, как рискованно для нее ходить на работу, Нора все-таки решила уволиться. Всю последующую неделю она мучилась кошмарами, в которых ее похищали и убивали. Нора перестала есть, плакала безо всякой причины. Ее поведение стало совершенно непредсказуемым: она то устраивала истерику, то становилась вялой и апатичной. Я просто не узнавала свою дочь. Нора пережила психологическую травму; чтобы сгладить ее последствия, требовались время и внимание.
Чем больше времени проходило, тем больше Нора теряла интерес к окружающей жизни. Я чувствовала, что она становится все несчастнее, и ее состояние тревожило меня.
Уехать из страны всей семьей было трудно, но, будучи совершеннолетней, Нора могла это сделать одна. Я предложила ей такой вариант.
— Я не хочу ехать одна и не смогу быть счастливой, зная, что вы здесь. Хочу, чтобы вся семья была вместе, — ответила она, глядя мне прямо в глаза.
Но беда никогда не приходит одна…
* * *
День не предвещал ничего плохого. Лежа на кровати, я играла с Захарией, Нора и Мелисса читали у себя в комнате. Хусейн курил на балконе, а близнецы играли в мяч около дома.
Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и мы услышали, как Элиас кричит изо всех сил:
— Папа, мама! Скорее! Райана схватил злой бородач. Он приставил ему нож к горлу и хочет отрезать голову!
В два счета мы с Хусейном оказались на улице, готовые защитить нашего сына. Райан лежал на земле, скорчившись и уставившись на нас огромными невидящими глазами. Он буквально окаменел от ужаса — молчал и оставался ко всему безучастным. Тщательно осмотрев его, мы обнаружили только небольшую царапину на горле. Хусейн взял Райана на руки, я гладила мальчика по голове.
— Райан, папа и мама здесь, с тобой! Поговори с нами! Скажи что-нибудь! Ответь маме, мой дорогой!
Ничего. Молчание. Наш сын ни на что не реагировал.
Увидев его таким, Нора со слезами убежала к себе в комнату.
Тогда Элиас рассказал нам, что произошло.
— Мы с Райаном играли в мяч. Затем мяч подкатился к белой машине, припаркованной неподалеку. Когда Райан был уже рядом с мячиком, из машины вышел грязный бородатый господин. Он схватил Райана за голову, и я увидел, как он приставил к горлу брата нож. А потом этот человек громко сказал: «Передай своим родителям, что в следующий раз я зарежу тебя как барашка». Райан закричал, а я побежал за вами.
Благодаря рассказу Элиаса мы смогли лучше понять, почему Райан в таком состоянии. Из предосторожности Хусейн отвез его в больницу, прихватив с собой Нору: пусть лучше она чувствует себя полезной, успокаивая брата, чем тоскует в одиночестве.
Пережитое Райаном нападение воскресило в ее памяти то, другое, жертвой которого стала она сама. Нора очень любила младших братишек и старалась беречь их как зеницу ока. Произошедшее сильно затронуло ее: пострадал Райан, а значит, вместе с ним и часть ее самой.
Когда они уехали, я взяла Элиаса на руки и, чтобы он поскорее забыл об этом страшном случае, начала рассказывать ему сказки со счастливым концом. Через несколько часов из больницы позвонил Хусейн и сказал, что наш сын все еще находится под действием шока, но его состояние постепенно приходит в норму.
Хвала Всевышнему!

----------

Глава XIII. Чрезвычайное положение

Глава XIII. Чрезвычайное положение
Произошедшие с разницей в несколько месяцев три нападения на Нору, а теперь и на Райана, окончательно убедили нас в необходимости срочно покинуть страну. Мне следовало перестать увиливать и прекратить откладывать отъезд на потом. Если бы я была единственной жертвой и единственной целью угроз, я бы все терпела и терпела. Но, будто волчица, готовая на все ради выживания детей, я чувствовала, как в моих жилах бурлит адреналин, подталкивая к решительным действиям.
— Боже мой, я больше не могу! Я больше не хочу, чтобы мои дети рисковали жизнью и психическим здоровьем. Хочу, чтобы они снова обрели радость жизни. Хусейн, помоги мне найти решение! Мы должны спасти детей, и мне нужно уехать вместе с ними.
— Даже если ради этого мне придется расстаться с детьми, — поддержал меня муж, — я готов на это пойти, лишь бы обеспечить их безопасность. Зная, что с вами все хорошо, я тоже буду чувствовать себя лучше. Мне все труднее выдерживать это постоянное напряжение, которое с каждым днем усиливается…
Садя за кухонным столом, мы с Хусейном вместе разработали план отъезда. Так как я родилась во Франции, все необходимые бумаги у меня были. Чтобы ускорить получение визы для Норы, которая уже считалась совершеннолетней, и троих мальчиков, Хусейн решил обратиться к другу — высокопоставленному военному чиновнику в правительстве.
Из собственного опыта мы уже знали, что для Мелиссы необходимо разрешение ее отца. Коррупция в Алжире была распространенным явлением, поэтому мы решили извлечь из этого пользу, но так, чтобы на этот раз самим не оказаться ее жертвами.
С этим нам помог тот же самый военный чиновник. Он знал комиссара полиции, который мог бы оформить нам фальшивое разрешение, но с тем условием, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах мы не упоминали бы его имени. Узнай власти о подлоге, комиссару и моему мужу грозила бы тюрьма за изготовление и использование поддельных документов. Мы сознавали, на какой риск идем, но решить эту проблему для нас было жизненно важно.
Наши хлопоты имели результаты. Несколько месяцев спустя у нас уже были документы, визы и билеты на самолет. Мы были готовы к путешествию. Я едва верила, что это наконец-то произойдет. То, о чем мы столько мечтали и на что так надеялись, должно было вот-вот осуществиться. Наш вылет рейсом Алжир — Париж был назначен на 30 июля 2000 года.
Да поможет нам Всевышний!
Мы собирались во Францию, не представляя себе, как сложится наша жизнь там. Мы не знали, куда идти, к кому обратиться за помощью, у нас было очень мало денег и драгоценностей. Все это так, но я была матерью пятерых детей, полная решимости и готовая на все ради них. Матерью, которая двигается вперед в твердом убеждении: что бы ни случилось в новой жизни, в любом случае хуже того, что пережито в Алжире, уже не будет.
* * *
Утром 30 июля мы все пребывали в состоянии нервного возбуждения. Как всегда, я волновалась больше всех: как бы на границе не выяснилось, что разрешение поддельное, и тогда мы никуда не сможем улететь. Эту мысль я гнала от себя как можно дальше…
Мелисса жаловалась на боли в желудке; от волнения с ней всегда такое случалось.
Самой счастливой, без сомнения, была Нора. Сколько времени она просила, чтобы мы вернулись во Францию! Она буквально не находила себе места. Ей хотелось увезти с собой все свои вещи. Взяв что-нибудь и подумав несколько мгновений, она почти всегда клала это к тем вещам, которые собиралась взять с собой. Она не хотела оставлять здесь никаких свидетельств своего пребывания, ничего, за чем пришлось бы вернуться.
Я же ограничилась самым необходимым. Без всякого сожаления я оставляла дом, красивые вещицы и одежду — все, что обычно дорого сердцу женщины.
Наконец поклажа была сложена в багажник автомобиля, наступило время прощаться. Я пообещала Хусейну регулярно сообщать о детях. Переживая не меньше нашего, он целовал нас снова и снова, но его решение не покидать родину оставалось непоколебимым.
В одиннадцать утра того незабываемого дня — 30 июля — с детьми и чемоданами в руках мы прибыли в аэропорт Алжира.
На местной таможне я предъявила все наши документы. Таможенник пристально посмотрел на меня, словно в чем-то подозревая. На несколько коротких мгновений мне показалось, что он догадывается о нашем тайном замысле. У меня защемило сердце. Затем таможенник перевел взгляд на наши документы и принялся тщательно их изучать. Уф! Наконец-то я смогла вздохнуть спокойно.
— Вы все летите во Францию на каникулы? — сухо поинтересовался он.
— Да, месье, мы все!
— Где отец троих младших детей?
— Вон там. Это мужчина, который стоит у двери.
Когда он принялся изучать разрешение Мелиссы, мне вдруг стало еще тревожнее.
— Где отец этой девочки? — неожиданно резко спросил таможенник.
— Он подписал это разрешение, когда был в Алжире проездом. Где он сейчас, я не могу вам сказать.
Снова посмотрев на достопамятный документ, таможенник пристально уставился Мелиссе в глаза и спросил ее:
— На какой срок ты с мамой выезжаешь из Алжира?
— Мы с мамой проведем во Франции лето, месье, а затем вернемся.
Несмотря на волнение. Мелисса сохраняла присутствие духа. Я очень горжусь своей дочерью. После ее ответа у таможенника исчезли последние сомнения. В последний раз оглядев нас всех, он — как же медленно! — поставил штампы на документы. Вернув нам паспорта и билеты, он пожелал нам счастливых каникул.
Украдкой я сделала дочерям знак не особенно демонстрировать свою радость, чтобы не привлекать внимания. Мы отправились в зал ожидания, откуда должны были проследовать на посадку.
Оказавшись вдали от пропускного пункта, мы заговорили — все трое одновременно. Мы смеялись, плакали, целовали малышей, выражая свою радость кто как мог. Нора, как настоящая артистка пародийного жанра, изобразила таможенника.
— Хм! Где отец этой малышки? — произнесла она, копируя его интонацию. — Ну хорошо, счастливых вам каникул! А скорее, долгих лет подальше от нас всех и от этой страны! — И она разразилась озорным смехом.
Как мне было приятно снова его слышать!
— Мама, если бы ты знала, как я счастлива! Я уже чувствую себя свободной и полной энергии.
* * *
Самолет нес детей и меня на землю свободы. Моя мечта наконец становилась реальностью: женщина, которой вопреки ее воле пришлось так много страдать от тирании алжирских мужчин, уступала место свободной женщине! Я чувствовала себя бабочкой, вылетающей из кокона.
Трое младших сыновей весь полет проспали, а Мелисса без устали улыбалась. Нора задумчиво смотрела в иллюминатор.
Но, оказавшись в свободном полете, бабочка должна думать о пропитании и о том, где ей время от времени отдыхать. Куда мы пойдем, прибыв в Париж? Денег и драгоценностей у меня было очень мало. Ночь мы могли бы провести в гостинице, а потом? Ни единой идеи…
Самолет пошел на посадку. Пора было готовить младших к выходу.
— Малыши, просыпайтесь! Мы прибываем во Францию! Нас ждет новая жизнь, в которой мы сможем быть счастливыми! — Я искренне в это верила.
— Мама, а во Франции у нас будет хороший дом? А у каждого из нас будет своя комната? — спросил Райан, далекий от забот взрослого мира.
— Нет, мой дорогой, не этим вечером. Но когда-нибудь у нас будет прекрасный дом с хорошими комнатами.
— Но если у нас нет дома, где же мы будем спать ночью? — забеспокоился он.
— Мы будем спать в гостинице.
— А что такое гостиница?
Взяв Райана на руки, Нора объяснила ему, что гостиница — это очень большой дом, где много комнат, а в каждой комнате много кроватей. Поняв все и усвоив, Райан повторил это брату-близнецу.
Французскую таможню мы прошли без осложнений. На выходе из аэропорта Нора встала на колени и поцеловала землю. Этим торжественным поступком она выражала переполнявшие ее чувства: смесь радости, надежды и благодарности к той стране, что принимала нас.
— Мама, мы наконец свободны! — воскликнула Нора, поднявшись на ноги. — Я уже потеряла надежду, что когда-нибудь сюда вернусь… — На ее лице сияла улыбка, а из глаз катились счастливые слезы.
Такси доставило нас в красивую уютную гостиницу в пригороде Парижа. В первый вечер цена не имела для меня значения: я хотела, чтобы для детей переход к новой жизни был приятным.
Жить сегодняшним днем — вот какой был у меня тогда девиз выживания.
Трое младших забавлялись, бегая и играя в прятки в смежных комнатах, которые я сняла. Мальчики придумали себе тысячу водяных игр в ванне с пеной, а их сестры в это время вышли что-нибудь купить кужину и снова открыть для себя родную страну.
Это беззаботное состояние не могло продолжаться долго. Я знала, что завтрашний день принесет новые проблемы: как накормить шесть ртов и как обеспечить нам крышу над головой. Делить свое беспокойство с дочерьми и портить им радость я не собиралась. Я хотела выполнить данное им обещание, что во Франции наша жизнь будет лучше. Мне было важно сохранить уверенность: я приняла решение, наилучшее для моих детей.
Девочки вернулись, и мы сели ужинать. Увидев радостные лица детей, я снова обрела мужество противостоять трудностям предстоящих дней.
Завтра с утра мы пойдем просить о поддержке в организацию, где занимаются помощью тем, кто попал в трудную ситуацию. Приняв это решение, я смогла уснуть спокойно.
Завтра будет новый день.
* * *
В Центре социальной помощи нам пришлось ждать своей очереди… После того как мы провели там уже час, близнецы начали вести себя довольно шумно, а Захария стал похныкивать. Я почувствовала облегчение, когда подошла наша очередь.
Инспектор социальной службы приняла нас в небольшом безликом кабинете, который от присутствия моих пятерых детей сделался тесным.
— Они все с вами?
— Да, мадам, они все — мои дети.
— Эта взрослая девушка тоже? — спросила женщина, удивленно разглядывая Нору.
— Да, и она тоже.
— Было бы хорошо, если бы хотя бы трое из вас вышли в коридор, — холодно произнесла она.
Мелисса с близнецами покинули кабинет.
— Итак, что я могу для вас сделать?
Я описана нашу ситуацию. Инспектор очень внимательно выслушала меня. Разволновавшись, она спросила, есть ли у меня во Франции родственники.
— Да, но будет лучше, если они ничего обо мне не будут знать. От этого зависит наша безопасность. Те, от кого мы сбежали, смогут найти нас и начать преследовать.
— Понимаю. Но вам же нужно где-то жить…
— Я не могу ни с кем здесь общаться: ни с родственниками, ни даже с подругами. Хочу любой ценой сделать так, чтобы нас не нашли.
— Ваша старшая дочь совершеннолетняя?
Я кивнула, ощутив легкий укол в сердце.
— В таком случае вам придется разделиться. Ее поселят в Центре молодежи, — продолжила инспектор, разглядывая Нору.
— Я не хочу покидать своих родных! — горячо заговорила Нора, готовая расплакаться. — Никто не разлучит меня с сестрой и младшими братьями!
— Таков порядок, мадемуазель. Вы молодая и совершеннолетняя, ваше место со сверстниками.
— Я отказываюсь! Мое место с семьей! Пожалуйста, разрешите нам остаться вместе. Я не для того приехала сюда, чтобы меня с ними разлучили, — уверенным тоном возразила Нора.
Сотрудница социальной службы не понимала, почему Нора так к этому отнеслась. Обычно девушки предпочитают семье общество сверстников, а Нора была совсем другой. Семья была ее спасательным кругом, гарантом безопасности.
Быстро переговорив по телефону с коллегой, хозяйка кабинета повернулась к Норе.
— Я побеседовала с ответственным сотрудником Центра молодежи. Он понимает, что ты недавно пережила, и не возражает, чтобы ты осталась с родственниками. Если передумаешь, всегда сможешь ему позвонить. Трое ближайших суток вы поживете в гостинице, у вас будут талоны на питание в ресторанах, выбранных нашей службой.
— Где находится эта гостиница?
— В пригороде Парижа. Не роскошная, но это всего на три дня, о дальнейшем мы вам сообщим.
Через три дня, выехав из гостиницы, мы должны будем снова посетить социальную службу.
Гостиница оставляла желать лучшего. Стены с облезлой краской, все в трещинах. Все вокруг завалено мусором, окна настолько грязные, что едва пропускали солнечные лучи. Мальчики не решались туда войти.
— Что это за место? Мы здесь жить не будем! — громко выражали свое отвращение Нора и Мелисса.
— Девочки, всего три дня. У нас нет выбора. Так все же лучше, чем на улице…
С этими словами я отважно приблизилась к стойке администратора, за которой сидел мужчина, выглядевший крайне отталкивающе: из жилета выпирало толстое брюхо, лицо было покрыто щетиной, а руки сверху донизу — татуировками.
— Это вы та самая женщина с пятью детьми, которую прислала социальная служба? — хрипло спросил он вместо приветствия.
— Да, месье, это я, а вот мои пятеро детей.
— Мадам, должен вас предупредить. Место здесь для детей не особенно подходящее. Сам удивляюсь, с чего бы социальная служба направила вас сюда. Будьте очень внимательны, а на ночь как следует запирайте дверь.
Все это не внушало никакого доверия. Я позвонила в социальную службу.
— Мадам, это единственное место, где вас согласились принять с пятью детьми, — пояснила сотрудница. — На ближайшие трое суток постарайтесь получше устроиться там, а я за это время подышу что-нибудь другое, более подходящее для вашей семьи.
Я была разочарована: моим детям придется находиться в опасном и нездоровом месте. Но нам ничего не оставалось, как постараться пережить это наилучшим образом.
Для нас были зарезервированы две комнаты — на третьем и четвертом этажах. Комната на третьем этаже была в ужасающем состоянии: рваные занавески, колченогий столик, матрасы в пятнах. Пару минут посмотрев на все это, мы поспешили снова закрыть дверь.
Комната на четвертом этаже была более просторной, с двумя большими кроватями, одна из которых была ощутимо наклонена влево, и еще грязнее предыдущей. Близнецы тут же окрестили эту гостиницу «Отель „Какашка“»; каждый раз, называя ее так, они неудержимо хохотали.
Провести ночь вместе в более просторной комнате показалось нам лучшим способом обеспечить себе безопасность. Элиас спал очень беспокойно, а я всю ночь даже не сомкнула глаз, карауля малейший шум, доносившийся из коридора.
Девочки вместе с Захарией улеглись на кровати-горке; в течение ночи Мелисса трижды оказывалась на полу. Проснувшись, обе они жаловались на боли в спине и шее.
Следующие два дня не сулили ничего хорошего. Мальчики хотели покинуть «Отель „Какашку“» и вернуться домой. А ведь наша жизнь во Франции только начиналась! Их несчастный вид обескураживал меня и лишал сил. В противоположность братьям, девочки продолжали подбадривать меня, не давая усомниться в том, что я приняла правильное решение.
Мы брали мальчиков на прогулку, чтобы хоть чем-нибудь заполнить время и отвлечь их. Но возвращение в гостиницу всегда было тягостным.
— Мама, мы хотим обратно в Алжир, к папе.
Такая просьба буквально разрывала мне сердце. Я по очереди поднимала их на руки, объясняя, почему нам нужно остаться здесь, и обещала, что через две ночи мы уйдем отсюда в другое место, где будет намного лучше.
Райан всякий раз спрашивал:
— Мама, у нас будет дом?
Что на это ответить? Без сомнения, Райан не мог не чувствовать, какое смятение он вызывает у меня этим вопросом. Что же с нами будет?
И я отвечала ему чистую правду:
— Рано или поздно у нас будет место, которое мы будем считать своим домом. Мы никого не будем бояться и счастливо заживем там все вместе.
На второй вечер кто-то постучал в дверь и тихо попросил открыть. Посмотрев друг на друга, мы не двинулись с места. О том, чтобы открыть, не могло быть и речи! Кто-то, стоящий за дверью, долго упрашивал и в конце концов ушел. Разумеется, следующей ночью я не сомкнула глаз, настолько была потрясена этим происшествием.
Наше пребывание в гостинице — три дня огорчений для младших детей, три ночи неудобства для старших и три ночи ужаса для меня — наконец закончилось.
Я позвонила нашему инспектору социальной службы, но, к своему большому удивлению, узнала, что до завтрашнего дня та в отпуске. Я объяснила женщине, взявшей трубку, что не знаю, куда идти со своими детьми, а их у меня пятеро.
— К сожалению, я не в курсе вашего дела, — ответила она. — Я бы посоветовала вам связаться со Службой экстренной медицинской помощи, чтобы найти место, где переночевать. А завтра снова позвоните своему куратору.
И как сообщить все это детям?
В тот день дождь лил как из ведра. У Захарии поднялась температура, а Элиас кашлял — у него и так была астма. Мокрые и уставшие, мы тащились по улице с чемоданами. Служба экстренной медицинской помощи могла приехать за нами только поздно вечером. Целый день мы оказались предоставлены сами себе и без талонов на питание.
Ресторан «Макдоналдс» послужил нам прибежищем. Вот спасибо! Не прошло и двух часов, как младшие снова запросились домой. Захария, у которого температура поднималась все выше, весь день проспал в коляске.
Служба экстренной медицинской помощи должна была забрать нас на остановке автобуса. И вот наконец перед остановкой затормозил большой белый фургон. Когда мы садились туда, все, кто ждал автобуса, с удивлением таращились на нас.
— Не смотрите на нас так! — обратилась я к ним. — У вас есть место, куда пойти, а нам сейчас негде голову приклонить!
Нас встретили двое обаятельных молодых людей, один из которых был медбратом, и по очереди осмотрели. Захарией из-за его температуры занимались особенно долго и тщательно. После этого медбрат задал вопрос, который буквально висел у него на кончике языка:
— Почему такие люди, как вы, оказались в нашем фургоне?
Я кратко пересказала этим обходительным господам нашу грустную историю. Им никогда раньше не приходилось слышать ничего подобного. Выдав нам лекарства для Захарии, они посоветовали позвонить им, если ночью малышу станет хуже.
Растрогавшись нашей историей, медбрат дал мне специальный код доступа, с помощью которого можно было быстрее вызвать фургон. Также медбрат пообещал поговорить о нашем положении с компетентными людьми.
Служба экстренной медицинской помощи не была идеальным решением, но благодаря ей мы получили хоть какую-то помощь. И мне было на кого рассчитывать в случае крайней необходимости.
Фургон остановился перед относительно чистой гостиницей. Нам выдали талоны на питание и пожелали удачи.
Комнаты были крохотными, поэтому на ночь мы разделились. Близнецы остались со мной, а Захария, температура у которого спала, провел ночь со старшими сестрами. Совершенно вымотанные, мы крепко уснули. Место было безопасным, и мне больше не нужно было караулить, прислушиваясь, что происходит в коридоре.
На следующее утро я первым делом позвонила своему куратору; мне не хотелось и второй день напролет шататься по городу с пятью детьми.
Слава богу, она оказалась на месте и вызвала нас к себе. После плотного завтрака все в том же «Макдоналдсе» мы были готовы к встрече.
Как и в прошлый раз, я вошла в кабинет вместе с Норой и Захарией. Не успела я присесть, как инспектор заговорила:
— Найти гостиницу, где бы согласились вас принять, очень трудно. Никто не хочет селить у себя пятерых детей.
— И что же делать? — спросила я, все больше тревожась.
— У нас нет выбора. Вы будете ночевать в Центре размещения бездомных. Конечно, с этим связано множество неудобств, но, честное слово, я перепробовала все!
— О каких неудобствах вы говорите?
— Их довольно много, мадам. Вам придется рано вставать, так как завтрак заканчивается в восемь утра. Затем в восемь тридцать вам придется покинуть центр, вернуться вы сможете не раньше восьми вечера…
— Но что я буду делать с детьми с восьми утра до восьми вечера? Куда мы пойдем?
— Не знаю, мадам. Вам придется найти занятие, чтобы провести время.
— Где его провести? А малыши — вы об этом хоть немного подумали? Двенадцать часов шататься по улицам?
— Походите по торговым центрам, прогуляйтесь в парке. День пройдет быстро, вот увидите.
— Не знаю, понимаете ли вы сами, что говорите… Где они смогут подремать, когда устанут? Посмотрите на моего малыша: ему всего год! Он не может все время оставаться в коляске! — Я расплакалась.
— Мама, не переживай. — Нора сжала меня в объятиях. — Главное, что на ночь у нас будет крыша над головой. А днем мы будем помогать тебе. Вспомни, мама, мы выдержали и худшие испытания…
Куратор выдала нам талоны на питание и адрес ночного приюта, где нас будут ждать в восемь вечера.
Волоча чемоданы, мы снова двинулись к центру города. Наш график зависел от того, идет ли дождь. Когда он начинался, мы заходили в рестораны быстрого питания, а во время затишья снова выходили.
Тот день показался нам бесконечным. Чем больше проходило времени, тем сильнее младшие дети уставали и начинали капризничать. Мы думали только о том, где бы передохнуть.
В восемь вечера мы были уже на месте. Нас встретил доброжелательный господин. Мне потребовалось заполнить анкету, остальные отправились в столовую в сопровождении очень заботливого молодого человека, светловолосого и сероглазого.
Покончив с необходимыми формальностями, я присоединилась к детям. Вскоре светловолосый юноша подошел к нам.
— Меня зовут Рашид, я, как и вы, из Алжира, — приветливо улыбаясь, сказал он.
В этом зале мы были единственной семьей. Присутствовало несколько пар, но большинство, похоже, были одиночками. Рашид принес нам тарелки с едой и все время следил, не нужно ли нам чего-нибудь еще. Он выглядел добрым и участливым. Они с Норой болтали обо всем на свете, а особенно об Алжире и Франции. Под конец Рашид печально проговорил:
— Главное, не подумайте, что сможете остаться здесь надолго.
Он хотел избавить нас от ложных надежд…
Когда пришло время укладывать детей спать, Рашид показал нам комнату, которую нам выделили на пятнадцать дней. Она была просто огромной, с шестью большими кроватями и одной маленькой для малыша. Здесь было удобно и безопасно, как дома. А кроме того, имелось окно в потолке: мы могли мечтать, глядя на звездное небо.
Рашид посоветовал нам закрыться на ключ.
— Будьте осторожны. В такие центры приходят ночевать самые разные люди. Некоторые могут оказаться очень опасными. Никогда не оставляйте детей одних и всегда сами провожайте их до туалета. Если возникнут какие-то проблемы, зовите меня. Я всегда рядом.
— Спасибо, Рашид, я буду предельно осторожной.
— Завтра вы встретитесь со здешним социальным работником. Она найдет решение: это место не подходит для вашей семьи, — добавил он с искренним сожалением в голосе.
— Это место не подходит никому, Рашид. Очень надеюсь, что наше пребывание здесь окажется недолгим. Мне бы хотелось жить с детьми в каком-нибудь спокойном месте. Чтобы они ходили в школу и, как все остальные дети, возвращались к себе домой. Еще мне много чего хочется…
Рашид сердечно пожал мне руку. Я чувствовала его сострадание.
— Самия, твои желания такие же, как у всех матерей. Желать всего этого для детей — нормальней некуда!
Слова Рашида заставили меня задуматься. В моих желаниях не было ничего чрезмерного, но тогда они казались мне совершенно недостижимыми. Получится ли у меня когда-нибудь дать детям дом, где бы им хорошо жилось?
Настало время водных процедур. После того как каждый из старших позаботился о ком-то из малышей, мы по очереди умылись, сменяя друг друга на «наблюдательном посту» у входа. Усталые и умиротворенные, все быстро уснули.
В семь часов Рашид постучал к нам в дверь: пора вставать. Пробуждение было тяжелым, особенно для Элиаса, который всегда любил поспать.
— Мама, я еще не отдохнул, и я еще сплю, — жаловался он. — Не хочу выходить из дома…
Мои уговоры и напоминание, что к завтраку будут сладости, снова привели его в хорошее настроение.
Ненадолго задержавшись в ванной комнате, мы вошли в столовую. Здесь было еще больше людей, чем вчера; скорее всего, они пришли ночью. Большинство из них составляли мужчины всех возрастов и национальностей. Многие выглядели типичными бродягами-алкоголиками.
Наша семья возбуждала всеобщее любопытство. Все молча на нас таращились.
Сотрудница социальной службы Центра размещения знаком пригласила нас к себе в кабинет. Я сразу же последовала за ней, даже не дав себе времени допить кофе. Надо было заботиться о нашем завтрашнем благополучии.
Дама крепкого телосложения в огромных очках с толстой оправой и пристальным взглядом, казалось, заполняла собой весь кабинет. Она сразу перешла к делу.
— У вас непростая ситуация, — сухо заговорила она. — Мы попробуем найти решение, но это будет нелегко. У вас есть деньги?
— Больше нет. Все сбережения были потрачены на билеты на самолет, то, что оставалось, я заплатила за гостиницу в первый день. Сейчас у меня нет ничего.
— Буду откровенна: вы не кажетесь неимущей женщиной. Вы аккуратная и выглядите ухоженной. По виду и не скажешь, что у вас финансовые проблемы…
— Это верно. Покинув Алжир, я избежала очень серьезных неприятностей. С другой стороны, не скрою, прибыв сюда, я оказалась в трудном положении. Я и представить себе не могла, что придется жить в настолько тяжелых условиях. Надеюсь, что решение будет найдено как можно скорее.
— Значит, вы оказались в трудной ситуации по своей вине, мадам, — произнесла она нравоучительным тоном с иронией во взгляде. — Надо было думать, прежде чем ни с того ни с сего срываться сюда без денег и с кучей детей. На что вы надеялись? Найти квартиру, едва приземлившись?
Это было уже слишком. Мне нужно было объяснить ей, почему я решила приехать сюда. Для начала я сделала глубокий вдох, и это помогло мне успокоиться.
— Я знала, мадам, что по прибытии сюда меня будут ждать трудности, но мне довелось испытать гораздо худшее. На родине я жила в постоянном страхе. Каждый день я опасалась за жизнь детей и за свою собственную жизнь. Поймите меня правильно: самое важное для меня — это спасти своих детей от смерти, а уже потом обеспечить им крышу над головой. Я была уверена, что в свободной стране смогу найти жилье.
Сотрудница Центра размещения выслушала меня, но взгляд ее оставался непроницаемым. Невозможно было определить, удалось ли мне вызвать у нее сочувствие к нашей ситуации.
— Теперь я чуть лучше понимаю вас, но найти подходящее постоянное жилье для женщины с пятью детьми не так легко, как вы, наверно, считаете. На это может уйти целый год, если не больше. Вам придется столкнуться еще со многими трудностями, будьте к ним готовы. А пока что мы постараемся предоставлять вам временное жилье в приютах и гостиницах, где есть условия для детей. Хорошего дня и до вечера, до восьми часов.
Французская реальность не давала мне передышки. Ближайшее будущее не сулило ничего хорошего, и мне предстояло запастись терпением. На годи больше? Как нам выдержать все это? Я закрылась в туалетной кабинке, чтобы никто не видел, как я плачу.
Оправившись от потрясения, я вернулась к детям. Помогла им надеть обувь, застегнула куртки. Положила в рюкзак большую бутылку воды, хлеб и бисквиты, которые дал для детей Рашид, не забыла и взять с собой подгузники для младшего.
Нам предстояло провести еще один день на парижских улицах, бесцельно бродя и отыскивая места, где малыши могли бы передохнуть. Чтобы выжить, нам придется есть что попало там, где нам выделено специальное время… Наше ежедневное передвижение было полной противоположностью туристической прогулке по парижским улицам. Такие неприятности, как боль в ногах, детский плач, голод и жажда, отодвигали красоты города на второй план. Трое маленьких детей, которые слоняются по Парижу день за днем в любую погоду, — это далеко не курорт… Но благодаря моим дочерям, мы, трое взрослых, были в состоянии позаботиться о троих младших.
Вечером перед сном Райан начал кашлять. Температура у него повысилась, сам он выглядел вялым. Около двух часов ночи Рашид связался с неотложной медицинской помощью. Осмотрев Райана, его вместе со мной увезли в дежурное отделение больницы.
Райан начал бредить: температура у него продолжала подниматься. Когда подошла наша очередь, врач вызвал нас в кабинет и спросил номер медицинской страховки — моей и Райана. У меня ее не было, но врач заверил, что не оставит больного ребенка без медицинской помощи. Когда у меня спросили домашний адрес, я, разумеется, назвала адрес Центра размещения. Осмотрев Райана, врач дал мне для него жаропонижающие лекарства, сопроводив подробными рекомендациями.
— Ваш ребенок должен находиться в тепле и подальше от сквозняков. При этом его нельзя кутать, пусть остается в трусиках и майке. Постельный режим строго обязателен.
Я объяснила ему, какие условия жизни в Центре размещения.
— Вот письмо, где я подробно перечисляю все, что необходимо для вашего ребенка. Дадите это письмо руководителю центра.
Когда консультация была закончена, мне вместе с Райаном предстояло вернуться в центр, но я была одна и без денег. Я позвонила Рашиду. Он предложил мне связаться со Службой экстренной медицинской помощи, и тут я вспомнила код доступа для ускоренного обслуживания. Самое время им воспользоваться.
Наша ночь была очень короткой. После двух часов сна Рашид разбудил меня, напомнив, что я должна передать письмо мадам Танги — сотруднице центра, с которой я уже разговаривала.
— Не думаю, Самия, что она позволит тебе провести здесь день.
— Я могла бы поговорить с каким-нибудь другим сотрудником центра?
— Есть месье Менар, но сегодня он не работает.
Дети в это время завтракали, кроме Райана, который отказывался есть и лежал в кресле.
Как только мадам Танги появилась, я протянула ей письмо от врача. Она лишь бегло просмотрела его.
— Об этом не может быть и речи! Если я позволю это вам, придется позволять и всем остальным. — С этими словами она налила себе кофе.
— Малыш очень болен. Он не может ходить по улицам до восьми вечера. У меня даже нет коляски, чтобы уложить его.
— Но у вас же есть одна.
— Это коляска младшего сына, — возразила я в полном изумлении.
— Выньте младенца и положите туда больного.
Сказав это, она вошла к себе в кабинет и закрыла дверь. Разговор окончен. Я колебалась, как мне поступить? Настаивать, рискуя разозлить ее, или ничего не делать, рискуя, что состояние Райана станет еще хуже? Я отправилась за советом к Рашиду. Он сказал, что не стоит беспокоить мадам Танги; уговорить ее — дело безнадежное.
Но материнский инстинкт одержал верх. Дважды постучав, я вошла в ее кабинет и принялась умолять:
— Пожалуйста, мадам Танги, одна из моих дочерей могла бы остаться с больным малышом, а все остальные уйдут до вечера. Только он и старшая сестра, я не прошу слишком многого. Сжальтесь…
— Нет, мадам, я не могу нарушать правила. Будьте добры, покиньте кабинет: мне нужно работать.
Я сделала все, что могла. Одев Райана как можно теплее, я положила его в коляску младшего брата. Мы с детьми нашли приют в поликлинике на углу. Персонал принял нас доброжелательно и с большим сочувствием. Никто не понимал, почему в Париже нам не смогли помочь как следует.
Около шестнадцати часов мы пошли всё в тот же «Макдоналдс», где младшие смогли поиграть на детской площадке. Взяв Райана на руки, я дала ему микстуру, которую ему прописали. Гладя сына по волосам, я говорила ему ласковые слова.
Я чувствовала, что Нора и Мелисса смотрят на меня, не осмеливаясь заговорить. Неужели они догадываются, о чем я думаю?
Желая вызволить детей из ада, в котором они жили, я сама, своими руками ввергла их в омерзительное чистилище.
Как же я сердилась на себя! Я чувствовала себя виноватой во всех наших нынешних невзгодах. Я больше не могла вести себя так, словно все идет как надо.
И я расплакалась прямо в присутствии дочерей.
— Мама, пожалуйста, не плачь, — тут же принялась утешать меня Нора. — Ты сделала все, что было в твоих силах. Благодаря тебе мы живем далеко от той страны, где чувствовали себя пленниками. Сейчас мы чувствуем себя свободными и гораздо сильнее, чем раньше. Мы хотим, чтобы ты знала: мы тебе благодарны! Никто не смог бы предвидеть, с какими трудностями мы здесь столкнемся! Рано или поздно эти мелкие проблемы исчезнут, у нас будет свой дом, где мы будем жить все вместе.
Эти слова были настолько утешительны для меня, что я нашла в себе силы продолжать бороться дальше.
Мы с нетерпением ждали, когда можно будет вернуться в приют. Райан был совершенно без сил, остальные проголодались, а ужин был перенесен на более позднее время. Еда была не самого лучшего качества, но сытная и в достаточном количестве. Каждый день в меню было что-то другое: макароны в соусе, белая фасоль, чечевица с разными овощами… Стоило только подумать о тарелке горячего супа, который подавали вначале трапезы, как начинали течь слюнки.
Каждый вечер мы не забывали благодарить Всевышнего за еду и место для ночлега, которые Он нам посылает.
Эти дни, прожитые в приюте, способствовали тому, что дети перестали быть слишком разборчивыми и ели что дают, не отпуская никаких язвительных комментариев.
Мы уселись за тем же столом, что и обычно. Райан с трудом проглотил несколько ложек. Затем, всё такие же измученные, мы ушли к себе в комнату.
На следующее утро Рашид, как обычно, пришел нас будить. Я удивилась — и удивляюсь до сих пор, — как легко мы приспосабливались к новым условиям жизни. Может быть, это такой способ обезопасить себя и почувствовать комфортнее в той среде, где оказываешься?
Райан все еще очень кашлял, поэтому я решила снова обратиться с просьбой к мадам Танги. Я так волновалась, что не могла проглотить и куска. Но, едва заметив меня, мадам Танги скрылась в своем кабинете.
Не теряя времени, я последовала за ней и постучала в дверь. Не успела я войти, как дверь чуть приоткрылась и внутрь просочился Райан, он был очень бледен.
Это произошло совершенно непроизвольно: Райана вытошнило прямо на пол.
Мадам Танги будто обезумела. Она замахала руками, отчаянно вопя:
— Ах ты, поросенок! Мало того что приходится терпеть вас, так мы, похоже, должны смириться, что вы тут блюете на пол, который только что помыли!
Нора, которую я немедленно позвала, занялась братом. Я же, не в силах больше сдерживаться, бросилась к этой бесчеловечной женщине, чтобы высказать ей все, что о ней думаю:
— Мадам, у вас есть дети?
— К счастью, нет!
— Именно, к счастью. Счастлив тот ребенок, у которого не будет такой матери, как вы. Вы не заслуживаете материнства! — в гневе добавила я и вышла из кабинета, опасаясь окончательно потерять над собой контроль.
Как же мне хотелось выпустить ей потроха!
Догнав меня в коридоре, она заорала во все горло, не стесняясь присутствия других людей.
— Не хочу больше видеть в нашем центре ни вас, ни кого-то из ваших детей! — Ее трясло от гнева.
— Вечером я приду как обычно, мадам. Слава богу. Центр размещения вам не принадлежит.
— Это мы еще посмотрим! Я не позволю вам войти и пошлю вас ко всем чертям!
Дверь ее кабинета с грохотом захлопнулась.
И тут, словно вулкан, наконец извергнувший раскаленную лаву, вырвалась на свободу вся ярость, которую я накопила за очень долгое время.
Я осмелилась снова открыть дверь ее кабинета.
— Мадам, я знаю свои права! Вечером я приду, и надеюсь, что к тому времени здесь не будет вас! — С этими словами я захлопнула дверь прямо у нее перед носом.
Я моментально собрала детей и все, что понадобится в течение дня, после чего мы как можно скорее выскользнули на улицу. Я чувствовала, что зашла слишком далеко.
Надо было, не теряя времени, связаться со своим куратором, чтобы изложить ей свою версию событий. Найдя телефонную будку, я позвонила, но линия оказалась занята. Через десять минут мне удалось дозвониться. Инспектор сразу перешла к делу:
— Мадам Рафик, я вам доверяла! Почему вы были такой невежливой с мадам Танги? Она же хотела вам помочь!
Я заплакала. Увидев это, дети, особенно Райан, хором разревелись.
— Мама, прости меня! — всхлипывал Райан. — Это из-за меня та дама была с тобой такой злой. Я не должен был делать это на пол! Извини, мама! Не плачь, я больше так не буду, честное слово!
Забившись между моими ногами, он намертво вцепился мне в юбки.
Горе Райана заставило меня забыть о собственных переживаниях. Извинившись перед собеседницей, я сделала паузу в разговоре, объяснив сыну, что в случившемся его вины нет.
Затем я изложила свою версию событий куратору, особенно подробно остановившись на болезни сына, оскорблениях и угрозах в мой адрес. После того как я закончила свой рассказ, несколько минут на другом конце провода царило молчание. Услышанное буквально ошеломило мою собеседницу.
— Мадам Рафик, если все, что вы рассказали, правда, мадам Танги вела себя с вами крайне неуважительно. Я обязательно поговорю об этом с директором центра. Думаю, сегодня утром он на месте.
— Я ничего не придумала. Свидетелями нашего конфликта были все, кто находился тогда в столовой, — сотрудники и постояльцы Центра размещения.
— Вечером можете возвращаться туда, как обычно. Об остальном не беспокойтесь. Завтра утром я позвоню вам и сообщу, какое место мы подыскали для вашей семьи.
Тщательно подбирая слова, я поблагодарила куратора за доверие, которое та мне оказала. Осушив слезы, я улыбнулась детям и сообщила, что скоро мы покинем этот ужасный приют.
Все еще расстроенный тем, что невольно стал причиной всех этих неприятностей, Райан во второй раз пообещал мне, что его больше не будет тошнить.
— Никто не имеет права помешать тебе это сделать, если ты испытываешь такую потребность, — объяснила я Райану, взяв его на руки. — Мы в свободной стране, и, к счастью, злые люди здесь редкость. Забудь об этой ужасной женщине!
И снова нас приютил всё тот же хорошо знакомый «Макдоналдс». Там мы всегда могли недорого поесть, а дети были желанными гостями. Никто не требовал, чтобы мы, поев, уходили отсюда. Этот ресторан стал для нас привычным, хорошо знакомым пристанищем, почти домом. Мальчишки прыгали в бассейне с шариками, под конец едва не засыпая от изнеможения.
Я была по-прежнему убеждена, что приняла наилучшее для своих детей решение, приехав во Францию, но обвиняла себя в неумении все спланировать как следует. Когда я снова говорила это дочкам, те неизменно отвечали:
— Мама, ты сделала все, что могла. Ни о чем не сожалей, рано или поздно все устроится.
Нора была для меня примером силы и храбрости. Я доверяла ее мнению; мне случалось спрашивать ее совета, когда груз семейной ответственности делался для меня особенно тяжелым.
Сегодня я прекрасно понимаю, что это большое приключение очень сблизило нас. Более того, Нора всегда была для меня не только старшей дочерью, а подругой и человеком, которому я могу довериться.
День заканчивался, приближалось время возвращения в приют. Нора повторяла мне, что нужно забыть про мадам Танги, я же, в свою очередь, говорила то же самое Райану, чтобы успокоить его.
Я вынимала Захарию из коляски, когда меня кто-то окликнул. Я подняла голову. Передо мной стоял мужчина лет сорока — элегантный, довольно высокого роста и с бритой головой.
— Позвольте представиться: месье Водек, директор Центра размещения, — произнес он, протягивая мне руку. — Могу я несколько минут поговорить с вами наедине?
— С удовольствием, месье. Дети могут идти кушать?
— Конечно, мадам. Дети могут идти в столовую.
Я заметила вопросительный взгляд Норы.
— Не беспокойся. Вы с Мелиссой проследите, чтобы малыши вымыли руки и принимались ужинать. Я поговорю с месье Водеком и присоединюсь к вам.
Я пошла за элегантным мужчиной, надеясь, что тот не выставит нас за дверь сегодня же вечером. В то же время его спокойствие и вежливое обращение казались хорошим предзнаменованием.
Взяв ручку и лист бумаги, месье Водек посмотрел мне прямо в глаза.
— Мадам Рафик, я искренне сожалею об утреннем инциденте и хочу лично за него извиниться. Центр не допускает непочтительного обращения с нашими постояльцами.
Я почувствовала такое облегчение, что по щекам у меня непроизвольно потекли слезы. И снова я пережила утреннюю сцену, ощутив острую жалость к сыну, обливающемуся слезами.
Месье Водек не мог полностью стереть произошедшее из моей памяти, но его сочувствие успокоило меня.
— Мадам, в этой утренней истории я полностью на вашей стороне и не могу допустить, чтобы ущемляли ваше достоинство. Можете подать жалобу на мадам Танги. Это ваше право, я советую вам именно так и поступить. Я тоже не француз по рождению и сам бы не согласился, чтобы меня здесь считали человеком второго сорта. Мадам, могу вам сказать, что восхищаюсь вашей храбростью, — добавил он, протягивая мне бумажный носовой платок.
— Спасибо, месье. Я не стану подавать никакой жалобы. Единственное, что сейчас для меня имеет значение, это возможность провести здесь ночь. А пока что мы, стараясь беспокоить всех как можно меньше, будем ждать, когда нас поселят в другом месте. Такие люди, как вы, месье Водек, помогают идти дальше… Спасибо еще раз!
Он пожал мне руку, пожелав удачи.
Я вернулась к детям. Нора не стала меня тревожить, поняв, что на ближайшую ночь все уладилось. Дети — всё такие же усталые — с удовольствием улеглись по своим кроватям.
Малыши снова удивляли меня. Как они могут переносить то, что я — взрослый человек — едва выдерживаю? Я смотрела, как они спят — такие безмятежные и доверчивые, — и от тревоги за них у меня сжималось сердце.
Улица никогда не была подходящим местом для детей!
Вытянувшись на кровати, я любовалась звездами через окно в потолке. Я позволила мыслям течь, как им заблагорассудится, сглаживая плохие воспоминания и задерживаясь на тех немногих минутах счастья, которые мне довелось познать. Большинство из них были связаны с детьми — такие редкие и от этого еще более драгоценные. Эти радостные воспоминания заставляли мои невзгоды отойти на второй план. Кстати, я заметила, что воспоминания часто вызывали у меня сначала слезы, а потом смех.
Я подбадривала дочерей, объясняя им, что посланные нам тяжелые испытания — тоже своего рода удача. Благодаря им мы сможем замечать и ценить малейшие радости, которые преподнесет нам жизнь позже. Я старалась видеть во всем хорошую сторону. Теперь я уже освободилась от напряжения, вызванного атмосферой фундаментализма в Алжире. Я сохраняла надежду на лучшее и передавала ее своим детям. Уснула я в самом безмятежном настроении.
Как и всегда, разбудил нас Рашид. Вставать было все так же тягостно: отведенного на сон времени не хватало, чтобы полностью восстановить силы.
Утренний туалет почти на бегу, быстрый завтрак, и вот мы уже пакуем вещи в чемоданы для возможного переезда. Спустя некоторое время директор Центра размещения пригласил меня к себе в кабинет: позвонила наш куратор и попросила позвать меня к телефону.

----------

Глава XIV. Странствие по Парижу

Глава XIV. Странствие по Парижу
Французское приключение продолжалось. Наш куратор из социальной службы описала мне следующий этап.
— Здравствуйте, мадам Рафик. Мне удалось отыскать гостиницу, готовую принять вашу семью. Она расположена в Старом Париже, вы можете заселиться туда уже сегодня, начиная с двенадцати часов.
Хорошая ли это новость? Я была настроена скептически, но социальные службы оплачивали расходы на проживание, пока мы не найдем постоянного жилья, и поэтому я была готова к новому испытанию. Выбора у меня не было.
Новость, что мы возвращаемся в гостиницу, вызвала у младших бурную реакцию. Услышав слово «гостиница», Райан расплакался и запротестовал:
— Я не хочу идти в «Отель „Какашка“». Я хочу остаться здесь!
— Мы пойдем не в «Отель „Какашка“», а в гостиницу, где у нас будут два смежных номера. Только представьте себе, как нам повезло! И в каждом — телевизор и ванная комната.
— Почему мы не идем в наш дом? Я хочу вернуться домой, к папе…
Уже во второй раз Райан просился назад, к отцу. Его привязанность к нему оказалась сильнее, чем я думала.
— Знаю, мой хороший. Мы все устали от постоянных переездов. Но я обещаю тебе: совсем скоро у нас будет собственное жилье.
— Ты каждый день говоришь одно и то же! — воскликнула Мелисса, принимая сторону брата. — И ничего не происходит. Наше положение становится все хуже и хуже. Похоже, что мы бросим все это и вернемся в Алжир ни с чем. Или проведем оставшуюся жизнь, бегая с одного места на другое. — Поспешно встав, она выскочила из комнаты.
Я была не в состоянии что-то ответить. Мелисса высказала мои собственные опасения. Я смотрела на Нору. Как и всегда, она оказалась хорошей советчицей.
— Мама, — обратилась она ко мне, — перестань заниматься самокопанием. Ты сделала все, что могла. Выше головы не прыгнешь! Пусть она успокоится! Давай упакуем вещи для переезда в новую гостиницу, где мы, по крайней мере, сможем оставаться в течение дня.
Собирая вещи, я подводила итог нашей жизни в Центре размещения. Это было место контрастов, где мы познакомились с такими замечательными людьми, как Рашид и месье Водек, а также с одной отвратительной личностью. Ночами мы наслаждались спокойным пристанищем, а вот днем выматывались до изнеможения.
Я испытывала облегчение оттого, что приходит конец кочевой жизни, — для семьи с пятью детьми это была сущая каторга.
Рашид был настолько добр, что оплатил нам такси до гостиницы. Какой он участливый!
Ожидала я только одного: хоть на какое-то время стабильности и спокойствия, чтобы дети могли отдохнуть и высыпаться. В чудеса я больше не верила и принимала события такими, какие они есть.
Наступила уже середина сентября, и начинался учебный год. Мелиссе надо было без промедления записаться в школу, чтобы избежать отставания в учебе.
Мы познакомились с владельцем гостиницы и его женой, чьей главной заботой, судя по всему, была финансовая сторона дела. В наше распоряжение предоставили два номера, так как социальная служба платила хозяевам двенадцать тысяч франков в месяц. О том, чтобы готовить или разогревать еду, не было и речи: чтобы поесть, нужно было куда-нибудь идти. В любом случае споров на эту тему лучше было не затевать.
Итак, в нашем распоряжении были две одинаковые крохотные комнатушки. Почти все место в каждой занимала двуспальная кровать. На оставшемся пространстве помещались шкаф и прикроватный столик со стулом. Телевизор висел на стене напротив кровати. У входа находилась крохотная душевая. В каждой номере имелось по дополнительному матрасу. Везде была идеальная чистота, что компенсировало более чем скромные размеры помещений.
Младшие очень радовались, старшие — куда меньше. Как разогревать питание для Захарии?
Видя наше затруднение, уборщица назвала нам организацию, где помогают женщинам-иностранкам, оказавшимся в трудном положении. Я собралась позвонить туда сразу же, как только появится свободная минута. У каждого из нас теперь было спальное место, чистое и безопасное пристанище. Наконец-то!
Разместившись, мы пошли есть фастфуд на углу.
Несмотря на то что все было не идеально, я уснула довольной: теперь у нас было постоянное жилье и свой адрес. Отныне мы могли получать письма и искать работу. Убаюканная ровным дыханием детей, я закрыла глаза.
Мы с Норой нашли работу на неполный день: она — официанткой в ресторане, а я — санитаркой в больнице. Сменяя друг друга, мы по очереди оставались с младшими. Наших заработков едва хватало, чтобы скромно питаться.
Моя работа по обслуживанию пациентов была ответственной. Я ухаживала за инвалидами и больными преклонного возраста. В одиночку мне приходилось перетаскивать их с кровати на инвалидное кресло и обратно, мыть и помогать отправлять естественные потребности. Будучи хрупкого телосложения, я уставала от тяжелой физической работы и чувствовала себя совершенно разбитой. Однако я упорствовала в своих усилиях, надеясь, что работа — моя и Норы — даст нам возможность подать заявку на жилье.
К сожалению, мне пришлось столкнуться с очевидным: для французского правительства наша ситуация была далеко не приоритетной задачей. Мы не являлись чем-то требующим срочного решения. Я была постоялицей гостиницы — одинокой женщиной, на иждивении которой находилось четверо детей. Мои дети давно забыли, что такое горячая домашняя еда. У них имелось у каждого свое спальное место, но негде было играть, ни в номерах, ни тем более за их пределами.
В школе у Мелиссы сразу начались трудности. Она делала домашние задания за маленьким столиком, рядом с братьями, играющими в шумные игры. Как-то раз учительница французского сделала Мелиссе замечание за небрежно выполненное домашнее задание. Моей дочери пришлось объяснить педагогу нашу ситуацию. Та так расчувствовалась, что сообщила обо всем директору, и тот предоставил Мелиссе бесплатное питание в школьной столовой.
Несколько человек из нашего окружения — с моей работы и с работы дочери, — а также члены ассоциаций, с которыми я связалась, поддерживали перед городскими властями мою просьбу о предоставлении жилья. Но все мы понимали, что ждать придется очень долго.
Дни следовали один за другим, а младшие дети, лишенные возможности двигаться, становились все более беспокойными. Хозяин гостиницы ругался, потому что мальчишки слишком много шумели в комнатах и в коридорах. Прислушиваясь к замечаниям, я ужесточила дисциплину, но потом, поставив себя на место сыновей, отменила все строгости. Невозможно трех маленьких детей — двоих четырехлетних и одного восемнадцати месяцев от роду — на целый день запереть в гостиничном номере с телевизором в качестве единственного развлечения.
Завтраки, обеды и ужины в общественных местах тоже требовали соблюдения приличий. Есть издержки поведения, которые можно терпеть дома, но никак не на людях. Чтобы избежать недовольства окружающих, мне случалось покупать консервы, греть их в умывальнике под струей горячей воды и кормить ими, едва теплыми, детей. Единственное, к чему я так и не привыкла, это к холодному молоку по утрам.
Сколько же еще нам придется выносить такую жизнь? Об этом было известно только Всевышнему…
* * *
Однажды утром я почувствовала ужасную боль внизу живота. К моему ужасу, у меня началось сильное кровотечение. Мелисса проводила меня в больницу, а Нора осталась с младшими братьями. Врач диагностировал опухоль матки; единственное, что может помочь в таких случаях, это срочная гистерэктомия[13] . Операция была назначена на завтрашнее утро, поэтому мне пришлось остаться в больнице.
Мелисса вернулась в гостиницу. Дочки были единственными, на кого я могла рассчитывать: только они могли позаботиться о мальчиках. И снова я почувствовала, как тяжела ноша единственного родителя. Меня преследовал страх: вдруг я не проснусь после наркоза? Кто же тогда позаботится о моих детях? Нора, при всей своей отваге, была слишком молода, чтобы взять на себя эту ответственность.
Доктор посоветовал мне позвонить ей, чтобы успокоиться. Он оказался прав: Нора взяла с меня обещание не переживать, сосредоточиться на своем выздоровлении, а повседневные заботы передоверить ей.
Когда на следующее утро я проснулась, сердце у меня сжималось от тревоги. Страх перед операцией усилил мои обычные переживания. Вот уже десять месяцев мы жили в гостинице. Дети плохо питались и худели буквально на глазах, особенно Элиас, который и раньше был самым худеньким из братьев. Я видела все в черном цвете и была не в силах сосредоточиться на своем здоровье. В голове крутилось множество мрачных мыслей. Я представляла себе, как хозяин гостиницы ругает мальчиков, как учительница близнецов называет ненормальным явлением, что дети считают своим домом гостиницу…
* * *
Перед тем как дать наркоз, анестезиолог поинтересовался, как у меня настроение. Мне хотелось покончить с этим как можно скорее, поэтому я поторопила его. Перед тем как потерять связь с окружающей действительностью, я представила себе, как дети играют, сидя на кровати.
Часть меня отделилась от тела и парила над операционным столом. Совершенно отчетливо я различала суетившихся в операционном зале врача и медсестер. В какой-то момент я услышала, как главный из врачей воскликнул:
— Скорее, мы ее теряем!
Все собрались вокруг меня. Хирургические инструменты быстро передавались из рук в руки.
Пока персонал лихорадочно суетился, перед глазами у меня проходили картины моей жизни. Я снова видела себя маленькой девочкой в доме родителей, от которых я слишком часто слышала обидные слова. Амина — вот приятный сюрприз! — появилась, чтобы сразу же исчезнуть. За ней в беспорядке последовали образы мужчин — моего отца, Абделя и Хусейна, вперемежку с террористами. Я смотрела фильм своей жизни, который в ускоренном режиме прокручивался у меня перед глазами.
Голос врача вернул меня к происходящему в операционной:
— Ей трудно дышать. У нее легкие почти не работают. Срочно в реанимацию!
На короткое мгновение я почувствовала боль в груди, но не могла об этом сообщить.
Пока меня на полной скорости перевозили в реанимационную палату, я наблюдала за всем этим со стороны Я понимала, что нахожусь в коме и что положение кри тическое. Кто-то из персонала сказал, что надо предупредить мою дочь и моих родственников.
Чуть позже я почувствовала присутствие Норы, но была не в состоянии общаться с ней. Мне так хотелось утешить ее… Слыша, как она плачет рядом, я по-прежнему оставалась бессильной.
Увидев, что мое состояние не улучшается, доктор настоял, чтобы Нора связалась с моими родственниками. Может быть, он был и прав. Учитывая серьезность ситуации, Нора надеялась на поддержку с их стороны.
— Здравствуй, бабушка! Это Нора, — сказала она, услышав в трубке знакомый голос.
Последовало долгое молчание, а потом:
— Нора? Кто это?
— Твоя внучка, дочь Самии, — продолжила моя девочка голосом, прерывающимся от рыданий.
— У меня нет ни дочки, ни внучки.
— Есть! У тебя есть дочь, бабушка. Мама лежит в больнице, и ей так плохо, что она может умереть. Если это случится, нам придется самим заботиться о себе и оставаться в гостиничном номере, который находится в неблагополучном районе. Что с нами будет?
Нора подумала, что моя мать осознала серьезность ситуации — та подробно выспросила о моем состоянии и попросила назвать адрес гостиницы, где находятся дети, — и предоставила ей всю информацию.
В реанимации я пробыла четыре дня. Все это время я понимала, что происходит вокруг, но была не в состоянии ни говорить, ни двигаться, но при этом чувствовала, что нахожусь в хороших руках. Дочери по очереди дежурили у моей кровати, я знала, что Нора решила оставить работу, чтобы быть рядом со мной. С того мгновения, как я открыла глаза, они снова обрели присутствие духа. Успокоившись, девочки без конца целовали меня.
Я узнала, что мои родители решили в случае, если со мной произойдет непоправимое, взять моих дочерей к себе, а троим младшим предстояло вернуться к своему отцу. Если бы я умерла, моя семья была бы репатриирована и разделена…
Также Нора сообщила, что дала им наш адрес и телефон. Я сомневалась, что это следовало делать, и будущее не замедлило это подтвердить.
Я попросила Нору передать моим родителям, что мне лучше и что я возвращаюсь в гостиницу: больше всего на свете мне не хотелось, чтобы они вмешивались в нашу жизнь. Едва оказавшись на пороге номера, я почувствовала атмосферу страха. Атмосферу, которая была мне хорошо знакома.
Младшие дети повисли у меня на шее — так сильно им меня не хватало, а вот старшие, будто заговорщики, обменялись странными взглядами. Без сомнения, что-то происходило. Я принялась настаивать, чтобы Нора рассказала мне, в чем дело.
— Мама, — призналась она в конце концов, — угрозы возобновились, как это было в Алжире. В последний раз мне сказали: «Твоя мать получила то, что заслуживала. Хвала Всевышнему, она больше не сможет плодить ублюдков!» Мы с Мелиссой уже десять дней слушаем эти угрозы…
— Я боюсь смотреть в окно, — добавила Мелисса. — Тот мужчина сказал, что при желании я могу увидеть его в булочной напротив.
— Нора, когда ты сообщила мне, что дала моей матери наш адрес и телефон, я уже тогда была уверена, что угрозы возобновятся. Мы ни в коем случае не должны доверять родственникам!
— Но это доктор настаивал, он боялся за твою жизнь. Я не могла поступить иначе.
— Знаю, моя хорошая. Я не сержусь на тебя, ты думала, что делаешь правильно. Мы найдем решение, которое поможет нам избежать дальнейших угроз. Может быть, нам подыщут другое жилье.
Несмотря на наши настойчивые просьбы и участие общественных организаций, власти оставались бесчувственными к нашим бедам.
Мне даже посоветовали, чтобы ускорить дело, поселиться вместе с детьми в палатке перед зданием мэрии. Я не решалась прибегнуть к такому кардинальному способу: я привлеку к себе внимание средств массовой информации, но одновременно с этим стану мишенью для алжирских фундаменталистов, которые меня преследуют.
Я терпела из последних сил, сохраняя надежду, что наша ситуация улучшится.
В один из дней эта надежда материализовалась в ресторане «Макдоналдс», где я в который раз находилась со своими тремя мальчишками. Это был один из тех мрачных осенних дней, когда возникает полное впечатление, что идешь сквозь тучи. Настроение у меня было таким же плохим, как и погода. Пока дети развлекались на игровой площадке, я плакала, стараясь делать это как можно незаметнее. И вдруг чья-то рука мягко дотронулась до моего плеча…

----------

Глава XV. Надежда

Глава XV. Надежда
Я поспешно вытерла глаза и подняла голову. Передо мной стоял молодой мужчина, завсегдатай этого заведения. Аккуратно одетый, дружелюбный и симпатичный, скорее даже красивый. Он буквально излучал тактичность и чуткость, что не могло меня не тронуть. Не могу сказать, что было тому причиной — звук его голоса, сочувственный взгляд или особое изящество в движениях, — но, так или иначе, я сразу же почувствовала к нему расположение.
— Мадам, извините за мое вторжение в вашу частную жизнь, но вы мне кажетесь такой одинокой. Вы из Алжира? Мне показалось, что я узнал ваше произношение, когда вы говорили с детьми по-арабски. Обычно я воздерживаюсь от общения, но не мог не подойти к вам. Мне кажется, вам необходимо с кем-то поговорить. Позвольте мне присесть рядом и помочь вам.
Присутствие этого человека успокаивающе действовало на меня. Мне было так необходимо выговориться, что я пригласила его за столик.
— Почему вы плачете? — мягко спросил он.
Эти слова словно прорвали дамбу, удерживающую мои слезы. Успокоившись, я рассказала ему как свою историю, так и нынешние трудности и опасения.
— Вы по-прежнему живете в гостинице?
— Да, вот уже почти год. У детей там нет места, чтобы поиграть, поэтому я и прихожу сюда чаше, чем следовало бы. Я и правда чувствую, что узурпировала это заведение, и не удивлюсь, если когда-нибудь меня отсюда выгонят, — с улыбкой добавила я.
— Ситуация, в которой вы находитесь, совершенно недопустима… Неужели власти не знают, что вам приходится выносить?
— Те, кто этим занимаются, в курсе дела: каждые два дня я вместе с детьми прихожу в мэрию. Но ничего не меняется. Всякий раз мне говорят, что нужно подождать. А сколько еще ждать? Этого они и сами не знают…
— Хочу вам кое-что посоветовать, — произнес мой собеседник очень серьезным тоном.
— Пожалуйста, говорите. Я больше не вижу никакого решения своих проблем.
— Вам надо уехать из Франции. Поезжайте в страну с более высоким уровнем жизни, где вас защитят и помогут устроить свою жизнь.
— У меня больше нет сил начинать все сначала на новом месте.
— Здесь у вас никогда не будет жилья, а если и будет, вам и дальше придется постоянно прятаться, а вас все равно будут отыскивать и угрожать.
— Где же я могла бы жить спокойно? Как найти силы, чтобы уехать и начать все заново?
— Почему бы вам не уехать очень далеко? Дальше Европы?
— Самое важное для меня — не устраивать детям нового потрясения. Мы сможем жить только в стране, где говорят по-французски, — это непременное условие.
— В таком случае я бы посоветовал вам ехать в Канаду, а точнее, в Квебек, где говорят по-французски. Это очень далеко, но страна там гостеприимная. Многие из моих знакомых уехали туда жить, и ни один об этом не пожалел. Мне известно, что жить там гораздо легче.
— Канада… Это так далеко… А зима там такая холодная… И потом, вряд ли я смогу получить визу для себя и детей.
— Кто ничем не рискует, ничего не добивается. Забудьте о холоде. Жить в холоде четыре месяца в году в сто раз легче, чем жить в атмосфере постоянных угроз по гостиницам и ночлежкам для бездомных.
— Кто ничем не рискует, ничего не добивается — здесь я с вами согласна. Вот уже несколько лет я следую этому правилу и достигла большой внутренней свободы. Ваше предложение кажется мне интересным, и я обязательно над ним подумаю.
Моего нового друга звали Редван, и он тоже был алжирцем. Он дал мне номер своего мобильника и сказал, что в случае необходимости я могу ему позвонить и всегда могу рассчитывать на его поддержку — безо всяких условий.
В гостиницу я с детьми вернулась в состоянии, близком к эйфории. Я снова обрела надежду. В подходящий момент Всевышний отправил мне своего посланца. Даже еще ничего не решив, я чувствовала, что время освобождения приближается.
Это было 10 сентября 2001 года, за день до нападения террористов на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке.
Тем же вечером в разговоре со старшими девочками я предложила обсудить идею насчет эмиграции.
Мелисса отреагировала довольно резко. По ее словам, я не думаю ни о ее благе, ни о стабильности ее жизни. Более того: я ставлю ее перед проблемами, неизвестными до недавнего времени. Я поняла, что причина такой реакции — неуверенность в себе и страх перед переменами, которые я ей предлагала.
Нора же, напротив, сочла эту идею гениальной.
— Вау! Я так давно мечтала поехать в Канаду! — воскликнула она. — Я готова на все, лишь бы это удалось. Может быть, там мы заживем лучше, чем здесь? Это будет нелегко, но, возможно, имеет смысл попробовать.
— Не будем радоваться раньше времени. Мне нужно разузнать насчет виз в канадском посольстве. А сейчас идем спать и дадим нашему проекту дозреть. Завтра будет новый день.
Кто бы мог подумать, насколько пророческими окажутся мои слова. На следующий день — 11 сентября 2001 года — Мелисса с близнецами были в школе, Захария — в детских яслях, а мы с Норой — в маленьком ресторанчике при гостинице, где за чашкой кофе обсуждали получение виз и что нужно для этого сделать. Мы очень надеялись, что в Канаде нас хорошо примут.
Вдруг Нора едва не уронила чашку. Расширенными глазами она неотрывно смотрела на экран телевизора, стоящий в углу ресторана. Удивление на ее лице сменилось ужасом. В свою очередь я тоже посмотрела на экран.
Как и большинству присутствующих, мне понадобилось несколько минут, чтобы осознать: реальность превосходит всякий вымысел. Обе башни Всемирного торгового центра Нью-Йорка рушились на глазах… Жизнь вдруг стала непонятной и страшной.
— Мама, это ужасно! Но за что?! — воскликнула Нора, громко высказав то, что думали все остальные.
Поняв, что экстремизм и терроризм подняли голову, как никогда раньше, я была ошеломлена и потрясена. Как далеко может зайти человеческое безумие? Невинные люди умирали прямо у нас на глазах, и никто не мог прийти им на помощь!
Внезапно я подумала, что этот ужас сейчас снова закроет едва приоткрывшуюся дверь к свободе, нашей свободе. Теперь получить канадскую визу будет невозможно. До этого ужасного события что-то предпринять тоже было бы трудно, но теперь это станет практически неосуществимо. Неужели Всевышний снова против нас?
Все еще не успокоившиеся от потрясения и, увы, разочарованные, мы с Норой вернулись в гостиницу к детям. Жизнь продолжалась, но теперь мы не знали, как улучшить свое положение.
Нора устроилась на другую работу. В гостинице ей было скучно, к тому же она хотела вносить свой вклад в семейный бюджет. Мне же врач предписал еще несколько недель отдыха до полного выздоровления.
Как-то вечером в «Макдоналдсе» я заметила молодого человека, который подал мне идею насчет переезда в Канаду. Редван подошел ко мне, и я с удовольствием пригласила его присесть за свой столик: мне было необходимо поговорить с ним о своих разбитых надеждах.
— Теперь в Канаду не попасть. В посольстве на доске с информацией появилось объявление, что с 11 сентября иностранным гражданам визы не выдаются, особенно лицам арабского происхождения и мусульманам.
— Ты все еще хочешь туда поехать?
— Да, я все так же хочу туда эмигрировать, но как? У нас алжирские паспорта. Чтобы получить французские, придется ждать не один месяц…
— Я знаю способ открыть двери, так сказать, закрытые для иностранцев. Но ты должна хранить это в строгом секрете: говорить об этом ты можешь только с дочерьми. Пообещай мне это, и я с тобой поделюсь.
— Обещаю, что никто, кроме моих дочерей, ничего не узнает. Я настроена решительно, как никогда, и хочу сделать все возможное, чтобы переехать в Канаду. Разумеется, при этом не причиняя никому зла.
— Хорошо. Ну так вот. У тебя остается возможность путешествовать с поддельными французскими паспортами. Я знаю человека, который мог бы тебя ими снабдить за определенную сумму. Что ты об этом думаешь?
Перед тем как ответить, мне требовалось узнать об этом побольше.
— Ты знаком с кем-нибудь, кому удалось покинуть Францию с фальшивыми документами и не попасться?
— Я сам так путешествовал два раза и попался. В первый раз ездил в Лондон. Нас таких — с фальшивыми документами — было трое. Двум девушкам передо мной удалось пройти, а меня задержали. Второй раз я хотел поехать в Швецию через Нидерланды; меня арестовали и отправили в тюрьму. Буду с тобой честен: это крайне рискованное предприятие, и никаких гарантий я тебе дать не могу.
— Благодарю за откровенность. Я готова рискнуть, а то, что ты мне сказал, позволяет лучше понять ситуацию. Я посоветуюсь с дочерьми и, если мы решим совершить этот «большой прыжок», свяжусь с тобой.
И снова этот человек очень помог мне. Даже считая опасной идею с фальшивыми документами, я с удовольствием обдумывала ее. Когда тебя преследует страшная опасность и ты приближаешься к краю пропасти, об опасности, связанной с прыжком в пустоту, не особенно и думается. Единственное, что у тебя в голове: как бы убежать!
Забрав Захарию из яслей, где он находился несколько дней в неделю, я отправилась в школу за близнецами.
Вернувшись в гостиницу, я столкнулась с хозяином. Тот гневно потрясал какой-то бумагой, требуя от меня немедленных объяснений.
Прочтя отданное мне письмо, я поняла, что в текущем месяце социальная служба заплатила только половину обещанной суммы, а в дальнейшем платить не собиралась.
Мой страх оказался таким же сильным, как гнев хозяина гостиницы, который надвигался на меня, вынуждая отступить в угол вестибюля.
— Если социальные службы не выплатят мне полную стоимость вашего проживания, мне придется выставить вас отсюда вместе с детьми! — громогласно пригрозил он. — Вам это понятно? И договоритесь там, чтобы они немедленно выплатили мне все, что было оговорено! Сразу предупреждаю: у меня ни к кому никакой жалости нет, и мне безразлично, что вы долго здесь живете. Ясно?
Перепуганные видом разгневанного мужчины, который нападает на маму, дети расплакались горькими слезами.
— Да, месье, я хорошо поняла. А сейчас, пожалуйста, позвольте мне подняться в номер и успокоить детей.
— Идите! Даю вам время до завтрашнего полудня, чтобы уладить эту проблему, — ответил он, провожая меня взглядом.
Продолжая рыдать, дети цеплялись за мои ноги. Когда мы выходили из лифта, Элиас уверенно заявил:
— Не беспокойся, мама. Когда я вырасту, я сразу вернусь сюда и поколочу этого дядьку. Обещаю, что заставлю его плакать так же, как он заставил тебя!
Храбрость маленького мальчика и его решимость защитить маму утешили меня. По очереди приласкав мальчишек, я неожиданно для самой себя добавила:
— Не беспокойтесь, мои хорошие. Начнем с того, что у меня еще есть драгоценности, которые можно продать и оплатить все, что нужно, а потом мы очень скоро покинем и эту протухшую гостиницу, и этого мерзкого господина…
— Да!!! — закричал Райан. — Мама, а куда мы уедем?
— Далеко, очень далеко. Туда, где, я уверена, нам будет лучше, чем здесь.
— А почему нам не поехать туда прямо сейчас? — вступил в разговор Элиас.
— Чтобы поехать в новое место, нам нужны документы, а чтобы их подготовить, потребуется некоторое время.
— Значит, мы поедем завтра?
— Нет, не завтра, мой хороший, но все равно очень скоро. Нам нужно быть терпеливыми и подождать благоприятного момента.
Довольные таким ответом, близнецы принялись играть на большой кровати. Но Зах все еще не оправился от испуга, поэтому я возилась с ним, чтобы отвлечь. Когда он наконец успокоился, я позвонила Редвану и спросила, как скоро я смогу получить поддельные паспорта. Обсуждать такое по телефону было рискованно, поэтому мы договорились встретиться тем же вечером в кафе.
Едва девочки показались на пороге номера, как близнецы стали рассказывать им о недавних событиях, подробно изображая все в лицах. Немного скорректировав их версию произошедшего, я сообщила дочкам о возможности покинуть страну с поддельными документами. Я не скрывала, что предприятие более чем рискованное.
Верная себе, Мелисса сразу же впала в панику:
— Мама, ты не можешь этого сделать! Только представь себе, вдруг нас арестуют на таможне? Нас же заподозрят в терроризме! И что тогда будет?
— Я не знаю, что будет на таможне, но зато хорошо знаю, что с нами будет, если социальные службы откажутся выплатить хозяину гостиницы необходимую сумму: нас вышвырнут на улицу как собак. Но даже если они заплатят, ты же не считаешь, что существование, которое мы ведем уже больше года, может нас устраивать и отвечать потребностям твоих младших братьев? Каждый день питаться в забегаловках и не иметь места, где встретиться с друзьями! Терпеть одну угрозу задругой! По-твоему, это нормальная жизнь для семьи? Моя хорошая, хуже, чем мы живем уже несколько лет, и представить себе невозможно. Пора положить конец этому кошмару. Другого решения я не вижу.
— Я согласна с тобой, мама, — произнесла Нора, немного поразмышляв. — Иногда, чтобы выбраться, надо отважиться броситься в омут с головой.
В итоге обе дочери поддержали меня.
Я прикинула, какой суммой мы можем располагать. Покидая Алжир, каждая из нас, чтобы быть готовой к разным непредвиденным обстоятельствам, взяла с собой драгоценности — ожерелья, серьги, браслеты и кольца. К тому же Норе удалось кое-что накопить.
Выкупав малышей и уложив их спать, мы с Норой отправились на условленную встречу с Редваном. Он ждал нас в глубине зала. Я представила их с Норой друг другу.
— Готовы к большому приключению? — спросил он нас.
— Вполне. Здесь наше положение только ухудшается. Надеемся, что в другом месте нам повезет больше.
— Тогда — к делу! Я уже переговорил с человеком, который изготовляет поддельные документы. Он не хочет себя афишировать и поэтому настаивает, чтобы все делалось через меня. Мне он доверяет. Таким образом, я выступлю посредником между ним и вами. Вас это устраивает?
— Не имею ничего против. Когда-то я дала себе слово больше не доверять незнакомым людям… Но твое сострадание ко мне и то, как ты ведешь себя с моими детьми, убеждают меня, что ты очень хороший человек. К тому же мне необходима твоя помощь, поэтому мой выбор — довериться тебе.
— Послушай, Самия. Я живу во Франции, но без документов. В любую минуту меня могут арестовать; к счастью, я выгляжу так, что полицейские легко могут принять меня если не за француза, то, по крайней мере, за европейца. Если я не оправдаю вашего доверия, вы сможете донести на меня в полицию…
— Твои слова еще больше убеждают меня в том, что тебе можно доверять. А теперь я хочу знать, что сказал твой знакомый.
— Каждый паспорт обойдется тебе в четыре тысячи франков; каждая детская фотография, добавленная в паспорт, — пятьсот франков. Сколько паспортов тебе потребуется и сколько детей ты хочешь внести в каждый из них?
— Мне нужны два паспорта. В мой будет вписана моя четырнадцатилетняя дочь и близнецы, которым по четыре года. Захария будет в паспорте Норы под видом ее сына.
— Итак, два паспорта и четыре фотографии. Это составит десять тысяч французских франков. Согласны с такой суммой?
Хорошая ли это цена? На этот счет у меня не было ни малейшего представления. С другой стороны, я знала, что других вариантов у меня нет.
— Может ли ваш знакомый сделать скидку? — вмешалась Нора, как всегда прагматичная.
— Сейчас я ему позвоню! — с улыбкой ответил Редван.
Во время его краткого отсутствия дочь воспользовалась возможностью преподать мне урок:
— Мама, никогда не нужно сразу соглашаться. Торговаться с такими людьми — в порядке вещей. Я видела это в кино.
Вскоре вернулся Редван.
— Он сказал, что для соотечественников это будет стоить не десять, а девять тысяч франков.
Вспомнив о замечании Норы, я бросила взгляд в ее сторону. Нора утвердительно кивнула. Я дала согласие.
— Хорошо. Значит, договорились. Мне нужны ваши имена и приблизительный возраст каждого из вашей замечательной компании, а также фотографии.
Я передала ему наши фотографии «на документы» и записала на листочке поддельные имена, которые решила дать детям.
Мы вернулись в гостиницу, практически не сомневаясь в том, что действуем правильно. По крайней мере, некоторого прогресса в делах удалось добиться. Я крепко уснула, чего со мной не случалось очень давно.
На следующий день мне предстояло уладить все так, чтобы нас не выкинули на улицу. Отводя детей в школу, я прошла мимо хозяина гостиницы; мальчики буквально прилипли ко мне, пытаясь защититься от возможной опасности в его лице. Воспользовавшись этим, хозяин гостиницы напомнил мне о своем ультиматуме.
— Именно сейчас, месье, я принимаю меры, чтобы прояснить ситуацию. Сразу же после возвращения я предоставлю вам подробный отчет.
Отведя близнецов в подготовительный класс, я с Захарией на руках отправилась к мэрии, чтобы встретиться с подругой, работавшей в благотворительной организации. Подруга сразу же вызвалась сопровождать меня.
Лично зная мэра, она попросила секретаршу срочно доложить о нас. Несмотря на то что мэр находился на заседании городского совета, он передал сообщение, касающееся нашего вопроса: за этот месяц расходы за наше проживание будут полностью возмещены. Секретарша взялась известить об этом хозяина гостиницы.
Уф, все! До конца октября оставалось десять дней. Десять дней на то, чтобы продолжить наши дела, как можно выгоднее продать драгоценности и подготовиться без лишней спешки…
Подруга сказала, что попытается получить деньги на оплату еще одного месяца и рассмотрит другие возможности касательно последующих месяцев. Я почувствовала себя лучше. Мы выиграли время.
Хозяин гостиницы встретил нас широкой улыбкой. Какие разительные перемены в настроении!
— Самия, мне очень жаль, что вчера вечером я так вышел из себя, — извинился он слащавым голосом. — Поставьте себя на мое место! Каждый день по несколько хитрюг-клиентов съезжает, не заплатив положенной суммы. Поймите меня! Увидев извещение из мэрии, я предположил, что вы поступите так же. Секретарь мэра сообщила мне, что муниципалитет оплачивает все расходы до конца месяца. Я за вас очень рад и еще раз прошу извинить меня.
Этот человек буквально источал лицемерие. Я с удовольствием прошла мимо него и отправилась на встречу с Редваном.
* * *
Я шла легкой походкой: тяжесть, которую я уже несколько дней несла на плечах, немного уменьшилась.
— Сегодня ты кажешься не такой напряженной! У тебя в жизни произошло какое-то приятное событие? Или уже догадываешься, что у меня для тебя хорошая новость?
— О какой новости ты говоришь? — Я не могла сдержать любопытства.
— Мой знакомый показал мне документы, приготовленные для вас. Твой паспорт выписан на женщину тридцати пяти лет, француженку марокканского происхождения. У нее смуглая кожа, глаза и волосы, как у тебя. Просто как по заказу. Уверен, таможенники ничего не заподозрят.
— А паспорт Норы?
— Да, я и его тоже видел. Тот же рост, тот же цвет волос, но глаза голубые и возраст — двадцать три года. Нора должна будет надеть цветные линзы.
Сейчас Норе было девятнадцать, и она выглядела немного моложе своих лет. Ей придется изменить прическу, чтобы выглядеть постарше. В общем и целом паспорт годился.
Итак, относительно дальнейшего развития событий я была настроена оптимистично, тем более что мне удалось сбыть большую часть наших драгоценностей по хорошей цене.
В тот день Редван подсказал мне, что нужно уже сейчас приучать детей, особенно близнецов, к новым именам. Захарию в расчет не брали: он только начал произносить первые слова. Мне предстояло разучить с Элиасом и Райаном их новые имена и роли. Как объяснить им, что это необходимо? Они были еще слишком малы, чтобы понять, насколько важна эта мера предосторожности. Сменить страну для них означало всего-навсего собрать вещи и сесть в самолет.
Еще раз поблагодарив Редвана, я попросила его ускорить процесс. Я только и думала о том, как бы покинуть гостиницу. А если вдуматься, не только гостиницу; я спешила покинуть всё! Я досыта наелась той жизнью, которую мы вели во Франции, и чувствовала, что не могу так больше продолжать, без толку расходуя свои жизненные силы.
Вечером я усадила детей рядом с собой и попросила внимательно выслушать меня. Чтобы поехать в Канаду, нам всем нужно будет участвовать в игре. Увлеченные мыслью о предстоящей забаве, они с нетерпением ждали, что будет дальше.
— Дети, начиная с сегодняшнего дня, у вас будут другие имена. Вас больше не зовут Элиас, Райан и Захария. Ты, Элиас, будешь Сэмми, тебя, Райан, теперь зовут Сильван. Захарию будут звать Валентин. Итак, дети, по очереди повторите мне свои имена.
— Меня зовут Сэмми! — первым выкрикнул Элиас.
— Меня зовут Сильван, а его Валентин, — сказал Райан, указывая на младшего брата.
Я объяснила им, что в игру с новыми именами играем мы все. Мелисса теперь Мириам, а меня зовут Сабина Дюпон. Старшая сестра Нора им больше не сестра, а тетя Карина, она же мама Валентина.
Близнецы обеспокоенно посмотрели на меня: игра становилась слишком сложной.
Все вместе мы постоянно повторяли свои новые имена. Захария настаивал, что его зовут Зах, а не Валентин. Бедный малыш, он только научился выговаривать свое имя…
После двух дней постоянных напоминаний дети выучили новые роли, а также правило: наша игра должна оставаться в секрете от посторонних. О том, что мы собираемся уехать отсюда в Канаду, никому говорить нельзя.
Они не понимали, с какой целью затеяна эта игра, но зато полностью мне доверяли.
Двое суток спустя документы были готовы. Редван должен был передать их мне в обмен на оговоренную сумму. На этот раз я приняла меры предосторожности: мне не хотелось оказаться обманутой во второй раз.
Я так переживала перед встречей, что Нора предложила сопроводить меня. Редван ждал нас за столиком, стоявшим чуть поодаль от остальных.
— Здравствуйте. Вам, конечно, не терпится увидеть свои новые паспорта? Вот они, ваши долгожданные документы! Они еще пахнут клеем, поэтому я советую вам в течение ночи проветрить их.
Взяв паспорта, я стала их тщательно разглядывать. Первым оказался мой: от настоящего не отличить. Все личные данные совпадали с моими, а фотографии детей придавали документу еще больше подлинности. Следующий — паспорт Норы. Все, как говорил Редван, а цвет глаз всегда можно изменить с помощью контактных линз.
Я поняла: это настоящие паспорта, принадлежавшие реальным людям. В них только заменили фотографии и добавили фото детей.
И вдруг я заметила в паспорте Норы ужасную ошибку. Господи боже! Возраст Валентина не соответствовал: моему малышу не исполнилось и двух лет, а в паспорт был вписан шестилетний.
— Каким образом это можно исправить?
— Никаким. Все записи были сделаны до того, как туда вклеили фотографию Валентина. Исправления невозможны. Придется как-то приспособиться…
— Мама, не волнуйся, я кое-что придумала. Скажем, что у Валентина редкая болезнь, которая мешает ему нормально расти. — Нора улыбалась, гордая своей выдумкой.
— Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Посмотрим, как ты будешь улыбаться, проходя таможню, — сказала я, поддразнивая ее.
Мы втроем рассмеялись как ненормальные, что доставило нам огромное облегчение.
Самым трудным было убедить близнецов принять возраст Валентина. Их так называемый двоюродный брат, которого они всегда считали младенцем, вдруг сделался старше их на целых два года. Я слишком хорошо знала своих сыновей: гордость не позволит им смириться с таким ударом, как перемена старшинства.
Мои опасения подтвердились. Райан со свойственным ему упрямством отказывался признать старшинство младшего братика. Он настаивал:
— Это мне должно быть шесть лет, а он — малявка!
Мне пришлось прибегнуть к тонкостям дипломатии. Как можно доходчивей я объяснила им, что так нужно для того, чтобы достичь цели нашей игры — жить в Канаде, где у каждого будет по своей комнате. Кроме того, как только мы прибудем на место, я куплю им много новых игрушек. В конце концов близнецам даже понравилось, что младший братик превращается в старшего, а они стали младше его.
Сейчас, когда я пишу эти строки, я и сама понимаю, насколько неправдоподобной была наша легенда.
Много раз отрепетировав и отработав разные ситуации, дети выучили свои роли, которые им предстояло разыгрывать перед таможенниками. Не слишком ли многого я от них требую? Справятся ли они? Близнецы восхищали меня своей отвагой. В четырехлетием возрасте они понимали, насколько важна эта игра. Они относились к ней очень серьезно, чувствуя, что на самом деле это совсем не игра.
После того как мы заплатили за паспорта девять тысяч франков, оставшихся денег хватило только на билеты на самолет. Почти все наши драгоценности были проданы, чтобы выручить некоторую сумму на дорожные расходы.
Мы уже заканчивали паковать вещи, когда позвонил Редван и сказал, что ему необходимо срочно встретиться со мной на нашем обычном месте. Опасаясь неприятных новостей, я попросила Нору пойти вместе со мной.
— Что случилось, Редван? — Я не могла сдержать своего волнения.
— Мой знакомый советует вам эмигрировать в Канаду через другую европейскую страну. Французские таможенники привыкли просматривать паспорта французов и могут распознать подделку легче, чем таможенники другой страны. Поверьте, к его мнению имеет смысл прислушаться.
— В таком случае через какую страну нам уехать?
— Поезжайте через Испанию. Барселона, почему бы и нет? Оттуда вы сможете сесть на самолет до Монреаля.
— Я с трудом собрала деньги на билеты до Монреаля, и как же мне теперь купить билеты еще и до Барселоны?
— Поезжайте на поезде, так дешевле. Что-то мне подсказывает, что у вас все получится. Используйте все шансы, какие у вас есть. И еще раз пообещайте мне не называть мое имя, если, к несчастью, вас задержат.
— Клянусь тебе, Редван! Будь спокоен, я никогда тебя не выдам. Ты нам так помог! И еще раз спасибо.
— Если тебе потребуется помощь, чтобы добраться до вокзала, не стесняйся, я охотно помогу.
Редван ушел, а мы с Норой в задумчивости сидели напротив друг друга. Мы были так близки к цели, и вот теперь все усложняется… Совет казался мне очень разумным, но я не представляла себе, как справлюсь с непредвиденными расходами.
Вынырнув из своих мыслей, Нора привлекла мое внимание к бедно и неряшливо одетому старику, судя по всему — попрошайке. Он пристально смотрел на нас сквозь витрину.
— Что он хочет? — спросила Нора с нотками беспокойства в голосе.
— Не знаю, может быть, он голоден?
— Мама, он входит в кафе и направляется к нам, — испуганно прошептала она.
Приблизившись, мужчина долго смотрел на нас. Его взгляд был преисполнен доброты и безмятежности. Этот нищий не просто казался странным — он производил впечатление человека из другого мира. Казалось, он приостановил временной поток, чтобы привести нас в новое измерение. По тому, как беспокойно ерзала Нора на своем стуле, я поняла, что она тоже ощущает волшебство этого мгновения.
Наконец мужчина решился заговорить.
— Пожалуйста, не могли бы вы дать мне двадцать франков, чтобы я смог поесть? — попросил он, протягивая руку.
Сочувствуя его участи, я дала ему пятьдесят франков. Теперь я знала, что такое бедность. В качестве благодарности нищий взял меня за руку обеими руками и на некоторое время замер, глядя мне в глаза. Происходило что-то торжественное: время будто остановилось по команде этого человека.
— Благодарю тебя, дорогое дитя. Догадываюсь: ты готовишься сделать что-то опасное.
Услышав эти слова, Нора подскочила на месте.
— Этот шаг изменит всю твою жизнь. То, что ты боишься, это вполне нормально, но смелее иди вперед! Господь заботится о тебе и твоих детях. Благодаря его милосердию ты достигнешь своей цели. Верь мне. — Отпустив мою руку и помахав на прощание, он отправился своей дорогой, словно не произошло ничего необычного.
Несколько долгих минут мы молча сидели, пытаясь осознать, что же только что произошло. Откуда этот бедняга мог знать о наших планах? Откуда он мог знать, что меня постоянно мучит тревога и что я нахожусь в безвыходной ситуации? Я понимала, что на эти вопросы не существует ответов и что здесь бесполезно искать рациональное объяснение. Эта встреча, которая произошла в нужное время в нужном месте, была словно благословение, данное нам высшими силами. Она утешила меня, придав больше уверенности и внутреннего спокойствия.
Даже сейчас, когда мне на краткий миг случается потерять надежду, я вспоминаю слова нищего, и мне становится легче…
— Нора, я думаю, что этот человек был послан, чтобы приободрить нас. Не знаю почему, но теперь мне намного спокойнее…
— Я чувствую то же самое! Без сомнения, это знак судьбы, посланный нам Всевышним.
Мы отправились в гостиницу с таким ощущением, будто ступаем по облакам. И тут Нора вернула меня к реальности:
— Мама, но откуда мы возьмем деньги на эти замечательные билеты на поезд? У тебя есть какие-нибудь мысли?
— Может быть, придется где-нибудь позаимствовать…
Я остановилась в замешательстве, настолько нелепой показалась мне самой эта идея.
* * *
Я уснула, не переставая думать о проблеме, которую было необходимо решить в первую очередь. Не найдя ее решения, мы вряд ли сможем осуществить свой план.
Посреди ночи я проснулась, ясно видя перед собой средство к спасению. Будто наяву предо мной предстало роскошное кольцо, когда-то подаренное бабушкой. Перед своим отъездом во Францию я старательно спрятала его под подкладкой сумки, чтобы оно вдруг не попалось на глаза моей матери, которая забрала у меня бо́льшую часть самых ценных украшений.
Поспешно вскочив с кровати, я отыскала старую сумку в дорожном чемодане. Тщательно ощупав каждый сантиметр, я обнаружила кольцо там, где оно и было спрятано.
Кольцо с большим бриллиантом, окруженным другими, более мелкими, было прекрасно. Когда я надела его на палец, слезы выступили у меня на глазах. Эта драгоценная вещица напомнила мне о бабушке — гостеприимной и душевной женщине, рядом с которой я всегда чувствовала себя в безопасности. Ощутив, будто бабушка сейчас рядом со мной, я моментально уснула.
Оценить эту драгоценную вещь я решила у ювелира, находившегося неподалеку от гостиницы. Однако, когда отдавала ключи на ресепшен, жена хозяина гостиницы заметила кольцо, которое так и осталось у меня на пальце. Кольцо невозможно было не заметить из-за блеска камней и необычного дизайна.
— Какое прекрасное кольцо! Настоящие бриллианты? — спросила она, чуть притронувшись к драгоценным камням.
— Безусловно! Это кольцо принадлежало моей бабушке, семейная ценность, — с гордостью ответила я.
— Я готова дать за эту прелесть хорошую цену. — Жена хозяина гостиницы продолжала пристально смотреть на мой палец.
— Зайдете ли вы так далеко, чтобы дать мне двадцать тысяч франков?
— Двадцать тысяч — это много!
— Хорошо! Тогда я предложу его ювелиру на углу. Возможно, там мне больше повезет.
— Я работала в ювелирной мастерской и знаю, что это очень ценная вещь. И я готова дать за него пятнадцать тысяч франков. Вас это устроит?
— Восемнадцать тысяч — и кольцо ваше.
Я дала ей время подумать в надежде, что она согласится; тогда мне не придется больше хлопотать.
— Договорились! Я прямо сейчас выписываю вам чек, — радостно сказала она.
— Нет, не чек. Пожалуйста, мне срочно нужны наличные.
— Тогда я бегу в банк. Подождите, сейчас я принесу вам деньги.
Предложив мне присесть на стул, она ушла, продолжая улыбаться. Проблема была решена. Благодарю Тебя, Всевышний, и пусть на этом удача не заканчивается.
Через полчаса жена хозяина гостиницы вернулась с оговоренной суммой. Я отдала ей кольцо и забрала деньги.
— Если выяснится, что кольцо поддельное, я потребую деньги назад, — улыбнулась она.
— Не беспокойтесь. Сделайте экспертизу и в любом случае приходите рассказать мне о ее результате. Где меня искать, вы знаете.
Я снова поднялась в номер к детям.
— Наша проблема улажена. У меня есть деньги, чтобы купить билеты на поезд, и даже еще останется. Сегодня мы идем за билетами. И вперед — в Монреаль!
Каждый из троих издал крик радости, но наш впечатляющий хор запросто мог нарушить покой в соседних комнатах.
— Тише, дети! Ведите себя сдержанно. Нора, мне бы хотелось, чтобы ты осталась с младшими, а мы с Мелиссой пойдем на вокзал. В наше отсутствие повтори с ними в последний раз имена и все остальное. Завтра мы покидаем гостиницу и уезжаем в Барселону.
Я сообщила Редвану, что нашла деньги для покупки билетов на поезд. Редван хотел нас проводить, поэтому мы договорились встретиться на станции метро.
Сама покупка билетов вызвала у меня сильнейшее волнение, ведь они открывали дверь к свободе! Когда билеты были уже у меня в руках, я успокоилась, но все равно мне казалось, что мое сердце увеличилось вдвое, настолько меня волновали предстоящие события.
Отъезд был назначен на завтрашнее утро, в дороге нам предстояло провести примерно двенадцать часов. Для детей довольно утомительное путешествие, но оно того стоило!
Вернувшись в гостиницу, я заметила, что женщина на ресепшен гордо демонстрирует купленное у меня кольцо. На мгновение у меня сжалось сердце, но, заметив довольную улыбку новой хозяйки кольца, я утешилась. Жена хозяина ни капли не жалела о своей покупке. Конечно, я бы предпочла, чтобы когда-нибудь это кольцо носила одна из моих дочерей, но жизнь распорядилась иначе. Спасибо, бабушка.
Закончив упаковывать багаж, мы всей семьей пошли в хороший ресторан отмечать свой отъезд; к нам присоединился и Редван, что нас очень обрадовало. Та встреча с ним в «Макдоналдсе» помогла нам окончательно решиться на выезд из Франции. В течение всего ужина Редван экзаменовал детей относительно их новых имен и остального. Мальчики хорошо выучили свой урок.
— Давайте постучим по дереву, чтобы на таможне они отвечали так же хорошо, — тихонько произнес Редван. И со слезами на глазах добавил: — Я вам завидую и чувствую, что у вас все получится.
— Если получится, то лишь благодаря тебе. Я никогда не забуду всего, что ты для нас сделал. Если нет, мы никогда не назовем твоего имени. Обещаю, брат.
С переполненными желудками и горячими сердцами мы вернулись в гостиницу. Девочкам я поручила уложить малышей, мне же надо было кое-что уладить с хозяином гостиницы.
— Что я могу сделать для вас? — дружелюбно поинтересовался он из-за стойки.
— Завтра утром мы выезжаем из гостиницы, и я хочу попросить вас об одной услуге. Сохраните за нами оба номера на двое суток на случай, если нам придется вернуться или если дети вернутся одни.
— Как же так? Сейчас, когда с мэрией все улажено? Или там все-таки изменили решение и отказались за вас платить? — с подозрением в голосе спросил он.
— Об этом не может быть и речи, месье! С вашей оплатой все будет в порядке. Мы уезжаем в другую страну. Если все пройдет как задумано, оба номера, даже пустующие, будут оплачены еще на неделю. Если захотите, вы сможете их сдать еще раз. Если в течение двух суток мы вернемся, то снова их займем.
— Хорошо, Самия. Желаю вам удачи на новом месте — там, куда вы хотите уехать.
Ему очень хотелось узнать подробности нашего отъезда, но я сочла за лучшее держать все в секрете. Поэтому ограничилась тем, что пожелала ему спокойной ночи.
Ну и денек! В тот вечер мы волновались еще больше, чем накануне отъезда из Алжира во Францию. Но сейчас это было уже не бегство, а сознательный выбор новой жизни — свободной и безопасной.
Той ночью хорошо спали только трое младших детей; они были не в состоянии оценить величину ожидающих нас перемен.
На следующее утро, спустив наши вещи в вестибюль, я нашла время, чтобы по-доброму попрощаться с хозяевами гостиницы. Близнецы же — наоборот, все так же опасались его и хотели лишь одного: как можно скорее оказаться подальше от человека, угрожавшего их маме.
Я вышла из гостиницы, надеясь, что возвращаться сюда больше не придется.
На двух такси мы добрались до вокзала, где нас ждал Редван. Он проводил нас до самого перрона. Когда пришло время прощаться, плакали все. Меня растрогали его слова:
— Вначале я почувствовал с вами общность: и вы и я — иностранцы, живущие во Франции. Но постепенно вы стали мне такими же близкими, как моя собственная семья. Мне будет вас очень не хватать. Я буду молиться, чтобы у вас все прошло хорошо. Обещайте позвонить мне, как только приедете в Монреаль…
Конечно, я собиралась ему позвонить. Дай бог, чтобы нам сопутствовала удача.
Покидая Францию, мы вспоминали все, что пережили здесь за год с небольшим, — хорошее и плохое. Нам хотелось забыть о невзгодах и сохранить в памяти отзывчивых людей, которые поддержали нас: Рашида, месье Водека и Редвана.
Для детей время тянулось долго. От безделья между ними вспыхивали мелкие ссоры, для большинства ничего не значащие, но то мне, то дочкам всякий раз приходилось вмешиваться, чтобы их успокоить.
Чем больше проходило времени, тем труднее сыновьям было усидеть на месте. Они ходили по вагону и разговаривали с другими пассажирами. Когда кто-то из них спрашивал, как их зовут и сколько им лет, мальчики предпочитали ничего не говорить и возвращались ко мне.
— Мама, а что им говорить, настоящее имя или другое? — спросил Райан.
— Здесь можешь говорить настоящее, мой хороший. Ничего не бойся, я скажу тебе и твоим братьям, когда надо будет начать игру.
На Испанию опускалась ночь, мы приближались к Барселоне. На испанской границе нам пришлось пересесть в старый пригородный поезд, который двигался с черепашьей скоростью. Когда мы прибыли на место назначения, дети только недавно уснули. Настроение у мальчиков было крайне мрачное: им хотелось спать в настоящей кровати. Нам требовалась гостиница.
Первый раз в жизни наша семья ступила на испанскую землю. Мелисса без конца находила повсюду сходство с Алжиром: архитектура и цвета домов, теплый климат…

----------

Глава XVI. Барселона

Глава XVI. Барселона
Октябрь 2001 года. Благодаря громоздким чемоданам мы довольно быстро нашли два такси. Я попросила водителя привезти нас в недорогую гостиницу неподалеку от вокзала. Тот сразу же связался с коллегой из второго такси и заговорил с ним по-испански.
Они высадили нас возле гостиницы; насколько можно судить по вычурной архитектуре, слишком дорогой для нас. К тому же я не сомневалась, что нас обманули при расчете, воспользовавшись тем, что мы не знаем курса песеты. Редван предостерегал меня о таком, но было уже слишком поздно…
Я смотрела на сверкающий вестибюль, где два нарядных привратника в униформе только и ждали, что сигнала броситься вперед и подхватить наши чемоданы. Этот четырехзвездочный отель был мне не по средствам. Что делать? Уходить отсюда со всеми чемоданами?
Заметив темнокожего молодого человека, выгуливавшего большую собаку, я направилась к нему.
— Извините, месье. Вы не знаете здесь поблизости гостиницу с доступными ценами?
— Единственная гостиница, которая мне известна, это гостиница квартирного типа — в любом случае она не такая дорогая, как эта. Если хотите, я могу проводить вас, — любезно предложил он.
— Спасибо, месье. Надеюсь, цена там не слишком высокая, завтра нам еще покупать билеты на самолет.
— Если бы у меня было достаточно места, я бы пригласил вас к себе, — на полном серьезе ответил молодой человек. — Но у меня не найдется матрасов для всех.
Я поблагодарила его за доброту. Цена все равно оказалась дороговатой, но у меня не оставалось выбора, а малыши были совершенно измучены. На прощание молодой человек дал номер своего телефона и предложил свою помощь с обменом денег и покупкой билетов на самолет.
— Похоже, он запал на тебя, — сказала Нора с лукавой улыбкой.
— Прекрати дразниться. Он всего-навсего хочет нам помочь.
В гостинице консьерж показал нашу квартиру. Своих денег она стоила: просторные чистые комнаты, хорошо оборудованная кухня. Какая жалость, что завтра нам уезжать…
— Вау! Здесь кухня как в настоящем доме! — воскликнул Райан с неподдельным восхищением. — Мама, почему бы нам не остаться здесь навсегда?
Вот уже больше года, как мои дети не видели кухню! Эти слова сына заставили меня почувствовать, насколько важна кухня в жизни ребенка. Для Райана, который был готов надолго остаться здесь, она являлась символом безопасности.
Вся наша дружная компания завалилась спать, даже толком не умывшись. Мы были такими усталыми, а назавтра предстояло очень рано вставать. Уснула я с мыслью, что на вторую ночь в гостинице денег уже не хватит.
Проснулась на рассвете. Нора пошла за продуктами, а я принялась собирать детей. В начале девятого я позвонила Филиппо — молодому человеку, который так любезно предложил нам помощь.
Условились, что мы с Мелиссой пойдем улаживать дела с помощью Филиппо, а Нора будет готовиться к срочному отъезду в аэропорт.
После обмена валюты мы отправились в бюро путешествий. Для нас с Мелиссой это был случай проверить, насколько подлинными выглядят наши паспорта. Если тамошний сотрудник ничего не заподозрит, не исключено, что с таможенниками будет то же самое.
Я попросила два взрослых и четыре детских билета на Монреаль. Сотрудник бюро путешествий взглянул на экран своего компьютера.
— Остались места только на два рейса. Первый через три с половиной часа с посадкой в Париже, второй — с посадкой в Нью-Йорке, вылет через семнадцать часов.
Такое наше везение! Уехать из Парижа, чтобы вернуться в Париж! Столько усилий и затрат, а в результате возвращение в начальную точку! Я была вне себя от досады.
Второй вариант отпадал сразу: после событий 11 сентября он был для нас чересчур рискованным. Оба казались мне далеко не самыми лучшими. И вдруг мне пришло в голову спросить:
— Вы не знаете, в Париже мы пройдем таможню или просто пересядем с одного самолета на другой?
— Не в курсе, но думаю, что таможни не будет.
Успокоившись, я заплатила за билеты, а потом позвонила Норе и сообщила ей, когда у нас рейс, чтобы к тому времени, когда мы вернемся, она уже закончила укладывать вещи. Филиппо, чья помощь оказалась поистине драгоценной, проводил нас до самой гостиницы. Еще один добрый самаритянин, которого мы встретили на своем пути.
Перед тем как сесть в такси до аэропорта, я придирчиво осмотрела детей. Нора позаботилась о том, чтобы они были чистыми, прилично одетыми и достойными большого приключения. Я тихонько сказала ей, что нас ждет пересадка в Париже. Нора огорчилась: у нее не было сомнений, что перед самолетом в Монреаль нам придется пройти французскую таможню.
— Мама, наша поездка в Барселону оказалась без толку. Мы только напрасно сделали круг. Чувствую, нам не избежать французской таможни, — сказала она, едва не плача.
— Не надо все видеть в черном цвете. Все пройдет хорошо, вот увидишь. Давай не будем ни о чем жалеть, тем более что все равно слишком поздно. Будем оптимистами! И главное, не показывай своего волнения Мелиссе. Ты же знаешь, как она паникует по всякому поводу.
Мелисса, Зах и я заняли места в первом такси, а Нора с близнецами сели во второе, которое ехало следом. Внезапно водитель второго такси посигналил, наш водитель остановился, чтобы узнать, в чем дело. Меня охватила тревога. Не иначе, случилось что-то серьезное, иначе такси не стало бы останавливаться. И тут я увидела, что Нора вышла из машины и бегом направилась к нам. Я опустила стеклостекло и высунулась ей навстречу.
— Мама, мы забыли купить голубые линзы, — прошептала она мне на ухо.
— И в самом деле, забыли о такой важной детали! Попроси водителя отвезти тебя в ближайший магазин оптики.
Не теряя времени, Нора именно так и поступила. Хвала Всевышнему, магазин оптики оказался совсем рядом!
Пока Нора была в магазине, Мелисса села на ее место к близнецам.
— Есть ли у вас серо-голубые линзы? — вся запыхавшись, спросила Нора у продавца.
— Разумеется! Сейчас я вам покажу все оттенки.
— Не стоит, я очень тороплюсь. Просто дайте мне светло-голубые, чтобы в них было побольше серого. И, пожалуйста, побыстрее.
Продавец вручил ей коробку с линзами. Нора сразу же ее открыла: цвет оказался подходящим. Единственное, что оставалось, это надеть их, чего она никогда раньше не делала.
— Могу я показать, как это делается? — любезно предложил продавец.
— Дайте мне зеркало, я попробую сделать все сама.
Ей удалось надеть их правильно. Заплатив, Нора выскочила из магазина, в спешке оставив на прилавке футляр и жидкость для ухода за линзами. Могу себе представить, какое при этом было лицо у продавца оптики…
Нора сделала мне знак, что все хорошо, и мы продолжили свой путь в аэропорт.
Прибыв на место, я по очереди высадила детей из машины, называя каждого поддельным именем. Мальчики поняли, что игра началась. Несмотря на свой юный возраст, все они были умны и отважны. Я гордилась ими. Они перехватили инициативу и, даже разговаривая между собой, назвали друг друга вымышленными именами.
Пока мы толкали к входу нашу переполненную тележку, я посмотрела на Нору.
— Покажи-ка мне глаза.
Нора часто моргала, а ее глаза, непривычные к линзам, уже покраснели.
— Ну как? Хорошенькая я с голубыми глазами? — произнесла она с наигранным весельем.
— Ты всегда хорошенькая, голубые у тебя глаза или нет.
— Я так торопилась, что забыла жидкость для ухода за линзами. А теперь придется терпеть до самого Монреаля! Видела бы ты лицо этого продавца! Думаю, он принял меня за ненормальную…
Посмотрев на детей, я снова воспрянула духом. Они рассчитывали на меня. Надо и дальше идти вперед. Скоро весь этот кошмар станет всего лишь далеким воспоминанием.
У багажной стойки я передала наши бумаги сотруднице аэропорта и поставила чемоданы на весы. Пересчитав билеты и посмотрев на нас, та дала нам посадочные талоны и пожелала счастливого пути. Я узнала, что в Париже наши вещи сразу перегрузят в самолет на Монреаль, где мы потом сможем их забрать.
Стоило мне услышать слово «Монреаль», как сердце у меня буквально перевернулось, так хотелось поскорее ступить на его территорию. По прибытии туда большая часть забот будет уже позади.
Мелисса сочла добрым предзнаменованием то, что сотрудница аэропорта не заметила ничего неправильного. Я постаралась укрепить дочь в этом мнении.
— Не волнуйся. Мелисса, — сказала я ей. — Никто не заметит разницы между нашими документами и настоящими. Веди себя так, словно они настоящие. Все пройдет хорошо, вот увидишь.
— Обещаю! Мы обычная семья, которая на несколько дней едет в Монреаль отдыхать.
Приближалась наша очередь на посадку, но нам не встретилось ни одного таможенника. Я уже начала этому удивляться.
— Хочешь знать, почему посадка проходит именно так? — резким голосом спросила Нора.
— И почему же?
— Сейчас мы путешествуем между странами Европейского союза, поэтому пересечь границу легко. А вот когда нашим местом назначения будет страна, не входящая в Союз, трудности и начнутся. Самое худшее ждет нас в Париже. Боюсь, как бы наш проект не сорвался, — произнесла Нора с неожиданным пессимизмом в голосе.
— Боже мой, если бы я знала! Потратить столько денег только для того, чтобы провести вечер в Барселоне! Из Парижа мы уезжали не такими бедными, как сейчас…
— Мама, надо во всем видеть положительную сторону. Даже если нас арестуют, мы сможем сказать, что повидали Испанию!
Глуповатая шутка Норы помогла разрядить атмосферу.
Я поняла, что Мелисса услышала наши невеселые разговоры. Впечатлительная по натуре, она легко может перепугаться и потерять хладнокровие перед проходом через таможню. Я подошла к ней, чтобы приободрить и помочь сохранить спокойствие.
— Мама, это самолет, который увезет нас в Канаду? — спросил Элиас, когда мы поднимались на борт.
— Нет, мой хороший, этот отвезет нас во Францию, где мы сядем на другой самолет — до Монреаля.
— Не хочу во Францию! Не хочу возвращаться в гостиницу! Лучше я скажу им, что меня зовут Сэмми и я хочу лететь в Канаду! — кричал он все громче и громче.
Успокоить его мне удалось, только взяв на руки. Чтобы утешить, я сказала, что во Франции мы не станем выходить из аэропорта, а просто пересядем на самолет в Канаду.
Объяснять было бесполезно: близнецы упорно не понимали, зачем нужно возвращаться во Францию. Исчерпав все аргументы, я сказала, что возвращение — часть игры с новыми ролями и что без этого не попасть в Канаду. Игра есть игра, правда?
После двух часов полета показался аэропорт Росси. Мы высадились, чувствуя, как сердце у каждого из нас замирает от волнения. Все это время я, не переставая, успокаивала Мелиссу.
Все пассажиры нашего самолета следовали тем же маршрутом. Пройдя подлинному коридору, мы свернули к терминалу с указателем «Монреаль». И тут я заметила очереди перед… французской таможней.

----------

Глава XVII. Великий побег

Глава XVII. Великий побег
Нора оказалась права. На несколько мгновений я перестала дышать, но тут же взяла себя в руки: не время паниковать. Я пристально посмотрела в глаза Норе и Мелиссе, чтобы поделиться с ними своей решимостью. Каждому из мальчиков я тихонько шепнула на ухо, что игра начинается, и все трое ответили мне широкими заговорщицкими улыбками. Больше всего меня беспокоило не качество наших документов, а явный подлог с возрастом Валентина-Захарии.
Чем ближе подходила наша очередь, тем сильнее бился у меня пульс. Я осознавала важность момента. Эти несколько минут определят будущее всей нашей семьи. Перед глазами у меня успокаивающим видением возник образ нищего из кафе. И снова этот человек сумел оказать мне поддержку — такую необходимую!
Тесно прижавшись друг к другу, мы продвигались вперед. Перед окошками таможенников нам пришлось разделиться. Нора оказалась перед окошком слева, мы с Мелиссой перед соседним, а мальчики держались между нами.
Тщательно изучив мой паспорт, сотрудница таможни посмотрела на Райана. Будто крупье в казино, она бросала кости, я же, не в силах ни на что повлиять, стояла и ждала результата. Затаив дыхание, я мысленно обратилась к сыну: «Не забудь, ты — Сильван»
— Ну, здравствуй! — Определенно, сотрудница таможни любила детей. — Ты Сильваи или Сэмми? Вы так похожи друг на друга.
— Я — Сильван, мадам, а Сэмми — это он. А там мой двоюродный брат Валентин и его мама.
— Незачем рассказывать всю свою жизнь, — мягко остановила я его. — Мадам всего лишь хочет знать твое имя.
Мои слова вызвали улыбку у сотрудницы таможни, ей определенно нравилось разговаривать с ребенком. Чем больше Райан говорил, тем увеличивалась вероятность, что он совершит ошибку. Но вмешаться во второй раз, не вызвав подозрения, было невозможно. Оставалось лишь довериться сыну.
— Значит, Сильван, ты летишь на каникулы в Монреаль, верно?
— Что еще за Монреаль? Я лечу в Канаду! — воскликнул он.
— Ты летишь в страну, которая называется Канада, а Монреаль — это город в Канаде. Мы с тобой оба правы, — терпеливо объяснила сотрудница таможни.
Она поочередно разглядывала паспорта и детей, переводя взгляд туда и обратно. Казалось, это продолжается целую вечность, так велико было мое нетерпение. Наконец женщина подняла глаза на Мелиссу, тут же побледневшую до синевы, и отвернулась. Вот и хорошо, а то дочь была уже на грани нервного срыва.
Воспользовавшись паузой, Мелисса прижалась к моему плечу.
— Мне кажется, я сейчас упаду в обморок. Я не такая смелая, как вы, — тихонько проговорила она.
— Мелисса, вспомни: мы обычная семья, которая летит на каникулы, хорошо?
Моя милая дочка считала, что оказалась не на высоте! Я же была убеждена как раз в обратном: при своей гиперэмоциональности она держалась просто прекрасно. К сожалению, было не время делиться с ней своим видением ситуации. Я пыталась мысленно сказать ей: «Мелисса, я далека от мысли обвинять тебя, я понимаю, как ты сейчас растеряна. Ты очень храбрая девочка. Не сдавайся!»
Похоже, наше безмолвное общение принесло свои результаты. Мелисса наклонилась и поцеловала в лоб одного из братьев. Это моментально разрядило атмосферу.
Я услышала, как в соседнем окошке таможенник спросил Нору:
— Где ваш мальчик?
— Здесь, вместе с двоюродными братьями.
Таможенник поднялся со своего кресла, чтобы лучше разглядеть детей. Я следила за выражением его лица: это был ключевой момент всей авантюры. Наши надежды повисли буквально на волоске. Я затаила дыхание. Таможенник снова уселся, не спрашивая, кто из детей Валентин. Уф! Только теперь я смогла выдохнуть.
Голос сотрудницы таможни вернул меня к происходящему. Она желала нам приятного путешествия и хороших каникул в Монреале. Сохраняя хладнокровие, мы с Норой взяли свои паспорта и поскорее отошли подальше от французской таможни. Всевышний заботится о нас! Снова в ушах у меня прозвучали слова нищего, который подошел к нам в «Макдоналдсе». Я чувствовала себя под защитой какой-то необъяснимой силы. Мысленно я возблагодарила Бога за его заботу о нас.
Самое трудное испытание было пройдено. Оставалась проверка документов перед входом в зал посадки. Перед нами уже образовалась другая очередь. Суровый офицер с инквизиторским взглядом маленьких глазок, словно под микроскопом, разглядывал проходящих передним, отыскивая нарушителей. Несколько минут спустя мы смогли заметить, что он все время отбирает цветных и иностранцев для углубленного контроля. По спине у меня пробежала холодная дрожь.
— Мама, он будто крыса какая-то, — прошептала Нора.
— Только бы он к нам не прицепился! — взмолилась Мелисса. — У меня так болит живот… Неужели это никогда не закончится? — Мелисса была натянута, словно скрипичная струна. Вытаращив глаза, она продолжила со все возрастающим волнением: — Мама, смотри. Он берет паспорта и нюхает их. Сейчас заметит, что наши паспорта пахнут клеем, и нас задержат. Не хочу, чтобы тебя отправили в тюрьму, а меня — в детский приют, — шепнула она мне со слезами на глазах, не в силах сдерживать нарастающую внутри нее панику.
В который раз она высказала мои самые потаенные опасения, но я не должна была позволить им вырваться наружу.
— Мелисса, оставь эти мысли и не плачь. Держи себя в руках, — строгим голосом приказала я, побуждая ее собраться с духом. — Если ты будешь плакать, они точно что-нибудь заподозрят и захотят проверить нас более тщательно. — И уже чуть помягче я добавила: — Давай же успокойся… Мы летим на каникулы… Подумай о чем-нибудь другом, поговори с братьями и, главное, улыбайся! В Монреале нас ожидает столько хорошего!
Мысленно я продолжила: «В самом деле, Монреаль дает нам возможность надеяться на лучшую жизнь, но туда еще надо попасть…» Я притронулась к своему лбу. Он был влажным, несмотря на то что в помещении было довольно прохладно. Я тоже боялась. Мы медленно продвигались вперед. Было впечатление, что каждый шаг приближает нас к эшафоту.
— Мама, идем в ту очередь. Там офицер выглядит намного дружелюбнее, чем этот.
Оценив проницательность старшей дочери, я последовала ее совету. Вся наша семья собралась в одной очереди. Я увидела, как Мелисса скрестила пальцы. Подойдя к ней, я разжала их. Та не понимала, почему я это делаю.
— Твой жест может привлечь к себе внимание. Если это сможет тебе помочь, сделай его мысленно.
Мелисса, до которой наконец дошло, признала мою правоту.
Оказавшись перед дружелюбным офицером, я заметила, что тот, от которого мы увильнули, проверяет документы у чернокожего мужчины. Мы избежали этих загребущих лап! Немного успокоившись, я украдкой подмигнула Норе. Теперь можно было сосредоточиться на дальнейшем.
Таможенник тщательно просматривал наши паспорта. Мелисса с близнецами стояли рядом со мной, а Нора держала Заха за руку. Мне пришлось наклониться, чтобы ответить Элиасу, который хотел знать, скоро ли мы пойдем в самолет.
Внезапно чей-то грубоватый голос произнес мое вымышленное имя. До меня не сразу дошло, что обращаются ко мне.
— Ну же, мадам Дюпон, вы больше не хотите лететь? Желаете остаться со мной? — шутливо поинтересовался офицер.
— Не беспокойтесь, мы очень хотим лететь, — с улыбкой ответила я. — Дети уже начинают терять терпение.
Он вернул нам документы, и мы поспешили дальше.
— Спокойно, дети. Радоваться будете, когда мы окажемся подальше отсюда. Уезжая на каникулы, конечно, веселятся, но не так бурно. Не будем привлекать к себе внимание.
— Мне очень нужно в туалет, — сказала Мелисса.
Всем нам было необходимо снять напряжение последних минут. Оказавшись в этом укромном месте, каждый смог свободно выражать свою радость.
— Самое трудное позади, — прошептала Нора и разразилась смехом.
Крики радости, объятия, поцелуи и снова объятия — нашей радости не было предела!
— Эй, молодежь! Вы настоящие чемпионы! Не хотите поесть перед полетом? Вы этого заслуживаете, дорогие мои! Напоминаю вам, что игра не закончена и продолжится до самого Монреаля. Хорошо?
Мы вышли из туалета в приподнятом настроении.
Заходя в самолет, мы должны были в последний раз показать паспорта и билеты, но это была всего лишь формальность. Едва устроившись в кресле, я услышала голос Элиаса.
— Мама, а можно уже называться по-настоящему: Элиас, Райан и Зах?! — крикнул он со своего места.
Сестра тут же заставила его замолчать. Лишь бы на эти слова никто не обратил внимания! Притворившись, будто ничего не слышу, я сидела, опустив глаза. Прошло несколько секунд… Все в порядке!
Нора еще раз объяснила Райану, что игра не закончилась. Чтобы прекратить ее, нужно дождаться сигнала от нее или мамы.
Самолет уносил нас в Монреаль, но окончательно поверить в это было сложно. Мы с дочерьми смотрели друг на друга, блаженно улыбаясь, а малыши спали.
Полет длился семь с половиной часов, и для нас они пролетели слишком быстро. Нам требовалось время, чтобы собраться с мыслями и приготовиться к новой жизни, которая ждала нас на этой неизвестной земле. На земле освобождения.
У меня на руках спал мой малыш. До сих пор он жил странной жизнью: постоянные переезды, скитания, гостиничные номера, которые он называл своим домом. Я надеялась, что такое начало жизни не окажет негативного влияния на его будущее. Я желала, чтобы он узнал, что такое настоящий дом. Пусть Монреаль даст ему эту возможность!
— Пожалуйста, пристегните ремни безопасности. Наш самолет прибывает в аэропорт Дорваль в Монреале.
Я больше не слушала, настолько трудно мне было справиться с волнением. Ободряющий взгляд на дочерей, последнее напоминание мальчикам… и вот мы уже ступили на землю Квебека.
На канадской таможне меня пригласили к одному окошку, а Нору попросили подойти к другому. Я протянула документы, стараясь не упускать дочь из вида.
— Какова цель вашей поездки и сколько дней вы собираетесь пробыть в Канаде?
— Туристическая поездка с детьми на двенадцать дней.
Сотрудница таможни взглянула на детей.
— Где вы остановитесь? — спросила она.
— У друзей, которые останавливались у нас прошлым летом и хотят оказать мне ответную услугу, — с улыбкой ответила я.
Вернув документы, сотрудница таможни пожелала нам приятного отдыха. Вместе с детьми я отошла в сторону. У Норы, похоже, возникли какие-то проблемы, но самым лучшим было держаться в стороне. Нора сжала руку Заха, который пытался вырваться и подойти к нам.
— Можно мне его забрать? — спросил Элиас.
Мысль показалась мне очень удачной. Вполне естественно, что старший ребенок уводит с собой младшего, а Норе это поможет лучше сосредоточиться на ответах.
После того как Элиас с Захарией подошли к нам, я увидела, что Нора направляется ко второму столу. Определенно, ситуация усложнялась. Я подошла к ней, чтобы узнать, что происходит.
— Мне сказали подождать другого офицера. По их словам, отец Валентина должен был подписать разрешение на выезд ребенка из Франции.
— Как же так? У меня не спросили разрешение на близнецов, почему его требуют у тебя? Тебе следовало бы обратиться к той же сотруднице, что и мне.
— Мне тоже этого хотелось, но эта сделала мне знак подойти. Мама, у меня не было выбора!
— Я с тобой. Присмотри за детьми! — бросила я Мелиссе.
У меня не было времени объяснять младшей дочке, что происходит. Дело принимало серьезный оборот.
Я стояла чуть в стороне, а Нора подошла к окошку. Офицер проверила у нее документы, а затем сделала мне знак подойти и спросила, кем мы друг другу приходимся.
— Дальними родственницами, мадам.
— Где отец вашего ребенка? — спросила она, обращаясь на этот раз к Норе.
— Валентин никогда не видел своего отца.
— Но ведь он носит его фамилию, не так ли?
— Верно. Его отец бросил нас сразу после рождения сына.
Решительно, Нора удивляла меня. Как у нее получилось в такой напряженной ситуации сочинить настолько душещипательную историю?
Офицер продолжала разговаривать с Норой. Я снова отошла в сторону, поэтому не слышала, что они говорят. Затем Нора жестом подозвала меня.
— Сабина, ты не могла бы привести Валентина?
— Сейчас, Карина, сию минуту.
Нам предоставлялась единственная возможность скрыть несоответствие между настоящим возрастом Валентина и тем, который значился в документах. Для этого Элиасу придется срочно вживаться в новую роль.
— Элиас, мне нужна твоя помощь. Скорее подойди, мой хороший. Правила игры только что изменились! Теперь ты становишься Валентином и тебе шесть лет. Теперь у тебя другая мама, которую зовут Карина. Все понимаешь?
— Почему? Это Заха зовут Валентин. Ты же помнишь: он болел, поэтому не смог вырасти.
Момент был критический. Теперь все зависело от Элиаса. Мне нужно было убедить его сыграть новую роль.
— Нет, нет, мой хороший. Забудь об этом. Ты становишься Валентином, а твою маму зовут Карина. Тебе шесть лет, а я твоя тетя, мамина двоюродная сестра. Своего отца ты не знаешь. Смелее, мой мальчик! А теперь иди к своей маме, — сказала я напоследок, незаметно подмигнув Элиасу.
Увидев, что вместо Захарии к ней подходит Элиас, Нора немного удивилась, но тут же поняла причину такого поворота событий.
— Подойди, мой мальчик, — подозвала его сотрудница таможни. — Как тебя зовут?
— Меня зовут Валентин, мадам.
— Здравствуй, Валентин. Как зовут твою маму?
— Вот моя мама, — показал Элиас на Нору. — Ее зовут Карина.
— А где твой папа?
— Не знаю. Я никогда его не видел.
— Что ты будешь делать в Канаде, Валентин?
— Проводить каникулы вместе с мамой, тетей, двоюродными братьями и двоюродной сестрой. Мне бы хотелось увидеть снег.
— Для снега немного рановато. А вот на праздник Хэллоуин ты вполне можешь попасть. Хороших каникул, Валентин!
Офицер вернула Норе документы, пожелав ей счастливого пребывания в Канаде.
Все так же контролируя каждый свой вздох, мы подошли к Мелиссе, которая ждала нас в самом мрачном настроении. Увидев, что мы приближаемся к ней все вместе, Мелисса глубоко вздохнула с облегчением.
— Дети, вот что нам остается сделать. Сначала мы заберем свои вещи. Затем, как посоветовал нам Редван, наведем справки насчет процедуры подачи ходатайства о предоставлении убежища.
Редван нам сказал, что вновь прибывшие могут получить все необходимые сведения прямо в аэропорту, воспользовавшись телефоном, предусмотренным специально для таких случаев.
После того как мы получили багаж, наше внимание привлек телефонный аппарат необычной формы. На видном месте красовалась надпись: «Если вы хотите задать какой-нибудь вопрос, сделайте это здесь». Я набрала номер, и через несколько секунд мне ответил мужской голос:
— Здравствуйте, чем могу вам помочь?
— Я с детьми приехала из Франции по поддельным документам. Я хотела бы легализовать свое пребывание здесь, что мне нужно для этого сделать?
— В понедельник утром вам надо будет явиться с детьми в миграционный центр Квебека. Там знают, что делать. Добро пожаловать в Квебек и удачи, мадам.
Добро пожаловать в Квебек! Вы и представить себе не можете, как тепло у меня стало на сердце от этих простых слов. Какое счастье, что где-то тебя рады приветствовать!
Наконец-то мы оказались там, куда так надеялись попасть. Путешествие завершилось, мы достигли своей цели.
Выйдя из аэропорта, я почувствовала, что дрожу: здесь было прохладнее, чем в Париже. Мы все застегнули куртки.
Я сделала глубокий вдох, впитывая в себя новые запахи, — запахи этой страны.
— Какое приключение, дети! Я люблю вас! Браво, Элиас! Ты наш герой!
— Игра уже закончилась? Теперь мы может называться настоящими именами? — спросил Райан.
— Да, мой хороший! Мы можем сказать прощай Валентину, Сэмми и Сильвану. Они помогли нам попасть в Канаду.

----------

Глава XVIII. Добро пожаловать в канаду!

Глава XVIII. Добро пожаловать в канаду!
Я подозвала такси, припаркованное на специальной стоянке. Это оказался микроавтобус, поэтому сейчас нам хватило одной машины.
— Откуда вы прибыли такой компанией? — поинтересовался водитель.
— Из Парижа, но мы алжирцы. А вы?
— Я из Ливана, но живу здесь уже десять лет. Добро пожаловать в Канаду! Куда вас отвезти, мадам?
— Честно говоря, не знаю. Отвезите нас в гостиницу — чем дешевле, тем лучше.
— Как же так? У вас здесь нет родственников?
— Нет, к сожалению, мы никого здесь не знаем. Гостиница по разумной цене нас устроит.
— Гостиница в Монреале, да еще и с детьми… Это вам обойдется недешево!
— А сколько, хотя бы примерно? — забеспокоилась я.
— Точно не знаю, мадам, но для одинокой иностранки с детьми это определенно будет дороговато. На какую цену вы рассчитываете?
— Не больше двухсот долларов.
— Двести долларов? Забудьте! Но поскольку вы внушаете мне доверие, я могу вас выручить. Мой брат уехал на месяц отдыхать и оставил мне ключи от своей квартиры. Иностранцам, оказавшимся вдали от родины, следует помогать друг другу, когда есть такая возможность.
Это предложение словно упало с неба в самый подходящий момент. Отказаться от такой возможности я не могла.
— Только попрошу вас быть очень аккуратными. Понимаю, что детям нужно двигаться, но я отвечаю за эту квартиру перед братом. Мне не хотелось бы потом жалеть о своем поступке.
— Не беспокойтесь, месье, я приму меры предосторожности. Я вам бесконечно благодарна за то, что вы для нас делаете.
— Я с удовольствием помогу и вам, и вашим детям. У меня у самого трое, и я знаю, как тяжело они могут переносить такие потрясения. Когда я приехал сюда, мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь пришел мне на помощь. — Взгляд водителя поочередно задержался на каждом из детей, и улыбка осветила его лицо.
Это был хороший человек и, несомненно, заботливый отец семейства.
Вопрос с временным пристанищем был решен, по крайней мере на ближайшее время. Я с интересом принялась разглядывать незнакомые пейзажи за окнами машины. Ничего общего с привычными видами Алжира или Парижа. Улицы здесь были очень широкими, и людям требовалось гораздо больше времени, чтобы их пересечь. Дома же высотой не отличались и походили на те, что я видела в некоторых американских фильмах. Я вертела головой во все стороны. Мой взгляд мог свободно скользить по дальним горизонтам, не натыкаясь на препятствия. Повсюду, куда хватало взгляда, расстилалось открытое пространство. И наконец-то я чувствовала, что могу свободно дышать!
Нас отвезли в город под названием Сен-Юбер. Машина остановилась на улице, где все дома были очень индивидуальны. Водитель открыл нам дверь первого этажа дуплекса — дома на две квартиры. Дети сразу бросились исследовать новое жилище. Нора едва успела призвать их к порядку и напомнить, что мы здесь не у себя дома.
— А когда у нас будет свой дом? — спросил Элиас.
— Скоро, очень скоро, — ответила Нора.
Показав квартиру, наш провожатый рассказал нам, что и где полезного для жизни находится в этом квартале. В знак благодарности за такую доброту я подарила ему очень ценную вазу, которую захватила из Алжира. Приняв подарок, что доставило мне удовольствие, он вручил мне свою визитную карточку и ключи от квартиры.
— Можете оставаться здесь на двадцать восемь дней. Если вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь, звоните. Надеюсь, вы сможете легко уладить все формальности с предоставлением жилья. Время от времени я буду вам звонить и узнавать, как у вас дела, а в конце месяца приеду за ключами.
Поместив этого человека на нашем пути. Всевышний не давал нам усомниться, что даже в Квебеке он продолжает заботиться о нас.
Вечером Мелисса купила в одном из круглосуточных продуктовых магазинчиков немного сыра, хлеба и бананов. У меня не было ни малейшего представления о стоимости жизни в Монреале.
— Мне кажется, двухсот долларов нам хватит ненадолго, — буркнула она, вернувшись.
— Почему ты так говоришь? Ты предполагаешь, что жизнь здесь дорогая?
— Я не сравниваю с теми ценами, которые были в Париже, но теперь у нас меньше денег, чем раньше.
Мелисса уже успела найти себе новый повод для беспокойства. В тот день я так сильно гордилась нашим достижением, что финансовые проблемы казались мне совершенно пустяковыми.
— Не беспокойся, Мелисса. Все скоро уладится, вот увидишь.
Несмотря на усталость, заснули мы довольно поздно. Может быть, причина была в разнице часовых поясов? Безусловно. Или это потому, что мы еще не могли отойти от волнения? Разумеется. Или не давало уснуть удовольствие оттого, что мы находимся в спокойном уютном домике? И это тоже. Короче говоря, у нас были все возможные причины бодрствовать.
Через два дня, утром в понедельник, мы явились в миграционную службу. После того как мы заполнили бланки ходатайства о предоставлении убежища, нам дали целый список адресов для временного проживания.
Следующим шагом было отправиться в ЦМСКО — Центр местных служб коммунального обслуживания[14] , чтобы воспользоваться всеми видами поддержки, которые предоставляются новоприбывшим. Сотрудница социальной службы велела нам заполнить новые бланки, на этот раз на получение медицинской страховки и помощи от государства. Чтобы обеспечить нас на первое время, нам выдали купоны, которые можно обменивать на продукты. Ежедневная сумма составляла десять долларов. Мне пришлось проявить немало изобретательности и находчивости, чтобы на такие деньги прокормить свое семейство. Но по сравнению с теми проблемами, которые нам уже удалось решить, эта была незначительной.
Дни пролетали быстро, и, как нам казалось, даже чересчур. Приближался конец месяца. Я обратилась к своему куратору из ЦМСКО и попросила совета. Та дала мне адрес организации и телефон сотрудницы по имени Иза, которая содействует людям в поисках жилья. Возможно, мне она тоже поможет, тем более что я еще не получаю пособия.
Туда меня сопровождала Мелисса. Иза любезно встретила нас. После того как я кратко описала ей свою ситуацию, она начала задавать уточняющие вопросы:
— Когда вы должны освободить квартиру?
— Послезавтра.
— Хорошо, значит, нужно действовать быстро. Когда вы должны в первый раз получить пособие от государства?
— Думаю, через неделю или дней десять.
— Насколько я поняла, получать помощь в вашей семье будут двое; ваша старшая дочь совершеннолетняя, ведь так?
— Да, совершенно верно.
Иза позвонила своей подруге Натали, которая работала в Женском кризисном центре в Лашине — городе, расположенном к западу от Монреаля. Она кратко изложила ей нашу ситуацию и описала наши потребности следующим образом:
Этой семье из шести человек нужно временное пристанище, пока взрослые не начнут получать пособие и не смогут снимать жилье самостоятельно.
Я слышала, как Иза приводит доводы в нашу пользу, но партия не казалась мне выигранной заранее. Внезапно ее лицо просветлело, она подняла два пальца, сделав знак «виктория», победа! Поблагодарив подругу, она сообщила мне всю необходимую информацию о нашем новом жилище:
— Натали работает в центре, который служит убежищем для женщин, подвергающихся побоям, и их детям. Приближается Рождество, и у вас есть дети, поэтому у нее не хватило духа отказать вам. И, кстати, она спросила у меня, сколько лет детям. Возможно, для того, чтобы сделать им рождественские подарки.
И тут внезапно, безо всяких предисловий, вспыхнул гнев Мелиссы. Вскочив на ноги, она громко заговорила, обращаясь ко мне:
— Я не поеду ни в какой центр! Я больше никогда не хочу жить в приюте или в гостинице! Мама, твои усилия ни к чему не привели. Мы возвращаемся туда же, откуда и начали! Я хочу вернуться домой, в Алжир! Хочу жить в своем доме и спать в своей кровати! И больше никаких центров! Не могу больше! — И она разразилась неудержимыми рыданиями.
Обняв ее, я не разжимала рук, пока дочь не успокоилась и не смогла вернуть себе присутствие духа. После этого я спокойно объяснила ей, что женский центр не имеет ничего общего с приютом для бездомных. Сейчас это самое лучшее место, которое Иза смогла найти для нас. Я напомнила Мелиссе, что это временный вариант и скоро все уладится.
Не знаю, что смогло успокоить ее гнев: мои слова или моя нежность, но постепенно Мелисса перестала плакать. Бедная девочка, такая хрупкая и чересчур растерянная для всех этих переездов, Мелисса даже нашла в себе силы поблагодарить Изу за все, что та для нас сделала.
Иза дала мне адрес центра. На следующий день его сотрудники перевезут наш багаж, но мы сами должны будем добраться до места общественным транспортом.
Вернувшись в дуплекс, я догадывалась, что близнецы будут далеко не в восторге от завтрашнего переезда. Я постаралась объяснить им, что этот центр совсем не такой, как тот, во Франции. Увы! Близнецы расплакались, а глядя на них, разревелся и Захария. Сыновья отказывались уходить из дуплекса, где им так понравилось. За долгое время это было самое уютное место из всех, где им довелось побывать. Им так нравилось сидеть в кухне на полу и смотреть, как я готовлю домашние — мамины блюда. Как же им, должно быть, не хватало такой жизни все это время!
Наконец вся семья пришла к согласию, что, пока у нас не будет своей квартиры, придется какое-то время пожить в женском центре. Никто не проявлял по этому поводу энтузиазма, но смирились все, даже Мелисса.
На следующий день мы поднялись очень рано, чтобы сделать уборку и вернуть квартиру такой же чистой, какой получили. У нас имелось всего десять долларов, не считая денег на проезд, поэтому я оставила на столе букет цветов и записку со словами благодарности и координатами центра, чтобы в случае необходимости нас можно было найти.
Чуть позже за нашими вещами явился посыльный из центра. Благодаря ему мы узнали, каким транспортом сможем добраться до места назначения. Ключ я оставила на условленном месте, как мы и договаривались с водителем такси. Затем, словно кочевники, мы отправились в путь… Несколько дней передышки, и мы снова уходим. Перестанем ли мы когда-нибудь переезжать с одного места на другое? Я успокаивала детей, говоря, что это обязательно произойдет, но сама не была в этом уверена. В то же время я лелеяла надежду все же отыскать место, где все мы будем жить спокойно и счастливо.
Со временем я научилась жить одним днем, не ожидая чудес, принимая то, что мне дается, и сохраняя веру в лучшее завтра. Каждый день я благодарила небеса, не дающие мне пасть еще ниже. Наши многочисленные скитания позволили мне больше ценить маленькие радости, которые иногда появляются, и, что самое главное, научили меня доверять жизни.
После многочисленных пересадок с автобуса на метро и с метро на автобус мы продолжили путь пешком. До центра было еще далеко, и, в довершение всех наших невзгод, шел снег, как в первый день нашего пребывания в Квебеке. Дул ветер, а наши куртки не были предназначены для таких укусов холода. Каждая из нас укрывала кого-то из мальчиков от ветра и снега. Наша первая встреча со снегопадом оказалась не особенно приятной. Младшие продрогли и уже теряли терпение.
Мы мужественно двигались вперед, зная — там, куда мы идем, нас ждут. Оказавшись на месте, мы вошли, не заставляя себя упрашивать: мы совершенно заледенели. Нас встретила симпатичная молодая блондинка.
— Дети, заходите скорее и грейтесь. Меня зовут Жозе. Добро пожаловать!
В свою очередь, я тоже представила ей каждого из нас.
— Должно быть, вы очень утомлены. Сейчас я покажу вам вашу комнату, а потом и остальные помещения центра.
В противоположность другим местам, где нам довелось побывать, за исключением дуплекса, нам здесь сразу понравилось. Особенно хороша была комната, которую нам выделили, — просторная, чистая, оформленная со вкусом. Работники центра позаботились о том, чтобы здесь было как можно уютнее. В углу, где было устроено нечто вроде игровой, разложены игрушки, соответствующие возрасту мальчиков. Здесь царила теплая и приятная атмосфера.
Дети сразу же почувствовали себя как дома, за исключением Мелиссы, которая держалась в стороне.
В центре проживало много женщин разных национальностей, каждая со своими детьми. С первого взгляда они показались мне милыми и дружелюбными. Так получилось, что впоследствии я сблизилась с женщиной из Пакистана и местной — из Квебека.
В тот вечер мы ели пиццу, приготовленную подопечными центра. Выяснилось, что каждая здешняя обитательница в свою очередь должна заниматься хозяйством и готовить еду на всех. Это было здорово!
Через несколько дней мы познакомились с директором и другими сотрудницами центра. Каждая из них была очень милой и окружала нас добротой и заботой. Особенно комфортно мне было с двумя из них — Франс и Каролиной. Мы почувствовали друг в друге родственные души.
Меню составлялось с учетом пожеланий детей, поэтому они ели с аппетитом, ничего не оставляя на тарелках.
Одно случайное событие изменило отношение Мелиссы к окружающим людям. Однажды вечером Хлоя — очень милая сотрудница, которая редко появлялась в центре, предложила Мелиссе станцевать с ней балади[15] . Поскольку танцевать моя дочь просто обожает, они вместе протанцевали под арабскую музыку целый час.
Рождество и Новый год мы отпраздновали в своей новой большой семье. Дети давно не были такими счастливыми. Каждый получил подарок, тщательно выбранный специально для него. Я была крайне растрогана таким вниманием: подарки в нашей жизни случались крайне редко.
* * *
И вот наконец-то мы с Норой начали получать пособие от правительства Квебека. Шаг за шагом наша семья выбиралась из бедности.
По окончании январских каникул Мелисса с близнецами были записаны в учебное заведение с указанием адреса нашего центра. Близнецы пошли в детский сад, а их сестра — в среднюю школу.
Я чувствовала, что оживаю. Наша жизнь потихоньку устраивалась и становилась все более похожей на нормальную. Дети ходили в школу, я занималась повседневными делами центра.
Всю предыдущую жизнь я находилась в среде, где материальным ценностям придавалось первоочередное значение. Для большинства людей кажется естественным всегда желать лучшего и большего. Но когда у тебя нет ничего, твое сердце может прочувствовать истинную ценность каждого поступка, каждого знака внимания и каждой маленькой радости, которая тебе дается. Мое пребывание в центре научило меня ценить общечеловеческие ценности и взаимовыручку. Я, когда-то так жаждавшая теплоты и привязанности от родителей, наконец получила желаемое, правда, таким образом, который раньше и представить себе не могла.
Конечно, Женский кризисный центр был временным пристанищем, и теперь, когда мы стали получать пособие, пришла пора искать новое жилье. Мы хотели найти что-нибудь достаточно просторное для нашей семьи и, разумеется, такое, чтобы оказалось нам по средствам. Район не имел значения.
После нескольких дней поисков мне удалось подписать договор и снять очаровательную квартиру. Но почти сразу же ее владелец позвонил мне и сказал, что разрывает наш договор, потому что предоставляет эту квартиру своей дочери. С одной стороны, я была расстроена, но с другой — рада возможности еще немного пожить в центре.
От мысли, что придется покинуть наш гостеприимный приют и оказаться в новом незнакомом месте одной с детьми и без поддержки, я начинала паниковать и сомневаться в своих силах.
Поиски продолжались. Это было нелегким занятием: хозяева квартир не горели желанием сдавать жилье одинокой женщине без работы и с пятью детьми.
* * *
В бесплодных поисках прошло несколько недель, а потом директор центра неожиданно предложила отличный вариант.
— На верхнем этаже есть квартира, которую мы сдаем женщинам, временно нуждающимся в жилье. Таким, как ты. Она достаточно просторная и к тому же полностью обставлена. Тебе не придется ничего покупать, а арендная плата весьма умеренная. Ты будешь чувствовать себя не такой одинокой, а при необходимости мы по-прежнему будем вам помогать. Правда, снимать эту квартиру ты сможешь не дольше одиннадцати месяцев. Ну как, согласна?
Возможность остаться здесь еще на одиннадцать месяцев? Я не верила своим ушам. Слишком хорошо, чтобы быть правдой! У такого варианта было множество преимуществ: детям не придется менять школу и у нас появится свое жилье… К тому же я по-прежнему останусь рядом со своими ангелами-хранителями. Идеальный вариант снова вернуться к своей роли матери.
Мы договорились, что я перееду на новое место после дня рождения Заха.
Захарии исполнялось два года. На праздник, устроенный по этому случаю, собрались все сотрудники и обитатели центра. Окруженный воздушными шариками, до отвала накормленный пирожными и получивший целую гору подарков, мой малыш был настоящим королем. В тот день я видела на лицах тех, кто помогает другим, столько же счастья, сколько на лицах тех, кто является предметом их преданной заботы.
На следующий день после дня рождения Захарии эти добросердечные женщины помогли мне обустроиться в новом жилище.
— В качестве подарка на новоселье я выбрала самые красивые мягкие игрушки, чтобы дети действительно чувствовали себя здесь дома, — со слезами на глазах призналась Франс.
Квартира была замечательной и удобной, и к тому же там имелись посуда и постельные принадлежности. Теперь необходимость искать жилье отсрочилась, и мы могли наслаждаться заслуженной передышкой.
Дети буквально излучали здоровье, несмотря на здешний холод, к которому мы с трудом приспосабливались. За пределами дома мы мерзли, но внутри не страдали ни от холода, ни от голода. Мы чувствовали себя дома.
Нора теперь работала в кафетерии колледжа. Она была счастлива, что зарабатывает, и собиралась вернуться к учебе, как только представится возможность.
Дни следовали один за другим, жизнь каждого из нас упорядочивалась.
Мелисса рассказывала свои школьные новости, а Нора с удовольствием перечисляла мне студентов, с которыми общалась во время работы. Элиас говорил о своих маленьких приятелях, а Райан становился неразговорчивым, когда речь заходила об Анне-Мари — учительнице, в которую он был влюблен. Мой малыш собирался жениться на ней, когда вырастет, и стать ее принцем.
Я же проводила дни дома с Захом. Из-за холода мы мало гуляли, и дни казались мне бесконечными. Раз в неделю я беседовала с Каролиной — сотрудницей центра; раз в две недели встречалась со своим куратором из Службы социальной помощи, женщиной, которая помогала иммигрантам налаживать взаимоотношения с властями. На какое-то время эти встречи придавали мне мужества, но, увы, мало убеждали в правильности моих действий.
Во время последней беседы куратор, заметив мою подавленность, дала мне разумный совет: встретиться с психологом, который избавит меня от депрессии, а заодно даст справку о моем психическом состоянии для предоставления в суд, в который было подано мое ходатайство о предоставлении канадского убежища. Прежде чем вынести решение, судья, наряду с другими документами, должен рассмотреть отчет о моем психическом состоянии.
Чем больше я привязывалась к Монреалю и Квебеку, тем с большим страхом ожидала решения канадских властей. Мне здесь так нравилось, что я и мысли не допускала уехать отсюда. Стоило мне подумать, что результат всех наших усилий может рассыпаться подобно карточному домику, как я буквально теряла почву под ногами. На возвращение во Францию сил уже не оставалось.
Мой адвокат, госпожа Вентурелли, предупредила, что за право стать гражданами Канады придется побороться. По ее мнению, у меня было не так уж много шансов, ведь мы прибыли из Парижа, где жизнь вполне благополучна.
Мне необходима была срочная психологическая поддержка. И поэтому, когда мой куратор сообщила, что ей удалось договориться о консультациях с психологом одной из больниц Монреаля, я с готовностью согласилась.
Впервые в жизни мне предстояла встреча с психологом, мадам Перрон. С самого начала я почувствовала себя комфортно с этой дамой — она внушала мне доверие. Понемногу я рассказала ей всю свою жизнь — горести и разочарования, переживания и страхи — как прошлые, так и нынешние. Психолог внимательно слушала, и в ее глазах горел огонек понимания. Благодаря нашим беседам я чувствовала, как возрождаются мои внутренние силы, которые слишком долго находились в угнетенном состоянии — сперва моими родителями, а потом и первым мужем. Я избавлялась от страхов, тянувшихся за мной из Алжира. В меня вливалась энергия, способная преодолеть любые препятствия.
Постепенно я обретала уверенность в себе и доверие к тем, кто поддерживал меня: к моему куратору из социальной службы, моему адвокату и сотрудницам Женского кризисного центра. Также я могла рассчитывать на дополнительную поддержку мадам Перрон, пообещавшей дать положительную характеристику для судьи, который будет рассматривать мое ходатайство. «Я очень хочу помочь тебе», — повторяла психолог.
Жить сегодняшним днем стало моим правилом и принципом выживания. Им я делилась с обеими дочерьми, чтобы они не так переживали и наслаждались теми радостями, которые предоставляет жизнь.
Близнецам иногда еще случалось вспоминать о бородатых злодеях, которые в Алжире хотели их убить. Тогда мальчики снова говорили о своем страхе. Я внимательно слушала сыновей, чтобы таким образом помочь им изгнать отрицательные эмоции. Кроме того, им не хотелось возвращаться в приюты и гостиницы Парижа, в том числе в «Отель „Какашка“», одно название которого вызывало общий безудержный смех. Близнецы мечтали остаться здесь и стать канадцами.
Заказным письмом меня известили, что слушание в суде по нашему ходатайству состоится 10 октября. А я только начала спокойно спать по ночам! В тот же день я сообщила детям эту новость. Дочери ожидали вызова на слушание, осознавая всю важность предстоящего события, а близнецы отреагировали, толком не понимая, что происходит.
— Почему судья хочет нас видеть? Чтобы задать нам вопросы? — спросил Элиас, всегда выступавший первым.
— Мой хороший, ему надо знать, почему нам необходимо остаться в Канаде.
— Но нам не нужно ничего ему объяснять, мы и так уже канадцы. Мы здесь у себя дома! — убежденно заявил Элиас.
— Мы встретимся с этим господином только один раз. И должны будем убедить его, что нам нужно остаться здесь, в Канаде, где мы в безопасности и где нам хорошо и уютно.
— Мама, а если он не захочет, чтобы мы остались, он вернет нас во Францию, в гостиницу? Или в Алжир, к папе?
Мне было больно слышать, как дрожит у него голос.
— Не беспокойся, мой дорогой. Судья согласится, чтобы мы остались. Сегодня утром мне это поведал мой ангел-хранитель.
* * *
Однажды вечером, видя, какая я грустная и подавленная, Мелисса предложила мне совместную прогулку по центру Монреаля. Сперва я сочла эту затею глупой, но потом передумала: терять мне нечего, и отчего бы не развлечься, как это делают квебекские женщины? Если нам откажут в предоставлении убежища, я хотя бы раз полюбуюсь на ночную жизнь прекрасного города Монреаля.
Чтобы позволить мне это маленькое вечернее приключение, Нора вызвалась посидеть с братьями. Улыбнувшись и поняв друг друга без слов, мы с Мелиссой надели самые лучшие платья и тщательно наложили макияж. Как давно мы не были такими красивыми! Я волновалась, будто девочка-подросток, которая впервые отправляется развлекаться.
Перед тем как выйти, я решила в последний раз взглянуть на себя в зеркало. И застыла, изумленно открыв рот. Передо мной стояла совершенно незнакомая женщина — молодая, красивая, полная жизни и соблазнительная. Я улыбнулась своему отражению: как же мне было хорошо!
Подружка рассказала Мелиссе про арабскую дискотеку, куда мы и направились. Весь вечер мы протанцевали под мелодии и ритмы моей бывшей родины. Танцуя, я пела под музыку и без передышки подпрыгивала на месте. Музыка вела меня, и я полностью погрузилась в свои ощущения. Все мои заботы исчезли. Поначалу Мелисса была удивлена, что я так танцую, а затем последовала моему примеру, двигаясь в том же ритме.
В первом часу ночи, усталые, но довольные, мы вышли на свежий воздух и отправились гулять куда глаза глядят. Улицы были одновременно спокойными и оживленными. Несколько более или менее спешащих прохожих, парочка влюбленных, идущих, держась за руки, группа шумных подростков… Посреди ночи я была здесь, с ними, и мне было хорошо. Я чувствовала себя в безопасности и, что самое главное, свободной!
Проходя по невероятно широкому бульвару, я остановилась, чтобы посмотреть на несколько фантастически высоких небоскребов с освещенными окнами, выделяющимися на фоне черного неба. Какое счастье находиться ночью на улице и при этом никого не бояться! Знать, что тебе не нужно подчиняться мужчине, который присматривает за тобой, и отчитываться перед отцом, братьями или мужем. Просто находиться здесь, не опасаясь, что кто-нибудь заговорит о бесчестье или не одобрит твое поведение.
Я чувствовала себя свободной. Такой свободной, что хотелось кричать об этом на весь мир: «Посмотрите на меня! Я иду по улице ночью и на мне красивое платье!»
В Монреале ходить в красивом платье не являлось преступлением, это было нормальным явлением. Я и сейчас будто вижу себя со стороны: полная счастья, я порхаю посреди улицы. Первый раз в жизни я чувствовала себя одновременно и красивой, и свободной.
— Мама, не стой на проезжей части. Тебя может сбить машина, — сказала Мелисса, потянув меня за руку.
— Если и собьет, то я умру счастливой!
— Не говори такого… И никогда не опускай руки. Все в конце концов уладится. Ты заметила, что я повторяю тебе твои же собственные слова, которые так часто говорила мне ты? Не сдавайся, ты очень нужна нам.
Я храню просто волшебное воспоминание о том памятном вечере. Обычная прогулка с дочерью дала мне возможность вкусить свободу, которая вот-вот наступит. Проделав такой долгий путь, я не ошиблась.
Я стремилась к этой цели, направляющей меня в течение стольких лет к свободе. Это бесценное право, к которому должны получить доступ представительницы всех культур.
Понимают ли женщины, живущие в свободных странах, как им повезло? Нет, не думаю: чтобы понять истинную ценность свободы, нужно сначала ее лишиться.
На несколько часов мне удалось забыть о невзгодах и прогнать своих демонов. В ту ночь я крепко спала, не заботясь о приближающемся тяжелом дне…

----------

Глава XIX. Мое второе рождение

Глава XIX. Мое второе рождение
Проснувшись позже обычного, бодрая и полная сил, я даже удивилась этому, но лежащая на столе повестка на 10 октября 2002 года моментально вернула меня с небес на землю. Я перечитала ее еще раз.
Чуть позже мадам Вентурелли пригласила меня с Норой к себе в офис, чтобы заново просмотреть наши документы.
Исходя из ее опыта, наши шансы на успех равнялись тридцати-сорока процентам, тем более что судья, назначенный рассматривать наш случай, был известен как суровый и безжалостный человек. В течение двух лет ни одно из дел, которые мой адвокат предоставила ему, не было выиграно. Я и сама не поставила бы на свой благополучный финал и нескольких долларов…
Я ждала, что судья упрекнет меня в том, что я не попросила защиты во Франции. Мой адвокат и сама считала мои доводы малоубедительными для судьи. А я не могла даже представить, что все пережитые нами испытания окажутся недостаточно серьезными для предоставления нам канадского убежища.
В таком положении, как наше, помочь нам могла только счастливая звезда, если она у меня еще была. Нора, похоже, была расстроена не меньше моего.
— Даже если наши шансы минимальны, мы должны попробовать, веря в удачу, — продолжила наш адвокат. — Хочу выложить все карты на стол, чтобы избавить вас от ложных надежд. Возможно, увидев ваших детей, судья и смягчится. Давайте надеяться на это. И будьте уверены, я вас не оставлю!
Стоило мне подумать о детях, как по щеке скатилась слеза. Это было сильнее меня. Мои дети имели право на счастье! Те немногие годы, что они прожили на свете перед приездом сюда, были сплошным кошмаром.
Поблагодарив адвоката, мы сказали, как сильно рассчитываем на ее защиту. Та ответила, что очень растрогана нашей историей и поэтому сделает все возможное, чтобы помочь нам.
До судебного заседания оставалось три дня. Я как можно лучше подготовила детей, и они поняли, почему мы должны предстать перед господином судьей, который решит нашу судьбу. Я упорно продолжала верить, что все сложится самым удачным образом.
В последнее время я часто виделась с Каролиной. Она слушала меня и сочувствовала моей беде. Нам даже случалось вместе плакать.
— Самия, если бы я была судьей, я бы дала тебе добро без всяких условий, ты действительно этого заслуживаешь, — неустанно ободряла меня она. — Я настроена очень оптимистично и чувствую, что судья проявит к тебе благосклонность.
Каролина… какая же она хорошая! Всегда рядом, всегда со словами утешения, способными вернуть мне присутствие духа. Но эти три дня тянулись, все никак не заканчиваясь…
Накануне я спросила у мадам Вентурелли, в какой одежде мне лучше всего предстать перед судьей.
— Самия, я могу тебе посоветовать только одно — будь сама собой! Надень то, в чем чувствуешь себя уверенно. Хочу, чтобы ты сохраняла надежду. Судья хоть и строгий, но очень человечный. Твоя история никого не оставит равнодушным, и это может сработать тебе на пользу. Попробуй как следует выспаться и… до завтра!
Ночью я не могла сомкнуть глаз. Перед моим мысленным взором проходила вся моя жизнь. Снова я видела себя маленькой девочкой с родителями, братьями и сестрой, затем молодой женщиной с Абделем и Хусейном. Потом мысленно я перебрала все многочисленные невзгоды и злоключения, произошедшие после того, как мы уехали из Алжира в поисках лучшей жизни. Мне хотелось подвести итог этого жизненного периода.
Принятое мной решение приехать в Канаду было правильным. Эта благословенная земля — то самое место, которое мы так долго искали.
Я опять вспомнила всех замечательных людей, которые спасали нас, и, сама не зная почему, почувствовала, что успокаиваюсь, и наконец уснула.
* * *
Утром я поднялась первой и приготовила превосходный завтрак. Но радовались ему только мальчики. Ни я, ни дочери были не в состоянии проглотить ни куска.
Каролина вызвалась нас сопровождать. Моя подруга Соня, с которой я познакомилась в Женском центре, обещала подойти ближе к полудню. Мне было необходимо чье-то присутствие на случай, если дела примут скверный оборот. Когда пришло время идти, весь персонал центра во главе с директором вышел, чтобы пожелать нам удачи. Франс даже плакала. Моя новая семья поддерживала меня.
— Очень скоро ты станешь гражданкой Канады, вот увидишь!
Мы направились в зал для слушаний, молча и буквально умирая от страха, будто готовясь выслушать обвинительный приговор.
Встретив меня, адвокат спросила, как я себя чувствую.
— Сама не знаю, но я полна решимости разорвать замкнутый круг, в который втянула своих детей.
— Не беспокойся, мы победим, — ободрила меня Нора.
Воспользовавшись удобным случаем, мадам Вентурелли посоветовала:
— Сохраняйте спокойствие и говорите от чистого сердца. Без сомнения, судья захочет пообщаться с малышами, а у них получится его смягчить. Самия, твои дети такие трогательные…
— Чтобы его убедить, я сделаю все, что в моих силах. Я хочу выиграть нашу свободу. Хочу жить в мире и спокойствии, хочу навсегда остаться здесь со своими детьми.
— Тогда повторите судье все, что рассказывали мне, — улыбнулась адвокат и указала на идущего по коридору мужчину: — Вот, кстати, и он вместе со своей помощницей, которая тоже славится строгостью.
Странное дело, судья показался мне довольно дружелюбным, а вот его помощница производила впечатление холодного и жесткого человека. Но я решила не торопиться с выводами.
Повернувшись к девочкам — нам следовало держаться вместе, чтобы таким образом поддерживать друг друга, — я произнесла:
— Будем сохранять спокойствие, и тогда все пройдет хорошо. Судья и его помощница кажутся мне честными людьми, которые серьезно относятся к своей работе. Наша задача — убедить их, насколько нам важно остаться здесь.
Под присмотром Каролины мои сыновья бегали по коридору, совершенно не беспокоясь о том, что сейчас происходит. Тем лучше для них.
Адвокат сделала нам знак входить. Мальчики должны были оставаться с Каролиной за дверью. Если понадобится, их позовут.
Судья восседал во главе длинного стола, расположенного посреди огромного зала. От этого высокого представительного мужчины буквально исходило ощущение власти, которой он был наделен. На меня это сразу произвело впечатление. В то же время лукавый взгляд за стеклами круглых очков и галстук-бабочка делали его в моих глазах весьма симпатичным.
Слева от него сидела помощница: неброский макияж, консервативная прическа, темная одежда классического фасона — короче говоря, ни капли фантазии! Адвокат предупредила меня, что помощница задаст больше вопросов, чем судья. Ее основной задачей было обнаружить попытку схитрить, если таковая имеется.
На очень короткое мгновение мне показалось, что во взгляде этой женщины ясно читается готовность подстроить мне ловушку. Я насторожилась, ожидая самого худшего. Она на самом деле такая или мне это только кажется? Пребывая в сильнейшем напряжении, я была не в силах полагаться на свою интуицию.
Мой адвокат устроилась на другом конце стола, дочери сели по обе стороны от меня. Теперь я была готова выдержать нападение тех сил, действие которых не могла контролировать. Мне снова показалось, что, находясь здесь, я являюсь преступницей, обвиняемой в самых страшных злодеяниях.
* * *
Судья заговорил — невозмутимо, спокойным и серьезным голосом. Представившись, он предложил нам сделать то же самое. Уверенным голосом адвокат назвала свое имя и профессию. В свою очередь назвали себя и я с дочерьми. Я, ссутулившись, сидела на стуле, и когда судья повернулся в мою сторону, почувствовала, как по спине стекают струйки холодного пота.
— Мадам Рафик, я уже знаком с вашей историей, но хотел бы услышать ее непосредственно от вас. Говорите столько времени, сколько вам понадобится. Мы вас слушаем.
Мне предстояло рассказать свою жизнь незнакомому мужчине, имевшему полную власть надо мной и моими детьми. Чужому человеку, которому мне придется довериться. Как он относится к женщинам? Любит ли он детей? Нет! Прочь все мысли, способные поколебать мое и без того уже нарушенное хладнокровие.
Я глубоко вдохнула. В течение нескольких дней перед слушанием я много раз вспоминала весь свой жизненный путь и мысленно называла причины, подтолкнувшие меня просить о предоставлении убежища в Квебеке. У меня должно все получиться. Будто ныряльщица, совершающая свой первый прыжок, замирая от страха, я бросилась с трамплина.
В красках я описала характер каждого из своих родителей, жестокость и властность отца, издевательства матери, а также страдания маленькой девочки-мусульманки — самого отверженного члена семьи. Я описала свое вынужденное замужество, зверское обращение со мной мужа. Я снова пережила насильственное разлучение с первенцем и, рассказывая об этом, не смогла сдержать слез. Я говорила о своем огромном желании развестись, о гневе моих родителей, которые дошли до того, что надолго заперли меня с дочерьми в кладовой, лишь бы заставить отказаться от своего намерения.
Несмотря на то что моя речь лилась легко и свободно, необходимость снова вспоминать о своих несчастьях вызвала у меня сильнейшее волнение и, как следствие, непреодолимую жажду. Одним залпом я опорожнила стакан воды, который стоял передо мной, как и перед каждым из присутствующих. Взгляды судьи и его помощницы были устремлены на меня, но их лица оставались непроницаемыми. Адвокат улыбнулась мне, и я почувствовала себя гораздо лучше.
Я перешла к своему второму замужеству с военным, подробно остановившись на унижениях и угрозах, которые последовали вслед за этим со стороны религиозных фанатов. Чтобы лучше объяснить причины своего бегства во Францию, я подробно описала свирепствующую в Алжире атмосферу террора и фундаментализма. Затем я рассказала об остальных своих злоключениях и решении эмигрировать.
На протяжении всего повествования я позволила раскрыться своему сердцу. Ничего не пропуская, я описывала унижения, притеснения, угрозы, которые обрекли меня и детей на жизнь в постоянном страхе. Судья смог услышать и о том, какие страдания нам выпали, и о том, какую радость мы испытали, приехав сюда.
Закончив, я замолчала, чувствуя себя невероятно усталой и эмоционально опустошенной. В зале царила полная тишина, которую нарушил голос судьи:
— Благодарю вас, мадам Рафик. Теперь у нас к вам будет несколько уточняющих вопросов.
Я соединила ладони перед грудью, чтобы снова собраться с духом.
— Вы говорите, что ваши родители были очень строгими. Они позволяли вам иметь подруг?
— Я никогда не могла пригласить кого-то из девочек к себе. В школе у меня были подруги, но домой я всегда возвращалась одна. Впрочем, мне также запрещали ходить к кому бы то ни было в гости.
Помощница судьи откашлялась, явно собираясь задать какой-то вопрос. Руки у меня были холодные как ледышки.
— Почему вы не потребовали развода перед своим отъездом из Алжира? Это позволило бы вам гораздо легче пересечь границу. — Задав этот вопрос холодным тоном, помощница судьи пристально уставилась на меня в ожидании ответа.
— Но я не могла требовать развода! В Алжире женщина не имеет на это права.
— Тем не менее я знаю женщин из Алжира, которые потребовали развода и получили его, — резким голосом возразила она.
— Мне бы очень хотелось познакомиться с женщинами, о которых вы говорите, но это невозможно. В Алжире ни одна женщина не может требовать развода, если ее муж против. Зато мужчина может решить, разводиться ему или нет, и ему нет необходимости спрашивать мнения жены. Извините, но я с вами совершенно не согласна, — произнесла я, чувствуя, как закипаю от гнева.
— Хочу поддержать доводы своей клиентки, — заметила мой адвокат, поспешив успокоить вспыхнувший спор. — Мой муж — алжирец, и я знаю, как мало там возможностей у женщин. Алжирская женщина не может развестись без согласия супруга.
Вопросы сыпались один за другим, час проходил за часом. Я уже думала, что это никогда не закончится. Мне казалось, что я бегу марафонскую дистанцию. При этом мне приходилось оставаться очень внимательной, чтобы как можно точнее выражать свои мысли. Любое мое слово могли перетолковать, обернув против меня. Каждый раз перед тем, как ответить, я думала о детях, судьба которых зависела от результата слушания; мысленно я видела их, что помогало мне оставаться сосредоточенной. Я не могла позволить себе ни малейшей ошибки.
В полдень был объявлен перерыв, чтобы мы могли пойти перекусить. Оттого что пришлось столько говорить, у меня пересохло в горле, я была совершенно вымотана. Мой адвокат была не в состоянии предвидеть, какие выводы сделает судья: его лицо все так же оставалось непроницаемым. Несмотря на это, мадам Вентурелли сохраняла надежду. Ее снова растрогала моя история, поэтому она полагала, что судья испытает те же эмоции. Я почувствовала себя чуть бодрее.
Не успели мы выйти из зала, как мальчики поспешили нам навстречу.
— Мама, месье судья позволил нам остаться в Канаде? — спросил Райан, как всегда, самый любопытный.
— Еще ничего не решено, слушание продолжится после обеда.
— Я тоже хочу поговорить с месье судьей. Хочу попросить его быть добрым и позволить нам стать канадцами. Я люблю свою учительницу и хочу остаться со своими друзьями. Я скажу ему, что хочу остаться здесь навсегда! — воскликнул мой сын.
— Знаю, мой взрослый мальчик. Но ты должен подождать, пока судья сам не решит поговорить с тобой.
Райан шумно вздохнул, демонстрируя свое нетерпение.
Тем временем к Каролине присоединилась Соня. Чтобы быть с нами, она отпросилась у начальника, сказав ему, что у нее умер близкий человек. Ощущение, что в этот решительный момент подруги рядом со мной, успокаивало меня и придавало сил.
От волнения я ничего не могла есть, а чтобы утолить жажду, мне пришлось выпить несколько стаканов сока. При мысли, что все наши усилия могут закончиться провалом, на какое-то мгновение меня охватила слабость и слезы навернулись на глаза. Благодаря подругам, которые одновременно обняли меня, я снова обрела так необходимое мне спокойствие.
Мне хотелось поскорее вернуться в зал, но в то же время я опасалась вопросов судьи. К счастью, обеденный перерыв закончился, положив конец моим противоречивым чувствам.
Слушание возобновилось. Поцеловав по очереди детей и подруг, я вошла в зал, где у меня сразу же мурашки побежали по коже. Слава богу, присутствие моего адвоката давало мне некоторую моральную поддержку.
Судья распорядился привести моих сыновей, и те вошли в сопровождении Каролины. Немного отодвинувшись назад, она украдкой сделала мне знак «победа». Это смогло оживить мой упавший было боевой дух.
Суля по всему, дети находились под сильным впечатлением оттого, что наконец видят важного господина. о значительной роли которого в нашей жизни я им столько говорила. Думаю, не понимая до конца, что происходит, они все же осознавали важность момента.
У каждого судья спросил, как его зовут и сколько ему лет. Близнецы по очереди представились. Зах, не понимая, зачем его спрашивают и почему он здесь, только смотрел на судью, улыбался и корчил рожицы.
С детской непосредственностью Райан подошел к судье и потрогал его галстук-бабочку. Воспользовавшись этим, тот взял моего сына на руки. В голове у меня словно прозвенел колокольчик: этот человек любит детей!
— Не бойся, малыш. Я хочу кое-что у тебя спросить. Можешь мне рассказать, что произошло в Алжире с тем злым бородатым дядей?
— Да, месье. Он был грязным и злым. Он приставил нож к моему горлу. А потом он сказал, что хочет зарезать меня, как маленького барашка.
— Вот как? А что было потом? — заинтересованно спросил судья.
— Потом Элиас пришел меня спасать, потому что он самый сильный. Мой брат — настоящий супермен! — воскликнул Райан, взглянув на Элиаса.
Услышав похвалы брата в свой адрес, Элиас выпрямился и заговорил, гордо выпятив грудь. В конце концов, разве не он был героем всей этой истории?
— Месье, это я его спас! Я ударил бородатого дядю ногой, а потом побежал за папой, чтобы тот помог нам и убил этого злодея.
— И что же было дальше?
— Пришел папа. Он принес бомбу и кинул ее в бородача. А потом кинул в него еще одну бомбу, и еще! Семь бомб, чтобы убить этого злодея! Мой папа очень сильный. Он военный, у него есть оружие и бомбы.
Элиас сочинял на ходу, выдумывая собственную правду. Посреди рассказа я хотела вмешаться, но судья сделал мне знак молчать. Слушая версию моего сына, которая все больше расходилась с правдой, я заплакала. Я знала, что Элиас всего лишь хотел меня поддержать. Милый мой фантазер! А может быть, он решил, что с ним играют в новую игру? Но как отнесется к его выдумкам судья? Догадается ли тот, что Элиас всего лишь хочет убедить его оказать нам милость и позволить остаться в стране?
Вслед за мной заплакали дочки, заражая своим примером мадам Вентурелли и Каролину.
Чтобы восстановить спокойствие в зале, судья попросил Каролину увести детей. Уже ступив на порог, Райан вернулся. Похоже, с судьей ему было хорошо и спокойно. Возможно, он ощутил, что в этом высоком мужчине есть что-то отцовское, чего мальчику так не хватало.
— Я хочу остаться в Канаде навсегда, — произнес он умоляющим голосом, — вместе с братьями, сестрами и с мамой! Пожалуйста, месье, позвольте нам жить здесь!
Бросив быстрый взгляд в мою сторону, он последовал за братьями, которые уже вышли из зала. На одно крохотное мгновение судья, похоже, был ошеломлен непосредственностью Райана. Но партия еще не была выиграна.
Судья продолжил задавать вопросы, на которые я отвечала, стараясь говорить как можно спокойнее. Затем судью сменила его помощница. Обвиняющим тоном она спросила меня, почему я не попросила защиты во Франции, а вместо этого предпочла рисковать своей жизнью и жизнью детей, пересекая Атлантический океан с поддельными документами.
Значит, она не понимала ситуации, в которую я попала бы, оставшись во Франции. Потребуй я там защиты, мальчиков могли бы отправить назад, к отцу, разделив мою семью навсегда. Неужели все, что я говорила с самого утра, прошло у них мимо ушей?! Я чувствовала, что меня абсолютно не понимают. Передо мной сидели два бесчувственных человека, руководствующихся законами, а не сердцем. Наша судьба для них ничего не значила.
Усталость сделала меня уязвимой. Потеряв контроль над своими эмоциями и зная, что мне уже нечего терять, я от души высказала все, что думала. Я повторила еще раз: все, что я здесь рассказала, это, к несчастью, наша печальная правда. После всего, что я пережила, я ждала от них хоть немного сострадания, чтобы с полным правом жить с семьей в мире и безопасности. Я заклинала их принять во внимание страдания, пережитые мной и особенно детьми. Будто раненая волчица, желающая защитить своих детенышей, я в отчаянии плакала и просила защиты. Если судья не хочет помочь мне, пусть он сделает это для детей.
В конце концов судья на полчаса прервал заседание, чтобы дать мне время взять себя в руки. У меня пересохло в горле, а сердце словно перевернулось после того, как из него вырвался бурный поток чувств и переживаний. Я не сожалела о сказанном, но была полностью вымотана.
Мы медленно прошли в соседнее помещение к мальчикам. На меня навалились грусть и ощущение собственной беспомощности.
Младшие снова спросили, какое решение принял судья. И я еще раз ответила, что говорить об этом пока еще слишком рано.
Каролина, как всегда внимательная, спросила, хорошо ли я держусь.
— Еще как! Если решение судьи окажется отрицательным, я смогу сказать, что сделала все, что могла. Если он откажет, это произойдет потому, что он бесчувственный, или потому, что я переоценила свои страдания. Возможно, другие иммигранты больше моего заслуживают права жить здесь.
Чувствуя мое уныние, Каролина сжала меня в объятиях.
— Если кто-то и заслуживает этого права, то, конечно, ты, Самия!
Милая Каролина, всегда рядом в нужный момент! Пока мы разговаривали, Соня отошла в угол комнаты. Я видела, что она плачет. Несколько лет назад она и сама прошла через такое же нелегкое испытание.
Ко мне подошли дочери, полные любви и сопереживания.
— Не важно, чем все закончится, я горжусь тобой, — сказала Мелисса. — Я восхищаюсь твоей силой и храбростью. Ты единственная такая на свете, и я горжусь, что я твоя дочь.
Нора смотрела на меня, улыбаясь и выражая согласие со словами сестры. Затем наступила очередь адвоката.
— Самия, я настроена достаточно оптимистично. Верю, что судья проявит сочувствие к твоей истории.
Я была рада это слышать, но мне не хотелось витать в облаках и питать ложные надежды.
В пятнадцать сорок пять — я помню все так, словно это было вчера, — нас снова позвали в зал заседаний. Судья предложил нам присесть.
— Мадам, даю вам две минуты, чтобы защититься и убедить меня. Слушаю вас!
Вот он, решительный момент! Дочери не сводили с меня глаз. Они верили мне, а мальчики ждали только положительного решения. Сделав глубокий вдох и снова почувствовав уверенность в себе, я начала заключительную речь.
— Господин судья, все, что я рассказывала вам сегодня, к несчастью, печальная правда. Если бы меня снова поставили перед тем же выбором, я пошла бы тем же самым путем. Я убеждена, что наш приезд сюда — лучшее решение, чтобы обрести свободу для своих детей и для себя.
Судья повернулся к Мелиссе:
— А у тебя, Мелисса, есть что мне сказать?
— Я, месье, прошу вас с пониманием отнестись к тому, что мы сделали, и поверить маме. Все, что она говорила, чистая правда! — сказала она и расплакалась.
— Твоя очередь, Нора, слушаю…
— Я… — слезы медленно текли по ее щекам, — я хочу сказать, что… обычно быть милостивым просят Бога, но сегодня я прошу этого у вас. Именно вы сейчас держите в руках наши жизни. Я не прошу вас пожалеть мою маму, мою сестру и меня, я прошу вас проявить сострадание к трем моим младшим братьям. Они так малы, но уже столько перестрадали!
Теперь плакали мы все, включая моего адвоката.
* * *
Посмотрев на меня, судья выждал несколько секунд, прежде чем заговорить.
— Мадам, бо́льшая часть вашей истории кажется мне правдивой, хотя к некоторым ее моментам мое отношение остается скептическим. Тем не менее я уверен, что ваша жизнь была тяжелой и что вы много страдали. — Помолчав несколько бесконечно долгих секунд, он торжественно объявил свое решение: — Принимая во внимание все пережитые вами страдания, я даю вам право остаться у нас. Добро пожаловать в Квебек, мадам! Приветствуем вас и ваших детей!
Я не верила своим ушам. Мои дочери прыгали от счастья. Я повернулась к своему адвокату, та плакала от радости.
Инстинктивно я бросилась на шею судье и поцеловала его, мои дочери сделали то же самое. Затем я обняла его помощницу, которую теперь видела в совершенно ином свете. Как же я теперь любила их — двух людей, только что изменивших нашу жизнь!
Я снова поблагодарила своего адвоката — эту замечательную женщину, которая с такой сердечностью сопровождала меня с самого начала. И снова я плакала, впервые в жизни проливая слезы от радости. Перед тем как выйти из зала, я снова поблагодарила судью и шутливо заметила:
— Месье судья, не забудьте стереть с лица следы помады, иначе дома у вас могут быть проблемы.
— О, теперь я хорошо понимаю нрав алжирской женщины! — с улыбкой ответил он.
Все засмеялись.
* * *
Мы поспешили сообщить счастливую новость нашим подругам. Едва завидев нас, Каролина и Соня моментально догадались, что дело увенчалось успехом.
— Самия, я знала! — радостно воскликнула Каролина. — Судья не мог не принять в страну такого хорошего человека, как ты! Канада пополнилась шестью новыми гражданами, и она не пожалеет об этом! А мы окажем тебе и детям самый радушный прием.
Услышав наш смех и радостные возгласы, люди, дожидавшиеся своей очереди, принялись от души нас поздравлять. В ответ мы пожелали им удачи и посоветовали не терять надежды. Однако я заметила и несколько разочарованных лиц, молча взиравших на происходящее. Я сочувствовала им, но ничто не могло омрачить мое счастье.
День 10 октября, ставший датой моего второго рождения, навсегда останется важнейшим в моей жизни.
Адвокат, остановив меня, стала перечислять, какие шаги следует предпринять, чтобы получить официальные документы, но, честно говоря, нам с детьми хотелось поскорее уйти отсюда и вернуться домой.
Теперь я с полным правом могла говорить: «вернуться домой», «я дома», «это моя страна»… Прекрасные слова, от которых делается тепло на сердце! У меня больше не было причин кому-то завидовать. Отныне я могла не бояться, что меня выгонят из страны, которую я люблю. Как это хорошо — чувствовать, что находишься у себя дома!
Все сотрудницы и обитательницы центра собрались, чтобы поздравить меня и детей. Поднявшись на свою лестничную площадку, я увидела на нашей двери огромный плакат. Там было написано по-французски:
Добро пожаловать в Канаду! Мы рады, что вы теперь с нами!
Как трогательно!
* * *
Некоторое время спустя мы переехали в свою собственную квартиру. Постепенно дети забыли о невзгодах. Все пятеро счастливы, что стали канадцами. У них много друзей, а трое младших даже говорят с квебекским произношением.
Я желаю всем угнетенным женщинам в мире однажды получить свободу и испытать то же счастье, что испытываю сегодня я.
Я искренне верю, что за все мои прошлые горести жизнь подарит мне множество радостных дней. Может быть, те тяжкие испытания и были платой за мое нынешнее счастье?
Да, я много страдала, но теперь наслаждаюсь каждым мгновением спокойной жизни. Я свободная женщина и полностью осознаю, что достойна этого.
Раньше я думала, что у меня есть всё, в то же время не имея ничего. Сегодня у меня нет ничего, но в конечном итоге у меня есть всё, так как у меня есть свобода.
Я потеряла то, чем владела, чтобы получить то, чего у меня никогда не было, — свободу.
Я мирно и спокойно живу со своей семьей в более чем скромной квартире в далеко не самом процветающем городке к западу от Монреаля, но ни за что на свете я не променяю все это на мой богатый алжирский особняк…

----------

Благодарности

Благодарности
Хочу очень тепло поблагодарить следующих лиц за их самоотверженную помощь.
В АЛЖИРЕ
Мою подругу Лейлу и мою дорогую алжирскую соседку, имя которой я сохраню в тайне из соображений безопасности.
ВО ФРАНЦИИ
Редвана, нелегального иммигранта.
Ассоциацию женщин-иммигранток второго поколения из Северной Африки, а особенно Самию и Байю.
Ассоциацию свободы действий, а особенно Наджет и Мелани.
Люсет из католической благотворительной организации.
В ИСПАНИИ
Филиппо — доброго самаритянина.
В МОНРЕАЛЕ
Этого милого ливанского водителя такси Ахмеда.
Моего адвоката мадам Вентурелли.
Центр «Ле Парадос» и всех его сотрудниц, особенно Каролину, Франс, Кристину и директора мадам Дион, а также мадам Перрон, психолога.
И особенно я благодарю Луизу Дюшарме за ее ценные советы и бесценную помощь во всем, что касается написания этой книги.
И наконец, от всего сердца спасибо Жан-Клоду!

----------

Выходные данные

Выходные данные Самия Шарифф ПОД ЗАВЕСОЙ СТРАХА Литературно-художественное издание
Генеральный директорМария Смирнова
Главный редакторАнтонина Галль
Ведущий редакторЕлена Ступненкова
Художественный редакторАлександр Андрейчук
Издательство «Аркадия»
Телефон редакции: (812) 401-62-29
Адрес для писем: 197022, Санкт-Петербург, а/я 21
Подписано в печать 10.02.2021.
Формат издания 84×1081 /32 . Печ. л. 13,0. Печать офсетная.
Тираж 5000 экз. Дата изготовления 15.03.2021. Заказ № 2101740.
Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленного электронного оригинал-макета в ООО «Ярославский полиграфический комбинат»
150049, Россия, Ярославль, ул. Свободы, 97
Произведено в Российской Федерации
Срок годности не ограничен
По всем вопросам, связанным с приобретением книг издательства, обращаться в ТФ «Лабиринт»:
тел.: (495) 780-00-98
www.labirint.org
Заказ книг в интернет-магазине «Лабиринт»:www.
Знак информационной продукции

----------