Глава 1

Да, я узнал его по голосу. Этот мягкий, чуть тягучий выговор очень воспитанного и очень немолодого человека я слышал однажды, в мраморных коридорах под Москвой, куда меня вели спасать девочку, которой по бумагам не существовало.

Сейчас, по тому, как осел и посерел при звуке этого голоса магистр Канцелярии, я понял, что обслугой там не пахло.

— Помню, Филипп Самуилович, — сказал я. — Чем обязан?

— Я наслышан о ваших муромских чудесах, голубчик. И о том, через что вы прошли на юге. Признаться, я рад, что вы живы и в добром здравии. Очень рад.

Я молчал и ждал. Его теплые слова явно были прелюдией и я предпочел дать ему самому перейти к делу.

— Но я звоню не за тем, чтобы справиться о вашем самочувствии, — продолжил он. Мягкость в голосе осталась прежней, но сквозь нее проступило что-то твердое, камешек под бархатом. — Вы нужны в Москве, Илья Григорьевич. Срочно. И это не запрос Канцелярии, не служебная надобность магистра Серебряного. Это личная просьба Его Императорского Величества. Вопрос, не побоюсь сказать, вселенского масштаба.

— Какой именно вопрос? — спросил я.

— На этой линии я вам его не назову, голубчик, и вы как умный человек понимаете почему. Скажу одно. То, что висит сейчас над нами всеми, важнее любого вашего пациента и любой вашей войны. Государь хочет видеть вас. Лично.

Я отвел трубку от уха и оглядел свой кабинет. У меня здесь была война, недобитый отец, разоренный хаб и пациенты с диагнозами на разных стадиях. У меня здесь была вся моя жизнь.

И меня звали бросить все это и лететь. Снова.

— Филипп Самуилович, — сказал я. — При всем уважении к Государю. У меня здесь мать после тяжелейшей операции, она едва пришла в себя и путается в годах. У меня жена на первом триместре. Много тяжелых на балансе. И у меня под боком отец, который только что сорвался с цепи и стал опаснее, чем был. Я не могу сейчас все бросить и улететь в Москву. Просто физически не могу.

Он выслушал не перебивая, до последнего слова. А потом помолчал еще, давая моим доводам осесть и обесцениться.

— Я понимаю вас, — сказал он наконец. — Каждое ваше слово понимаю, голубчик, и ни одно не считаю пустым. Вы хороший сын, хороший муж и хороший лекарь, и за все это я вас глубоко уважаю. Но позвольте старику быть с вами честным, как я бываю честен с очень немногими. Сейчас Империя нуждается в вас сильнее, чем ваша мать, ваша жена и ваши пациенты, вместе взятые. И ваш долг, Илья Григорьевич, ваш настоящий долг сейчас здесь, рядом с Государем. Я не приказываю. Я просто называю вам вещи своими именами.

В его голосе не было ни нажима, ни угрозы и оттого отказать было во сто раз тяжелее. Серебряному я мог упереться и заорать. Этому мягкому старику и возразить было не на что, он не оставлял точки опоры для злости.

Я закрыл глаза. Под веками плавали красные круги от бессонной ночи, выскобленный колодец внутри отзывался пустотой там, где раньше дышала Искра.

— Я вылетаю, — сказал я.

— Вот и хорошо, голубчик, — Старик не торжествовал, он просто принял мой ответ как должное. — Передайте трубку Игнатию. И не тревожьтесь о матушке. О ней позаботятся по высшему разряду, даю вам слово. Везите ее к нам. До скорой встречи, Илья Григорьевич. Я буду рад пожать вам руку.

Я опустил трубку и какое-то время просто стоял, глядя в окно. Пути назад больше не было. Я его сам только что отрезал.

— Двуногий, — подал голос Фырк. Он перестал примеряться к забытому на блюдце ореху и смотрел на меня круглыми внимательными глазами. — У тебя лицо человека, который проиграл партию, еще не сев за стол. Что там?

— Москва, — сказал я. — Нас зовут в Москву. Сам Император.

Ррык приоткрыл один глаз. Айла на шторе перестала вылизывать лапку и навострилась, и в ее движении сквозило холодное любопытство.

— Москва, — протянула летяга, смакуя слово. — Двор. Престол. Большая клетка с золотыми прутьями, где ласково улыбаются, а режут тихо. Как мило. Всегда мечтала там побывать. Я уж думала, в этой вашей провинции я помру со скуки, не увидев ни одной приличной интриги.

— Помолчи, белка, — буркнул Фырк, пока я оборачивался к Серебряному.

Магистр преобразился.

Минуту назад он стоял посреди моего кабинета серый, усталый, перееханный поверх головы тем самым голосом из трубки, и в нем не оставалось ничего от несгибаемого чиновника. А теперь, пока я говорил с Филиппом Самуиловичем, он на моих глазах распрямился, подобрался, и на губах проступило выражение, которое я мог сравнить разве что с мордой кота, добравшегося до хозяйской сметаны.

— Ну вот видите, Разумовский, — сказал он почти ласково, и в голосе его звенело тихое, мстительное удовольствие. — А вы упирались. Грозили мне духами, кричали про сейфы и клетки, обещали лечь костьми. И что в итоге? Одного звонка хватило. Государственная необходимость все расставила по местам тихо и без скандала.

Я смотрел на него и молчал. Сказать было нечего, он был кругом прав, мы оба это понимали.

— А самое прекрасное, — продолжал он, и удовольствие в его голосе стало почти неприличным, — что мне для этого и пальцем шевелить не пришлось. Я столько времени ломал об вас зубы, доказывал, грозил, выходил из себя, чего, поверьте, со мной не случалось лет двадцать. А оно вон как обернулось. Ваша мать едет в Москву под имперскую защиту, ровно туда, куда я и просил ее отвезти. Только теперь это не мое самоуправство, на которое вы плевали, а воля Государя, против которой вы не рискнули пойти, — он развел руками. — Согласитесь, есть в этом некая высшая справедливость.

— Радуйтесь, Игнатий, — сказал я устало. — Вам идет.

— О, я радуюсь, — кивнул он. — После всего имею право.

Он уже доставал второй аппарат, свой обычный, набирал номер, и голос его на глазах терял всякую эмоцию, возвращаясь в привычное русло сухой казенной деловитости. Маска вернулась на место, будто и не слетала.

— Балков. Серебряный. Подъем по тревоге, протокол эвакуации первой категории. Цель в Москве, время вылета сжать до предела. Готовьте медицинский модуль для лежачего пациента на искусственном дыхании, нет, отставить, на самостоятельном, но под полным мониторингом. Борт и сопровождение по высшему разряду, санкция Резиденции. Подтверждение получите через канал Зеро. Время пошло.

Он говорил коротко, рублеными фразами, и за каждой его фразой где-то по ту сторону телефона приходила в движение огромная, отлаженная имперская машина.

Поднимались по тревоге люди, прогревались двигатели, и кто-то уже бежал по коридорам с приказами. Я наблюдал за этим со стороны и впервые за всю эту войну чувствовал себя простым грузом. Ценным, важным грузом, который большая сила решила переместить из точки А в точку Б, и мое мнение об этом перемещении уже никого не интересовало.

— Двуногий тоскует, — заметил Фырк, спрыгнув со стола ко мне на плечо. — Чую за версту. Перестань. Подумаешь, столица. Сожрем там что-нибудь приличное хоть раз, а то твоя жена кормит тебя гречкой, как воробья.

— Тебя послушать, так весь смысл имперского кризиса в том, чтобы ты дорвался до столичной кухни, — сказал я.

— А в чем же еще, — искренне удивился бурундук.

Я хмыкнул, и от этой нелепицы внутри и впрямь чуть отпустило. Я отлепил его от плеча, ссадил обратно на стол, к вожделенному ореху, и отошел к окну.

Достал телефон. Оставалось еще одно дело, и откладывать его я не хотел. Позвонить Нике, сказать, что улетаю, и услышать, как она обзовет меня сволочью своим особым голосом, в котором ругань и нежность всегда замешаны в одно тесто.

Я набрал ее номер.

Гудки шли долго, а потом оборвались. Сбросила.

Я нахмурился. Ника не сбрасывала мои звонки никогда, даже когда злилась, даже в самые тяжелые дни. Она могла ответить и наорать, могла ответить ледяным молчанием, но сбросить, нет, это было не в ее правилах.

Я набрал снова, и тут телефон в моей руке завибрировал сам. Входящий. Только не от Ники. На экране высветилось имя, которого я не видел давненько.

Анна Витальевна Кобрук. Главврач Муромской больницы.

Еще с трубкой в руке, на полпути к уху, я почувствовал, как нехорошо екнуло сердце.

— Анна Витальевна?

— Разумовский, — голос Кобрук звучал тем самым тоном, которым она годами осаживала зарвавшихся магистров на совещаниях. — Слушай меня внимательно и не паникуй. Сразу говорю, чтобы ты не успел ничего себе нафантазировать. С ребенком все в порядке. С Никой тоже все под контролем.

Смысл слов я еще не успел поймать, а пол уже ушел из-под ног. Внутри все оборвалось и полетело куда-то вниз.

— Что с ней? — выговорил я. — Анна Витальевна, что случилось?

— Твоя жена у меня в отделении, лежит на сохранении, — отчеканила Кобрук. — Поступила вечером самотеком. Тянущие боли внизу живота, гипертонус матки. Угроза прерывания на фоне стресса, Разумовский. Доигралась твоя боевая фельдшерица, набегалась по своим войнам.

Я вцепился рукой в подоконник. Выскобленный пустой колодец внутри отозвался ледяным сквозняком. Гипертонус, угроза, первый триместр.

— Кровотечение? — Слова сами выстроились в привычный ряд, лекарь включился поверх трясущегося мужа. — Есть кровотечение, Анна Витальевна? Что на УЗИ, сердцебиение?

— Молодец, что про дело спрашиваешь и не воешь, — одобрила она. — Слушай. Кровотечения нет, мажущих выделений нет. Шейка сформирована, закрыта, длина в норме. На УЗИ плодное яйцо в полости, сердцебиение есть, отслойки нет, ретрохориальной гематомы нет. Слышишь меня? Ничего страшного по факту не случилось. Это просто тонус и нервы, до катастрофы тут далеко.

Я медленно выдохнул. Каждое ее слово ложилось как кирпич в стену, и стена эта понемногу заслоняла разверзшуюся было пропасть. Закрытая шейка, есть сердцебиение, нет отслойки. Я цеплялся за эти цифры и формулировки, как тонущий за брошенный конец.

— Что назначили? — спросил я.

— А ты меня еще проэкзаменуй, целитель, — фыркнула Кобрук,. — Полный покой, постельный режим, никаких нагрузок и никаких нервов, что в ее случае самое сложное. Прогестероновую поддержку, дидрогестерон по схеме. Спазмолитики, дротаверин внутримышечно по потребности. Магний с витамином B6 внутрь, легкую седацию на травах. Никакой твоей хваленой магнезии в вену я ей лить не стала, рано еще для таких фокусов и незачем. Будем наблюдать в динамике, контроль ХГЧ и УЗИ. К утру тонус уже наполовину сняли. Через недельку отлежится и будет как новенькая, если ты, не примчишься сюда сверкать глазами и таскать ее по странам.

Я закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. Она все сделала правильно. Все до последней мелочи, грамотно, спокойно, по уму. Моя жена была в надежных руках.

— Почему я узнаю об этом от вас? — спросил я тихо. — Почему она мне не позвонила?

Кобрук на том конце помолчала.

— А вот про это спроси у нее сам, — сказала она другим голосом. — Держи. Передаю трубку. Только, Разумовский, — голос ее снова стал жестким. — Без фокусов. Не смей ее накручивать. Ей нужен покой, и никаких твоих трагедий в лицах. Понял меня?

— Понял, — сказал я.

В трубке зашуршало. Сначала до меня дошло ее дыхание, чуть учащенное, но ровное, а потом голос.

— Привет, дорогой, — сказала Ника слабо, и от этого знакомого слова, сказанного знакомым тоном, у меня предательски защипало в глазах.

— Привет, — сказал я. — Ну ты даешь. Ты почему мне не позвонила, а?

— Потому что знала, что ты сделаешь ровно то, что делаешь сейчас, — ответила она. — Бросишь там свою войну, свою мать и примчишься ко мне трястись надо мной. А мне не нужно, чтобы ты трясся. Мне нужно лежать, чтобы меня тут обкололи всякой полезной дрянью и оставили в покое. И тебе нужно делать свое дело, а не нянчиться со мной. У меня тонус, Илюш, а не разрыв матки. Полежу и встану.

— Я как раз собирался тебе звонить, — сказал я. — Меня вызывают в Москву. Сам Император. Я улетаю через час.

Она помолчала.

— Вот и хорошо, — сказала она наконец, и ее слабый голос дрогнул. — Значит, так тому и быть. Лети в свою Москву, делай, что должен. Я тут полежу. Только пообещай мне одну вещь, слышишь? — она перевела дыхание. — Не вздумай геройствовать там сверх меры. Не лезь под пули за чужих дядек. У тебя теперь есть я и вот это, — я почти увидел, как ее ладонь легла на живот, — и нам нужно, чтобы ты вернулся домой целым и живым. Геройство и мученичество оставь книжкам. Мне нужен живой муж. Это приказ. Понял?

— Понял, — сказал я. — Обещаю.

— Эх и гад ты, Разумовский, — сказала она с такой нежностью, что у меня перехватило горло. — Лети уже. И позвони, как сядешь.

Она отключилась. Я постоял у окна с погасшей трубкой в руке. Где-то внизу спала ничего не помнящая мать. В соседнем корпусе лежала на сохранении жена, которую я не мог сейчас даже навестить. А я должен был лететь прочь от всех, кого хотел защитить, к человеку, которому не мог отказать.

Тяжелые имперские вертолеты сели на пустыре за больницей.

Их было три, огромных, выкрашенных в темную краску, с двуглавым орлом на бортах. Лопасти молотили воздух, поднимали тучу пыли и сухой травы, и от их рева дрожала земля и звенели стекла в больничных окнах. Я стоял на краю поля, придерживая воротник, и смотрел, как из приемного покоя выкатывают каталку.

На каталке, укрытая до подбородка, спала моя мать. Спала спокойно, здоровым сном, не зная и не чувствуя, что ее снова куда-то везут.

Над ней покачивалась стойка с монитором, тихо пищал пульсоксиметр, и медбрат в имперской форме катил все это хозяйство к раскрытому брюху среднего вертолета, где ждал герметичный медицинский модуль, похожий на маленькую белую капсулу.

Духи шли рядом с каталкой. Ррык тек сбоку золотой тенью, не отставая ни на шаг, и я знал, что он не отойдет от нее, пока она дышит. Айла перепархивала над капельницей, придирчиво наблюдая за медбратом, будто проверяла, достаточно ли он почтителен с ее подопечной.Шипа и Ворон, оба потрепанные, держались позади, прикрывая тыл.

Анну закатили в модуль, защелкнули фиксаторы, загерметизировали. Рампа поднялась. Я в последний раз увидел ее лицо в иллюминаторе и отвернулся.

Меня позвали в головную машину. Я поднялся по трапу, согнувшись под лопастями, втиснулся в жесткое десантное кресло, и кто-то сунул мне на колени гарнитуру и страховочные ремни. Дверь задраили. Рев стал глуше, навалился вибрацией, машина тяжело оторвалась от земли, и Муром поплыл, рассыпанный редкими ночными огнями.

Я смотрел в иллюминатор на уплывающий город и чувствовал, как меня выдирают с корнем, из ординаторской с продавленным диваном, из дома у реки, из команды, от Ники, от всего теплого и привычного, что я растил здесь.

Выдергивают и бросают в холодные имперские жернова, где я никто и звать меня никак, маленький провинциальный лекарь среди огромной чужой силы.

Привычная, теплая тяжесть навалилась на плечо. Фырк соткался прямо из воздуха и устроился у меня на плече поудобнее, вцепившись коготками в ткань куртки.

— Не кисни, двуногий, — проворчал он мне в самое ухо, перекрывая гул. — Сидишь, как воду в рот набрал, тоску нагоняешь. Ну столица, ну император, эка невидаль. Мы с тобой по таким дырам лазили, что этой твоей Москве и не снилось. В межмирье побывали, в лунной тюрьме отсидели, к твоему папаше в бункер наведались. И отовсюду вылезли. Вылезем и отсюда. Главное, чтоб кормили прилично.

Я скосил на него глаз. Бурундук сидел нахохлившись, делая вид, что ему совершенно все равно, и только хвост, обмотавшийся вокруг моей шеи чуть теснее обычного, выдавал, что засранец за меня волнуется.

— Спасибо, пушистый, — сказал я.

— Не за что, — он отвернулся, шмыгнув носом. — И вообще, я тут исключительно ради столичной кухни. Не обольщайся.

Вертолет лег на курс, задрал нос и пошел забирать высоту. Внизу таял Муром. Впереди, за сотни верст, в предрассветной мгле лежала Москва и ждал меня человек, которому я не сумел сказать «нет».

Москва встретила нас закрытым военным аэродромом где-то на окраине, обнесенным бетонным забором с колючкой и вышками.

Не успели остановится лопасти, как к машинам подкатил кортеж. Черные автомобили с тонированными стеклами, мигалки без звука, люди в одинаковых пальто, двигавшиеся слаженно и молча.

Каталку с Анной выкатили из медицинского модуля и повезли к отдельному фургону, без окон, похожему на инкассаторский. И вот тут я дернулся.

— Стоп, — я шагнул следом. — Куда ее? Я еду с матерью.

— Не едете, Разумовский, — Серебряный возник у меня на пути, уже застегнутый на все пуговицы. Ночная буря в моем кабинете не оставила на нем и следа. — Ваша мать отправляется в закрытый стационар Канцелярии под купол четвертого уровня. Это лучшая защищенная клиника в Империи, лучше нет ни у кого, включая Государя. Ментальная блокада, физическая охрана, медицина высшей категории. Туда не войдет ни Радулов, ни сам черт. Я лично прослежу за ее размещением, даю слово. А за вами, — он кивнул на головную машину кортежа, отличавшуюся от прочих неуловимым лоском, — прислали отдельный борт. Из Резиденции. Вас ждут, и ждут давно.

Я смотрел, как белый фургон глотает каталку с моей спящей матерью, как защелкиваются дверцы, как он трогается и катит к выезду с площадки.

Мне ничего не оставалось кроме как довериться Серебряному. Чего делать крайне не хотелось, учитывая его репутацию в моих глазах. Он еще ни разу на моей памяти не вышел победителем из битв. Однако сейчас он звучал убедительно. К тому же это была Москва, а не Муром. Серебряный находился на своей территории.

Машина из Резиденции приняла меня в кожаное нутро, бесшумно тронулась и понесла по просыпающейся Москве. За стеклом разворачивался огромный город. Перекрытые улицы, по которым нас пропускали без задержки.

Посты с вооруженными людьми на перекрестках. Громады имперских зданий, серый гранит, колонны, орлы, все построенное так, чтобы человек рядом с этим чувствовал себя мелким и лишним. Рамки, шлагбаумы, проверки, на которых наш кортеж лишь притормаживал, и нас узнавали и пропускали дальше, в самое сердце.

— Какая безвкусица, — заметила Айла. Серебристая летяга примостилась на спинке переднего сиденья и разглядывала проплывающие дворцы с холодным презрением. — Сколько камня, сколько золота, сколько усилий, и все ради того, чтобы напугать гостя еще на пороге. У моего Султана дворец был вдесятеро богаче и тише. Истинная сила тиха, Лукумон. Колоннами и золотом кричит только та, что в себе не уверена. Запомни это, когда будешь говорить с их главным.

— Учту, — пробормотал я.

— И еще, — Айла повернула ко мне острую мордочку, и в черных бусинах ее глаз блеснул древний расчетливый огонек, совсем не беличий. — Здесь все улыбаются. Запомни и это. Чем шире улыбка, тем острее нож за спиной. Я этих дворов навидалась, везде одно и то же. Держи спину прямо и не верь ласковому голосу. Особенно ласковому.

Я подумал о мягком голосе Филиппа Самуиловича в трубке и промолчал.

Меня привезли к боковому подъезду огромного здания, провели через несколько постов, проверок и рамок, под расписку отобрали телефон, поднялись со мной на лифте без кнопок куда-то наверх и наконец впустили в приемную перед кабинетом Императора.

Здесь все дышало старой роскошью. И отличалось от того «бункера», в который меня привозили в прошлый раз.

Дубовые панели по стенам, потемневшие от времени портреты в золоченых рамах, наборный паркет, на котором страшно было наследить и тяжелые портьеры, гасившие всякий звук.

Двое охранников застыли по сторонам высоченных двустворчатых дверей, и за этими дверями стояла такая тишина, что у меня заложило уши. Я сел на краешек неудобного антикварного кресла, чувствуя себя в своей мятой куртке нелепо и не к месту, и принялся ждать.

Ждать пришлось недолго. Малозаметная боковая дверь открылась, и ко мне вышел тот самый человек.

Я узнал его издалека. Высокий сухощавый старик, очень прямой, с гривой совершенно седых волос, зачесанных назад, в безупречном темном костюме, который сидел на нем так, будто он в нем родился. Лицо умное, тонкое, изрезанное морщинами, а глаза светлые, спокойные и пронзительные, видящие тебя насквозь и при этом глядящие с искренней доброжелательностью. Он шел ко мне неспешно, чуть улыбаясь, и протягивал руку.

— Илья Григорьевич! Голубчик! — он перехватил мою руку обеими ладонями, сухими и теплыми, и долго не отпускал, разглядывая меня с откровенной радостью. — Дайте же на вас наглядеться. Виделись год назад, а на вид будто десять лет прошло. Осунулись, постарели, в глазах не пойми что. Оно и понятно, после всего, через что вас протащило. Но живы, и слава богу.

— Здравствуйте, Филипп Самуилович, — сказал я и пожал его сухую руку крепче. — Рад вас видеть. Не думал, что при таких обстоятельствах, но рад.

— И я рад, голубчик, и я, — он понизил голос, покосился на застывших у дверей гвардейцев и отвел меня на шаг в сторону. — Вы ведь хотите спросить про нее. Спрашивайте, не стесняйтесь. Цветет наша с вами девочка. Бегает, шалит, музыкой замучила весь дом. Моторика вернулась полностью, ни следа не осталось. Ваших рук дело, Илья Григорьевич, и я этого не забыл и не забуду до конца дней. Старый Гольдман умеет помнить добро.

Он отпустил наконец мою руку и заговорил тише, мягко, и под этой мягкостью я опять различил тот самый камешек в бархате.

— Теперь слушайте меня внимательно, Илья Григорьевич, и не перебивайте старика. Времени мало. Через минуту вы войдете в эти двери, и там вас будет ждать самый могущественный человек Империи. Ситуация, в которую вас зовут, тяжелейшая, тяжелее всего, с чем вы сталкивались, поверьте моему опыту. Вам понадобится весь ваш ум, все ваше хладнокровие и вся ваша знаменитая прямота. Государь, к слову, эту вашу прямоту ценит, она ему в новинку, его ею давно никто не баловал. Так что говорите с ним честно, не юлите, он фальшь чует за версту. — Старик чуть наклонился ко мне. — Но помните, голубчик, где вы находитесь. Прямота прямотой, а стены здесь имеют уши, глаза и очень долгую память. Взвешивайте слова. Я буду рядом.

И в этих последних словах, в том, как он это сказал, до меня окончательно дошло, кем стал за этот год тихий доктор, спасавший со мной ту девочку. Он мерил Государю давление и слушал его сердце, и этим его роль давно не исчерпывалась.

Он стоял у самого престола, ближе всех, в той точке, где медицина смыкается с большой политикой, и через его руки проходило куда больше, чем рецепты. Он модерировал. Смягчал острые углы, подсказывал решения. Личный лекарь, которому Император доверял свое тело, а заодно, похоже, и часть своих решений.

Высокие двустворчатые двери впереди дрогнули и медленно, тяжело распахнулись.

— Идемте, — сказал Филипп Самуилович и легонько тронул меня за локоть. — Вас ждут.

Кабинет Императора оказался огромным и сумрачным.

Высокие окна были задернуты, горели лишь настольная лампа да бра по стенам, и в этом приглушенном свете тонул тяжелый кабинет, обшитый темным деревом, заставленный книжными шкафами до потолка.

Посреди стоял исполинский письменный стол, за которым свободно уместилось бы человек шесть, а за столом сидел человек, которого я в последний раз видел год назад, когда он надевал мне на грудь знак Мастера и брал с меня клятву молчания.

Император Александр Четвертый постарел за этот год. Лицо осунулось, у глаз залегли темные тени, в висках прибавилось седины. Но взгляд, когда он поднял на меня глаза, остался прежним, твердым и пристальным, взглядом человека, привыкшего, что под ним прогибаются.

Возле стола, чуть в стороне, в позе почтительной и собранной, уже стоял Серебряный, успевший добраться сюда раньше меня. Значит, мать он разместил и примчался докладывать.

— Разумовский, — Государь поднял на меня глаза, и сквозь усталость в них проступило что-то почти личное, память о долге, который не оплатишь деньгами. — Вот мы и снова встретились. Садитесь. И благодарю, что прилетели, бросив все. Я знаю, чего вам это стоило, и знаю, что вы предпочли бы остаться. Тем ценнее.

— Ваше Величество, — я сел, чувствуя спиной присутствие застывшего у дверей Филиппа Самуиловича.

— Не будем тратить время на любезности, его у меня нет, — Император кивнул Серебряному. — Доложите нам обо всем.

Серебряный заговорил четко, по-военному.

— Положение на южном направлении следующее. Хаб сети Радулова обнаружен и обезврежен. Реактор, через который сеть качала колоссальные объемы краденой Искры, остановлен, — он сделал крохотную паузу и нехотя повернул голову в мою сторону. — Остановлен, должен признать, не нашими усилиями. Его погасил Илья Григорьевич. В ту ночь, когда перерезал привязь на своей матери. Анна Разумовская и была живым руслом хаба, главным источником, через который Радулов питал свою машину. Лишившись ее, реактор обескровел в считанные часы, — он снова повернулся к Государю. — Однако сам объект, Радулов, ушел. Бросил хаб и скрылся у нас из-под рук, кольцо замкнуть мы не успели. Местонахождение неизвестно.

— Он ушел с расчетом, — сказал я.

Серебряный осекся и недовольно покосился на меня. Перебивать его доклад перед Государем было нарушением всех мыслимых субординаций, и он дал мне это почувствовать одним взглядом. Но я уже не мог остановиться.

— Простите, что вмешиваюсь, но это важно, Игнатий, — продолжил я, выдержав его взгляд. — Моя разведка доложила, что Радулов не бежал в панике. Он понял, что главного реактора лишился насовсем, перевел хаб на малый автономный ход, бросил все лишнее и ушел в тень. И вот что важнее всего, — я подался вперед. — Он стал маневреннее и опаснее. И он больше не за тысячи километров от нас. Он где-то рядом.

В кабинете повисла тишина. Император слушал меня, не перебивая, и его тяжелый пристальный взгляд прицепился к одному слову.

— Ваша разведка, — повторил он негромко. — Вот, значит, как, — он откинулся в кресле. — Мне про вашу разведку, Разумовский, все уши прожужжали. Канцелярия рапортами завалила. Будто бы возле вас вьются некие духи, древние силы, которые видят то, чего не видят мои лучшие агенты. Серебряный мне это докладывал с таким лицом, будто сам не до конца верил, — Государь подался вперед, и в усталых глазах зажегся острый, цепкий огонек. — Скажите мне честно, как вы умеете. Эти ваши духи. Они существуют? Они сейчас здесь, с вами?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Соврать этому человеку было нельзя, да я и не собирался.

— Существуют, Ваше Величество, — сказал я спокойно. — И да, они здесь. Сейчас. В этом кабинете. Рядом со мной. Просто не хотят показываться вашим глазам.

Император долго молчал, глядя на меня. А потом тяжело вздохнул.

— Знаете, Разумовский, что страшнее всего для правителя? — заговорил он, и в голосе его не было ни гнева, ни самодурства, одна горькая, выстраданная усталость. — Не враг. Враг это понятно, врага видно, с врагом ясно, что делать. Страшнее всего воевать вслепую. А я последний год воюю именно так. У меня под носом, в моей собственной Империи, которую я знаю, казалось, до последнего уезда, оказывается, живет целый народ. Древние силы, старше моего престола, старше всей нашей истории. Они ходят по моим городам, видят мои тайны, а я о них и знать не знал, гонял Канцелярию по ложным следам, искал измену среди людей, пока настоящая игра шла совсем на другом поле, — он стукнул ладонью по столу, с глухой досадой. — Если бы я знал правду раньше. Если бы понимал, с чем имею дело, я бросил бы на Радулова всю имперскую, а не цеплялся бы за полумеры. Мы упустили его, Разумовский. Все вместе упустили. И теперь, как вы верно сказали, он на свободе и где-то рядом.

Он умолк, потер пальцами усталые веки, а потом посмотрел на меня прямо, и в его взгляде была решимость человека, переступающего через что-то большое.

— Я не хочу больше воевать вслепую, — сказал Император. — Хватит. Я готов к союзу. Люди и духи, против общей беды. Я протягиваю руку, Разумовский. Открыто, первым, перешагнув через свою гордость. Передайте это вашим. Скажите им, что Император Александр зовет их не как слуг, не как оружие, а как равных. Если они меня слышат.

Воздух в кабинете дрогнул.

Я почувствовал это кожей и только потом понял. Пространство рядом со мной сгустилось, налилось тяжестью, по затылку прошел знакомый холодок. Они услышали. Все пятеро услышали слова Государя, и приняли их всерьез.

— Они вас слышат, Ваше Величество, — выговорил я, и сердце у меня заколотилось. — И, кажется, готовы ответить лично.

Пространство перед массивным дубовым столом пошло рябью, будто кто-то качнул толщу воды. Свет ламп дрогнул, тени метнулись по стенам. И прямо посреди сумрачного имперского кабинета, на наборном паркете, по которому ступали поколения царей, начал сгущаться, набирать плотность и цвет золотой исполинский силуэт.

Ррык вышел из астрала во всей своей мощи.

Огромный лев, Хранитель Москвы, реальный до последнего волоска. Его грива пылала живым огнем, по ней пробегали настоящие искры, с тихим треском срываясь в воздух.

Когти, выпущенные на всю длину, вдавились в драгоценный паркет и оставили на нем глубокие борозды. Он повел громадной башкой, неспешно оглядел кабинет и остановил глаза на Императоре.

— Мы услышали тебя, Владыка, — пророкотал Ррык, глядя Императору в глаза. — И мы пришли.

Глава 2

Воздух в кабинете дрогнул снова, и рядом с золотым львом сгустились ещё двое.

На моё плечо тёплой гирей опустился Фырк, материальный до последнего волоска, и обвёл сумрачный имперский кабинет хозяйским взглядом, будто прикидывал, где тут принято кормить гостей.

А на спинку императорского кресла, прямо над головой Государя, не спросясь и никого не стесняясь, спорхнула Айла. Сложила серебристые перепонки, повела острой мордочкой и оглядела самого могущественного человека Империи сверху вниз, с ленивым превосходством.

Александр Четвёртый поднялся из-за стола во весь рост и смотрел на Ррыка, и я ждал в его лице чего угодно, только не того, что увидел. Страха не было.

В усталых глазах Государя разгорался азарт охотника, который полжизни гонялся за легендой и вот наконец увидел её живьём, в двух шагах, дышащую огнём из гривы.

— Четыре тысячи лет, — проговорил он тихо, не отрывая от льва глаз. — Столько вас не было для нас. И вот вы стоите в моём кабинете, — он коротко, почти с восхищением, качнул головой. — Я ждал многого от этой ночи. Но не этого.

— Мы пришли на твой зов, Владыка, — пророкотал Ррык, и хрустальные подвески люстры отозвались тонким звоном. — Чтобы говорить.

— Тогда будем говорить, — Александр обошёл угол стола и остановился напротив льва, держась как равный с равным, монарх с монархом. — Я знаю у вас старые счёты с Российской Империей. Знаю, что мои далёкие предки сделали с вашим народом, чем заплатили за свою силу. Капканы, батареи, выпитые досуха души. Я остался без хранителя. Что ж всего этого не оправдываю и не прошу прощения за мёртвых. Но я живой, и я хочу другого. Я хочу мира между нами. Настоящего, на тысячу лет вперёд.

Значит, император тщательно скрыл, что ему известно о духах. И до конца правду он вряд ли расскажет. Судя по его речи, историей взаимодействий его рода с духами невозможно гордиться.

Айла на спинке кресла выразительно зевнула, показав мелкие острые зубы. Я расслышал её мысль так ясно, будто она шепнула мне на ухо: «Тысячу лет вперёд. Какая трогательная самонадеянность у этих однодневок».

Государь её, к счастью, не слышал.

— Красивые слова, — согласился Ррык, и в его басе звучала одна древняя усталость. — Их говорили и до тебя.

— До меня их говорили те, кто лгал, — Александр чуть подался вперёд. — Я не лгу. И в доказательство сразу перейду к делу, потому что время дорого нам обоим. Мне мало мира с тобой, Хранитель. Ты силён и честен, но ты один, — он обвёл взглядом кабинет, скользнул по Фырку у меня на плече, по Айле над своей головой. — Вас здесь горстка. А я говорю о судьбе двух народов. О таком не уговариваются с младшими. Я привык вести дела с первыми лицами. Если мы строим новый мир, мне нужен ваш Совет. Те, кто стоит над вами.

Вот оно. Я внутренне напрягся. Александр сделал ровно тот ход, которого я боялся с той секунды, как Ррык вышел из астрала. Он захотел напрямую к Старейшинам.

Лев не моргнул. Он смотрел на Императора долгим тяжёлым взглядом, и молчание это тянулось так, что Серебряный за моей спиной перестал дышать.

— Нет, — сказал Ррык наконец. — К Старейшинам не входят без стука, Владыка, — продолжил он, и теперь от его баса задрожали и стёкла в задёрнутых окнах. — И уж точно не по прихоти смертного, будь он хоть трижды в короне. Они ушли за Врата четыре тысячи лет назад, когда твой народ показал, чего стоит дружба с людьми. Они сидят на холодном камне над вашими головами и смотрят вниз, и весь ваш мир, со всеми его империями и войнами, для них — один короткий вздох. Ты родился и умрёшь, а они не успеют повернуть головы. Дверь между нами закрыта. И открыть её по щелчку твоих пальцев не в моей власти и не в твоей.

Я ждал, что Александр вспыхнет. Любой самодержец на его месте счел бы такой ответ пощечиной. Но Государь выслушал отповедь льва до конца, и на скулах его не дрогнул ни один мускул.

Он принял отказ не как обиду, а как условие задачи, которую только что положили перед ним на стол. Я почти видел, как у него в голове щелкает костяшки счетов. Иерархия духов абсолютна. Старейшин не купить. К ним можно только попасть, и ключ от двери находится не у него.

— Понял, — сказал он просто. — Спасибо за прямоту, Хранитель. Я ценю, когда мне говорят «нет» в лицо, а не кланяются и саботируют за спиной. — Он помолчал, и в усталых глазах снова зажёгся тот охотничий огонёк. — Значит, будем искать другой ключ.

Государь отошел к столу, постоял, опершись на него костяшками, и я понял, что он перестраивает всю партию на ходу.

— Золотом вас не купишь, — сказал он, скорее себе, чем нам. — Землёй, титулами, властью — тоже. Что я могу предложить народу, который старше моей короны на тысячи лет и которому от меня ничего не нужно, — он поднял голову, и взгляд его остановился на мне, затем на льве. — Но кое-что общее у нас есть. Один общий враг. И одна общая ненависть к нему.

Куда он клонит, я понял по одному его тону, ещё без имени.

— Григорий Радулов, — произнёс Александр, и само это имя в его устах прозвучало как приговор. — Он крадет вашу Искру, Хранитель, выпил досуха сотни ваших младших, держал их в батареях. Он же два десятилетия гадил в моей Империи, плел сеть, тянул силу из живых людей, как клопов доил. Вы хотите его голову. Я хочу того же, — он выпрямился. — Так возьмём её вместе.

— Говори, — коротко уронил Ррык.

— Я кладу на стол всё, что у меня есть, — голос Государя налился металлом, и в кресле распрямился самодержец, поднимающий державу на дыбы, ничего не осталось от усталого старика. — Армию. Тайный сыск. Всю Канцелярию до последнего оперативника. Я объявлю Радулова врагом престола номер один, закрою ему все границы, перекрою все норы, подниму на ноги каждого осведомителя от Варшавы до Владивостока. Империя загонит его, как волка флажками, — он перевёл дыхание. — Мне не нужны клятвы на бумаге и кровь на алтаре. Вы хотите его голову — Империя добудет её для вас. А когда он падет и его кровь на деле скрепит наш союз, ты, Хранитель, станешь моим поручителем. Сам, по доброй воле, дойдёшь до своих Врат и замолвишь за меня слово. Откроешь мне эту дверь к Старейшинам. Вот и весь торг.

В кабинете повисла тишина. Я затаил дыхание. Это был хороший ход, очень хороший. Александр не требовал у Ррыка невозможного, не лез к Старейшинам напролом. Он предлагал льву заслужить право замолвить слово, заплатив за него головой Радулова. И отказаться от такого было трудно, потому что голову Радулова Ррык хотел не меньше Государя.

Лев медленно склонил тяжёлую голову и грива его колыхнулась, осыпав на драгоценный паркет горсть гаснущих искр.

— Скреплено, — пророкотал он. — Мы принимаем твою охоту, Владыка. Загоняй зверя. А когда он будет лежать у наших ног, я дойду до Врат и скажу о тебе то, что ты заслужишь. Не больше и не меньше.

— Большего я и не прошу, — кивнул Александр.

Айла на спинке кресла шевельнулась и проводила взглядом гаснущие искры с гривы Ррыка. Её тихая ядовитая мысль скользнула мне в голову, предназначенная мне одному.

— А недурно для однодневки, — сказала она. — Не стал клянчить у льва невозможного, не полез к Старейшинам с парадного крыльца. Купил себе будущего ходатая, расплатившись чужой охотой, которую и так вёл. Твой Государь, Лукумон, торгуется, как старый восточный купец на ковровом базаре. Берегись такого союзника пуще иного врага. Тот, кто так ловко берёт чужими руками, однажды так же ловко возьмёт и тебя.

Я промолчал, но мысль её запомнил.

Тихо выдохнул, и плечи у меня сами опустились, будто с них сняли мешок с песком. Я бился об эту стену можно сказать в одиночку, гонялся за тенью отца силами одной муромской больницы, горстки лекарей и пятерых духов, и тень эта всякий раз утекала у меня сквозь пальцы.

А теперь за моей спиной вставала вся махина Империи. То, что я тащил на горбу как личную войну, минуту назад стало государственной задачей с высшим приоритетом. Спину мне прикрыли броней, и впервые за долгое время я почувствовал, что в этой охоте мы перестали быть дичью.

Ррык качнул гривой, золотой контур его поплыл и истаял, уходя в астрал. Следом серебристой искрой мигнула и пропала с императорского кресла Айла. Фырк на моём плече остался, но обмяк, прикинулся неживой меховой горжеткой и только косил по сторонам круглым глазом. В кабинете снова сделалось просто трое людей, лев исчез, и от этого тяжёлая дворцовая тишина навалилась с новой силой.

Александр провёл ладонью по лицу, и я увидел, как из него разом вышел весь азарт, оставив одну серую усталость. Он потянулся к графину, налил себе воды, выпил залпом, как простой смертный после тяжёлой смены.

— На сегодня большая политика кончилась, — сказал он. — Дальше по вашей части, Разумовский. Филипп Самуилович.

Он кивнул куда-то мне за спину. Я обернулся. Старый Гольдман отлип от стены у дверей, где простоял всё это время неприметной тенью, и шагнул в круг света от настольной лампы. Лицо у него было такое, будто он только что присутствовал при сотворении мира и теперь спешил вернуться к делам земным.

— Дело вот в чём, — начал он. — Китай. Поднебесная империя, как они себя называют. Их император нам не враг и не союзник, на таком уровне в друзьях не ходят. И у него беда. Две дочери, близнецы.

Он сделал паузу, и я уже знал, что услышу дальше, по тому, как он подбирал слова.

— Сросшиеся, — сказал Филипп. — От рождения. Сиамские, как говорят у нас. Двадцать лет прожили одним телом на двоих. И вот теперь решено их разделить.

Что-то у меня в груди дрогнуло и подобралось. Сиамские близнецы. Двадцати лет.

— За операцию взялся лучший хирург Китая, — продолжал Гольдман. — Профессор Чен, у себя дома фигура почти культовая. Но он поставил условие: со своими резать отказался наотрез. Сказал, что ему нужен второй оператор его уровня, а во всём Китае такого нет. Их император разослал запрос по миру. А его величество, был как раз с визитом тогда в Поднебесной, — лёгкий кивок в сторону Александра, — и назвал ваше имя, Илья Григорьевич.

Дальше я уже не слушал придворных округлостей. Во мне щёлкнул тумблер, тот самый, что включается у меня поверх любой усталости и любого страха, и я подался вперёд.

— Тип сращения? — спросил я сухо, по-деловому. — Где они срослись и насколько глубоко? Торакопаги, омфалопаги, что именно?

— Грудь и живот, — мягко ответил Филипп. — Грудная клетка и верх живота.

— Торако-омфалопаги, — я кивнул сам себе, и в голове уже разворачивалась тревожная, манящая разом картинка. — Общая грудина? Один перикард на двоих или два? Самое главное — сердца. Сердца раздельные, в своих сумках, или есть мост? Общее предсердие, общий крупный сосуд? Печень? От этого зависит всё, абсолютно всё.

Филипп слушал мой напор, но даже бровью не повел, и я понял, что цифр из него не вытрясти.

Если паренхима общая, мне нужно знать линию раздела, как расходятся желчные протоки, хватит ли каждой сестре своего оттока желчи. Воротная вена одна на двоих или две? Куда уходит нижняя полая?

Если у них общий венозный коллектор, при разделении кровь одной из девочек может провалиться в никуда, и я получу труп на ровном месте. Нужно знать общая ли диафрагма? И кишечник — где переход от одной к другой, нет ли общего участка, который придётся отдать одной и оставить без него вторую?

— Ладно, на все мои вопросы ответит анамнез, — сказал я. — Но главное, чего я не понимаю, — почему двадцать лет? Таких разделяют в первые месяцы жизни, пока всё мягкое, пока организм податлив. Двадцать лет — это два сросшихся взрослых человека со своими характерами, со своей общей кровью, что десятилетиями течёт туда-сюда между ними. За такой срок их тела сплелись так, что я пока и вообразить не берусь. Что заставило ждать так долго? И что заставило вдруг заспешить?

У меня за пазухой завозился и высунул нос Фырк.

— Слушай, двуногий, — проворчал он вполголоса, так, чтобы слышал только я. — Ты там про печёнку завёл, у меня аж в животе заурчало. Нельзя ли потише про потроха, я с утра не евши. И вообще, чего ты раскипятился раньше времени. Дадут тебе твоих принцесс, ты их разрежешь, сошьёшь, обе живы, тебе медаль, мне утка. Делов-то. Не пойму, из-за чего шум.

— Знал бы ты, пушистый, — мысленно ответил я. — Будь всё так просто, эти девочки давно бегали бы порознь, и не пришлось бы императору Китая двадцать лет держать их одним телом, а потом гнать за хирургом на другой край земли.

— Подробностей такого рода я не держу в голове, я ведь не хирург, — Гольдман развёл руками с виноватой улыбкой. — Знаю общее. Картина, как меня заверили, благополучная. Печень делится, сосуды позволяют, господин Чен совершенно уверен, что при вашем участии обе девочки встанут со стола живыми. Это, Илья Григорьевич, дело чести. И дело мира между двумя великими державами.

Я смотрел на него и думал о другом.

«Картина благополучная». «Печень делится». «Совершенно уверен». В моей профессии, чем глаже стелют, тем жёстче бывает спать, и за годы двух жизней я наслушался таких гладких слов перед самыми скверными операциями.

Что-то тут не сходилось, и я это чувствовал затылком. Двадцать лет таких близнецов никто не трогал и вдруг приспичило, да ещё и срочно. Лучший хирург огромной страны не желает резать со своими и выписывает второго пилота с другого конца света. Странно. Очень странно.

Но под этой странностью, заглушая её, поднималось во мне совсем другое чувство, и стыдно было себе в нём признаться в такую минуту. Азарт. Голодный, мальчишеский азарт хирурга. Я ни разу в жизни не разделял сросшихся близнецов.

Ни в этой жизни, ни в той, прошлой. Об операции такого класса можно было только мечтать, единицы в мире держали в руках подобное, и я, что скрывать, мечтал об этом всегда. И вот теперь это лежало передо мной, стоило протянуть руку.

Я выпрямился и потёр лицо ладонями. Усталость никуда не делась, она сидела во мне ледяным комом, и поверх неё в голове разом вдруг встало всё, от чего меня сейчас уводили на другой край земли. Ника на сохранении, в палате, с тянущими болями. Мать, которая выкарабкалась к жизни считанные часы назад и ещё путает, какой нынче год. Команда без меня. Дом без меня.

И против всего этого — воля Государя, к которой теперь намертво пристёгнута охота на Радулова. Откажись я лететь — и эта только что заключённая сделка пойдёт трещинами в первый же час. Выбора мне, по сути, не оставили. Его и не было с той минуты, как я в три часа ночи сказал в трубку «я вылетаю».

— Я поеду, — сказал я.

— Я знал, что вы скажете именно это, — Филипп тепло улыбнулся.

— Хорошо хоть, что вы будете рядом, Филипп Самуилович, — вдруг сказал император.

— Что? Я? — вытаращил на него глаза старик.

— Да, — твердо кивнул государь. — Лишняя пара опытных рук у стола, человек, который видел всякое. На таких операциях каждый ассистент на счету, а свой человек дороже золота. Но дело больше не в медицине. Вы проследите, чтобы Илья Григорьевич ни в чем не нуждался и будете политическим гарантом при дворе Императора.

— Я вполне могу справиться один, — сказал я, пытаясь выгородить Филиппа Самуиловича.

Гольдман и Государь переглянулись, а потом оба посмотрели на меня.

— Что ж, его величество, решил весьма справедливо. Голубчик, — мягко сказал Филипп, и под этой мягкостью знакомо звякнул металл. — Я еду с вами. В Китае у меня будет важная роль, — он чуть выпрямился, и на миг сквозь добродушного старичка проступил тот, кем он был при дворе на самом деле. — Там я при вас голосом его величества. Понадобится среди ночи перекрыть улицу, чтобы провезти донорскую кровь, — её перекроют. Сунется местная служба безопасности в вашу операционную — выставлю одним звонком. Потребуется прибор, которого нет на всём белом свете, — он будет у вас к утру. Вы — скальпель, Илья Григорьевич. А я при вас — та рука, что отведёт от вашего горла любое чужое лезвие, пока вы заняты делом. Думайте только о девочках. Остальное на мне.

Я смотрел на этого тихого седого человека, который совсем недавно ночеал у постели императорской дочери, а теперь говорил со мной голосом престола, и понимал, что в это путешествие со мной едет не милый старый лекарь. Со мной ехало оружие в бархатных ножнах.

Из кабинета Государя мы с Филиппом спустились на несколько этажей вниз, в ситуационную комнату Канцелярии, чтобы начать подготовку. Длинный стол, погасшие экраны по стенам, запах остывшего кофе и бессонницы. Я сразу потребовал главное.

— Медицинскую карту. Всё, что есть на близнецов. Снимки, протоколы, анализы.

Молодой офицер принёс мне папку. Я взял её в руки и сразу понял, что дело худо, потому что приличная история болезни на такой случай весит как хороший том энциклопедии, а эта папка была тоньше школьной тетради.

Я раскрыл её и принялся листать, и с каждой страницей во мне поднималась злость. Ангиограммы были, но обрезанные, без артериальной фазы, без половины бассейнов.

Трехмерной реконструкции печени, без которой к такому животу подходить — самоубийство, не было вовсе. Эхокардиография двух сердец, та самая, от которой зависела жизнь обеих, уместилась в три строчки общих фраз. Ни цифр, ни заключений, ни внятной анатомии.

Бумажки кончились, а я так и не узнал ни одной из тех вещей, без которых хирургу к ножу подходить нельзя.

— Это не история болезни, Филипп Самуилович, — я бросил папку на стол. — Это рекламный буклет турагентства. «Приезжайте, у нас всё прекрасно». Я не знаю, как у вас там в большой политике, но в хирургии есть закон без исключений. Режешь вслепую — получаешь два трупа на столе. Мне нужны снимки. Настоящие. Все.

Гольдман нахмурился, без улыбки взял трубку спецсвязи и заговорил, понизив голос. Я не понимал слов, но прекрасно понимал тон разговора. Он просил, потом требовал, под конец давил авторитетом престола. А в ответ ему текло что-то ровное, гладкое, бесконечно вежливое и непробиваемое, как стена, обтянутая шелком. Он положил трубку и помолчал.

— Извиняются, — сказал он наконец, задумчиво. — Кланяются, рассыпаются в любезностях. Протоколы безопасности их императора, видите ли. Дескать, всё, что касается тел принцесс, — государственная тайна высшей категории, и по каналам связи такое не передают ни под каким видом. Клянутся, что профессор Чен лично передаст вам полную картину прямо у трапа, как только вы приземлитесь, — он развёл руками. — Придётся потерпеть. И читать с листа на месте.

Я молча сгрёб со стола тощую папку. Злость на спрятанные снимки никуда не делась, у меня чесались руки от того, что меня заставляют выходить на такую операцию вслепую.

И где-то на краю сознания опять зудело то самое «странно». Странно было прятать снимки от хирурга, которого сами же выписали через полмира, и не нашел лучший хирург Китая напарника ближе чем за десять тысяч километров.

Но я отогнал это зудение. Разберусь на месте. Разверну Чена за пуговицу и вытрясу из него каждую цифру у того самого трапа. А пока — пока во мне всё равно, упрямо, не слушая никаких «странно», разгоралось предвкушение.

Перед вылетом я ушел в пустую ситуационную комнату и сделал несколько звонков по защищенной линии. Первым был номер жены.

Ника взяла не сразу, но голос её, когда зазвучал, был крепкий и деловой, и я выдохнул. Деловая Ника — здоровая Ника.

— Разумовский, докладываю по форме, чтобы ты не накручивал себя на ровном месте, — начала она вместо «здравствуй». — Тонус сняли полностью. Нигде не кровит, сердцебиение есть, лежу пластом, как велено. Состояние удовлетворительное, динамика положительная. Вопросы есть?

— Вопросов нет, фельдшер Орлова, — усмехнулся я. — Вечером жду повторный доклад.

— Будет тебе доклад, — в трубке коротко, тепло усмехнулись. — А ты как?

— Я лечу в Китай, — сказал я.

— Ого! В Китай.

— Да, нужно, разделить сиамских близнецов. Две девушки. Операция мечты можно сказать.

О том, что это дочери императора я, разумеется, умолчал.

— Вот оно как, — лукаво произнесла Ника. — Лучшего хирурга нашли через полмира. Не абы кого между прочим. Тогда иди и сделай так, чтобы обе сошли со стола живыми. И вернись целым, это не обсуждается. Ты обещал.

В её голосе не было ни капли иронии, только спокойная гордость за своего мужа.

— Вернусь, — сказал я ровно, потому что причин возвращаться у меня теперь хватало с лихвой, и отступать от этого слова я не собирался.

— То-то же, — короткая пауза, голос чуть сел. — И чаю нормального привези, листового. Той бурды в пакетиках, что мы пьём, я уже напилась.

— Привезу, — я усмехнулся.

— Люблю тебя, — сказала Ника.

— А я тебя, — ответил я и отключился.

Последним делом, уже перед самым отъездом в аэропорт, я завернул в закрытый медблок Канцелярии, туда, куда поселили мать.

Внутрь меня не пустили, разрешили только постоять у стеклянной стены палаты. Анна спала. Лежала на высокой белой кровати под куполом четвёртого уровня, бледная, спокойная, и грудь её ровно поднималась и опадала.

А поперёк порога её палаты, невидимый для охраны и аппаратуры, золотой глыбой разлегся Ррык и не сводил с нее глаз. Тыл здесь был прикрыт так, как не снилось ни одной армии мира.

Я прижал ладонь к холодному стеклу.

— Береги её, — сказал я, зная, что лев услышит сквозь любую стену. — И вот ещё что. Радулова теперь начнут травить по всей Империи. Загнанный и отчаявшийся, он может пойти вразнос и кинуться на то, что мне дороже всего. На неё. На Нику. Если что ты последний рубеж.

Ррык там, за стеклом, не пошевелился. Только медленно, тяжело опустил и поднял огромную голову. Я понял и отнял ладонь от стекла.

В ангар, к правительственному борту, меня привезли уже днем.

До этого я расставил духов. Лев оставался стеречь мать и быть последним рубежом, Айла помогала ему. Ворон и Шипа оставались у Серебряного, искать остаточные ментальные следы, по которым только и можно было идти за Радуловым.

А со мной через полмира летел один Фырк, и бурундук, едва услышав про Китай, забыл обо всех имперских делах разом.

— Утка по-пекински, — мечтательно бормотал он, потирая лапки и устраиваясь у меня за пазухой. — хрустящая, с тонкими блинчиками. Двуногий, ты хоть представляешь, что они там готовят. Ради одного этого стоило тащиться в такую даль. Считай, я еду исключительно по гастрономической надобности, а твои близнецы так, по ходу дела.

У самого трапа нас провожал Серебряный.

Магистр Канцелярии стоял, сунув руки в карманы пальто, и смотрел на разгорающийся рассвет. Когда я подошёл, он не сразу заговорил, сперва вытащил папиросу, прикурил, затянулся.

— Разумовский, — сказал он негромко, глядя мимо меня, куда-то в светлеющее небо. — Дам вам один совет на дорогу. Бесплатно, хоть мы с вами и не друзья. Не верьте там никому. Ни единому слову, ни единой улыбке. И меньше всего верьте их великому профессору Чену.

— С чего вдруг такая забота? — спросил я.

— А вы подумайте сами на досуге, — он наконец повернул ко мне голову, и в его холодных глазах я не увидел игры, — Подумайте, отчего этот полубог так отчаянно искал именно вас. Я ведь навел справки, работа такая. За последний месяц на этих девочек уже посмотрели трое. Лучшие бригады планеты. Немцы из Гейдельберга. Израильтяне. Швейцарцы из Женевы. Все трое — светила, каких поискать. И знаете, что любопытно? Все трое съездили в Пекин, поглядели на принцесс вблизи, а потом в тот же день собрали чемоданы и улетели домой. Молча. Ни один не взялся, — он стряхнул пепел. — Вот и весь мой совет. Подумайте над этим в полёте, Разумовский. Времени у вас будет вдоволь.

Он коротко кивнул мне, развернулся и пошёл прочь, оставив меня с этой занозой у трапа самолета.

Роскошный салон имперского борта проглотил нас. Вскоре самолёт оторвался от земли, и Москва поплыла внизу, тая в утренней дымке.

Фырк выбрался из-за пазухи, перетёк на откидной столик и тут же отыскал там вазочку с орехами, принесенную расторопной обслугой. Он грыз кешью, щёлкал скорлупой и развлекал меня тем, что вслух прикидывал, каковы из себя китайские духи.

— Наверняка мелкие, — рассуждал он с набитым ртом. — Местные духи всегда мельче приезжих, заморыши. То ли дело я, отъевшийся, представительный. Выйду к ним — они меня за местное божество примут, вот увидишь.

Филипп Самуилович в соседнем кресле невозмутимо прихлёбывал чай из тонкой фарфоровой чашки и улыбался своим мыслям, спокойный, как удав.

А я сидел с тощей папкой на коленях и смотрел в иллюминатор на тающую внизу столицу и думал над словами Серебряного. Папка без единого порядочного снимка. И три лучшие бригады мира, которые поглядели на этих девочек и сбежали в один день, не сказав ни слова. Что-то тут было нечисто, и я это понимал.

Но поверх этой мути во мне всё разгоралось упрямое, мальчишеское, почти постыдное нетерпение. Сросшиеся близнецы, двадцать лет одним телом на двоих, разделение, которое не далось трём светилам подряд. И я, чего уж там, предвкушал встречу с этой загадкой.

Глава 3

Колеса коснулись пекинской полосы мягко, без единого толчка, и за иллюминатором поплыла чужая земля.

Я смотрел на нее и ничего не узнавал. Размах был другой. Аэродром тянулся до самого горизонта, бетон уходил в дымку, окрашенную солнцем в цвет остывшего чая, вдоль рулежек стояли самолеты с незнакомыми гербами на килях.

Воздух над полосой дрожал от жары. Даже свет тут падал иначе, чем дома и от этого, простая мысль «я на другом конце света» вдруг сделалась тяжелой и осязаемой.

— Чуждо тут, двуногий, — затараторил Фырк, и по самой скорости его трепа я понял, что бурундук на нервах. — Пахнет не так. Гудит не так. Воздух чужой, маслянистый какой-то, в нем сто запахов, и ни одного знакомого. Ты заметил, что у них тут даже солнце висит косо? Непорядок. Я, конечно, везде освоюсь, мне что Муром, что край земли, но скажу тебе честно, исключительно как наблюдение бывалого духа…

— Ты боишься, — сказал я тихо, одними губами.

— Я⁈ — оскорбился он и тут же сбавил тон. — Я насторожен. Это разные вещи. У меня чутье работает, а ты не мешай.

Я не стал спорить. Фырк всегда прятал тревогу за болтовней, я давно это знал и давно перестал его за это поддевать.

Самолет остановился. Подали трап, и в открывшуюся дверь хлынул влажный незнакомый воздух, плотный, как в парной. Я спустился следом за Филиппом Самуиловичем, придерживая на плече наконец притихшего бурундука, и у нижней ступени остановился.

Нас встречали по полной программе.

У трапа, ровным строем выстроилась делегация, два десятка человек, в безупречных темных костюмах. При нашем появлении они слаженно, в один поклон, склонили головы, и поклон был выверен до градуса. Вперед выступил пожилой китаец с тонким умным лицом и произнес длинную церемонную фразу нараспев, явно отполированную веками протокола.

Я не понял ни слова, но интонацию уважения спутать было нельзя.

А за спинами встречающих, на залитой солнцем площадке, ждал кортеж.

Я повидал на своем веку казенных машин, но это было другое. Не аэропортовский микроавтобус уж точно. Череда длинных черных лимузинов с тонированными стеклами и флажками на крыльях, мотоциклы сопровождения по бокам, люди в форме, замершие у распахнутых дверей.

От одного вида этой колонны становилось ясно, что повезут не в гостиницу и не в клинику, а туда, куда возят лиц, с которыми считается государство.

Так и вышло.

Нас усадили в среднюю машину, колонна тронулась, впереди мотоциклы поехали расчищать дорогу. Пекин раскрылся за стеклом, огромный, многоэтажный, кипящий, перерезанный широкими проспектами. Перекрестки замирали. Светофоры гасли перед нами и зажигались за спиной. Регулировщики в белых перчатках придерживали тысячи чужих машин, чтобы пропустить наши, и весь этот гигантский город на несколько минут расступался, давая нам дорогу.

— Нас везут не в больницу, — сказал я Филиппу, глядя в окно. — И не в отель.

— Во дворец, — спокойно подтвердил он. — Прямо к императору. Вас, Илья Григорьевич, принимают не как приглашенного хирурга. Вас принимают как представителя российского престола. Привыкайте.

Я промолчал. Здесь все перевернулось. Здесь меня, лекаря из провинции, везли через расступающийся миллионный город под мотоциклетным эскортом, и от этого было не столько лестно, сколько неуютно.

Сопровождающий на переднем сиденье, тот самый пожилой китаец, обернулся, что-то сказал и Филипп Самуилович ему ответил.

По-китайски. Бегло, так свободно, будто говорил на родном. Они обменялись несколькими фразами, китаец одобрительно покивал, а у меня брови сами поползли вверх.

— Вы говорите по-китайски? — спросил я, когда сопровождающий отвернулся.

— Немного, — скромно сказал Филипп, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— Это не немного. Это свободно. Где лекарь из столицы так выучил не самый простой язык?

— Бабушка научила, — обронил он и отвернулся к окну, давая понять, что тема закрыта.

Я посмотрел на него внимательнее. Бабушка. Личный лекарь императора, неформальная правая рука престола, мимоходом говорящий на пекинском диалекте, отшучивается про бабушку. С каждым часом этот тихий старик обрастал новыми слоями, я уже понимал, что докопаться до дна не дадут.

Фырк завозился, высунул нос из-за воротника и уставился в окно, на проплывающие рынки, лотки уличной еды, над которыми поднимался пар.

— Двуногий, — выдохнул он с благоговением. — Ты это видишь? Там в каждой подворотне что-то жарят и коптят. Я носом чую штук сорок блюд, которых в жизни не пробовал. Слушай сюда. Я намерен попробовать все. Считай это официальной целью моего визита.

— Тебя никто не звал есть, — сказал я. — Ты прокрался зайцем.

— Я прокрался консультантом, — с достоинством поправил он.

Кортеж сбавил ход. Впереди выросла длинная, темно-красная, стена, с тяжелыми воротами под изогнутой золоченой кровлей, в эти ворота втянулась наша колонна, оставив снаружи шумный город.

За стеной открылся двор такого размаха, что у меня перехватило дыхание. Череда дворцов под рыжей черепицей, мраморные террасы, мосты через искусственные протоки, ряды колонн, уходящие в перспективу, и все это огромное, выверенное, подавляющее самой своей размерностью.

Даже Фырк замолчал. Притих, вжался мне в шею и не сказал больше ни слова.

Проняло, выходит, и его. Затем нас долго вели к императору.

Сначала по широкому двору, затем через анфиладу залов, один другого выше, под потолками, теряющимися в полумраке, мимо лаковых ширм и неподвижной стражи у каждого порога.

Впереди скользил церемониймейстер, тот самый пожилой китаец, и задавал неспешный, размеренный темп. Я шел и невольно считал двери, привычно превращая чужое незнакомое пространство в карту.

Я готовился к холодному официальному приему. К трону в глубине зала, долгому ожиданию, долгой приветсвенной речи через переводчика и протянутой для поцелуя руке. Получил я совсем другое.

Зал, в который нас ввели, был светлым и не таким огромным, как предыдущие. Мы едва вошли, как человек, сидевший в кресле в дальнем конце, поднялся нам навстречу.

Я не сразу понял, что это и есть император. Немолодой, сухощавый, с коротко стриженными седеющими волосами и усталым лицом, в простом темном костюме без всяких регалий.

Он встал и сделал к нам несколько шагов, я краем глаза увидел, как застыли и переглянулись стоявшие у стен сановники. Филипп едва слышно выдохнул, и по этому выдоху я понял, что произошло что-то из ряда вон.

Правитель Поднебесной поднялся и шагнул навстречу простому лекарю. Он не был обязан. Он мог принять меня сидя, это было бы в порядке вещей. А он встал.

— Лекарь Разумовский, — сказал он, и переводчик за его плечом негромко повел русскую речь следом за китайской. — Спасибо, что приехали. Я знаю, что вы проделали огромный путь и оставили дома неотложные дела. Для меня большая честь принимать вас.

— Ваше величество, — я склонил голову.

Он жестом пригласил меня сесть напротив и сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. И принялся расспрашивать о работе.

— Мне говорили, что вы много оперируете, — сказал он, разглядывая меня внимательными глазами. — Сколько? В неделю, в месяц?

Я ответил. Он кивал, уточнял, спрашивал, как поставлено дело в моем центре, сам ли я набираю команду, сколько сплю в сутки во время тяжелых случаев. Вопросы были не праздные. Он понимал, о чем спрашивает, и внимательно слушал ответы.

— Талантов на свете много, — сказал он, и переводчик аккуратно перенес его слова. — Я видел на своем веку много блестящих людей. А вот тех, кто год за годом работает на износ ради чужой жизни, тех, кто ставит чужого человека выше собственного сна и покоя, таких единицы. Я знаю им цену. Я сам работаю много и таких узнаю сразу.

Я ему поверил. По лицу, по той особой усталости в развороте плеч, какая бывает у людей, тянущих непосильное годами, я видел, что лести в его словах нет.

А потом он заговорил о дочерях, и все в нем переменилось.

Твердость дала трещину. Голос остался прежним, но под ней проступило другое, и я, привыкший читать людей, увидел это сразу. Страх. Отцовский, ничем не прикрытый страх за своих детей.

— Они у меня все, что есть, лекарь, — сказал он тихо. — Двадцать лет я смотрю, как они растут одним телом на двоих, и двадцать лет боюсь этого дня. Мне обещают, что вы спасете обеих. Я в это верю. Я должен в это верить, — он поднял на меня глаза, и в них была одна надежда. — Вы поможете вернуть мне двух дочерей. Я знаю. Александр мне обещал.

Он не давил. В том и было дело. Он не намекал на цену вопроса, не клал мне на плечи груз. Он просто верил, всем сердцем, что я спасу обеих, и эта его чистая вера легла мне на плечи тяжелее любого приказа.

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество, — сказал я и не стал обещать большего, потому что обещать было нельзя.

Он принял это и кивнул, будто услышал то, что хотел. А после хлопнул в ладоши и отдал распоряжение. Церемониймейстер склонился. Император сказал мне через переводчика, что нас разместят во дворце, в гостевых покоях, и что он будет рад видеть нас за обедом.

Когда мы выходили, Филипп тронул меня за локоть и шепнул:

— Личное приглашение к столу, в первый же день. Это, Илья Григорьевич, очень редкая честь. Запомните этот обед, его потом припомнят все, кто сегодня стоял у стен.

Гостевые покои оказались отдельным маленьким дворцом.

Шелк на стенах, резьба по темному дереву, тяжелая старинная мебель, курильница, от которой тянуло сладковатым незнакомым дымком. Бесшумная прислуга возникала из ниоткуда, кланялась, разбирала наш скудный багаж, разворачивала постель, разливала чай, и снова растворялась, не поднимая глаз.

Я не знал, куда себя деть.

Дома у меня все было просто. Я сам носил свою сумку, ставил чайник, стелил себе на диване в кабинете. Я привык все делать сам и привык командовать, когда надо, чтобы делали другие.

А здесь меня обступила чужая роскошь, в которой за меня делали все, не спрашивая, и от этого я чувствовал себя музейным экспонатом. Я стоял посреди шелка и резьбы, держа руки по швам, и не понимал, можно ли мне сесть на эту расшитую драконами кровать или только смотреть.

Фырк, в полную мне противоположность, освоился мгновенно.

Он сел на столике у вазы с фруктами, обошел ее кругом, обнюхал незнакомый плод с шипами, попробовал коготком, забраковал и тут же наметил себе следующую цель.

— Шикарно живут, — резюмировал он. — Двуногий, ты глянь, у них тут фрукты, которых я не знаю. Я-то думал, что все на свете перепробовал. Нет, определенно стоило сюда лететь. Так, у меня уже наклевывается план на обед. Где, ты говоришь, банкетный зал?

— Тебя там никто не увидит, — напомнил я. — И накормить не сможет.

— Это мы еще посмотрим, — ответил он и убежал обследовать покои.

Филипп между тем не дал мне долго маяться. Он усадил меня в кресло, сам сел напротив, и лицо его стало собранным.

— Теперь к делу, Илья Григорьевич. У нас мало времени, а вам сегодня предстоит пройти по минному полю, и я хочу, чтобы вы прошли его без потерь. Слушайте меня внимательно. Потому что банкет здесь, это не просто банкет. Это операция, со своими правилами, и за нарушение этих правил иногда платят дороже, чем вы думаете.

Я подобрался. Вот это был знакомый жанр. Чужие правила, цена ошибки, инструктаж перед входом. Это я понимал.

— Говорите.

— Первое. Куда вас посадят, решает хозяин, и место за столом здесь значит больше, чем у нас орден на груди. Не вздумайте сесть сами, ждите, пока укажут. Второе. Если поднимут тост, а его поднимут, и не один, отказаться нельзя. Не пить, значит оскорбить. Пейте, сколько нальют, держите лицо, остальное я возьму на себя. Третье, и самое важное, — он чуть подался вперед. — За едой вам дадут палочки. Никогда, ни при каких обстоятельствах не втыкайте их вертикально в чашку с рисом. Стоймя. Запомните это намертво.

— Почему? — спросил я.

— Потому что так ставят курительные палочки перед поминальным алтарем, по умершим, — сказал Филипп. — Воткнуть палочки в рис на пиру у человека, чьи дочери завтра лягут к вам на стол, это пожелать им смерти у всех на глазах. Вас не поймут и не простят. И никакая операция уже не понадобится.

Я кивнул. Картинка была неприятная.

— Что еще?

— Не торопитесь. Не тянитесь через стол. Не хватайте кусок первым. Следите за хозяином и повторяйте за ним, не ошибетесь, — он откинулся назад и впервые улыбнулся. — И не волнуйтесь так. Вы быстро учитесь, я заметил. А я буду рядом и подстрахую.

Меня кольнуло знакомым. Бывалость. Этот тихий старик знал чужой этикет назубок. Опять из-под маски, выглянул кто-то другой, повидавший куда больше, чем положено придворному лекарю. Но допытываться времени не было.

За дверью раздались мягкие шаги. Церемониймейстер пришел звать нас к столу.

Я встал, одернул пиджак и сделал глубокий вдох. Меня ждал чужой ритуал. Я шагнул к двери.

Банкетный зал ударил по всем чувствам разом.

Огромный, под потолком терялись резные балки, расписанные алым и золотом. Десятки круглых столов, белые скатерти, мерцание фарфора и серебра, приглушенный гул голосов, который стих, когда мы вошли. Сотни глаз скользнули по мне, оценили, взвесили и вернулись к своим разговорам. Я шел за церемониймейстером через весь зал и чувствовал спиной эти оценивающие взгляды.

Во главе стола, на невысоком возвышении, уже сидел император, сменивший деловой костюм утренней аудиенции на темный церемониальный. При нашем появлении он коротко кивнул мне, как знакомому, и указал на место по правую руку от себя.

Меня подвели туда и усадили. Я не сразу сообразил, что произошло. А Филипп, опускаясь рядом, наклонился к самому моему уху.

— Вас посадили по правую руку от пустого кресла от самого императора, — шепнул он. — Выше всех его сановников. Выше министров, которые служат ему по тридцать лет. Поглядите на их лица, только незаметно. Они все до единого это заметили и это запомнят.

Я скосил глаза. Лица китайских вельмож были безупречно вежливы, но в нескольких я поймал холодок. Меня, чужака, посадили выше них, и они это проглотили, но не забудут.

Заиграла тихая музыка, и начали подавать.

Блюда несли чередой, и каждое было маленьким спектаклем. Филипп, склоняясь ко мне, негромко объяснял.

— Рыба, — пояснил он, когда передо мной поставили целую рыбину на длинном блюде, лаково блестящую, в переливающемся темном соусе, украшенную зеленью и тонкими лепестками перца. — Целиком, с головой и хвостом, к изобилию и достатку. Запомните, переворачивать на блюде ее нельзя. Дурная примета, перевернешь рыбу, накличешь беду. Ешьте с верхней стороны, а низ оставьте.

Я кивнул и попробовал. Рыба таяла во рту, нежная, сладко-острая, с дымным незнакомым привкусом, какого я не пробовал.

— Лапша, — продолжал Филипп, когда внесли следующее блюдо, дымящиеся гнезда невероятно длинной, в локоть, лапши. — Долголетие. Чем длиннее нить, тем дольше жизнь. Ее не режут и не кусают, втягивают целиком. Резать лапшу здесь, все равно что укорачивать кому-то век.

Я втянул скользкую горячую нить, стараясь не уронить достоинства, и поймал краем глаза одобрительный взгляд соседа-сановника.

— А вот это, — Филипп показал глазами на парные блюда, что несли по два одинаковых сразу, два цветка из теста, две рыбки, — это неспроста. Парность. Здесь во всем ищут пару. Сегодня это и про двух наших держав, что садятся за один стол, и про двух сестер, ради которых мы здесь. Тонко, без слов, а сказано все.

Я слушал и понемногу втягивался. Чужой ритуал, прочитанный знающим человеком, переставал быть угрозой и становился языком, на котором со мной говорили, и этот язык оказался красивым.

А потом начались тосты.

Первым поднялся сам император. Он взял крохотную рюмку с прозрачной жидкостью, обвел взглядом стол и произнес несколько неспешных слов, а под конец повернулся ко мне и наклонил голову. Переводчик у его плеча тихо передал мне, что государь пьет за здоровье гостя издалека и за руки, которые вернут ему дочерей. Все за столом встали. Филипп едва слышно подсказал: «Байцзю. До дна, отказа нет». Я поднялся и опрокинул рюмку следом за императором.

Горло мне обожгло, будто я глотнул жидкого огня. Байцзю оказался крепче всего, что я пил в жизни, под шестьдесят градусов, с резким сивушным духом, по пищеводу он прокатился раскаленным шаром. Я не поморщился.

Император кивнул, сановник одобрительно крякнул и налил по новой.

А дальше эстафету перехватил дородный краснолицый сановник, кто-то из старших министров, и я понял, что меня проверяют. Он поднимал тост за тостом, за дружбу народов, за здоровье государя, за искусство врачевания, за гостя издалека, и каждый раз надо было пить до дна, и каждый раз он смотрел на меня с прищуром, ждал, когда чужак поплывет.

Я пил и не плыл. Я хирург, я знаю свою меру и знаю, как держаться на ногах, когда нельзя иначе. К пятому тосту прищур министра сменился уважением, а к седьмому он перегнулся через стол, хлопнул меня по плечу и сказал через Филиппа, что у русского доктора, оказывается, и руки золотые, и голова крепкая.

Я улыбнулся и мысленно отметил, что завтра мне оперировать, и на этом счет прекратил.

Император рядом со мной наблюдал за этой дуэлью молча, чуть сузив глаза. А когда краснолицый министр отвалился, довольный собой, государь склонился ко мне и негромко проговорил несколько слов. Переводчик подхватил их вполголоса:

— Государь говорит, что умение сохранить ясную голову там, где ее теряют другие, он ценит в человеке не меньше твердой руки. И что за завтрашний день ему теперь чуть спокойнее.

Я поймал его взгляд. За вежливой полуулыбкой в темных усталых глазах стояло все то же, что я разглядел еще на аудиенции. Отец, который цепляется за каждый добрый знак, потому что держаться ему больше не за что.

И тут случилось то, о чем предупреждал Филипп.

Я отвлекся. Краснолицего понесло в долгий тост, Фырк бубнил мне в ухо, и я, машинально, с набитым ртом и чашкой риса в руке, потянулся отложить палочки и чуть не сунул их в рис стоймя, торчком, чтобы освободить руку.

Пальцы Филиппа быстро сомкнулись на моем запястье.

— Не надо, — выдохнул он одними губами, забирая у меня палочки и кладя их поперек, на специальную подставочку. — Чуть не накликали. Положите их вот так, на край. Всегда поперек.

Я похолодел и тут же выровнялся. Никто не заметил, кроме нас двоих. Вот это было уже на меня не похоже. Китайский напиток немного дурманил.

Я положил палочки поперек, как показали, кивнул Филиппу в безмолвной благодарности и нашел стакан воды. Выпил его залпом. Потом еще один. Алкоголь выводит жидкость из организма, поэтому ее нужно постоянно пополнять, чтобы ему было легче.

— Видишь, до чего доводит невнимательность, — наставительно зашипел мне в ухо невидимый Фырк, и в голосе его было чистое страдание. — А все потому, что ты меня не слушаешь. Двуногий. Дву-но-гий. Я тут с ума схожу. Ты вообще понимаешь, что со мной творится?

Я понимал. И в этом была отдельная пытка моего вечера.

Фырк сидел у меня за воротником, невидимый для всех китайцев в зале, потому что показаться им он не мог, не на государственном же банкете материализовать бурундука. А значит, не мог и съесть ни крошки из всего этого великолепия. Впервые в жизни вокруг него громоздился пир его мечты, сорок незнакомых блюд, парящих, благоухающих, исходящих соком, и он не мог урвать ни кусочка.

И отыгрывался он на мне.

— Что это ты сейчас ел? — горячечно шептал он. — Вот это, белое, в листе? Как оно? Мягкое? Тает? Опиши мне. Подробно. Не молчи, изверг, я же чувствую запах, я схожу с ума. А это что несут? Чем пахнет? Сладким? Острым? Илья, я тебя умоляю, отломи кусочек, спрячь в салфетку, я потом, в покоях…

— Тихо, — выдавил я углом рта, делая вид, что промокаю губы. — Я на приеме. Не могу с тобой разговаривать.

— Ему, видите ли, неудобно! — взвыл Фырк. — А мне каково⁈ Я духовно голодаю! Это пытка, это изощренная пытка голодом! Ну хоть рыбу опиши, я видел, ты ел рыбу…

Я сидел на государственном банкете, по правую руку от самого императора, выше министров, с светским и непроницаемым лицом, и сквозь зубы, шевеля губами не больше необходимого, описывал голодному невидимому духу вкус припущенной рыбы. Если бы китайские вельможи знали, чем на самом деле занят русский лекарь с золотыми руками и крепкой головой, протокол бы не выдержал.

— Хрустит сверху, мягкая внутри, — мысленно сказал я. — Успокойся. Ты же дух. У тебя нет чувства голода.

— Хрустит сверху, — простонал Фырк с таким чувством, будто я описывал ему рай. — Мягкая внутри. О-о. За что мне это.

Гул в зале вдруг изменился. Голоса стихли и тут же поднялись снова, на другой ноте, головы повернулись к боковым дверям. Я поднял глаза.

В зал вводили дочерей императора.

Их было двое, и они были одним целым.

Я знал, на что иду, я держал в голове данные из медицинской карты, торако-омфалопаги, сращение груди и живота. Но одно дело строчка в бумаге, и совсем другое, две живые молодые девушки, вошедшие в зал единым телом.

Они двигались вместе, бок о бок, спаянные по борту от груди до низа живота, в широком общем платье, сшитом на двоих, и шли тем особенным слитным шагом, который выработали за двадцать лет, не глядя под ноги и не задумываясь.

Левая вела левой ногой, правая правой, корпус они держали чуть развернутым, и со стороны это походило не на увечье, а на странный плавный танец, который они танцевали всю жизнь.

Их усадили за наш стол, напротив меня, на широкое общее кресло.

Я скосил глаза на императора. Государь смотрел на дочерей, и с лица его сошла вся дневная выдержка. На несколько секунд правитель огромной державы куда-то делся, и за столом остался немолодой отец, глядящий на двух своих девочек так, будто видел их целыми в последний раз. Он поймал мой взгляд, и на дне его глаз плескалась такая голая, беззащитная надежда, что мне стало не по себе.

Они оказались двумя обычными двадцатилетними девчонками, любопытными, смешливыми, с блестящими темными глазами, которые тут же с откровенным интересом уставились на заморского лекаря.

— Здлавствуй-те, — сказала та, что сидела слева, по-русски, с забавным акцентом. Лицо у нее было бойкое, с лукавой искрой. — Вы есть лусский лекаль. Котолый нас… — она запнулась, подбирая слово, и пошевелила в воздухе пальцами, — … котолый нас будет чинить.

— Лазделять, Мэй, — мягко поправила вторая. — Не чинить. Мы не чайник.

— Лазделять, — согласилась Мэй и фыркнула. — Чинить тоже холошо. Лекаль чинит людей. Я учу лусский, — гордо сообщила она. — Мы обе учим. Уже два года. Лань учит лучше, она усидчивая. Я нет.

— Илья Разумовский, — представился я и, поддавшись чему-то, добавил: — А чинить и разделять, оба правильно. Я и правда вас немного починю.

Мэй просияла и что-то быстро сказала сестре по-китайски, обе засмеялись, одинаково запрокинув головы.

Дальше они засыпали меня вопросами. Мэй тащила разговор, бойко коверкая падежи, перевирая слова, нисколько этого не стесняясь, и хохотала над собственными ошибками. Лань поспевала следом, и всякий раз, когда сестра залетала в тупик, мягко ее выручала.

Император не понимал ни слова из нашего разговора, но ловил каждую их улыбку. Он наблюдал за этим диалогом, с тяжелым взглядом. Было видно, что он любит дочерей. И очень за них переживает.

— Лекаль, скажи, как будет… — Мэй наморщила лоб, ткнула пальцем в блюдо с длинной лапшой и беспомощно глянула на сестру.

— Лапша, — подсказала Лань.

— Лап-ша! — обрадовалась Мэй. — Лапша долгая. Чтобы жить долго. Мы едим, чтобы жить долго, лекаль. Очень-очень долго, — и тут же, без перехода, — После того как ты нас разделишь.

Она сказала это легко, весело, как само собой разумеющееся, и потянулась палочками к блюду. А Лань, не глядя, привычным движением чуть склонила их общий корпус в ее сторону, ровно настолько, чтобы сестре стало удобно дотянуться. Мэй взяла кусок, и Лань так же плавно вернула корпус обратно. Они проделали это не задумываясь, не переглянувшись, не сказав ни слова. Просто одно тело знало нужду другого без слов.

Я смотрел на этот короткий слитный жест и чувствовал, как у меня что-то переворачивается в груди.

Я ведь шел сюда смотреть на задачу. На хирургический случай небывалой сложности, на анатомический ребус, который мечтал распутать всю жизнь. А передо мной сидели две девчонки, которые смеялись, договаривали друг за друга фразы и без слов знали движения друг друга, потому что двадцать лет в одном теле срастили в них не только печень и грудину. Они срастили души.

И вот их мне и предстояло разрезать.

По спине прошел холодок. Я гнал от себя эту мысль, но она встала рядом и не уходила. Завтра или послезавтра я возьму в руки нож и рассеку надвое то, что природа и время сплавили в одно целое. И как бы блестяще я ни сработал, что-то в этом слитном смехе навсегда оборвется.

Лань вдруг посмотрела на меня внимательнее, чем сестра. Будто прочла что-то на моем лице.

— Ты не бойся за нас, лекаль, — сказала она, и акцент ее был мягче, чем у Мэй. — Мы не боимся. Мы давно хотим. Хотим жить две жизни. Две, понимаешь? Каждая своя.

— Свою, — машинально поправил я и осекся.

— Свою, — повторила Лань и улыбнулась.

За воротником завозился притихший Фырк. Он молчал всю эту сцену, что само по себе было чудом. А теперь подал голос, и в нем не было ни ехидства, ни нытья про еду.

— Знаешь, двуногий, — проговорил он серьезно, как говорил очень редко. — Я тут о жратве талдычил весь вечер. А они вон какие. Светлые. Ты их вытащи, слышишь? Обеих. Не дай этому смеху оборваться. Очень тебя прошу.

Я не ответил. Только под скатертью сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

Обед катился к концу. Унесли последние блюда, разлили по чашкам что-то ароматное на посошок. Император поднялся первым, и весь зал встал следом. Прощаясь, он задержал мою руку в своей, сухой и горячей, и посмотрел мне в глаза долго, без переводчика и без слов. Слова были и не нужны, весь этот взгляд говорил одно: на тебя вся надежда. Я выдержал его и коротко кивнул. Больше он ничего и не просил.

Государь вышел, уводя с собой дочерей, а церемониймейстер склонился ко мне и объявил, что гостей просят пройти к чаю.

Чай подавали в другом, тихом и небольшом месте и переход ощущался как смена погоды.

После гулкого банкетного зала нас провели в маленькую комнату с видом на внутренний дворик, где меж камней струился ручей. Здесь стоял низкий темный стол, отполированный до глубокого блеска, а вокруг него, простые табуреты. Никакой роскоши. Намеренная, выверенная простота, в которой каждая вещь была на своем месте.

За столом сидел мастер, немолодой человек с неподвижным спокойным лицом, и перед ним выстроился целый строй крошечной утвари. Глиняный чайник размером с кулак, чашечки с наперсток, какие-то плошки, ситечко, деревянные щипчики. Он поклонился нам и принялся за дело.

И это завораживало.

Он работал неспешно и точно, без единого лишнего движения. Обдал кипятком чайник, потом чашки. Заложил темные скрученные листья. Залил воду и тут же слил первый настой. Залил снова, выждал и разлил тонкой струйкой по наперсткам. Чашечку он подал мне двумя руками, и от нее поднимался незнакомый, цветочно-древесный аромат.

— Гунфу-ча, — тихо пояснил Филипп. — Высокое искусство чая. Один и тот же лист заваривают много раз подряд, по разу на пролив, и каждый пролив раскрывает новый оттенок. Здесь, Илья Григорьевич, чай, это не питье. Это ритуал и место для разговора. Когда китаец зовет тебя на чай после застолья, значит, отшумело пустое и начинается важное. Тут говорят тихо и по делу.

Я отпил. Чай был горячий, с долгим сладковатым послевкусием, и после грохота банкета, после байцзю и сорока блюд эта тишина с крошечной горячей чашкой в ладонях ложилась на душу как бальзам. Гул в голове утихал. Разговоры за столом стали короче и тише. Темп сменился, в новом медленном темпе и вправду хотелось говорить о настоящем.

В эту тишину вошел он.

Дверь отодвинулась, и в комнату быстрым шагом вошел человек в строгом темном костюме. Высокий, сухой, лет пятидесяти, с гладким бледным лицом и усталыми тенями под глазами. Все за чаем чуть подобрались. Кто это, мне было ясно и без представления.

— Это первый хирург, — шепнул мне Филипп. — Профессор Чен. Он будет главным на операции.

— Простите за опоздание, — сказал он на китайском, а Филипп мне перевел. — Тяжелая операция. Резекция, осложнения, едва вырвался.

Он коротко наклонил голову в общем поклоне и сел напротив меня, по ту сторону стола. Мастер тут же подал ему чашку.

— Илья Разумовский, — сказал я и протянул было руку, по нашей привычке, но тут же убрал, вспомнив про чужой этикет, и просто наклонил голову. — Рад наконец познакомиться. Много о вас слышал.

Филипп здесь выступил нашим переводчиком.

— Взаимно, — обронил Чен.

И больше ничего.Вот тут я и почувствовал первый холодок за весь этот теплый вечер.

Лицо профессора было безупречно вежливым. Он говорил правильные слова, держал верный тон, кланялся ровно настолько, насколько положено. И при всем этом глаза его оставались холодными. Между нами, сразу легла гладкая, невидимая стена, и я никак не мог взять в толк, откуда она взялась.

Я знаю, как встречаются хирурги. Двое людей одного редкого ремесла, сошедшиеся над одним тяжелым случаем, обычно тянутся друг к другу. Профессиональная жадность, любопытство, желание сверить руки. Я ждал этого от Чена. Можно сказать ждал собрата, который завтра встанет со мной к одному столу.

А получил вежливую ледяную стену.

— Как вам дорога, лекарь? — спросил он, отпивая чай, и вопрос был дежурным.

— Долгая, — сказал я. — Профессор, давайте о деле. Я сегодня познакомился с вашими пациентками. Замечательные девушки. Что вы можете сказать мне об анатомии сращения? Я ведь до сих пор не видел ни одного приличного снимка.

Лицо Чена не дрогнуло, но пауза перед ответом вышла длиннее, чем нужно.

— Случай сложный, — сказал он. — Очень сложный. Но решаемый. Подробности обсудим в рабочем порядке.

— Когда?

— Когда придет время.

Я смотрел на него. Во мне все говорило, что человек напротив не рад мне ни на грош. Что он отвечает заученно, обтекаемо, выставив стену там, где между коллегами должна быть распахнутая дверь. На фоне неподдельного радушия императора и светлой открытости сестер эта его глухая холодность торчала, как черный камень.

Что-то здесь было не так. И я, как привык, пошел напролом.

— Профессор Чен, — сказал я, ставя пустую чашку на стол. — Я не привык работать вслепую. Пока я не увижу все, об этой операции от меня не услышат ни слова. Все снимки, все анализы, всю историю болезни от первого дня. Полностью. Я хочу видеть бумаги. Сейчас.

В комнате стало тихо.

Мастер замер с чайником в руках. Филипп рядом со мной чуть напрягся, готовый сглаживать, переводить и смягчать. Все ждали, что ответит Чен.

Профессор медленно поставил свою чашку. Поднял на меня глаза, и в холодной их глубине на миг проступила злость, тут же укрытая вежливостью. На миг мне показалось, что он сейчас откажет. Что сошлется на поздний час, протоколы, усталость, на тысячу китайских любезностей, за которыми так удобно прятать «нет».

Но он не отказал.

— Конечно, — сказал он, и губы его сложились в ровную линию, отдаленно похожую на улыбку. — Идемте со мной, лекарь.

Он поднялся, одернул пиджак и уверенный направился к двери, не оглядываясь, что я пойду следом. И в самом развороте плеч, в том, как он встал, в ровной, гладкой, безупречной готовности было что-то насквозь неохотное. Будто я полез туда, куда меня не звали. Будто, соглашаясь, он шел на вынужденный, неприятный для себя ход, одолжением тут не пахло.

Я переглянулся с Филиппом. Старик едва заметно качнул головой, мол, идем, я рядом, и поднялся вместе со мной.

Мы вышли вслед за Ченом в полутемный коридор, и его шаги зазвучали по каменным плитам. Дворец затих, гости разошлись, мы шли втроем за холодным человеком по пустеющим переходам, все дальше от тепла чайной комнаты, в какое-то другое крыло. Фырк высунулся из-за воротника и проводил спину Чена долгим взглядом.

— Слышь, двуногий, — шепнул он мне на ухо. — А чего это он такой злой? Все тут с тобой носились, кланялись, поили, а этот глядит, будто ты ему на мозоль наступил.

— Да я тоже заметил, — выдохнул я губами, не сводя глаз со спины профессора. — Сейчас узнаем.

Чен подошел к высокой двери в конце коридора, достал ключ и отпер замок. Дверь открылась, он шагнул внутрь и щелкнул выключателем.

Я шагнул следом, через порог, за которым меня ждали наконец-то настоящие бумаги.

Глава 4

За порогом оказался кабинет, и с первого взгляда я понял о профессоре Чене больше, чем за весь вечер. После дворцовых залов с шёлком и золочёными драконами, комната резала глаз холодом. Белые стены, металлический стол, два жёстких стула и слепой негатоскоп во всю стену. Хозяин вычистил отсюда всё личное, как вычищают операционное поле.

Чен прошёл к дальней стене, где в камень был утоплен сейф, набрал код, заслонив панель плечом, вернулся к столу с двумя тонкими папками в серых картонных обложках, перевязанными тесьмой. На каждой стоял столбик иероглифов, а ниже были имена, «Mei» и «Lan».

Я взял верхнюю, взвесил её на ладони, рука всё поняла раньше всякого чтения. Двадцать лет жизни сросшегося близнеца, если вести его честно, весят килограммы, том энциклопедии. А у меня в руке лежало граммов триста.

— Это всё? — спросил я.

— Это полная выписка, — ответил Чен через Филиппа. — Всё существенное собрано здесь.

Я развязал тесьму и начал читать.

Начиналась папка прилично. Биохимия за последние месяцы, общие анализы, коагулограммы, всё аккуратно, столбиками, с переводом на полях. Билирубин у обеих в норме, трансаминазы не выбиваются, свёртываемость хоть сейчас на стол, ни одной красной цифры.

Слишком чисто. У здорового человека с улицы анализы пестрее, а тут два сросшихся организма, двадцать лет перекрёстного кровотока, и ни единого отклонения, будто таблицу заполняли с учебника.

Отложив биохимию, я полез за главным, за сосудами.

Любой хирург, которому предстоит делить общую печень, первым делом ищет карту кровотока. Целиакографию, артериальную фазу, где видно, как делятся печёночные артерии и где проходит граница, а потом воротную вену, святая святых.

У сросшихся близнецов воротные системы часто сообщаются, кровь одной сестры годами подпитывает печень другой, и если резать, не зная этих перетоков, на столе быстро выяснится, чья печень всё это время жила взаймы.

Папку Мэй я перелистал до конца, следом папку Лань, а затем обе ещё раз, уже медленно.

Ангиография в папках была, один-единственный снимок, одна венозная фаза на двоих, распечатанная на плёнке, и качество этой плёнки годилось разве что для настенного календаря.

Контраст размазан, крупные стволы едва угадываются, а вся мелочь тонет в серой каше. По такому снимку можно уверенно сказать одно, печень у девочек есть.

— Профессор, — я поднял голову. — Где артериальная фаза? Здесь только венозная, и та смазана. Мне нужна целиакография, чревный ствол и печёночные артерии с границей бассейнов.

Филипп перевёл. Чен выслушал, глядя мимо меня на плёнку, и ответил не сразу.

— Ангиографический комплекс на профилактике, — сказал он. — Плановое обслуживание. Свежие серии будут готовы завтра.

Я посмотрел на него. Человек, у которого перед операцией века сломался главный аппарат, так ровно об этом не говорит. Он поднял бы инженеров среди ночи и стоял бы у них над душой, пока к утру всё не закрутится.

Он врал, и этот диагноз я поставил мгновенно. Аппарат у них работает, а снимки лежат в том же сейфе, просто не для меня.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда трёхмерная реконструкция, объёмная модель печени. Без неё к такому животу не подходят, вы это знаете лучше меня. Где она?

— В обработке, — ответил Чен. — Данные уточняются, коллега. Мы предоставим их перед финальным консилиумом.

— Данные уточняются, — повторил я. — Профессор, где сосудистая карта общей печени? Мне нужно понимать, как распределяется кровоток воротной вены, кому достанется большая доля органа и чья половина живёт чужой кровью. Без этой карты делить печень нельзя, потому что от неё зависит, кто из них двоих переживёт операцию.

Филипп переводил, смягчая мои формулировки и огибая голосом острые углы. Чен дослушал и чуть наклонил голову.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Печень развита симметрично. Распределение долей благоприятное. Вопрос закрытия решён.

Я опустил глаза в папку, чтобы Чен не прочитал по моему лицу лишнего. Симметричной общей печени у торакоомфалопагов не бывает, как не бывает двух одинаковых отпечатков пальцев.

Кто-то из двоих обязательно держит большую долю, и желчные протоки одной сестры непременно лезут на территорию другой. Мне отвечали заготовленной фразой и рассчитана она была на чиновника, а человек, сотни раз стоявший над раскрытой печенью, на такое не покупается.

— Тогда историю болезни, — сказал я, заходя с другого конца. — С рождения. Выписку из родильного дома, детские карты, как росли, чем болели, как менялась зона сращения. Двадцать лет их жизни для меня, это двадцать лет анатомии, и я хочу прочитать их год за годом.

Чен молча пододвинул мне вторую стопку листов из папки Лань.

Я стал листать. Записи шли плотно, аккуратным медицинским порядком на английском языке, который я знал. По годам — осмотры, антропометрия, кардиограммы и заключения. Я долистал до конца стопки, вернулся к первому листу и посмотрел на дату.

Первая запись в истории болезни девочек, сросшихся от рождения, была сделана в двенадцать лет.

Во второй папке повторялось то же самое. Двенадцать лет, плановый осмотр, рост и вес, состояние удовлетворительное. А до этого листа не было ничего. Про родильный дом, первый год и детские болезни, про то, как эти двое росли одним телом первую половину лет своей жизни, папка молчала наглухо.

— Профессор, — сказал я тихо. — Где первые двенадцать лет?

Тут уже пришёл черед возмущаться Филиппу. Это было слышно по тону, с которым он переводил.

— Ранние архивы хранятся отдельно, — ответил Чен. — Императорская семья в особом режиме документов. Запрос направлен.

— Запрос направлен, аппарат на профилактике, данные уточняются, — сказал я. — У вас на каждый мой вопрос готов ответ, профессор, и ни один из них не содержит ни одной цифры.

Филипп кашлянул и перевёл это как-то заметно длиннее, чем я сказал. Чен выслушал, и на его гладком лице впервые за вечер шевельнулась жизнь, у левого глаза дрогнула и тут же разгладилась тонкая складка.

— Вы получите всё необходимое, — сказал он, — в надлежащее время.

Я закрыл папку и положил ладонь на серый картон, унимая злость. Историю вымарали, в карте пациенток отрезали детство, сделали это до моего приезда, спокойно и по плану.

Симметрично у них. В природе так не бывает. И первых двенадцати лет, выходит, тоже не было.

Тогда я сделал последнюю попытку, убрал из голоса злость, отодвинул папки и заговорил.

— Профессор, давайте отложим бумаги. Поговорим, как хирург с хирургом. Скоро мы с вами встанем к одному столу, к самому тяжёлому в нашей с вами жизни, и я хочу услышать, как вы видите операцию. Не для протокола. Для меня.

Филипп перевёл, и на этот раз ничего не смягчал, донёс как есть, даже интонацию мою подхватил. Чен помолчал, затем чуть повернул стул, сел ровнее, и мне почудилось, что стена подалась.

— Спрашивайте, — сказал он.

— Диафрагма, — начал я с простого. — У них общий купол в зоне сращения, иначе при таком мосте не бывает. Как делим, кому отдаём больше мышцы, чем закрываем дефект у второй?

— По границе фиброзного кольца, — ответил Чен. — Дефект закрывается сеткой либо аутотканью. Стандартная методика.

Ответ был правильный, и ровно настолько же полезный. Только он не знает, где у этих девочек проходит фиброзное кольцо и хватит ли у той, что послабее, мышцы хоть на заплатку.

— Кожа, — сказал я. — Взрослые ткани, дефект после разделения у каждой будет с хорошее блюдо. Детям в таких случаях месяцами растягивают кожу экспандерами, готовят запас заранее, а я не видел у девочек ни одного экспандера. Чем вы собираетесь закрывать двух взрослых людей, профессор?

Пауза после перевода вышла длинной. Чен разглядывал негатоскоп, будто на слепом стекле висели все ответы.

— Пластический этап проработан, — сказал он наконец. — Вам предоставят план.

План мне, стало быть, тоже предоставят, когда сочтут надлежащим. Ещё пара таких ответов, и я начал бы говорить вещи, за которые Филиппу пришлось бы долго извиняться.

— Последний вопрос, — сказал я. — Главный, и прошу ответить на него не по бумаге. Печень. Вы уверены, что её объёма хватит обеим? Что каждая уйдёт со стола со своей половиной и проживёт с ней долгую жизнь, без цирроза через полгода?

Чен выслушал перевод, поднял на меня глаза и впервые за весь разговор долго смотрел прямо, в глубине взгляда стояла усталость, какую не наиграешь.

— Мы сделаем всё, — сказал он, — на что достанет воли небес и медицины.

Воля небес. Хирург его уровня приплёл небеса к вопросу об объёме паренхимы, и я понял, что дальше этой фразы меня не пустят.

Я поднялся и взял со стола обе папки.

— Я заберу их к себе. Изучу то, что есть.

— Разумеется, — Чен тоже встал и одёрнул пиджак. — Отдыхайте, лекарь. Впереди трудные дни.

Обратно нас вели теми же полутёмными переходами. Филипп молчал, чувствуя, что мне надо подумать, а я прижимал локтем тощие папки и раскладывал по полочкам этот вечер.

Картина выходила гадкая, но объяснимая. Чен не хотел меня тут видеть. Лучшему хирургу огромной державы поперёк воли навязали второго оператора, выписав его через полмира, и теперь он цедил информацию по капле, чтобы чужак стоял у стола вторым номером и не лез поперёк. Обычная хирургическая гордыня, помноженная на дворцовый этикет и государственную тайну, я такое уже видел.

Союзника у меня не будет, это я твердо уяснил. Значит, разбираться в анатомии сестёр придётся самому.

Следующее утро. Императорский дворец, служебное крыло.

Фырк начал разведку с кухни, и совесть его была совершенно чиста.

Двуногий дрых у себя в покоях, обложившись тощими папками, охранялся целым дворцом, и бурундук рассудил, что часок-другой хозяин без него протянет. А вот дворцовая кухня без Фырка протянуть не могла никак. Она благоухала на всё крыло, и не пойти на этот зов было бы преступлением против всего, во что Фырк верил.

Кухня оказалась размером с муромский вокзал. Бурундук просочился сквозь стену и застыл под потолочной балкой, пришибленный масштабом. Внизу, в клубах пара, работали десятки поваров, гремели исполинские сковороды, ножи стучали о доски с частотой пулемётной ленты, на длинных столах громоздились горы такого, от чего у Фырка защипало в носу даже сквозь астрал.

Целые шеренги глянцевых медово-лаковых уток висели за шеи над огнём, с каждой стекал в подставленный лоток янтарный жир.

— Так, — сказал себе Фырк, сглотнув. — Спокойно. Мы на службе. Только посмотрим.

Он спланировал ниже, к самой аппетитной утке, и завис над ней, шевеля носом. Есть в астральном виде он не мог, и в этом состояла главная несправедливость мироздания, но запах утка источала такой, что хотелось завернуться в него, как в одеяло, и умереть счастливым.

Фырк потянулся поближе, забыв про всё на свете, и тут повар размашисто плеснул в котёл полведра тёмного соуса. Столб пара ударил вверх, прямо сквозь зависшего бурундука, и Фырк с воплем шарахнулся, кувыркнулся в воздухе и едва не влетел в самый чан.

— Совсем озверели! — возмутился он. — Варят и парят без уважения к незримому миру! А если бы тут пролетал кто-нибудь пожилой и заслуженный⁈

Повара его, разумеется, не слышали. Зато услышали другие.

По углам, за балками, в щелях между кладовыми шевелилась местная незримая мелочь, которую Фырк почуял ещё на подлёте и теперь разглядел как следует. Духи тут были, как и положено месту, где веками кормили тысячи людей, только вид они имели самый диковинный. Крошечные, полупрозрачные существа, похожие на карпов и завитки печного дыма, таращились на Фырка из щелей со священным ужасом.

— Здорово, коллеги! — приветливо гаркнул Фырк и помахал лапой.

Мелочь брызнула врассыпную. Один дымный завиток с перепугу просочился в заварочный чайник и затаился там.

— Да что ж вы все такие пуганые, — обиделся Фырк. — Я, между прочим, с официальным визитом. У меня хозяин Лукумон, слыхали? Во-от такой лев у меня в приятелях ходит! — он развёл лапы на всю ширину, ничуть не смущаясь разницей в масштабах. — Эх вы, заморыши. С вами каши не сваришь. А жаль, у вас тут её варят отменно, я носом чую.

Мелочь из щелей не вылезла. Фырк махнул на неё лапой и отправился дальше, обстоятельно, как и подобает духу на разведке.

Дворец ему в целом нравился. В кладовых висели окорока размером с самого Фырка, а в одной каморке бурундук обнаружил залежи сушёных фруктов и минут пять скорбел над ними о своей астральной бестелесности.

Люди в служебных переходах ходили деловитые, фоня обычной дворцовой смесью усталости и мыслей об обеде. Нормальный рабочий муравейник, Фырк таких навидался.

А потом он добрался до восточного крыла, где жили сёстры, и весёлая прогулка кончилась.

Само крыло его поначалу разочаровало. Фырк шёл над полом вдоль стены, вслушиваясь всей шкурой, и ничего худого не слышал. Служанки с подносами фонили гудящими ногами, караул у высоких дверей маялся той вселенской скукой, какой маются все караулы мира.

Фырк не понимал по-китайски ни звука, и это его нисколько не смущало. Слова врут, интонации тоже, а уж лица тем более, особенно здесь, где владение лицом доведено до высокого искусства. Правду говорит только то, чем человек фонит изнутри, а фонило тут самой обычной дворцовой службой.

Неладное началось, когда из бокового коридора вышел консилиум местных лекарей.

Трое немолодых мужчин с сухими лицами прошелестели мимо белыми халатами, и Фырк замер на лету. Тревогу за пациента он за триста лет при больнице выучил наизусть и узнавал в любой толпе, только от этих троих шло другое. От них несло обречённостью и, поверх неё, липким личным страхом человека, который знает, чем кончится дело, и прикидывает, спросят ли за это с него. Следом прокатили тележку две молоденькие медсестрички с ровными спокойными лицами, и от обеих тянуло глухим вязким ужасом, какой бывает у людей, живущих рядом с бедой давно и безнадёжно.

Фырк сел на карниз под потолком и перестал ухмыляться.

Маленький и очень серьёзный, он слушал этот беззвучный хор. Люди внизу готовились. Носили бельё, катили тележки с оборудованием, что-то раскладывали и протирали. Со стороны всё выглядело как подготовка к великому делу, к тому самому спасению, о котором вчера на банкете говорили такими красивыми словами. Только вот пахло от этих приготовлений совсем другим.

Этот запах Фырк ни с чем бы не спутал. Он стоит в отделении, где персоналу уже всё сказали, где решение принято наверху, бумаги подписаны, и людям осталось исполнять, глядя в пол.

Здесь готовились к похоронам, назначенным на определённую дату.

Бурундук сорвался с карниза и понёсся сквозь стены напрямик, через залы и караулки, распугивая по дороге местную незримую мелюзгу. Утки вместе с сушёными фруктами начисто вылетели у него из головы. Ему нужен был его двуногий, и нужен был немедленно.

Фырк нашёл меня над теми же папками, за которыми оставил. Спать я лёг под утро, продержался часа три и снова сел к столу, гоняя по кругу одни и те же куцые цифры. Голова после банкета работала со скрипом, как несмазанная лебёдка, но работала.

Бурундук вылетел из стены так, что я вздрогнул и посадил на лист кляксу.

— Двуногий! — он затормозил всеми четырьмя посреди стола, шерсть дыбом, хвост ёршиком. — Бросай свои бумажки. Бумажки твои врут, я тебе точнее скажу. Я всё разнюхал.

— Ты же ушёл к уткам, — сказал я, отодвигая чернильницу от греха подальше.

— Я ушёл на разведку! — оскорбился Фырк. — Утки были прикрытием. Слушай сюда и не перебивай, — он сел столбиком, и ёрничество слетело с него разом. — Я обошёл дворец до последней караулки, включая восточное крыло, где твои девчонки живут. И вот что я тебе скажу, двуногий. В этом дворце никто не верит, что они выживут.

Ручка у меня в пальцах остановилась.

— Так, — сказал я. — С этого места подробно.

— А подробно вот, — Фырк придвинулся ближе, понизив голос, хотя подслушать его, кроме меня, во всём Китае было некому. — Языка их я не знаю, и не надо мне, я нутро читаю. Крыло у твоих девчонок обычное. Служанки о доме думают, охрана скучает, ничем худым не фонят, живут себе. А вот лекари, двуногий, — глаза-бусины у него сделались совсем круглыми. — Лекари и две сестрички в халатах, при тележке. От них несёт обречённостью пополам со шкурным страхом, смертельно боятся, давно и привычно, как боятся в доме, где лежит безнадёжный пациент.

Он замолчал, ожидая реакции. А у меня внутри с холодным щелчком встала на место ещё одна деталь картинки, не желавшей собираться со вчерашнего вечера.

— Они там не операцию готовят, — добавил Фырк тише. — То есть готовят, носятся, тележки катают, простыни считают. Только суетятся они, как перед похоронами, на которые уже разосланы приглашения. Уж поверь моему носу.

— Верю, — сказал я.

Нос Фырка ошибался реже любой лаборатории. Да возможно, он в чем-то преувеличивал. Но принесённое им ложилось в мою ночную арифметику с пугающей точностью. Сосудов не показывают, детство вымарано, лучший хирург страны прячет глаза за волей небес, а теперь выяснялось, что лекари, допущенные к телу принцесс, внутренне уже простились с девочками, которых мне предстояло резать. Прислуга и охрана при этом жили спокойно, и красноречивее некуда: тайну держали в кругу настолько узком, насколько это вообще возможно во дворце

— Ты чего застыл? — Фырк потыкал меня лапкой в запястье. — Я, между прочим, ради этого доклада от утки ушёл. Она там висела вся в лаке, как рояль. Как материализуемся в тихом месте, с тебя утка. Целая. Моя личная, без дележа.

— Будет тебе утка, — пообещал я. — Заработал.

— То-то же, — он приосанился и покосился на меня с подозрением. — А чего это ты такой смирный? Обычно ты в таких случаях сверкаешь глазами и куда-нибудь врываешься.

— Ворваться никогда не поздно, — сказал я. — Сначала пойму куда.

До вечера я дожил, как на дежурстве живут до конца смены, механически и по расписанию. После обеда Филипп исчез по своим дипломатическим делам, а я вернулся к папкам, толку от которых не прибавлялось.

Вернулся старик, когда за окнами стемнело и дворцовые фонари развесили по дворику жёлтые пятна. Вошёл он неторопливо, как всегда, но походку его я уже научился читать. Филипп нёс новости и прикидывал, как их подать.

— Не спите, голубчик? И правильно, — он опустился в кресло напротив и принялся хозяйничать с чайным прибором. — Я тут, знаете ли, провёл день в беседах. Чиновники, атташе, у меня ведь в этом городе отыскались старые знакомые, вы не поверите. Пили чай, говорили о пустяках.

— И что говорят пустяки? — спросил я.

— Говорят прелюбопытное, — Филипп подал мне чашку и откинулся в кресле. — Помните три бригады, о которых на прощание рассказал магистр Серебряный? Немцы, израильтяне, швейцарцы, лучшие команды мира, посмотревшие на девочек и уехавшие. Я потянул за эту ниточку.

— И как?

— А вот как. Отказ в таких делах выглядит иначе, голубчик, — он отпил из чашки и покатал глоток во рту. — Недели переговоров, встречные условия, деликатная формулировка для протокола, так солидные люди выходят из неудобного контракта. А эти трое бежали. Каждой бригаде показали полные материалы, те самые снимки, которых нам с вами не дают. Каждая в тот же день разрывала контракт и улетала. Немцам предлагали гонорар, на который в Гейдельберге строят клинику, швейцарцу, говорят, сам министр в ноги кланялся. Все трое отказались от славы спасителей императорских дочерей и от таких денег, от каких не отказываются.

— Если только это не гарантированные два трупа на столе, — сказал я.

— Вот именно, — Филипп наклонился и долил мне чаю, хотя я не просил. — И ещё деталь, за достоверность которой не поручусь, но источник надёжный. Швейцарский профессор, светило, человек, который сорок лет режет и всякое видел, вышел из кабинета Чена белее мела. Его ассистент потом обмолвился в баре отеля одной фразой, которую запомнили. «Мы не боги». Больше из них не вытянули ни слова, подписка. Они что-то увидели на тех снимках, Илья Григорьевич. Что-то, чего не знаем мы с вами.

Я отставил чашку с чаем.

— Давайте я сложу вслух, — сказал я. — От меня прячут сосудистую карту, из анамнеза вырезали первые двенадцать лет. Лекари, допущенные к сёстрам, ходят с лицами, как на отпевании, поверьте, у меня есть источник. Три мировые бригады посмотрели полные снимки и сбежали в один день, наплевав на гонорары и на министров в ногах. И поверх всего этого, срочность, будто горит, хотя девочки прожили сросшимися двадцать лет. Филипп Самуилович, нас ведут на заклание. Сказку про «спасём обеих» сочинили для приезжих. От этой операции отказались все, кто видел правду, а хирургу из России её решили попросту не показывать. Видимо, чтобы не сбежал.

Филипп слушал меня, не перебивая, и лицо его старело на глазах, морщины проступали резче, как проступают на отсыревшей бумаге старые складки.

— Я обязан спросить, — сказал он тихо, когда я умолк. — Хотите уехать? Скажите слово, и я найду формулировки. Прятать от хирурга материалы, это нарушение всех договорённостей, и государь поймёт. Никто не вправе требовать от вас операции вслепую.

Глава 5

Мгновение я честно рассматривал этот выход. Сесть в самолёт, вернуться к жене, к матери, к людям, которые не прячут от меня снимки. Никто бы меня не осудил, кроме разве что одного человека.

Вместо ответа перед глазами стояла Лань, молча разворачивающая общий корпус, чтобы сестре было удобнее дотянуться до блюда, и Мэй, хохочущая над собственным «чинить», и немолодой отец во главе стола с надеждой во взгляде, какой не бывает и в молитве.

— Нет, — сказал я. — Уехать я всегда успею, большого ума для этого не надо. Сначала я хочу понять, от чего именно сбежали три светила, а потом уже решать. Только для этого нужна правда, а её мне тут никто не даст, от Чена до ваших дипломатических каналов.

— Тогда откуда вы её возьмёте, голубчик?

— От пациента. Бумаги пишут люди, а людям приказали. Тело не врёт и приказов не слушает.

Старик посмотрел на меня поверх чашки долгим взглядом, он уже понял, о чём его попросят, и уже прикидывал, во что ему это обойдётся.

День я провёл в кресле у окна, не раздеваясь. Сон не шёл, и я его не звал. Внутри работал диагност, тот самый, что не выключается никогда, и перебирал пазл, у которого не хватало середины.

Срочность, чужой страх и сбежавшие светила в этой истории имелись с избытком. Недоставало клинической картины, то есть единственного, с чем вообще умеет работать медицина.

Что должно быть на снимках такого, чтобы человек с сорокалетним стажем вышел от коллеги серым и заперся за подпиской? Общее сердце я увидел бы и без ангиографии, по одной осанке девочек за ужином. Единая печень без линии раздела пугает, но от неё не бегут молча, о ней спорят на консилиумах. Пазл не складывался, и каждый час этой ночи подталкивал к одному простому решению.

После этих раздумий меня вырубило прямо в кресле.

А проснулся я с четкой мыслью: «хватит копаться в чужих бумагах. Пора смотреть пациента».

Филиппа я поднял на рассвете, без жалости к его годам. Старик открыл дверь будто не ложился, он был одетым, свежим и я окончательно перестал верить в сказку про придворного лекаря на покое.

— Мне нужен осмотр, — сказал я с порога. — Сегодня. Обе девочки, наедине. Никакого Чена, никакого консилиума, охрана за дверью, камеры выключены, если в этом дворце такое вообще возможно. Руки, стетоскоп и полчаса времени.

— Вы представляете, что просите? — Филипп покачал головой. — Тела принцесс, это государственная тайна высшей категории, к ним двадцать лет не подпускали никого без протокола. Китайская сторона встанет на дыбы.

— Пусть встаёт, — сказал я. — Мне плевать на их протоколы, Филипп Самуилович, при всём уважении к великой державе. Я хирург. Пока не положу руки на пациента без чужих глаз, в операционную не войду, это моё последнее слово. Не выбьете осмотр, собираю чемодан. Вы же рука Империи? Вот и действуйте.

Старик молча смотрел на меня. Вздохнул всей грудью, как перед прыжком в холодную воду, и потянулся за своим безупречным пиджаком.

— Ох, голубчик, — сказал он с нежностью. — Знали бы вы, как я не люблю воевать. Ждите. И никуда не выходите, вы и так уже наверняка стоите у них поперёк горла.

Дверь за ним закрылась мягко, без стука, и я остался ждать.

Воевал Филипп Самуилович всё утро, не выходя из покоев. Он сидел у телефона, час за часом, на двух языках попеременно, и голос его ворковал, твердел, падал до ледяной придворной вежливости, от которой у меня через стенку стыли лопатки, и снова ворковал. Пару раз я разобрал слово «Александр», один раз — «Разумовский», произнесённое с такой весомостью, будто речь шла о действующем вооружении.

К одиннадцати он появился на пороге моей комнаты, промокая лоб платком.

— Пятнадцать минут, — сказал он. — Больше не дали, хоть режьте. Охрана за дверью, лекарей в комнате не будет, камеры мне поклялись отключить, а я сделал вид, что поверил. Работайте так, будто они пишут, голубчик. И вот ещё что. Профессор Чен в бешенстве, тихом и безупречно вежливом, мне передали дословно: «Гость подвергает сомнению работу принимающей стороны». Вы можете нажить себе врага окончательно.

— Переживу, — сказал я, подхватывая укладку. — В друзья я к нему не набивался.

Фырка я, к его громкому возмущению, оставил в покоях. Сосредоточенность мне сегодня требовалась вся, без ехидных комментариев в ухо.

До восточного крыла нас вели через два поста, и на каждом бумаги Филиппа изучали, будто видели впервые. У высоких дверей в покои сестёр нёс службу давешний караул, а чуть в стороне, у окна, спиной к нам, стоял Чен.

Он не обернулся. Стоял, глядя во внутренний дворик, прямой, с заложенными за спину руками, и неподвижность этой спины говорила о его мнении понятнее всяких слов. Проходя мимо, я кивнул ему в спину, из чистого удовольствия.

— Пятнадцать минут, — негромко напомнил Филипп и остался у дверей, лицом к охране, как телохранитель. — Время пошло, Илья Григорьевич.

Дверь за мной закрыли.

Покои сестёр оказались светлыми и на удивление живыми после дворцовой парадности. Широченная кровать, сшитая, как и их платья, на двоих, заваленный книгами низкий стол, на стене бумажные журавлики на нитках, а среди иероглифических корешков на полке я с изумлением углядел учебник русского языка с торчащими закладками.

Сёстры сидели на кушетке у окна и при моём появлении обе просияли.

— Лекаль! — Мэй замахала рукой так, что качнулся общий корпус, и Лань привычно спружинила, удержав равновесие. — Ты плисёл нас смотлеть! Нам сказали. Мы капитально готовы.

— Капитально? — не удержался я.

— Новое слово, — гордо объяснила Мэй. — Вчела выучила. Класивое. Капитально!

— Слово хорошее, — согласился я, ставя укладку на стол. — Только лекари его боятся, нам лучше, когда всё просто и скучно. Договоримся так, я смотрю и щупаю, а вы говорите всё как есть. Что болит, где тянет, когда устаёте. Без геройства и без вежливости, обе. Здесь можно.

— Мы холосо себя чувствуем, — тут же вежливо сказала Лань.

— Вот об этом я и говорю, — вздохнул я. — Это была вежливость. Ещё одна такая, и я пожалуюсь вашему папе.

Мэй прыснула, и даже тихая Лань улыбнулась, опустив глаза. Лёд тронулся. Я вымыл руки у маленькой раковины в углу, согрел ладони и начал работать.

Четверть часа, срок, который умелые руки способны растянуть на целую историю болезни. Аппаратура видит глубже, только настраивают её люди, а людям здесь приказали. Руки приказом не настроишь, и я читал девочек ладонями, глазами и стетоскопом.

Первое я смутно заметил ещё на банкете и теперь подтверждал при дневном свете. Девочки были разными. По таблицам они шли близнецами с одинаковыми показателями, а вживую разница начиналась с кожи. Мэй сидела румяная, тёплая, с влажным блеском в глазах, и её половина общего корпуса дышала глубоко и жадно.

Лань рядом с сестрой выглядела восковой. Ровная бледность с лёгкой желтизной, какой не даёт ни усидчивость, ни бессонная ночь за учебником, покрывала её от лица до протянутой мне руки, и губы у неё на свету отдавали едва заметной синевой, для лекаря кричащей.

— Руку, — попросил я Лань.

Она протянула тонкую кисть, прохладную и суховатую, и кожа, собранная в складку на предплечье, расправлялась чуть медленнее, чем следовало. Сниженный тургор. Пульс на лучевой артерии частил, за сотню, и наполнение его мне совсем не понравилось, нитка, а не пульс двадцатилетней девушки в покое.

— Устаёшь? — спросил я, не отпуская её запястья. — Днём. Хочется лечь?

Лань покосилась на сестру, потом на меня, и по её лицу было видно, как борются вежливость и уговор.

— Немного, — призналась она. — После обеда. Голова кружится, если быстло встаём. Мэй сильная, она телпит, когда я ляг хочу.

— Я не телплю! — возмутилась Мэй. — Мне не тлудно. Она лёгкая.

Для сравнения я взял руку Мэй, и сравнение ударило сильнее любого снимка. Горячая полнокровная рука, пульс частый, но крупный, размашистый, как у сердца, привыкшего ворочать двойной объём. Я попросил разрешения послушать и приложил стетоскоп слева, у самого края их общей грудины.

Сердце Мэй работало, как насос на пределе мощности. Тоны стучали громко и хлёстко, верхушечный толчок шёл разлитой, усиленный, приподнимая мембрану стетоскопа под моими пальцами, а поверх тонов слышался мягкий систолический шум большого потока, прогоняемого сверх всякой нормы.

Такой звук я встречал у матерей на сносях и у доноров в парных кровотоках, где одно сердце месяцами тянет двойную работу. Пока оно справлялось, и даже хорошо, молодое сильное сердце. Только у любого насоса есть паспорт, и у этого паспорта заканчивались страницы.

Я передвинул стетоскоп на половину Лань.

Её сердце частило следом за сестринским, но било мельче, экономно, как мотор, которому не хватает топлива. Дыхание с её стороны шло поверхностное, верхушками, и глубокий вдох, о котором я попросил, дался ей со второй попытки.

Дальше я пошёл руками по зоне сращения, и бумаги соврали мне в третий раз за сутки.

В карте мост между сёстрами описывался скупо, единым фиброзным кольцом с мягкими тканями. Под моими пальцами лежало другое. Ткань моста была плотной, ригидной, местами хрящевой на ощупь, а кожа над ним истончилась и приросла к тому, что лежало под ней, потеряв всякую подвижность, какую даёт здоровая клетчатка. Сращение таким не бывает. Эту мёртвую каменистую плотность оставляет после себя рубец, и рука хирурга ни с чем её не перепутает, потому что режет её потом часами.

Под самый конец, на нижнем краю моста, глаза зацепили ещё одно. Вдоль края, с переходом на живот Лань, тянулась тонкая белесая полоска, старая, выцветшая до цвета самой кожи. Я бы принял её за растяжку или за складку, каких много на сросшихся телах, если бы полоска не была такой прямой. Природа не чертит по линейке. Полоску я отметил про себя, в ту графу, куда лекарь складывает непонятное.

Оставалось главное, и вот тут мне отчаянно не хватало Сонара. За годы я привык просвечивать пациентов одним усилием воли, а теперь стоял над самым сложным сращением в своей практике, как часовщик, у которого отобрали лупу. Оставались руки. Руки и ещё кое-что, чего не было ни у немцев, ни у швейцарцев.

— Фырк, — позвал я одними губами. — Твой выход. Зона сращения, сосуды печени. Ныряй и рассказывай, что видишь. Своими словами.

— Обижаешь, двуногий, я всегда своими, — бурундук стёк с моего плеча, покрутился над мостом, примериваясь, и канул вниз, как в воду, только хвост мелькнул.

Девочки, ясное дело, ничего не заметили. Мэй рассказывала что-то сестре по-китайски, поглядывая на меня с любопытством, а я стоял, держа ладонь на краю моста, и слушал голос, который во всём мире слышал я один.

— Так, я внутри, — деловито доложил Фырк из-под моей ладони. — Ага. Вижу большую жилу, толстую, как канат, гудит. От неё расходятся рукава. К громкой девчонке рукав широкий, полноводный, прямо река, аж берега распирает, налито густо и тепло. — Он завозился, голос ушёл глубже. — А к тихой… Хм. Двуногий, тут ручеёк. Тощий, вялый, еле сочится. И сухо на её половине, понимаешь? У громкой всё блестит и переливается, а у тихой бледно, как в амбаре к весне.

Я слушал, не шевелясь, и переводил его амбары и реки на свой язык. Общая печень с грубо перекошенным кровоснабжением. Основной ствол уходит на половину Мэй, доля Лань сидит на тощем притоке и живёт впроголодь, годами, изо дня в день.

— И вот ещё, — добавил Фырк уже без ёрничества. — Посерёдке, где они сшиты, всё какое-то неправильное. Жилы там продираются, как через бурелом. Я в твоих пациентах, сам знаешь, наплавался, а такого не видел.

— Выходи, — шепнул я.

Рыжая молния выскользнула из моста, взлетела мне на плечо. Время моё тем временем вышло.

В дверь деликатно постучали, и голос Филиппа произнес из-за створки что-то по-китайски, судя по тону, выторговывая мне последнюю минуту.

— Всё, девочки, — я выпрямился и накрыл их пледом с кушетки. — Спасибо. Вы молодцы, обе. Никакой вежливости, всё честно, как договаривались.

А сам держал лицо, потому что внутри уже сложился ответ на половину вопросов этой недели, и ответ был скверный.

Лань угасала. Тихо, без жалоб, с улыбкой и учебником русского языка. Всё, что я собрал руками, и всё, что принёс из глубины Фырк, складывалось в одну картину. Общая печень с перекошенным надвое кровотоком, река на половину Мэй и тощий ручей на половину Лань, и гремящее сердце Мэй, тянущее на себе обеих.

Молодости ему хватит ещё на сколько-то, а дальше оно начнёт сдавать, и вниз пойдут уже две кривые сразу. Отсюда и срочность, о которую я ломал голову. По моим прикидкам, весьма грубым, без снимков и цифр, счёт шёл на недели, и кто-то здесь это прекрасно знал давно, и прятал от меня вместе с ангиограммами.

В благостных бумагах Чена этой картины не было. Мне выдали причёсанную сказку, а правда оказалась хуже и срочнее, и её-то, надо думать, светила и разглядели на своих засекреченных снимках.

Расклада я по-прежнему не видел. Ясно было только, кто под ударом.

— Лекаль, — Мэй завозилась, поправляя плед, — а плавда, что у вас снег белый совсем? Мы поедем смотлеть после опелации, папа обещал. Лань хочет снег, я хочу тлойку с лошадьми и блины.

— Правда, — сказал я, отходя к раковине. — Снег белый, блины горячие. Приезжайте зимой, покажу и то и другое.

Пустив воду, я стал мыть руки и слушал вполуха, как Мэй расписывает сестре будущую поездку, мешая русские слова с китайскими. Напряжение понемногу отпускало. За дверью ждал Филипп, впереди, разговор, к которому я уже подбирал первые жёсткие фразы и без дипломатии.

— Очень стлашно, — произнесла у меня за спиной Лань.

Сказала она это тихо, своим мягким голосом, продолжая какую-то их с сестрой мысль, и я не сразу перестроился со своих фраз на её.

— Очень стлашно, — повторила она, — но мы холошие, мы не плачем. Лишь бы не как в плошлый лаз.

Вода текла у меня по рукам. Я закрутил кран.

— Лань, — я обернулся с полотенцем в руках, очень спокойно, самым обычным своим голосом. — Как в прошлый раз, это как?

— Ну, плошлый лаз, — буднично отозвалась вместо сестры Мэй, взбивая подушку под их общим боком. — Нас уже лезали. Давно-давно, мы были совсем маленькие, я не помню, Лань не помнит. Но плофессол сказал, что не получилось. Поплакали и зашили. И больше никогда не тлогали.

Она договорила и потянулась за учебником, для неё это была просто старая семейная история. А я стоял, комкая полотенце, и чувствовал, как по хребту, от затылка вниз, ползёт холод.

Их уже резали. Раскрывали в самом раннем детстве и отступили, закрыв обратно, и вот откуда под моими пальцами лежал каменистый панцирь вместо живых тканей, оттуда же и белесая полоска, слишком прямая для природы, потому что такие линии оставляет скальпель, оттуда и бурелом, через который продирались жилы на глазах у Фырка.

Туда же, в тот первый протокол, провалились и вымаранные двенадцать лет анамнеза. Звали меня, выходит, на повторный вход в сросшийся живот, где после чужой неудачи двадцать лет зрели спайки, и именно это разглядели на снимках немцы, израильтяне и седой швейцарец, разорвавшие контракты в день просмотра.

Муром. Муромская больница, отделение патологии беременности.

Пакет с фруктами Семён нёс так, будто в нём лежала донорская почка.

Пакет был досмотрен на входе в отделение дважды. Сначала суровой санитаркой на посту, затем лично постовой медсестрой, которая перебрала яблоки поштучно, зачем-то понюхала бананы и лишь после этого выдала два халата, две пары бахил и маски.

— Строго у вас, — уважительно сказал Семён, влезая в халат, который был ему мал ровно на два размера.

— У нас так со вчера, — отрезала медсестра. — Распоряжение Анны Витальевны. К седьмой палате без маски не подходить, посторонних не пускать, посещения по списку. Вы в списке, — добавила она таким тоном, будто лично считала это решение спорным.

Дальше по коридору они пошли вдвоём, и бахилы Семёна шуршали на весь этаж. Отделение сияло чистотой, из-за дверей доносились приглушённые голоса, где-то далеко плакал ребёнок, которому по возрасту плакать здесь ещё не полагалось, просто пришёл с кем-то из посетителей.

— Главврач, говорят, свирепствует, — сказал Семён вполголоса, наклонившись к Лене. — Поставила пост, никого без маски не пускает. Будто мы не Нику навестить идём, а государственную тайну охраняем. Я вообще-то в этой больнице работал!

— Анна Витальевна просто боится за неё, — Лена улыбнулась под маской, и улыбка была слышна по голосу. — И за него тоже. Ты же знаешь, как она к Илье Григорьевичу относится. Ворчит, а сама…

— А сама выделила лучшую палату и лично назначения расписала, — согласился Семён. — Знаю. Наш человек.

Он покосился на Лену. Она шла рядом, в белом халате поверх платья, с волосами, убранными под шапочку, и смотрела перед собой спокойно, чуть улыбаясь своим мыслям. За последние недели Семён так и не привык к этой перемене и ловил себя на том, что проверяет её взглядом по десять раз на дню, как проверяют чудом сросшийся перелом.

Прежняя Лена ходила, вжав голову в плечи, и вздрагивала от громких голосов, а веяло от неё сквозняком, стылым, из тех, что тянут по полу в старых зданиях. Та ночь, когда она легла живым проводом между Анной Разумовской и тварью на другом конце нити и пропустила через себя удар, который должен был выжечь её дотла, этот сквозняк вычистила без следа.

Теперь рядом с ней было тепло, ровно и надёжно, как у печки, и Семён таскался за этим теплом по всему Центру, сам себе в этом не признаваясь.

— Что? — спросила Лена, поймав его взгляд.

— Ничего, — сказал Семён и на всякий случай перехватил пакет двумя руками. — Яблоки, говорю, зелёные. Как командир заказывал. Кислые, аж скулы сводит, я пробовал.

— Ты ел Никины передачи?

— Я снимал пробу, — с достоинством ответил Семён. — Как старший по фруктам.

Лена засмеялась, тихо, в маску, и от этого смеха у Семёна в очередной раз потеплело где-то за грудиной, в зоне, не описанной ни в одном анатомическом атласе.

Работа без командира шла. Так он и сказал бы, если б спросили: работа идёт. Шаповалов держал Центр железной рукой, операционные крутились по графику, обходы шли по часам, и снаружи всё выглядело исправной машиной. Только вот изнутри машина звучала иначе. Семён долго подбирал слова для этого ощущения и подобрал такие: воздух будто выкачали. Дышать можно, а летать не получается.

У седьмой палаты и вправду стоял пост, молоденькая медсестра с журналом посещений. Она сверила их фамилии, напомнила про маски и только тогда позволила взяться за ручку двери.

Палата встретила их светом и запахом чистого белья. Просторная, на четыре койки, с большим окном, за которым дотлевал муромский вечер. На дальней койке у окна лежала женщина лет тридцати пяти, бледная, с усталым лицом, над ней тихо позвякивала капельница на штативе.

У двери, на ближней койке, сидела, подобрав ноги, совсем молодая девчонка лет двадцати и листала телефон. Кобрук хоть и объявила особый режим, от заполняемости отделения никуда не денешься. И отдельную палат похоже выделить не смогла.

А посередине, у стены, полусидела в подушках Ника Разумовская с раскрытой книгой в руках, и по тому, как эта книга была раскрыта, на середине, вверх обложкой, поперёк одеяла, любой диагност определил бы безошибочно: пациентка изнывает.

— О-о, — сказала Ника, и лицо её осветилось. — Живые люди. Настоящие. Сёма, Лен, вы не представляете, я тут уже с фикусом здороваться начала.

— Здравствуй, Ника, — Семён водрузил пакет на тумбочку и принялся выгружать: яблоки зелёные, кислые, бананы, пачку галет, бутылку морса. — Принимай довольствие. Всё согласовано с руководством, каждое яблоко лично досмотрено на посту, чуть протокол на бананы не составили.

— Кобрук, — с пониманием кивнула Ника. — Она вчера у соседки печенье конфисковала. Сказала, много сахара. Я думала, такие только в кино бывают.

— Как ты? — спросила Лена, присаживаясь на стул у кровати.

— Прекрасно, — Ника закатила глаза. — Тонус сняли почти сразу, ничего не тянет, не болит, анализы, как у космонавта. Лежу. Расту как овощ. Лена, меня даже в коридор не пускают. В коридор! Я по два раза в день измеряю шагами палату, шесть шагов туда, шесть обратно, и медсестра уже смотрит на меня, как на побег из-под стражи. Ребята, если вы меня отсюда не выкрадете, я сбегу сама, по связанным простыням, третий этаж, ерунда.

— Лежи, — сказал Семён строго, и голос у него сам собой сделался врачебным, тем самым, каким он на скорой уговаривал буйных. — Командир приказал беречь. Будем беречь.

— Вот и этот туда же, — вздохнула Ника, обращаясь к Лене. — Сговорились. Все сговорились. Кобрук утром заходит, смотрит на меня поверх очков и говорит: «Лежишь? Лежи». И уходит. Вся консультация.

Она ворчала, но ворчала легко, без надрыва, и выглядела при этом хорошо. Семён отметил это машинально, взглядом, натасканным за годы скорой: цвет лица живой, губы розовые, глаза ясные, дыхание ровное. Что бы там ни было две недели назад, сейчас перед ним сидела здоровая молодая женщина, которой до смерти надоело лежать.

Женщина у окна пошевелилась, и Ника обернулась к ней.

— Марин, познакомься, это мои. Семён и Лена, коллеги мужа. Сёма, Лена, это Марина, мы тут вместе воюем со скукой. А это Алина, — она кивнула на девчонку у двери, и та оторвалась от телефона, махнула рукой. — Алина у нас самая молодая и самая ходячая, ей завидует вся палата.

— Здрасте, — сказала Алина и поморщилась, потирая поясницу. — Ходячая. Дойти до процедурной и обратно, вот и все мои прогулки. Спина тянет, сил нет.

— А ей всё равно завидуем, — слабо улыбнулась Марина. Голос у неё был тусклый, выцветший. — Мне вон и этого нельзя.

Семён вежливо кивнул обеим и, пока Ника хрустела первым яблоком и требовала новостей из Центра, по въевшейся привычке оглядел палату целиком. У Марины на штативе висела магнезия, рядом на тумбочке стояли пузырьки с витаминами, судя по всему, капали её плотно и не первый день.

У Алины над койкой тоже был растянут жгут капельницы, сейчас пустой, на тумбочке лежала карта процедур.

Новости из Центра Ника выслушала внимательно, задавая вопросы по делу, как человек, который сам полжизни отработал на скорой и знает, о чём спрашивать. Кто дежурит, как держится график, что с тяжёлыми. Семён рассказывал, Лена дополняла, и минут десять в палате стоял нормальный цеховой разговор, от которого Ника заметно отогревалась.

А потом разговор, как его ни объезжали, свернул туда, куда сворачивал неизбежно.

— Он звонил вчера, — сказала Ника, разглядывая огрызок яблока. — Голос бодрый. «Всё нормально, разместились, готовимся». Три предложения по существу и одно «люблю» в конце.

— Ну и хорошо же, — осторожно сказал Семён.

— Сёма, — Ника подняла на него глаза. — Я с этим человеком живу не первый месяц. Я его тоны знаю, как ты свои капельницы. Когда у него всё действительно нормально, он болтает. Рассказывает ерунду, жалуется на кормёжку, передаёт приветы. А «всё нормально, готовимся» ровным голосом — это у него значит, что ситуация дрянь и он уже прикидывает, как будет лезть на рожон. Я этот тон в последний раз слышала перед Эфесом.

Семён промолчал, потому что возразить было нечего. Он и сам знал этот командирский тон, слышал его в операционной перед самыми тяжёлыми входами, и врать Нике в глаза не хотел.

— Он ведь там один, — сказала Ника тихо, и от её ворчливой бодрости не осталось ничего. — Понимаешь? Совсем один. Ни тебя, ни Лены, ни Тарасова, ни духов его. Никого из вас рядом нет. Если что-то пойдёт не так, если он опять полезет собой затыкать дыру, кто ему спину прикроет?

Вопрос повис в палате. Семён открыл рот, собираясь выдать что-нибудь бодрое про то, что командир и сам кого хочешь прикроет, и закрыл, потому что бодрое сюда не годилось.

И тут Лена поднялась со стула.

Она подошла к кровати, присела на край и взяла руку Ники в обе ладони, спокойно и естественно, как берут за руку близкого человека. Ника от неожиданности даже не отняла её.

— Лен, ты чего?

— Подожди, — попросила Лена. — Одну минуту. Помолчи, пожалуйста.

Она прикрыла глаза. Семён замер с недочищенным яблоком в руке и смотрел на её сосредоточенное лицо, с чуть подрагивающими ресницами, и не дышал.

— Он далеко, — сказала Лена наконец, медленно, вслушиваясь в каждое слово. — Очень далеко. Дальше, чем был в Лондоне, дальше, чем в Эфесе. Но он здоров. Целый. Не ранен, не сломан. Он злится, сильно злится, я это чую, как жар от печки. А страха нет. Совсем нет. Ему там трудно, ему что-то очень не нравится, но он стоит на ногах и делает своё дело. Он справляется, — она открыла глаза и посмотрела на Нику. — Я не могу объяснить, откуда я это знаю. Я просто знаю.

В палате стало тихо. Марина у окна дремала под своей капельницей, Алина ушла в телефон с головой, и Семёну почудилось, что эти трое, он, Лена и Ника, стоят внутри стеклянного шара, отдельно от всего мира.

Ника смотрела на Лену долго. Семён знал её отношение ко «всей этой астральной мути»: боевой фельдшер Разумовская признавала то, что можно измерить, пощупать и заколоть в вену, а остальное вежливо выносила за скобки, даже прожив год с человеком, у которого на плече сидел говорящий бурундук. Но сейчас она смотрела на спокойное лицо Лены, на её ладони поверх своей руки, и напряжение в ней отпускало, слой за слоем, как отпускает спазм под тёплым компрессом.

— Злится, говоришь, — произнесла она наконец.

— Очень, — серьёзно подтвердила Лена.

— Это хорошо, — Ника откинулась на подушки и выдохнула, длинно, всей грудью, первый раз за весь вечер по-настоящему. — Когда он злится, он живучий. Спасибо, Лен.

Семён тактично отступил к тумбочке и занялся перекладыванием фруктов, которые в этом не нуждались.

Момент оборвала Марина.

Сначала Семён услышал звук, стук пластика о металл, и обернулся. Женщина у окна пыталась поставить стакан обратно на тумбочку и не могла попасть, рука её ходила крупной дрожью. Стакан всё-таки встал, вода плеснула через край.

— Марин? — Ника приподнялась на локте. — Ты чего?

— Х-холодно, — выговорила Марина, и зубы её отчётливо стукнули. — Девочки, ч-что-то меня знобит. Сильно. Только что нормально было, и вот…

Она натянула одеяло до подбородка, и Семён увидел, как её колотит под этим одеялом, всем телом, волнами. Ноги сами понесли его к окну.

— Давно капают? — спросил он, кивая на штатив.

— Полчаса примерно, — Марина попыталась улыбнуться синеватыми губами. — Это магнезия, наверное. От неё жарко бывает. А сейчас почему-то холодно. Всё наоборот у меня.

На кнопку вызова Семён нажал сам. Дежурная медсестра пришла быстро, посмотрела на дрожащую Марину без всякой тревоги, привычно перекрыла колёсико капельницы и стянула с её руки одеяло, проверяя место укола.

— Реакция на препарат, — сказала она успокаивающе. — Бывает. Или нервы. У нас тут пол-отделения так реагирует, отлежитесь, и пройдёт. Сейчас температуру померяем.

Градусник она поставила и ушла за журналом. Семён остался стоять у кровати, и внутри у него, где-то под ложечкой, завозилось знакомое, въедливое, воспитанное годами работы рядом с Разумовским.

Он взял с изножья кровати карту Марины и открыл. Тридцать шесть лет, двадцать восемь недель, угроза преждевременных, курс магнезии и витаминов, седьмой день в отделении. Динамика ровная, температура все дни нормальная, давление стабильное. Ничего, что предвещало бы озноб.

— А мне можно жаропонижающее? — подала голос Алина от двери. Она отложила телефон и сидела, обхватив себя за плечи. — А то меня, кажется, тоже знобит. И голова тяжёлая. Со вчерашнего вечера ломает, я думала, продуло, а сейчас прямо совсем.

Семён медленно повернулся к ней. Посмотрел на неё, на её капельничный жгут над кроватью, на карту процедур на тумбочке. Потом на Марину, трясущуюся под одеялом. Две женщины в одной палате, обеим часами льют в вену растворы, и обеим в один вечер становится худо, с ознобом и температурой, на ровном месте, без всякой клиники накануне.

— Бедные девчонки, — сказала Ника у него за спиной, тоже глядя на соседок. — Их тут искололи уже с ног до головы, по три капельницы в день. Хоть в чём-то мне повезло: Кобрук сказала, мне лишняя химия не нужна, таблетки и покой. Лежу как музейный экспонат, зато целенький.

Семён услышал это, и въедливое под ложечкой перестало возиться и село столбиком.

Мысль была дикая, кривая, из тех, что диагност обязан подумать и обязан проверить, и он ещё крутил её так и сяк, когда рядом тихо охнула Лена.

Семён обернулся. Лена стояла у кровати Ники, но смотрела на Марину, и лицо у неё было нехорошее. Сосредоточенное и растерянное разом, как у человека, который вслушивается в звук, которого не должно быть.

— Сём, — сказала она тихо, одними губами. — С ними что-то неправильно. С обеими. Я только сейчас услышала, оно тихое было, а теперь растёт. У них внутри что-то… грязное. Как муть в воде.

Договорить она не успела.

Марина захрипела.

Звук был свистящий, натужный, звук дыхания, которому что-то мешает, и Семён развернулся к её кровати всем корпусом. Женщина отбросила одеяло, лицо её из бледного стало багровым, она хватала воздух ртом.

— Жарко, — просипела она. — Горю. Девочки, горю…

Семён был у её кровати через секунду. Его взгляд снял картину разом, одним кадром: дыхание за тридцать, крылья носа раздуваются, на шее бьётся частый, слишком частый пульс, глаза мутные, плавающие, взгляд не фиксируется. Он рванул градусник у неё из-под мышки. Сорок и две.

За полчаса. С тридцати шести и шести до сорока за полчаса.

— Марина, — он взял её за плечи, разворачивая к свету. — Посмотрите на меня. Марина!

Тут он увидел её ноги.

Одеяло сползло на пол, больничная рубашка задралась до колен, и на голенях женщины, на обеих, проступала россыпь пятен. Тёмно-багровых, с гривенник и мельче, похожих на свежие синяки, только никаких ударов тут не было и быть не могло. Семён задрал рукав её рубашки: на предплечье то же самое, и на животе, он увидел, когда она выгнулась, пятна ползли и там.

Внутри у Семёна сделалось очень холодно и очень ясно, как бывало в самые скверные минуты на выездах. Руки заработали сами. Он схватил с тумбочки стакан, выплеснул воду прямо на пол, перевернул и с силой прижал прозрачным дном к самому крупному пятну на голени.

— Лена, — позвал он, не оборачиваясь. — Смотри.

Лена уже стояла рядом. Сквозь стеклянное дно было видно, как побелела от нажима кожа вокруг, а само пятно осталось каким было. Тёмным. Багровым. Оно не бледнело.

Кровь вышла из сосудов. Она была уже не в русле, а в тканях, и никакой магнезией, никакими нервами это не объяснялось.

— Сыпь не бледнеет, — сказал Семён. Собственный голос показался ему чужим, плоским. Он обернулся к Лене, и по её расширившимся глазам понял, какое у него сейчас лицо. — Жар, озноб, геморрагическая сыпь, сорок два за полчаса. Это не реакция на магнезию. Лена, бегом на пост, зови дежурного реаниматолога, скажи: геморрагическая сыпь, подозрение на сепсис. Бегом!

Лену вынесло из палаты. Алина у двери вжалась в стену, прижимая ладони ко рту.

— Сёма, — Ника уже сидела в кровати, спустив ноги, и в голосе её стоял испуг, какого Семён не слышал от неё никогда. — Сёма, что с ней⁈

— Лежи! — рявкнул Семён так, что зазвенел стакан, и сам шагнул вбок, вставая между её кроватью и кроватью Марины, закрывая Нику собой, как закрывают от осколков. — Лечь, укрыться и не сметь к ней подходить! Это инфекция.

Глава 6

Утро я встретил за столом, над чистыми листами, с карандашом в руке.

Целую стопку бумаги мне принесли по первой просьбе. Я разложил листы веером и занялся единственным делом, которое успокаивает хирурга накануне большой войны. Начал рисовать операцию.

Доступ. Линии разрезов по общей брюшной стенке, с запасом на ревизию. Этапы: мобилизация, ревизия моста, сосудистый этап, разделение паренхимы, желчные протоки, диафрагма, пластика.

Под каждым этапом я оставлял поле и вписывал туда вопросы, на которые у меня не было ответов, эти поля заполнялись куда быстрее самих схем. К третьему листу я поймал себя на том, что рисую вслепую, как штурман, которому выдали компас и отобрали карту.

А ещё меня волновала фраза…

«Нас уже лезали».

Мэй обронила это, взбивая подушку, легко, как роняют про старый переезд или про детскую свинку, с той минуты эта фраза сидела во мне, как игла, обломившаяся под кожей. Я откладывал карандаш, возвращался к схемам, и рука сама съезжала на чистое поле и рисовала не линию разреза, а тонкую белесую полоску вдоль нижнего края моста.

Рубец. Старый, выцветший до цвета кожи, почти рассосавшийся. Вчера, до реплики Мэй, я честно держал его в графе непонятного: мало ли, грыжу общую убирали в детстве, аппендикс у кого-то из двоих, у сросшихся и не такое оперируют. Теперь эта графа сгорела. Полоска лежала ровно там, где хирург входит в общий живот торакоомфалопагов, по нижней границе сращения, и длина её, если я верно восстановил в памяти, была не аппендикулярной. Это был след большого доступа. Их вскрыли на всю зону сращения, дошли до чего-то, и это что-то оказалось таким, что хирурги отступили, зашили обратно и вычеркнули двенадцать лет из бумаг.

Что их остановило?

Кровотечение я отмёл сразу, после катастрофы с кровопотерей не зашиваются аккуратно, после неё хоронят или дорезают, и анестезиологическую аварию отмёл следом. Остановило их что-то увиденное. Анатомия, при виде которой опытная бригада посреди операции сложила инструменты и признала поражение.

Такое не забывают и не теряют, его снимают, описывают, подшивают в протокол, этот протокол сейчас лежал где-то во дворце, в сейфе потолще ченовского, среди бумаг, которых мне никогда не покажут.

Значит, придется добывать. Сам я по дворцу копать не мог: каждый мой шаг за порогом покоев стерегли двое молчаливых провожатых, любой мой вопрос проходил через переводчика и оседал в чьих-то отчётах. Оставалось делать то, что делает хирург, когда сам не дотягивается до нужного слоя. Работать инструментами.

Инструментов у меня было два, и за завтраком я выложил задачу первому.

— Филипп Самуилович, — сказал я, дождавшись, пока прислуга выйдет. — Мне нужна история той операции. Много лет назад, здесь, во дворце или в столичной клинике. Кто оперировал, что нашли, почему остановились и, главное, куда легли бумаги. Понимаю, что прошу почти невозможного.

— Почти невозможное, голубчик, это моя основная специальность уже лет сорок, — Филипп неспешно намазывал джем на тост. — Невозможное начинается там, где я развожу руками, и до этого мы с вами, смею надеяться, еще не дошли. Много лет назад, говорите. Хорошо. У событий такого веса всегда остаются круги на воде: кто-то ушёл в отставку сразу после, кого-то наградили за молчание, какая-то клиника внезапно получила новый корпус. Такие вещи из архивов не вычёркиваются, потому что лежат не в архивах, а в людских биографиях. Дайте мне день.

— Хорошо, — сказал я. — Но бумаги той ночи мне нужны, без них я к столу не подойду.

Филипп посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул и ушёл.

Второй инструмент дожидался своей очереди на спинке кресла, всем видом изображая смертельную скуку.

— Фырк. Работа есть.

— Наконец-то, — бурундук перетёк со спинки на стол и сел столбиком. — А то я уже думал, ты меня в декоративные грызуны перевёл. Излагай.

— Ищу бумаги. Старые, про первую операцию девочек. Папки, плёнки, что угодно с виду медицинское, спрятанное отдельно от прочего. Пройдись по дворцу ещё раз, теперь не по кухням. Кабинеты, архивы, сейфы, всё, куда людей не пускают. Заодно слушай, чем фонят те, кто при девочках день и ночь. Мне нужны не только бумаги, мне нужны люди, которые помнят.

— Понял, не дурак, — Фырк деловито умыл мордочку. — Бумажки и старожилы. Учти, двуногий, читать по-ихнему я не умею, по-нашему, честно скажу, тоже не очень. Но нюх при мне. Жди к вечеру.

Он ушёл, покои опустели. Я остался один на один со своими схемами, с занозой под кожей и с длинным дворцовым днём, который предстояло прожить в роли спокойного, ничего не подозревающего гостя.

Роль эта далась мне тяжелее любой операции.

Первым к вечеру вернулся Фырк, и по тому, как он вылетел из стены, я сразу понял, что улова нет.

Бурундук плюхнулся на стол, растянулся на прохладной столешнице всеми четырьмя и застонал так, будто отпахал смену в шахте.

— Двуногий, — сказал он трагически, — я облазил этот муравейник от подвалов до чердаков. Докладываю. Дворец огромный, как три наших Мурома, дверей в нём тысячи, и за каждой второй сидит чиновник и перекладывает бумажки. Бумажек тут, к слову, больше, чем черепицы. Комнаты с бумажками я нашёл, целых четыре, здоровенные, со шкафами до потолка. И что мне с ними делать прикажешь? Иероглифы твои для меня узоры. Я в них носом тыкался, честно, до косоглазия. Может, там про девчонок, а может, накладные на рис за позапрошлый век. Пахнут одинаково, пылью.

— Сейфы?

— Сейфов навалом, — Фырк перевернулся на живот. — Короче, по бумажной части я пустой, двуногий. Признаю. Казни.

— Отставить казнь, — сказал я. — Люди?

— Вот с людьми интереснее, — он сел и пригладил усы. — Во-первых, страдал я не зря, пролетел через кухню, а там мандариновую утку томят. Двуногий, ты не представляешь. Она в цитрусе, в меду, корочка звенит, я туда сунулся на минуточку по служебной надобности и вышел другим духом. Постаревшим. Утка с тебя теперь две.

— Фырк.

— Всё-всё, по делу, — он посерьёзнел, как умел только он, без перехода. — При твоих девчонках есть одна старуха. Служанка, самая старшая из всех, остальные перед ней по струнке. Она при них неотлучно, я три раза мимо ходил, и она там, то воротнички им гладит, то сидит в углу со своим шитьём. И вот что я тебе скажу. Все прочие вокруг девчонок фонят службой, страхом, чем угодно. А эта смотрит на них знаешь как? — Фырк помолчал, подбирая. — Как твоя Ника на тебя смотрит, когда ты после суточного дежурства жрать садишься. Вот таким же лицом. Это не прислуга, двуногий. Она за них глотку порвёт, я такие вещи носом чую.

Я отложил карандаш.

Старая служанка. Самая старшая, неотлучная, при девочках, которым двадцать. Если она при них давно, то могла стоять за дверью той самой операционной. Прислуга такого ранга видит всё, кого вносили, кого выносили, кто плакал, кто отдавал приказы.

— Молодец, — сказал я. — Это лучше любого сейфа.

— Само собой, — Фырк зевнул во всю пасть. — Я всегда лучше любого сейфа. Буди, когда принесут ужин.

Филипп Самуилович явился затемно, и с порога я понял, что его день прошёл иначе, чем у Фырка. Старик был подтянут, свеж и нёс своё тело с особой аккуратностью.

— Наливайте чай, Илья Григорьевич, — сказал он, усаживаясь. — Разговор будет долгий, а горло у меня сегодня наработалось.

Я налил. Филипп отпил, подержал чашку в ладонях, собираясь, и негромко заговорил.

— Попытка разделения была. Это я вам говорю как факт, выверенный по трём независимым источникам, имён которых вы от меня не услышите. Девочкам не исполнилось и года. Собрали лучшую бригаду страны, готовились в тайне, оперировали здесь, во дворце, в том самом медицинском крыле. Дошли до печени. На печени операцию остановили. Экстренно, посреди этапа, со срочным гемостазом и ушиванием. Обеих едва не потеряли на столе, реанимация, переливания, неделя между жизнью и смертью. Выжили обе, так тогда говорили, чудом.

— Что они увидели на печени? — спросил я.

— Этого не знает ни один из моих источников, — Филипп покачал головой. — Те, кто стоял у стола, молчат, и молчат так, что двое из бригады покинули страну в тот же год, а главный хирург скончался, не оставив мемуаров. Известен только итог. Император, получив дочерей живыми, лично наложил вето. Полный запрет на любые хирургические вмешательства в зону сращения, навсегда, под личную ответственность каждого. Двенадцать лет это вето стояло нерушимо, как стена. Девочек лечили, наблюдали, обследовали, но резать не смели даже заикаться.

Он сделал паузу и посмотрел мне в глаза.

— А теперь главное, голубчик. Недавно вето сняли. Сам Император снял. И убедил его в этом один-единственный человек. Профессор Чен.

— Чем убедил?

— Не знаю, — Филипп развёл руками, и в этом жесте было честное поражение. — Вот тут стена без единой щели. Разговор был с глазу на глаз. После него Император отменил собственное вето, объявили подготовку к операции, начали собирать бригады со всего мира. Чем Чен взял государя, какими словами и бумагами, закрыто наглухо. Я сегодня истратил на это весь свой арсенал.

Я встал и прошёлся по комнате. Картина, которая складывалась, нравилась мне всё меньше, потому что в ней перестал сходиться сам Чен. Гордец, прячущий снимки от заезжего конкурента, в эту картину ещё вписывался. Человек, сумевший переломить императорское вето двенадцатилетней выдержки и тут же засекретивший от второго хирурга всю суть дела, торчал из неё, как гвоздь из доски.

— Мне нужны бумаги той ночи, — сказал я. — Протокол, снимки, что угодно из первых рук. Без них я не встану к столу, повторю это хоть перед троном.

— Вы их не получите, — спокойно ответил Филипп. — По официальным каналам, во всяком случае. Запросить их, значит открыто заявить двору, что мы знаем про первую операцию, которую вы от нас скрыли. Спросят, откуда знаем. Ответ у нас один, со слов принцесс, сказанных на осмотре, который я с боем выбил под слово чести, что он сугубо медицинский. Это обвинение двора во лжи устами его же дочерей, голубчик. Дипломатический скандал, конец миссии, а девочки останутся с Ченом наедине. Нужны твёрдые улики, добытые так, чтобы за них не пришлось платить вами.

— Значит, пойдём не через двор, — сказал я. — Спросим ту, кто была с ними все это время.

Филипп поднял бровь.

— Фырк нашёл при девочках старую служанку, — я сел напротив него. — из тех, что при воспитанницах всю жизнь. Она любит их, Филипп Самуилович, любит, как родных, и мой источник в таких вещах не ошибается. Если в ту ночь она была во дворце, она помнит всё. А то, что помнит любящий человек, иногда лежит ближе к рукам, чем-то, что заперто в сейфах.

Старик долго молчал, глядя в чашку, и я почти слышал, как у него в голове щёлкают костяшки невидимых счётов, риски и последствия.

— Тётушка Сун, — сказал он наконец. — Так её зовут, я наводил справки о ближнем круге принцесс ещё в Москве. Сорок два года во дворце, при девочках со дня их рождения. Подступиться к ней будет труднее, чем к иному министру, её преданность здесь легенда. Но попробовать можно. Только, ради всего святого, Илья Григорьевич, никакого нажима. Один неверный тон, и она уйдёт в молчание до конца дней, а заодно доложит о нас куда следует.

— Нажима не будет, — сказал я. — Я много лет разговариваю с людьми, которым страшно. Устройте встречу.

Муром. Кабинет главного врача Муромской больницы.

В кабинете Кобрук не хватало воздуха.

Собрались все, кого удалось выдернуть среди ночи, и кабинет, рассчитанный на степенные планёрки, трещал по швам. За столом сидела Кобрук, серая, с жёстко поджатым ртом. По правую руку от неё тяжело устроился Шаповалов.

Вдоль стен выстроилась команда Центра, Тарасов с багровыми от недосыпа глазами, Зиновьева со стопкой распечаток на коленях, Лена на краешке стула, и Семён, подпиравший шкаф с грамотами. В дальнем углу, у окна, прислонился к стене Грач, и за весь час он не произнёс ни слова, только глаза его бегали по невидимым строчкам, как бегают у него всегда, когда внутри молотит счётная машина.

Семён смотрел на всех этих людей и думал, что последний раз они собирались таким составом в ночь, когда резали привязь. Тогда врага было видно. Теперешний враг не имел ни лица, ни адреса, и от этого в кабинете было тяжелее, чем в том разгромленном боксе.

— Докладываю положение на четыре утра, — Шаповалов говорил ровно, по-военному, и только пальцы его безостановочно вертели ручку. — Две пациентки отделения патологии беременности, одна палата. Первая, Гусева Марина, тридцать шесть лет, двадцать восемь недель. Начало в двадцать один десять, озноб, гипертермия до сорока и двух, геморрагическая сыпь на голенях, животе, предплечьях, сыпь при витропрессии не бледнеет. Сейчас в реанимационном боксе внутри контура, сознание спутанное, давление держим на прессорах, сыпь распространяется. Вторая, Ковалёва Алина, двадцать один год, шестнадцать недель. Начало через два с половиной часа после первой, лихорадка до тридцати девяти и шести, ломота, единичные элементы сыпи на бёдрах, пока бледнеющие. В сознании, стабильна, наблюдаем ежечасно.

Он перевел дыхание. Продолжила следом за ним Кобрук тем же рубленым строем.

— Меры. Отделение закрыто в двадцать два ноль-ноль, введён красный контур, этаж перекрыт, шлюз развёрнут, работаем в защитных костюмах. Контактные списки составлены, все контактные первой очереди изолированы внутри контура. Мазки из носоглотки, кровь на посев и ликвор у Гусевой взяты, ушли в лабораторию с нарочным. Эмпирическую терапию начали, не дожидаясь посевов: цефтриаксон в максимальных дозах обеим, дексаметазон, инфузия. Химиопрофилактика контактным начата этой же ночью. Счёт тут на часы, ждать бумажку я не стала.

— И правильно, — подал голос Тарасов. Он подался вперёд, упёршись локтями в колени. — Чего тут ждать, Анна Витальевна. Это классика, я такую сыпь видел дважды в жизни и оба раза помню до сих пор. Звёздчатая геморрагия, не бледнеет, молниеносное течение, за три часа от озноба до прессоров. Менингококцемия, фульминантная форма. Нужно разворачивать реанимацию прямо там, внутри контура, по полной, с запасом плазмы. Они поплывут, обе могут поплыть с минуты на минуту, а ДВС ждать не станет.

— Кровь странная, — сказала Зиновьева, глядя в свои распечатки.

На неё обернулись, и она подняла голову.

— Первые анализы Гусевой. Лейкоцитоз есть, воспаление есть, тромбоциты уже поехали вниз, тут всё сходится. А формула не такая. При менингококке я жду одну картину сдвига, а вижу другую, и прокальцитонин по цифрам ниже, чем положено при таком клиническом обвале. Меня смущает, что…

— Саша, — Шаповалов перебил её, не повышая голоса, и от этого негромкого голоса в кабинете стало тише. — Пятна есть? Лихорадка есть? Течение молниеносное? Пока не пришли посевы, это менингококк. Формулы, сдвиги, прокальцитонины, всё это мы с тобой обсудим утром, с посевами на руках, и если ты окажешься права, я первый сниму перед тобой шляпу. А сейчас цена ошибки в твою сторону, пересмотренный диагноз. Цена ошибки в другую сторону, три гроба до утра. Считай сама.

Зиновьева сжала губы и опустила глаза в распечатки. Спорить она не стала, но свои листы не отложила, наоборот, подчеркнула что-то ногтем.

— А Ника? — спросила вдруг Кобрук.

Вопрос выпал из строя совещания. Она спросила это другим голосом, без командного ритма, и все посмотрели на неё.

— Как Ника? У неё есть сыпь?

— Чистая, — сказал Семён. — Температура вечером тридцать шесть и семь. Жалоб нет.

Кобрук кивнула, поймала на себе взгляды и выпрямилась.

— Простите. Продолжаем.

Она снова стала главврачом, серым и собранным, но Семён уже увидел то, что увидел, и смотреть на это было тяжело. Анна Витальевна Кобрук ела себя заживо. Тонус Нике сняли ещё при поступлении, можно было выписывать под наблюдение, и Ника просилась домой каждый день.

Но Кобрук перестраховалась. Оставила жену Разумовского «отлежаться ещё недельку», под своим крылом, где спокойнее, а свободная койка на всё отделение нашлась одна, в той самой палате.

Из лучших побуждений, по всем канонам осторожности. И теперь жена командира сидела запертой в очаге, из которого нельзя выйти, и каждый час этой ночи Кобрук пересчитывала своё решение заново.

Семён отвёл глаза. Он знал по себе, что с этой арифметикой человек должен справляться сам, чужое утешение тут только солит рану.

— Теперь о главном, — Шаповалов грузно поднялся и вышел к доске, на которой ещё с вечера остался план этажа с красной штриховкой контура. — Скажу то, что тут все думают и молчат. Меня эта вспышка не устраивает. Менингококк так себя не ведёт. Полная больница народу, общие коридоры, столовая, процедурные, а заболели две женщины в одной палате, с разницей в два часа, и больше по всей больнице ни одного температурящего. Ни среди персонала, ни в соседних палатах. Вспышка из воздуха, очаг размером с одну комнату. Так не бывает, и я это знаю не хуже Саши с её формулой.

Он обвёл кабинет тяжёлым взглядом.

— И тем не менее. Бьём по худшему сценарию. Худший сценарий, это менингококцемия, и пока лаборатория не скажет иного, мы работаем против неё, по всем правилам. Сомнения я складываю вот сюда, — он ткнул пальцем себе в лоб, — и достану, когда придут посевы. Все услышали? Работаем против худшего.

Кабинет отозвался вразнобой, кивками и глухим «да».

— Дальше, — Шаповалов упёрся кулаками в стол. — Про то, чем это грозит, скажу прямо, здесь все свои и все с дипломами. Менингококцемия у беременной бьёт не только жаром. Она бьёт по свёртыванию. ДВС-синдром на фоне беременности разворачивается быстрее, чем у любого другого пациента, и убивает двоих разом, мать и плод. Поэтому реанимацию внутри контура разворачиваем немедленно, Тарасов прав. Плазма, запас крови, всё по протоколу септического шока, и акушерская бригада на связи круглосуточно. Гусеву будем вытаскивать тяжело. Ковалёву, если она пойдёт тем же путём, надо встретить на пороге, со всем готовым.

— Игорь Степанович, — Семён оторвался от шкафа. — Нику надо выводить из палаты. Немедленно. Она здорова, она там сидит между двумя заболевшими, каждый час в этой комнате, это лишний час экспозиции. Переведите её в чистую зону, в отдельный бокс, куда угодно, я сам буду её наблюдать, я…

— Сёма, — сказал Шаповалов.

Он сказал это негромко и Семён осёкся.

— Остынь и послушай. Я люблю Илью и Нику не меньше твоего. И именно поэтому скажу тебе то, что скажу. Ника — контактная первой очереди. Она трое суток дышала с заболевшими одним воздухом и пила с ними из одного чайника. Если зараза уже в ней, то сейчас, вот в эти самые часы, она может её выделять, и никакой градусник этого пока не покажет. Выведи я её за красную линию, и через инкубационный период мы будем собирать такое же совещание по чистым этажам, по роддому и детскому корпусу. Закон эпидемиологии един для всех, и для жены командира тоже, иначе это решето, а решетом заразу не удержишь.

— Тогда бокс внутри контура, — упрямо сказал Семён.

— А вот это уже разговор, — Шаповалов кивнул. — Как только внутри освободится и обработается отдельный бокс, переведём. Раньше физически не выйдет, внутри контура сейчас каждый метр занят под реанимацию. Потерпи до утра.

Он выпрямился, оглядел кабинет и добавил

— И последнее. Илье, ни слова. Пишите ему, что всё штатно, Ника здорова, лежит, скучает, ждёт. Всё это, заметьте, чистая правда на текущий час. А то, что сверх правды, ему знать рано, потому что сказать мы ему можем только одно, что нам страшно. Страх через полмира по телефону не лечится, он только сбивает руку. Наш командир сейчас стоит там один против неизвестно чего, и ему нужна твёрдая рука. Кто проговорится, тот у меня до Нового года будет дежурить в приёмнике. Вопросы?

Вопросов не было. Семён смотрел в пол и думал, что впервые в жизни приказ молчать совпадает с тем, что он и сам сделал бы, и от этого совпадения на душе ничуть не легче.

— Тогда по местам, — Шаповалов взял со стола лист. — График дежурств у шлюза расписываю сейчас. Первая смена, с шести утра, Величко и Ордынская.

Глава 7

Встречу Филипп устроил на следующий день, и слово «устроил» не передаёт и десятой доли проделанной им работы.

Старик где-то раздобыл распорядок восточного крыла, вычислил по нему, что каждый день после полуденного чая принцесс тётушка Сун относит бельё в прачечную через крытую галерею над внутренним садом, и выстроил наш маршрут так, что мы с ним оказались в этой галерее в нужную четверть часа, гуляя со скучающим видом гостей, которым показали уже весь дворец.

Даже наших молчаливых провожатых он ухитрился притормозить у входа в галерею какой-то долгой церемонной беседой о архитектуре, и к середине перехода мы подошли вдвоём.

Она шла нам навстречу с плетёной корзиной в руках, маленькая, сухая, в тёмном форменном платье, и я узнал её без всякого условного знака от Филиппа, по одной спине. Спина у неё была прямая, как у старых учительниц, той прямизной, какую даёт лишь достоинство, десятилетиями выносимое на собственном хребте.

Поравнявшись с нами, она остановилась и глубоко поклонилась глядя в пол.

— Тётушка Сун, — сказал Филипп по-китайски, мягко, и дальше я разбирал только интонации, пока он не начал переводить сам себя вполголоса. — Простите, что задерживаем вас. Этот господин, русский лекарь, приехавший к принцессам. Он просил возможности сказать вам несколько слов.

Она выпрямилась и посмотрела на меня.

Лицо у неё было из тех, по которым ничего не читается, пока человек сам не позволит, сухое, в мелких морщинах, со сжатыми губами. А вот руки читались сразу. Руки, державшие корзину, были рабочими, в старых мозолях, с крупными от многолетней воды суставами, и правый указательный палец браздила белая нитка давнего пореза. Эти руки сорок два года гладили, шили, купали, носили и держали, и я вдруг очень ясно представил, что первыми, кто взял новорождённых сросшихся девочек после врачей, могли быть именно они.

— Меня зовут Илья, — сказал я, и Филипп переводил следом, фраза в фразу, убрав из голоса всякую дипломатию. — Я хирург. Я приехал через полмира, чтобы девочки жили. Обе.

Она молчала, глядя мне в лицо, корзину держала перед собой, как щит.

— Я осматривал их, — продолжал я. — Вы, наверное, знаете, вы знаете всё, что происходит с ними. Я хороший лекарь, тётушка Сун, один из лучших, иначе меня бы сюда не позвали. Но от меня прячут правду. Мне не показывают бумаги, без которых я не смогу их защитить. А я вижу, что времени мало. И вижу, как вы на них смотрите. Так смотрят на своих. Поэтому я говорю с вами, как говорил бы с их матерью. Мне нужна помощь. Не для меня. Для них.

Филипп договорил перевод, и в галерее стало очень тихо.

Она смотрела на меня долго. Целую операционную вечность, я стоял под этим взглядом смирно, не отводя глаз и ничего не добавляя, потому что всё, что можно было сказать, я сказал, а дожимать таких людей нельзя, они сами взвешивают, на своих весах, и чужая гиря эти весы только ломает.

Я увидел, как в её тёмных глазах дрогнуло и поднялось чувство, которого я не ждал. Я готовился к страху за это место, перед охраной, перед чужаком. Поднялось другое. Это был ужас, я встречал его у родственников безнадёжных, когда им впервые за долгие годы говорят слово «шанс». Ужас человека, который почти двадцать лет приучал себя не надеяться и которому сейчас поднесли её к самому лицу.

Она опустила глаза. Поклонилась, ниже прежнего. Развернулась и быстро пошла прочь, почти побежала, корзина билась о её колено, а спина оставалась прямой до самого поворота.

Мы с Филиппом стояли посреди галереи и слушали, как затихают её шаги.

— Мы её спугнули, — мрачно сказал Филипп. — Сейчас она доложит начальнику охраны, что чужеземцы подстерегают прислугу в переходах, и к вечеру нас наглухо отрежут от восточного крыла. И от девочек тоже.

— Нет, — сказал я.

— Голубчик, я сорок лет читаю людей.

— А я читаю тех, кому страшно, — я смотрел в пустой конец галереи, туда, где она скрылась. — Вы видели её глаза? Она испугалась не нас, Филипп Самуилович. Доносчики так не смотрят и так не кланяются. Она испугалась надежды. Того, что я, может быть, вправду могу им помочь, а ей не хватит смелости, или мне не дадут, и тогда всё станет ещё больнее, чем было. С этим страхом человек должен переночевать сам, его нельзя торопить. Ждём.

Филипп покосился на меня, хмыкнул, и мы пошли обратно, навстречу нашим заскучавшим провожатым.

Ждать завтра, как выяснилось, мне предстояло в самом неподходящем месте на свете.

Утром за мной пришли и пригласили в процедурную, предоперационная разметка, присутствие второго хирурга предусмотрено протоколом.

Слово «предусмотрено» Филипп перевёл с каменным лицом, и я оценил формулировку. Она означала то, что меня просто ставили в известность.

Процедурная в медицинском крыле оказалась просторной и залитой белым светом. Посередине, на широком столе, под лёгкими простынями, лежали девочки.

Они спали. Лёгкая седация, ровное дыхание, приоткрытые губы Мэй, спокойное, без давешней смешливости, лицо, и рядом, щека к щеке, восковой профиль Лань. Во сне, без своих улыбок, без «капитально» и вежливого геройства, они выглядели ровно тем, чем были с точки зрения предстоящего, двумя очень молодыми пациентками с одним животом на двоих, беззащитными до последней степени.

Над ними, со стерильным маркером в руке, стоял Чен.

Он работал. Красиво и уверенно наносил разметку на общую брюшную стенку, рука мастера видна в любом жесте, линии ложились на кожу чётко, как по лекалу. Ассистент в маске держал перед ним планшет со схемой, у стены дежурили двое лекарей из его команды, а в дальнем углу, у самой двери, там, где положено стоять младшей прислуге, стояла тётушка Сун.

Её, как я понял по обрывку перевода, допустили одевать и держать девочек при седации, принцессы засыпали спокойнее на её руках. Она стояла неподвижно, сложив руки перед собой, смотрела на спящих воспитанниц и больше ни на что.

Я подошёл к столу, встал напротив Чена и стал смотреть на разметку.

Первые линии вопросов не вызывали. Доступ был выбран грамотно, с запасом, обходя старый рубец, что само по себе говорило о многом, но об этом я молчал. Линии по диафрагме, проекции сосудистых пучков, разумно и чисто. Я следил за маркером и почти успел поверить, что разметка пройдёт мирно.

А потом Чен перешёл к печени.

Он вывел на коже проекцию линии раздела паренхимы, будущую границу между долей Мэй и долей Лань, и рука его не дрогнула ни на миллиметре. Я смотрел на эту линию и чувствовал, как у меня холодеет затылок.

Линия шла вправо от всякой анатомической справедливости. Чен отдавал Мэй массив органа с запасом. Лань по этой разметке доставался край. Ткань, которая без собственного магистрального притока живёт после разделения дни, желтеет, отказывает и утаскивает хозяйку за собой.

На бумаге, в отчёте, для комиссии это будет выглядеть безупречно, печень разделена, каждая сестра получила долю. В жизни это означало приговор, подписанный стерильным маркером.

— Стоп, — сказал я.

Маркер остановился. Чен поднял на меня глаза поверх маски.

— Линия раздела, — я показал на живот Лань, на тонкую полосу будущей её доли. — По какой ангиографии вы её провели, профессор? По той единственной смазанной венозной фазе? Покажите мне артериальный приток этой доли. Покажите мне её порто-венозный бассейн. По вашей разметке сюда не приходит магистральный кровоток. Вы оставляете младшей ломоть без сосудистой ножки.

Филипп переводил, голос его стал очень нейтральным.

— Распределение долей выполнено по данным полного обследования, — ответил Чен. — Оно оптимально.

— Оптимально для кого? — я обошёл стол и встал с его стороны, глядя на разметку под его углом, и от этого угла легче не стало. — Свежую ангиографию, профессор. Ту, что «будет завтра» уже третий день. Положите её на негатоскоп, проведите при мне сосудистые бассейны, и если ваша линия совпадёт с анатомией, я извинюсь на любом языке из тех, что здесь в ходу. Пока этого не случилось, я эту разметку не визирую. По ней одна из двух ваших принцесс, гарантированный труп. Без всяких «осложнений» и «рисков», профессор, просто труп с датой, и эта дата, день вашей операции.

Двое у стены перестали делать вид, что заняты. Ассистент с планшетом окаменел. Филипп переводил, и я слышал, что он не смягчает ни слова, потому что смягчать здесь было уже нечего.

Чен выпрямился и нервным движением сжал колпачок маркера.

— План операции утверждён на высшем уровне, — сказал он. — Доли распределены оптимально. У вас, коллега, совещательный голос.

— Тогда слушайте моё совещание, — сказал я, и голос у меня сел. — Вы списываете одну девочку в утиль, профессор. Заранее, разметкой, до первого разреза. Я пока не знаю, зачем вы это делаете, и я это выясню, обещаю вам. Но под плановым убийством моей подписи не будет. Ни на одном документе.

— Вы приглашены как ассистент, лекарь Разумовский, — Чен вернул колпачок на маркер, и щелчок прозвучал, как затворный. — Прошу соблюдать субординацию. Разметка окончена. Всем спасибо.

Он отвернулся к своему планшету, и это движение было точкой, поставленной в разговоре. Двое у стены ожили, засуетился ассистент, кто-то накрыл девочек вторым слоем простыней, седация выходила, скоро им просыпаться.

Я стоял над столом, унимая в себе то, что не имело права выйти наружу при спящих, и в эти секунды поймал взгляд из дальнего угла.

Тётушка Сун смотрела на меня.

Русского она не понимала, медицинских терминов тем более, и вряд ли она поняла нашу перепалку. Ей это было без надобности. Она сорок лет прожила во дворце, где выживают только те, кто умеет читать людей поверх слов, она прочла всё, как чужак с севера встал над её спящими девочками против великого профессора, как кричал, тыча в разметку, как требовал, ничего для себя не выгадывая и подставляя под удар собственную голову.

Взгляд её длился долго, дольше, чем позволено прислуге смотреть на гостя двора, на самом его дне я увидел, как качнулись те самые весы, которых нельзя было касаться чужой рукой.

Потом она опустила глаза, шепнула что-то спящим девочкам, одними губами, без звука, поклонилась и выскользнула за дверь.

Вечер я провёл в кресле, в покоях, градус напряжения во мне не падал.

Филипп сидел напротив и четвёртый раз за час подливал мне чай. Разбор процедурной мы прогнали дважды, по репликам, и оба раза выходило одно и то же, я проиграл. Проиграл вчистую, с занесением в чьи-нибудь протоколы. Разметка утверждена, линия по печени стоит, где стояла, мой совещательный голос прозвучал и растворился. До операции оставались дни, точной даты мне, разумеется, никто не называл, и все мои улики против этой даты состояли из чужой оговорки, старого рубца и доклада духа, которого не предъявишь ни одной комиссии мира.

— Ложитесь, голубчик, — устало сказал Филипп. — Утро вечера мудренее, а вы третью ночь не спите. В таком состоянии вы завтра наговорите лишнего кому-нибудь, у кого есть право вас выслать.

Ответить я не успел.

В дверь постучали. Тихо, дважды, стук этот был настолько не похож на уверенный, что мы с Филиппом успели переглянуться, пока я вставал.

Я открыл сам.

На пороге стояла тётушка Сун.

Она была в том же форменном платье, только поверх него теперь лежал уличный платок и по тому, как она держалась в тени от дверного света, я понял, что здесь, у моих дверей, её не должно быть ни по одному распорядку этого дворца.

Через порог она не шагнула. Стояла в коридоре и обеими руками, на вытянутых ладонях, держала перед собой свёрток. Плотный, перевязанный крест-накрест выцветшей тесьмой, обёрнутый в ткань, которая когда-то была наволочкой, я разглядел застиранный цветочный узор. Руки её дрожали. Мелко, честно, не скрывая.

Я протянул ладони, и она осторожно вложила в них сверток.

Он был тяжелее, чем выглядел. Бумага. Много старой бумаги и что-то жёсткое, листовое внутри.

Тётушка Сун подняла на меня глаза, в темноте коридора они казались совсем чёрными, и произнесла несколько слов по-китайски. Голос у неё оказался низкий, говорила она медленно, вбивая каждое слово, как вбивают гвозди, на которых потом висит жизнь.

— Спасите обеих, — тихо перевёл Филипп у меня из-за спины, и я услышал, что у старого дипломата сел голос. — Они друг без друга не дышат.

Она поклонилась, в последний раз, скорее свёртку в моих руках, чем мне, повернулась и ушла.

Дверь я закрывал на ощупь, не глядя, потому что глаза мои уже были заняты.

Свёрток лёг на стол под лампу. Тесьма задубела от времени и не желала развязываться, я не стал воевать с узлом и разрезал её ножом. Ткань развернулась и на стол легло содержимое, которое двенадцать лет кто-то прятал, перепрятывал и берёг, рискуя всем, что у него было.

Бумаги. Пожелтевшие, хрупкие на сгибах листы, исписанные от руки убористыми столбцами иероглифов, с печатями, с вклеенными таблицами, я узнал структуру с одного взгляда, потому что структура одинакова на всех языках. Протокол операции. Наркозная карта с кривыми, листы назначений, температурные графики. Целая история той ночи, день за днём, включая, судя по толщине, и ту страшную неделю, о которой говорил Филипп.

— Я не прочту, — сказал я. — Филипп Самуилович, эти листы ваши, до последней строчки. А это…

Это лежало на дне свёртка, между двумя листами картона, и мои руки, вынимая, сделались очень аккуратными.

Плёнки. Четыре больших рентгеновских листа, потемневших по краям, с трещинками эмульсии, со штампами в углу. Я поднял верхний лист к настольной лампе и посмотрел на просвет.

Ангиограмма. Старая, классическая, контраст в сосудистом русле общей печени, снятый в те годы, когда трёхмерных реконструкций ещё не водилось и сосуды снимали вот так, на плёнку. Качество для своего времени было отличным, бригада работала всерьёз. Я видел всё.

И лучше бы я этого не видел.

Воротная вена не делилась. От неё не отходило ветви к доле Лань, которую можно было бы назвать ветвью даже из вежливости. Магистральный ствол шёл единым полноводным руслом, той самой рекой из доклада Фырка, и эта река целиком, всей своей шириной, уходила в массив Мэй. К стороне Лань от русла тянулся один-единственный тонкий сосудик, слепо ветвящийся, обрывающийся, капилляр в сторону второй сестры, приток, которым нельзя прокормить и дольку, не то что половину органа.

Печень была одна, и принадлежала она Мэй. Своей печени у Лань не было вовсе. Её тело жило само, на собственном круге, сердце и сосуды работали, кровь шла по её жилам, но печёночного русла, того, что чистит эту кровь, природа ей не дала, и двадцать лет за неё эту работу делала печень сестры через общий мост.

Делить тут было нечего, делить можно орган, который есть у обеих. Любая линия раздела оставляла Лань без печени, а человека без печени не выпишешь домой. Отрастить ей орган с нуля, дать Лань собственную живую долю и подвести к ней кровь никто не брался, и той ночью бригада не взялась тоже.

Это они и увидели, вскрыв сестер. Над этим руслом бригада сложила инструменты, и с этим знанием главный хирург той ночи ушёл в могилу, не оставив мемуаров. Они посмотрели на реку вживую, поняли, что разделение означает смерть одной из девочек на столе, и зашили обеих, отдав решение Императору, а Император решил, никогда не резать.

Я стоял над плёнкой, холод из затылка расползался по всему хребту.

Свежую ангиографию прятали от меня по одной-единственной причине. Она показывает то же самое. Сосуды не отрастают, реки не меняют русла, и Чен, гонявший девочек через все обследования этого века, знал анатомический приговор. С этим знанием он переломил императорское вето, собрал операцию и провёл маркером линию, отдающую Лань ломоть мёртвой ткани.

Вопрос, который я таскал в себе все эти дни, «что они скрывают», умер над этой плёнкой за ненадобностью. На его место, распрямляясь во весь рост, вставал другой, и от него стыли пальцы, державшие снимок.

Печени на двоих нет, и Чен это знает. Операция назначена.

На что они рассчитывают?

Муром

К полудню карантин оброс бытом.

Шлюз перед перекрытым крылом патологии выглядел теперь обжитым, столик с журналом передач, штабель коробок с костюмами, ультрафиолетовая лампа за стеклом, отрабатывающая свои циклы по расписанию. Передачи шли через двойные двери, еду возили в одноразовой посуде.

Семён отстоял утреннюю смену, сдал её и не ушёл. Домой не хотелось, он встал у широкого смотрового стекла рядом со шлюзом, из которого просматривался кусок коридора красной зоны и, наискосок, через открытую дверь, та самая седьмая палата. Там он стоял, в паре с Леной, когда после обеда к ним тяжело подошёл Шаповалов.

За стеклом, в глубине коридора, двое в глухих костюмах перекладывали Марину Гусеву с кровати на каталку. Даже отсюда, через два стекла и десяток метров, было видно, во что превратились её ноги, багровые пятна слились в сплошные тёмные поля, посреди этих полей чернели участки, на которые Семён смотрел и понимал, что это уже некроз, что эту ткань не вернуть никакими антибиотиками. Каталку развернули и повезли вглубь контура, в реанимационный бокс, и белые фигуры двигались той особой экономной рысью, которой ходят возле больных, у которых кончается время.

Алина лежала в палате под капельницей, ее красное от жара лицо было видно в дверной проём.

А между ними ходила Ника.

Она не лежала. Семён наблюдал за ней уже второй час и понимал, что видит, сработал хребет, тот самый, фельдшерский. Ника поправила Алине подушку, сменила ей полотенце на лбу, ловко перемерила давление, что-то сказала, наклонившись, и Алина слабо улыбнулась в ответ. Потом подошла санитарка в костюме, и Ника помогала ей перестилать освободившуюся кровать Марины. Она работала. Загнанная в очаг, беременная, запертая между двумя чужими бедами, она нашла себе пост и встала на него, потому что руки, занятые делом, не оставляют времени трястись.

— Узнаю школу, — сказал Шаповалов рядом.

Ника, будто услышав, обернулась к стеклу. Увидела их троих, махнула рукой и пошла к аппарату внутренней связи на стене красной зоны. Семён снял трубку со своей стороны, пока она шла.

— Але, воля, — голос её сквозь мембрану звучал бодро, с той нарочитой бодростью, которую Семён за эти сутки научился ненавидеть. — Докладываю обстановку. Кормят на убой, компота сегодня налили двойную порцию, я почти уверена, что вы там за меня хлопотали. Скажи честно, Сём, это ты про компот договорился?

— Я, — соврал Семён. — По блату. У меня в пищеблоке связи.

— Так и знала, — она усмехнулась, и Семён увидел через стекло усмешку, у него заныло под рёбрами от того, какая она вымученная. — Передай своим связям, что компот кислит.

Она говорила ещё что-то, Семён поддакивал, и Лена рядом улыбалась, поднимала большой палец, и пару минут всё это почти походило на обычный трёп через больничное окно.

Потом Ника замолчала.

Семён увидел, как её взгляд прошёл по ним троим, по нему, по Лене, по Шаповалову, туда и обратно, медленно, и лицо её стало меняться. Смешливый прищур ушёл. Она смотрела на них через стекло так, как смотрит фельдшер на монитор, с которого перестали сходиться цифры.

— Так, — сказала она в трубку совсем другим голосом. — Стоп. Вы на меня смотрите так, будто уже гроб сколотили и спорите, кто повезёт. Все трое. Игорь Степанович улыбается, как на опознании. Чего вы мне не договариваете?

Семён открыл рот и не нашёл там ни одного слова.

— Ника, — Шаповалов забрал у него трубку, — всё под контролем. У соседок инфекционный процесс, мы работаем, контур поставлен по всем правилам, тебе ничего не грозит, если…

— Игорь Степанович, — перебила Ника, и в голосе её прорезался металл, которого Семён у неё раньше не слышал. — При всём уважении. Я вам не родственница из коридора, я фельдшер со стажем. Я вижу ампулы, которые носят мимо меня. Цефтриаксон во флаконах по два грамма, и носят его часто. Дексаметазон. Плазму сегодня пронесли, я коробку узнала. Такие дозы и такой набор не льют при «инфекционном процессе», такое льют, когда счёт на часы. Поэтому вопрос простой, и я хочу простой ответ. Какой предварительный диагноз?

За стеклом стало тихо. Шаповалов держал трубку и молчал. Семён видел, как внутри борются два лекаря, тот, что за правду, и тот, что за покой беременной пациентки.

Лена мягко вынула трубку из его руки.

Она встала к самому стеклу, глазами в глаза с Никой, и отчетливо сказала:

— Менингококцемия. Подозрение, посевы будут завтра. У Марины тяжёлая форма, у Алины пока стёртая. Ты контактная, тебе идёт химиопрофилактика, твой цефтриаксон вчера вечером, это она и была. Сыпи у тебя нет, температуры нет. Это всё, что мы знаем на этот час. Честно.

Семён смотрел, как слово доходит.

Ника знала, что это такое, знала не из справочника, с выездов. Лицо её разом побелело в одно мгновение. Свободная рука оторвалась от стены и легла на низ живота, сама, защитным круговым жестом. Она отвернулась от стекла. Плечи под больничной рубашкой поднялись и вздрогнули, раз, другой, и Семён вцепился в раму так, что пальцы побелели, потому что сделать отсюда нельзя было ничего, только смотреть.

Потом спина её выпрямилась, позвонок за позвонком, плечи опустились, развернулись, и Ника повернулась обратно к стеклу. Лицо у неё было каменное, губы сжаты, глаза сухие. Она поднесла трубку к уху, и голос, который услышал Семён, был голосом человека, заступившего на смену.

— Поняла. Дальше по делу. Какая схема химиопрофилактики для контактных беременных в первом триместре, что мне вкололи и когда повтор? Когда у меня брали мазок и когда будет результат? Какое окно инкубации вы закладываете, от каких суток считаете мой контакт? И кто наблюдает Алину ночью, у неё вечером сорок было, я видела градусник.

По эту сторону стекла все молчали. Шаповалов смотрел на эту женщину за стеклом, на её каменное лицо и её руку, так и лежавшую на животе, и что-то тяжёлое и уважительное проступало в его собственном лице.

— Цефтриаксон однократно, ты его получила, повтора не требуется, — сказал он, взяв трубку. — Мазок взят вчера в двадцать три часа, результат завтра. Окно считаем по максимуму, десять суток от первого контакта. Алину ночью веду я лично. Ещё вопросы, коллега?

— Пока нет, — сказала Ника. — Спасибо, что честно. И вот ещё что. Илье про это не писать. Если кто-то из вас проговорится, будете иметь дело со мной, а я, в отличие от Игоря Степановича, злопамятная.

Она повесила трубку, не дожидаясь ответа, и пошла к Алине, поправлять сползшее одеяло.

Шаповалов медленно повернул голову к Лене. Семён внутренне подобрался, ожидая разноса, потому что приказа говорить диагноз никто не отдавал, и по всем правилам тот должен был сейчас снять с Лены стружку.

Шаповалов смотрел на неё долго. Потом хмыкнул, и морщины на его лице перестроились из грозных в усталые.

— Ладно, — сказал он. — Может, так и надо было,

Вечерний замер температуры Семён смотрел от стекла, уже в одиночку, отправив Лену спать.

Медсестра в костюме шла по палате от кровати к кровати с бесконтактным термометром, и ритуал этот за сутки стал таким же привычным, как кварцевание. У Алины табло показало тридцать девять и одну, жар держался, не отступая, и медсестра поправила ей капельницу, что-то записала.

Потом она подошла к Нике.

Ника сидела на кровати, скрестив ноги, с книгой на коленях, и лоб под термометр подставила не глядя, с раздраженно-усталым лицом, которому этот цирк надоел ещё утром. Прибор пискнул. Медсестра посмотрела на табло.

И замерла.

Семён увидел это через стекло, через весь коридор, белая фигура застыла с поднятой рукой, потом встряхнула прибор, поднесла снова, к самому лбу, и Ника, почуяв заминку, оторвалась от книги.

Она отобрала термометр движением фельдшера, который не привык, чтобы приборы читали за него, развернула табло к себе и посмотрела.

На табло горели цифры: тридцать семь и четыре.

Глава 8

Ночь я провёл над пленками, и к третьему часу мне стало по-настоящему холодно.

Холод шёл не от окна. Во дворце было тепло, есть выводы, от которых тело стынет раньше головы. Я разложил старые снимки под лампой, водил пальцем по руслу воротной вены и проговаривал логику вслух, вполголоса, потому что держать её в черепе молча оказалось выше моих сил. Проговоренное вслух перестаёт быть кошмаром и становится условием задачи.

— Печени на двоих нет, — говорил я. — Это факт, ему много лет. Чен знает это наизусть. Операция назначена. Значит, смерть Лань на столе, это утвержденная величина, заложенная в план. С ней смирились задолго до моего появления здесь.

Фырк молчал. За всё время он не вставил ни слова, сидел рядом с лампой, сгорбившись и смотрел на меня, я чуял спиной, что он видит сейчас мою ауру и что зрелище ему не нравится.

— Дальше, — я передвинул палец на край плёнки. — Вопрос, который я должен был задать себе в Москве. Зачем им я? У Чена лучшая бригада страны, опыт, оборудование. Второй хирург через полмира, без языка и своих людей, с совещательным голосом, который никто не собирается слушать. Для дела я не нужен, это мне показали в первый же вечер. Тогда для чего?

Я знал ответ уже час. Пытался найти другой, но ничего больше там не ложилось в здравую логику.

— Для протокола. Лань умирает на столе, рядом стоит чужак. Заезжий лекарь с севера, о котором потом напишут ровно то, что понадобится. Меня звали сюда отвечать. Стоять вторым у стола и принять на себя то, что нельзя вешать на национальную гордость Китая. Я удачно подвернулся, благодаря, совету нашего Императора, чтобы не пришлось валить на китайского подданного.

Вот теперь всё было сказано, в комнате стало так тихо, как бывает в операционной после слов «фиксирую время».

Странная вещь, паники не было. Ни страха за себя, ни желания поднимать среди ночи Филиппа и требовать самолёт. Вместо всего этого во мне поднималась знакомая ледяная злость, та самая, с которой я когда-то шёл на прорывные операции без прав и разрешений. Нас с девочкой посчитали расходниками.

— Двуногий, — тихо позвал Фырк.

Я поднял глаза. Бурундук сидел столбиком, прижав уши, глаза у него были круглые и серьёзные.

— От тебя фонит, — сказал он. — Знаешь, чем? Я такое чуял один раз, от Ррыка, перед тем как он пошёл рвать ту тварь у капсулы. Ты остынь чуток, а то у меня шерсть дыбом. И скажи, что будем делать? Бежать?

— Нет.

Слово вышло само, раньше любых рассуждений, я понял, что решение принято давно, ещё в покоях девочек, просто теперь оно оформилось.

— Бежать не будем, — сказал я. — Теперь мне нужна свежая плёнка, добытая законно. И план, которого нет ни у кого в этом дворце. Я им девочек не отдам. Ни одну.

Фырк шумно выдохнул, всей грудью, его уши вернулись на место.

— Ну слава духам, — проворчал он. — А то сидит, бормочет, весь красный, хмурый. Узнаю двуногого. Пойду покараулю, что ли. Плёнки твои никуда не денутся.

Спать я не лёг. Придвинул лампу ближе, собрал снимки и стал раскладывать их заново, в другом порядке, и смотрел я на них теперь иначе. Час назад передо мной лежали улики готовящегося убийства. Теперь на столе лежала хирургическая задача, самая скверная из всех, что мне доставались, с задачами я умел обращаться лучше, чем с уликами.

Утром я выложил всё Филиппу.

Старик слушал молча и я видел, как мой рассказ проходит по нему двумя волнами. Сначала человеческой, он медленно бледнел, от щёк к губам, и его рука, лежавшая на столе, один раз дрогнула.

Он понимал то же, что я понял ночью, только с поправкой на собственную роль, это он уговаривал меня в Москве, он вёз меня сюда, своими руками, через полмира, в аккуратно выкопанную яму. А потом, поверх бледности, лицо его собралось, закрылось и напротив меня сел другой человек, холодная рабочая рука Империи.

— Изложите выводы ещё раз, — попросил он. — Коротко. Как для документа.

— Печень анатомически неделима. Чен это знает. Операция по его плану означает гибель Лань на столе. Я приглашён вторым хирургом, чтобы было на кого списать. Даты не знаю, но счёт идёт на дни, — я встал. — Всё, Филипп Самуилович. Одевайтесь. Мы идём к Императору. Прямо сейчас, без записи. Он отец, он много лет запрещал резать, его обманом заставили снять вето. Он должен узнать, что подписал.

— Сядьте.

— Филипп Самуилович…

— Сядьте, Илья Григорьевич.

Я не сел. Я пошёл к двери, и тогда этот сухой семидесятилетний старик поднялся с неожиданной для его лет быстротой и встал у меня на пути. Плечом к косяку, ладонью в мою грудь, и ладонь твердо упёрлась.

— С чем вы пойдёте? — спросил он тихо и зло, и от этой тихой злости я осёкся на полушаге. — Ну? С чем? С отданной плёнкой многолетней давности, которую вам передала прислуга в нарушение всех законов этой страны? Еще её подставите. Со словами двух девочек? Это в ваших руках доказательство, голубчик, а в руках двора это уголовное дело о похищении государственной тайны, и первой по нему пойдёт ваша тётушка Сун. К вечеру ее сотрут в порошок, тихо, без суда, вы даже не узнаете. Императора убедили его собственные лекари, лучшие в стране, во главе с национальной легендой. Ваше слово против их, это пыль.

— Они умрут! — сорвался я, и голос мой ударил по комнате. — Обе, вы понимаете? Их режут через считанные дни! Молчать сейчас, это соучастие!

— А обнародовать сейчас, это приговор! — Филипп повысил голос впервые за всё время нашего знакомства. — Я вам не мешаю, Илья Григорьевич! Я вам жизнь спасаю! И им обоим тоже! Ворвётесь к императору с непонятной плёнкой и к обеду вы в самолёте, служанка в подвале, а девочки на столе у Чена, по его разметке, и защищать их будет некому! Никому, кроме тех, кто их туда положил!

Мы стояли друг против друга, старик с ладонью на моей груди, дышали оба тяжело, как после драки. Потом я отступил на шаг. Сел. Разжал кулаки.

Старик был прав.

— Хорошо, — сказал я, когда снова смог говорить ровно. — Тогда по-вашему. Нужно доказательство, которое нельзя украсть, оспорить и замолчать. Свежая ангиография, выполненная официально, руками самих китайцев, с моим присутствием в аппаратной. Их аппарат, контраст и протокол. Пусть их собственная машина покажет то, что они прячут.

— Уже лучше, — Филипп вернулся к столу и опустился в кресло, разом постарев. — Осталась мелочь, заставить их эту ангиографию провести. Они увиливают от неё. Прячут от вас и уведут снова.

— Не уведут, — сказал я. — Я её потребую так, что отказ станет признанием.

Визит к девочкам в тот день стоял официально в расписании, плановый осмотр в присутствии переводчика и лекаря из команды Чена, отменять его я не стал бы ни за какие сокровища двора.

Мне нужно было их увидеть. Не как хирургу, хирург в этот час уже получил всё, что можно взять руками и стетоскопом. Увидеть как человеку, потому что решения, подобные принятому этой ночью, нельзя носить в себе абстрактно, они требуют живых лиц.

Девочки встретили меня как родного.

— Лекаль! — Мэй просияла и захлопала по кушетке рядом с собой. — Садись. У нас улок. Мы тебя будем учить китайскому, а то ты тут совсем немой ходишь, Филипп Самулилыс за тебя отдуваетса.

Отказаться мне не дали. Следующие десять минут я послушно повторял за Мэй короткие певучие слова, у меня выходило примерно то же, что выходит у первокурсника с узлами в глубокой ране.

— Ма, — терпеливо тянула Мэй и вела рукой по воздуху, как дирижёр. — Певлым тоном, ловно-ловно. Это «мама». А ты гудишь вниз, и получается «лошадь». Ты сейчас всех мам Китая обозвал лошадьми, лекаль!

— Ма, — старательно повторил я.

— Лошадь! — Мэй повалилась на подушку, общий корпус качнулся так, что Лань привычно упёрлась ладонью в кушетку. — Опять лошадь! Лекаль у двели плятал улыбку в маску, а тепель смотли, он плачет!

Я смеялся вместе с ними, не по обязанности, эти двое умели вытаскивать смех даже из нынешнего меня. А поверх смеха, во мне работало то, что я принес в эту комнату с собой, и от контраста было физически больно.

Я единственный здесь знал, что по утвержденному плану одна из этих смеющихся девочек уже списана, что линия на её животе проведена и что где-то в этом дворце лежит протокол, в котором её смерть предусмотрена.

Держать лицо мне приходилось всерьёз и всё равно Лань что-то почуяла.

Она вообще смотрела на меня сегодня иначе. Пока Мэй гоняла меня по тонам, тихая сестра почти не смеялась, сидела, чуть склонив голову, и наблюдала за мной внимательным, взрослым взглядом, каким смотрят когда привыкли читать чужие лица из своего тихого угла.

— Лекаль устал, — сказала она вдруг негромко, посреди очередного взрыва хохота. — Мэй, не мучай его. У него глаза сегодня длугие.

Мэй осеклась и присмотрелась на меня, мне сделалось неуютно под четырьмя одинаковыми тёмными глазами.

— Работы много, — сказал я. — Готовимся. Это обычные глаза лекаря перед большим делом, Лань. Им положено быть серьезными, иначе комиссия не утвердит.

Девочки переглянулись, Мэй фыркнула, а Лань улыбнулась, но взгляда не отвела. Я так и не понял, поверила ли она хоть одному моему слову.

Перед уходом, когда я уже поднялся, Лань завозилась и достала из-под подушки что-то маленькое, бережно завернутое в платок.

— Это тебе, — сказала она и протянула на раскрытой ладони.

На ладони сидели два бумажных журавлика. Сложены они были из одного листа, я не сразу понял, как такое возможно, их крылья переплетались, левое крыло одного проходило сквозь правое крыло другого и разъединить их, не порвав бумагу, было нельзя.

— Мы такие с детства складываем, — Лань смотрела на журавликов и голос её был тихим. — Только такие. По отдельности не умеем, смешно, да? Возьми. На удачу. А после опелации мы плиедем к тебе в Лоссию в гости, лекаль. Обязательно. Обе.

Обе.

Слово ударило меня под дых, точно и глубоко. Я взял с её ладони журавликов, поблагодарил и вышел в коридор, унося на ладони два переплетённых крыла.

Фырк молчал всю дорогу до покоев. Ни одной шутки, ни слова про уток. Только раз, уже у дверей, он шумно вздохнул.

Журавликов я поставил на стол, рядом с лампой, под которой ночью лежали плёнки.

Через полчаса совещание в зале медицинского крыла шло своим чередом, гладко и по-китайски благообразно, и я терпеливо ждал своей минуты.

Зал был устроен как маленький амфитеатр, длинный стол, экран, за столом Чен со своими ассистентами, сбоку переводчики, у стены пара чиновников от двора, чьих должностей мне не называли, в углу Филипп, с лицом дремлющего кота.

Обсуждали логистику, график подготовки, состав бригад, анестезиологическое обеспечение. Пункты сменяли друг друга, переводчик журчал, ассистенты кивали, вся эта отлаженная машина катилась к операции, дата которой в бумагах значилась «по готовности».

Я поднял руку на пункте «предоперационное обследование завершено».

— Дополнение от второго хирурга, — сказал я, вставая, и голос я поставил громкий и протокольный. — Прошу зафиксировать в стенограмме.

Переводчик заторопился. Чен, без выражения поднял на меня глаза.

— Как второй хирург операции я заявляю следующее. К столу я не встану без свежей ангиографии сосудов общей печени, выполненной до операции и разобранной на совместном разборе с моим участием. Артериальная фаза, портальная система, венозный отток, полный протокол. Это стандарт при любом разделении паренхиматозного органа, и я не подпишу ни один документ, пока стандарт не выполнен.

Муром. Отделение патологии беременности, красный контур. Ночь.

По коридору красной зоны, в свете ночных ламп, к седьмой палате прокатили штатив, следом прошли две фигуры в глухих костюмах, и стеклянная дверь палаты отсекла их вместе со всем, что там сейчас происходило.

Семён схватил трубку внутреннего телефона.

— Пост, доложите по седьмой. Это Величко.

— Разумовская, температура тридцать семь и четыре на вечернем замере, — дежурная говорила тем ночным полушёпотом, каким говорят в спящих отделениях. — Контрольный замер через час, тридцать семь и шесть. Работаем по протоколу третьей контактной. Осмотр кожи, кровь на посев и тромбоциты, стартовая доза антибиотика. Семён Игоревич, вам туда нельзя, вы же знаете.

Он стоял у стекла, прижав трубку к уху, и смотрел через два стекла и коридор, как в глубине седьмой палаты двигаются белые силуэты. Один склонился над кроватью с фонариком, и Семён, не видя деталей, видел всю картину по памяти, луч идёт по коже, рукам, голеням и животу, сантиметр за сантиметром, в поисках первых багровых точек. От того, найдутся эти точки или нет, зависело всё, и Семён ловил себя на том, что не дышит.

— Кожа чистая, — сказала трубка через вечность. — Сыпи нет. Ставим капельницу.

Семён выдохнул и обмяк плечом о стену.

Внутри палаты медсестра прикладывала к руке Ники систему, и даже отсюда, издалека, было видно, как спокойно лежит ее рука. Ника не дёргалась и не отворачивала лица. Она приподняла голову, посмотрела, как игла входит в её вену, потом что-то сказала медсестре и та на полсантиметра поправила катетер.

— Она там инструкции раздаёт, — не выдержала дежурная в трубке, и в голосе её мелькнуло что-то живое. — Говорит, пластырь криво.

— Узнаю, — сказал Семён. — Слушайте её. У неё рука лучше, чем у половины нашего штата.

Дежурная фыркнула и положила трубку.

Медсёстры закончили и вышли, шлюзуясь по всем правилам. В седьмой погас верхний свет, остался ночник, и палата стала аквариумом, где тихо попискивал инфузомат у кровати Ники да перемигивался монитор за ширмой Алины.

Семён остался у стекла. Идти ему было некуда.

Ника лежала на спине, слушала, как капает в неё антибиотик, и воевала со страхом единственным известным ей способом, по-рабочему.

Страх был. Отрицать его перед собой она не стала, на скорой быстро отучаешься врать хотя бы себе. Холодный тяжёлый страх сидел под грудиной и время от времени пробовал подняться выше, к горлу, тогда Ника загоняла его обратно делом.

Дел в её положении оставалось немного, но она их нашла. Каждые полчаса она подтягивала к себе смартфон, включала экран на полную яркость и просвечивала себе ноги, живот, предплечья, участок за участком.

Кожа в мертвенном свете экрана выглядела синеватой и каждый раз, не найдя ни одной багровой точки, Ника выключала экран и разрешала себе десять минут покоя. Жара она не боялась. Жар, это просто цифра, с ним можно работать. Боялась она пятен, потому что видела, во что они превращаются, и пустая, заправленная койка Марины белела наглядным пособием.

Слева, за ширмой, тяжело, с усилием дышала Алина, ее монитор попискивал чаще Никиного инфузомата.

Между этими двумя звуками, между пустой койкой и ширмой, Ника лежала третьей и делала то, что делала всегда на самых скверных вызовах. Докладывала обстановку напарнику.

Ее свободная рука лежала на животе и она говорила туда шёпотом, едва шевеля губами, потому что вслух это звучало бы дико, а молчать было нельзя.

— Докладываю, напарник. Давление в норме, я мерила. Пульс частит, но это нервное, не бери в голову. Температура тридцать семь и шесть, для боевых условий терпимо. Капают нам с тобой цефтриаксон, препарат проверенный, по беременности разрешён, я сама его людям лила сто раз. Так что держимся. Мы с тобой ещё и не такие смены вытягивали.

Напарник не отвечал, по малости срока это было простительно.

Телефон лежал у бедра, тёплый от её руки. Дважды за ночь пальцы сами открывали список контактов и останавливались над именем, которое там стояло первым. Разница с Пекином, пять часов, у него глухая ночь или раннее утро, он снимет трубку на втором гудке, он всегда снимает на втором. И по одному её «привет» всё поймёт.

Ника знала своего мужа. Услышав «тридцать семь и четыре» и «карантин», этот человек бросит императора со всем его Китаем, пошлёт к чёрту дипломатию, две короны и через полмира примчится сюда, к стеклу, за которое его тоже не пустят. Будет метаться за жёлтой линией рядом с Сёмой, сгорит там, снаружи, где от него ничего не зависит, вместо того чтобы спасать тех двух девочек, у которых, кроме него, похоже, никого нет.

— Нельзя, — шепнула она и убрала телефон под подушку. — Потерпим. Он там нужнее.

Потом она приказала себе спать, по-настоящему, как приказывала на суточных дежурствах, и организм, вышколенный скорой, начал нехотя подчиняться. Дыхание выровнялось, писк инфузомата растворился, край сна подошёл ближе.

Рука с живота не ушла до самого утра.

Утро принесло цифры, и они были хорошими.

— Тридцать шесть и восемь, — дежурный лекарь докладывал через стекло, и голос его в динамике звучал почти празднично. — Упала сама, без жаропонижающих. Экспресс-анализы, лейкоциты в норме, формула спокойная, тромбоциты сто девяносто, ни намёка на потребление. Первые мазки чистые. Кожа чистая, жалоб нет, аппетит есть. Требует нормальный завтрак и, цитирую, «прекратить на неё смотреть, как на бомбу».

Семён, простоявший у стекла почти всю ночь, стянул ладони с лица и обнаружил, что смеётся. Смех выходил хриплый, помятый, как он сам, и остановиться было трудно.

К нему подошла Кобрук. Забежала сюда до планерки.

Она вошла в шлюзовой тамбур своей обычной походкой, прямая, с папкой под мышкой, и по её лицу нельзя было прочесть, что эта женщина не спала вторую ночь. Она выслушала доклад дежруного и Семёна, кивнула, сделала пометку. Подошла к стеклу. Ника как раз сидела в кровати с подносом и, увидев главврача, поприветствовала ей ложкой.

И вот тут строгое лицо Анны Витальевны Кобрук сломалось.

Ломалось оно недолго, но Семён стоял рядом и видел всё, как дрогнули жёсткие складки у рта, как глава лучшей больницы губернии моргнула чаще положенного и как рука её легла на стекло, ладонью, будто стекла можно коснуться насквозь.

Она взяла трубку внутренней связи.

— Ника, — голос у неё сел, и она не стала его выравнивать. — Я тебя послушаю на обходе, всё как положено. А сейчас я не как лекарь. Прости меня, девочка. Это я тебя сюда положила. Перестраховалась, понадёжнее хотела, под своё крыло. Понадёжнее вышло вот так.

За стеклом Ника отложила ложку. Посмотрела на Кобрук долгим взглядом, и Семён напрягся, не зная, что сейчас будет, потому что права высказать всё у Ники имелись.

— Анна Витальевна, — сказала Ника веско в трубку, — вы мне вот что скажите. Компот у вас тут кто варит?

Кобрук моргнула.

— Пищеблок… Зинаида, кажется.

— Передайте Зинаиде благодарность, — Ника снова взялась за ложку. — Такого компота я сто лет не пила. Так что не выдумывайте, я тут выспалась впервые за месяц, обследована лучше космонавта и охраняюсь строже императрицы. Идите работайте, Анна Витальевна. Тем двум девочкам вы нужнее.

Кобрук постояла ещё, кивнула и пошла к лифтам. Семён проводил её взглядом и подумал, что за этот юмор висельника Ника когда-нибудь ответит перед мужем, потому что школа его, до последней интонации.

Температура была ложной тревогой. Скорее всего из-за нервов. Он повторил это себе дважды и почти поверил. В том что это менингокок он до последнего верить не хотел. И ждал, что анализы его опровергнут.

Шаповалов и Тарасов уходили в красную зону в девять.

Переход границы занимал десять минут и был отработан до автоматизма, комбинезон, бахилы с завязками, первая пара перчаток, респиратор третьего класса, щиток, вторая пара перчаток поверх рукавов, скотч по стыкам.

С каждым слоем двое лекарей теряли человеческие черты, и в шлюз уходили уже две белые фигуры без лиц, различимые только ростом да походкой. Семён смотрел им вслед и думал, что слово «обход» сюда больше не годится. Двое уходили на ту сторону.

Обход они начали с реанимационного бокса, и лучше бы там что-нибудь изменилось.

Марина лежала под аппаратурой вторые сутки, и вторые сутки в неё шло всё, что могла дать больница, антибиотики максимальными дозами, по двум линиям, свежая плазма, поддержка давления.

Лист назначений, который Тарасов держал в двойных перчатках, был безупречен, он сам составлял его и сам трижды сверял с лучшими протоколами, какие только знала интенсивная терапия. По этому листу пациентка должна была стабилизироваться ещё вчера.

Пациентка уходила.

Пятна на её ногах слились в сплошные тёмные поля и перешли на бёдра. Тромбоциты в утреннем анализе просели ещё на треть. Давление держалось на прессорах, и дозы прессоров медленно ползли вверх.

Тарасов стоял над койкой и с фронтовой смотрел на монитор, злой досадой человека, который всё сделал правильно и проигрывает. Рука его сама пошла вверх, потереть лицо, стереть эту ночь со лба, и упёрлась перчаткой в пластик щитка. Он опустил руку. В этом коротком тычке перчатки о пластик бессилия было больше, чем в любых словах.

Шаповалов стоял рядом, у изножья. Из всего старого хирурга остались одни глаза над респиратором, и эти глаза глядели мимо мониторов, цифр, на саму женщину, на тёмные поля по её ногам, на серое лицо под кислородной маской. Глядел он долго, тяжело, как глядят на задачу, у которой не сходится ответ.

— Не так эта зараза себя ведёт, — пробормотал он. — Не так.

Глава 9

Переводчик начал, запнулся, покосился на Чена и договорил до конца упавшим голосом. По ассистентам прошла короткая волна, двое переглянулись, третий опустил глаза в бумаги и больше их не поднимал. Эти люди знали. Все до одного знали, что лежит в закрытых архивах, и моё требование звучало для них как скрип петель шкафа, где спрятан скелет.

— Обследований выполнено достаточно, — заготовлено сказал Чен. — Программа утверждена. Сроки тоже. Требование гостя избыточно.

— Прекрасно, — сказал я. — Если данных достаточно, покажите их. Здесь, на этом экране, на ближайшем разборе, мне всё равно где. Сосудистое русло органа, который мы собираемся делить. Это не просьба гостя, профессор, это требование хирурга, отвечающего за исход. И если в нём будет отказано, я буду вынужден отразить отказ в своём официальном заключении. В том, которое ляжет на стол Российского Императора. И в том, которое я, как приглашенный консультант, обязан представить вашему Государю.

Я договорил и остался стоять.

Переводчик довёл фразу до конца, и в зале сделалось очень тихо. Чиновники у стены перестали быть мебелью, один из них медленно обернулся к Чену, второй что-то быстро писал. Филипп в своём углу так старательно дремал, что было ясно, он не пропускает ни звука.

Простая ловушка легла на стол. Показать русло значило показать приговор. Отказ же ложился на бумагу, перед двумя престолами, письменным признанием, что от второго хирурга прячут анатомию пациента, и любой, кто прочтет такое заключение, задаст один-единственный вопрос: почему. Третьего выхода из этой вилки не существовало.

Чен долго смотрел на меня через стол и за это время его лицо не изменилось, но что-то ушло из его неподвижности, какая-то последняя опора.

— Ангиография будет, — процедил он.

Совещание продолжилось, переводчик зажурчал дальше, и никто в зале, кроме нас двоих, кажется, не понял, что сейчас произошло. А мы оба понимали, наши взгляды коротко встретились над столом еще раз.

Война была объявлена официально.

С совещания Чен вышел первым, следом за ним, невидимой рыжей тенью, вышел мой лучший разведчик.

Задание Фырк получил ещё утром, не отходить от профессора до вечера и принести мне не слова, их я и так наслушался, а всё остальное. Как двигается, чем фонит, что делает, когда думает, что его никто не видит. Люди лгут словами виртуозно, а вот телом, оставшись в одиночестве, не лжёт почти никто.

Бурундук вернулся затемно. Сел на стол, помолчал, повозил лапой по столешнице.

— Странный он, твой Чен, — сказал он наконец. — Докладываю по порядку, а выводы делай сам, я в вашей людской арифметике путаюсь.

— Давай по порядку.

— После вашего собрания он ушёл к себе в кабинет и заперся. Один. Я думал, сейчас начнётся, звонки, беготня, вы же там, судя по лицам, войну объявили. А он ничего. Стоял. — Фырк повёл носом, подбирая слова. — Долго стоял, двуногий. У стеллажа. Там у него фотография в рамке, девчонки твои на ней, совсем маленькие, лет пяти, в одинаковых платьях, смеются. Он перед этой фотографией стоял, как перед иконой, четверть часа, не меньше. Просто стоял и смотрел.

Я отложил карандаш.

— Дальше.

— Дальше руки. — Фырк поднял лапку и растопырил пальцы. — Он их за спиной держал, я сзади видел. У него тряслись руки, двуногий. Мелко так. У него, у которого на разметке маркер по нитке ходит. Потом звонок был. Сам звонил, по отдельному телефону, который из сейфа достал. Говорил по-своему, я ни слова не понял, но мне и не надо. Я позы читаю. Начал он ровно, потом поднял голос, огрызался, как пёс на цепи. А под конец замолчал, долго слушал и с каждой минутой делался ниже. Плечи вниз, голова вниз. Знаешь, как выглядит человек, которого отчитывают и который не может бросить трубку? Вот так он и выглядел: большой начальник, а стоял, как нашкодивший ординатор.

— Кто звонил, ты, конечно…

— Не знаю, — отрезал Фырк. — Телефон и телефон, я в ваших железках не разбираюсь. Но главное я ещё не сказал, — он придвинулся ближе и понизил голос, хотя нужды в этом никакой не было. — Когда он положил трубку, он вернулся к фотографии. Взял её со стеллажа. Подержал. А потом положил на стол. Лицом вниз, двуногий. Аккуратно так, краешком выровнял, и отошёл к окну. Стоял там, пока я не ушел.

Фырк умолк, я сидел над своими схемами, а в голове у меня со скрежетом разворачивалась вся выстроенная за эти дни картина.

Фотографию, которая мешает, убирают в ящик, улику уничтожают. А лицом вниз, бережно, выровняв краешек, кладут то, на что больно смотреть, и делают это люди, которым стыдно перед изображением.

Холодный убийца, спокойно чертящий смертную разметку, никак не склеивался с человеком, который четверть часа стоит перед детской фотографией своих пациенток и у которого трясутся за спиной руки. Убийца так с трубкой не разговаривает. В трубку огрызается тот, кого держат за горло и волокут туда, куда он не хочет идти, когда сил упираться уже не осталось.

Чен не был вершиной этой пирамиды. Над ним кто-то стоял. Кто-то с властью отчитывать национальную легенду, как ординатора, и с волей, которая продавила многолетнее императорское вето. Мой вопрос «почему Чен лжёт» умер этим вечером вслед за вопросом «что скрывают». На его место встал третий, и был он хуже первых двух, потому что уходил куда-то за пределы медицины.

Кто держит Чена за горло?

— Двуногий, — Фырк потыкал меня лапой. — Ужин. Я заслужил.

— Заслужил, — согласился я и позвонил прислуге.

Ночью я сел строить невозможное.

Политику, заговоры, отдельные телефоны и всех, кто на них отвечает, я усилием воли вынес за дверь. Пусть этим занимаются Филипп и те, кому положено. За столом, над блокнотом, при лампе остался хирург, и у хирурга была задача, сформулированная в одну строку, спасти обеих при печени, которой нет на двоих.

Я начал с честного тупика, его надо было пройти до дна, чтобы больше к нему не возвращаться.

Делить нельзя. Река одна, русло тоже, всё оно принадлежит Мэй. Любая линия раздела оставляет Лань с ломтем паренхимы без магистрального притока, а ломоть без притока — это некроз, сепсис и смерть, и никакая сосудистая пластика не пришьёт к стволу ветвь, если ветви не существует. Много лет назад об эту стену разбилась лучшая бригада страны. Стена с тех пор не подвинулась ни на сантиметр.

Я исписал лист, перечеркнул его и начал второй.

Шунты, протезы, искусственные сосудистые вставки от русла Мэй к доле Лань. Красиво на бумаге и мертво в жизни, синтетика в портальной системе тромбируется, а после разделения доля Лань повиснет на этом протезе. Перечеркнул. Оставить девочек сросшимися, снять вопрос?

Поздно, то, ради чего затеяна спешка, никуда не денется, об эту мысль я спотыкался уже не раз, чуя, что не вижу в ней чего-то главного. Отложил. Донорская печень для Лань со стороны? В теории мыслимо, на практике месяцы листа ожидания, которых нет, чужой орган, пожизненная иммуносупрессия и двор, который никогда на это не пойдёт. Перечеркнул трижды.

Я гонял эти варианты по кругу, и рука сама, на полях, в который раз рисовала одно и то же, широкое русло, тощий ручеёк, мост. Река Мэй. Ручей Лань. Мост между ними, который много лет кормил тихую девочку чужой кровью.

— Слушай, двуногий, — Фырк, которого я считал спящим, подал голос со спинки кресла. Он сидел там уже час, наблюдая за моей войной с бумагой. — Я, конечно, в ваших почеркушках не понимаю. Но ты третий раз рисуешь одну и ту же реку и всё пытаешься её поделить. А она не делится, ты же сам говорил. Так может, ну её? Ты ей не реку дели. Ты ей свой колодец выкопай.

Карандаш остановился.

Я сидел не двигаясь, и смотрел на свой рисунок, на реку и тощий ручей, и слова Фырка медленно проваливались в меня.

Колодец. Свой. Не делить чужую реку, а дать Лань собственную воду.

Половина печени Мэй, пришитая к несуществующим сосудам, ей без надобности. Лань нужна своя печень, пусть маленькая, зато посаженная на её собственное русло. И донор для этой печени лежит с ней в одной кровати, пришитый к ней, с той же группой крови и с генотипом, совпадающим до последней буквы.

— Аутотрансплантация, — сказал я вслух. — От сросшегося близнеца.

Мы не делим орган пополам, обрекая одну из двоих. Мы выполняем резекцию, берём из массива Мэй живую долю, с её сосудистой ножкой, с артерией, веной и протоком, как берут долю у живого родственного донора, это отработанная мировая практика, я сам стоял на таких операциях.

И пересаживаем эту долю Лань. Формируем ей собственные анастомозы, будим её дремлющее русло, гипоплазированная воротная ветвь у неё есть, тот самый тощий ручеёк, есть печёночная артерия, есть отток. Русло нищее, но живое, оно раскачивается потоком, портальная система дозревает под нагрузкой.

Я вскочил и заходил по комнате, споря сам с собой вслух.

— Отторжение? Нулевое. Однояйцевые близнецы, один генотип, это идеальный донор, лучше не бывает в природе. Иммуносупрессия вовсе не нужна. Чем это отличается от рядовой родственной пересадки? Тем, что донор пришит к реципиенту! Без консервации, без холодовой ишемии, органные времена сжимаются до минут, кровоток общий до последней секунды. Единственный раз за всю историю ремесла, когда сращение играет за хирурга!

— Тише ты, — проворчал Фырк. — Охрану перебудишь.

Я остановился посреди комнаты. Сердце колотилось, как после бега, и в этом стуке восторг мешался пополам со страхом, потому что вторую половину правды я знал так же, как первую.

Этого никто не делал, ни одна бригада мира, ни в одной стране. Резекция доли у донора, пришитого к реципиенту, с одновременной пересадкой через операционное поле шириной в ладонь, на нищее русло, под тикающие часы. Отрепетировать негде, ошибиться нельзя. Нет литературу и учителей, только блокнот, карандаш и голова провинциального лекаря, которому эту операцию пока никто не разрешал.

— Гениально, рыжий, — сказал я бурундуку. — Мы выкопаем ей колодец.

Утром я вернул долг.

Свёрток тётушки Сун лежал у меня в чемодане, разобранный на части, протоколы Филипп фотографировал и переводил ночами, плёнки я выучил наизусть. Оставалась тесьма, та самая, выцветшая, разрезанная моим ножом, и с вечера я знал, что с ней делать.

— Филипп Самуилович, у меня к вам поручение вне дипломатии, — сказал я за завтраком и положил на стол свёрнутую кольцом тесьму. — Это надо вернуть тётушке Сун.Чтобы никто не видел. Через полотенце, через чашку на подносе, вам виднее, вы в этих коридорах ориентируетесь лучше меня. Она поймёт.

Филипп посмотрел на выцветшее кольцо, понимание прошло по его лицу сразу. Тесьма от свёртка, возвращённая владелице, означала простую вещь, для которой в самом деле не требовалось слов, получил, услышал, работаю. Спасу обеих.

— Сделаю, — сказал он и убрал кольцо во внутренний карман. Вернулся он к полудню, и по его лицу я понял, что доставка состоялась и он принёс что-то ещё.

— Передал через смену белья, — сказал он, садясь. — Она приняла. Ответила поклоном. А вот теперь слушайте внимательно, голубчик, потому что вместе с поклоном она передала слова.

— Ваш ультиматум услышали, Илья Григорьевич, и услышали выше Чена. Охрану девочек заменили. И главное, даты пересматривают. В какую сторону пересматривают сроки, объяснять надо?

— Не надо, — сказал я.

Сроки двигают навстречу. Времени у меня было меньше, чем я насчитал ночью, и мой невозможный план, лежавший в блокноте, только что лишился самого дорогого, что у него было. Запаса на подготовку.

Ангиографию назначили на следующее утро, и уже по скорости этого назначения было ясно, что мою вилку двор решил разжать одним движением, быстро дать гостю его картинку и закрыть вопрос.

Аппаратная встретила нас гулом техники. Ангиографический комплекс, тот самый, что «стоял на профилактике», сиял свежепротёртым пластиком и работал, как часы. За стеклом пультовой выстроились все, Чен у главного монитора, за ним трое его ассистентов, двое чиновников, переводчики, Филипп у стены.

Мне отвели место рядом с Ченом, перед экранами, официально, под протокол, всё, как я требовал. Девочки лежали в процедурной под лёгкой седацией, укрытые до подбородков, через стекло я видел два спокойных профиля, щека к щеке.

Катетер стоял, контраст пошёл, и мониторы ожили.

Своего триумфа я ждал спокойно, без злорадства, со счётом в голове. Сейчас на экранах построится русло, то самое, одна река на двоих, и отпираться станет не от чего, вот приговор, вот свидетели, вот стенограмма. Дальше разговор пойдёт по-другому, и вести его буду я.

Изображение строилось слоями. Артериальная фаза, чистая, подробная, залила экран светящимся деревом, и я впился в него глазами, раскладывая ветви по бассейнам. Затем портальная. Контраст пополз по воротной системе, заполняя русло, ветку за веткой, и я увидел свою реку.

Река была на месте. Широкая, единая, уходящая всем стволом в массив Мэй, точно по старой плёнке, эмульсия не солгала ни в одном изгибе. Я скользнул взглядом к стороне Лань, к тому месту, где на старом снимке цеплялся за жизнь тощий ручеёк.

И не нашёл его.

Там, где тянулся хилый, слепой, но живой сосудик, теперь висел обрубок. Култышка длиной в пару сантиметров, сходящая на нет, с контрастом, который вползал в неё нехотя и глох, не дотянувшись до ткани. Ручей Лань пересох. Русло, на которое я собирался сажать её новую печень, склерозировалось за эти годы почти наглухо, и моё ночное «раскачаем потоком» съёжилось на глазах до размеров этой култышки.

Это был удар по моему плану, я принял его молча, уже перестраивая в голове сосудистый этап. А потом на мониторы вышла паренхиматозная фаза, накопление контраста в самой ткани печени, и вот тут мне сделалось всерьез худо.

Массив Мэй светился неровно.

Здоровая паренхима на такой фазе горит ровным, сытым свечением, я видел это тысячи раз. Здесь свечение шло пятнами. По всему массиву, гуще к мосту, расползались тусклые очаги, зоны, куда контраст не доходил, выпадения перфузии, ишемические поля.

А сам мост, та каменистая перемычка, которую я щупал руками, не накапливал почти ничего. Он лежал между сёстрами тёмной полосой, и по краям полосы, вгрызаясь в живую ткань, тянулись языки того же тусклого распада.

Печень Мэй умирала.

Одна на двоих, столько лет тянувшая двойную работу, отравляемая через мост всем, что положено было фильтровать двум органам, она сдавала, некроз моста полз в обе стороны. Сроки этого процесса я мог прикинуть даже с экрана.

У меня похолодели ладони. Речь шла о неделях. В худшем раскладе о днях.

Я медленно повернул голову к Чену.

Он смотрел на те же мониторы, на те же тусклые поля, и ничего не изображал. Наверное, впервые за все наши встречи ему стало не до лица. В его глазах, обращённых к экрану, я не нашёл ни торжества, ни ледяного «оптимально». В них стояло старое, обжитое отчаяние.

Вся моя стройная конструкция, выношенная за эти ночи, рассыпалась и сложилась иначе за те несколько секунд, что мы с ним смотрели друг на друга поверх умирающей печени.

Вот она, причина спешки, которую от меня прятали за гладкими формулировками. Никто здесь не готовил убийства. Здесь много лет оттягивали катастрофу, а катастрофа пришла.

Сёстры умирали. Обе!

Вместе, с одной печенью на двоих, уже сейчас, пока мы стояли в этой пультовой. Операция, которую я считал прихотью двора и чьим-то расчётом, была агонией, последней ставкой людей, у которых кончилось время. Резать по плану Чена значило убить Лань, а отказаться от ножа вовсе, похоронить обеих, и разница между этими исходами измерялась неделями.

Мой ночной план, дерзкий до безумия, тот самый, за который меня подняла бы на смех любая кафедра мира, в это мгновение перестал быть дерзостью. Он остался единственным. И чтобы получить право резать по нему, мне не хватило бы ни ультиматумов, ни всех дипломатических талантов Филиппа Самуиловича.

Мне нужно было идти к Императору Китая.

Отчет из лаборатории пришёл после обеда, и с этого листа в ординаторской началась гроза.

Собрались без костюмов, в мятых халатах, с серыми от недосыпа лицами, и Зиновьева зачитала заключение вслух, дважды, потому что после первого раза Тарасов потребовал повторить.

Посевы крови Гусевой Марины — роста нет. Посевы крови Ковалёвой Алины — роста нет. Мазки из носоглотки обеих, патогенной флоры не выделено.

Ликвор Гусевой, стерилен. Ни менингококка, ни единой колонии чего бы то ни было. По бумагам лаборатории, у двух женщин, одна из которых умирала в реанимации с некрозами и рухнувшими тромбоцитами, кровь была чиста, как у доноров.

— Бред, — Тарасов хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Бред и методическая ошибка! Кровь у Гусевой брали когда? После стартовой дозы цефтриаксона, вот когда! Ударная доза в вене, конечно, посев задавлен, возбудитель там лежит оглушённый, расти отказывается! Это классика ложноотрицательных посевов! Пересеять на средах с сорбентом, взять до утренней дозы, и лечить дальше, нечего тут выдумывать!

— А у Ковалёвой? — Зиновьева встала, и распечатки в её руке хлопнули о стол. — У Алины кровь на посев взяли до первого укола, Захар Петрович, я лично проследила! До! И у неё тоже стерильно! И я вам с первого дня твержу, картина крови не инфекционная! Сдвиг не тот, прокальцитонин низкий, динамика воспаления мимо! Меня никто не слушал, потому что у всех перед глазами пятна! А под пятнами цифры, и они с менингококком не бьются со дня поступления!

— Саша, у женщины некрозы на ногах…

— Я видела её ноги! Я не говорю, что она здорова, я говорю, что мы третьи сутки лечим не то!

Кобрук сидела во главе стола и молчала, по её лицу было видно, как её рвёт надвое. С одной стороны стояла санитарная служба, которой она уже доложила о вспышке и которой теперь требовался возбудитель, имя и штамм для отчётности. С другой стороны лежали стерильные посевы и умирающая под идеальной терапией пациентка, и здравый смысл главврача, много лет отработавшего в этих стенах, скрёбся в дверь всё громче.

— Они не выглядят заразными.

Голос был тихий, и все обернулись. Лена сидела в углу, у самой двери, она час назад вернулась из красной зоны, отсидев смену у постели Алины, и до этого не проронила ни слова.

— Я с ними сижу третий день, — сказала она. — Я не умею объяснить это по-вашему, с цифрами. Но от заразных людей идёт другое. Я это чувствую. От Марины и Алины идёт сильная беда, только она не заразная. Она у них внутри, у каждой своя, и она не перекидывается. Простите. Я понимаю, что это не аргумент.

Тарасов открыто поморщился, не пряча досады, которому в разгар клинического спора подают ощущения. Зиновьева, напротив, долго посмотрела на Лену и что-то черкнула на своей распечатке. А Семён смотрел на Лену и молчал, потому что он знал цену её чутью и помнил ночь, когда это чутьё стояло между живыми и тварью.

— Подведу, — Шаповалов поднялся, тяжело опершись о стол. — Возбудителя нет. А больные есть, и одна из них уходит. Значит, так. Пересев по всем правилам, до утренних доз, на расширенных средах, Саша, проследишь лично. Параллельно разворачиваем поиск заново, с нуля, как будто слова «менингококк» никто не произносил, токсикология, аутоиммунная панель и расширенная гематология, а всё, чего наша лаборатория не умеет, отправим во Владимир. Терапию не ломаем, антибиотики продолжаем, отменить всегда успеем. И карантин я не снимаю. Не потому что верю в заразу. Потому что не имею права в неё не верить, пока не назову то, что убивает эту женщину.

Он обвёл ординаторскую тяжёлым взглядом.

— Вопросы?

Вопросов не было, осталось молчание после его слов.

Первым это молчание нарушил Грач.

Он отлепился от стены. Все эти дни он простоял по углам, серый, молчаливый, с блуждающим по невидимым строчкам взглядом, и о нём почти забыли. Теперь он вышел на середину ординаторской, голос его прозвучал холодно.

— Почему не заболела Разумовская?

Семён почувствовал, как у него каменеет затылок.

— Раскладываю, — Грач подошёл к доске и повёл пальцем по плану седьмой палаты. — Три женщины. Одна палата, общий воздух, трое суток бок о бок. Все три беременны, у всех треть иммунитета съедена сроком, это физиология. Если в палате инфекция с таким течением, беременная контактная, первый кандидат. Смотрим факты. Гусева, молниеносное течение, реанимация. Ковалёва, лихорадка четвёртые сутки, не сбивается. Разумовская, один подъём до тридцати семи и шести, ушёл сам, за ночь, без жаропонижающих, на фоне одной-единственной дозы антибиотика. Анализы идеальные. При этом двум первым льют максимальную терапию, и им хуже. Третьей не льют почти ничего, и она здорова.

Он повернулся к ординаторской.

— Одна болезнь не ведёт себя настолько по-разному в одинаковых условиях. Либо это две разные болезни. Либо это вообще не то, что мы ищем.

— Не каркай! — рявкнул Тарасов. — Радоваться надо, что девка здорова, а он раскладывает!

— Денис, — сказал Семён. — Осторожнее с этой темой.

— Я не о ней, — Грач посмотрел на него. — Я о закономерности. Ей повезло, и я хочу понять, почему именно ей. Потому что в этом может лежать диагноз тех двоих.

— Коллеги, давайте без паники, — Кобрук потёрла виски. — Не хватало ещё…

— Додумаешь мысль, придёшь, — сказал Шаповалов. Он один за весь разговор не повысил голоса и смотрел долго на Грача из-под тяжелых век.

Грач кивнул. Молча подошёл к столу, где лежали истории, вытянул из стопки три карты, Гусевой, Ковалёвой и Разумовской. Сложил их стопкой, подровнял и вышел.

Вечером, в коридоре у Семена зазвонил телефон, и с экрана на него смотрел абонент, к звонку которого он был не готов.

«Командир».

Семён посмотрел на вибрирующую трубку, сделал два глубоких вдоха и ответил.

— Да, Илья.

— Сём, привет, — голос шёл издалека, с задержкой, сквозь шорох плохой связи, у Семёна что-то отпустило в груди и тут же сжалось заново. — Не могу до Ники дозвониться второй день. Телефон вне зоны. Что у вас там, как она?

Семён закрыл глаза. Телефон под подушкой, экраном вниз, в палате за красной линией, вне зоны, потому что в карантинном крыле глушили связь, и всё это надо было сейчас перекрыть одной спокойной фразой.

— Всё нормально, командир, — сказал он, годы у постели безнадёжных даром не проходят. — У неё со связью беда. Сама в порядке, я её сегодня видел. Отъелась, компот хвалит, скучает. Позвонит, как выберется к окну, там ловит. Передам, что ты искал.

— Понял, — сказал Илья. — Передай. У меня тоже всё по плану. Готовимся. Обычные технические сложности, сам понимаешь. Скоро главный этап.

— Справитесь, Илья?

— Справимся, — сказал далёкий голос. — Куда мы денемся. Береги там всех, Сём.

Связь оборвалась, Семён остался стоять в коридоре с трубкой в руке.

Он стоял и понимал две вещи, обе были поганые. Первая, он только что соврал командиру. Вторая, командир соврал ему точно так же. «Всё по плану, обычные сложности», Семён знал этот тон, слышал его перед самыми страшными операциями, и означал он всегда одно, там, на другом конце, дела идут так, что о них нельзя говорить вслух.

Два лекаря врали друг другу через полмира, оба из любви, и оба друг друга слышали насквозь.

Семён сунул телефон в карман и посмотрел в конец коридора, туда, где за стеклом шлюза горел синеватый дежурный свет карантинного крыла, который не гас теперь никогда.

Обвал случился в четвёртом часу ночи.

Монитор в реанимационном боксе заорал так, что дежурная сестра уронила журнал. Давление у Марины Гусевой рушилось, столбик систолического падал на глазах, семьдесят, шестьдесят пять, шестьдесят, и поверх этого падения по тревоге уже бежал поднятый из дежурки Тарасов.

В боксе его встретила картина, от которой у него, отстоявшего у самых страшных столов, свело челюсть. Тёмные поля на ногах пациентки ползли вверх захватывая живот.

Из мест инъекций, из-под катетеров, из каждого прокола, оставленного за трое суток лечения, сочилась тонкими струйками кровь, не желающими останавливаться, повязки набухали одна за другой.

Свёртывание рухнуло. ДВС-синдром, о котором Шаповалов говорил на первом консилиуме, развернулся во всю свою страшную ширину и теперь расходовал последнее, что оставалось в этой крови.

— Плазму! — рявкнул Тарасов сквозь респиратор. — Две дозы струйно, следом криопреципитат! Прессоры на максимум! Кальций! Шевелимся, девочки, шевелимся!

Следующие сорок минут в боксе шла война, на одном опыте и злости, Тарасов вёл её так, как умел только он, ругаясь сквозь зубы. К пятому часу утра давление зацепилось за восемьдесят и удержалось.

Кровотечения из проколов стихли под давящими повязками. Пациентка осталась на этом свете, на самом его краю, вцепившись в жизнь дозами, которые уже нельзя было увеличивать.

Тарасов стоял над ней, опустив руки в промокших перчатках, и в его гудящей после боя голове ворочался вопрос, который он не произнёс бы вслух.

Трое суток самая страшная инфекция получает самое верное лечение в максимальных дозах, и больной с каждыми сутками хуже. Если это менингококк и лечение верное, почему она умирает? А если это никакой не менингококк, тогда что мы лечим третьи сутки и что на самом деле убивает эту женщину?

В ординаторской в этот час было пусто.

Горела одна настольная лампа, и в круге её света сидел Денис Грач. Домой он так и не ушёл. Перед ним, разложенные веером, лежали три медицинские карты, он придвинул к себе первую, открыл лист назначений на самой первой странице и начал читать, строчку за строчкой, сверяя три истории между собой и ища ту единственную деталь, которая убивала двоих и не трогала третью.

Глава 10

Первым в пультовой заговорил Чен, и сказал он ровно то, что я не успел додумать.

— Вы всё видели сами, лекарь, — он не отводил глаз от монитора, где в тусклых полях доживала своё общая печень. — Свежие данные получены в полном объеме по вашему требованию. Они в протоколе. Динамика процесса исключает дальнейшее ожидание. Операция завтра.

Переводчик договорил.

Ход был красив, я оценил его. Плёнку, которой я добивался как оружия против него, Чен одним предложением развернул на сто восемьдесят градусов.

Свежая картина доказывала уже не заговор. Она доказывала цейтнот. Его спешка, закрытые архивы, его продавленное вето, всё это обретало объяснение, времени нет, и оно действительно кончалось.

Откажись я теперь от стола, и отказ ляжет в стенограмму трусостью заезжего хирурга, увидевшего настоящую тяжесть случая. Или саботажем.

Он ждал от меня спора. Я видел это по развороту его плеч, по тому, как подобрались ассистенты за его спиной, сейчас северянин вскинется, начнёт торговаться о сроках, и его возражения аккуратно утопят. У них все было готово к спору.

Спорить я не стал.

Где-то во мне, в том месте, где положено вспыхнуть ярости, повернулся знакомый холодный переключатель. Так уже бывало, над Ксенией с её каменным животом, над Кромвелем, в ночи, когда счёт шёл на часы и на эмоции не оставалось бюджета. Добродушный русский лекарь, который учил тоны, хвалил чай и благодарил всех лошадью, кончился.

Остались задача, срок и я.

— Завтра. Хорошо.

Я сказал это мёртвым голосом, глядя сквозь Чена, на монитор за его плечом, вышло это у меня само, без игры.

Переводчик перевёл и растерянно замолчал, будто ждал продолжения, но его не было. Чен медленно повернул голову ко мне, и я увидел, как у него немеет лицо. Он готовился к противнику, который кричит, такой понятен и управляем.

Вместо этого перед ним стояло что-то другое, согласившееся слишком спокойно, и по его глазам я прочитал, что он меня не понимает, и это непонимание страшнее любого крика.

Температура в пультовой упала градусов на двадцать.

— Совместный разбор ангиографии в шесть, — сказал я. — Полный пакет изображений мне в покои в течение часа. Филипп Самуилович, идёмте. По дороге запишете, мне нужны данные по группам крови, запасам и протоколы анестезии. Сегодня.

Из пультовой я вышел первым, и Филипп догнал меня уже в коридоре. Шёл я быстро, и он приноравливался к моему шагу, косясь на меня.

Внутри у меня громко стучал таймер. До того момента, когда над спящими девочками занесут чужой нож по смертной разметке, оставались ночь и день.

До покоев мы не дошли.

На развилке коридоров, там, где гостевое крыло расходилось с парадным, я свернул не туда, куда полагалось, Филипп понял это немного позже, чем следовало.

— Илья Григорьевич. Илья Григорьевич, куда вы…

Я шёл к покоям Императора. Напрямик, по осевой галерее, мимо застывших у колонн гвардейцев, холодная ярость меня несла очень быстро. Где-то на задворках рассудка сидел трезвый наблюдатель и отмечал, что так нельзя, что это безумие, но руки у наблюдателя были связаны.

Меня хватило на два поста.

Третий стоял поперёк галереи, у высоких лаковых дверей, и был он уже не парадным. Четверо, разом, без окриков и без рук, просто сомкнулись передо мной стеной, и старший, глядя мне в переносицу, произнёс длинную вежливую фразу, в которой я без всякого перевода расслышал каменное «нет». За их спинами, в глубине, стояли ещё, по ним было ясно, что эту стену я никак не пройду.

— Прошу простить моего спутника, господа, он ошибся галереей, — Филипп возник рядом, уже кланяясь, его рука легла мне на локоть с силой, которой я от старика не ждал. — Идёмте. Идёмте, голубчик, немедленно, пока это ещё можно назвать ошибкой.

Он развернул меня почти силой и вёл до самых покоев, не отпуская локтя, и только за закрытой дверью, бледный от бешенства, он выпустил меня и встал напротив.

— Вы понимаете, что это было? — начал он тихо. — Ещё десять шагов, и это называлось бы «попытка иностранца прорваться к императору». Из таких формулировок не выбираются даже дипломаты моего калибра!

Мы сели за рабочий стол.

— Времени нет, Филипп Самуилович.

— Тем более нельзя тратить его на самоубийство! — он прошёлся по комнате, беря себя в руки. — Так. Стоп. Думаем. Есть ход, который мы с вами не разобрали, и он лежит на поверхности. Чен. Он лекарь, Илья Григорьевич, что бы за ним ни стояло. Вы придумали операцию, которая спасает обеих. Предложите её ему. Напрямую. Хирург вашего класса сумеет показать коллеге план так, что тот увидит. Он много лет живёт с этим приговором, дайте ему выход, и, возможно…

— Нет.

— Почему? Объясните мне, почему вы отбрасываете самый короткий путь!

— Потому что я его не отбрасываю. Я его ранжирую, — я подошёл к столу, где лежал блокнот с планом. — Смотрите. Первое. Чен на цепи. Вы помните доклад моего источника, телефон из сейфа, разговор, после которого национальная легенда стоит, как нашкодивший ординатор. Ему не принадлежит его собственный голос. Всё, что я скажу Чену, уйдёт хозяину цепи раньше, чем Чен дослушает до конца, и мы потеряем единственное наше преимущество, это внезапность. Второе. Даже если он загорится моим планом, он не властен его принять. План операции утверждён двором, вы сами слышали, на высшем уровне. Чен не может ничего в нем изменить. Третье. Дойти с этим наверх он тоже не может, иначе дошёл бы, а он вместо этого кладёт фотографию лицом вниз. И четвертое, главное, — я посмотрел на Филиппа. — Правда должна лечь перед Императором первой. Из моих рук. Если она дойдёт до него после того, как два хирурга шептались по углам, меняя утверждённый план на неслыханный эксперимент, это будет выглядеть вторым заговором поверх первого. И тогда нам никогда уже не поверят. И… — я не договорил.

— Возможно, казнят, — договорил за меня Филипп.

Он слушал, и с каждым пунктом плечи его опускались, потому что возразить было нечего.

— А Чен… — я закрыл блокнот. — Чен остается крайним случаем. Если всё рухнет, если к трону я не пробьюсь, я скажу ему, что делать, уже у стола. Над раскрытым животом со мной ещё никто не спорил.

— Хорошо.— сказал Филипп. — Тогда вернёмся к стене. К Императору можно попасть только сквозь неё, вы сами сегодня проверили. Аудиенции нет и не будет, все мои каналы это подтверждают, после вашего ультиматума нас мягко изолируют. Сквозь стены, голубчик, у нас ходит только один член делегации.

Мы одновременно посмотрели на Фырка.

Бурундук, дремавший на спинке кресла, открыл один глаз, обнаружил два устремлённых на него взгляда и сел столбиком.

— Так, — сказал он с подозрением. — Мне не нравится, как вы смотрите. Что придумали?

— Фырк, — начал я, — ты можешь пройти к Императору…

— И что дальше⁈ — он взвился, не дослушав. — Что, двуногий⁈ Я вам кто, полиглот⁈ Я дух, у меня два языка — русский и матерный! А у них тут, я послушал, одно «ма» четырёх сортов! Ты сам вчера всех мам Китая лошадьми обозвал, со словарём и учителем! А мне прикажешь государю ихнему пропищать про печень, про воротную вену и про то, что его девчонки помирают? На каком, спрашивается⁈

— Он прав, — Филипп потёр лоб и сам похоронил собственную идею. — За ночь язык не выучит и гений. А пантомима в исполнении духа перед Императором… нет. Нет.

В комнате повисла тишина.

Сквозь стены проходит дух. Говорить с Императором должен тот, кто знает его язык, его страну и его самого.

— Нам нужен местный, — сказал я. — Хранитель этого города. И найти его надо до рассвета. Вполне, возможно, он обитает в этом дворце.

Фырк сразу упёрся.

— Бред, двуногий, — заявил он, бегая по столу. — Хранитель, во дворце! Мы, духи, народ больничный, при страждущих живём, при живой работе. А тут что? Лак, шёлк и чиновники. Я весь этот муравейник дважды обнюхал, от подвалов до чердаков, говорил уже, мелочь кухонная по щелям, и всё. Нет тут никого. Был бы, я бы почуял.

— Именно, — сказал я. — Больничный народ. Вспомни, где живут те, кого мы знаем. Ррык, Хранитель Москвы, а сидит при Центральной Клинике. Шипа, при Владимирской больнице. Сэр Бартоломью девять веков просидел при лондонском госпитале, при главном госпитале своей земли, заметь. Хранители держатся там, где через них текут людские жизни. В дворцовом медблоке ему делать нечего, там три пациентки на весь корпус. Значит, искать его надо в главной больнице этого города.

Фырк остановился и прикидывая пошевелил усами.

— Складно, — нехотя признал он. — По-нашему складно, да. Ладно, я дворец ещё раз пройду, по-честному, теперь буду не еду нюхать, а след. Вдруг проглядел.

— Иди. Филипп Самуилович, — я повернулся к старику, не дожидаясь, пока Фырк договорит, — параллельно готовьте транспорт. Если все-таки во дворце пусто, едем в главный медицинский центр Пекина. Сегодня ночью. Придумайте нам предлог, машину и маршрут.

Фырк, уже наполовину ушедший в стену, обернулся.

— Вот в таком твоём состоянии с тобой лучше не спорить, двуногий, — сообщил он. — О тебя сейчас порезаться можно. Пошёл я.

Мы с Филиппом остались вдвоём, который уже звонил кому-то из посольства. После этого звонка, старик смотрел на меня долгим взглядом, и во взгляде читался вопрос, который он наконец задал.

— Илья Григорьевич, проясните мне одно. Допустим, всё получится. Дух найдётся, к Императору вы попадёте. Чего вы попросите? Вы понимаете, что вам, чужаку, никто не отдаст нож? План, которого не делал никто в мире, из рук иностранца, над дочерьми престола, это не обсуждается даже в сказках.

— Понимаю, — сказал я. — И не рассчитываю.

Филипп поднял брови.

— Цель не в том, чтобы нож оказался в моих руках, а в том, что император должен узнать три вещи. Что операция по плану Чена убьёт Лань. Что без операции умрут обе, и счёт идет не на недели, а на дни. И что решение существует, одно, вот это, — я положил ладонь на блокнот. — А дальше пусть решает он. Пусть режет Чен, пусть режет кто угодно, кого они сочтут достойным. Но по-моему. Руки в этой истории, вопрос десятый, Филипп Самуилович. Я готов простоять всю операцию за спинами, если по столу пойдёт мой план.

Филипп молчал. Потом медленно, очень аккуратно поставил чашку, которую держал всё это время.

— Знаете, голубчик, — сказал он, — я ведь вёз из Москвы талантливого хирурга с тяжёлым характером. Так мне вас описали, и первые дни вы описанию соответствовали, — он посмотрел на меня. — А сейчас я сижу и понимаю, что рядом с добрым лекарем, всё это время жил вот этот. Тот которого я помнил.

Ответить я не успел, из стены вылетел Фырк.

— Пусто, — доложил он с порога. — Прошёл всё, вплоть до тронного зала. Старым духом тут вовсе не пахнет, только моей вчерашней беготнёй. Нет во дворце Хранителя, двуногий. И никогда не было.

Я поднялся и взял пиджак.

— Едем. В Главный медицинский центр Пекина.

Филипп добыл нам машину и предлог, сделал это со скоростью, от которой я в очередной раз зауважал его ремесло. Один звонок атташе по науке. Второй дежурному администратору центра. Три фразы о том, что русский профессор перед завтрашней операцией желает лично взглянуть на резервную службу крови, ибо таков его обычай. И ворота открылись.

А у входа нас встретил сонный представитель с бейджем и повёл показывать холодильники. Обычай пришлось отыгрывать, я честно осмотрел службу крови, задал десяток вопросов, покивал, а потом попросил разрешения пройтись по старым корпусам, «почувствовать клинику», и представитель, поняв, что чудачества русских безобидны, отпустил нас гулять в сопровождении одного охранника, которого Филипп немедленно взял в оборот разговорами.

Центр был исполином. Десятки корпусов, тысячи коек, переходы, галереи, эстакады, целые улицы под крышей, и его ночная жизнь не останавливалась, где-то катили каталку, где-то бежали двое в форме реанимации, светились окна операционных. Живое, огромное, дышащее место, за век пропитанное болью и надеждой до последнего кирпича.

И в этом состояла проблема.

— Ну и как тут искать⁈ — Фырк сидел взъерошенный, злой и его нос безостановочно дергался. — Двуногий, тут след везде. Понимаешь? Не тропка, не нора. Все им пропахло, насквозь, до фундамента, за много лет он тут каждый камень обжил. Мне неделя нужна, а лучше две!

Недели у нас не было. У нас были часы, и они истекали.

Будь при мне Искра, я прошёл бы эти корпуса Сонаром за десять минут, как проходил когда-то Муромскую больницу. Браслет на моём запястье умел держать чужие удары и молчать, сканировать он не умел.

Я стоял посреди ночного холла старейшего корпуса, куда Фырк вывел нас по самому густому следу, смотрел на тёмную лепнину под потолком и упирался в тупик, как та стена перед покоями Императора.

— Да что ж ты не позовёшь-то его, — пробурчал Фырк себе под нос, яростно вынюхивая угол, — как нас тянешь, и дело бы с концом…

Он осёкся.

Застыл, я понял, что рыжий сболтнул то, чего говорить не надо.

— Как — тяну? — спросил я.

— Никак, — Фырк сделал вид, что чрезвычайно занят углом. — Оговорился я. Устал, нанюхался тут вашего…

— Фырк.

Он вздохнул. Сел столбиком и посмотрел на меня.

— Ладно. Всё равно когда-нибудь пришлось бы. — Он поскрёб лапой за ухом. — Ты только не заводись, двуногий. С тех пор как подписан Пакт, нас всех к твоей крови тянет. Всех пятерых. Не так, чтобы силком волокло, а как… как поводок, понимаешь? Длинный, мягкий, но он есть. Я его всегда чую, где ты, живой ли. Ррык знал с самого начала, Шипа тоже, мы промеж себя это обсуждали ещё на Луне. А тебе не сказали.

— Почему?

— Потому что незачем человеку знать, что он может дёргать за поводок! — огрызнулся Фырк и тут же сник. — Не обижайся. Так старшие решили, Ррык первый. Ты хороший, но человек, а у нашего брата к поводкам, сам понимаешь, отношение больное, четыре тысячи лет как больное. Вот и молчали. И это ещё не всё. — Он помолчал. — Кровь Лукумона в Пакте, это не только про нас пятерых. Это древнее право зова. Любой дух на любой земле, если его позовёт кровь Пакта, обязан выйти. Не помочь, помогать его никто не заставит. Но выйти и выслушать обязан. Так заведено с тех времён, когда люди ещё не всё испортили.

Я стоял и переваривал.

Духи, мои духи, которым я отдал часть Искры и с которыми прошёл Эфес, молчали о том, что связывает нас на самом деле.

Ладно, с этим разберёмся после. Ррык, вернусь, поговорим, и разговор будет долгим. А сейчас из всего сказанного мне было важно одно.

— Значит, кровь это поводок, — сказал я. — Задействуем.

— Э. Э! — Фырк вскинулся. — Ты хоть знаешь, как это делается? Я не знаю! Это старьё, этим никто не пользовался тысячи лет!

Муром. Седьмая палата, красный контур. Ночь.

— Ника. Ника, ты не спишь?

Голос Алины был слабый, сорванный, и Ника сразу отозвалась.

— Не сплю. Что, Алин?

— Мне плохо как-то. Опять. Знобит, и в голове гудит, — за ширмой завозились, кровать скрипнула. — Ника… а мы умрём?

Вопрос повис в темной палате. Ника приподнялась на локте. В локтевом сгибе у неё со дня ночной тревоги стоял заглушенный катетер, оставленный «на всякий случай», она машинально придержала руку, садясь, потом отодвинула край ширмы.

Алине шёл двадцать второй год, и в темноте, с раскиданными по подушке волосами, ей нельзя было дать и восемнадцати. Шестнадцать недель, первенец.

Позавчера, ещё до всего, она полвечера показывала Нике картинки в телефоне, кроватки, коляски, вертела перед ней узи-снимок и говорила, что если девочка, то имя уже выбрано, Соня, муж хотел в честь бабушки, а она согласилась.

Теперь телефон лежал выключенный, Алина смотрела на Нику блестящими от жара глазами, ожидая ответа на вопрос.

— Так, — сказала Ника. — Умирать тут никто не собирается. Запомни раз и навсегда. У тебя жар и дрянное самочувствие, гадко, но это лечится, тебя лечат лучшие лекари, я каждого знаю лично. И я прослежу, чтобы тебя вылечили до конца, а потом приду смотреть на твою Соню. Мне обещали, что она будет на бабушку похожа, я проверю.

— Я боюсь не за себя, — прошептала Алина. — Пусть со мной что угодно, лишь бы с ней…

— И с ней ничего, — отрезала Ника. — Она у тебя под самой лучшей защитой на свете, под маминой. Дыши ровно. Дай руку.

Она держала горячую ладонь и говорила про то, что жар к утру спадёт, про Соню, про коляску, которую надо брать с большими колёсами, у нас же тротуары сама знаешь какие, и говорила до тех пор, пока пальцы в её руке не разжались и дыхание не выровнялось в сонное.

Тогда Ника осторожно положила руку на одеяло, вернулась к себе и легла.

Ее ладонь сама легла на живот и осталась там, и под ладонью, глубоко, сидел её собственный страх, которому она не дала сегодня ни одного слова. Ника лежала между ширмой и пустой койкой, между двумя чужими бедами, и смотрела в потолок.

Сон не шёл, и голова по привычке перебирала смену. Алине поплохело к ночи. Точнее… Ника прикинула. Вечерняя капельница закончилась около девяти, а знобить её начало часам к десяти. Вчера, кажется, было похоже, тоже к ночи после вечерней. Мысль слабо царапнула и Ника её отпустила. Совпадение. Усталость. К ночи всем хуже.

Она закрыла глаза и стала дышать по счету, четыре вдох, шесть выдох.

Утренняя пересменка в ординаторской напоминала вокзал.

Народу набилось под завязку и над столом, заваленным сводками, стоял рабочий гвалт.

— Докладываю по суткам, — Коровин стоял со своими листами и читал только цифры. — Гусева, ночь после криза стабильная, давление без поддержки с пяти утра, диурез достаточный, температура тридцать восемь и две. Переводим из бокса обратно в палату, бокс встаёт на обработку после ДВС, распоряжение Анны Витальевны. Ковалёва, ночью эпизод озноба до тридцати девяти и четырёх, к утру тридцать восемь и восемь, жалобы на слабость, гул в голове. Разумовская, тридцать шесть и шесть, жалоб нет, завтрак съеден полностью, требовала добавки.

— Хоть одна хорошая новость, — буркнул Тарасов.

— Плохие у меня, — Зиновьева подняла голову от ночных анализов, и по её лицу гвалт начал стихать. — Тромбоциты Ковалёвой. Вчера двести десять. Сегодня сто сорок. Валятся, коллеги. Формула поехала туда же, куда у Гусевой на третьи сутки, один в один, я наложила кривые, посмотрите, кто не верит. Вторая пошла по дороге первой, с отставанием на три дня.

Стало тише, Тарасов грохнул ладонью по столу.

— Значит, мало бьём! Терапия не берёт, наращиваем. Дозы до максимальных, вторую линию подключаем сегодня же. Эта дрянь понимает только силу, другого языка у неё нет.

— А если мы бьём не туда? — Семён подался вперёд. — Захар Петрович, трое суток максимальных доз, и обеим хуже. Я предлагаю запросить областных инфекционистов, сегодня же. Свежие глаза. Тут все замыленные, мы что-то не видим, я чую, что не видим…

— Чует он, — огрызнулся Тарасов. — Областные приедут послезавтра, попьют чаю и скажут наращивать дозы!

— Коллеги. — Кобрук постучала ручкой. — К вечеру мне нужен возбудитель. Не для меня, для санитарной службы. Если к вечеру у вспышки не будет имени, завтра здесь будет областная комиссия, и тогда мы станем лечить бумаги вместо больных. Поэтому все предложения…

Гвалт качнулся и пошёл на новый круг, Тарасов перебивал Семёна, Зиновьева трясла кривыми, Коровин ворчал, что за такими спорами сейчас лежачим прозевают обед и в этот многоголосый рабочий шум вошёл Грач.

Он не сказал ни слова. Прошёл от двери к столу, сквозь спорящих и положил поверх всех сводок, раскрыв веером, три медицинские карты, Гусевой, Ковалёвой и Разумовской.

— Я нашёл общее, — сказал он.

Гвалт умолк. Все смотрели на три карты, на серое от бессонной ночи лицо Грача.

— Докладывай, — сказал Шаповалов.

Грач раскрыл первую карту с закладками.

— Смотрим не в анализы. Смотрим в листы назначений, с первой страницы. Гусева, поступление, седьмая палата. Со второго дня ей по показаниям начат антикоагулянт, тромбопрофилактика, вот назначение, вот подпись, всё правильно, всё по стандарту, лежачая беременная с отягощённым фоном. Считаем дни. Пятые сутки от старта препарата, и вот запись, вечером озноб, температура сорок и две, сыпь. Начало «инфекции», день в день, — он отложил первую карту и раскрыл вторую. — Ковалёва. Тот же препарат начат на трое суток позже, вот лист, вот дата. Отсчитываем те же пять суток. Получаем вчерашний вечер, озноб до тридцати девяти и четырёх. Её «заражение», точка в точку, с тем же интервалом от старта. Никакой инкубации, коллеги. У этой болезни нет инкубационного периода. У неё есть график назначений.

Грач раскрыл третью карту, тонкую.

— Разумовская. Лежала в той же палате, дольше обеих, в метре, без всякой защиты, ела с ними, дышала. По всем законам эпидемиологии, первый кандидат. Антикоагулянт ей не назначен, Анна Витальевна лично исключила лишнюю фармакологию, вот лист, он практически пуст. Разумовская здорова, — он поднял глаза. — Три женщины, одна разница. Препарат. Пятна на коже, это кровоизлияния из-под рухнувших тромбоцитов, а тромбоциты рушит иммунный ответ на препарат. Жар, из той же реакции. Ваша зараза не летает по воздуху. Она ходит по инфузионным линиям, по расписанию процедур, и расписание лежит у вас перед глазами трое суток.

Первой шевельнулась Зиновьева. Молча, ни на кого не глядя, она подтянула к себе свои распечатки, положила рядом с листами назначений и сверяя повела пальцем по датам. У нее менялось лицо, на глазах сходилось то, что не сходилось неделю, нетипичный сдвиг, низкий прокальцитонин, стерильные посевы, всё, за что её осаживали, вставало в строй за чужой теорией, как пазл.

— Красиво, — тяжело сказал Тарасов. Он не рычал, и от этого было только хуже. — Красиваая, Грач, по бумагам у тебя песня. А теперь послушай. Посевы у нас пустые, да. Только взяты они на антибиотиках, и их пустота ничего не доказывает, я это говорил и повторю. И вот мы сидим, отменяем по твоей теории терапию. А инфекция, предположим, живая. Знаешь, что будет к утру? Два трупа, — он кивнул на дверь, в сторону коридора и палаты. — И третий на подходе. Ты этими картами готов оплатить такую ставку?

Семён переводил взгляд с Грача на Тарасова и обратно

— Под санитарной службой менять курс на теорию без возбудителя, — Кобрук говорила медленно, — это значит подставить под удар не двух больных. Всю больницу.

Все посмотрели на Шаповалова.

Он сидел во главе и долго молчал глядя на разложенные карты. Потом поднял глаза на Грача.

— По бумагам все складно выходит, — сказал Шаповалов. — Может, даже слишком. А теперь ответь мне, диагност, на один вопрос. Ты этих больных живьём смотрел? Хоть раз? К койке подходил? Сыпь эту руками трогал? — каждое его слово ложилось, как гиря. — Ты трое суток ходишь по ординаторским с картами. К больным ты не зашел ни разу. И ты предлагаешь мне поставить две жизни, а то и три, на выкладки человека, который лечит бумагу. Не будет этого. Дозы наращиваем с вечера, как решили. Консилиум окончен.

Он поднялся и вышел не оглядываясь.

Семён смотрел на Грача и ждал чего угодно, вспышки, ледяного сарказма, хлопнувшей двери. Ничего не случилось. Грач неподвижно стоял над своими картами некоторое время, потом молча собрал их и отошел к окну.

Глава 11

Дневную капельницу Алине поставили в третьем часу, и Ника, лежавшая со своей книгой, машинально отметила время.

Марину к тому часу уже вернули в палату. Её вкатили после обеда, бледную, с обмётанными губами, но живую и в сознании. Она почти всё время дремала под своим монитором, изредка просила пить, и Ника подавала ей поильник.

Через полчаса после начала капельницы Алина позвала её изменившимся голосом.

— Ника… посмотри. Что это?

Ника отложила книгу, подошла.

По внутренней стороне предплечья Алины, ниже места укола, расползалась свежая россыпь багровых точек. Мелких, с булавочную головку, Ника видела такие точки и узнала их сразу. Из-под пластыря, державшего катетер, тонкой полоской сочилась кровь и не останавливалась.

— Так, — спокойно сказала Ника и нажала кнопку вызова. — Лежи и не дёргай рукой.

Дальше её руки работали сами, без участия головы. Пока из шлюза шла дежурная смена, Ника перекрыла колёсико капельницы, наложила поверх промокшей ваты тугой валик из салфеток, прижала, подняла руку Алины повыше и держала, считая частый пульс на её запястье, за сотню.

Вошедшей сестре в защитном костюме она сдала пациентку короткими фразами, время начала инфузии, время появления сыпи, кровоточивость места вкола, пульс, сестра кивала, доклад был лучше любого, какой она слышала за смену.

Алина смотрела на собственные руки.

Она держала их перед собой и смотрела на багровые точки, как на приговор. Ника видела эти глаза и понимала, что происходит, девочка видела такие пятна на ногах Марины. Она знала, куда увозят с такими пятнами.

— Ника, — сказала Алина. — Если что… ты скажи Диме. Мужу моему. Скажи, что я держалась. Что я не ревела тут и держалась, ладно? Он гордиться будет. Он всегда говорит, что я трусиха, а я вот…

— Отставить, — сказала Ника. — Диме ты это скажешь сама, через много лет, когда будете внуков Сониных делить. А сейчас дыши и держи руку выше. Всё, что тут у тебя высыпало, лечится, поняла меня? Смотри на меня. Лечится.

Она врала и голос не дрогнул. Алина, вцепившись в него, как в поручень, задышала ровнее.

Суета улеглась через полчаса. Капельницу убрали, руку перевязали, лекарь в защите осмотрел сыпь, записал, назначил контроль крови. Алина задремала, вымотанная страхом. И только тогда Ника села на свою кровать и позволила голове догнать руки.

После капельницы. Через полчаса после дневной капельницы.

Вчера вечером Алину зазнобило через час после вечерней. Позавчера, если вспомнить, картина была той же, и тогда Ника списала её на усталость и на «к ночи всем хуже».

Три раза подряд. Три раза одно и то же, с точностью хорошего графика, висит пакет, и через полчаса-час девочке становится хуже. Ника не знала ни про какие доклады, ни про какие карты.

Она просто третий день лежала и видела эту закономерность перед глазами. Семён под вечер пришёл в маске, к стеклу, проведать, и Ника, взяв трубку, не стала тратить время на «как дела».

— Слушай, Сём, — сказала она. — Я тут не лекарь, я лежачий контингент, но ты передай своим. Им хуже после капельниц. Алинке сегодня поплохело через тридцать минут после дневной, сыпь свежая, место вкола кровило. Вчера, спустя час после вечерней. Позавчера, похоже, так же, я тогда внимания не обратила. Три раза из трёх, Сём. Посмотрите листы назначений, что вы им льёте. Может, совпадение, но я бы на вашем месте посмотрела.

Она говорила спокойно, без нажима, по ту сторону стекла Семён стоял с трубкой у уха и чувствовал, как у него в голове с тяжёлым, почти слышимым щелчком утренний доклад Грача встаёт на место, в тот самый паз, которого ему не хватало весь день.

— Она не знала про доклад, — Семён положил обе ладони на стол ординаторской, поверх карт, которые так и лежали тут с утра. — Понимаете? Ей никто ничего не говорил, мы сами молчали. Она три дня лежит рядом с ними и увидела то же самое. С койки. Глазами. «Им хуже после капельниц, посмотрите листы». Это её слова, дословно. Грач пришёл к этому по бумагам, Ника непосредственным наблюдением. Два человека, которые друг про друга не знали, упёрлись в одну и ту же точку. Это уже не теория, Захар Петрович.

Зиновьева, которой больше не нужно было никого убеждать, разложила свои листы и говорила, как диктуют заключение.

— Механизм известен, коллеги, он в руководствах есть, просто редкий, и на фоне беременности картина смазана. Иммунная реакция на препарат. Организм вырабатывает антитела, они бьют по собственным тромбоцитам, тромбоциты рушатся. Отсюда кровоизлияния и сыпь, которая не бледнеет, отсюда лихорадка и вся эта маска сепсиса, на которую мы купились. Сроки сходятся идеально. Реакция разворачивается на пятые сутки от старта, у Гусевой пятые, у Ковалёвой тоже, день в день по листам. Посевы стерильны. Мы неделю ищем микроба, которого не существует.

— А если существует? — Тарасов сидел набычившись, но утренней ярости в нём больше не было. Его точило, и это видели все, он крутил в пальцах карандаш, ломал его взглядом, откладывал. — Если он есть, просто мы его не высеяли? Отменим антибиотики, отменим… это ваше… и к утру два сепсиса без прикрытия. Я не могу так ставить, Саша. Я много лет не ставлю на «скорее всего».

— Никто не предлагает отменять антибиотики, — сказала Зиновьева. — Предлагается отменить один препарат.

— Который назначен по показаниям! У лежачей беременной с её анамнезом тромб, это смерть быстрее любого вашего иммунитета! Ключевое здесь — беременной!

— Глеб…

— Под санитарной службой. Без возбудителя. На теории и словах пациентки. — Кобрук говорила в стол, голосом, который боится обеих ошибок сразу. — Если мы ошибёмся в эту сторону, нас закроют. Если в ту, мы похороним двоих. Я не возьму это решение одна.

Взгляды, не сговариваясь, сошлись на Шаповалове.

Он сидел на своём месте во главе стола и молчал. Перед ним лежали карты Грача и листы Зиновьевой, но смотрел он не в них. Он долго и тяжело смотрел на сына, стоявшего у окна, и в этом взгляде велся мучительный выбор.

— Утром соберём расширенный консилиум, — наконец сказал Шаповалов. — С областными, я договорюсь, приедут к девяти. Там и решим. До утра схема прежняя.

Это был компромисс вместо решения, и все в ординаторской понимали, из чего он слеплен, из страха, из санитарной службы, из невозможности менять курс на ночь глядя.

До утра больным предстояло жить под наращенными дозами.

Домой Грач не пошёл.

Он сидел у смотрового стекла палаты, с тремя картами на коленях, и проверял себя. В двадцатый раз, теперь уже в двадцать первый, даты, дозы, интервалы, кривые тромбоцитов, всё сходилось и от этой сходимости было только хуже, потому что за стеклом, в глубине красной зоны, лежали два живых человека, которым с вечера наращивали то, что он считал ядом.

В половине второго ночи сестра в защитном костюме вошла в седьмую палату и повесила на штатив Гусевой свежий пакет. Наращенная схема, ночное введение, всё по листу, утверждённому консилиумом. Грач видел через стекло, как она отрегулировала капельницу, проверила катетер и вышла.

Он смотрел на пакет. На медленные, размеренные капли в прозрачной камере.

Обвал начался на семнадцатой минуте.

Монитор над кроватью Гусевой сорвался с ровного писка на прерывистый, потом на сплошной вой. Цифры давления на дальнем табло посыпались, девяносто, восемьдесят, семьдесят два. Марина заметалась на подушке, и по её поднятой руке поползла свежая багровая волна.

Капает и умирает. Связь, которую он вычислил по бумагам, разворачивалась перед ним в прямом эфире, каждая капля из свежего пакета падала сейчас в вену живого человека.

Пост взорвался тревогой. Дежурная бригада сорвалась с места, и Грач, увидел через стекло тамбура, как они влетают в шлюз и начинают одеваться, комбинезон, бахилы, респиратор, перчатки и скотч по стыкам. Он смотрел на эти обязательные движения и считал, три с половиной, четыре минуты полной экипировки, плюс шлюзование. Двести сорок секунд.

Он перевёл взгляд на монитор. Шестьдесят восемь. Шестьдесят пять.

У неё не было двухсот сорока секунд.

Дальше была секунда, и в эту секунду уместились все годы, о которых утром при всех сказал отец. Годы «диагноста, который лечит бумагу», выстроенные им самим, кирпич за кирпичом, потому что бумага не смотрит на тебя глазами и не умирает у тебя под пальцами.

А по ту сторону стены капал пакет.

Грач рванул дверь шлюза и прошел его насквозь, как есть. Без комбинезона и респиратора, с голыми руками, мимо остолбеневшей бригады, открытым лицом в карантин, и последнее, что он услышал за спиной, был чей-то сорванный крик.

Дверь палаты распахнулась от удара ладони.

Нику тревога подняла с первым же воем монитора, и всё, что случилось дальше, она видела своими глазами, из своего угла, приподнявшись на кровати.

В палату ворвался человек без защиты.

Она узнала. Грач, тот самый, что за все эти дни ни разу не переступил порога палаты, о чём судачили медсестры даже здесь, за красной линией. Теперь он пересёк ее в три шага, без маски, в одной рубашке, встал над мечущейся Мариной и голыми руками, без единого лишнего движения, перекрыл роликовый зажим инфузионной линии.

До упора. Потом выдернул табло монитора, поднял руку Марины с ползущей сыпью и остался стоять, держа пальцы на зажиме.

Из шлюза влетела дежурная сестра, успевшая одеться, и с порога увидела то, что по всем её инструкциям было катастрофой, посторонний без средств защиты в очаге, руки на линии тяжёлой больной.

— Вы!.. Отойдите от неё! Немедленно! — она вцепилась Грачу в плечо, оттаскивая, другой рукой ударив по кнопке общей тревоги. — Охрану! Сюда!..

И тогда между ними встала Ника.

Она поднялась со своей кровати, взяла свой штатив, как посох, сделала три шага и загородила собой зажим, линию и руку Грача на ней.

— Стоять, — сказала она, голос её упал. — Он лекарь. Диагност Центра Разумовского. Зови старших, зови кого хочешь, хоть министра. А линию не трогай.

Сестра застыла с поднятой рукой. Монитор над Мариной продолжал частить, но сплошной вой сорвался обратно на прерывистый, цифры на табло, качнувшись, перестали падать.

А Грача только теперь, с опозданием на целую жизнь, догнало осознание того, где он стоит.

Карантин. Очаг особо опасной инфекции, если верить официальному диагнозу, которому он не верил. Умирающая девушка, чья жизнь висела сейчас на его расчётах и его пальцах. Беременная жена командира, вставшая между ним. И на нём самом, ни перчаток, ни даже маски, ничего.

Если он прав, всё это не имеет значения, потому что заражаться здесь нечем. А если ошибся, он только что убил себя и, возможно, её.

Грач посмотрел на свою руку, лежавшую на зажиме. Рука не дрожала.

Он остался стоять.

К стеклу сбегались один за другим, поднятые ночными звонками, коридор перед шлюзом наполнялся людьми.

Тарасов примчался первым, и увидев через стекло картину в палате, сильно ударил ладонью по раме.

— Ты!.. — голос его сорвался. — Ты голый в очаге, самоубийца! Без защиты, в карантине! Ты понимаешь, что ты сделал⁈ Ты не сможешь оттуда выйти теперь! Не сможешь, слышишь меня⁈

Грач не обернулся. Он стоял у койки, держа пальцы на перекрытом зажиме, и смотрел на монитор Марины, на цифры, которые медленно, по единице, ползли вверх.

— Он и не выйдет, — сказал Семён. Он стоял у стекла, вцепившись в раму, и сам не знал, чего в нём сейчас больше, ужаса или чего-то совсем другого, на ужас непохожего. — Даже если бы мог, Глеб, он упёртый.

Последним пришел Шаповалов.

Он шёл по коридору тяжело, в наспех надетом халате, и гвалт перед стеклом расступался и стихал по мере его приближения, пока у самого стекла не стало совсем тихо.

Шаповалов остановился и посмотрел.

За стеклом стоял его сын. Без маски, в карантине, который сам же объявил ловушкой. Рука на перекрытой линии умирающей женщины. Рядом, опираясь на штатив, стояла беременная жена Разумовского, вставшая за него стеной, и по её развороту было понятно, что с места она не сойдёт. Монитор над койкой частил, но уже не выл.

Шаповалов смотрел. Потом он взял трубку внутренней связи, и в палате Ника молча передала свою трубку Грачу.

— Раз вошёл — стой, — сказал Шаповалов. — Она теперь твоя. До утра, твоя.

Он помолчал и добавил:

— И маску хотя бы надень. Может, хоть немного тебя спасёт.

Китай.

Знать мне было неоткуда, и я решил, что обойдусь без инструкций. Кровь либо помнит сама, либо всё это пустые легенды, и проверить существовал один способ.

Я вышел на середину холла, туда, где след, по словам Фырка, лежал гуще всего. Резать ладонь я не стал, да и ножа при мне не было, да и что-то подсказывало, что дело не в пролитых каплях. Дело в праве. Я закрыл глаза, нашёл внутри то самое место, которое отзывалось теплом на браслет Лукумонов, и позвал. Вслух, на весь пустой ночной холл.

— Я, Илья Разумовский, кровь Лукумонов, именем Пакта зову Хранителя этой земли. Выйди и выслушай. По праву крови и договора.

Слова я складывал на ходу, никто не учил меня формулам, и, наверное, формула вышла корявой. Но на середине фразы я почувствовал, как это работает.

Внутри, под грудиной, натянулась тонкая струна, от меня куда-то в стены и в фундамент, в глубину этого дома, и по струне ушёл зов, беззвучный для ушей и оглушительный для чего-то другого. Стены его не задержали.

Фырк сжался в комок.

— Ох, двуногий, — прошептал он. — Так никто не делает. Это же… это как в чужой стране постучать не в дверь, а сразу в сердце.

Струна во мне дозвенела и стихла. Холл стоял пустой. Потом воздух в дальнем конце коридора изменился.

Ничего не появилось и не прозвучало. Просто темнота в глубине перестала быть пустой, и я всей кровью, натянутой минуту назад в струну, почувствовал, оттуда, из этой темноты, на нас смотрят.

Он долго выходил из темноты и с каждым его шагом коридор становился меньше.

Огромный, вдвое больше Ррыка, чёрно-белый зверь двигался медленно, с той неторопливостью, с какой движутся, когда некуда и незачем спешить. Круглая тяжёлая голова, чёрные пятна вокруг глаз, отчего взгляд его казался обведённым трауром, широкие лапы, ступавшие по больничному полу без единого звука.

Панда. Хранитель Пекина был пандой, и в этом, наверное, было бы что-то умилительное, если бы не глаза. В его маленьких и тёмных глазах, стояла печаль такой выдержки, что рядом с ней любая человеческая тоска показалась бы насморком.

Он остановился в пяти шагах и осмотрел меня, застывшего Фырка на подоконнике, и заговорил.

По-русски. Я даже не удивился. Русский среди духов — общий язык, старая договорённость их племени, а языки земель, на которых они живут, духи выучивают за века так, как не выучит ни один смертный.

Голос у него оказался низкий и холодный.

— Ты призвал по праву, северянин. Кровь Пакта. Я вышел, ибо обязан. Помогать я не обязан. Говори и уходи.

Фырк сделался вдвое меньше себя. Я наклонил голову, приветствуя, и заговорил, никакой дипломатии в моих словах не было, на нее не осталось времени.

— Меня зовут Илья. Я хирург. Завтра во дворце будут оперировать сестёр, Мэй и Лань. Ты знаешь, о ком я.

Зверь не шевельнулся, но воздух вокруг него сгустился, я почувствовал это кожей.

— Я расскажу тебе, что у них внутри, — продолжал я. — У них одна печень на двоих. Вся её кровь, вся воротная река, до последнего притока, принадлежит Мэй. К доле Лань от этой реки много лет назад тянулся один тощий ручеёк, а теперь и он пересох, я видел это вчера на снимках. Мост между ними умирает, каменеет и тянет за собой живую ткань. Печень отказывает, и отказывает она обеим. План, по которому их будут завтра резать, делит реку пополам. Тому, кто делил, известно, что половины не выйдет. Лань по этому плану умрёт на столе. А если не резать вовсе, они умрут обе, в считанные недели. Я читал их тела руками, я знаю, что говорю, — я сделал шаг вперёд. — Я пришёл не жаловаться. Я знаю, как спасти обеих. Обеих, Хранитель. И мне нужен ты.

Что-то произошло.

Зверь стоял так же неподвижно, но печаль в его глазах пришла в движение, как муть со дна омута. Он некоторое время смотрел на меня и когда заговорил снова, голос его уже был другим.

— Много лет — сказал он. — Ни один человек не говорил о них так. Река, ручей, мост. Ты видел их изнутри, северянин. Так, как видел я.

— Так ты знал, — сказал я тихо.

— Я стоял в той операционной, — голос его сделался глухим, Фырк перестал дышать. — Восемнадцать лет назад, ночью, когда их раскрыли впервые. Я стою во всех операционных этого города, когда режут моих людей, таково моё место, — он говорил с небольшим акцентом. Хоть русский для него и был родным, столетия проведенные здесь, не могли не оставить своего следа. — Я видел то, что увидели хирурги. Я понял приговор раньше них, я читаю тела дольше, чем стоит этот дом. И я молчал, — он опустил тяжёлую голову. — Устав вяжет нас, северянин. Духам заказано вмешиваться в людские решения, Совет писал этот запрет кровью нашего племени, и я его не нарушил. Я смотрел, как они зашивают девочек, слышал, как отец воет над ними в соседнем зале, и молчал, потому что был обязан.

— А потом?

— А потом Император узнал, — Панда поднял глаза. — Не знаю, откуда, у тронов свои пути. Узнал, что Хранитель его столицы стоял рядом, знал приговор и не сказал ни слова. Он не понял про Устав. Люди не понимают про него. Для них молчание есть молчание. Он не простил. Много лет между этим домом и тем дворцом лежит разрыв, и все эти года его дочери, мои девочки, выросшие в моих больницах, у меня на глазах, угасали, а я не смел подойти к ним ближе, чем на длину коридора.

Он говорил, и я понимал, что слышу исповедь, которую это существо носило в себе восемнадцать лет. Человеку про Устав не расскажешь, а духи и так знают. Я оказался третьим. Кровь Лукумона, для Устава я не вполне человек, я свой.

— Ты первый, кому я это сказал, — Панда, будто прочитал мои мысли. — И ты принёс то слово, которого я ждал. Все эти годы люди вокруг них говорили «отчего». Отчего они умирают, отчего нельзя резать. Я знал, отчего они умирают. Ты первый, кто пришёл со словом «как».

— Тогда помоги мне с этим словом дойти до их отца, — сказал я. — И ещё одно, Хранитель. Профессора Чена, который поведёт операцию, кто-то держит за горло. Голос, перед которым национальная легенда стоит навытяжку. Мне не нужно имя, если ты не вправе его назвать. Мне нужно направление. Откуда дует этот ветер?

Панда молчал, взвешивая на своих весах, которых я не видел.

— Имени я не назову, — сказал он наконец. — Потому что их слишком много. Весь двор. Весь двор в сговоре.

Знакомый, эфесский холод прошёл у меня по хребту, но я загнал его в тот же дальний ящик, к вопросам после таймера. Направление было получено, это меняло многое. Потом. Всё потом.

— Чего ты хочешь от меня, Лукумон? — спросил Панда. — Ты позвал, я вышел, я выслушал и услышал. Говори, зачем звал.

Я знал, что попрошу, и знал, что просить буду не то, чего он ждёт.

— Мне не нужно, чтобы ты проводил меня, — сказал я. — Тайный гость в спальне Государя ночью, это покушение, меня зарубят раньше чем я успею что-то сказать. Мне нужно другое. Пройди сам. Ты можешь показаться человеку, я знаю, у вашего племени есть это право. Встань перед ним. Убеди его выслушать меня, один раз до конца. Пусть он сам меня позовёт. Иначе к нему не попасть, без него девочек не спасти. Я прошу у тебя не дверь, Хранитель. Я прошу слово.

И вот тут исполин, вышедший из темноты, существо, спокойно говорившее о веках, впервые дрогнул.

Он не пошевелился, но по чёрно-белой громаде прошла мелкая волна, как озноб.

— Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Объясни.

— Пройти к нему… — Панда произносил слова медленно, с усилием. — Встать перед глазами, которые много лет говорят мне одно, ты знал и молчал. Я Хранитель этого города. Я видел пожары и мор, и мне не страшно ничто из того, что умеет делать твой род. А в ту комнату я шагнуть не могу. Право показаться смертному у нас никто не отнимал, но я не могу.

Фырк смотрел на огромного зверя, и в глазах у него не было ни капли обычного ехидства.

Уговаривать было бесполезно. Логика у Панды сходилась безупречно, вина не лечится аргументами, я знал это лучше многих. Я сделал единственное, что оставалось.

— Я знаю, каково это, — сказал я. — Идти к тому, кто видит в тебе предателя. Вина, с которой ты не идешь к человеку, не становится меньше. Она просто растёт.

Панда смотрел на меня, не мигая.

— А теперь положи на другую чашу вот что. Твой страх, против их часов. Операция завтра, Хранитель. Завтра над твоими девочками занесут нож, который убьёт одну и не спасёт вторую. Ты восемнадцать лет молчал, потому что был обязан. Сегодня Устав тебя не свяжет, тебя просит кровь Пакта, всё по праву. Останется только страх. Выбирай, что тяжелее.

Огромный зверь смотрел куда-то сквозь меня.

Потом он поднялся.

Только сейчас стало видно, что всё это время он сидел. Поднявшись, он занял собой половину холла, головой под самую лепнину, его тень легла на нас обоих.

— Я пойду, — сказал Хранитель Пекина.

Фырк шумно, прерывисто выдохнул.

— Слушай… — сказал он тихо, без тени ехидства, и я впервые слышал у него такой голос при чужом духе. — Ты это. Ты великий, дед. Я расскажу нашим. Пусть знают, какие тут, на востоке, старики.

Расходились мы там же, посреди ночного холла, и уговор занял меньше минуты.

— Я пойду вперёд, — сказал Панда. — Наше племя движется быстрее ваших машин, я буду во дворце раньше вас. Дальше моё дело. Как говорить с ним и какими словами, не спрашивай, это между нами двумя. Ваше дело, вернуться и ждать. Если он захочет слушать, он позовёт. Будь готов. Позовут, идти придётся сразу, среди ночи.

— Буду готов, — сказал я.

Он повернулся, сделал два шага и растворился в той же темноте, из которой вышел.

Обратно мы ехали сквозь ночной Пекин. Город за стёклами машины был огромный и спящий, развязки, эстакады, редкие огни, гирлянды фонарей вдоль пустых проспектов.

Филипп вполголоса прикидывал прикрытие на утро, как объяснить дежурным чиновникам ночную отлучку, кого предупредить, какие бумаги должны лежать сверху, если завтра начнётся. Я не вслушивался.

Я репетировал.

Попытка будет одна. Если Панда пробьётся, если лёд треснет и меня позовут, у меня будет несколько минут и один заход, и решит их не красноречие. Решат правда и план. Старая плёнка, свежая ангиография, некроз моста, пересохший ручей, и поверх всего этого, блокнот с колодцем. Говорить придётся коротко и точно, отцу, а не Императору, и я гонял в голове порядок слов, выбрасывая всё лишнее.

Фырк притих. За всю дорогу он подал голос один раз.

— А если дед не убедит? — спросил он совсем негромко. — Это ж не трещина, это пропасть. Вдруг тот даже слушать не станет, стражу кликнет? На духа стража, понятно, не найдётся, а вот на нас с тобой…

Я не ответил, потому что ответа не было. Эта капля сомнения сидела и во мне, на самом дне, я запрещал себе её трогать. Панда убедит, должен. Любовь, перевесившая страх там, в холле, перевесит и обиду. Другой ставки у меня не было.

До операции оставались часы.

У ворот дворца всё выглядело как всегда. Те же фонари над аркой, тот же караул, та же процедура, документы, звонок, короткое ожидание, шлагбаум. Машина мягко вкатилась на территорию, прошуршала по гравию внутреннего двора и остановилась у гостевого подъезда.

Мы вышли, и ночь вокруг нас пришла в движение.

Их было много, и появились они разом, со всех сторон, из тени колоннады и из-за машин, молча, без окриков, и в этой молчаливой слаженности было больше угрозы, чем в любом крике.

Стража. Тёмная форма без знаков, короткие автоматы, лица людей, которым не нужно ничего объяснять, потому что им уже всё объяснили.

Меня взяли под руки с двух сторон, и я услышал, как рядом так же слаженно берут Филиппа. Старший произнёс несколько фраз, и переводчика не потребовалось, тон приказа одинаков на всех языках, стоять молча и ни с кем не говорить.

Я не сопротивлялся.

Голова быстро работала, перебирая версии. Первая, двор дозрел. Мой ультиматум, рывок к покоям и ночная отлучка — всё сложили и решили изолировать беспокойного гостя до конца операции.

Возможно.

Вторая — доложил Чен. Испугался моего «завтра, хорошо» и доложил хозяину цепи, а у хозяина руки длинные.

Возможно.

Третья, Панду перехватили. Кто-то увидел, понял, донёс, и теперь всё, что он нёс Императору, обернулось против нас. Холодная версия, но духа не перехватишь стражей, эту я отложил. И четвёртая…

Четвёртую мысль я оборвал на середине, потому что додумывать её было рано и страшно.

Рядом Филипп Самуилович включил дипломата. Голос его звучал негромко и весомо, по-китайски, я разбирал в этом журчании стальные нотки, ранг, статус, конвенция, посольство. На любом континенте, в любом дворце мира от такого голоса положено притормозить и послать за старшим.

Его не слушали.

Его просто держали под руки и вели, как меня, вот это было по-настоящему дико. Молча взять посреди ночи дипломата его ранга, не отвечая, не представляясь, не давая связи, это либо беззаконие, за которое летят головы, либо приказ с такой высоты, где законы пишут.

— Двуногий! — Фырк метался вокруг невидимкой, проскакивая сквозь стражу. — Двуногий, что делать⁈ Кусаться? Я могу! Панду догнать? Наших звать? Что⁈

Я поймал его мечущийся взгляд и мысленно ответил, так:

— Сейчас посмотрим, куда нас ведут.

Глава 12

Филипп попробовал заговорить трижды, по-китайски, каждый раз в новом регистре, и трижды конвой не ответил. На четвёртый раз старик перешел на русский, уже для меня.

— Ни звука, голубчик, — сказал он вполголоса, и его голос был мрачен. — Вы понимаете, что это значит? Молча вести человека моего ранга умеют в двух случаях. Либо это беззаконие, за которое завтра полетят головы. Либо приказ отдан с такой высоты, что исполнителям запрещено даже дышать в нашу сторону. И я, признаться, не знаю, какой из вариантов мне нравится меньше.

Я не ответил.

Шли мы, по моим прикидкам, минут десять, и всё это время я держал в поле зрения обоих ближних конвойных, отмечая машинально, оружие в кобурах. Нас не тащили, а доставляли, бережно, как ценный груз, и эта бережность не вязалась ни с одной из моих версий. Голова была занята этим несоответствием.

Внутри работал всё тот же счётчик, перебирая версии, и главная тревога была не за себя.

Таймер. Если двор почуял и решил изолировать беспокойного гостя, то завтра утром девочек положат на стол и поведут по разметке Чена, и остановить это будет некому.

Я прикидывал на ходу. Продиктовать Фырку? Бурундук не запомнит сосудистый этап, он честно скажет «жила туда, жила сюда»… Продиктовать Фырку для Панды. Дух духу, Панда поймёт, Панда видел ту печень. Если меня запрут, рыжий понесёт план Хранителю, а он найдёт способ. Кривой канал. Дырявый, но канал.

— Двуногий! — Фырк метался рядом невидимкой, проскакивая сквозь конвойных, отчего тех, к моему мрачному настрою, никак не пробирал озноб. — Двуногий, я могу глаза им выцарапать! Всем шестерым, только скажи! Могу проявиться и рявкнуть, они тут духов отродясь не видали, разбегутся, как тараканы по кухне!

— Ждать, —ответил я ему мысленно. — Ждать и слушать.

Коридоры уходили вглубь дворца и вниз, с каждым поворотом что-то в них менялось. Исчезли парадные галереи и гвардейцы у колонн. Потолки стали ниже, свет мягче, под ногами легли ковры, глушившие шаги до полной беззвучности, и по стенам пошло темное, старое дерево, без всякой позолоты. Мы шли уже не по дворцу-учреждению. Мы шли по чьему-то дому.

Конвой остановился перед дверью.

Дверь была высокая, двустворчатая, крытая тёмным лаком, без табличек и стражи, и меньше всего она походила на дверь караулки или камеры. Так выглядят двери, за которыми живут.

Старший конвоя постучал, дождался ответа, неслышного для меня, и распахнул обе створки. А потом весь конвой синхронными шагами отступил назад и в стороны, освобождая проход, и старший коротким поклоном указал нам внутрь.

За дверью были личные покои, и в покоях нас ждали двое.

Комната оказалась небольшой, по дворцовым меркам почти тесной, книги вдоль стен, низкий стол с одинокой лампой, ни трона, ни церемониальной пустоты. На краю стола, у самой лампы, стояла фотография в простой рамке, две девочки лет пяти в одинаковых платьях, и я узнал на этом снимке девочек, прежде чем человека у стола.

У стола, в простом темном халате поверх домашнего костюма, стоял Император Китая.

С его лица ушло всё парадное, а остались только усталость, бессонница и глаза отца, две недели живущего от консилиума до консилиума.

А в глубине комнаты, в тени между книжными стеллажами, неподвижной чёрно-белой горой сидел Панда.

Я стоял на пороге, и за это время холодная часть моего рассудка успела достроить всю механику этой ночи, раньше слов, по одной расстановке фигур в комнате. Позвать русского открыто, среди ночи, после моего ультиматума, значило объявить двору, что чужак прорвался к трону.

Двор, тот его слой, что держал Чена за горло, немедленно понял бы, что игра вскрыта. А вот арест, был ровно тем, чему этот слой обрадовался бы и что не стал бы проверять. Нас взяли молча, вели тайно и доставили к Императору под ликование самого заговора.

— Прошу простить за способ, — сказал Император, Филипп перевел мне его слова. — Открыто позвать вас я не мог. Тот, кто следит за вами, лекарь, должен был этой ночью спать спокойно. Полагаю, он спит.

Сухо, коротко, без тени самолюбования, и в этой сухости мне впервые открылся человек, которого я не разглядел на банкете за отцовской тоской. Игрок. Двадцать лет двор считал его горюющим отцом, слепым к интригам вокруг дочерей, и, похоже, сильно ошибался в диагнозе.

Панда в глубине комнаты качнулся, подаваясь назад, в тень, к стене, словно решив, что его часть работы окончена.

— Останься, — сказал Император.

Дух замер, потом медленно опустился обратно, больше между ними ничего не произошло. Много лет разрыва не решаются за одну ночь и не решились. Просто дух сидел в комнате человека, который не желал его знать, и человек сказал ему «останься». Для первого шага через многолетнюю пропасть этого было довольно с избытком.

Император прошёл к столу, опустился в кресло и указал мне на второе, напротив. Между нами лампа освещала пустую столешницу, приготовленную, как операционное поле. А Филипп встал между нами, чтобы стать единственным доверенным в этом диалоге.

— Говорите, лекарь, — сказал он. — Ещё раз. И до конца.

Говорить в третий раз то, что уже дважды разбивалось о стены этого дворца, следовало иначе, и я решил это ещё в машине, без дипломатии и вступлений.

— Начну с того, что можно потрогать, государь. С анатомии.

Я взял лист бумаги, карандаш и начал зарисовывать. Говорил коротко, без терминов, где без них можно было обойтись, переводя много лет чужой лжи на язык, понятный отцу.

— Печень у ваших дочерей одна. Вся её кровь, вот эта река, принадлежит Мэй. К доле Лань от реки когда-то тянулся ручей, вот он. На старом снимке он, тонкий, но живой. Теперь смотрите сюда, — я прорисовал нынешнее положение дел. — Ручей пересох. От него остался тупик длиной в два пальца. А вот здесь, — карандаш мой водил по бумаге уверенно, — умирающая ткань. Печень Мэй девятнадцать лет работает за двоих и больше не справляется. Она отказывает, государь. Умирает не Лань и не Мэй. Умирают обе, вместе, одной печенью, и счёт идёт на недели. В худшем случае на дни. Спешка вашего лекаря, это не интрига. Это правда, единственная, которую вам сказали.

Император смотрел на снимки не отрываясь. Руки его лежали на столе неподвижно. Один раз, на слове «обе», он прикрыл глаза, на один вдох, и открыл их уже сухими. Этот человек умел принимать удары молча.

— На старой плёнке, — я придвинул к лампе рисунок. — Приговор тот же. Ваши хирурги увидели это в ту ночь, когда раскрыли девочек впервые. Они поняли то же, что понимаю я, реку нельзя разделить, любая линия раздела оставляет Лань с мёртвым куском и убивает её. Поэтому они остановились и зашили. Не потому, что дрогнули руки. Руки у них были честные.

— Он говорит правду, — глухо сказал Панда из тени. — Я стоял в той операционной, за спинами. Я видел реку своими глазами. Всё, что нарисовано на этой бумаге, я знаю.

Император не повернул головы. Он принял голос духа и продолжал смотреть на рисунок.

Старик посмотрел на меня долгим взглядом и наклонил голову. И я понял по этому движению, что он принял моё объяснение.

— Дальше — люди, — сказал я. — И здесь я прошу выслушать меня внимательно, потому что говорить я буду не то, чего вы ждёте. Я не пришёл обвинять. Мне нужно объяснить. Вам лгали много лет государь, и лгали не из злобы. Из страха. Ни один человек в этой стране не смел подойти к трону и сказать, одна из ваших дочерей обречена, выбирайте. Такие слова не говорят перед отцом, тем более перед отцом-императором. И ложь росла, слой за слоем, пока не стала стеной, которую уже никто не решался тронуть.

— Чен, — сказал Император. Одно слово, и в нём не было вопроса.

— Чен не убийца. Он сломлен, государь, это другое. Он был в той операционной много лет назад, младшим в бригаде, и с той ночи живёт с этим приговором. Я видел, как он смотрит на свежие снимки, не как заговорщик, как человек, у которого кончилась надежда. И ещё одно. Его держат. Кто-то, у кого достало силы продавить ваше вето и достало власти отчитывать национальную легенду, как мальчика. К нему ходили люди из дворца. Это всё, что я знаю, и знаю я это не из бумаг.

Я замолчал. Император сидел неподвижно, и я видел, как за его усталыми глазами идёт быстрая точная работа, старик перебирал свой двор, прикладывая моё «направление» к лицам, которые знал по именам. Перебор длился недолго.

Он произнёс имя.

Три слога, негромко, по-китайски, и следом титул, который я не разобрал. Мне это имя ничего не говорило. Ему, говорило всё. Я смотрел, как узнавание проходит по старому лицу, как оно делается беззащитным и по-человечески раненым, старик узнал своего, кого-то, кому верил, кого, может быть, сам поднял и как следом всё это закрывается, створка за створкой, до неподвижности.

— Этим я займусь сам, — сказал он. — После.

Слово «после» он поставил, как ставят печать, и я понял, что месть в этой комнате только что была взвешена и признана важной и отложена. Девочки весили больше.

— Теперь третье, — сказал я. — План.

Я подвинул рисунок ближе.

— Делить реку нельзя, это мы установили. Но Лань не нужна половина чужой реки. Ей нужен собственный колодец, — я вёл карандашом по схеме, медленно, чтобы успевал отец. — Мы не делим печень. Мы берём из массива Мэй небольшую живую долю, с её сосудами, как берут долю у живого донора для пересадки, это отработанная операция, я делал её сам. И пересаживаем эту долю Лань. Подключаем к её собственным сосудам, к тем самым, что спали за ненадобностью. Они нищие, но живые, а живое русло раскачивается потоком. Донор, сестра. Идеальный донор, государь, лучшего не существует в природе, одна кровь, одна ткань, тело Лань примет эту долю как свою, потому что она и есть своя. Лань получит собственную жизнь. Обе, государь. Этот план написан ради слова «обе».

Император слушал, не перебивая, и смотрел уже не на рисунок. На меня.

— Теперь то, что вы обязаны знать до решения, — сказал я. — Этой операции не делал никто. Никогда, ни в одной стране. У неё нет статистики, нет учителей и нет права на ошибку, а репетировать её негде. Я не буду обещать вам, что всё получится, гарантий у меня нет, и всякий, кто пообещает их вам в таком деле, солжет. У меня есть другое. План Чена убивает Лань, это не риск, это арифметика, мы видели её на снимках. Мой план даёт шанс обеим. Шанс, государь. Это всё, что есть у медицины честного, и это больше, чем у вас было вчера.

— И последнее, — я отодвинул рисунок на середину стола, к нему. — Я не прошу себе скальпель. Пусть оперирует ваш хирург, ваш Чен, любой, кого вы сочтете достойным ваших дочерей. Я прошу одного, чтобы на столе реализовали этот план. Потому что это единственный шанс для ваших дочерей.

В комнате стало тихо. Снимки и блокнот лежали на границе света, и Панда в тени не дышал, если духи вообще дышат.

Император долго молчал.

Он не изображал раздумье и не тянул паузу, он проживал её, всю, до дна, и я не мешал, потому что знал, что происходит сейчас за этим сухим старым лицом. Он взвешивал. Я видел этот выбор в глазах десятков отцов и матерей над операционными согласиями, и ни разу, ни единого раза он не давался легко.

— Если не выйдет, — сказал он наконец, не поднимая глаз от блокнота. — Если ваш колодец не выйдет, лекарь. Я теряю обеих?

— Возможно, государь, — сказал я. Врать этому человеку было нельзя, и я не стал. — Операция огромная, и худший исход в ней существует. Такой исход есть. Скрывать его от вас я не вправе.

Он поднял глаза. Посмотрел на меня, на снимки, где умирала одна печень его дочерей, затем куда-то мимо, туда, где сидел дух.

— Да, — сказал Император.

Я думал, разговор окончен, и потянулся за блокнотом. Император остановил меня движением ладони.

— Сядьте, Илья. Осталось главное.

Он помолчал, собирая слова на чужом для себя языке, и заговорил, глядя мне в лицо.

— Вы полагаете, что эта ночь первая наша откровенная встреча. Это не так. Я знаком с вами полторы недели, — он чуть усмехнулся моему лицу. — Мои дочери были очарованы русским лекарем с первого вечера. Мэй пересказывала мне ваши уроки. Лань, которая молчит обо всех, говорила о вас. А я старый человек и старый правитель, лекарь, и когда мои дети очарованы чужаком, я навожу справки. Мой советник собирал неделю о вас доклад. По своим каналам. Хотите знать, что в нём?

Отвечать было не нужно, он продолжил сам.

— Браслет дома Османов, спящий двести лет, признал вашу кровь и проснулся на вашем запястье. Духи, которых не видел никто из живущих, идут за вами через договор, какого не заключали четыре тысячи лет. Лорда в Лондоне, от которого отказался его собственный консилиум, спасли вы. Город в Малой Азии, о котором молчат все канцелярии мира, стоит до сих пор потому, что там были вы. Мне читали этот доклад два вечера, и ближе к концу второго я поймал себя на мысли, которой устыдился как отец и запомнил как правитель. Я хотел, чтобы моих дочерей оперировали вы, — он посмотрел мимо меня, в тень, где сидел Панда. — А этой ночью, когда ко мне вошёл тот, кто много лет не переступал моего порога, и попросил за вас, я убедился. Хранитель этой земли не ходит просить за проходимцев.

Он снова перевёл взгляд на меня, и его голос отвердел до государственного.

— Оперировать будете вы, мастер-целитель Разумовский. Ведущим. По вашему плану, собственными руками. Это решение принято, и оспаривать его я не разрешаю никому, включая вас.

Я сидел молча. Внутри, там, где всю ночь стучал таймер, что-то сместилось. Я просил правды на столе, а не место у стола. Мне только что вручили и то и другое, вместе со всей тяжестью, которая к этому прилагалась.

— Чена заменить? — спросил Император, как спрашивают о комплектации. — Назову любого хирурга Империи, он будет в вашем распоряжении к утру. Если согласится, конечно.

— Нет, — сказал я. — С Ченом я справлюсь. И никто в мире не знает тела ваших девочек лучше него. Восемнадцать лет назад он уже стоял над этой печенью, государь. Пусть отстоит.

Император долго смотрел на меня, и в его усталых глазах я прочитал ход его мысли так же ясно, как он, вероятно, читал мою. Русский только что попросил себе в ассистенты человека, который его обманывал, водил за нос и вёл на заклание. Такое делают либо безумцы, либо люди из того самого доклада.

Он кивнул. Это значило, что завтра я буду делать операцию, которую никто и никогда в мире не проводил.

Муром. Седьмая палата, красный контур. Ночь.

Часы над дверью палаты показывали десять минут четвёртого. Денис Грач стоял у койки Гусевой сорок первую минуту подряд.

Рука его больше не лежала на зажиме, линию давно разобрали, сняли пакет, промыли катетер, всё это сделала под его диктовку дежурная сестра, не переставшая смотреть на него, как на гранату с выдернутой чекой.

Стоять у койки больше не требовалось. А он стоял.

Монитор над Мариной держал ровные восемьдесят два на пятьдесят пять, без единой поддержки, второй час, Грач смотрел на эти цифры так, как всю жизнь смотрел на цифры в распечатках, только распечатки никогда не дышали.

За цифрами лежал живой человек, измученный, с тёмными полями по ногам, и человек этот был теперь его, до утра, по прямому приказу.

В маске, которую ему передали через шлюз, дышалось непривычно. Всё здесь было непривычно, звук чужого дыхания за ширмой, тепло, идущее от лежащего тела, когда поправляешь одеяло. За годы работы с бумагами он забыл, что от больных идёт тепло.

— Сядь, — сказали сзади.

Ника сидела на своей кровати, привалившись к спинке, со сложенными на животе руками, и смотрела на него. Спать она, судя по всему, не собиралась.

— Сядь, говорю, — повторила она и кивнула на стул у койки Марины. — В ногах правды нет, а тебе до утра стоять. Стоя ты к шести часам свалишься, и мне придётся тебя откачивать.

Грач сел.

— Цифры хорошие, — сказала Ника, кивнув на монитор. — Второй час хорошие. Я слежу.

— Рано, — сказал Грач. — По кинетике антител падение должно остановиться к утру, тромбоциты начнут отвечать через сутки-двое. Сейчас это ещё ничего не значит.

— Значит, — сказала Ника. — Она час назад пить попросила. Сама. Голосом. Ты по своим кривым это не увидишь, я тебе говорю, когда они начинают просить пить, они возвращаются.

Грач посмотрел на неё, на спокойное лицо жены Разумовского, беременной женщины, запертой с ним в очаге, который он сам вскрыл, и сказал то, чего не собирался говорить никому и никогда:

— Я могу ошибаться. Кинетика сходится, даты сходятся, всё сходится, я проверил двадцать раз. Но я уже ошибался там, где всё сходилось. И если я ошибся сейчас, то через несколько часов ей станет хуже без прикрытия, и виноват буду я, лично, вот этими руками, — он посмотрел на свои руки. — Я поэтому и не подходил к ним никогда. К койкам. С бумагой проще. Бумага не умирает, если ты в ней ошибся.

Ника выслушала это молча, не перебивая и не утешая, и Грач был ей за это благодарен, потому что утешения он бы не вынес.

— Знаешь, что я вижу? — сказала она наконец. — Я вижу мужика, который сидит там, куда боялся войти всю жизнь. Но вошёл, когда созрел. Когда стало надо, без скафандра, за четыре минуты до непоправимого. Страшно тебе? Правильно, что страшно. Нам всем страшно, всю дорогу, каждый вызов. Фокус не в том, чтобы не бояться, Денис. Фокус в том, где ты стоишь, пока боишься, — она поудобнее устроила руки на животе. — Ты стоишь у койки. Значит, всё уже случилось правильно, а остальное расскажет утро. Меряй ей давление каждые полчаса и не мельтеши.

Грач молчал. Потом взял с тумбочки тонометр, оставленный сестрой, и стал накладывать манжету на руку Марины, неловко, во второй раз в жизни, и Ника со своей кровати следила за его руками и вслух, спокойно, по-инструкторски, подсказывала, где подтянуть.

К пятому замеру он справлялся сам. К седьмому Марина в полусне, не открывая глаз, привычно подставила ему руку, как подставляют её людям, которым доверяют, и Грач сидел над этой протянутой рукой дольше, чем требовало измерение.

За окном седьмой палаты понемногу светлело.

Рассвет пришёл с цифрами, и цифры были на стороне Грача.

В семь утра Марина Гусева открыла глаза. Посмотрела на потолок, на человека в маске у своей койки, попросила пить и спросила, какое сегодня число, и Грач, наливая воду трясущейся, совершенно не счётной рукой, назвал число дважды, потому что в первый раз голос сорвался.

В восемь пришла лаборатория. Тромбоциты Гусевой, падавшие неделю, впервые качнулись вверх. У Ковалёвой свежих высыпаний за ночь не появилось, температура сползла до тридцати семи и двух, и Алина, проснувшись, первым делом потребовала телефон, звонить Диме, из чего Ника заключила вслух, что пациентка идёт на поправку опережающими темпами.

В девять собрался консилиум.

Зиновьева доложила динамику, разложив кривые веером, как накануне раскладывал карты Грач. Кобрук зачитала проект решения. Препарат отменить обеим окончательно, из листов изъять, в карты внести отметку о лекарственной реакции, терапию перестроить на поддержку и восстановление. Возражений не прозвучало. Тарасов, от которого все ждали последнего боя, сидел молча, тяжело, глядя в свои сцепленные на столе руки, и, когда Кобрук спросила «возражения», поднял голову.

— Возражений нет, — сказал он. — Есть заявление. Я неделю лил максимальные дозы в двух женщин, у которых не было инфекции. По всем правилам лил, по протоколу, и правила мои были верные, а я, нет. Это со мной не впервые, но привыкнуть к такому нельзя, и не надо к такому привыкать, — он повернулся к смотровому стеклу, за которым, в глубине палаты, виднелась фигура в маске у дальней койки. — Разбор этого случая проведу я. Лично. По косточкам, с занесением во все методички, чтобы следующий Тарасов в следующей больнице вспомнил про ваши антитела на третьи сутки, а не на седьмые. И это, — он крякнул, — соедините меня с палатой кто-нибудь.

Ему подали трубку внутренней связи. За стеклом Грач, которому махнула Ника, подошёл к аппарату.

— Слушаю.

— Тарасов говорит, — старый хирург стоял у стекла, широкий, мятый, невыспавшийся, и говорил в трубку, глядя Грачу в глаза через два стекла и коридор. — Я тебе вчера сказал, что ты самоубийца. Беру назад. Ты был прав, а я неделю бил не туда, и если бы не твой ночной цирк, я бы сегодня утром убил её. С меня разбор, бутылка и извинение при всех, порядок любой, на твой выбор. Всё. Конец связи.

Он повесил трубку, не дав Грачу ответить, и тяжело пошёл прочь по коридору, Семён, стоявший у стекла, смотрел ему вслед с чувством, которому не сразу подобрал название.

Уважение, слово было слишком маленькое.

Днём Нике впервые разрешили покинуть палату.

Она вышла с телефоном к окну, к тому самому, у которого «ловит», села на подоконник и набрала первый номер в списке.

Гудки шли длинные, заграничные, с той особой пустотой в паузах, по которой всегда слышно расстояние, один, три, семь, и на десятом включился холодный механический голос на двух языках, и оба сообщили ей, что абонент не может ответить.

Ника опустила телефон и посмотрела в окно.

Не может ответить. Она знала своего мужа, его телефон не отвечал в двух случаях, в самолёте и за красной чертой оперблока. В самолёт ему было рано. Значит, он стоял сейчас там, где стоял всегда, когда пропадал со связи, под белым светом, над чужой бедой, руки в поле, телефон в шкафчике.

— Работаешь, — сказала она.

И это, взвесила она, было к лучшему. Расскажи она ему всё сейчас, посреди его войны, про карантин, про сорок и два у соседки, про собственные тридцать семь и четыре, про ночь, когда она стояла со штативом между Грачом и охраной, и он бросит там всё. А не расскажи, и придётся врать, а врать ему по телефону она умела плохо, он слышал её насквозь через любые помехи.

— Потом, — сказала она себе. — Вернётся, сядем на кухне, и я ему всё разом. Пусть хватается за голову.

Она посидела ещё немного на подоконнике, затем набрала Лену Ордынскую, у которой был выходной после смены, и следующие полчаса палата слушала, как жена командира обсуждает с биокинетиком Центра коляски, и только раз, под конец, понизила голос: «И вот ещё что, Лен. Посмотри там на Сёму, он неделю у стекла простоял, серый весь. Только не говори, что я просила, он же гордый». Трубка ответила что-то, от чего Ника хмыкнула и посмотрела на телефон с уважением.

Официальная часть заняла два дня, и Семён наблюдал её вблизи, потому что Кобрук припрягла его к бумагам.

Из области приехала комиссия санитарной службы, три человека с портфелями, и два дня в кабинете главврача шло то, что Тарасов называл «разбором полётов у людей, которые не летают». Посевы, взятые до старта терапии, легли на стол, все до единого стерильные. Легли кривые Зиновьевой, листы назначений с датами, доклад о динамике после отмены препарата, обе пациентки в стабильном улучшении, новых случаев нет, контактные здоровы. Диагноз в итоговом акте записали длинно и скучно, тяжёлая лекарственная реакция с иммунным разрушением тромбоцитов, и Семён, вычитывавший проект, подумал, что за этой строчкой никто и никогда не увидит ни ночного шлюза, ни руки на зажиме.

Претензия у комиссии нашлась одна, и прозвучала она на второй день, устами старшего с портфелем: объявление карантина по особо опасной инфекции оказалось необоснованным, ресурсы задействованы, область поставлена на уши, кто принимал решение?

— Я принимал, — сказал Шаповалов, опередив Кобрук. Он сидел у стены и поднялся, заполнив собой полкабинета. — Я объявил карантин, я держал его неделю, и, доведись мне решать снова, я объявлю его снова, теми же словами и в те же сроки. У меня были две беременные с геморрагической сыпью и молниеносным течением. Если в такой ситуации лекарь думает про обоснованность, а не про роддом на соседнем этаже, гоните его из профессии. Пишите в акт, решение моё, ответственность моя. Что-то ещё?

Ещё у комиссии не нашлось.

Карантин сняли к вечеру второго дня, официально, актом, и красный контур начали разбирать, сняли шлюз, вывезли коробки с костюмами, отклеили с пола жёлтую ленту.

Грача выпустили из контура вместе со снятием карантина, чистым по всем анализам, и первым, кого он увидел за разобранным шлюзом, был отец.

Шаповалов стоял в коридоре, там, где неделю проходила жёлтая линия, и ждал. Они не виделись с той ночи, старик разговаривал с ним через стекло и трубку, коротко, по делу, о дозах и динамике, и ни разу ни о чём другом. Теперь стекла между ними не было.

— Живой, — констатировал Шаповалов, оглядев сына с головы до ног. — Худой только. Тебя там что, не кормили?

— Кормили, — сказал Грач. — Ника следила. У неё не забалуешь.

— Это да, — согласился Шаповалов.

Они пошли по коридору рядом, не касаясь друг друга, двое высоких сутуловатых мужчин, похожих со спины до неразличимости, и разговор их звучал как разговор о погоде. О тромбоцитах Гусевой. О сроках восстановления. О разборе, который готовит Тарасов. И только у самой лестницы Шаповалов остановился.

— Я тебе скажу одну вещь, — проговорил он, глядя не на сына, в окно, где над муромскими крышами стоял серый день. — Скажу один раз и повторять не буду. Ты в ту ночь через шлюз пошёл без защиты, наплевав на приказ, на протокол и собственную голову. По всем правилам я обязан бы дать тебе хорошую взбучку, — он помолчал. — Весь в мать. Та тоже всю жизнь сначала делает, потом думает. И всегда, зараза такая, оказывается права.

Грач стоял, не зная, куда девать руки. За тридцать с лишним лет отец сравнивал его со многими, с собой, с чужими сыновьями, с идеалом лекаря, которого не существовало. С матерью, впервые.

— Отоспись, — Шаповалов уже шагал вниз по лестнице. — Завтра в девять разбор, Тарасов тебя без ножа зарежет своими вопросами, будь готов. И это. Зайди к нам в воскресенье. Мать пироги затеяла, спрашивала про тебя.

Глава 13

К мойке оперблока я встал в семь двадцать, щётка по предплечьям заходила сама, по вбитому кругу, пальцы, межпальцевые промежутки, тыл кисти, запястье. Браслет Лукумонов пришлось оставить, под перчатку он не лез, и его забрал Филипп, во внутренний карман, к дипломатическому паспорту. В операционную он шёл с нами, переводчиком.

Запястье тут же показалось голым.

— Двуногий, — Фырк сидел на бортике мойки, невидимый для двух китайских санитаров, и следил за щёткой. — Уговор помнишь? Я вам сегодня ныряю на весь день. А вечером утка. Целая. И чтобы кожица хрустела, я слышал, как она хрустит.

— Будет утка, — сказал я.

— И блинчики к ней. Тонкие.

— И блинчики.

Он удовлетворённо кивнул и пропал, ушёл сквозь кафель туда, где за двумя парами дверей уже лежали на столе сёстры.

Операционная была готова так, как готовят один раз за карьеру. Две наркозные станции у сдвоенного изголовья, два анестезиолога со своими помощниками, два монитора над ними, левый подписан именем Мэй, правый именем Лань.

Перфузионная стойка в углу, на всякий случай, которого я надеялся избежать. Столик сестры с раскладкой на четыре часа вперёд. У дальней стены, в стерильном халате поверх костюма, встал Филипп. Браслет лежал у него в кармане, переводил сегодня он, и никому другому в этом городе я бы такое не доверил.

И ещё в операционной стоял тот, кого не видел никто, кроме меня. Хранитель Пекина занимал собой полстены у окна, чёрно-белая гора вросла в кафель по плечи, и по его неподвижности я понимал, что дышать он сегодня будет вместе с нами.

Чен ждал меня у стола, справа, на месте первого ассистента. Мы встретились глазами поверх масок, он коротко наклонил голову, я ответил тем же. Всё, что можно было сказать друг другу, мы сказали на разборе, над снимками, за три часа до всего этого. Дальше говорили руки.

Сёстры лежали на спине, укрытые до подбородков, головы рядом на сдвоенных подголовниках. Девятнадцать лет они спали именно так, щека к щеке, и наркоз ничего в этой позе не изменил. Общий живот, обработанный до красноты, светился в прорези операционного белья, и посреди него бледной запятой лежал старый рубец, метка той ночи, когда над этой печенью уже стояли хирурги.

План я проговорил вслух, по этапам, для протокола и для людей, которым предстояло провести день у этого стола. Первый этап, доступ и ревизия. Второй, иссечение мёртвого и разметка. Третий, разделение печени с обработкой моста. Четвёртый, забор доли из массива Мэй с сосудистой ножкой. Пятый, пересадка доли Лань, анастомозы на её собственное русло. Филипп догонял меня на полфразы, и по лицам я видел, как этапы ложатся в головы, третий и четвёртый принимали молча, а на пятом кое-кто из бригады всё-таки поднимал глаза, все выучили план наизусть и всё равно не до конца в него верили.

— Вопросы, — сказал я. Вопросов не было. — Время. Начали.

Я провел широкий разрез, обходя старый рубец слева, по здоровой коже. Скальпель у меня в руке шёл ровно, кожа расходилась за лезвием, Чен следом промакивал и коагулировал точки, без команды, на опережение. Подкожная клетчатка, апоневроз, у сросшихся животов он перестроен, тяжи идут косо, я резал по слоям и вслух называл каждый, под запись и для двух бригад у изголовий.

В голове, глубже любых наушников, зазвучал голос Фырка.

— Я на месте, двуногий. Сижу над рекой, как договаривались. Докладываю. Река спокойная, берега держат. Та, что справа от меня, дышит ровно, сердце у неё стучит сильно, даже зло. У тихой сердечко жиже, трепыхается, но своим ходом. Пока всё, как ночью смотрели.

Мысленного ответа он не ждал, мы отработали этот порядок, он докладывает, я режу, вопросы задаю, когда нужны.

Брюшину я вскрывал осторожно, на зажимах, у таких пациентов под ней всё лежит иначе. Края развели, установили ранорасширитель, кольцо встало над животом, крючки легли, и операционное поле раскрылось во всю ширину, от рёберных дуг до общей на двоих пупочной области.

Чен работал точно. За два часа доступа он ни разу не попросил инструмент дважды, ни разу не потянул ткань в сторону от моей линии, и его пинцет промакивал ровно ту точку, которая мешала бы мне следующим движением. Много лет этот человек ждал возвращения к этому столу, и по скупости его движений, по этой выверенной за десятилетия экономии я видел класс, который не подделаешь никакими званиями.

Печень открылась нам на сто сороковой минуте.

Мы развели последние спайки, отвели общий сальник, и она легла под лампами целиком, огромная, одна на двоих. Слева её массив уходил под рёбра Мэй, вправо, к Лань, тянулся истончённый край, и между ними, как я и щупал руками, лежал мост, плотная перемычка шириной в ладонь.

Я стоял над ней и сверял живое с ночными снимками. Пока реальность совпадала с плёнкой.

— Ревизия, — сказал я. — Смотрим всё.

Ревизию я вёл руками и глазами, сантиметр за сантиметром, и с каждым сантиметром у меня внутри холодело.

Ангиография не солгала, она просто устарела. За те двое суток, что прошли от съёмки до стола, некроз ушёл вперёд. На плёнке тусклые поля жались к мосту, отдавая массиву Мэй почти весь левый купол, а под моими пальцами мёртвая зона тянулась дальше, языки серо-жёлтой ткани вгрызались в бурую паренхиму там, где по снимкам лежало здоровое. Я вёл ладонь по краю, здоровая печень пружинила, мёртвая проседала под пальцами и обратно не поднималась.

— Двуногий, — голос Фырка потерял всю утреннюю сытость. — Река обмелела. Берега сохнут. Гниль пошла дальше, на два моих прыжка дальше, слышишь? Амбары по левому берегу стоят пустые, в них уже никто ничего не возит.

Я слышал. Пальцы мои дошли до линии, которую я рисовал в блокноте, до границы будущего трансплантата, той живой доли, которую я собирался взять у Мэй и отдать Лань. По плану донорский кусок лежал в чистой зоне, с запасом в три сантиметра от некроза.

Запаса больше не было. Мёртвый язык заходил на территорию трансплантата, съедая его почти наполовину, и то, что оставалось живого, на новую печень для взрослого человека уже не тянуло. Тянуло на отсрочку, на месяцы, если повезёт.

Арифметика перестроилась, и итог её мне сильно не понравился. Взрослому человеку, чтобы жить, нужно процентов сорок расчётного объёма печени, ниже тридцати начинается недостаточность, из которой выбираются единицы.

Ночью я кроил долю для Лань с запасом, оставляя Мэй добрых две трети живой ткани. Теперь некроз съел часть моего донорского куска, и добирать недостающее предстояло из глубины здорового массива, у самой Мэй.

Каждый лишний грамм был риском. Я двигал в уме границу туда и обратно, и в лучшем раскладе обе сестры выходили с этого стола на нижней кромке допустимого, без всякого запаса, впритык. Утром я вёз сюда операцию с одной неизвестной, сейчас неизвестных стало две, и уравновешивались они друг о друга.

Я поднял глаза. Чен смотрел на то же самое.

Он видел это без моих объяснений, читал поле так же, как я, его глаза встретили мои. Мы простояли так некоторое время, два человека над раскрытым животом, и успели проговорить всё, риск для Мэй только что вырос втрое, отступать некуда, ткань на столе живёт по своему календарю.

А потом его рука дрогнула.

Пинцет остановился над полем, на полпути к салфетке. Я проследил его взгляд, он упирался в мост, в серую перемычку между сёстрами, я знал, что он видит. Ту же операционную, только на несколько лет моложе, тот же стол, вскрыли, а там хуже, чем ждали, и старшие в бригаде опускают руки одну за другой. Та ночь начиналась ровно с этого.

— Профессор, — сказал я. Голос у меня вышел жёсткий, без единой лишней ноты. Филипп перевёл. — Зажим. Работаем с некрозом. Пересчёт долей по ходу. Идём дальше.

Филипп у стены продолжил переводить и осёкся, Чен уже кивнул. Его пинцет ожил, пошёл вниз, к полю, и лёг точно туда, куда требовалось. Сестра подала зажим.

Мы начали иссекать мёртвое.

Следующие два часа мы работали, как работает хорошо смазанный станок, без рывков и пауз.

Мёртвую ткань я снимал слоями, от края к мосту, каждый срез уходил в лоток на гистологию, сестра считала салфетки вслух, по-китайски, и Филипп вполголоса дублировал счёт.

Кровопотерю я держал в уме против часов, к четвёртому часу набежало шестьсот миллилитров на двоих, для такого поля цифра приличная. Аспиратор гудел, биполярный пинцет пощёлкивал в руках Чена, и над всем этим двумя разными голосами пищали мониторы, левый чуть быстрее правого, у Мэй сердце и в наркозе работало злее.

Каждые полчаса с двух сторон стола докладывали газы крови, я держал обе сводки в голове параллельно ходу ножа. У Мэй кислотность стояла как вкопанная, её организм тянул двойную нагрузку с запасом.

У Лань цифры плавали у нижней границы, лактат подрастал, помалу, на десятые доли, и анестезиологи грели её вторым одеялом с подогревом, у слабой сестры температура уползала вниз даже под лампами. Ничего критичного, всё в пределах, просто её тело напоминало нам каждые тридцать минут, на каком тонком льду оно живёт.

Разметку будущей линии резекции я вёл по живому, электродом, пунктиром и на каждой точке сверялся с докладом изнутри.

— Тут живое, двуногий, — бубнил Фырк. — Полы сухие, стены крепкие. Бери смелей… стоп. Стоп, говорю! Под тобой жила, толстая, идёт наискось, на два пальца глубже, чем ты чертишь. Обойди понизу.

Я обходил понизу. Дважды его поправки спасали мне сосуд, который на снимках лежал иначе, чем в теле, и оба раза Чен провожал мой внезапный манёвр коротким взглядом поверх маски. Объяснить ему я ничего не мог, оставалось изображать интуицию, и с каждым разом эта интуиция выглядела всё подозрительнее.

Посреди разметки, между двумя точками, в голову некстати влезла муромская ординаторская, Коровин с его ворчанием, что за спорами лекари прозевают обед, подушечка Фырка на шкафу. Я отогнал картинку и поставил следующую точку.

Первый звонок прозвенел на исходе четвёртого часа. И прозвенел он тихо.

Краем глаза я поймал, как анестезиолог Мэй подзывает своего помощника и показывает ему на шприцевой насос. Они посовещались, помощник сменил шприц, записал время. Штатное движение, ничего особенного, только шприц они меняли сорок минут назад, я машинально отметил это тогда и отметил сейчас. Расход пропофола у сильной сестры шёл выше расчётного, и заметно выше.

Через четверть часа зашевелились у правого изголовья. Анестезиолог Лань склонился к своему монитору, постучал пальцем по датчику на лбу девочки, поправил провод, снова посмотрел на цифры. Датчик глубины наркоза показывал ему что-то, что не нравилось, и провод тут был ни при чём, это читалось по тому, как он выпрямился и перевёл взгляд с монитора на инфузионную стойку.

— Лекарь, — старший анестезиолог, седой, сухой, заговорил по-русски, старательно, явно заученными к этой операции фразами. — Гемодинамика плавает. У одной глубина уходит, добавляем, выравнивается. У другой давление скачет. Идут качели. Но мы держим.

— Причину видите? — спросил я, не отрываясь от поля.

— Общий кровоток, — он качнул подбородком на мост. — Считали на полтора человека. Пока сходится… почти.

Вот это «почти» я услышал и положил на дальнюю полку, рядом с остальными тревогами, до которых пока не дошли руки. Наркоз у сросшихся близнецов всегда торговля вслепую, препарат, введённый одной, через общее русло достаётся и второй, в какой пропорции, не скажет ни одна формула, кровь делит его по своим законам. Две бригады у изголовий знали это лучше меня и держали девочек уже четыре часа. Держат, значит, работаем.

— Держите, — сказал я. — Мост скоро начнём.

Некроз мы досняли к началу пятого часа. Поле стало чище, граница живого обозначилась по всей длине, и разметка легла окончательно, белый пунктир коагуляции через бурый массив, линия, по которой одной печени предстояло стать двумя. Я выпрямился, повёл затёкшими плечами и сверил часы с мониторами, счёт на обоих шёл ровный. Чен ждал моего слова.

— Фаза резекции, — сказал я. — Диссектор.

Сестра вложила мне в руку ультразвуковой диссектор, и я подержал его над полем, не включая.

— Внимание всем, — сказал я на весь зал. — Начинаем разделение печени. Точка невозврата. После первой линии по живому массиву дороги назад нет.

Филипп договорил, и на несколько ударов сердца операционная затихла. Смолкли разговоры у наркозных станций, сестра застыла над раскладкой, даже аспиратор в чьей-то руке заглох. Девятнадцать лет две девочки жили одной печенью, и все, кто стоял сейчас в этом зале, понимали цену следующего движения. Дальше либо две печени, либо ни одной.

У стены, в кафеле, качнулась чёрно-белая громада, Хранитель подался вперёд на ширину ладони, и мне показалось, что дышать перестал и он.

— Поехали, — сказал я и включил диссектор.

Наконечник запел, тонко, на пределе слышимости, и вошёл в паренхиму по белому пунктиру. Ультразвук разрушал печёночные клетки и щадил всё прочное, сосуды и протоки оставались висеть в разъятой ткани голыми ниточками, и каждую такую ниточку надо было опознать, пережать и пересечь. Ювелирная работа.

И вот здесь Чен раскрылся.

До этой фазы мы работали рядом, каждый свою партию. Теперь пошла одна на двоих. Я вёл диссектор, раскрывая ткань, он перехватывал обнажённые сосуды клипсами, коагулировал мелочь, осушал, и делал это в моём темпе, вдох в вдох, без единого слова.

Я ускорялся на чистых участках, он ускорялся со мной. Я замедлялся у крупных стволов, его руки уже ждали в позиции. Одна ночь над снимками переплавились в этом человеке во что-то, чему я встречал мало равных, и где-то на середине линии я поймал себя на том, что перестал контролировать его зону. Было незачем.

— Правее, двуногий, — вёл Фырк изнутри. — Тут стенка тонкая, не дави… так. Теперь ровно. Впереди жила, крупная, наискось, через три твоих пальца… вижу её, сейчас выйдешь… вот она.

Жила выходила из тумана рассечённой ткани точно там, где он обещал. Чен накладывал клипсы, я пересекал, и линия шла дальше. Кровопотеря почти не росла, поле стояло сухое, оба монитора у изголовий держали ровный ритм.

На шестом часу мы вышли к жёлчному протоку моста, и с ним пришлось повозиться. Проток шёл в перемычке нештатно, раздваивался, отдавая ветку в сторону Лань, эту ветку следовало сохранить любой ценой, без неё пересаженной доле некуда будет сбрасывать жёлчь.

Я выделял её пятнадцать минут, миллиметрами, диссектор на этом участке молчал, работали только пинцет и ножницы, и когда ветка легла целая на держалку, за спиной у меня кто-то из ассистентов Чена выдохнул так, что стало слышно. Я оглянулся на звук, трое молодых хирургов, стояли у стены, вытянув шеи над стерильной границей, и смотрели на поле, забыв про свои подхваты. Чен сказал им два слова по-китайски, коротких и без злости, и шеи втянулись обратно.

К середине моста мы вышли на седьмом часу операции.

Рассечённая и ушитая половина перемычки осталась позади. Я поднял голову, размял шею и оценил сделанное. Линия шла чисто, свежих некрозов по краям не было, трансплантат в глубине массива Мэй лежал нетронутый и живой, ждал своей очереди. Всё получалось. Я простоял в этой тишине хорошо идущей работы.

Самый опасный момент любой операции, скажу я вам, наступает ровно тогда, когда хирург решает, что перевал пройден.

Правый монитор, монитор Лань, дал короткий скачок пульса. Со ста четырёх на сто восемнадцать, на три секунды, и обратно. Я услышал это спиной, по изменившемуся ритму писка, и продолжил вести линию, одиночный скачок в семичасовой операции ничего не стоит. Анестезиолог у правого изголовья что-то поправил, монитор вернулся к прежней песне.

Через четыре минуты скачок повторился. Длиннее.

— Углубляю, — сказал анестезиолог Лань в пространство, для протокола, и на его стойке пискнул насос, отрабатывая болюс.

Я прошёл диссектором ещё сантиметр. За спиной у меня выждали положенные две минуты, и голос анестезиолога прозвучал снова, уже с другой интонацией.

— Нет ответа. Пульс сто двадцать шесть. Давление растёт, сто пятьдесят на девяносто пять. Углубляю повторно.

Насос пискнул второй раз. Я досёк сосуд, отдал его Чену под клипсу и поднял глаза к правому монитору. Индекс глубины наркоза, тот самый датчик на лбу, из-за которого час назад дёргали провод, показывал шестьдесят два.

Час назад он держался на сорока пяти. Хирургический сон живёт от сорока до шестидесяти, и цифра шестьдесят два означала, что мозг Лань поднимается оттуда, куда его положили утром, поднимается сквозь весь введённый пропофол.

— Двуногий, — подал голос Фырк, и в голосе была озадаченность. — Слушай, тут чудно́е у меня. Вода в реках разная стала. У сильной вода мутная, сонная муть в ней густая, гуще, чем утром, аж горчит. А у тихой светлеет. Я через мост туда-сюда ныряю, так вот, муть через мост почти не идёт. Раньше текла свободно, а теперь там воды на донышке, я пузом дно скребу.

И вот тут у меня в голове щёлкнуло.

Диссектор я не выключил, рука продолжала вести линию, рассудок тем временем раскладывал услышанное по полочкам, и с каждой полочкой становилось холоднее.

Муть в воде. Сонная муть, которая горчит.

Пропофол. Всю их общую жизнь анестетик, введённый любой из сестёр, растекался по общему руслу на двоих, и мощное сердце Мэй прокачивало его через мост исправнее любого насоса, подкармливая слабый круг Лань. На этом стояли все утренние расчёты, доза на полтора человека, коридор глубины, качели, которые «мы держим».

А потом пришли мы с Ченом и семь часов резали то самое русло, по которому шла подкормка.

Мост был рассечён наполовину.

Сосуды в нём мы пережимали и пересекали один за другим, каждый по отдельности и каждая клипса отщипывала от общего кровотока ещё кусок. Перетока больше не было.

Пропофол, который капал Лань в её собственную вену, её слабое сердце разгоняло еле-еле, а тот, что раньше приходил от старшей сестры даром, перестал приходить.

Мозг младшей всплывал из наркоза посреди операции, и всплывал он по нашей с Ченом вине, если тут вообще было уместно слово «вина». Мы делали ровно то, ради чего собрались.

Просто эту физику не мог предвидеть никто, потому что никто и никогда не рассекал общее русло на живом разделении, учебника по этой операции не существовало, его писали мы, прямо сейчас, вот этим диссектором.

— Лекарь, — старший анестезиолог уже стоял между двумя стойками, и заученный русский начал ему изменять. — Плохо. У Лань глубина уходит совсем. Болюсы не работают. Мы поднимаем инфузию, но…

— Но всё, что вы льёте ей, частью уходит через остаток моста Мэй, — закончил я за него. — Говорите про Мэй. Цифры.

Он сглотнул и посмотрел на левый монитор.

— Мэй перегружена. Концентрация у неё уже выше расчётной, сердце отвечает. Интервалы ползут, давление восемьдесят пять и падает. Ещё пропофола она не примет, лекарь. Совсем не примет.

Вот теперь картина сложилась целиком, во всей красе.

Наркоз Лань таял, и добрать его обычным путём было нечем. Лить в её вену сильнее означало гнать препарат через недорассечённый мост в Мэй, а Мэй стояла на границе передозировки, её перегруженное сердце уже спотыкалось, и следующий чужой болюс мог просто его остановить. Доусыпить одну значило убить другую. Между сёстрами оставалась треть перемычки, и эта треть превратила два наркоза в сообщающиеся сосуды, где любое движение в одну сторону оплачивалось другой.

Дело было даже не в одной жестокости происходящего, хотя её хватило бы с избытком. Пробуждение на столе для Лань означало залп стрессовых гормонов по её собственному слабому сердцу, скачки давления по свежим клипсам, по сотне только что пережатых сосудов, и любой из них мог не удержать. Просыпаясь, она начинала убивать себя сама, всей физиологией ужаса, и остановить эту физиологию можно было единственным препаратом, тем самым, которого больше нельзя было дать.

— Ускоряю рассечение, — сказал я. — Дорежем мост, русла разойдутся окончательно, и каждую можно будет вести отдельно. Сколько у нас времени?

Старший анестезиолог перевёл взгляд с одного монитора на другой, и ответ уже стоял у него в глазах.

— Мало, лекарь. Индекс у Лань семьдесят один. Она… она поднимается! Очень быстро.

Следующие полминуты мы потратили на перебор, вслух, через Филиппа, перебор стоил каждой секунды.

— Газ, — предложил анестезиолог Лань. — Севофлуран в её контур, поверх инфузии.

— Путь тот же, — отрезал старший, опережая меня. — Газ носит та же кровь. Через мост уйдёт Мэй, только медленнее, и мы получим ту же вилку, с двумя препаратами вместо одного.

— Кетамин?

Я мотнул головой, не отрываясь от линии.

— Давление Лань и так лезет вверх. И миокард Мэй сейчас чужой депрессии не переживёт. Дальше.

— Пережать остаток моста, — старший анестезиолог смотрел на меня в упор. — Зажим на всю перемычку, лекарь. Русла разойдутся сразу.

Об этом я думал сам, ещё до его слов, и ответ у меня был готов.

— В остатке идёт крупная вена, мы к ней подходим. Зажим вслепую, через всю толщу, её порвёт. Кровотечение в этом месте я быстро не остановлю ни у одной из двоих. Пережимать нельзя, можно только дорезать, сосуд за сосудом, под глазами. Это и делаем.

Больше предложений не было, они кончились. Медицина упёрлась в геометрию, треть перемычки лежала между двумя наркозами, и убрать её можно было только тем темпом, каким её вообще можно было убрать без крови.

По операционной прошла волна, у правой стойки заговорили сразу трое, по-китайски, быстро, помощник анестезиолога тянул из ящика какие-то ампулы, второй проверял катетеры. У них на глазах ломалась вся утренняя арифметика, и пересчитать её было не на чем.

Чен поднял глаза от поля.

Мы посмотрели друг на друга поверх недорассечённого моста, и в его взгляде я увидел то, что он много лет носил в себе и о чём никому не рассказывал.

Операционную, где всё шло правильно и стало рушиться. Бригаду, которая делала всё верно и проигрывала. Он стоял в этом кошмаре второй раз в жизни, на том же месте, над теми же девочками.

— Режем, — сказал я ему. — Клипсы. Темп двойной.

Диссектор снова запел, и мы пошли по мосту так быстро, как только позволяла анатомия. Правый монитор за моей спиной частил, писк его сползал вверх, тон за тоном, и цифры на нём, я знал это не оборачиваясь, ползли в красную зону.

Дальше была гонка, и мерилась она сантиметрами.

Диссектор пел не умолкая, Чен ставил клипсы очередями, по две, по три, сестра не успевала подавать, и вторая сестра встала рядом ей в помощь. Линия шла через самую толщу перемычки, здесь мост был плотнее всего, каменистая ткань крошилась под ультразвуком неохотно, и каждый отвоёванный сантиметр я отмечал про себя. Осталось меньше трети. Крупная вена, из-за которой нельзя было пережимать, уже проступала в глубине разъятой ткани тёмным тяжем, до неё оставалось два хода, выделить и лигировать, и после неё русла расходились навсегда.

Правый монитор частил за спиной на ста сорока.

— Индекс восемьдесят четыре, — голос старшего анестезиолога сел. — Лекарь, восемьдесят четыре, это…

Договаривать он не стал, и я был ему за это благодарен, потому что цифру восемьдесят четыре я знал и так. Столько показывает человек, который просыпается.

И тут за моей спиной звук изменился.

Он пробился сквозь писк мониторов, сквозь пение диссектора и гул аспиратора, потому что звук этот в операционной чужой и слух хирурга выхватывает его из любого шума.

Дыхание. Живое дыхание, продавленное вокруг пластиковой интубационной трубки, поверх ритма аппарата, который дышал за Лань. Аппарат толкал воздух в своём такте, а кто-то внутри пытался дышать в своём.

Я повернул голову к правому изголовью.

Поверх голубой простыни, поверх пластыря, крепившего трубку к щеке, на меня смотрели широко открытые глаза. Тёмные, влажные с растянутыми зрачками, которые сужались на свету прямо сейчас, у меня на глазах.

В них не было мути наркоза. В них стояло сознание, целиком, и оно смотрело на меня из тела, к которому вместе с болью возвращалась способность двигаться — мышечные релаксанты, перестав поступать от сестры, тоже прекратили свое действие. Она смотрела на меня из собственного вскрытого живота, со стола, посреди операции.

Лань проснулась.

Глава 14

Первым сорвался помощник анестезиолога у правой стойки.

Он рванул из лотка шприц с молочно-белым пропофолом, уже примерился к порту катетера, но старший ударил его по рукам. Шприц полетел на пол. Старший что-то страшно крикнул по-китайски и я понял его без всякого перевода. Нельзя. Убьём Мэй.

Правый монитор уже выл.

Давление Лань летело вверх ступенями, сто семьдесят, сто восемьдесят пять, пульс перевалил за сто пятьдесят, и под стерильными простынями ее тело пошло волной.

Релаксант выветривался из неё вместе с наркозом, мышцы просыпались следом за мозгом и живот, вскрытый от рёбер до пупка, начинал дышать сам, рывками, против аппарата.

Каждый рывок ходил ходуном по операционному полю. Наполовину рассечённая печень вздрагивала в ране, натягивая мост, свежую линию резекции, сотню клипс на сосудах, я держал ладонь на её капсуле, чувствуя, как под перчаткой дрожит орган, которому дрожать было никак нельзя.

Одно резкое движение, один настоящий спазм брюшной стенки, линия разойдётся, полость зальёт кровью из двух половин сразу, и обе за минуту умрут у всех на глазах.

Это была паника. Обыкновенная человеческая паника девочки, которая очнулась с трубкой в горле, со вскрытым животом, под лампами, среди масок. Адреналин бил из неё в кровь вёдрами, и никакой фармакологии против этого адреналина у нас больше не было.

Отозвался и левый монитор. Треть моста ещё жила, и адреналиновая волна Лань докатывалась через неё до Мэй, дёргая перегруженное сердце старшей, писк слева зачастил, сбился, у её изголовья вполголоса заругались. Девочки всё ещё были одной рекой, буря на одном берегу била по обоим.

— Двуногий, вода кипит! — заорал внутри Фырк. — Берега трясутся, швы твои трясутся, она сейчас всё порвёт!

И в этот момент у меня за правым плечом зазвенело.

Звук был мелкий, невозможный в этом зале, металл о металл, и я скосил глаза. На краю лотка дрожал упавший пинцет. Чен стоял над полем с пустой поднятой рукой и смотрел мимо неё, мимо печени, девочек, куда-то сквозь стол, в точку, которой в этой операционной не было.

Глаза над маской остановились. Великий профессор Китая, национальная легенда, человек, который семь часов работал как профессионал, завис.

И я знал, почему. Сейчас он был в той же операционной, только много лет назад, в ночь, когда над этими же девочками всё пошло прахом, и тот кошмар сейчас разыгрывался для него заново.

Я стоял над раскрытым животом с наполовину рассечённой печенью под ладонью, с кровящим мостом, с бьющейся в панике проснувшейся пациенткой и с ассистентом, который только что выключился.

Так плохо на операциях у меня не было ещё никогда.

Решение пришло сразу и было оно хирургически безумным.

Погасить пробуждение мы не могли, для этого не осталось препаратов. Значит, пробуждение следовало возглавить.

— Стоп операция, — сказал я. — Все руки от поля. Держим паузу.

Инструменты я отдал сестре, выпрямился и, не опуская стерильных рук, наклонился к изголовью Лань, к её лицу. Глаза девочки метались под лампами, зрачки на весь радужный круг, из уголков ползла влага, монитор над ней захлёбывался. Я вошёл в её поле зрения и остановился так, чтобы кроме меня она не видела ничего.

— Лань. Ты проснулась. Ты в операционной. Я Илья. Ты меня знаешь.

Зрачки дёрнулись и зацепились за меня. В них плескался чистый ужас, но они смотрели, и это было всё, что мне требовалось для начала.

— Не смей шевелиться. Слышишь меня. От твоей неподвижности сейчас зависит жизнь Мэй.

Имя сестры сработало сильнее любого болюса. Метание под простынями запнулось, глаза распахнулись шире, и в них сквозь ужас проступил вопрос. Я ответил на него сразу, простыми словами.

— Мэй спит. Мэй жива. Ты жива. Мы почти закончили. Слушай мой голос. Дыши со мной. Аппарат дышит за тебя, не борись с ним. Вдох… — я повёл интонацию вверх, вместе с тактом аппарата, — выдох. Вдох. Выдох. Вот так.

За моей спиной, не дожидаясь команд, ожили обе стойки, и я, не отрываясь от глаз Лань, начал раздавать то, что уже сложилось в голове.

— Эпидуральный катетер рабочий?

— Рабочий, лекарь, — старший анестезиолог был уже рядом. — Утром ставили, по протоколу.

— Анестетик в катетер, полную хирургическую дозу. Заберите ей всю боль от сосков до колен, чтобы в животе не осталось ничего. Это первое. Второе, седатик микродозами, титруйте по глазам. Страх снять, сознание оставить. Усыплять её нам всё равно нечем, значит, она будет оперироваться в сознании, и наша работа сделать так, чтобы ей было не страшно и не больно. Третье, аппарат на вспомогательный режим, пусть машина подстроится под её вдох.

Он коротко перевёл, обе бригады пришли в движение, и где-то на границе слуха пискнул насос, отрабатывая первый болюс в катетер.

— Лань, — сказал я в распахнутые глаза. — Сейчас ты почувствуешь тепло в ногах. Потом уйдёт боль. Совсем уйдёт. Я буду говорить тебе всё, что я делаю. Каждый шаг. Ты услышишь всё первой, раньше всех в этом зале. Договорились?

И девочка, лежащая с разъятым животом на операционном столе, мне моргнула. Медленно, оба века разом, вниз и вверх.

Чудо было не в фармакологии. Эпидуралка ещё только расползалась по корешкам, седатик ещё не дошёл до вены, а давление на правом мониторе уже поехало вниз, со ста девяноста на сто семьдесят, на сто пятьдесят.

Мышцы живота под моей ладонью опадали, волна за волной, тело отпускало само себя. Она мне поверила. Девочка, с которой мы разбирали русские слова, услышала знакомый голос и приняла решение не бояться, и это решение сейчас делало больше, чем весь наш арсенал.

Монитор перестал орать и перешёл на быстрый, но ровный писк.

— Умница, — сказал я ей. — Ты сейчас держишь эту операцию лучше всех нас. Продолжаем.

Операционная оживала вокруг моего голоса. Задвигались сёстры, защёлкали затворы шприцевых насосов, кто-то поднял с пола разбитый шприц. Я говорил без пауз, в открытые тёмные глаза, и руки мои уже возвращались к полю.

— Сейчас я снова возьму инструмент. Ты услышишь тонкий звук, высокий, вот такой, — диссектор коротко пропел у меня в руке, — это он. Он не делает больно, боли больше не будет, эпидуралка уже работает. Будет только звук и иногда натяжение, как будто тянут за одежду. Каждый раз я буду говорить заранее.

Это ломало все каноны. Хирург не разговаривает во время резекции, каждое слово стоит доли внимания, и до сегодняшнего дня я бы первый назвал такой режим безумием. Оказалось, так можно работать. Слова шли отдельным, параллельным ходом, как дыхание, и рук они не замедляли. Девочка держалась за мой голос, её неподвижность окупала всё.

Оставался Чен.

В одиночку я эту операцию не вытягивал, и врать себе на этот счёт не собирался.

Два поля, две гемодинамики, пересадка впереди, пациентка в сознании, которую нельзя выпускать из голоса. Мэй нужны были руки, равные моим, и эти руки стояли в полуметре от меня, мертвые, поднятые над полем. Чен не слышал зала. По его глазам над маской ходила та ночь, и вытаскивать его оттуда уговорами было некогда.

Уговаривать я и не стал. Я ударил его правдой, наотмашь, через открытый живот.

— Профессор Чен!

Филипп у стены подхватил и перевёл в полный голос, и мой окрик на двух языках хлестнул через зал.

— Восемнадцать лет назад вы остановились, и это стоило вам жизни. Всей вашей жизни, я видел, что от неё осталось. Сегодня ваша остановка будет стоить жизни им. Обеим. Та ночь кончается прямо сейчас, здесь, на этом столе. Достойте её!

Филипп догонял меня фраза в фразу, голос его звенел, и слова входили в Чена у меня на глазах, одно за другим, как иглы. На «восемнадцати годах» дрогнули веки. На «остановке» пальцы поднятой руки собрались в кулак и снова раскрылись.

— Они обе живы, доктор Чен, — сказал я тише, и Филипп притих вместе со мной. — Слышите мониторы? Обе. И будут живы, если вы возьмёте зажим.

Чен сделал вдох. Резкий, судорожный, так дышат вынырнувшие. Взгляд его сфокусировался, прошёл по мне, упал на поле, девочек, два монитора, которые пищали вразнобой и оба пищали жизнь.

Он повернул голову к правому изголовью и встретился глазами с открытыми глазами Лань, и я увидел, как его качнуло. Рука Чена опустилась к лотку и взяла новый зажим. Твёрдо, без дрожи, привычным хватом.

— Зажим, — сказал он хрипло, по-русски, с чудовищным акцентом. — Коагулятор. Работаем.

— Работаем, — согласился я. — Делим зал. Ваша сторона левая, Мэй целиком, давление, сердце, её половина печени. Моя сторона правая, Лань и мост. Встретимся на пересадке.

Филипп перевёл, Чен наклонил голову, и его инструменты вошли в поле с той же точностью, что и семь часов назад. Слева от меня снова работал мастер. Два хирурга, два поля, один ритм.

Но продолжить не дали. Первый удар в двери оперблока я услышал через десять минут, когда линия на мосту пошла в последнюю треть.

Удар был кулаком, следом голоса, много голосов, приглушённых тамбуром, и сквозь стеклянную вставку дверей заметались тени. В пультовой за стеклом шёл вывод с наших мониторов, и всё, что здесь творилось за последний час, скачки, пробуждение, остановка операции, кто-то снаружи читал с экранов. И этот кто-то привёл людей.

— Двуногий, — Фырк метнулся за стену и быстро вернулся обратно. — Снаружи гости. Расшитые халаты, много. Орут.

Слов через тамбур было не разобрать, но интонацию перевода не требовала, требовательный, высокий, на грани визга крик людей, привыкших, что перед ними открывают любые двери. Потом в общем гвалте я расслышал слово «элосы жэнь», русский, и по тому, как дёрнулись плечи операционных сестёр, понял, что остальное лучше не переводить.

Филипп оторвался от стены.

— Я задержу, — бросил он мне и пошёл к тамбуру, на ходу стягивая стерильный халат, таким я его ещё не видел, спина прямая, подбородок вперёд, дипломат Империи на выходе к противнику.

Двери шлюза мягко чавкнули, впуская его в тамбур и выпуская наружу, и на мгновенье крик снаружи стал громче. Сквозь стекло я видел куски картины. Седая голова Филиппа. Расшитое золотом плечо. Много тёмных мундиров охраны. Филипп встал в проёме внешних дверей, раскинул руки, что-то говорил, перекрывая собой проход, старик против толпы, его вежливо отодвинули в сторону, двое в мундирах просто сдвинули его, как створку.

Последнее, что я выхватил сквозь стекло, была его седая голова у стены коридора и губы продолжали говорить. Отодвинули, но заткнуть его не смогли.

Помочь ему я не мог. У меня под иглодержателем лежал мост, слева Чен держал давление Мэй, справа на меня смотрели глаза, которым я обещал говорить всё. Я опустил взгляд в поле и продолжил, потому что это было единственное, что я умел делать для всех них сразу.

— Идём дальше, Лань. Сейчас будет немного тянуть, это не боль, это просто натяжение…

И тут от стены отделилась гора.

Чёрно-белая громада, много лет не смевшая шагнуть в дела людей, вышла из кафеля целиком, во весь свой рост, прошла сквозь наркозную стойку, не потревожив ни одной трубки, и встала перед двустворчатыми дверями операционной. Хранитель Пекина поднял передние лапы, каждая размером с те самые двери, и положил их на створки.

В медицину он не вмешивался. Он решил защитить свой дом.

Двери вздрогнули под ударом снаружи и намертво окаменели. Следующий удар пришёлся уже в камень, звук его завяз и весь гвалт тамбура, голоса, топот, визгливые команды, утонул, будто между нами и коридором выросла толща горы. В операционной наступила тишина, какой в операционных не бывает, чистая, без единого постороннего звука, только два монитора, аппараты дыхания и пение диссектора.

— Хранитель держит двери, двуногий, — шепнул Фырк, и в голосе его был почти суеверный восторг. — Заперто. Никто не войдёт. Работай!

Я поднял глаза на чёрно-белую спину, заслонившую от нас полмира, и вернулся к мосту.

Мост мы дорезали за сорок минут этой тишины, и вилка, от которой я семь часов уходил, встала перед нами в полный рост.

Крупную вену из остатка перемычки мы выделили, лигировали и пересекли последней. Русла разошлись. На столе, всё ещё в одной ране, лежали две отдельные печени, большая слева и обрубок справа, правый обрубок был нежилец, склерозированное русло Лань своего органа прокормить не могло. Ей требовалась доля, живая доля из массива Мэй, и настал момент, который я оттягивал пересчётами всю операцию. Момент, где арифметика кончалась.

Чен разогнулся над своей стороной и заговорил.

Говорил он размеренно, по-китайски, на весь зал и я понял, что делает он это сознательно, решение такого веса не принимают шёпотом. Старший анестезиолог переводил, коряво, кусками, простыми своими заученными словами, но мне хватало и кусков, цифры я знал сам.

— Профессор говорит… живой ткани мало, лекарь. Совсем цифры говорит. Если резать долю, которой хватит младшей… у старшей остаётся край. Меньше трети. Может не вытянуть. Портальный удар, отказ. Говорит… если беречь старшую, резать меньше… тогда доля младшей будет сухая. Колодец без воды. Она уйдёт от недостаточности, неделя, две.

Он замолчал, и Чен замолчал, в каменной тишине остались только мониторы.

Спасти одну, отдав ей ткань второй. Вот как звучала вилка, если убрать из неё латынь. И решать её нам предстояло над открытым животом, в зале, где пациентка не спала.

Об этом я вспомнил позже, чем следовало.

Лань слышала всё. Чен говорил на её родном языке, для неё перевода не требовалось, и когда я повернулся к правому изголовью, по вискам девочки уже текло, двумя блестящими дорожками от уголков глаз в волосы. Она смотрела на меня, и голова её пошла в сторону, влево, вправо, слабым, смазанным движением, на которое у неё хватало вернувшихся мышц.

— Лань, замри, — сказал я, и она замерла, только слёзы шли и шли.

А потом её губы задвигались вокруг трубки.

Медленно, с усилием, беззвучно, она складывала слова их по-русски, простыми словами из учебника, потому что говорила их мне. Я читал по губам, и зал читал вместе со мной, всё в том же камне тишины.

«Оставь-те ей».

Пауза. Губы собрались снова.

«Не на-до мне».

И третье, самое разборчивое, с именем, которое читалось бы на любом языке.

«Пусть жи-вёт Мэй».

Девятнадцать лет она держала равновесие, когда сестра махала руками. Уступала, спружинивала, подхватывала. И сейчас, лёжа на столе, в сознании, посреди операции, которую затеяли ради неё, она делала то, что делала всю жизнь. Отдавала свою долю.

Операционная не выдержала. Кто-то из сестёр всхлипнул в маску, коротко, и задавил звук. Молодые хирурги у стены стояли не дыша. Старший анестезиолог отвернулся к своей стойке и очень внимательно смотрел на давно выставленный насос.

Чен закрыл глаза, и грудь его тяжело ходила под халатом. Даже Фырк внутри молчал, впервые за всю операцию полностью молчал, без единого шороха.

Я наклонился к лицу Лань, в её мокрые, распахнутые, решившиеся глаза, и сказал ей то, что думал, жёстко, потому что мягкости она бы сейчас не поверила.

— Нет. Я слышал тебя. Теперь слушай меня. Я не выбираю между вами. Никто сегодня не умрёт.

И повернулся к Чену, потому что решение у меня уже было, оно дозрело где-то за последние полминуты, из её беззвучных слов, цифр и злости. Решение было за гранью всех руководств, и именно поэтому могло сработать.

— Профессор. Берём глубокий клин из массива Мэй, вот отсюда досюда, — иглодержатель мой прочертил в воздухе линию над левой долей, круче и глубже всех ночных разметок. — Мэй остаётся критический минимум, тридцать процентов, по нижней кромке. Да, её накроет портальным ударом. Она молодая, сердце у неё гремит на весь Пекин, организм вытянет, печень отрастёт за полгода. А долю для Лань я перекраиваю, вот здесь и здесь, под её русло. Анастомозы собираем на то, что у неё есть, на треть нормального притока. На первое время доле хватит, дальше сосуды раскроются под потоком, регенерация доделает остальное. Рискуем обеими. Спасаем обеих. Работаем.

Анестезиолог переводил, спотыкаясь, руки мои дочерчивали за него, и я смотрел, как меняется лицо Чена по мере того, как до него доходит план. Сначала в глазах встал чистый профессиональный ужас, тридцать процентов, перекроенная доля, треть притока, каждый пункт по отдельности граничил с катастрофой.

Потом он задал вопрос. Один, по делу, по-китайски, и старший анестезиолог перевёл его почти без запинки, вопрос был из простых слов.

— Профессор спрашивает. Если доля не возьмёт треть притока. Что тогда.

— Тогда мы потеряем Лань, — ответил я так же просто, на весь зал, потому что и она имела право это слышать. — Через сутки или двое. Но с сухим колодцем мы теряем её гарантированно, а с этим планом у неё есть шансы, и немалые. Я оперировал сосуды хуже этих, и они раскрывались. Её сосуды молодые. Они пойдут за кровью.

Чен выслушал перевод до конца. Посмотрел на линию, которую я прочертил, на обрубок справа, на долю слева, и я видел, как у него в голове крутится та же арифметика, что у меня, и сходится в ту же единственную точку. В точку, где риск перестаёт быть противоположностью надежды.

— Работаем, — сказал он по-русски.

Дальше пошла хирургия, о которой не пишут руководств, потому что до сегодняшнего дня её не существовало.

Клин из массива Мэй мы брали час двадцать. Чен стоял на её стороне намертво, держал давление, кровил и ушивал раневую поверхность, гонял свою бригаду короткими командами, и на моей памяти мало кто так вёл пациента по самому краю.

Портальный удар накрыл Мэй через минуты после того, как я забрал долю, цифры на левом мониторе просели, и один раз, на двадцатой минуте, они просели по-настоящему.

Давление ушло к шестидесяти, монитор завёлся тем самым тоном, от которого седеют виски, и я, не выпуская из рук перекраиваемой доли, приготовился бросать её и идти на ту сторону. Не понадобилось. Чен рявкнул три команды, его бригада влила объём, пережала, подхватила, и цифры поползли обратно, шестьдесят пять, семьдесят, восемьдесят.

Он вытащил её сам, миллиметр за миллиметром, препаратами, объёмом, руками. Та ночь восемнадцатилетней давности кончалась прямо под этими руками, они не дрожали.

Долю я перекраивал на отдельном столике, в лотке со льдом, под холодовым раствором. Резал по живому органу, ушивал лишние устья, готовил сосуды под чужое, суженное русло, и через плечо, не оборачиваясь, продолжал говорить.

— Я крою тебе печень, Лань. Подгоняю по размеру, как платье. У тебя сосуды тоньше, чем у сестры, я делаю так, чтобы твоей крови хватило её наполнить.

Из глубины, из её живота, где я уже подготовил ложе, бубнил Фырк.

— Колодец сухой стоит, двуногий. Стенки я обсмотрел, держат. Дно чистое. Неси воду.

Долю мы уложили в ложе на исходе десятого часа и началось самое ювелирное, анастомозы. Сосуды Лань, спавшиеся, отвыкшие от потока, приходилось раскрывать и сшивать с сосудами доли под увеличением, нитью тоньше волоса, стежок за стежком. Фырк вёл иглу изнутри.

— Правее вкол… тут стенка слоится, ниже бери… так. Так! Ровно легло. Следующий.

Я шил и говорил, в два потока, иглой в сосуд и голосом в открытые глаза за дугой.

— Осталось два шва, Лань. Твоя печень уже лежит на месте. Сейчас я открою ей воду.

Последний узел лёг на исходе одиннадцатого часа. Я осмотрел линии анастомозов, проверил каждую, продул артерию до зажима, и взялся за первый бульдог.

— Внимание. Пускаем кровоток.

Бульдоги сошли один за другим, венозный, портальный, артериальный, и на два удара сердца в зале не осталось ни одного звука, кроме мониторов.

— Сухо… — прошептал внутри Фырк. — Тут сухо пока, двуногий, жду… жду…

Серая, обескровленная доля лежала в ложе неподвижно и я смотрел на неё, не дыша, со счётом в голове, три секунды, пять…

— Пошло! — ор Фырка ударил меня изнутри по черепу. — Пошла вода, двуногий! Пошла! По всем руслам идёт! Берега полные, слышишь, полные берега!

Доля порозовела у нас на глазах. Цвет заходил в неё волной, от ворот к краям, серое наливалось живым, тёплым, багровеющим, по поверхности проступил рисунок сосудов, и из-под края потекла первая жёлчь, золотая, чистая, самый красивый цвет в моей профессии. Печень заработала.

Старший анестезиолог тихо сказал что-то по-китайски, судя по интонации, из тех слов, которые в операционных не переводят. Чен через два стола смотрел на розовую долю, и глаза у него над маской блестели.

Я наклонился к Лань. Теперь, с разделёнными руслами, её можно было усыпить обычным порядком, безопасно, её наркоз больше никуда не перетекал.

— У тебя теперь своя печень, Лань. Собственная. Ты всё выдержала. Спи.

Она смотрела на меня ещё мгновение, длинно, и я не возьмусь пересказать словами всё, что стояло в этом взгляде. Потом веки её пошли вниз, седация мягко добрала своё, и глаза, продержавшиеся открытыми четыре часа операции, закрылись.

Дорассекали смычку тел и закрывали два живота мы ещё два с лишним часа, двумя бригадами, каждая над своей девочкой, и на четырнадцатом часу настал момент, ради которого всё затевалось. Сдвоенный операционный стол расцепили. Скрипнули фиксаторы, два стола покатились в стороны, на метр, на два, и встали порознь.

Впервые в жизни этих девочек столов было два.

Финальные швы я накладывал уже на автомате, руки дошивали сами, по памяти мышц.

Сестра считала вслух инструменты и салфетки, по-китайски, размеренно, и в конце счёта сказала фразу, которую я понял по интонации раньше перевода. Всё сходится. В операционной стояла особая тишина, которая наступает после боя, когда никто ещё не верит, что можно выдохнуть, и все продолжают двигаться тихо.

На двух мониторах, разнесённых теперь по двум углам зала, шли две разные жизни. Два давления, сто десять у Мэй, девяносто пять у Лань. Два пульса, вразнобой, каждый в своём ритме. Девятнадцать лет одно сердце страховало другое через общую реку, и вот река разделилась, и каждый берег держал себя сам.

Люди вокруг шатались. В прямом смысле, молодой хирург у стены привалился лопатками к кафелю и сполз бы, если бы не сосед. Анестезиологи сидели на своих табуретах серые, со счастливыми глазами. Четырнадцать часов, две жизни, ни одной потери.

Я стоял над столом Лань. Чен стоял над столом Мэй.

Мы посмотрели друг на друга через зал, поверх масок, поверх двух столов, которые сегодня стали двумя. Говорить было нечего, всё, что мы могли сказать друг другу, было уже сказано руками, четырнадцать часов подряд. Чен медленно наклонил голову, и я наклонил свою.

У стены шевельнулась гора.

Хранитель Пекина, всю пересадку простоявший у дверей неподвижным камнем, повернулся к столам. Огромная чёрно-белая голова пошла вниз, ниже, ещё ниже, в поклоне, какого от существ такого размера не ждёшь, глубоком, до самого пола.

— Ты вернул им русла, Лукумон, — сказал он тихо, для меня одного. — Я твой должник.

Фырк внутри шумно, со всхлипом выдохнул и промолчал. Даже про утку.

А потом Хранитель убрал лапы с дверей.

Створки ожили, камень ушёл из них беззвучно, и они распахнулись, обе, настежь. Я развернулся, готовый увидеть парчу, мундиры и визг, и не увидел ничего из этого.

На пороге операционной стоял Император.

Один, без свиты, в простом тёмном, смятом за эти часы костюме, и по его лицу было видно, что все четырнадцать часов он провёл на нервах. А когда пришел сюда под эти двери, то штурм сановников сразу прекратился. Они разбежались. Отец, который девятнадцать лет боялся этого дня, перед самым концом стоял под дверью.

Он сделал шаг в операционную.

Я стянул перчатки, одну за другой, бурые от крови, и они шлёпнулись в таз. Император стоял между двумя столами и смотрел, поворачивая голову, с одной дочери на другую. Две девочки на двух разных столах, в двух разных углах зала, каждая под своим одеялом, на расстоянии, которого между ними не было девятнадцать лет.

Он подошёл к столу Лань и занёс ладонь над её волосами, над шапочкой, остановил руку в сантиметре, не касаясь, человек, которому объяснили про стерильность, и который держал это знание даже сейчас. Ладонь повисела в воздухе и легла обратно, вдоль тела.

Два монитора пищали вразнобой, каждый своё.

Они дышали.

Глава 15

Правитель стоял посреди операционной и не знал, куда идти.

Он сделал полшага к столу Лань, остановился, повернул голову к столу Мэй, снова к Лань, и я вдруг увидел это со стороны во всей простоте. Девятнадцать лет его дочери были в одном месте. Куда бы он ни шёл к ним, он шёл к обеим сразу, к одной кровати, к одному телу. Сегодня ночью маршрутов стало два, и человек, привыкший решать судьбы огромной страны, растерялся перед выбором из двух столов.

К Мэй он всё-таки шагнул первым, наверное, потому что её стол стоял ближе, и рука его пошла к её лбу, отвести прядь из-под шапочки, отцовским жестом. Операционная сестра мягко, двумя пальцами, с поклоном перехватила его запястье в ладони от кожи.

И человек, чьему слову подчинялись армии, покорно отступил на шаг, виновато кивнув ей.

Он постоял ещё, глядя на Мэй и на моих глазах происходило то, чего не увидишь ни на одном приёме. Государь превратился в отца. и оставался мужчина с серым от бессонной ночи лицом, у которого дрожали руки и который не знал, что ему разрешено в этой комнате, а что нет.

— Они дышат, — сказал он, не оборачиваясь ко мне. Голос сел, из него ушло всё государственное. — Обе.

— Обе, — подтвердил я, стягивая шапочку. — Операция завершена, государь. Но я скажу вам честно, потому что вежливой полуправды вы за много лет наслушались. Это перевал, до финала далеко. Первые трое суток решают всё. Заработает ли новая печень Лань, вытянет ли остаток Мэй. Сейчас их увезут в разные боксы, спать они будут сутки, может двое, будить раньше мы не станем, сон сейчас лечит лучше нас. Вы можете наблюдать из-за стекла. Внутрь нельзя ни вам, ни свите, инфекция для них сейчас опаснее любого ножа.

Филипп, вернувшийся в зал следом за Императором, переводил вполголоса, хотя мне казалось, что главное этот человек понял бы и без слов. Император выслушал до конца, глядя на дочерей, и наклонил голову.

— Спасибо за правду, лекарь. Мне много лет обещали чудеса. Правду я слышу второй раз, и оба раза от вас.

Столы тронулись почти одновременно. Две бригады развезли их к двум разным дверям, в два разных реанимационных бокса, и створки закрылись.

Император остался стоять посреди опустевшей операционной, между двумя дверями, и смотрел им вслед, поворачивая голову то влево, то вправо, физически разрываясь взглядом надвое. Мне подумалось, что к этому ему теперь предстоит привыкать до конца жизни, и что это, пожалуй, самая счастливая из всех бед, какие я мог ему сегодня подарить.

Следующий час я держался из последних сил.

В боксах шла передача, и я диктовал листы назначений, стоя над каждой девочкой по очереди, реаниматологи писали, Филипп переводил цифры, которые в переводе не нуждались. Контрольные точки я прогнал дважды, для верности.

— Звать меня при любом скачке давления. При падении диуреза ниже полсотни в час. При изменении цвета отделяемого по дренажам, любом, хоть на полтона. Не совещаться, не перепроверять, звать сразу, ночью, всегда. Лучше десять ложных тревог, чем одна пропущенная настоящая.

Реаниматологи писали молча и быстро, и я видел, что пишут они не для галочки. Эти люди приняли из наших рук операцию и теперь им предстояло трое суток держать её результат, не понимая до конца, что именно они держат.

Поэтому я диктовал подробнее обычного, с объяснениями, почему у Лань допустимое давление ниже стандарта и отчего дренаж правой девочки будет давать больше, они кивали и дописывали на полях своё, иероглифами, вдвое больше продиктованного.

Чен стоял рядом, и вносил свои пункты между моими. Работали мы уже почти без перевода, за пятнадцать часов у стола выучиваешь чужой ритм лучше всякого языка.

— Первый контроль печёночных проб через четыре часа, — сказал он через старшего анестезиолога, когда листы закрыли. — Потом каждые шесть.

— Я возьму первую смену, — ответил я. — Идите спать, профессор. Вы нужны мне живым к утреннему обходу.

Он долго смотрел на меня поверх сползшей маски, что для нас двоих в ту ночь равнялось речи.

— Спасибо, Илья, — сказал он по-русски.

Имя он произнёс впервые. Пятнадцать часов я был для него «лекарь» и «коллега» в переводе, а до того врагом, узурпатором и мальчишкой, и вот теперь, у дверей бокса, национальная легенда Китая выговорила моё имя с чудовищным акцентом и лёгким поклоном, и ушла по коридору, держась рукой за стену.

Ресурс кончился и у меня, только я узнал об этом позже него.

До гостевых покоев меня вёл Филипп, и слово «вёл» здесь стоит в самом прямом смысле, под локоть. Ноги сделались ватными где-то на середине пути, коридоры дворцового крыла плыли, свет ламп размазывался в полосы.

На плече у меня висел Фырк. Не сидел, висел, тряпочкой, свесив лапы мне на грудь, рыжий дух, который пятнадцать часов провёл внутри чужих тел, вычерпал себя до самого донышка и даже про утку молчал, симптом пострашнее моих ватных ног.

— Дойдёте, голубчик, — приговаривал Филипп, придерживая меня на повороте. — Вот сюда. Ещё двадцать шагов. Я разбужу вас через четыре часа, раньше не просите, всё равно не стану.

Как упал на кровать я не запомнил, сразу провалился в сон. Вытолкнула меня из него тревога, точно в срок, за минуту до стука Филиппа в дверь.

И начался марафон, у которого не было ни старта, ни финиша, только два стеклянных бокса и коридор между ними. Первые сутки я прожил в этом треугольнике целиком, и жизнь моя измерялась цифрами.

Цифры вели себя как персонажи, у каждой обнаружился характер. Допплер сосудистой ножки Лань стал главным героем, его я гонял каждые три часа, вжимая датчик через повязку, и всякий раз у меня внутри всё останавливалось на то мгновение, пока на экране не прорисовывался поток.

Поток был.

Узкий, скромный, на треть от нормы, ровно такой, какой я ей построил, он шёл и пересаженная доля жила. Билирубин Лань пополз вниз уже к полудню, лениво, на единицы.

Трансаминазы стояли высоко, на самой грани, доля кричала о пережитом, имела право. У Мэй геройствовал лактат, память о кровопотере и портальном ударе, к вечеру он нехотя пошёл на спад, и её молодое сердце молотило так, что реаниматологи убавляли тревожные пороги, чтобы монитор не орал на здоровую тахикардию.

Утренний обход я вёл по полной программе, без скидок на дворцовые стены. Дренажи, оба, у каждой, объём и цвет в динамике, у Лань отделяемое светлело от порции к порции, и это радовало меня больше любых слов.

Повязки, швы, зоны вокруг, пальпация краёв, температура кожи над пересаженной долей, которую я проверял тыльной стороной пальцев, старым способом, не доверяя одним градусникам. Мочевые катетеры, часовой диурез по графику, у Мэй он шёл щедро, у Лань скупее, но шёл.

Питание в вену, расчёт белка, потому что доле, которая строит себя, нужен строительный материал, и я лично пересчитал аминокислоты дважды.

К Мэй я заходил с отдельным чувством. Эта девочка отдала сестре треть себя, не приходя в сознание, её не спрашивали, за неё решили два хирурга и её собственная беда, и теперь её организм расплачивался по нашим счетам, без жалоб, лактатом и тахикардией.

Я стоял над ней, слушал её гремящее сердце в фонендоскоп и мысленно обещал ей то же, что вслух обещал её сестре. Спасти обеих. Никак иначе.

С Ченом мы встречались на нейтральной полосе, в коридоре между боксами, каждые несколько часов. Разговоров у нас не было. Был обмен листками, его цифры мне, мои ему, и однажды, подходя, я увидел, что он уже читает свежие пробы Лань, взял сам, не дожидаясь, пока я спрошу.

Я взял у него из рук второй листок, по Мэй, кивнул, и мы разошлись по своим стеклянным боксам. Вечером я ушёл спать на два часа, оставив на него обеих, уснул сразу, что говорило о степени моего доверия больше любых слов.

А ещё по отделению ходил Панда.

Открыто, не прячась в стены, во весь рост, чёрно-белая гора плыла по коридорам реанимации, и персонал, для которого её не существовало, вёл себя странным и одинаковым образом.

Сёстры, влетавшие в коридор со сжатыми кулаками, на его середине сбавляли шаг и распрямляли плечи. Молодой реаниматолог, второй час накручивавший себя над монитором Лань, вдруг выдохнул, налил себе воды и сел ровно, именно в ту минуту, когда мимо его стекла протекла громада. Паника уходила из отделения и только я знал, кто автор этого.

К вечеру первых суток картина сложилась такой. Мэй тянула уверенно, широко, всем своим гремящим сердцем. Лань держалась на нижней границе допустимого, кровоток в новой доле шёл впритык, без запаса, и каждый допплер я начинал с того же мгновения остановленной жизни.

Выдыхать было рано.

Филипп нашёл меня в комнате отдыха при отделении, где я пил кофе, четвертый за сутки, и изучал свежую коагулограмму Лань.

Выглядел старик безупречно. Свежая сорочка, отглаженный костюм, ни следа той ночи, когда его двигали по коридору, как створку, и только по особенной аккуратности, с которой он прикрыл за собой дверь, я понял, что новости он принёс весомые.

— Ночью прошли аресты, голубчик, — сказал он и сел напротив. — Тихие, без объявлений. Те, кто ходил к Чену все эти годы. Двое весьма высокопоставленных лиц из церемониального ведомства. Император занимается этим лично и очень аккуратно, ни одного громкого слова, ни одной официальной бумаги, люди просто перестали появляться на службе. Кабинет одного уже опечатан. Охрана в восточном крыле сменилась в полном составе за одно утро.

Я кивнул, не отрываясь от коагулограммы. Фибриноген подрастал, это было хорошо, доля строила себя. Потом отложил листок, потому что один вопрос висел на мне со второй половины операции, и лучшего человека для него в Пекине не было.

— Объясните мне одно, Филипп Самуилович. Той ночью они ломились в операционную. Зная, чьи дочери на столе, зная, что Император может их настичь. Они его не боялись? Это же самоубийство.

— Это и было самоубийство, голубчик, — Филипп кивнул с видом преподавателя, дождавшегося правильного вопроса. — Осознанное. Ва-банк. Поставьте себя на их место. Двадцать лет их устраивало всё как есть, и двадцать лет они это «как есть» охраняли, продавливая планы, которые ничего не меняли. И вдруг за одну неделю приезжает чужак, ломает Чена, ночью попадает к Императору, и наутро стоит у стола первым хирургом. Они проиграли ещё до разреза и знали это. А потом в пультовой на мониторах начался хаос. Пробуждение, остановка операции, скачки. И они увидели в этом хаосе последний подарок судьбы.

— Смерть девочек на моём столе.

— Смерть девочек на вашем столе, — согласился Филипп без улыбки. — Поймите механику. Умри принцессы под ножом русского, и их двадцатилетняя игра из измены превращается в правоту. Они предупреждали. Они пытались остановить. Они ломились в двери спасать наследниц императора от заезжего мясника. Вы становитесь убийцей, Чен соучастником, Император обманутым стариком, а они единственными зрячими при слепом дворе. Заметьте, они не операцию бежали останавливать. Они бежали занять места в первом ряду, чтобы катастрофа случилась при свидетелях. А уж то, что она случилась бы, они бы постарались. Хорошо Панда смог их задержать.

Я помолчал, глядя на остывший кофе. Механика была понятной, гладкой и от этой гладкости особенно гнусной.

— Остаётся вопрос, зачем им это всё. Чем им столько лет мешали две сросшиеся девочки и чем помешали бы две здоровые.

— А вот это, голубчик, вопрос на миллиард, — Филипп развёл ладони. — И задаете его не вы один. Император сейчас получает на него ответы лично, в помещениях, куда я не вхож, и полагаю, ответы эти его не радуют. У старого Гольдмана есть догадки. Но озвучивать догадки в этом дворце — дурная привычка, от неё умирают. Дозреют до фактов, узнаете первым.

Он замолчал, я стиснув зубы смотрел чуть правее него. Мне все это не нравилось. Все эти политические интриги проходили мимо меня. Невольно я всегда оказывался в центре их разрешения.

— Двор проснулся в новой реальности, — продолжал Филипп, грея ладони о свой стакан. — Много лет все были уверены, что государь стар, убит горем и слеп. Выяснилось, что зряч и никуда не торопился. Страшное, доложу вам, пробуждение для некоторых. Теперь пересчитывают, кто и что говорил при нём за эти годы. А на вас, Илья Григорьевич, тут смотрят со смесью ужаса и религиозного благоговения. Вы за несколько дней сломали то, что стояло нерушимо много лет, и никто не понимает, как. Я слышал уже три версии, одна другой красочнее, в самой скромной вы читаете мысли.

— Хорошо, — сказал я и отложил распечатку. — Пусть смотрят с чем угодно. Главное, чтобы сюда не лезли. Ни с ужасом, ни с благоговением. Трое суток тишины, Филипп Самуилович, вот всё, что мне нужно от этого двора.

— Об этом можете не беспокоиться, — Филипп улыбнулся. — После сегодняшней ночи к этим дверям никто не подойдёт. Желающие кончились.

Возмездие шло где-то там, за стенами отделения, своим ходом, и это была не моя война. Моя война лежала в двух боксах, под простынями, и мерилась миллимолями на литр. Я допил кофе и пошёл к пациентам.

Второй ночью меня выдернул из сна телефон, и по первому же слову я понял, что тревога настоящая.

— Доктор, УЗИ… поток… — дежурный реаниматолог ломал русские слова пополам, но слово «поток» я услышал, и остальное стало неважно.

Бежал я по ночному дворцовому крылу так, как не бегал, наверное, со времён «скорой». Пустые коридоры, лампы дежурного света полосами, собственное сердце в ушах. Где-то на середине пути в голове слабо зашуршало.

— Двуногий… что стряслось? Я с тобой. Могу нырнуть, посмотрю изнутри…

— Лежи, — отрезал я на бегу, мысленно, но с той интонацией, с которой командуют «фу». — Ты пустой, Фырк. Ты в неё сейчас нырнёшь и в ней же останешься, вычерпанный. Мне двух пациенток хватает, третьего не возьму. Это моя работа, руками и головой. Лежать и восстанавливаться, это приказ.

Он не стал спорить, и по тому, как покорно стихло шуршание, я понял, насколько ему на самом деле плохо. Поворот, ещё поворот, шлюз, халат внакидку, бокс.

У монитора УЗИ уже стоял Чен.

В мятом халате, том же, что днём, небритый, с сухими воспалёнными глазами. Вторые сутки он ночевал в ординаторской через стену. Датчик он держал сам, прижимая через повязку Лань, и на экране я с порога увидел то, из-за чего меня подняли. Поток в сосудистой ножке упал. Скорость просела втрое против вечерней, кривая, ещё вчера бежавшая бодрыми пиками, ползла низкая, вялая, на самом дне допустимого.

— Когда? — спросил я, беря второй датчик.

— Контроль час назад норма, — реаниматолог собирал фразы из кубиков. — Сейчас плановый. Вот.

Час. За час поток в анастомозе просел втрое, и на другом конце этой кривой лежала пересаженная доля, которой я лично обещал треть нормального притока. Вариантов было два, и оба мы с Ченом быстро проговорили, через ломаный русский реаниматолога, через цифры на листке, через пальцы на схеме, нарисованной тут же, на обороте назначений.

Первый вариант, тромбоз. Свежий тромб в анастомозе, в моём шве, в «колодце». Тогда счёт на минуты, повторное вскрытие, ревизия сосудов, и мы оба знали, что этого Лань не переживёт, вторую операцию за двое суток её тело не потянет.

Второй вариант, спазм. Сосуды, которые я сшивал, спавшиеся, отвыкшие от потока, дремавшие много лет, могли ответить на новую нагрузку по-своему, сжаться, как сжимается всё живое от непривычного. Плюс ночь, плюс её вечная гиповолемия, объёма в русле мало, давление ночью физиологически ниже, потоку просто не хватает напора.

Тромб оперируют. Спазм лечат теплом, объёмом и терпением. Перепутать в любую сторону значило убить.

— Признаки за спазм, — Чен чертил пальцем по экрану, реаниматолог переводил вдогонку. — Поток есть. Малый, но есть. Тромб… тромб чаще ноль. Стенка чистая, смотрите.

Я смотрел. Просвет анастомоза на экране был свободен, эхо-тени в нём не стояло, поток шёл по всему сечению, только шёл он еле-еле. Живое, придушенное, не мёртвое. И доля на глаз, через повязку, дренажи молчали, отделяемое светлое, температура её края под моей ладонью держалась.

— Спазм, — согласился я. — Работаем от спазма, тромб держим в уме. Тёплый раствор в вену, объём поднимаем, триста за первый час. Спазмолитик в дозе для её веса. Ножной конец приподнять, весь приток ей. Грелку на проекцию, через простыню. Контроль допплером каждые пятнадцать минут, и если через сорок пять поток не пойдёт вверх, я мою руки.

Следующие сорок пять минут мы простояли у монитора вдвоём, плечо к плечу, молча, и я снова, как на столе, мерил время вздохами аппарата. Тёплый объём уходил в её вену. Пятнадцатая минута, поток без перемен. Тридцатая, кривая приподняла головки пиков, чуть-чуть, на грани погрешности, и мы оба одновременно наклонились к экрану. Сороковая.

Поток пошёл.

Пики поднимались один за другим, скорость выползала из ямы, к концу часа кривая бежала почти по-вечернему, бодро, узко, впритык, как и было мною построено. Сосуды отогрелись, напились и раздумали умирать. Доля за повязкой жила.

Чен снял очки, помял пальцами переносицу и что-то тихо сказал реаниматологу. Тот заулыбался и не стал переводить. Наверное, правильно сделал.

В ординаторской через стену нашёлся чайник и в три часа ночи мы пили эту отраву вдвоём, потому что расходиться сразу после такого не умеет ни один лекарь на свете.

Говорить нам было в общем нечем, переводить некому, реаниматолог ушёл к мониторам. Мы сидели над стаканами, два человека, у которых на двоих было одно ремесло, пятнадцать часов общего стола и одна отвоеванная этой ночью доля печени. Слова тут были без надобности.

И всё-таки Чен заговорил.

На излете адреналина, глядя в стакан, медленно, подбирая, как я понял, самые простые слова из своего русского запаса, штучные, выученные у переводчиков за эту неделю. Выходило коряво, с провалами, и я ни разу не перебил и не помог.

— Мы вскрыли их тогда. Я… первый ассистент. Молодой. Шеф увидел это. Реку. Общую. Я помню его глаза. Над маской. Он смотрел долго. Потом положил скальпель. Просто положил. И сказал, зашивайте.

Стакан в его руках был неподвижен.

— Зашивайте, — повторил он. — Одно слово. Я зашивал. Руки мои. Я жил с этим много лет.

Это была не исповедь, исповедь он уже отдал мне позапрошлой ночью, через Филиппа. Это была сухая констатация, протокол, зачитанный вслух над больничным чаем, и отвечать на него не требовалось. Таким словам не нужен ответ. Им нужен свидетель, человек того же ремесла, который выслушает и не отведёт глаз, и я сидел, держал его взгляд и молчал.

За окном ординаторской занимался серый, мутный рассвет вторых суток.

Днём цифры развернулись к свету.

Печёночные пробы Лань пошли вниз, уже уверенно, билирубин за сутки скатился на треть, трансаминазы сползали со своей грани час за часом. Доля работала.

Она чистила кровь своей хозяйки, гнала ровную, золотую жёлчь по дренажу и строила себя, наращивая то, чего ей не хватало. Токсины уходили из девочки, и по монитору это читалось даже в ритме сердца, он становился ровнее и ленивее, сердцу больше не приходилось воевать.

Мэй вообще вела себя неприлично хорошо для человека, у которого позавчера забрали две трети печени. Лактат ушёл в норму, давление стояло, как влитое, остаток её печени по УЗИ уже наливался, регенерация у девятнадцатилетних идёт со скоростью, от которой у хирургов моего возраста щемит профессиональной завистью.

Выдох пошёл по отделению мелкими, смешными приметами. Старшая реанимационная сестра, двое суток смотревшая на меня, как таможня на контрабандиста, утром вдруг улыбнулась мне в коридоре и сунула в руки плошку с горячими баоцзы.

Чен на совместном обходе, читая свежие пробы Лань, снял очки и потёр глаза, долго, с силой, так трут глаза люди, которые наконец поверили.

Ожил и Фырк.

— Двуногий! — рыжая морда воздвиглась над спинкой стула в ординаторской, и голос набрал прежнюю сытую наглость. — Я должен сделать заявление. Трое суток! Трое суток я нюхал чужую печень изнутри! Я в ней жил, я в ней спал, мне теперь печёночный запах будет сниться до конца времён. Я астрально истощён, слышишь? Ис-то-щён! Я имею право на утку по-пекински. Хотя бы посмотреть на неё! Постоять рядом! Повдыхать!

— Вечером будет утка, — пообещал я. — Целая.

— И соус, — быстро добавил он. — Тот, тёмный. Я узнавал, к ней положен соус.

Императора привели к боксам после полудня. Он шёл по коридору реанимации в сопровождении одного Филиппа, без свиты, и у стёкол повёл себя так, как я и ожидал от него после той ночи. У бокса Мэй он постоял, посмотрел на спящую дочь, на монитор, кивнул сам себе. А у бокса Лань остался.

Стоял он долго, минут двадцать, неподвижно, глядя на нее сквозь стекло. Понять его было несложно. За обеих девочек этот человек боялся обычным отцовским страхом.

А потом он сделал то, чего я не ожидал.

Император приложил ладонь к стеклу бокса, повернул голову и сказал в пустой коридор, негромко, по-китайски, три слова. Филипп, стоявший в трёх шагах, перевёл мне их позже, хотя перевода там почти не требовалось, интонацию я понял и так.

«Спасибо, старый друг».

Коридор был пуст для всех, кроме меня. В пяти метрах от Императора, у стены, стояла чёрно-белая гора, и когда слова прозвучали, гора медленно, глубоко склонила огромную голову. Восемнадцать лет молчания кончались не только у людей.

Вечером мы с Ченом сели над листами и приняли решение, к которому всё шло. Мэй стабильна вторые сутки, седация ей больше не лечение, ей пора возвращаться. Выводим сегодня.

А перед этим, в перерыве между обходом и консилиумом, в моих покоях состоялась выплата по уговору.

Утку принесли целую, глазированную, царственно уложенную на блюде, с горкой тончайших блинчиков и плошкой того самого тёмного соуса. Я запер дверь, задёрнул штору, проверил, что покои пусты, и кивнул.

— Тихое место. Как договаривались.

Фырк материализовался прямо на столе, по-хозяйски, всеми четырьмя лапами на скатерть, и на минуту застыл над блюдом, вбирая ноздрями пар. Рыжий бурундук ростом с кошку напротив утки размером с него самого, зрелище было библейское.

— Моя, — сказал он с чувством. — Целая. Личная. Без дележа.

И приступил.

Куда в него помещалось, я не спрашивал, за годы нашего знакомства этот вопрос утратил научный смысл. Утка исчезала сустав за суставом, кожица хрустела на все покои, блинчики он наворачивал на кусок мяса лапами, макал в соус по самые локти и жмурился так, что морда складывалась гармошкой. За трое суток внутри чужой печени он заработал каждый грамм, и я сидел рядом, пил чай и просто смотрел, как ест мой дух, потому что зрелище это было целебное.

Через двадцать минут на блюде лежал остов, обглоданный до анатомической наглядности, а поверх остова лежал Фырк, кверху брюхом, с соусом на усах.

— Двуногий, — сообщил он потолку сыто и торжественно. — Я должен сказать тебе горькое. Всё, что я ел до этой утки, было не жизнью. Так, черновиком.

— Ужас какой, — покачал головой я. — Как в тебя вообще столько влезло?

— А я знаю! — фыркнул Фырк. — Я вообще дух! И у меня не должно быть желудка…

— Желудка, да, но и черной дыры на его месте не должно быть, — усмехнулся я.

— Уж не знаю как оно там работает, но мне было чертовски вкусно, — погладил пузо Фырк.

— То есть мы в расчёте.

— Мы в расчёте, — он приподнял голову и оглядел остов с одобрением мастера. — Но блинчики я тебе не прощу. Их было мало. К такой утке их должно быть вдвое больше.

Ожил окончательно. Можно было работать дальше.

К вечеру бокс Мэй подготовили, как готовят сцену.

Седацию снижали по часам, ступенями, анестезиолог сидел у изголовья безотлучно. Аппарат перевели на вспомогательный режим, и Мэй уже дышала с ним пополам, её доля вдохов росла от часа к часу. Мы с Ченом встали по обе стороны кровати, каждый со своей стороны, два человека, перекроившие это тело позавчера, и теперь ждавшие, как оно нас примет.

Императору объяснили про инфекционный контроль ещё в день операции, и он не спорил. Правитель стоял за стеклом, в марлевой маске, которую на него надели скорее из вежливости, и по мере того, как снижалась седация, он придвигался к стеклу ближе и ближе, пока не прижался к нему лбом.

В соседнем боксе спала Лань, ей до пробуждения оставались ещё сутки, её доле нужен был покой.

Я стоял, смотрел на приборы и думал о том, о чём думать себе запретил. Она сейчас проснётся. И первое, что спросит любая из них, первое, что…

Мысль я оборвал и вернулся к приборам.

— Готова, — сказал анестезиолог. — Рефлексы есть, дышит сама. Извлекаю.

Он размотал фиксацию, попросил её сделать выдох и потянул трубку. Пластик вышел с влажным звуком, сестра тут же подала кислородную маску, и Мэй, впервые за трое суток, сделала вдох сама.

Хриплый, неровный, следом кашель, слабый, как у котёнка, и снова вдох, уже глаже.

Она дышала.

Дальше оставалось только ждать.

Плавный писк монитора. Шелест кислорода в маске. За стеклом, вжавшись в него лбом, стоял её отец.

Мэй медленно выныривала из глубины, слоями, как всплывают с большого погружения. Сначала дрогнули пальцы правой руки, поверх одеяла, перебрали складку и затихли. Потом по лицу прошла лёгкая судорога, тень гримасы, мышцы вспоминали себя. Под закрытыми веками поплыли глазные яблоки, влево, вправо, кто-то внутри уже осматривался. Дрогнули ресницы.

Император за стеклом подался вперёд всем телом.

Веки поднялись. Тяжело, наполовину, снова опустились, и поднялись опять, уже выше. Мутный, расфокусированный взгляд поплыл по белому потолку, ничего на нём не нашёл и пошёл вниз, по стенам, по приборам, на наши лица, моё, Чена, анестезиолога. Взгляд собирался в фокус на глазах и искал. Он не блуждал, он именно искал, что-то одно, определенное, то, что было рядом всю её жизнь.

Пересохшие губы Мэй разлепились и слабо шевельнулись.

Муром. Диагностический центр. Ординаторская.

Чайник в ординаторской Диагностического центра выкипал уже по второму разу, и Лена Ордынская, спохватившись, выдернула его из розетки.

— Всё, всё, наливаю. Тебе какой, с бергамотом пойдёт?

— Мне любой, только не больничный, — Ника устроилась на диване с ногами, насколько позволял живот, и распаковывала принесённый пакет. — Я его за две недели на всю жизнь напилась. Держи. Шарлотка, утренняя, тёплая ещё была, когда выходила.

— Ты зачем печёшь вообще? Тебе лежать положено.

— Мне положено умеренную активность и положительные эмоции, — с удовольствием процитировала Ника. — Выписка, страница два. Шарлотка проходит по обоим пунктам.

Карантин с отделения сняли неделю назад, и Ника пришла в Центр уже не пациенткой, гостьей, с передачкой, в своей одежде, и разница эта чувствовалась во всём, в походке, в голосе, в том, как она по-хозяйски забралась на диван.

Подругами они с Леной стали через стекло. Через то самое стекло седьмой палаты, у которого Лена простояла суммарно часов сорок, снаружи, в маске, с планшетом назначений, и через которое они наговорили друг другу столько, сколько иные не наговаривают за годы. Теперь стекла между ними не было, и обе, кажется, до сих пор получали от этого тихое удовольствие.

— А он толкается уже? — Лена села напротив, обхватив кружку обеими ладонями, и смотрела с тем жадным исследовательским интересом, с которым обычно смотрела в микроскоп. — В смысле, срок же ещё… или уже? Я в акушерстве плаваю, у нас его полгода было.

— Шевелится, — Ника положила ладонь на живот. — Не толкается ещё, а так, будто рыбка проплыла. Первый раз я вообще решила, что показалось.

— А искру его чувствуешь? Отдельную, его собственную.

— Лен.

— Что? Это научный вопрос! Про внутриутробное формирование контура почти нет данных, все боятся беременных сканировать, а тут ты, живой источник…

— Живой источник сейчас чаем в тебя плеснёт, — пообещала Ника, и обе засмеялись. — Чувствую. Тёплое такое пятнышко. Своё, не моё. Всё, закрыли тему, а то я разревусь, мне нельзя, у меня положительные эмоции по выписке.

Про Илью она рассказывала с показным возмущением, за которым гордость торчала, как шило из мешка, во все стороны.

— Сидит там, понимаешь, оперирует. Звонит раз в день, голос довольный, уставший, «всё идёт по плану, Ёж». По какому плану, думаю, ты мне про план расскажи, у нас обои в детской вторую неделю стоят в рулонах у стены. Вот приедет, я ему устрою императорский приём. Спецоперацию «ремонт». С наркозом, если понадобится.

— Не устроишь, — сказала Лена с полным знанием дела. — Ты его сначала кормить будешь сутки, я тебя знаю.

— Одно другому не мешает. Кормить и выдавать фронт работ, это, между прочим, основа семейной жизни… Хорошо хоть домой уже едет. Так, а расскажи мне лучше про Грача. Мне Семён по телефону начал и заржал так, что не договорил.

Лена прыснула в кружку.

— Ох. Денис Игоревич у нас теперь работает над эмпатией. Ему кто-то сказал, что с пациентами надо разговаривать, устанавливать контакт. И он теперь устанавливает. Подходит к бабушке с холециститом и говорит, дословно: «Не волнуйтесь. Вероятность вашей смерти статистически незначима». Бабушка в слёзы, Зиновьева в крик, Грач стоит и искренне не понимает, он же успокоил, он же цифру назвал хорошую…

Ника хохотала, откинувшись на спинку дивана, и Лена, глядя на неё, смеялась уже сама над собой, над Грачом с его статистикой, звонко, в голос, отмахиваясь рукой, ну хватит, сейчас чай пролью, и было в этой ординаторской в этот час так тепло, как бывает только там, где совсем недавно было очень страшно.

Семён вошёл без стука, потому что шёл за картой.

— Лен, у тебя Прохоров из четвёртой… — начал он с порога и осёкся.

Дальше он стоял и смотрел, и карта из головы у него выпала вся.

Лена смеялась. В голос, запрокинув голову, отмахиваясь ладонью от чего-то, что досказывала Ника, и не могла остановиться, и снова заходилась, и от смеха у неё на щеках стояли ямочки. Семён помнил её другой, серой мышкой из лаборатории, которая разговаривала с пробирками охотнее, чем с людьми, смотрела в пол и вздрагивала, когда рядом повышали голос. Помнил прозрачной тенью после той истории в подвале, когда она неделю ходила по стенке и шарахалась от собственного отражения. Он привык её беречь, как берегут контуженых, тихо и не подавая вида.

А сейчас на диване напротив Ники сидела и хохотала красивая девушка. Просто очень красивая девушка с ямочками на щеках, и Семён поймал себя на мысли настолько глупой, что уши нагрелись сами, без её участия. Обалдеть. Она, оказывается, умеет смеяться. Вот так, в голос. И ямочки.

— Величко! — Ника заметила его первой и замахала рукой. — Чего застрял в дверях, заходи. У нас шарлотка, пока Зиновьева не пронюхала.

— Я за картой, — сказал Семён и не двинулся с места.

— Карта подождёт, шарлотка остынет. Садись.

Он сел, куда показали, получил кружку, кусок на салфетке, и следующие десять минут честно пытался участвовать в разговоре, кивал, поддакивал, один раз даже удачно вставил про Грача, у которого на дежурстве спросили, будет ли дождь, и он ответил про вероятность осадков с точностью до процента.

Лена опять засмеялась, Семён опять уставился на ямочки, и Ника, от которой в этой жизни мало что укрывалось, посмотрела на него долгим, очень довольным взглядом, но промолчала.

Сидели они втроём вокруг шарлотки, трое людей, которых собрал вокруг себя один человек, находившийся сейчас за шесть тысяч километров, и было это похоже на семейный вечер в доме, где хозяина ждут со дня на день.

Дверь распахнулась с грохотом, от которого подпрыгнули кружки.

— Ага! — Зиновьева встала в проёме, уперев руки в бока, и обвела стол взглядом прокурора. — Чаи гоняют. С выпечкой… И без меня! Совесть у вас есть, коллеги, или её тоже без меня съели?

— Саш, садись, — Ника, смеясь, пододвинула четвёртый стул. — Тут на всех, я знала, к кому иду.

И тут Зиновьева оборвала сама себя.

На полуслове, на полудвижении к стулу. Улыбка сошла с её лица так, как сходит она у людей, вспомнивших о чём-то, что на минуту удалось забыть, и в ординаторской уже стояла тишина, когда она заговорила.

— Отставить чай, — голос у неё сделался ледяной и рабочий. — Кобрук вызывает. Всех. Срочно, бегом в её кабинет.

Стулья двинулись одновременно. Семён и Лена вскочили не думая, командный рефлекс отделения сработал сам. Ника побледнев выпрямилась на диване.

— Что случилось? — Семён уже стягивал с спинки халат. — Тяжёлый пациент? Поступление?

— Не знаю, — Зиновьева мотнула головой, и по этому «не знаю» стало ясно, что дело хуже любого поступления. — Она сказала одно. Вопрос важный.

Глава 16

Взгляд Мэй сфокусировался на моём лице, губы её дрогнули ещё раз, уже со звуком.

Одно короткое слово вышло по-китайски, надтреснутое после трёх суток трубки, и никто в боксе не стал переводить. Ни о ком другом она спросить не могла. Она спросила про сестру.

Я знал, что так будет, ещё пока у нее были закрыты веки. Знал по руке. Сознание к ней ещё только шло, слоями, сквозь остатки седации, а левая рука уже жила и работала, она ползла по одеялу, к краю кровати, шарила там, возвращалась и ползла снова.

Девятнадцать лет тело этой девочки знало, слева всегда была сестра, которую она чувствовала всем телом. Вторым сердцем, стучащим в общий бок. Рука искала всё это на привычном месте, находила пустоту, и эта пустота, я понимал, была для неё сейчас страшнее любой боли в швах.

Монитор зачастил. Глаза Мэй заметались от моего лица к пустому краю кровати и, обратно.

— Мэй. Смотри на меня.

Голос я включил тот же, что тогда, и он снова сработал как рубильник, взгляд зацепился за меня и повис.

— Лань жива. Слышишь меня? Жива. Вы разделены. Операция закончена, всё получилось. У неё теперь своя печень, у тебя своя. Она спит в соседнем боксе, за этой стеной. Я только что от нее пришел к тебе.

Она слушала, и я видел, как слова доходят до неё с опозданием, сквозь лекарственную вату, и как она не верит словам. Девятнадцать лет её самым надежным источником сведений о сестре было собственное тело, бок, дыхание рядом, а сейчас все это исчезло. Лекарям она верила во вторую очередь.

— Своя… — прошелестела она по-русски, с трудом. — У Лань… своя печень?

— Своя доля, я сам её пришивал. Работает третьи сутки, гонит жёлчь, чистит кровь. Твоя сестра теперь должна тебе треть печени, будешь взыскивать, когда обе встанете.

Шутку она не оценила, сил не хватило, но лицо ее расслабилось, из глаз ушла паника. Данные на мониторе начали выравниваться, ступенька за ступенькой.

За стеклом бокса стоял её отец.

Он был там с начала снижения седации, он всё видел, и слышал через динамик всё, включая первое слово. Его дочь вынырнула с того света, с многочасовой операции и первым делом спросила про другую. Император закрыл глаза. Медленно наклонился вперед, пока лоб не коснулся стекла и плечи опустились.

Мэй затихла. Веки её тяжелели, организм добирал своё, и последнее, что она сделала, уходя обратно в уже спокойный, обычный сон, я видел сам и запомнил надолго. Её правая рука в последний раз проползла к краю кровати и осталась там, ладонью на пустом месте. Там, где много лет была Лань.

Лань выводили из сна на сутки позже, к вечеру следующего дня, её организму каждый лишний час сна шёл в копилку.

Всплывала она иначе. Мэй выныривала, как сильный пловец, рывками, к воздуху. Лань поднималась медленно и очень тихо. Когда её глаза открылись, в них сразу появилось осознание. Она помнила. Я понял это по тому, как она не искала взглядом, не блуждала по потолку. Она смотрела прямо на меня и ждала.

Эта девочка ушла в седацию с операционного стола, где слышала всё. Выбор, проговорённый Ченом на её родном языке.

Собственные беззвучные слова. Она попрощалась там, на столе, попрощалась всерьёз, взрослым, спокойным прощанием, она все решила и в сон уходила с уверенностью, что выторговала сестре жизнь единственной доступной ей ценой.

Из неё извлекли трубку, дали воды смочить губы, и первый вопрос она задала шёпотом, почти без голоса.

— Вы послушали меня?

Я стоял молча, до меня доходило. Потом дошло и внутри повернулось что-то тяжёлое.

— Нет, — сказал я, наклонившись, чтобы ей не тратить силы на слух. — Не послушал. Я тебя ослушался, Лань. Никто не умер. У Мэй своя печень, у тебя своя. Твоя работает третьи сутки. Ты будешь жить. Обе будете.

Она смотрела на меня и не верила. Это было написано на её лице открытым текстом, она искала в моих словах утешительную ложь, приготовленную для умирающей, крутила их так и этак, не находила, и от этого у неё начали дрожать губы.

Человек, который готовился к смерти, разворачивается обратно к жизни. По вискам её потекли слёзы шока и бессилия, я не мешал, им положено было вытечь.

Потом её губы шевельнулись снова, еле-еле.

— Колодец?

Вот тут я не выдержал и улыбнулся. Она слышала на столе всё, включая план, включая слово, которым я его называл, и трое суток проносила это слово сквозь седацию.

— Работает, — сказал я. — Вода пошла. Полные берега.

Последние два слова были не мои, но ей об этом знать не полагалось, и рыжий соавтор за моим воротником великодушно промолчал.

Первый по-настоящему осознанный взгляд Лань ушёл с моего лица в сторону. Мимо приборов, мимо стойки, в белую стену бокса и упёрся в неё. Я знал, что она там видит. За той стеной лежала её сестра.

Свести их решили на пятые сутки, когда обе линии анализов пошли ровно, и решение это было медицинским лишь наполовину.

Вторую половину продиктовали два монитора и две правых руки, потому что рука Мэй так и жила на пустом краю кровати, а Лань поворачивала голову к стене столько раз за день, что реаниматологи начали делать это вместе с ней. Тела, прожившие много лет одним, тосковали друг по другу, эту тоску не лечил ни один препарат из наших листов.

Везли Мэй, она была сильнее, её кровать выкатили из бокса с монитором и стойкой, и медленно, торжественно повезли по коридору. Я шёл рядом и смотрел на её лицо, и увидел момент, который никогда не забуду.

Каталка вошла в бокс Лань и поравнялась с её изголовьем. Они посмотрели друг на друга.

В первый раз за девятнадцать лет, они увидели друг друга так. Со стороны. Не в зеркало, не скошенным вбок глазом, не на фотографии, а вживую, лицо напротив лица. Смотрели они мутно, сквозь препараты, у Мэй от поворота головы тянуло швы, у Лань не было сил приподняться, всё было неудобно и больно. Некоторое время две пары одинаковых тёмных глаз изучали друг друга через проход, недоверчиво и взахлёб.

— Ставим, — скомандовал я, и кровати свели борт к борту, выровняли по высоте, застопорили колёса.

Между девочками остались два пластиковых борта и больше ничего. Обняться они не могли, у обеих через весь живот шли свежие швы, садиться им было нельзя ещё неделю, поворачиваться всем корпусом тоже. Весь доступный им контакт умещался в длину рук.

Мэй начала первой. Её рука поднялась, перевалила через борт, я видел, чего ей это стоило, у неё побелели крылья носа, но рука дошла и легла на смежный борт. Рука Лань медленно потянулась навстречу, проползла последние сантиметры и накрыла руку сестры сверху.

Четыре пальца поверх четырех на борту кровати. Это был максимум. И это было всё.

Они одновременно выдохнули, одним слитным звуком, я поднял глаза на мониторы, потому что ухо поймало перемену, которую голова ещё не назвала. Два писка, пять суток шедшие вразнобой, каждый в своём ритме, сходились.

Удар за ударом, две кривые подтягивались друг к другу, и над сдвинутыми кроватями шёл один пульс на два экрана. Тела, всю жизнь прожившие в одном ритме, нашли его снова, теперь через пальцы.

Наука знает этому объяснение, синхронизация ритмов при контакте описана у матерей с младенцами. Я и сам мог бы прочитать об этом лекцию. Стоя в том боксе, я в свою лекцию не верил.

Лань очень медленно повернула голову ко мне и сказала одними губами, без звука, но теперь я это слово уже знал.

«Спасибо».

А Мэй повторила вслух. С усилием, по слогам, тем самым ломаным словом с банкета, с той же ошибкой, с которой началось наше знакомство.

— С-па-си-бо… лекаль.

Кольцо замкнулось. Старшая реанимационная сестра, та самая, с баоцзы, отвернулась к стойке и что-то очень долго поправляла в идеально висящей капельнице. Чен, стоявший в дверях бокса, закрыл глаза. Фырк молчал, как молчал только дважды и мне не требовалось поворачивать голову, чтобы знать, какая у него сейчас морда.

Мы простояли так долго. Две кровати рядом, сплетенные пальцы и один общий пульс на двух мониторах.

Императора впустили к обеим на следующий день, когда кровати ещё стояли сдвинутыми, и готовиться к этому визиту пришлось скорее нам, чем ему.

Он вошёл в бокс в стерильном облачении, в маске и шапочке, из-под которых остались одни глаза, и остановился между двумя изголовьями. Постоял. А потом положил ладони на две головы по отдельности. Правую руку на волосы Мэй, левую на волосы Лань. Много лет он обнимал их только вместе, одним объятием на двоих, любое прикосновение к одной было прикосновением к обеим, и вот сегодня у каждой из его девочек впервые появилась собственная отцовская рука.

Девочки, слабые, накачанные препаратами, потянулись к его ладоням одновременно, каждая к своей, Мэй щекой, Лань виском, он стоял между кроватями, растопырив руки, как стоят отцы, на которых висят дети, и боялся шевельнуться.

— Папа, — сипло сказала Мэй, и по глазам над маской было видно, что она собирает силы на что-то важное. — Папа. Лекаль обещал нам снег. Белый совсем. Тлебуй с него снег, ты Импелатол или кто…

Договорить она не смогла, потому что засмеялась собственной шутке первой, а смеяться ей было категорически нельзя, швы отозвались сразу, смех сломался в оханье, оханье в слёзы, и следом заплакала Лань, тихо, в подушку. А вместе с ними прослезился и император…

А потом Император поднял голову и посмотрел на меня.

Взгляд этот длился недолго. В нём не было величия, ни даже благодарности в том виде, в каком её выражают словами. Мне доводилось получать награды, в двух жизнях, разные, и я знаю, как они весят. Так вот, всё, что этот человек скажет мне потом орденами, грамотами и дипломатическими нотами, весило меньше этого мгновения, мы оба это понимали. Я вышел из бокса тихо, чтобы не мешать им это осваивать.

Чен снова пришёл к девочкам на восьмые сутки, когда их перевели из реанимации в палату, пришёл один, без свиты и ассистентов, с пустыми руками.

Я оказался свидетелем случайно, шёл по коридору с результатами и увидел его в приоткрытую дверь. Профессор стоял в двух шагах от кроватей, прямой, как на комиссии и говорил.

По-китайски, коротко, сухими рублеными фразами, и перевода мне не требовалось, потому что содержание этой речи я знал раньше него. Он рассказывал им то, что рассказал мне позапрошлой ночью.

Что много лет назад он стоял над ними с инструментом. Что был молод и остановился вместе со всеми. Что потом не смел к ним подойти все эти годы, и лечил их издали, чужими руками, и молчал.

Он говорил, глядя не в пол, им в глаза, по очереди, и это, я знал, было самым трудным из возможного. Каяться в пол умеют все.

Девочки выслушали. А потом Мэй, которая уже третий день терроризировала палату своим окрепшим голосом, наморщила лоб, посмотрела на него снизу вверх и ответила.

Слов я не понимал. Но это и не требовалось. То что они его простили было и так понятно.

И пожала плечами, насколько позволяли швы. Всё. Приговор в три слова, вынесенный человеком девятнадцати лет, для которого доктор Чен никогда не был предателем, а был лекарем Ченом, который их всегда лечил, частью детства. Лань добавила что-то тихо по-китайски, короткое, и на лице Чена можно было все прочитать. Никакой императорский указ не смог бы сделать с этим человеком того, что сделали две девочки.

В коридоре он нашёл меня взглядом, подошёл, и мы попрощались, как прощаются хирурги, коротко и по делу. Я передал ему листы, контрольные точки по кровотоку доли, график допплеров на месяц, свои телефоны. Он кивал и аккуратно, по одному складывал листы во внутренний карман.

А потом протянул руку, и когда я её пожал, произнес одну фразу. На ломаном русском и было слышно, что фразу эту он собирал заранее.

— Вы вернули им жизнь, лекарь. А мне… право стоять у операционного стола.

Он поклонился, повернулся и пошёл по коридору, а я смотрел ему вслед. Шёл он размеренно, никуда не торопясь, спина у него была прямее, чем во все дни, что я его знал.

Примирение, которое я не должен был увидеть, случилось тем же вечером. Я возвращался от девочек с последнего обхода поздно, в конце коридора интенсивной терапии, у стеклянной стены, за которой горели ночники палаты, увидел две фигуры. Одну человеческую и одну нечеловеческую.

Император стоял у стекла один, без охраны, что само по себе означало событие. А в пяти шагах от него, у той же стены, стоял Хранитель. Открыто, во весь рост, чёрно-белая гора в полный коридор.

Я остановился там, где стоял, за поворотом. Подслушивать я не собирался, но и пройти между ними было бы худшим из вариантов.

Первым заговорил человек.

Панда в ответ наклонил свою огромную голову, в глубоком поклоне, третьем на моей памяти за эту неделю, и гулкий голос, который я уже знал, ответил.

И всё. Никто никого не обнимал, не было ни слёз, ни длинных речей, ни торжественных формул примирения. Старый человек и древний дух просто встали рядом, плечом к плечу, у стекла, за которым спали те, ради кого оба жили, и остались так стоять.

Я развернулся и ушёл другим коридором.

К концу второй недели девочек перевели в обычные палаты, смежные, с дверью между ними, которую они потребовали держать открытой. Билирубин Лань встал в норму и стоял в ней четвёртый день, как приклеенный.

Доля на УЗИ прибавляла в объёме, сосуды «колодца» раскрылись под потоком, и на последнем допплере я впервые смотрел на экран без тех секунд остановленной жизни. Мэй уже вовсю командовала медсёстрами, палатой, расписанием процедур и, по-моему, частично дворцом, её голос был слышен с середины коридора.

А Лань при мне впервые съела тарелку риса. Сама, палочками, до конца, медленно и сосредоточенно, и когда она положила палочки поперёк пустой тарелки, дежурная сестра вылетела из палаты, и через минуту об этой тарелке знало всё отделение.

Мне здесь было больше делать нечего, это было лучшее, что лекарь может сказать о своих пациентах.

Передача заняла утро. Мы с Ченом прошли обеих по всем листам, я отдал ему график контрольных допплеров на три месяца вперёд, пороги, при которых звонить мне в любое время суток, и особый лист по «колодцу», написанный от руки, потому что печатных аналогов у этого документа в мире не существовало. Чен читал, кивал, задал четыре вопроса, все четыре по делу, и я окончательно успокоился. Эти девочки оставались в лучших руках, какие есть в этой стране.

Прощание с принцессами вышло лёгким, как я и хотел.

Никаких церемоний, я просто зашёл к ним вечером, уже без халата. Мэй немедленно потребовала подтвердить обещание про снег, тройку и блины, при свидетелях, под протокол, свидетелем назначили Лань.

Лань улыбалась и молчала, она вообще говорила теперь мало, но смотрела так, что слова были лишними. А потом они переглянулись, и Мэй торжественно вытащила из-под подушки плоскую лаковую коробочку.

— Это тебе, лекаль. От нас. От обеих, но по отдельности. Понимаешь? По отдельности, но вместе.

В коробочке, на шёлке, лежал нефритовый диск. Старый, тёплого зеленого камня, с резьбой, стёртой временем до намёка, диск этот был распилен надвое, аккуратно, двумя половинами лунного круга.

А половины соединяла нить. Новая, красная, шёлковая, неровно свитая вручную, узелками, и по этим узелкам было видно, чьи слабые пальцы её вили, лёжа в палате, по очереди.

— Камень старый, — сказала Лань тихо. — Из дедовых. Он был один. Теперь их два. А нитка новая. Мы сами.

Я стоял с коробочкой в руках и не сразу нашёл, что сказать, потому что эти две девочки только что вручили мне собственную биографию, вырезанную в камне. Одно целое, ставшее двумя. Связанное заново, новой связью, свитой их собственными руками.

— Я повешу его дома, — сказал я наконец. — На самом видном месте. И когда приедете за снегом, проверите.

— Пловелим, — сурово пообещала Мэй.

Днём я дозвонился домой, и двадцать минут этого разговора стоили всех дворцовых церемоний месяца.

— Так, — сказала Ника вместо приветствия. — Голос подозрительно довольный. Докладывай.

— Вылетаю завтра утром. Послезавтра буду обнимать.

На том конце помолчали, и я услышал, как она медленно выдыхает всей грудью.

— Ну наконец-то, — голос у неё стал ворчливый и счастливый одновременно, фирменная её смесь. — А то я уже собиралась писать в Пекин официальную ноту. Как пациенты твои?

— Идут на поправку. Обе. Рис едят, медсестрами командуют.

— Молодцы девчонки. Передай им, что жена лекаля приглашает на блины. И имей в виду, Разумовский, у тебя дома фронт работ. Обои стоят в рулонах, кроватка в коробке, и если ты думаешь, что «я оперировал принцесс» это уважительная причина, то у меня для тебя новости.

— Не думаю, — сказал я честно. — Даже не начинал думать.

— Умный, — одобрила она. — Возвращайся уже, а? У нас тут всё хорошо, я шарлотку печь научилась. Всё хорошо, только тебя не хватает.

Всё хорошо. Я повесил трубку, посидел с тёплым телефоном в руке и записал этот разговор туда, где у меня хранится самое ценное. Знал бы я, как скоро придётся поднимать эту запись из архива.

В покоях меня ждал раскрытый чемодан и Фырк, который последние два дня пребывал в состоянии чемоданного нетерпения.

— Двуногий, поехали уже! — он расхаживал по крышке чемодана, мешая укладывать. — Всё, всех спасли, всем поклонились, утку я попробовал, можно домой. Я в этой стране отощал на одних запахах! Хочу домой. К нормальным, человеческим, нежареным орехам. К подушке. К моей подушке, слышишь, у меня там подушка нагретая, её Ррык небось уже отлежал…

— Ты утку сожрал недавно. Целиком!

— И после этого ты меня не кормил. Совсем!

Перед уходом из отделения меня перехватила старшая реанимационная сестра и молча, с достоинством вручила теплый свёрток, размером с подушку. Баоцзы там было штук тридцать, на роту. Я поклонился ей по-местному, и она поклонилась в ответ ниже, чем я, первый раз за все эти недели.

Филипп зашёл к вечеру, доложил, что борт готов, вылет утром, документы у него, и по случаю окончания миссии налил нам по рюмке чего-то из посольских запасов, по одной, за девочек. Свою я выпил за него, за старика, который месяц держал на себе половину этой истории, и Филипп сделал вид, что не понял тоста. Посидел немного и ушел к себе.

Чемодан был собран. Билеты лежали на столе. За окном темнел Пекин, который я, к собственному удивлению, успел почти полюбить, и впервые за месяц вечер ничего от меня не требовал. Завтра домой, к Нике, к команде, к обоям в детской, про которые мне было сказано отдельно и с нажимом.

Я сидел в кресле, крутил в пальцах нефритовые половинки на красной нити и был, кажется, просто счастлив, спокойным, усталым, заработанным счастьем.

Зря я, конечно, расслабился.

Стук в дверь раздался в десятом часу вечера.

Три тяжелых удара из тех, которые не спрашивают разрешения, а объявляют о себе. Фырк вскинул голову с подушки. Я открыл.

За дверью стояла дворцовая гвардия. Четверо вооруженных гвардейцев в парадной форме Старший из них произнёс по-русски, без интонации, фразу, в которой каждое слово было камнем.

— Его Императорское Величество требует вас к себе. Сейчас.

Требует. Не приглашает, не просит, не будет рад видеть. И требует «сейчас», ночью, накануне вылета, устами вооружённого караула.

— По какому вопросу? — спросил я.

— Нам не сообщается, — ответил старший.

Фырк взлетел мне на плечо и вцепился когтями, сквозь рубашку, до кожи.

— Двуногий, — прошептал он мне в самое ухо, и от его шёпота по спине пошёл холод, потому что Фырк не шептал никогда. — А мы точно… мы точно всё правильно сделали на операции?

Ответа у меня не было. Девочки шли на поправку, цифры стояли идеальные, вечером я сам смотрел последние листы. Всё было правильно настолько, что вооруженный караул у моей двери не лез ни в одну картину мира.

Муром. Диагностический центр.

Коридор они прошли в том рабочем темпе, который в отделении включался сам, и Ника, поспевая за ними, чувствовала себя человеком, случайно вставшим на эскалатор.

— Так, ладно, ребят, — она начала отставать у лестницы и махнула рукой. — Я домой пошла. Я в декрете, меня ваши авралы не касаются, у меня по расписанию положительные эмоции.

— Тебя тоже звали, — бросила Зиновьева через плечо, не сбавляя шага и не оборачиваясь. — Кобрук сказала, всех. И Орлову-Разумовскую, отдельно сказала. По фамилии. Просила тебя найти, но ты по счастливому стечению обстоятельств оказалась здесь.

Ника остановилась..

Главврач больницы экстренно собирает команду Центра, это понятно, это бывает, тяжёлое поступление, проверка, что угодно. Но фельдшер в декрете в такие сборы не входит. Она входит в них только в одном случае, если дело касается ее лично, и Ника перебрала в голове варианты того, что могло касаться лично её, и ни один ей не понравился.

— Может, грамоту дадут, — сказала она вслух, догоняя. — За красивое лежание в карантине. С занесением.

Никто не засмеялся. Семён и Лена переглянулись на ходу, и от этого переглядывания стало только хуже. Дальше шли молча, быстро, лестница, поворот, административный коридор, и перед закрытой дверью кабинета Кобрук все четверо остановились.

Зиновьева выдохнула и постучала.

В кабинете уже было тесно.

У стола сидел Тарасов, прямой, со сложенными на коленях руками. Рядом пристроился Коровин, непривычно тихий. У шкафа стоял Грач, мятый после суток, выдернутый из сна прямо посреди загадки, которую ему не давали решить. А у окна, спиной к свету, стоял Шаповалов, и вот по нему-то Ника всё и поняла окончательно.

Он был мрачен. Не устало-ворчлив, как в тяжёлые смены, не строг, как на разборах. Мрачен по-настоящему, тучей, и когда вошедшие рассаживались, он ни на кого не посмотрел, стоял и глядел в окно, сцепив руки за спиной.

Если подняли всех, включая старика, это не выговор и не премия, посчитала Ника то, что уже посчитали все в этой комнате. Это ЧП.

Кобрук собранная сидела за столом. Анна Витальевна вообще имела два рабочих состояния, обычное и вот это, туго затянутое, и второе состояние весь стационар знал по самым скверным дням. Перед ней лежала тонкая закрытая папка, поверх папки лежали её руки.

— Коллеги, — начала она. — Прежде всего хочу поблагодарить всех за работу в период карантинных мероприятий. Случай был сложный, отделение отработало на высоком уровне, о чём мной подан соответствующий рапорт…

Голос шёл гладко, по накатанному, и именно это выдавало её с головой. Все в кабинете слышали одно и то же. Она тянула время. Анна Витальевна Кобрук, человек, который сообщал родственникам о смерти, глядя в глаза, тянула время перед собственной командой, и с каждой её фразой воздух в кабинете густел.

Тарасов не выдержал первым.

— Анна Витальевна, — сказал он, но так, что рапорт остановился на полуслове. — Не томите. Что стряслось?

Пауза повисла длинная. Кобрук посмотрела на него, на всех по очереди, отложила бумаги в сторону, ровной стопкой, и сняла очки.

— Ладно, — сказала она. — По порядку не получится.

Она открыла папку, но читать не стала, всё, что там лежало, она знала наизусть.

— Пункт первый. Весь лекарский состав Диагностического центра экстренно вызывается в Москву. Формулировка: лично к Его Императорскому Величеству. Вылет спецбортом в ближайшие сутки, борт уже назначен, список поименный, все присутствующие в нём есть. Причина вызова в предписании не указана.

Кабинет молчал.

— Пункт второй, — Кобрук перевернула лист, и голос её сел. — Фельдшер Орлова-Разумовская Вероника Сергеевна. Ей предписано оставаться в Муромской больнице. На период до особого распоряжения ей назначается круглосуточная усиленная охрана. Размещение не по месту жительства. Здесь, в стационаре, в закрытом блоке. Блок уже готовится.

Она подняла глаза от папки.

— Это личный приказ Императора.

И вот тут кабинет взорвался.

— А Илья знает⁈ — Семён вскинулся со стула, забыв про субординацию. — Кто-нибудь ему сообщил? Он же в Пекине, он же…

— Охрана от кого? — Лена уже стояла возле Ники, придвинувшись, закрыв её плечом, сама, кажется, того не заметив. — От чего охрана, Анна Витальевна? Так не бывает, чтобы охрана и без объяснений…

— Усиленная охрана беременной в закрытом блоке, это протокол защиты свидетеля или протокол защиты цели, — Грач снял очки и говорил быстро в пространство. — Третьего протокола нет. В обоих случаях предполагается конкретная, установленная угроза, о которой…

— Тихо! — Кобрук хлопнула ладонью по столу, и стало тихо. — Подробностей нет. Мне. Не. Сообщили. Всё, что мне спущено, я вам зачитала дословно. Остальное узнаете в Москве, и я почему-то уверена, что узнаете больше, чем вам захочется. Вопросы по существу, по логистике, по дежурствам, ко мне. Всё.

Шаповалов у окна так и не обернулся. Только руки за его спиной сцепились плотнее и Тарасов, глядя на него, медленно провёл ладонью по лицу.

А посреди кабинета стояла Ника.

Она не села, когда все рассаживались, так и осталась стоять, и за все время разговора, за оба пункта, за весь взрыв вопросов не произнесла ни слова. Ладонь её лежала на животе. Она легла туда сама, ещё на «пункте втором», рефлекторно.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Лекарь Империи 23