Глава 1

Мы с тетей Ниной удивленно переглянулись и заторопились на звуки зарождающегося скандала.

В коридоре стояла и истошно голосила крупная неопрятная женщина. Я сначала не понял, что случилось, но, приглядевшись, начал ее узнавать, и тут тетя Нина воскликнула:

— Да это же Смирнова!

Видя мое непонимание, добавила:

— Любовь Павловна, соседка, что живет через дорогу от дома Анатолия.

— А, точно, — вспомнил я.

Я ее видел всего пару раз. И в первый она была в драном халате, а во второй в каком-то непонятном облачении. Поэтому узнать ее в приличном овчинном полушубке и в добротной песцовой шапке смог далеко не сразу.

Любовь Павловна, поняв, что мы говорим о ней, еще сильнее заорала:

— Куда моего мужа дели? Убийцы! — И продолжала блажить на одной ноте: — Где Ерофей Васильевич? Верните мужа!

— Тише, тише, — сказал я. — Давайте разговаривать спокойно.

На эти истошные вопли выскочили Александра Ивановна, Элен и даже Прохор Евграфович выглянул из дальней комнаты. При виде последнего Любовь Павловна испуганно умолкла, икнула и перестала голосить на одной ноте.

— Прекрасно, — сказал я. — Успокоились или вам, может, корвалола накапать? Скажите, что конкретно вам нужно?

— Верните моего мужа! — уже более членораздельно заявила бывшая соседка.

— Да не вопрос, — сказал я.

А сам мысленно судорожно перебирал варианты, что ей сейчас говорить. Откуда-то она точно узнала, что ее мужа удерживают в санатории. Но возвращать его в таком состоянии — не дай бог, она его таким увидит — было бы чревато.

Мне бы очень не хотелось, чтобы общественности, тем более полиции, стали известны подробности инцидента с Vasorelaxin-X, поэтому я посмотрел на нее строго и сказал:

— Вы немножко не так все понимаете, Любовь Павловна. Сейчас я вам все объясню, но только наедине. Давайте пройдемся вон там по дорожке, и я вам все расскажу.

— Никуда я с вами не пойду, — сердито поджала губы она.

— То есть вы хотите прямо здесь, в присутствии свидетелей, все услышать? — пожал плечами я. — Да, пожалуй, я могу и здесь все рассказать.

— Нет, ладно, одевайтесь, идем, — испуганно сказала она.

Я посмотрел на собравшихся и пожал плечами:

— Коллеги, мы немножко прогуляемся с Любовью Павловной, а вы все можете заняться своими делами.

Тетя Нина уже торопливо протягивала мне старый пуховик и вязаную шапочку. Я оделся, и мы с женой Ерофея вышли во двор. Прошлись немножко по дорожке, и, когда углубились в лес так, что флигеля не было видно и стало понятно, что никто нас не услышит, я сказал:

— Любовь Павловна, я вам вот сейчас кое-что скажу, а вы сами уж принимайте решение. Вы понимаете, что Ерофей Васильевич, Федька и Колян украли один крайне специфический препарат?

— Да видела я этот порошок, — фыркнула она.

— Так вот, сейчас мы прячем вашего мужа от полиции, и, если он появится в деревне, могут возникнуть разные непредвиденные ситуации. Поэтому вы не огорчайтесь и не беспокойтесь. Идите к себе домой, занимайтесь своими делами, словно ничего и не произошло. Если кто-то спросит, куда он делся, вы, к примеру, скажите, что с друзьями поехал на рыбалку. А он немного побудет у нас, пока все эти страсти не поулягутся, а через пару дней мы вам его вернем.

— А почему сейчас нельзя? — задала резонный вопрос Любовь Павловна.

Она была глупа, но тем не менее сейчас мыслила вполне здраво.

— Потому что они съели этот порошок, — сказал я. — И вы понимаете: если сейчас полиция за воровство их возьмет, то проведет медицинскую экспертизу и найдет в крови это вещество, так что им мало не покажется, загремят они в места не столь отдаленные. Причем лет на пятнадцать. Каждый.

К моему счастью, Любовь Павловна не отличалась умением думать, поэтому не задалась вопросом о том, как же я храню у себя вещество, за которое могут куда-то там отправить, причем так надолго. Она лишь испуганно кивнула и тихо сказала:

— Хорошо.

— Так что вы идите домой, — сказал я. — И не беспокойтесь, через пару дней Ерофей Васильевич придет обратно.

Отправив бывшую соседку домой, я выдохнул, но радоваться особо было нечему: решение проблемы я отложил буквально на день-два. Если сейчас прибежала Смирнова, то завтра несомненно явятся супруги Коляна и Федьки, или кто там у них есть, родители, ну, не знаю, друзья, может быть, и мне придется что-то им говорить. А мужики находятся в невменяемом состоянии, и я почти уверен, что через два дня из него однозначно не выйдут.

От растерянности я вздохнул и плюхнулся прямо в сугроб, уставившись на ствол ели невидящим взглядом.

Здесь меня и нашел анестезиолог Самарцев Николай Борисович.

— Сергей Николаевич! — радостно воскликнул он еще издали. — А что же вы в снегу сидите? Отморозите себе все, что не надо. У вас еще детей нету, а вы уже так за своим здоровьем не следите.

Он был прав. Я тут же подскочил с сугроба, отряхиваясь. Мы обнялись, и я сказал:

— Ну, как вы, Николай Борисович?

— Хорошо, — веселым голосом сказал Самарцев, хоть сам смотрел с беспокойством. — Хотел с вами поговорить: когда мне приступать к работе?

— Ну вот сами смотрите… — задумчиво проговорил я. — Нормальные зарплаты и все остальное будет примерно с конца января. Сейчас я кое-какие копейки сотрудникам выделяю, чтобы совсем уж людей по миру не пустить, но платить нормально пока еще не могу. Поэтому будет, наверное, хорошо, если вы приступите к работе с первого февраля.

— Я бы уже сейчас хотел, — сказал Самарцев, и голос у него упал, он явно не надеялся на благополучный исход разговора. — Мне дома сидеть скучно. А насчет оплаты не беспокойтесь: когда получится, тогда получится. Я когда на пенсию уходил, мне же выплату сделали, хоть и не большую, но тем не менее, поэтому деньги пока есть.

— Ну, тогда добро пожаловать в наш коллектив! — улыбнулся я. — С какого дня хотите, с такого и приступайте. Единственное: сообщите Александре Ивановне, потому что она, как говорится, ведет мое штатное расписание и все эти трудодни отмечает.

— Да, это хорошо, что она сюда перешла, — с довольным видом кивнул он. — Когда Сашуля работала начальником больницы, Ачиков ее постоянно склонял на всякие непотребства. Она злющая ходила и нас третировала, а сейчас совершенно другим человеком стала. Именно той Сашулей, которую мы любили, когда она только пришла работать в больницу простым врачом.

— Вот так люди меняются при подходящих обстоятельствах, — согласился я.

— А что это вы такой расстроенный, Сергей Николаевич? — спросил вдруг Самарцев и пристально посмотрел на меня. — Что-то в Москве не так или что случилось?

— Да нет, в Москве как раз все нормально, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Тут другая ситуация.

Так как Сашуля уже посвятила Самарцева в наши новые дела, я не счел нужным скрывать и принялся рассказывать все как есть:

— Тут такое дело, Николай Борисович. Только что прибегала Смирнова, которая у нас Любовь Павловна, и пыталась скандалить, чтобы ей вернули Ерофея Васильевича, ее дражайшего супруга.

— Ого! — округлил глаза Самарцев.

— Вот так, — вздохнул я. — Я ей пока наплел, что он скрывается от полиции, и мы ему якобы помогаем. Но она все обдумает и поймет, что это все в кучу не лепится. И не сегодня — завтра опять припрется. Я ей сказал, что через пару дней он вернется, но вы же сами видели, в каком они состоянии, ясно же, что никто через пару дней не очухается. Что делать, не представляю. Боюсь, что и родичи Коляна, и Федьки тоже сюда припрутся, и это будет грандиозный скандал. Прославимся на всю область, что похитили людей и силой удерживаем. А то и еще чего хуже придумают. Вот я и не знаю, как быть.

— Да-а-а-а, дела, — протянул Самарцев и задумчиво почесал шапку на голове, затем посмотрел на меня и сказал: — А может, стоит попробовать какую-то активную терапию, чтобы привести их в себя?

— Например? — сказал я и хохотнул. — Лоботомию, что ли?

— Ну, зачем же сразу лоботомию? — с упреком посмотрел на меня бывший анестезиолог. — Можно же попробовать небольшие разряды электричества. Совсем небольшие. Примерно, как на физиотерапии. Ставят же людям электрофорез и все остальное. Просто чуть-чуть больше разряд дать — и они, может, придут в себя. Это раз. Во-вторых, можно попробовать холодную воду. Вдруг влияние отрицательных температур поспособствует приведению в норму? А еще можно попробовать какие-нибудь аналептики или ноотропы…

— Нет-нет, — замахал руками я. — Только не это. Кто его знает, как Vasorelaxin-X влияет на активность головного мозга. Они и так сидят в прострации. Только Федька пришел в себя и сказал «афахй» и «уышыза».

— Да вы что? — удивился Самарцев и хмыкнул, потирая от возбуждения руки. — Ну, это, конечно, уже хорошо. Очень даже хорошо! А давайте сейчас к ним вернемся, я хочу на него посмотреть. Потому что «афахй», точнее, правильно сказать «авай», — это на марийском языке «мама». А то, что вы услышали, как «уышыза», — это «полшыза», и значит, он просит помощи. То есть, получается, разум к нему начал возвращаться.

— Вот оно как…

— Пошли, — повторил Самарцев, и мы вместе поспешили обратно в «запретную комнату», прихватив с собой Чемышеву.

Федя так и продолжал сидеть и раскачиваться, тупо пялясь в одну точку.

— Он так все время сидит, — тихо пояснила Самарцеву Александра Ивановна. — До того, как сказал те слова, и после.

— Йолташ! — вдруг сказал Самарцев, четко проговаривая каждую букву.

Сначала ничего не происходило, а потом Федор перестал раскачиваться и замер.

— Салам лийже, йолташ, — упрямо повторил Самарцев. — Йолташ!

И в этот момент Федор повернул к нам голову и сказал вполне членораздельно:

— Мо лиеш? Мый кушто улам? Йӱмынем!

— Он просит пить, — перевел Самарцев. — Александра Ивановна, вы бы не могли принести воды?

— Сейчас! — кивнула обрадованная Сашуля и умчалась за водой.

— Федя, ты как? — взволнованно спросил я, и пациент посмотрел на меня вполне осмысленным взглядом.

— Да чей-та морозит меня, — пожаловался он на чистом русском.

— Отходняк? — догадался Самарцев и предложил: — У меня с собой всегда фляжечка с коньяком есть. Будешь?

— Угум! — радостно осклабился Федор и весь подобрался. У него даже руки затряслись в предвкушении этого прекрасного напитка.

Я хотел было остановить коллегу, но потом подумал: Федя и так пьет по-черному, от одного глотка уж точно хуже не будет.

Самарцев, нимало не брезгуя, протянул ему свою миниатюрную серебряную фляжку с филигранной чеканкой — из тех, с какими некоторые эксцентричные дамы любят ходить в театры. Федор доверчиво потянулся к ней, словно младенец к материнской груди, схватил и поднес к губам. И вдруг с отвращением отбросил. Его всего трясло и скручивало рвотными спазмами.

— Отвернуло, — заметил Самарцев и восхищенно покачал головой.

— Интересно, его вообще от всего отвернуло или только от спиртного? — задумчиво пробормотал я.

— Вот вода! — Дверь открылась, и в комнату вошла Сашуля с большой кружкой, наполненной практически доверху.

— Вот сейчас и проверим, — усмехнулся Самарцев и протянул кружку Федору.

Мы с Александрой Ивановной стали наблюдать за реакцией «подопытного кролика».

Федор как ни в чем не бывало принялся пить. Пил он долго, громкими глотками, с превеликой жадностью.

— Ну хватит, Федька, лопнешь же, — добродушно сказал ему Самарцев и отобрал полупустую кружку.

— А где здесь туалет? — вполне внятно спросил Федор и даже слегка покраснел, искоса взглянув на единственную среди нас даму.

— Пойдем, отведу, — предложил Самарцев.

— Пойти с вами? — спросил я. — А то мало ли…

— Да ну, сколько того Федора, — насмешливо хмыкнул Самарцев, — сам справлюсь. А вы покамест растормошите остальных. Кажется, действие препарата потихоньку прекращается. И попробуйте сначала дать им спиртное, а уже потом напоите водой.

— Да там коньяка почти не осталось, — сказала Александра Ивановна, подбирая фляжечку.

— Зато запах есть, — нравоучительно ответил Самарцев. — Главное — понять, отвратило их всех или нет. Если да, то потом на этом такие деньжищи делать можно, что ого-го.

— Прежде всего — спасать людей! — строго поправила его Александра Ивановна. — И семьи.

— Да один черт! — отмахнулся Самарцев, подхватил снулого Федора под руку и потащил его прочь из комнаты.

А мы остались наблюдать за Коляном и Ерофеем.

— Интересно получается… — пробормотал я. — Почему Федор сразу пришел в себя, даже разговаривает нормально, а эти так и сидят, словно зомби?

— Стаж, — загадочно ответила Сашуля.

— Что «стаж»? — не понял я.

— Ерофей и Николай регулярно пьют уже лет по двадцать, а Федор всего-то года два от силы.

— Занятно, — протянул я. — В таком случае, вполне вероятно, в себя эти товарищи придут лишь после новогодних праздников. Да и то не факт.

— Это надо обязательно записать в журнал, — возбужденно сказала Сашуля.

Пока мы осматривали «пациентов», проверяя реакцию зрачков на свет и считая пульс, вернулся Самарцев и привел Федора. Взгляд у того снова остекленел, и передвигался он на негнущихся ногах.

— Ну, как он? — спросил я для проформы, хотя и так все было понятно.

— Все свои дела сделал и снова стал овощем, — с сожалением сказал Самарцев и аккуратно пристроил Федьку на пол, рядом с остальными.

Те никаких признаков разумной жизни так и не подавали.

Мы закончили с ними и вернулись к флигелю, по дороге обсуждая, как выстроить наблюдение за «клиентами» и что стоит вносить в журнал, а что нет.

— Ой, смотрите! — воскликнула Александра Ивановна, указывая вперед, и мы остановились.

А посмотреть было на что: у флигеля, около крылечка, стояли Чепайкин с бородатой козой Афродитой и дружно кручинились.

— Арсений Лукич! — удивился я. — А вы здесь какими судьбами?

— Так мы это… — запинаясь, начал было Чепайкин, но как-то быстро сдулся и умолк, зачем-то укоризненно взглянув на Афродиту.

— Мэ! — флегматично ответила та и тяжко вздохнула, совсем как Чепайкин.

На улице было холодно, козе явно хотелось в теплую сарайку, а тут ее заставляли стоять на морозе.

— Почто животное мучаешь, Арсений? — сурово спросил Самарцев.

— Так я это… — снова замялся тот и так дернул козу за поводок, что она опять заблеяла.

— Что происходит? — начал выходить из себя Самарцев.

— Пришел мириться, а тетя Нина не пускает? — предположил я.

Чепайкин мучительно покраснел, снова тяжко вздохнул и умоляюще посмотрел на меня.

— Что она говорит? — сочувственно спросила Сашуля.

— А, — махнул рукой Чепайкин и пригорюнился.

— Да говори ты! — возмутился Самарцев.

— Ой, я сейчас лучше сама все расспрошу, — сказала любопытная Александра Ивановна и резво юркнула во флигель.

Буквально через минуту оттуда выскочила тетя Нина, вся красная и сердитая, и свирепо уставилась на Чепайкина:

— Что, мало того, что бросил меня, так ты еще и перед людьми решил опозорить? — заверещала она, уперев руки в бока. — Всем тут жалуешься, несчастным прикидываешься, а как бросал меня прямо у свадебного алтаря, совесть небось не мучила?

— Да я чего… Ну Нинка… — закрутился Чепайкин, но тетя Нина распалялась все больше и больше:

— А я же тебе так верила! А я же, можно сказать, свою руку и сердце тебе отдала! Обе руки! А ты, гад, вот так вот! Еще и пришел, куражишься тут!

Противостояние грозило затянуться надолго, поэтому я выразительно кашлянул и примирительно сказал:

— Тетя Нина, я, конечно, все понимаю. Арсений Лукич маленько накосячил, есть такое. Но хотя бы выслушать его можно?

— Да буду я еще время тратить, слушать тут всяких! — гневно фыркнула тетя Нина и гордо задрала нос, но чувствовалось, что переиграть она боится.

— Тетя Нина, я, конечно, с вами даже где-то солидарен, — продолжил уговаривать брошенную невесту я. — Вы рано или поздно разберетесь, но вот Афродита-то в чем виновата? Холодно же животному.

— Да, Грета Тунберг вас бы не поняла, — хмыкнул Самарцев и, развернувшись, ушел во флигель, потеряв к происшествию всякий интерес.

В этот момент спохватилась тетя Нина. Покраснев, она схватила Афродиту за веревку и потащила куда-то.

— Я сейчас! — сказала она. — Иди сюда, Афродита, Афродиточка ты моя миленькая…

— Так что, я прощен? — пробормотал вконец деморализованный Чепайкин.

— Еще чего! — вскрикнула тетя Нина. — Ты мою козу зачем забрал? Коза — это был подарок перед свадьбой! А ты ее потом украл у меня. Это мой подарок и моя коза, так что сейчас она не засчитывается.

С этими словами тетя Нина и Афродита, развернувшись, прошествовали в сарай, а Чепайкин постоял немного, виновато развел руками и сказал:

— Вишь, как оно бывает. Бабы…

— Это да, — согласился я.

— И кто этих женщин поймет?

— Да никто, — сказал я, наблюдая, как Чепайкин, ссутулившись, плетется прочь из санатория.

Но, судя по тому, как тетя Нина с довольным лицом выглянула из сарая, драма только начиналась, и для Чепайкина она однозначно должна была закончиться маршем Мендельсона, или же я не знаю тетю Нину.

Глава 2

На улице ощутимо похолодало, мороз крепчал, и я тоже поспешил во флигель. В лицо пахнуло теплом, ароматом горохового супа и еще чего-то мясного — видимо, тетя Нина опять рагу сделала.

Я прошел в свою комнату и принялся раздеваться. Решил, что время до сна еще есть и, пока выдалась свободная минутка, надо набросать следующую схему исследований. Потому что чувствует мое сердце: Терновский не успокоится и, не дожидаясь окончания праздников, начнет мне звонить с требованиями первых результатов.

Результаты-то у меня были, но слишком уж натянутые, очень приблизительные, поэтому сказать ему что-то конкретное я пока еще не мог. А время идет, и тут он прав.

По всему выходило, что стоит наведаться в дом престарелых еще раз, а лучше дважды, в идеале — до Нового года. Но, когда я вспоминал лоснящееся, подлое лицо заведующего, идти туда совершенно не хотелось. Вот и выходило, что застрял я между двух огней: руководством дома престарелых и своим научным руководством.

И вот как мне, бедненькому, быть?

Ох, хоть бы уж поскорее санаторий заработал. Да, можно было всех подопытных — то есть пациентов — привлечь сюда и наблюдать их, как говорится, не выходя за территорию.

Я выглянул в окно. По расчищенной от снега дорожке прошел Япар с большой охапкой поленьев — он что-то весело насвистывал, и слышно это было даже через стекло.

Ну и хорошо, хоть у кого-то все отлично. Правильно: у людей появилась работа, общее дело, и им явно здесь нравится.

Тут в мою дверь несмело постучали.

Интересно, кто бы это мог быть?

Я вздохнул: передышка выдалась слишком короткой.

— Открыто, — крикнул я.

Дверь приоткрылась, и на пороге возникла… Венера.

— Венера Эдуардовна, — улыбнулся я ей. — Здравствуйте, проходите. Что-то случилось?

— Нет. — Она потопталась на пороге, не заходя в комнату. — То есть да…

— Так нет или да? — весело усмехнулся я.

— Сергей Николаевич, вы бы не могли… — Она еще больше смутилась, но все-таки закончила: — Вы не могли бы пройти на кухню? Нам надо поговорить.

— Так заходите, Венера Эдуардовна, поговорим.

— Нет-нет, лучше вы идите сюда, — продолжала настаивать она.

— Ладно, — пожал плечами я и вышел за ней.

На кухне за обеденным столом сидел Наиль. Он хмурился и что-то чертил в своем блокноте.

— Здравствуй, Наиль Русланович, — сказал я. — Как дела?

— Да хорошо, — вздохнул он и тут же опроверг свои же слова: — Вы знаете, вот эта новая схема прокладки канализации, что вы предложили… она, конечно, очень хороша, я даже не спорю, вы не подумайте, Сергей Николаевич… но понимаете, здесь есть такое ответвление… вот оно, посмотрите на схему… и вот оно уходит вглубь. Вот сюда… — И он начал витиевато и нудно рассказывать.

Венера не выдержала, фыркнула и прервала его:

— Да погоди ты, Наиль! Давай не про это! Потом про свою канализацию расскажешь. Заколебал уже всех! Ты вообще юрист, почему ты этим занимаешься?

Я удивленно покосился на Венеру: такой решительной и категоричной я ее еще не видел.

— Садитесь, Сергей Николаевич, — сказала она. — Вы, наверное, голодный? Есть гороховый суп и рагу. А мы все уже поели.

— Да нет, Венера Эдуардовна, — отмахнулся я. — Я потом. Скажите лучше, что стряслось?

— Да вот… — замялась она и беспомощно оглянулась на Наиля.

Тот собрался с мыслями и пояснил:

— Помните, я вам недавно звонил по поводу Тимофея?

— Конечно, — кивнул я.

— Так вот, я, когда был в Йошкар-Оле, видел его.

— Ну и прекрасно, — обрадовался я. — Значит, он живой и здоровый. И что с ним приключилось?

— Да в том-то и дело, — нахмурился Наиль и укоризненно посмотрел на Венеру.

— Наиль говорит, что он там устроился у какой-то бабы и живет с ней, — неприязненно перебила его Венера.

— Так это же хорошо, — сказал я.

— Нет, вы не понимаете! — всплеснула руками Венера. — Он же такой неприспособленный к жизни! Наиль говорит, что она намного старше! И у нее дети! Трое! Она ему не даст нормально жить, она же его заездит!

Я внутренне усмехнулся: у Венеры явно проснулся материнский инстинкт. Но нужно было вовремя ее остановить, пока в слепой любви она не наворотила дел, поэтому я заговорил успокаивающе, почти гипнотизируя:

— Венера Эдуардовна, прекратите панику. Что такого случилось, что вы всполошились?

— Да вот он… — попыталась объяснить она, но сбилась и умолкла.

— Венера Эдуардовна, Тимофей — взрослый мужик, здоровенный лоб, он в два раза больше вас и давно уже совершеннолетний. Что здесь ужасного, если, вместо того чтобы лежать дома на диване и измываться над вами, он нашел себе женщину и живет теперь с ней?

— Так она же его заездит, — опять начала гнуть свою линию упрямая Венера.

— Ну и прекрасно, — пожал я плечами. — Труд создал человека, пока человек трудится, он живет нормально. А положи самого лучшего, самого здорового на диван — и через некоторое время у него появится куча болячек и депрессия. Венера Эдуардовна, вы меня понимаете?

Но, судя по глазам, она меня не слышала и не понимала.

Наиль вздохнул и взглядом показал, что проблема эта зреет давно и сам он ее решить никак не может.

— Ладно, — сказал я. — Венера Эдуардовна, чего вы хотите?

— Нужно ехать в Йошкар-Олу, — твердо заявила она.

— А зачем? Вы будете разрушать его новую семью? — спросил я без обиняков. — Тащить его обратно в Чукшу? Сядете опять там, в амбулатории, и будете вокруг него водить хороводы?

Венера потупилась — судя по всему, так далеко она не загадывала.

— Ну вот видите, — сказал я. — Так что пусть себе спокойно живет. И это хорошо, что у него появилась женщина, тем более с детьми. Возможно, как отец, он сможет реализоваться. Возможно, возьмется за ум и начнет жить нормальной, полноценной жизнью.

— Я же переживаю, — пробормотала Венера, а потом вскинула на меня умоляющий взгляд. — Сергей Николаевич, поедемте, посмотрим, как он там живет.

И отказать у меня не хватило сил, ведь она действительно места себе не находила. Но сама ехать не решалась — боялась Тимофея.

— Хорошо, — сдался я. — Вот закончатся праздники — нам с Наилем все равно надо в Йошкар-Олу по делам насчет канализации. Захватим вас и посмотрим, как он там устроился.

Ответом мне был благодарный взгляд Венеры.

Но и о своих делах я не забыл:

— Венера Эдуардовна, а за это вы мне прямо сейчас покажете, как ремонтируют ванны в отделении.

— Идемте, идемте, — подскочила она и схватила куртку с вешалки.

Вместе с ней поднялся и Наиль:

— Мы покажем. Там уже много всего сделали.

Мы оделись, вышли из флигеля и отправились в сторону главного корпуса. Но не успели сделать и пары десятков шагов, как у ворот остановилась ярко-красная машина, отлично мне знакомая.

— Минуточку, — сказал я, — кажется, у нас гости.

Развернувшись, я пошел встречать Алису Олеговну.

Да, именно она явилась в санаторий, лично. И, что любопытно, без предупреждения.

— Алиса! — сказал я, когда она вышла из машины и, подслеповато щурясь на ярком солнце, потянулась, разминая затекшие за дорогу суставы. Она была в припыленно-желтом полушубке с леопардовым принтом и очках-авиаторах ядовито-лимонного цвета.

— Я попрошу! — взвизгнул Виталик, открывая дверцу пассажирского сиденья и вываливаясь из машины. — Я попрошу без фамильярности! Молокосос!

— О как! — поморщился я и вопросительно посмотрел на Алису Олеговну: мол, а нафига ты его сюда притащила?

Алиса Олеговна изволила не заметить этого мелкого, но досадного инцидента и радостно проворковала:

— Ой, Сережа, Элен в таком восторге! В таком восторге! Вот я и решила тоже здесь погостить.

— И своего Альфика захватила, — пробурчал я вроде бы и тихо, но Виталий услышал, и лицо его налилось нездоровой краснотой.

— Я не потерплю! — взвизгнул он и просительно взглянул на Алису Олеговну, которая снова не отреагировала.

— Так вы всей семьей решили! — восхитился я и гостеприимно спросил: — А где же Николь?

Теперь уже побагровела Алиса Олеговна, а Виталик, наоборот, побледнел.

— Сергей! — отчеканила она. — Я бы попросила без этих твоих дурацких шуточек! Я желаю осмотреть свой санаторий, и мой супруг Виталий тоже.

— В каком смысле «свой санаторий»? — недобро прищурился я.

Но ответить Алиса Олеговна не успела. К воротам резво подъехали три джипа, и оттуда начали выходить люди: Михалыч с супругой, Чингиз, трое его парней, Ева и еще какая-то бодрая старушка. Чингиз при этом скалился так, будто не он не так давно собирался здесь разрывать на части ижевских гостей.

— Сергей! — радостно закричал Михалыч. — А вот и мы! Принимай дорогих гостей!

— Здравствуйте, — вежливо, но несколько удивленно сказал я, потому что не ждал никого из соучредителей раньше кануна Нового года. — Вы как, мимо проезжали и решили заглянуть?

— Ну, скажешь тоже! — расхохотался Михалыч. — Конечно нет! Я приехал лично посмотреть на свой санаторий!

Повисла ядовитая тишина. Эдакая концентрированная антипатия. Принесло же их на ночь глядя! Нарочно не придумаешь.

Тем временем обстановка накалилась до предела: Михалыч стоял, выпятив нижнюю губу с гордостью молодого верблюда. Я даже шаг назад неумышленно сделал — вдруг плюнет, не дай Бог. Его супруга, дородная дама, взирала на меня с подчеркнуто брезгливым интересом. Ева сделала вид, что ее тут вообще нет, а Алиса Олеговна вся аж вскипела от ярости, но пока сдерживалась. На Виталика я особо не смотрел, однако зеленоватый цвет его лица свидетельствовал об оптимизме в довольно умеренной степени.

Нужно было срочно разрулить ситуацию, но, увы, я не успел.

— В каком смысле «свой санаторий»? — таки не выдержав, взвизгнула Алиса Олеговна и, прищурившись, свирепо посмотрела на меня. — Епиходов, я чего-то не знаю? Что это значит? Это и мой санаторий вообще-то, если кто-то не в курсе. Я сюда тоже деньги, между прочим, вкладываю. Причем деньги немалые!

Я пожал плечами и не успел даже ничего ответить, как влез Виталик.

— Это только наш санаторий, — авторитетно подтвердил он, приосанившись и гордо вздернув безвольный подбородок. — Алисы и мой.

Михалыч от таких инсинуаций знатно прифигел и начал медленно багроветь, но ответить он тоже ничего не успел, потому что на сцену вылезла дородная дама, которая, как я понял, числилась его законной женой. А заодно, по всей видимости, матерью Евы.

Ракицкая Фарида Равильевна, 45 лет

5-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Пренебрежение.

— Милочка, — смерив Алису Олеговну уничижительным взглядом, свысока сказала Фарида Равильевна. — Да будет вам известно, что основные инвестиции были сделаны нами. В наш санаторий.

Слова «наш санаторий» она подчеркнула голосом так, что даже полный имбецил сразу же понял бы, что за смысл в них вложен. И то, что мне ее не представили, было плохим знаком. Словно моя персона уже мало кого интересовала.

Алиса Олеговна побледнела, губы ее задрожали.

Не давая ей ответить, мегера продолжила:

— И я бы попросила вас оставить свои вот эти колхозные замашки. Они вас не красят.

Ситуация продолжала накаляться, поэтому я принял единственно верное решение и сказал:

— Так! Уважаемые гости, я очень рад, что вы почтили своим присутствием мой санаторий. — Слово «мой санаторий», подражая мегере, я подчеркнул голосом. — Но давайте уже пройдем к нам во флигель и вкусно пообедаем. В ногах правды нет, на улице холодает, вы устали с дороги. А тетя Нина сегодня расстаралась, блинов напекла, поэтому хоть горячего чаю с мороза попить надо.

Воцарилось молчание, но так как предложение мое было вполне миролюбиво и без двойного дна, да и мороз крепчал, никто особо противиться не стал.

— Прошу, — повторил я и с видом Ленина на броневичке гостеприимно показал рукой верное направление. — Ю а вэлком, гостюшки дорогие.

Все гуськом незамедлительно устремились к флигелю, а вот Ева слегка попридержала меня за плечо.

— Сергей Николаевич, — тихо сказала она, — поверьте, я здесь вообще ни при чем. Уверяю, я не хотела… эм… я ничего… — Она сбилась, а потом все-таки закончила: — Это все отец и его супруга.

Ох ты ж… Значит, не мама?

А Ева опять сбилась и покраснела.

— Но предупредить-то меня можно было, — ворчливо сказал я и зашагал вперед.

— Сергей Николаевич! — ринулась догонять меня Ева. — Ну послушайте!

— Вот скажи мне, Ева, что-то я не совсем понял, — поморщился я. — Твоя мама врач, доктор наук, профессор? Кто она вообще такая и в какой области медицины работает?

— Да нет же! — вспыхнула Ева. — Во-первых, это не мама, а мачеха, во-вторых, она…

Девушка замялась.

— Ева, да говори ты уже! — вышел из себя я.

— У нее образование — воспитатель детского сада. Она только педучилище когда-то давно закончила, да и то заочно.

— О как, — удивился я. — Тогда поясни мне, а какое отношение она имеет к курортологии и санаторному лечению?

— Ну, у нее два спа-салона с термами и хамамом в Казани и салон красоты. И еще велнес-центр есть, там аюрведические массажи делают и так далее, — пожала плечами Ева. — Вот она и втемяшила себе в голову, что ей нужен еще и санаторий. Причем после того, как отец ей рассказал о том, что он с вами собирается делать общий проект, Фарида как зажглась, так все. И поверьте, если она захотела, то будет по ее, еще никогда не было такого, чтобы она проиграла, — вздохнула Ева.

«Барракуда-дамочка эта Фарида Равильевна», — невесело подумал я. Вслух же не сказал ничего и заспешил дальше по дорожке.

Мне предстояла большая война, и было неизвестно, кто из нас окажется победителем. Но при любом раскладе сдаваться какой-то невежественной тетке я совершенно не собирался, уже столько вложив в этот санаторий: и денег, и времени, и души. Кроме того, сколько людей лелеяли надежду на то, что они будут здесь либо работать, либо лечиться, что просто отдать непонятно кому свое детище было бы безумием и предательством.

Ну да ладно, посмотрим.

Ева отстала, явно ошарашенная моим наездом.

Ну а что они хотели? Приехали тут варяги-захватчики с татаро-монгольскими корнями и непомерными амбициями. Мало того что данью обложили, еще и отжать санаторий хотят! Может, и не помешает мне тут поддержка ижевских — будет система сдержек и противовесов.

Я обогнал гостей, которые вяло ковыляли, оскальзываясь, по расчищенным от снега, но знатно обледеневшим дорожкам, и радушно открыл перед ними дверь во флигель.

— Прошу… — сказал я и, сдерживая сарказм, хлебосольным голосом добавил: — … к нашему шалашу.

— А потом мы осмотрим наш санаторий, — не унималась мегера Фарида Равильевна.

Здесь я не выдержал и сказал:

— Вы, достопочтенная Фарида Равильевна, можете осматривать свой санаторий сколько угодно, да хоть и сейчас, а мы пока попьем чаю.

На такой выпад ей было нечего сказать, поэтому она промолчала, но я заметил, как глаза сузились до узких щелочек — она сделала себе зарубку на память.

Во флигеле было тепло, тихо и пахло свежей выпечкой. Тем временем тетя Нина расстаралась. И так у нас уже в санатории было достаточно людей, но каждый раз она старалась выдумать что-нибудь эдакое и поразить общество новым кулинарным изыском, да чтобы обязательно с подвывертом. Самолюбива была тетя Нина, этого не отнять. Я, конечно, тревожился, что из-за резкого и незапланированного увеличения количества гостей нам будет нечем их кормить, но мои тревоги оказались беспочвенными. Тетя Нина прекрасно справилась с ситуацией. К тому же Алена Петровна ей здорово помогала, и сейчас стол буквально ломился от угощений.

Мы расположились на кухне, туда занесли еще два стола из комнат — из моей и Наиля. Конечно, было не совсем прям удобно, но в тесноте, как говорится, да не в обиде.

Тетя Нина и Алена Петровна ловко подавали ароматные золотистые блины, пышные пирожки и пахучие кулебяки.

Все притихли, взирая на это действо. Михалыч смотрел на миски с горками маслянисто поблескивающих поджаристых блинов, и взгляд его становился таким же маслянистым. От восторга он громко сглотнул слюнки и предвкушающе крякнул, а Фарида зашипела и сердито ткнула его локтем в бок.

Алена Петровна заметила это и поставила поближе к нему вазочку с кусочками слабосоленой семги. И вторую, с икрой, тоже. Лицо Михалыча аж потеплело от предвкушения. Зато жена его сидела, поджав губы, и неодобрительно смотрела на всю эту суету, а особенно на тетю Нину.

И в этот момент Пивасик со своего насеста заверещал противным голосом:

— В вечерних ресторанах, в парижских балаганах, в дешевом электрическом раю…

Фарида почему-то приняла это на свой счет, вспыхнула и сквозь зубы процедила:

— Животные на кухне — это же антисанитария! Ну ничего, дайте мне время, и я наведу здесь порядок.

Это услышала Алиса Олеговна и, прищурившись, фыркнула:

— Я не знаю, где вы собираетесь наводить порядок, но в моем санатории порядок буду наводить я!

— Да что ты такое несешь, овца? — вспыхнула супруга Михалыча и резко вскочила со стула, опрокинув при этом чашку с чаем. — Да ты вообще здесь никто! Ты даже доли процента не вкладывала, а туда же — «мой санаторий»! Приехала тут на готовенькое!

— А вы, я смотрю, мастерица считать чужие деньги, корова, — холодно парировала Алиса Олеговна, с ненавистью глядя на расплывающееся на белой скатерти темное пятно. — Вот только свинарник здесь устраивать не надо!

Я схватил ложку и потренькал по графину:

— Тише, тише, товарищи, давайте успокоимся и послушаем меня!

Но никто не отреагировал, все повскакивали со своих мест и ругались вовсю хором. Золотистые вкуснющие блины были моментально забыты. Лишь Алена Петровна метнулась было вытирать салфеткой разлитое, но не смогла пробиться сквозь жестикулирующих скандалистов и отступила обратно к стене.

— Да, тихо вы! — рявкнул я.

Все взгляды скрестились на мне. За столом воцарилась тишина…

Глава 3

Я обвел собравшихся пристальным взглядом. За этим столом собрались мои партнеры, которые, судя по тому, что я увидел, могут вот-вот стать моими врагами.

Михалыч сжимал вилку так, что аж костяшки побелели, его дражайшая супруга рассматривала Алису примерно с таким же выражением, как Ленин — буржуазию в семнадцатом году. Аромат топленого масла для блинов и крепко настоянного мятного чая смешивался со сладковато-приторным запахом их брендовых духов, не давая дышать. Воздух на кухне вдруг стал удушающим и тягучим, словно патока.

Я выждал пять ударов сердца, незаметно продышался на 4−7–8, давая им время осознать нелепость ситуации, и только потом, медленно чеканя каждое слово, проговорил:

— Во-первых, рад вас всех здесь видеть. Во-вторых, давайте все же познакомимся для начала. Хотя бы из соображений элементарной вежливости. — Я перевел взгляд на старушку, которую мне впопыхах так никто и не представил, а затем на супругу Михалыча. Впрочем, как и меня им.

Старушка согласно кивнула. Хотя мы еще не перекинулись даже словечком, отчего-то она мне понравилась. Может, потому что не лезла в склоки.

Я еще раз внимательно посмотрел на жену Михалыча, но та не отреагировала, продолжая поедать многообещающим взглядом Алису Олеговну. Остальные гости сверлили меня настороженными взглядами, но молчали, поэтому я продолжил:

— И, в-третьих, скажу так: вы можете считать что угодно и как угодно, настаивая на том, чей это санаторий и кто тут главный. Но в действительности этот санаторий мой. И главный здесь я. То, что вы инвестировали деньги в его развитие, — хорошо. Значит, уже совсем скоро вы начнете получать прибыль. Причем неплохую. Но все медицинские методики и программы по оздоровлению разработаны мной на основании научного наследия покойного академика Епиходова и моих собственных исследований. Именно они являются главной ценностью санатория, а не эти стены или даже минеральная вода.

Притихшие гости сидели сейчас передо мной, как бандерлоги перед мудрым удавом Каа, и даже Фарида Равильевна начала слушать.

— Без моих авторских оздоровительных программ из этого санатория, уж поверьте, получится очередное типовое заведение из тех, что понатыканы по всей стране и куда добровольно почти никто не едет. Да вон, посмотрите хоть бы на тот же санаторий «Кленовая гора», который находится совсем недалеко отсюда. И кто туда, кроме бюджетников по профсоюзным путевкам, едет? Да и там осталось всего несколько отделений, которые более-менее сносно работают. И он, чем дальше, тем больше регрессирует. Неужели вы хотите для этого санатория того же самого? Так берите любой другой и делайте там, что хотите. А здесь распоряжаться я не позволю. Слишком много я уже сюда сил вложил.

Я обвел собравшихся тяжелым взглядом и… широко и тепло улыбнулся:

— У меня все. А сейчас угощайтесь, дорогие гости. Главное, не забывайте, что вы здесь пока всего лишь гости, а не партнеры. Не говоря уже о хозяевах.

Я уже было расслабился, считывая Системой настроения и отношение ко мне, но тут неожиданно подал голос Виталик, дрожа от еле сдерживаемой злости:

— Слышишь, Епиходов, ты не больно-то тут командуй! Мы все свои деньги считали, между прочим. И если мы решим, что пора тебя подвинуть — подвинем. У нас юристы есть, мы быстро тебя на место поставим!

Я лишь усмехнулся и тихо предложил:

— А ты попробуй. — Виталик отшатнулся, а я добавил: — Только учти, что без меня тут ничего не получится.

— Так уж и не получится! — хмыкнул Виталик, и я удивленно вскинул брови, прежде чем пересмотреть его профиль, чтобы вспомнить отчество.

Виталий Аркадьевич Липкин, 62 года

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Ненависть.

— Не веришь — местных спроси. — Я нехорошо осклабился. — Мне даже интересно посмотреть, как вы с ними будете договариваться. А ведь договариваться придется не только с ними, но и с ижевской братвой. Осилишь, Виталий Аркадьевич? Это тебе не бычков на пляже продавать.

Наступила мертвая тишина. Виталик взбледнул, и лицо его зеленоватым оттенком стало напоминать прокисшую сметану.

— Полегче, Сергей! — вступилась за мужа Алиса Олеговна, а тот выдавил из себя:

— Что ты имеешь в виду?

— А ты сам подумай, — усмехнулся я. — Умный человек всегда поймет.

После чего я обвел присутствующих насмешливым взглядом и сказал:

— А теперь давайте все-таки отдадим дань пище. Вон как Нина Илларионовна и Алена Петровна расстарались. Нехорошо обижать хозяек. Угощайтесь, господа. Приятного аппетита.

Но не тут-то было.

— Извините, — ледяным тоном произнесла жена Михалыча, брезгливо отодвигая тарелку, — я не привыкла есть в хлеву. И вообще, где здесь туалет? Надеюсь, он у вас не на улице с дыркой в полу, как в прошлом веке?

Алиса Олеговна осуждающе фыркнула:

— Можете прогуляться до центрального корпуса, там изысканный сортир с золотым унитазом, специально для таких вот пры́нцесс.

— Осторожнее со словами, пупсик, — не выдержал Михалыч, вставая и буквально нависая над столом. — Я тебя, Алиса Олеговна, знаю давно. И прекрасно помню, как ты по головам шла ради своей этой галереи. Но здесь это со мной не пройдет! Так и знай!

— Я попрошу не оскорблять даму! — взвизгнул Виталик. — Подбирайте выражения!

— А ну не лезь! — рявкнул Михалыч на него. — В нулевых мы таких дам по кабакам подбирали! Короче, мы сами разберемся, без сопливых. — И, повернувшись ко мне, добавил: — А ты, Сергей, не думай, что выступил и все тебе позволено. Забыл, кем был и откуда вылез? Да и вообще, твоя эта методичка от мертвого академика — говенное говно, и ее можно тыщу раз переписать и повторить. Ничего страшного, наймем специалистов, и через месяц у нас будет своя программа. Еще получше. А вот ты останешься в пролете. И вообще, я был о тебе лучшего мнения!

К сожалению, сказал он все это не понарошку, а действительно так считая, а в выражениях не сдерживался, очевидно, чтобы не уронить авторитет в глазах присутствующих. К примеру, того же Чингиза, который сейчас прикинулся ветошью и перестал пережевывать пирожок.

Михалыч меня разочаровал, так внезапно переобувшись в прыжке, но я сдержал внутренний клокот и внешне остался абсолютно спокойным.

— Ничего не выйдет, — сказал я. — Эта методика запатентована, и каждый шаг ее повторения — преступление. Называется «плагиат». Так что ничего у вас не выйдет, господа инвесторы-чудотворцы. И будет этот санаторий таким же безликим, как все остальные на просторах нашей необъятной родины. И если в ваши спа-салоны еще едут, потому что рядом с домом, то из Казани сюда, ради того чтобы получить стандартный массаж, тащиться никто не будет.

— А по твоей методике — будут? — попытался уязвить меня Виталик.

Отвечать ему не хотелось, невелика пташка, но на мне скрестились все взгляды, и я сказал:

— Да! Ради моих массажей будут, — слова «моих массажей» я подчеркнул голосом. — Сюда будут ехать за чудом. За здоровьем. И именно ко мне. Если кто не верит, могу продемонстрировать.

Михалыч замер, переваривая услышанное. Супруга его, побледнев, схватила мужа за локоть и прошипела:

— Я же говорила тебе — не связывайся с ним! А ты: «Договоримся, все будет нормально». Надо было Чингиза…

— Заткнись! — рявкнул Михалыч, и все с удивлением увидели, как могучего вида мужик сорвался на свою дородную, но все еще привлекательную супругу — похоже, впервые на людях.

Та отшатнулась, как от удара, и в ее глазах блеснули слезы.

— Высокие отношения, — громко и насмешливо изрекла Алиса Олеговна, с наслаждением откусывая кусок блина. — У вас там, случайно, развод не намечается? Я знаю хорошего адвоката, могу скинуть телефончик.

— Алиска, еще одно слово, и ты очень пожалеешь, — зло процедил Михалыч, но было видно, что внутри его бушует настоящая буря.

Тут вмешалась Ева. Она вскочила из-за стола и, глядя прямо на мачеху, сказала:

— Ну вот зачем вы постоянно отца настраиваете⁈ Ладно бы на что нормальное. Ведь с этим санаторием был хороший проект с перспективой, а теперь что получится⁈

— Ты гля! Рот она разевает! — возмутилась мачеха и, забыв про вилку с куском рыбы, махнула рукой.

Жареный минтай угодил Алисе Олеговне прямо в лоб, оставив там маслянисто поблескивающее пятно. Та от неожиданности икнула, и кусок блина с ее вилки сорвался и плюхнулся прямо в сметану, щедро забрызгав дизайнерский пиджак и шелковый шарфик Виталика. Тот вскочил и возмущенно запричитал, пытаясь оттереть пятна кухонным полотенцем, которое вырвал из рук застывшей в изумлении тети Нины.

На кухне воцарился полный хаос. Кто-то визжал, кто-то пытался вытереться салфеткой, Чингиз уже откровенно ржал, а я понял, что момент истины наступил.

И хлопнул ладонью по столу так, что чашки подскочили.

— ВСЕ ЗАТКНУЛИСЬ! — заорал я. — Ева, сядь! Вы! — Я показал на Фариду. — Уберите руки от Алисы Олеговны. Михалыч, остынь! А ты, Виталик, помолчи!

Они затихли, удивленные моим напором. Я сказал, впечатывая каждое слово:

— Еще один крик — и я выхожу из проекта. Вам все ясно? Санатория не будет вообще! Зарубите это на носу.

— Ты пожалеешь, скотина, — пробормотала жена Михалыча так, чтобы все услышали, но закончила с предательской дрожью.

Я недобро зыркнул на нее, но оставил высказывание без комментариев (как оказалось потом — зря).

Обстановка снова накалилась, и тут зазвонил телефон. Я сердито схватился за него и обнаружил, что звонит Елисей, изгнанный Лысоткиным аспирант, который наглотался таблеток, но выжил, а потом согласился поработать в Морках со мной.

— Да, слушаю, — сказал я и, поднявшись, вышел из кухни, чтобы они не слышали мой разговор.

— Серега, — промямлил Елисей, но куда бодрее, чем при нашем последнем разговоре в Склифе, — я уже вышел из больницы.

— Ну что ж, поздравляю, — хмыкнул я. — Когда ко мне собираешься? Или что там у тебя по плану намечается?

— Да, вот я хотел спросить, если я прям сегодня выеду, это нормально будет?

— Ну, конечно, нормально, — заверил я, — а ты хоть успеешь свои вещи забрать из общежития, с документами оформиться?

— Да ты знаешь, — замялся Елисей, — сейчас с документами смысла оформляться нет, потому что праздничная суета, тут в основном корпоративы один за другим идут или сдача отчетов. Не до меня. Да и не хочу я сейчас показываться в институте. Давай я к тебе приеду, немного поработаю? А потом уже что-нибудь придумаем.

Понятное дело, Елисей юлил, потому что показываться после мнимого самоубийства было стыдно. Я не знал, как оформлять его документы, но это, по идее, решалось дистанционно через Марусю, поэтому приободрил его:

— Да, конечно, без проблем, Елисей. Давай ноги в руки и приезжай. Адрес я тебе скину, тебе нужно будет доехать до Казани, лучше самолетом, а оттуда есть рейсовый автобус в Морки, есть бла-бла-кар или такси.

— Такси мне дорого, — вздохнул Елисей и как-то заискивающе добавил: — Ты знаешь, у меня вообще денег почти не осталось. Может, даже и на билет на самолет не хватит, — он стушевался, — но я перекладными решил…

— Да не переживай, я тебе сейчас скину подъемные. У тебя этот номер к карточке привязан?

— Привязан, — с готовностью подтвердил Елисей.

— Вот и отлично. Я тогда скидываю деньги. Ты берешь билеты, приезжаешь, если что, звони, мы тебя из Морков заберем. Все понял?

— Понял.

— И еще посмотри, чтобы у тебя была теплая одежда. Хотя, если чего-то не будет, мы тебе здесь подыщем. И это… — Я сначала не собирался этого говорить, а потом все-таки сказал: — Приезжай побыстрее. Кажется, у меня тут намечается небольшая война с партнерами, и мне не помешает любая поддержка.

Распрощавшись с Елисеем, я хотел вернуться на кухню, хотя внутри назревал протест и идти туда совершенно не хотелось, и тут снова зазвонил телефон.

Я глянул на экран — Сашка. Обрадованный, что хоть что-то сегодня идет хорошо, я схватил трубку и сказал:

— Привет, Саш.

— Привет, — ответил он и добавил: — Слушай, тут такое дело, короче, я уже в Москве.

И выжидательно замолчал.

— Ну, отлично, — сказал я, — если ты не собираешься заезжать к Марусе, то давай тогда дуй ко мне. Кстати, Елисей… ну, ты должен помнить, он с рыжим Лехой с нами в караоке ходил. Так вот, он тоже сюда намылился ехать. Созвонись сейчас с ним, я тебе сброшу его номер, и приезжайте вместе.

— Отлично, — обрадовался Сашка, — чего-то взять?

— Да нет, ничего не надо, так приезжай, — сказал я.

Сашка отключился, я скинул ему контакты Елисея и, порадовавшись, что скоро приедет сын, заспешил к незваным гостям. Настроение слегка приподнялось, потому что группа поддержки завтра приедет, и все-таки толпой отбиваться от этих высокомерных дураков намного легче. Нет, я мог и сам, но свои люди за спиной — это важно.

Когда я вернулся на кухню, там царила уже иная атмосфера — и я понял: это только начало. Все дружно ели, стараясь не смотреть друг другу в глаза, и оживленно обсуждали погоду и какие-то казанские новости — вроде того, что новый магазин собираются открыть или очередную улицу переименовать. Тетя Нина стояла у стены и семафорила мне что-то глазами, но расспрашивать при всех было неудобно, поэтому я сделал вид, что не заметил.

Наконец хоть и вкусный, но такой утомительный обед кое-как закончился. К моему облегчению никто никого не убил, и, пока дорогие, в кавычках, гости все еще допивали чай, я встал и вышел на улицу. Хотелось вдохнуть немного свежего морозного воздуха и прочистить мозги. Очень уж муторно было держать эту компанию в ремиссии: чуть ослабишь контроль — и опять обострение.

Но не успел я толком отойти от крыльца, как за спиной стукнула дверь и под чьими-то быстрыми шагами заскрипел снег.

— Сергей! — Я развернулся: голос Алисы невозможно было спутать ни с чьим другим.

— Слушаю вас, Алиса Олеговна, — вздохнул я настолько демонстративно, что она вскинулась и укоризненно покачала головой.

— Ну что ж ты так на меня смотришь?

— А что? — поморщился я. — Как приехала, так я и общаюсь с тобой в твоем санатории.

Слова «в твоем санатории» я выделил скептическим тоном.

— Ну вот, послушай меня, Сергей… — Алиса подошла и по-хозяйски взяла меня под руку. — Давай прогуляемся?

— Давай, — скрепя сердце вздохнул я, и мы пошли по одной из боковых тропинок, а затем свернули немножечко в сторону. Алиса не обратила внимания, куда я ее веду.

— Так вот, послушай меня, умудренную опытом женщину, Сережа, — продолжала уговаривать она. — Этот твой Михалыч, он же бандит из бандитов, да ты же сам это видишь. Да и мы кое-что про него знаем. Или эта его супруга. Там же сразу все ясно. В общем, Сергей, я не знаю, зачем ты втянул их в это дело, но уверена, что мы прекрасно справимся и без него. Сколько он там денег вложил? Ты мне скажи прямо, я сегодня же ему все верну. Точнее, отдам тебе, а ты вернешь. И я не желаю его здесь видеть.

— А не боишься, что его братки могут подключиться? — скептически хмыкнул я.

— Да ну, какие братки, — отмахнулась Алиса. — Ты про Чингиза этого с парнями? Так у меня такие же есть, поверь. В конце концов, вон хоть бы и Прохор Евграфович. Я попрошу — и Элен тоже не останется в стороне. Так что еще непонятно, кто кого здесь победит.

Я спорить не стал. Прохор Евграфович действительно мог дать фору и Чингизу, и всей его команде. Кстати, они как уехали с Элен за продуктами, так до сих пор почему-то и не вернулись.

Тем временем Алиса продолжала:

— И вот представь, как хорошо будет. Ты будешь вести свои научные дела, писать методички, да что хочешь. Элен очень тебя, кстати, хвалит. Говорит, что твоя программа сделала из нее практически нового человека. Вот и будешь себе заниматься этим, а я стану подыскивать клиентуру и заниматься всеми остальными вопросами.

«Угу, — подумал я. — Клиентуру она подыскивать будет, ага. А заодно и все деньги себе загребать — вот этого мне точно не надо. И потом, зачем мне твоя клиентура? Пациентов я и сам найду, получше твоего».

Но, конечно же, вслух я этого не сказал, ответил так:

— Видишь ли, Алиса Олеговна, чтобы заниматься таким делом, нужно хотя бы немного понимать его суть. Ты же, когда вкладываешь деньги в бизнес, сначала изучаешь его, правильно? Вот хотя бы твоя галерея, к примеру.

Алиса скривилась, и я понял, что особо она не углублялась: вложила деньги, наняла специалистов и теперь рулит.

— Главное — знать бизнес-схемы. — Алиса пожала плечами. — И быть хорошим бизнесменом. А все остальное — ерунда. Для этого можно нанять соответствующих специалистов. Таких, как ты…

Невысказанное слово повисло в воздухе, но я не стал на нем заострять внимание и раздувать новый конфликт. В таких спорах лучше побеждать не болтовней, а реальными результатами.

— А хочешь, Алиса Олеговна, я тебе наглядно покажу, почему именно ты не сможешь заниматься этим санаторием? — загадочно сказал я.

— Интересно, — протянула Алиса.

Навстречу нам как раз шел Япар.

— Ну вот, например… — Я кивнул на мужчину. — Япар, знакомься. Это Алиса Олеговна, которая считает, что санаторий принадлежит ей, и я все никак не могу ей объяснить, почему она не может стать единоличной владелицей. Может, ты ей объяснишь?

— Сергей, ну что ты такое выдумываешь! — возмутилась Алиса, смерив Япара взглядом. — Ну что, этот мужичок может рассказать мне что-то, чего я не знаю?

Япар посмотрел на нее без всякого выражения, и лишь черные глазки его чуть сузились.

— Вот, например, — медленно сказал он. — Вы сейчас находитесь на территории священного места. Еще пара шагов, и вы пересечете незримую границу.

— Ну и что? — Она передернула плечами.

— А ведь женщинам туда нельзя.

— Тоже мне, бабушкины сказки, — фыркнула Алиса.

— Нельзя, нельзя. Можно только небольшому проценту женщин, которые отмечены нашими духами, но вы к таким не относитесь. Поэтому, если пересечете границу, ваша судьба будет очень печальной.

Алиса весело расхохоталась и уже хотела было сделать шаг туда, куда показал Япар, как со стороны главного корпуса раздался нечеловеческий вой.

Глава 4

Леденящий, полный ужаса вой раздался снова. И снова. А потом еще раза два — протяжный, громкий и настолько жуткий, что у меня аж волосы на голове зашевелились. Вне себя от потрясения мы с Япаром переглянулись и не сговариваясь бросились по дорожке к главному корпусу.

— Сергей, что это? — испуганно пискнула мне в спину Алиса.

— Оставайся здесь! — бросил я ей и припустил за Япаром, который уже подбегал к главному корпусу и открывал двери.

Почти не помню, как вбежал внутрь, взлетел на второй этаж и попал в то крыло, где содержались наши «подопытные кролики». А то, что кричали именно оттуда, я понял еще внизу, стоя с Алисой у кромки «священной рощи». Кровь пульсировала в жилах, отдаваясь в ушах, сердце колотилось — пульс, по ощущениям, взлетел далеко за сотню. Больше всего я переживал, что случилось что-то непоправимое и сейчас мы обнаружим лишь ошметки человеческих тел. Первая мысль, честно скажу, была о каннибализме — не дай бог.

Хорошо, что ключ всегда был у меня с собой. Я отпер дверь, и мы с Япаром застыли в ошеломлении. Кричал Ерофей Смирнов. Он сидел на высоченном, в полутора метрах от пола, узком подоконнике, забившись практически в угол, высоко подняв ноги и скрючившись, и с превеликим ужасом верещал на одной ноте, не отводя взгляда от Федьки и Коляна.

Так-то состояние Федьки и Коляна особо не изменилось: они все так же сидели на полу, раскачиваясь и глядя в одну точку белесыми стеклянными глазами.

А вот Ерофей визжал как резаный и царапал стену ногтями.

— Тихо, Ерофей, успокойся, — сказал я самым умиротворяющим «докторским» голосом. — Что случилось? Почему ты кричишь? Тебе плохо? Покажи, где болит.

При звуках моего голоса Ерофей моментально заткнулся и с изумлением вылупился на меня, словно на какое-то чудо.

— А? Ч-че? — заикаясь, спросил он.

— Болит что? — еще раз уточнил я, делая шаг навстречу. — Что тут случилось? Может, ты упал, Ерофей? И вообще, как ты на такой высокий подоконник влез?

— Бы-бы-бы, — выдавил Ерофей и ткнул дрожащим пальцем в сторону Коляна.

Не понимая, что происходит, я посмотрел на «кролика» номер два. Он все так же раскачивался и даже что-то тихонько и вполне миролюбиво мычал. Ниточка слюны сползала ему на подбородок. В общем, все как обычно.

На всякий случай я переспросил Ерофея:

— Он на тебя нападал? Что тут случилось? Он ударил тебя?

— З-зомби, — пробормотал Ерофей и, посмотрев на меня, добавил, подрагивая губами: — В-вон. Ж-живые м-мертвецы.

За спиной у меня раздалось громкое ржание: смеялся Япар — слезы из глаз брызнули, и он долго не мог отдышаться. Я лишь укоризненно покачал головой.

— Спрыгивай давай, — велел я Ерофею. — Только осторожно, ноги не сломай.

— А они? — Ерофей боязливо кивнул на своих бывших подельников и любителей Vasorelaxin-X, которому пора бы уже придумать свое название. Но как, если всех его эффектов я пока не знаю?

— Да что они, нормально они. Давай спрыгивай, говорю, ничего они тебе не сделают.

— Т-точно? — переспросил Ерофей, явно не торопясь приближаться к Коляну.

— Да я тебе говорю, все хорошо будет. Ты же, наверное, пить хочешь и в туалет?

— Да! — обрадованно воскликнул Ерофей. — Очень хочу!

— Ну так давай, пойдем, сейчас сводим тебя.

Ерофей потихоньку кулем свалился с подоконника и бочком, бочком зачапал к выходу, припадая на правую ногу.

— Я свожу, — коротко сказал Япар, кивнул мне на Коляна и повел Ерофея в туалет.

— А не боишься? — поддел его я, не удержавшись от подколки.

Япар ехидно хмыкнул, мол, шутка засчитана, и отмахнулся от меня.

И тут сбоку раздался перепуганный голос Алисы:

— Это что, действительно з-зомби?

Блин, увязалась-таки. Я выглянул в коридор и обнаружил, что все это время Алиса стояла там и прекрасно все видела — от начала и до конца.

— Вот зачем ты пришла? — недовольно нахмурился я, судорожно соображая, как теперь ей все объяснить — но так, чтобы не сболтнуть лишнего. И главное, чтобы это лишнее не уехало к Виталику. Только вот как заставить молчать перепуганную и заинтригованную бабу, которую аж разрывает от эмоций?

— Ну как же… — Она развела руками, словно так и должно быть.

— А если бы тут действительно что-то такое произошло? — начал я и осекся на полуслове.

А ведь это можно использовать. Недобро ухмыльнувшись, я мягко и вкрадчиво спросил:

— Ты ведь уже все поняла, да?

Алиса отшатнулась и уставилась на меня круглыми овечьими глазами.

— Алиса, ну ты же все видела. Ты у нас девушка умная — сведешь кусочки пазла в одну кучку?

Она на минуту задумалась, а затем посмотрела на меня каким-то странным блестящим взглядом. Губы ее подрагивали — она почувствовала это и закусила нижнюю губу:

— Это поэтому ты так не хочешь, чтобы здесь были посторонние, да?

Я нарочито тяжко вздохнул и покаянно опустил голову.

— Постой, Сергей, а скажи, это что, действительно то, что я подумала? — не отставала она.

— Да, это зомби. — Я кивнул. — Ходячие мертвецы. Как в кино.

Руки у Алисы задрожали; она хотела ткнуть в сторону мычащего Коляна, но не смогла и показала куда-то в пространство.

— Понимаешь, я не имею права об этом говорить. — Я демонстративно отвел взгляд и пожал плечами. — Поверь, есть такие вещи, о которых нельзя говорить вслух. Опасно.

— Это… это… Но это же преступление… — медленно проговорила она.

Теперь я посмотрел ей прямо в глаза и, отслеживая показания эмпатического модуля, сказал «потусторонним», чужим голосом:

— Если делается по приказу свыше, то никакое это не преступление. Это научный эксперимент, Алиса. И здесь, на этой территории, находится испытательная лаборатория, где проводятся кое-какие исследования.

— Понятно, — испуганно вздохнула Алиса.

— Только никому ничего не говори, — предупредил ее я и грозно добавил: — Иначе…

Она посмотрела на меня, словно обиженная первоклассница, у которой отобрали леденец, и сказала:

— Так вся эта суета с санаторием — это что, ерунда? Все ширма, да?

— Да нет, ну почему же. — Я развел руками. — Ты же сама видишь: база создается, ремонт идет, больше половины работы уже сделано, и скоро санаторий заработает по моей программе. В общем, Алиса, все будет нормально. Но есть одно маленькое «но». И кое-что из этого маленького «но» ты сегодня увидела.

— Так это еще не все? — Она округлила глаза.

— Ну, тебе же Япар делал намеки по поводу священных рощ. — Я многозначительно улыбнулся одними губами.

— Но я думала, это какие-то бабкины сказки, — недоверчиво фыркнула она.

Я медленно покачал головой.

— Только не вздумай трепаться, Алиса, — добавил я заговорщицки, прекрасно зная, что она обязательно первым делом все выболтает Виталику и остальным.

Тем временем в конце коридора послышались мужские голоса.

— Они возвращаются, — тихо сказал я. — И лучше тебе быстро уйти отсюда и не видеть, что будет дальше. А главное, чтобы они тебя не увидели. Сама понимаешь.

Алиса понятливо кивнула и заспешила прочь по коридору, а я усмехнулся и вошел в комнату. Наклонился к Коляну и попробовал до него достучаться.

— Эй, — позвал я. — Ты меня слышишь, Коля? Николай, ау?

По тому, как сузились, а затем расширились его зрачки, я понял: он меня прекрасно слышал. Вот только ответить ничего не мог и продолжал все так же раскачиваться.

Поэтому я сказал так:

— Колян, я вижу, что ты меня слышишь. Давай, чтобы я знал, понимаешь ли, ты мне сейчас кивай: да или нет. Договорились?

Колян кивнул.

— Отлично, — удовлетворенно подытожил я. — Ты меня знаешь? Знаешь, кто я такой?

Колян опять кивнул, мол, «да».

— Вспомни: вы ко мне во флигель влезли по собственному желанию? — спросил я. — Или вам кто-то велел туда залезть и украсть этот порошок?

Колян ощутимо вздрогнул, и зрачки его расширились. Какое-то время он, зависнув, молчал и никак не реагировал на мой вопрос. Я уже решил, что он опять впал в полубессознательное состояние и ничего я от него не добьюсь, но потом он снова начал раскачиваться, а затем медленно покачал головой: «нет».

— То есть вам кто-то сказал туда влезть, да?

Колян кивнул: «да».

Теперь оставалось выяснить, кто это мог быть. Ну и как? Перечислять фамилии всех, кто живет в Морках? Не вариант.

Тут в комнату вернулись Япар с Ерофеем, а я продолжил допрос:

— Послушай, Колян, сейчас я буду называть фамилии тех, кто мог вам сказать, чтобы вы влезли ко мне во флигель. А ты, когда я назову правильную фамилию, кивни. Хорошо?

Колян кивнул.

Я начал перечислять. Первым назвал имя главы администрации Моркинского района Ласкина. Колян отрицательно покачал головой. Затем я припомнил толстого Пашку Косолапова, который работал на ижевских. — Колян показал, что «нет».

Пересилив себя, я сказал:

— Значит, Ачиков?

Колян опять продемонстрировал молчаливое несогласие.

Тут уж я вконец удивился и замолчал, не зная, что и спрашивать. На всякий случай перечислил еще знакомые мне фамилии, даже деда Элая и Чепайкина упомянул, но на все это Колян реагировал одинаково отрицательно.

— Ну, блин, тогда я даже и не знаю, — поморщился я и от отчаяния даже фамилию стримера Пашки Бабченко вспомнил — и тоже безрезультатно.

Допрос зашел в тупик.

Я уже хотел плюнуть и возвращаться к варягам-захватчикам во флигель, когда вдруг подал голос Ерофей:

— Ротозеев Валентин Захарович.

Сначала я не понял, потому что видел этого Ротозеева лишь раз в жизни и сразу даже не вспомнил. Но вот когда вспомнил, от неожиданности чуть не подскочил. Да ладно!

Я мог бы подумать на Ачикова, на Косолапова, да хоть на любого из вышеперечисленной братвы. Но вот на юркого заведующего домом престарелых не подумал бы никогда. А ведь стоило! Очевидно, что Ачиков и Ротозеев — друзья, и, вполне возможно, до заведующего дошли какие-то сведения, он поделился ими с закадычным приятелем, а тот подсказал, как меня «красиво» подставить. Дальше все было делом техники.

Я посмотрел на Япара.

— Что думаешь? Мог он?

Тот равнодушно пожал плечами и ответил:

— Легко. Они друзья. И с обоими я бы в поле срать не сел.

Хмыкнув, я начал прикидывать, как правильно разыграть то, что узнал. Что полученную информацию нужно повернуть против Ачикова и козе понятно. Вот только как сделать это грамотно и самому при этом не подставиться? Ведь Роспотребнадзор за хранение подобных веществ без специального разрешения и сертификатов, да еще и без сейфа, по головке меня явно не погладит.

И это еще очень мягко сказано. В общем, было над чем поломать голову.

— Сергей Николаевич! — осторожно окликнул Ерофей.

— А? Что? — Я вскинулся, выныривая из раздумий.

— Да я вот спросить хотел…

— Ну так спрашивай, — с интересом посмотрел я на Ерофея.

Интерес у меня к нему был не только профессиональным, но и чисто человеческим. Мой бывший алкаш-сосед уже вполне очухался. Федька в прошлый раз тоже приходил в себя, но больше напоминал если не кабачок, то как минимум патиссон из банки солений Алены Петровны, разве что патиссон говорящий.

А вот Ерофей Васильевич выглядел вполне даже сносно и почти нормально.

Он замялся, почесал затылок через копну давно немытых волос, а затем тихо спросил:

— Что с нами теперь будет, а, Сергей Николаевич? Что со мной будет?

О как!

Конечно, он боится полиции, не хочет попасть за решетку за кражу. Тем более там, помнится, отдельная статья — кража группой лиц по предварительному сговору. Караяннис бы и номер статьи с ходу назвал. Кроме того, к этому легко можно еще что-нибудь примотать, было бы желание. А уж с учетом того, что они и до этого обокрали меня, вытащив из дома Анатолия ноутбук, дубленку, портфель с документами и продукты…

Я посмотрел на испуганно ожидающего ответа Ерофея — и почему-то соврать, выкрутить эту ситуацию для своей пользы не смог. Сказал ему честно, глядя в измученные неопределенностью и Vasorelaxin-X голубые доверчивые глаза:

— Думаю, что тебе и твоим подельникам надо еще пару дней побыть здесь, чтобы мы присматривали за вами. Раз уж вы сдуру наелись этого порошка, кто его знает, как он на вас дальше подействует. Если бы вы просто его наелись, то ничего страшного: это обычная биодобавка. Примерно как протеин, который спортсмены в тренажерных залах пьют. Сам по себе порошок организму не вредит. И даже кое-какую пользу приносит. Но ведь вы запивали это все водкой. Кроме того, все были пьяные вхлам, и как оно сдетонирует, я вообще не берусь прогнозировать.

— А что может быть? — испугался Ерофей и покосился на замычавшего Федьку.

— Ну, ты же сам видишь. — Я показал на Коляна и Федьку. — Ты такой же сидел, причем очень долго.

— Как долго?

— Восьмой день пошел, — ответил я.

Ерофей икнул и обреченно уставился в стену.

— И жена твоя прибегала, тебя искала, — добавил я. — Скандалила.

— Ой, только не отдавайте меня Любке! — охнул Ерофей.

— Почему это? — прищурился я.

— Она меня за такие дела прибьет. А так я хоть здесь отсижусь. Не хочу с Любкой сейчас связываться.

Я его понимал. Любовь Павловна Смирнова, крупная и неопрятная женщина, была скора на расправу над мужем и вельми тяжела на руку, об их баталиях в Морках легенды ходили.

— Слушай, а ты как, писать можешь? — спросил я.

Ерофей кивнул, правда, неуверенно.

Я посмотрел на Япара — тот внимательно прислушивался к нашему разговору — и попросил:

— Слушай, Япар, не в службу, а в дружбу. Можешь спуститься сейчас в комнатку к Тайре Терентьевне и взять у нее пару листочков? Я видел, у нее там и принтер есть — значит, бумага точно должна быть. И какой-нибудь карандаш или лучше ручку захвати, пожалуйста!

— Хорошо, — сказал Япар, но потом помялся, посмотрел на меня и очень тихо добавил: — Вы точно уверены, что готовы остаться с ними наедине?

— Уверен, — сказал я. — Они безопасны.

Япар кивнул и скрылся в коридоре.

— Что я буду писать? — с тревогой спросил Ерофей.

— Объяснительную, — невозмутимо ответил я.

— Я не буду ничего писать! — возмутился тот. — Зачем это мне?

— Чистосердечное признание.

— Не буду! — набычился он.

— Ну вот сам посуди, Ерофей Васильевич. Когда у человека есть пистолет и он с ним идет по улице, надо иметь при себе бумажку, где написано, что он нашел этот пистолет и идет сдавать в полицию. Смекаешь?

Ерофей неуверенно кивнул. Его заплывшие от многолетних возлияний мозги отказывались быстро соображать.

Пришлось немного подтолкнуть его мысли в нужном направлении:

— Это необходимо. Прежде всего — для тебя. Федька и Колян, когда окончательно придут в себя, напишут такое же.

— Что писать-то надо? — Смирнов продолжал хмуриться, но видно было, что внутренне уже сдался.

— Напишешь, что вы были проинформированы Ротозеевым Валентином Захаровичем, что нужно достать у меня определенное вещество, которое хранится в ящиках во флигеле. А раз один врач просит взять у другого, вы не нашли никаких причин для отказа и отправились выполнять поручение. Все остальное — уже наши с Ротозеевым дела. А вы будете не у дел.

— А… ну если так! — обрадовался Ерофей и чуть не подпрыгнул от радостного возбуждения. Ему уже не терпелось написать, что невиноватый он, и перекинуть эту проблему на плечи Ротозеева.

Мне вообще казалось, что сейчас он согласен переложить ответственность хоть на родную маму, хоть на Далай-ламу. Я бы не удивился, если честно.

Когда Япар принес бумагу и ручку, Смирнов принялся сноровисто карябать крупным неровным почерком чистосердечное признание.

Пока Ерофей сопел над бумагой, я, чтобы не стоять без дела, снова присмотрелся к своим подопечным и в который раз попробовал уложить в голове, что же с ними все-таки стряслось с медицинской точки зрения.

Ерофею я, конечно, наплел про безобидную биодобавку вроде протеина, и это было полуправдой. Сам по себе Vasorelaxin-X безвреден: крохотный пептид, вазодилататор, аккуратно раскрывающий только мелкие, забитые сосуды и не роняющий при этом общее давление. Задумывался он совсем для другого, исследования по нему когда-то свернули из-за финансовых проблем, а вот о взаимодействии с алкоголем никаких данных не было.

Логика вырисовывалась любопытная. Если говорить совсем упрощенно, у пьющего годами человека печень идет на хитрость: перестает толком гнать спирт по нормальному пути через алкогольдегидрогеназу и перекидывает его на запасные, «грязные» ферментные обходные пути, от которых копится всякая дрянь. А тут пептид, похоже, эту главную дорогу снова открыл: заставил организм вспомнить, как расщеплять алкоголь по-человечески, до конца, без промежуточных ядовитых завалов. Оттого от всех троих так свежо и мощно несло перегаром — организм стремительно перестраивал поврежденные метаболические пути, избавляясь не от накопленного алкоголя, а от последствий многолетней хронической интоксикации.

Грубо говоря, шла тотальная, форсированная очистка. Вычищалось разом то, что копилось десятилетиями.

Вот на эту очистку организм, судя по всему, и бросил все силы без остатка. Пока идет капитальный ремонт метаболизма, на остальное ресурса не остается, потому человек и не буянит, не бьется в припадке, а тихо выпадает в этот овощной ступор — сидит и лишь слегка раскачивается, оставив себе только самое необходимое, чтобы дышать. И вазодилатация тут кстати: раскрытые мелкие сосуды гонят кровь к печени и мозгу, помогая разгребать завалы.

Тогда становилось понятно и остальное. Чем дольше стаж, тем больше «грязи» и нарушений накопилось, и тем дольше все это барахло вычищать: Федор со своими двумя годами выкарабкался первым, а Колян с Ерофеем, у которых за плечами лет по двадцать беспробудного пьянства, застряли надолго. А отвращение к спиртному, которое так впечатлило Самарцева с его коньяком, — это уже расплата за перепрошитый обмен веществ: восстановленная система срабатывает на первую же рюмку резко и жестко, до рвоты.

Стройная теория получалась. Красивая даже. Проверить бы теперь на анализах, а не на пальцах, но лаборатории под рукой не было, Система не помогала, зато голова моя работала на удивление ясно, и недостающие звенья находились одно за другим, без всякого усилия с моей стороны.

И тут передо мной всплыло системное окно, но я от него отмахнулся, боясь упустить логическую цепочку размышлений о препарате, и чем дольше думал, тем шире растягивалась улыбка на моем лице.

Опомнился, только когда Ерофей протянул мне написанное признание.

Переключившись на него, я прочел написанное и улыбнулся: ну что, товарищ Ачиков, песенка твоя, считай, уже спета.

Глава 5

Разбудила меня птица. Она гулко орала где-то за окном, со стороны леса, и я, вспомнив рассказы Генки и Анатолия о моркинской фауне, вынес вердикт: серая неясыть. Совы в Марий Эл брачные игры начинают примерно под Новый год.

Часы показывали шесть утра. За окном стояла глухая темень, светать начнет часам к девяти, не раньше, и торопиться было решительно некуда, поэтому я позволил себе просто поваляться.

Валяться, надо признать, было где, потому что я впервые спал в санатории не во флигеле, а в отремонтированном крыле главного корпуса, и до сих пор не до конца верил тому, что видел вокруг. Еще пару недель назад здесь стояли заляпанные известью козлы, между ними гуляли сквозняки, а по углам лежала стружка вперемешку с мешками шпаклевки. Теперь же передо мной была теплая уютная комната с ровными стенами, на которых висели красивые картины, и широкая кровать с роскошным ортопедическим матрасом. Уверен, здесь не обошлось без могучих связей Элен.

И только когда уже собрался вставать, я вдруг вспомнил, что вчера, получив признание Ерофея, ушел в изрядном возбуждении в свою комнату и вдобавок был столь уставшим, что завалился спать, так и не изучив сообщения Системы.

Я заложил руки за голову и мысленно потянул за уголок свернутого системного окошка.

Улучшен системный навык «Познание сути».

Текущий уровень навыка — 5.

Получено очков социальной значимости за улучшение системного навыка: 2 500.

Следом развернулось описание того, что этот уровень мне давал:

Познание сути 5-го уровня

Отображение биологического возраста объекта.

Биологический возраст — это же прям тема моих исследований! Не тот, что в паспорте, а тот, на который тело наработало по факту — по сосудам, обмену веществ, износу тканей. Та самая разница между «сколько прожил» и «насколько сносился». Только если я планировал измерять это девятью биомаркерами по результатам анализов, то теперь… Боже, насколько же проще мне теперь будет вести исследования! Ведь цифры биологического возраста отныне будут висеть прямо над головой у каждого встречного, без всяких там анализов и опросников. По сути, скрининг одним взглядом!

Тихо радуясь (чтобы не разбудить остальных за стеной, хотя хотелось заорать «гип-гип-ура!»), я открыл следующую системку.

Достигнут 10-й уровень социальной значимости!

На текущем уровне (10) набрано очков социальной значимости: 1 120 / 11 000.

А вот это было очень приятно! Судя по моему окружению, я уже был полезнее для общества, чем подавляющее большинство людей, хотя провел в этом теле меньше трех месяцев. До 15-го уровня Борьки Терновского мне еще было далековато, но динамика уже нравилась. В общем, продолжим наблюдение, как обычно пишут в историях болезни.

С раскрытием интерфейса я заметил, что в правом верхнем углу поля зрения кое-что сменилось:

Штатный режим. Навыки: 1. Таланты: 1.

Хм… Что еще за талант?

Я нетерпеливо открыл следующее окно:

Обнаружен и доступен новый талант: «Природа веществ».

Вот оно что… Слово было новым — до сих пор Система оперировала навыками и модулями, а тут «талант». То есть не что-то обретенное, а врожденное? Или как это вообще понимать?

Я перечитал строку дважды. «Обнаружен и доступен». Не «открыт», не «подключен», а именно обнаружен. То есть он, выходит, уже был? Гипотеза сложилась в голове сама собой: вчера я долго размышлял над механизмом действия пептида, а Система это заметила, оценила и оформила в некий системный талант?

Я пролистнул уведомление и открыл следующее:

Природа веществ 1-го уровня

Доступны идентификация веществ и препаратов и отображение их взаимодействия между собой и с организмом человека.

Дозирование и рецептура недоступны: недостаточный уровень таланта.

Вы можете получить больше данных, подняв уровень таланта.

Дозирование и рецептура? От избытка эмоций я чуть не подпрыгнул. Перед глазами сама собой встала земская аптека года этак тысяча девятьсот десятого: темные шкафы, латунные весы с гирьками, жестянки с сушеными травами и старичок в пенсне, растирающий в ступке порошки. Алхимия, одним словом. Но если отбросить шутки в сторону, талант обещал что-то поистине фантастическое. Что? К примеру, изобретение новых лекарств. А может, даже углубление знаний по аналитической и физколлоидной химии!

Вообще, строго говоря, разбираться в химии Система помогала мне и раньше. Еще с истории отравления Анечки у меня исправно работал химико-токсикологический модуль: он честно докладывал, что именно намешано в тюбике крема или в минеральной воде. Только модуль всегда отвечал на один вопрос — что внутри. А новый талант заходил с другого конца: не из чего сделано, а что это за вещество и как оно поведет себя рядом с другим таким же, да еще внутри живого человека. Очень интересно…

Проверить новые возможности захотелось немедленно. Оглядевшись, заметил на тумбочке оставшийся с вечера блистер магния, сфокусировал на нем взгляд, и над ним развернулось окошко:

Магния глицинат

Класс: минеральная добавка, хелат магния.

Состав: магний, глицин.

Взаимодействие с организмом: всасывание в тонком кишечнике, усвоение высокое.

Магний: снижение нервно-мышечной возбудимости, стабилизация сердечного ритма, участие в энергетическом обмене клеток.

Глицин: торможение центральной нервной системы, сокращение времени засыпания, углубление сна.

Взаимодействий с другими веществами в организме не обнаружено.

Ничего нового Система мне не сообщила, но я все равно был в диком восторге. Это же… это же готовый фармакологический справочник, который висит в воздухе и обходится без всякого интернета! От избытка чувств у меня, прямо как у той вороны из басни, чуть дыханье в зобу не сперло, и я невольно хмыкнул. А потом-таки не выдержал и воскликнул «тру-ля-ля!», правда, тихо-тихо.

Глицинат у меня на тумбочке лежал, разумеется, не случайно. Магний магнию рознь: цитрат я всегда советую тем, кому заодно надо наладить стул, оксид не советую никому, потому что усваивается он процента на четыре, а остальное выходит транзитом — деньги в унитаз в самом буквальном смысле этого слова. На ночь же годится именно глицинат, ведь глицин — естественный тормоз нервной системы: с ним быстрее засыпаешь и глубже спишь. И Система подтвердила все это!

Но глицинат был так, небольшой разминкой на заведомой норме. Настоящее лежало в шкафу. Я поднялся, торопливо достал коробку с порошком, из-за которого и заварилась вся катавасия с «зомби», допросами и потенциальным Роспотребнадзором на горизонте, отсыпал на ладонь щепоть и сфокусировался.

Vasorelaxin-X

Класс: экспериментальный пептид-вазодилататор.

Источник: малый пептид, выделен из глубоководного морского организма.

Взаимодействие с организмом: избирательно раскрывает мелкие сосуды, не снижая общего артериального давления; восстанавливает расщепление этанола через алкогольдегидрогеназу — при последующем приеме алкоголя формируется стойкая непереносимость.

В этих строчках я увидел ровно то, что вчера выстраивал по крупицам, стоя над пишущим Ерофеем Смирновым, причем Система выложила эту ценнейшую информацию походя, будто зачитала из учебника, которого у меня нет. Вернее, из глобального инфополя.

Значит, с отвращением к спиртному я не ошибся: пептид не травит человека, а «чинит» ему обмен веществ, и первая же рюмка после этого встает поперек горла. Причем кажется, что это отвращение сохранится навсегда.

Приходя во все больший восторг, я заозирался — божечки, на ком проверить другую фишку?

Комната была пуста… не считая меня.

Я подошел к зеркалу и сфокусировался на собственном отражении.

Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет

10-й уровень социальной значимости.

Биологический возраст: 51.

Ну пи… северный пушной зверек, иначе и не скажешь. Пятьдесят один!

Я смотрел на цифру и не знал, радоваться или ужасаться. С одной стороны — плюс пятнадцать к паспорту: спасибо Сереге, заливавшему в себя все, что горит. Стеноз, жирная печень, преддиабет… С другой стороны, в октябре в строчке стояло бы под шестьдесят, это сто процентов.

Выходит, за два с половиной месяца режима я вернул себе лет семь. Значит, работает. Все, что я делаю с этим телом, — работает.

Так, теперь бы проверить на другом ком-то…

До кухни недалеко, а уж там народу хватит.

Рванул туда, но обломался. Все еще спали, даже тетя Нина. Пришлось возвращаться несолоно хлебавши.

Размышляя над тем, как можно использовать новый талант, я машинально выполнил все утренние процедуры, после чего вскипятил электрочайник и сел пить чай перед пробежкой.

За чаем полистал новости науки и заинтересовался статьей о том, как лондонский автобус раскрыл секрет долголетия. Уже открывая ее, понял, что история для меня известная, но все равно перечитал.

В конце сороковых прошлого века Британию косили инфаркты, и врач по фамилии Моррис изучил тридцать одну тысячу медицинских карт лондонских транспортников. Суть была вот в чем: в каждом красном двухэтажном автобусе работали двое — водитель и кондуктор. Контора одна, зарплата сопоставимая, только водитель всю смену сидит за баранкой, а кондуктор день напролет носится по салону и скачет по лестнице на второй этаж.

Так вот, у сидящих инфарктов оказалось почти вдвое больше. Моррис сам себе не поверил и проверил на почтальонах против конторских клерков — картина вышла та же.

С этих лондонских автобусов, в сущности, и выросла вся современная профилактика: двигайся — проживешь дольше. Сам Моррис, к слову, бегал до девяноста девяти с половиной лет, чем страшно гордился.

Об этом я и продолжал размышлять, выходя в темноту на пробежку по легкому морозцу в зимнем лесу.

Бежалось хорошо, и Моррис из головы не выходил. В методичку санатория его история просилась сама, потому что обыватель всяким высоколобым академикам не верит, зато подобные истории слушает с большим интересом.

В голове сделал пометку: нужны терренкуры вокруг санатория, часовые маршруты по лесу, зимой — по расчищенным дорожкам. Нужно не забыть уточнить у Тайры Терентьевны, где проходили терренкуры раньше, изучить их и при необходимости подкорректировать. Хотя в советские времена к этому вопросу относились более чем серьезно. И тройке моих «зомби»-алкашей, когда очухаются окончательно, первым назначением станут те самые прогулки.

С этими мыслями я вернулся в санаторий разогретый и вполне довольный собой.

Толкнул дверь кухни, а там уже вовсю кипела жизнь: конфорки шипели, на блюде росла стопка румяных оладий, а тетя Нина с Аленой Петровной, не отрываясь от сковородок, спорили про индийское кино.

— … да не мог он на ней жениться, Нина, у них же кастовая система! — горячилась Алена Петровна.

— Это же любовь! А любовь всяко выше кастовой системы, — отрезала тетя Нина непререкаемо, как рыбный день, и обернулась ко мне: — Доброе утро, Сережа! Садись завтракать, пока оладушки горячие.

— Доброе, — сказал я, стягивая шапку. — А как же здоровое питание? У нас вообще-то санаторий.

— Вот с завтрашнего дня и будет тебе санаторий, — невозмутимо ответила тетя Нина, переворачивая оладьи. — А лучше после Нового года. А сейчас, знаешь, как в народе говорят: кто рано встает, тому положено с маслом.

— И правда, Сережа, садитесь, — с улыбкой поддакнула Алена Петровна. Со вчерашнего дня она уже, судя по всему, освоилась и с тетей Ниной почти сдружилась.

Спорить с народом я не рискнул и сел за стол. Тем более вот-вот могли появиться гости санатория, а после вчерашнего скандала, от которого я сбежал, видеть их рожи не больно-то и хотелось.

— Ну как вы тут, Алена Петровна? — спросил я. — Тетя Нина не обижает? Смотрю, привлекла вас к кухне. Не жалеете, что сорвались из своей спокойной квартирки и приехали сюда пахать с утра до ночи?

— Ох, скажете тоже, Сережа! — улыбнулась Алена Петровна и поставила передо мной блюдце с вареньем и тарелку с оладьями. — Мне здесь очень нравится. Все так, как вы говорили: и воздух целебный, и лес красивый, и вода волшебная. И люди душевные. А что до работы, так я тут себя нужной чувствую. Живой…

Тетя Нина усмехнулась у плиты и ворчливо заявила:

— Это мы еще с тобой с палками тут не ходили. «Скандинавская ходьба» называется. Элен сказала, что научит. Вот как начнем ходить, помолодеем сразу с тобой, и все парни на деревне наши будут…

Алена Петровна согласно засмеялась, а я порадовался, что ей тут комфортно и они нашли общий язык.

Возле солонки я заметил пузырек корвалола и спросил:

— Чье лекарство?

— Мое, — призналась Алена Петровна и махнула рукой, мол, пустяки. — Сердце вчера к вечеру чуток расшалилось. Тяжелые люди эти ваши партнеры, Сереженька. Накапала тридцать капель перед сном, зато потом спала как убитая.

Я перевел на нее взгляд, и над седой макушкой, рядом со строкой про уровень значимости, развернулась новая:

Бехтерева Алена Петровна, 71 год

9-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Признательность.

Биологический возраст: 74.

Семьдесят четыре против семидесяти одного. Понятно почему. Алена Петровна плохо спит, горюет по мужу и страдает от одиночества. Именно потому я привез ее в санаторий. А вот что касается «расшалившегося сердца»… Система не показала ничего серьезного, так что, скорее всего, дело в усталости после долгой дороги, стрессе от новой обстановки, волнении и вчерашнем скандале в исполнении акционеров.

Думая об этом, я задержал взгляд на пузырьке.

Корвалол

Класс: комбинированное седативное средство на основе фенобарбитала.

Состав: этанол и вода в равных долях, этилбромизовалерианат, едкий натр, фенобарбитал, масло мяты перечной.

Взаимодействие с организмом: угнетение центральной нервной системы; при регулярном приеме — привыкание и лекарственная зависимость.

Красавец. Полстраны десятилетиями капает себе «для сердца» спиртовой раствор фенобарбитала — того самого снотворного, от которого в других странах давно отказались, — и свято верит, что лечится. Доказанной пользы для сердца ноль, зато привыкание, как у любого барбитурата, да еще изрядная доза спирта в каждом флаконе. Да уж…

— Сергей Николаевич, ты чего застыл? Остынут же оладушки, — окликнула меня тетя Нина.

— Да так, о работе задумался, — ворчливо сказал я и придвинул тарелку. — Кстати, тетя Нина. Вы мне вчера за обедом глазами семафорили, я же видел. Что стряслось?

Тетя Нина вздохнула, выключила конфорку, вытерла руки о фартук и коротко, по-заговорщицки переглянулась с Аленой Петровной.

— Потом, Сережа, — сказала она, понизив голос, и добавила странное: — У стен есть уши.

Новые возможности и таланты разом перестали казаться мне главным событием утра.

— А все-таки расскажите, — продолжал настаивать я. — Можете просто потише, все равно никто не услышит, все еще спят.

И тут, словно в опровержение моих слов, открылась дверь, и на кухню вошла Элен, сияющая и лучезарная, как обычно. Так-то я к Элен отношусь очень даже хорошо, но в этот момент был готов ее убить. Как же не вовремя! Ну что ей мешало подойти на пару минут позже⁈

Тетя Нина с Аленой Петровной мгновенно изобразили крайне деловой и озабоченный вид и начали яростно обсуждать Зиту и Гиту. Причем столь мастерски, что создавалось впечатление, словно они все утро только тем и занимались, что обсуждали индийские фильмы.

Я огорченно подцепил пухлую оладушку и печально макнул ее в вишневое варенье.

— Доброе утро, — улыбнулась всем Элен, а затем посмотрела на меня. — Сергей Николаевич, а как у вас сегодня со временем?

Я пожал плечами. В это время Алена Петровна налила мне чая.

— Садитесь к столу, Элен, — сказала она и поставила для нее чашку.

— Спасибо! — Элен плюхнулась напротив меня и продолжила: — Мы сейчас с Прохором Евграфовичем собираемся к Бореньке. Если вам интересно посмотреть на его динамику, мы могли бы вас взять с собой.

— Конечно интересно! — оживленно сказал я.

Да, проблем сейчас было выше крыши, но, во-первых, я хотел забрать Валеру. И, даже если он переловил там не всех крыс, лично я считаю, что в Морках достаточно и других котов. А Валера должен жить рядом со мной — и точка! И так уже сколько времени он в командировке! А, во-вторых, надо посмотреть на Борьку, ну и за Райкой заодно приглядеть. Была у меня некая мыслишка по поводу нее, но ее еще нужно было всесторонне обдумать. Кроме того, хотелось бы с Полиной Фроловой перекинуться парой фраз, если она будет дома.

Поэтому я согласно кивнул и сказал:

— Я готов, только оденусь.

— Да у нас еще полчаса точно есть, — взглянула на изящные ручные часики Элен. — Прохор Евграфович пошел машину заводить. Он ворчал, что она за ночь замерзает там и пока ее раскочегаришь — три дня пройдет.

Затем она посмотрела на меня и сказала:

— Ой, вы знаете, Сергей Николаевич, мне сегодня такой сон снился…

Дальше разговор перешел на обычный бытовой треп, который бывает по утрам, где опять обсуждались вещие сны, индийские фильмы, погода, коза Афродита и туманные перспективы санатория.

И тут у меня зазвонил телефон.

Глава 6

— Извините, — взглянув на экран, вежливо сказал я и торопливо вышел в коридор. Звонила Маруся.

И тетя Нина, и Алена Петровна, и Элен, безусловно, были милейшими женщинами, добрыми и понимающими. Но при этом уж слишком любопытными, и не хватало еще, чтобы они слушали мои разговоры.

— Привет, Маруся, — сказал я, приняв вызов и плотно прикрыв за собой дверь.

— Сергей! — всхлипнула дочь. — Б-борька…

— Ч-что случилось? — У меня внутри все сжалось. — Что-то с Терновским? Он жив?

— Нет… да… ну, то есть нет, — запинаясь, сказала она.

— Да говори уже, что там такое! — поторопил ее я.

— Мы поссорились, — зарыдала она, и меня отпустило. — Он такой гад оказался, ты даже не представляешь! Как он мог⁈ Это ни в какие рамки вообще не влезает! Все! Мое терпение на этом закончилось! В общем, я забрала свои вещи и уехала…

— И где ты сейчас? — спросил я, успокаиваясь: все живы, а семейная ссора — дело житейское. О том, что своего жилья в Москве у Маруси нет, я знал прекрасно. «Спасибо» мне, старому дураку, и Ирине.

— Да еще сама не знаю. Еду вот в такси к ближайшей нормальной гостинице. Поживу там пару ночей, подыщу квартиру, а дальше видно будет.

— Погоди, Маруся, а тебе что, Сашка не звонил? — удивился я.

— Нет. А что? У него что-то случилось? — охнула она.

— Так он едет ко мне. Точнее, летит. — Я взглянул на наручные часы. — Уже, наверное, вылетел.

— Не поняла, — по-детски обиделась она. — Сашка едет к тебе в санаторий? А мне он даже ничего не сказал…

— Возможно, хотел сделать сюрприз, — дипломатично ответил я.

Ахи-вздохи могли пойти по новой, поэтому, не дав Марусе ответить — а то знаю я ее, затянется часа на полтора, — я поскорее повернул разговор в конструктивное русло.

— Знаешь, как давай поступим? Ты сейчас перебери свои вещи, чтобы все с собой не тащить. Там у тебя, небось, баулов двадцать барахла наберется.

Судя по сопению Маруси, все именно так и было. А то я свою дочь не знаю! Вылитая Белла. У той тоже все очень нужное, и чтобы побольше, и чтобы с запасом. И Маруська такая же тряпочница. Белла называла это «хорошая хозяйка».

— Оставь лишнее где-нибудь в камере хранения, в той же гостинице должна быть. А сама давай дуй в аэропорт. Если не ошибаюсь, есть рейс до Казани на одиннадцать двадцать — вполне еще успеваешь. Ну, или позже, но следующий будет уже ближе к вечеру, так что лучше поспеши. А в Казани либо пересечетесь с Сашкой и Елисеем, либо тебя заберут мои родители — отец на машине приедет. В общем, из Казани мне позвонишь, я скажу, что дальше делать.

— Хорошо, — сказала Маруся безжизненным голосом.

— Повтори, — строго велел я.

Она, запинаясь и то и дело всхлипывая, послушно повторила.

— Ты представляешь, Сережа, Борька Терновский оказался таким мерзавцем… — не удержалась она под конец.

— А вот про то, какой мерзавец Борька, расскажешь мне, когда приедешь в санаторий. Здесь у нас прекрасный женский коллектив, который с удовольствием подставит тебе и плечо, и жилетку — рыдай всласть, — заверил я. — Прям с удовольствием. А то они тут уже все индийские фильмы обсудили и пошли по второму кругу. Так что ты как раз отлично впишешься. И все твои горести они всесторонне проанализируют и обсудят на ура.

— Да, я знаю, — тихо рассмеялась Маруся. — Элен вообще душка, да и тетя Нина такая милая.

Я угукнул, а про себя подумал, что будет сложновато объяснить Саше и Марусе, а заодно и Алене Петровне, каким это непостижимым образом все они «случайно» встретятся у меня под Новый год. Внятной гипотезы на этот счет у меня пока не было.

Распрощавшись с Марусей, которая клятвенно пообещала, что сейчас быстренько со всем разберется, я первым делом отправил Япара с ребятами помочь Прохору Евграфовичу.

Элен вышла, когда я уже оделся, и мы отправились к ее машине.

— Ну, как вам все это? — сказал я и неопределенно махнул рукой.

Элен сразу же поняла, что я имею в виду именно варягов-акционеров с татаро-монгольскими корнями.

— Алиса непростой человек, — извиняющимся тоном сказала она. — Но при этом очень порядочная женщина.

Я не стал комментировать ее порядочность, только с сомнением посмотрел. Верно оценив мой взгляд, Элен вздохнула:

— Это она попала под влияние этого жиголо, Сережа. А так-то Алиса — девчонка хорошая, мы с ней уже столько лет общаемся.

— Времена людей меняют, — изрек я первую пришедшую в голову банальность.

Элен снова печально вздохнула.

— Да, не спорю. Вот раньше я была такая активная, везде, во всех мероприятиях принимала участие. А сейчас — дундук дундуком.

— Ну, не скажите, — не согласился я. — При всем при этом вы отлично прижились в нашем санатории, со всеми вон задружились. И самое главное — помогаете Борьке.

— Да, Борьке я помогаю, — рассмеялась она.

Тут Прохор Евграфович наконец-то завел машину, и мы устроились на заднем сиденье, продолжая разговор.

— Так вот, Сергей Николаевич, можете себе представить, у Борьки же целый букет проблем с речевым развитием, — неодобрительно хмыкнула она. — И одна из самых больших — то, что букву «р» он вообще не выговаривал. Помните?

Я прекрасно помнил, поэтому кивнул.

— Так вот, уж я с ним за эту букву «р» боролась, вы даже не представляете как. И с орехами во рту он у меня разговаривал, и артикуляцию зубной щеткой мы выстраивали. Ой, чего мы только не пробовали — все никак. У меня даже создалось впечатление, что он внутренне противится этой букве. Ментальный блок у него такой. А когда я спросила почему, он ответил, что букву «р» говорят, только если хотят портвейн пить. А он не хочет. Вот втемяшил себе — и все. И никак! Я уже даже решила, что ничего у меня не получится — я ведь предупреждала вас, что практики у меня давным-давно никакой. Но тут вышла такая смешная ерунда…

Она засмеялась и с воодушевлением продолжила:

— В общем, Прохор Евграфович, когда покупал по моему списку подарки, набрал всякой канцелярки, и был там карандаш. Знаете, такой большой, сантиметра три в диаметре, и длинный. Здоровенный, в общем: с одной стороны синий, а с другой красный. Упаковка у него как-то разорвалась, и он валялся просто так. Я бросила его в сумочку — зачем добру пропадать, вещь-то новая. Думала, заверну потом в красивый пакетик и подарю кому-нибудь из ребят. Так он у меня в сумке и лежал, я про него вообще забыла. А на занятии полезла в сумку за колпачком от ручки — есть у нас такое упражнение — и случайно вытащила этот карандаш. Борька как увидел — загорелся: подавай ему карандаш, и все тут. А я возьми, да и скажи: вот научишься букву «р» говорить — карандаш твой, а просто так — нет. И вот приезжаю я на следующий день, а Борька выходит и с порога: «Тетя Элен, подаРРи мне каРРандаш!» Представляете⁈ Пришлось подарить.

Мы захохотали — и тут как раз подъехали к дому Фроловых. Помогая Элен выбраться, я размышлял о том, что же все-таки хотела сообщить мне тетя Нина.

— Идемте, — окликнула меня Элен.

Прохор Евграфович донес пакеты до дверей, передал их мне и вернулся в машину. Мы с Элен постучали, и дверь тут же открылась.

На пороге стояла Оля, дочка Полины Фроловой. За то время, что мы не виделись, она вытянулась и превратилась в угловатого подростка, не знающего, куда девать нескладные руки. Увидев нас, она ойкнула и убежала в глубь коридора. Элен же здесь явно освоилась и чувствовала себя по-хозяйски.

— Проходите, Сергей Николаевич. — Она улыбнулась и первой ступила в прихожую.

— Иду, — сказал я и последовал за ней, закрыв за собой дверь.

И тут же на весь дом раздалось дикое «Мяу!». Почуяв меня, Валера с неистовым криком выскочил в коридор и, топоча, словно стадо африканских саванных слонов, поскакал ко мне, в мгновение ока вскарабкался по одежде и оказался на руках.

— Валера! Привет, суслик! — Я радостно прижал к груди мохнатое чудовище.

За время моего отсутствия Валера здорово изменился: стал побольше, потолще и заметно возмужал. При звуках моего голоса он свирепо мяукнул и еще крепче вцепился в меня. Я его все гладил и гладил, а он лишь сердито порыкивал — ругал меня за то, что я его так надолго бросил.

И тут случилось кое-что странное!

К моему удивлению, над котом высветилась табличка:

Валера, кот, 144 дня

Прозвища: Продувная морда, Анархист, Суслик, Жулик, Мелкий засранец, Кутузов, Террорист-блохастый, Кошачья шаурма, Че Гевара, Диверсант, Подарок судьбы, Лев, Тигр, Фетишист, Скуфяра, Анафема, Жиропчик малолетний, Пират, Бандит, Задохлик масянистый, Валерончик.

Питомец Сергея Епиходова.

Отношение к носителю: Обожание.

Биологический возраст: 144 дня.

Еще больше я удивился, когда на нем сработал и эмпатический модуль, из чего следовало, что превалирующая эмоция Валеры на данный момент — досада на хозяина. Я снова погладил его, а потом, спасая куртку — хорошо, что надел старую, — кое-как отцепил и опустил на пол. А сам подумал, что все это, очевидно, следствие нового уровня «Познания сути».

В ответ на мои мысли и действия Валера возмущенно что-то проорал на могучем кошачьем.

— Побудь тут, — строго сказал ему я. — И не возмущайся. Скоро домой поедем, осталось еще кое-что сделать. Кстати, как ты себя вел? Говорят, ты тут в командировке всех мышей переловил?

Валера согласно мяукнул и для убедительности махнул хвостом.

На шум выглянул из комнаты Васька, старший сын Фроловой, — в наушниках и взлохмаченный донельзя.

— А почему это ты не в школе? — удивился я.

— А у нас сегодня первых двух уроков нету, — сказал Васька и отвел глаза, а потом понял, что отмазка не проканала, и поправился: — Я заболел.

Я присмотрелся: парень был абсолютно здоров.

— У тебя разве что воспаление хитрости, Василий, — нахмурился я. — Ничем ты не заболел. Давай собирайся и дуй в школу.

— Но у меня болит правое ухо, — попытался разжалобить меня он и даже схватился за ухо. Правда, за левое.

— Не надо рассказывать врачу, что у тебя болит ухо. Тем более держишься ты за левое. Ничего у тебя не болит, и врать я больше не советую: ложь оскорбляет того, кому врут. А насчет уроков запомни: наверху тебя никто не ждет, зато внизу мест всегда хватает. Самая тяжелая работа за самые маленькие деньги. Хочешь пробиться — учись, — отчитал его я.

Васька вздохнул, уши его заалели.

— А я же тебе говорила! — выкрикнула из своей комнаты Ольга, так и не выглянув в коридор.

— Так что одевайся, — повторил я, — и иди в школу.

Васька поплелся одеваться. Мы же с Элен сняли куртки, переобулись — она показала мне, какие гостевые тапочки можно взять, — и отправились в среднюю комнату. Навстречу вышел Борька в вязаном свитере и, увидев нас, расплылся в довольной улыбке.

— КаШ-Ша, МаШ-Ша, баШ-Ша! — закричал он. — Р-Рыба, Р-Рак, Р-Растение!

— О, какой ты молодец, Борька, — похвалил его я. — Уже почти все буквы изучил.

— Ну, не все и не изучил, — покачала головой Элен. — Но мы на верном пути.

— Зато я уже начал немного говорить букву «Р», букву «Ц» и «Ш»! Жи-ши! — похвастался Борька.

За ним, высоко подняв распушенный хвост, скакал Валера — эти ребятишки явно спелись.

— Дядя Сережа, — выпалил Борька, — а мы будем с тобой учить Пивасика стишкам?

— Конечно будем, — сказал я. — Уже совсем скоро. Ты вон почти научился хорошо говорить, еще немножко доучишься — и возьмешься за Пивасика. А то он ждет не дождется.

— Я начну, — серьезно сказал Борька.

В это время скрипнула входная дверь, и появилась Полина Фролова.

— О, какие люди! — Полина улыбнулась нам. — А я только с ночной смены пришла. Лариса из отделения терапии взяла отгулы и уехала к дочери в Йошкар-Олу на новогодние праздники, аж до конца Рождества. Так мы теперь ее по очереди с девчатами заменяем.

— Вы же устали, — сказал я. — Мы быстро закончим, пара минут — и не будем мешать вам отдыхать.

— Нет-нет, что вы! Занимайтесь, сколько надо. Я же еще должна скот покормить и кое-какие дела по дому сделать, а уже потом лягу, посплю хоть немножко.

— Ой, мы же чуть не забыли про подарки! — спохватилась Элен, всплеснув руками, и отобрала у меня пакеты, которые я так и держал в одной руке.

Васька еще не ушел, так что подарки раздали при нем: ему беспроводные наушники, Оле набор девчачьей косметики — и вот тут визгу было на весь дом. Андрюшка был в школе, и его детские смарт-часы остались дожидаться хозяина на столе. Борьке досталась яркая коробка с конструктором «Лего», и он на радостях совершенно забыл, что надо заниматься, — принялся увлеченно ковырять мелкие фигурки. Еле-еле Элен призвала его к порядку, и они сели за стол.

Хозяйке дома Элен вручила небольшую коробочку, как я понял, с духами.

— А хотите чаю? — спросила меня Фролова, кивнув на занявшихся делом Борьку и Элен.

— Не откажусь, — согласился я.

Чаю с оладушками я уже попил в санатории, но с Полиной надо было поговорить, а за общим столом любой разговор идет легче. Мы прошли на кухню, где на столе лежали крошки и стояла тарелка с остатками засохшей каши.

— Ольга! — возмущенно крикнула Фролова. — Это что такое? Сергей Николаевич пришел, а у нас тут, как в хлеву, срач!

— Ой! — Ольга влетела на кухню, зыркнула на меня, покраснела и схватила тарелку, но не удержала — та выскользнула и разбилась. — Ой!..

— Иди уже отсюда, горе луковое. Уроки учи! — вздохнула Полина и пояснила мне: — Оля у нас во вторую смену учится.

— Так у нас уже все контрольные были, — обиженно протянула девочка.

— Ничего не знаю. Ты сочинение запорола на тройку, поэтому иди и готовься, — сурово отрезала Полина и выпроводила Олю из кухни.

— Вот такая у нас беда, — усмехнулась она. — Оля по всем предметам на отлично идет, а вот с учителем русского языка никак общего языка не найдет, вечно у нее там какие-то проблемы.

— Русский язык учить надо, без него нынче никуда, — согласился я.

Фролова тем временем ловко смела осколки веником на совок, высыпала их в ведро и принялась вытирать со стола.

— Как вы только все успеваете? — спросил я, покачав головой. — Четверо детей, дом, хозяйство, да еще работа.

— Да ничего, я привыкла, — сказала Фролова и поставила чайник на плиту. — А как у вас дела, Сергей Николаевич? Вас давно не видно.

— Да вот в Москву ездил, надо было кое-какие вопросы с научным руководителем решить… — ответил я.

Немного рассказав ей о московских приключениях, я перевел разговор на главное:

— А что тут у вас? Ачиков как себя ведет, не донимает вас?

Фролова мгновенно поникла, кухонное полотенце выпало у нее из рук.

— Ох, Сергей Николаевич… Если бы вы только знали… Сильно достает, — сказала она, и тут ее словно прорвало.

Я слушал, кивал и мрачнел. Ачиков взъелся на Полину за ту самую операцию над сыном Беклемишева Игорем, которую я провел в больнице, и решил сделать ее крайней: уже инициировал большую комиссию из Йошкар-Олы — после Нового года приедет расследовать, и теперь Полине грозит увольнение.

— Вот так вот, — подытожила она свой печальный монолог и тяжко вздохнула. — И тринадцатой зарплаты меня лишили, и годовой новогодней премии тоже.

Она обиженно покачала головой.

— Деньги там хоть и небольшие, но хоть какие-то. Лишняя копейка в общем котле никогда не помешает. Тем более к празднику ребятишек побаловать хочется.

— Ну это да, — кивнул я, прикидывая, что тут можно сделать. В доме у Фроловых было, как говорится, чистенько, но бедненько.

Мы еще немного поговорили о том о сем, и я спросил, как там Райка.

— Да заходит каждый день, — сказала Полина. — Сегодня с утра должна была заглянуть, я же с ночного, но у нее учеба. Она же на санитарку ходит учиться. Я вам говорила.

— И как учеба у нее? — спросил я.

— Да нормально вроде.

— А в остальном? Пьет?

— Нет. Видно, конечно, что тяжело ей, но пока держится. Все ради Борьки. Только не знаю, надолго ли ее хватит. Такие люди сколько ни терпят, а срываются быстро.

— Есть у меня одна мысль по поводу Райки, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Рассказывать пока не буду, сначала с ней самой поговорю. Но есть вероятность, что пить она больше не будет. Вообще никогда.

Тут на кухню заглянула Элен.

— Ну все, мы с Борей закончили, — сказала она.

Мы распрощались с хозяевами и с Борькой, я забрал счастливого Валеру.

— Какие у вас планы дальше? — спросила Элен, когда мы усаживались в машину.

— Сейчас отвезу Валеру в санаторий, а потом хотел съездить в дом престарелых, — сказал я. — Вы как, составите мне компанию?

— С удовольствием, — обрадовалась Элен. — Кстати, а почему мы не можем поехать сразу в дом престарелых? Зачем заезжать в санаторий?

— Ну, не думаю, что с Валерой меня туда пустят, — сказал я, вспомнив об отношении Ротозеева ко мне. — А в машине его оставлять не хочу. Машину жалко.

Валера после долгой разлуки держался возле меня с видом собственника и не отходил ни на шаг. Оставь я его в машине одного — и существование Прохора Евграфовича стало бы невыносимым, да и за состояние обивки кресел я бы не поручился.

— Хорошо, — кивнула Элен и велела Прохору Евграфовичу ехать к санаторию.

Дома я отнес Валеру на кухню, радостно поведав тете Нине и Алене Петровне:

— Представляете, скучал он по мне, зараза!

Но обе женщины повели себя странно: отвели взгляды и скрылись с кухни.

Я отвесил челюсть, но не успел и слова сказать, как на пороге появился Виталик.

— Сергей… Николаевич… — Вид у него был торжествующий, и в каждом жесте сквозило еле сдерживаемое злорадство. С чего бы это?

— Слушаю вас, Виталик, — сказал я.

Тот покраснел, но сдержался.

— Пройдемте в конференц-зал.

— А у нас есть конференц-зал? — удивился я.

— Есть, — почему-то хихикнул он. — Что же вы, даже таких вещей о своем санатории не знаете? Впрочем, неважно. Идемте скорее!

— К чему такая срочность? Да и не могу я пока, у меня свои планы, — возразил я, потому что хотел хотя бы раздеться и пообщаться с Валерой. — Это разве не подождет?

— Нет-нет, надо прямо сейчас. — Все это Виталик проговорил с многозначительным и загадочным видом. — Идемте! Или все решат без вас, хе-хе…

Последние его слова заставили меня передумать.

Оставив Валеру на попечение какой-то загадочно понурой и молчаливой тети Нины, я бросил куртку прямо на стул и отправился вслед за Виталиком, гадая, что же он затеял.

Вернее, что они все затеяли. Потому что Система однозначно дала понять: тетя Нина и Алена Петровна чего-то боятся, а вот Виталик — торжествует.

Глава 7

Когда мы с ним вошли в просторную светлую комнату, я еле сдержал удивление. Это помещение, самое дальнее в отремонтированном крыле, было не узнать: они притащили сюда стол из будущей ординаторской, десяток стульев и даже где-то раздобыли графин с водой. Видимо, решили, что без графина ни одно серьезное совещание юридической силы не имеет. А именно совещание они и затеяли.

Во главе стола сидела Ева, рядом с ней — Наиль, а Виталик пристроился к ним вплотную и выложил перед собой папку, полную распечаток.

По другую сторону от стола расположилась Фарида Равильевна в белоснежном брючном костюме, дальше — Алиса Олеговна, вся в золоте и, судя по лицу, в глубокой задумчивости. Михалыч сел с краю и молча крутил в ручищах чайную чашку.

У картины Перова «Охотники на привале», привалившись к стене, скучал Чингиз.

Вчерашняя тихая старушка тоже была здесь — она забралась с ногами в кресло у окна и, похоже, единственная из всех собиралась получить от мероприятия максимальное удовольствие.

Я внимательно изучил ее профиль, пытаясь понять, что она вообще тут делает:

Капитолина Леопольдовна Бах-Келлер, 75 лет

15-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Исследовательский интерес.

Биологический возраст: 61.

У меня аж мурашки пошли по коже. Исследовательский интерес? Обычно бывало наоборот. Кто она? Почему здесь, среди акционеров? Пробежавшись по профилям остальных, я мысленно кивнул: все было именно так, как я и ожидал. Ничего хорошего. Для меня.

Еще меня поразило молчание. Словно, меня уже приговорили, и для всех присутствующих, включая даже Еву с Наилем, я был отработанным материалом. Но с этим они явно поторопились.

Я спокойно занял оставленное мне место в дальнем углу, принял расслабленную позу и улыбнулся:

— Ну и что здесь происходит?

Никто не ответил, а Ева разгладила перед собой какой-то лист, видимо, с повесткой и сказала звонким от волнения голосом:

— Собрание участников общества объявляю открытым. Ведет собрание управляющая, то есть я. Протокол ведет юрист общества.

— Веду, — подтвердил Наиль.

Перед юристом был раскрыт ноутбук, рядом лежала стопка папок с документами, и вид Наиль имел самый торжественный.

— В повестке один вопрос, — продолжила Ева. — Структура управления. Внесен по требованию инвесторов. Слово…

— Позвольте мне! — Виталик вскочил, постучал ручкой по графину, хотя нас за столом было семеро, и никто не шумел, и выложил на стол телефон размером с лопату. — И у нас, между прочим, тоже юрист на связи. Левин Роберт Исламович… э-э… наш юрист.

Мы с Михалычем синхронно фыркнули, услышав такое необычное сочетание, а Ева повела ладонью: прошу, мол. Из телефона Виталика с нами поздоровался мужчина и назвал себя такой скороговоркой, что я разобрал только «…ович, консалтинговая группа».

— Очень приятно, коллега, — вежливо отозвался Наиль. — Консультируйте на здоровье. Но замечу, что протокол все равно веду я.

Ну что ж, консалтинговая так консалтинговая. Плевать. Мне уже было все понятно, потому что в прошлой жизни я высидел столько ученых советов, что этот спектакль узнал с декораций: сначала долго и красиво будут говорить про интересы дела, а потом коротко и некрасиво проголосуют про деньги.

— Значит, смотрите, что получается, — начал Виталик, оправив тщательно отчищенный от вчерашней сметаны пиджак. — Мы тут с коллегами посчитали. Инвесторами в проект вложена огромная сумма. Живыми деньгами, прошу заметить. А что вложил господин Епиходов, кроме каких-то копеек, выплаченных им якобы из своего кармана своим же, замечу, кадрам? Какие-то мифические методички покойного академика с непонятной оздоровительной программой. То есть вклад, прямо скажем, нематериальный.

— Ага, — согласился я и отхлебнул чаю. — Нематериальный.

— Вот! — обрадовался Виталик. — Он и сам признает! А управляет при этом всем санаторием единолично. Где справедливость, я вас спрашиваю? Поэтому предложение первое: перераспределить доли пропорционально реальным денежным вкладам.

— И назначить управляющего с опытом в индустрии! — взвизгнула Фарида Равильевна, дернувшись своим массивным телом так, что скрипнул стул. — У меня, чтобы вы знали, три салона. Персонал — сорок человек. Я эту кухню изнутри знаю: СПА, обертывания, массажные линейки, абонементы. Из этой богадельни можно сделать приличный оздоровительный курорт. Дачу здоровья. Но для этого отсюда надо убрать лишнюю медицину и лишних… — она повела рукой в сторону окна, — постояльцев. Приличную клиентуру не повезешь туда, где по коридорам шатаются алкоголики.

Я мысленно отметил эту «лишнюю медицину». Такое надо запоминать и записывать. Возражать я пока не стал, потому что торопиться мне было некуда, а людям требовалось выговориться.

Михалыч все так же крутил чашку. С начала собрания он не проронил ни слова, и это нравилось мне куда меньше его вчерашнего крика: там он хотя бы был живой. Я, стараясь не менять выражения лица, активировал эмоционально-когнитивный модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Ракицкий Александр Михайлович, 58 лет.

Доминирующие состояния:

— Подавленная ярость (76%).

— Стыд (64%).

— Конфликт лояльности (88%).

Дополнительные маркеры:

— Кортизол повышен (острый стресс).

— Дефицит сна: менее 5 часов.

— АД 152/94, ЧСС 96: не соответствует внешнему спокойствию.

Вот, значит, как. Воевал со мной не Михалыч — Михалычем воевали. Сам он сидел на этом собрании с видом человека, попавшего в очередь к стоматологу: деваться некуда, а радости никакой. Плюс давление за сто пятьдесят, а это уже было по моей части, и сегодня же, чем бы все здесь ни закончилось, его следовало посмотреть.

— Резюмирую. — Виталик с важным видом поднял палец. — Общее собрание предлагает Сергею Николаевичу штатную должность. По найму, с достойным окладом и соцпакетом.

— Главного врача? — уточнил я.

— Массажиста, — сладко сказала Фарида Равильевна. — Вы же вчера сами объявили: к вам едут за вашими массажами. Вот и будете при деле — у хорошего мастера, между прочим, запись на месяц вперед. А медицину и все остальное возьмут на себя специалисты. Под моим управлением.

— Юридически безупречно, — одобрительно квакнул из телефона Левин Роберт Исламович.

Виталик, раздуваясь от чувства титанического самоуважения, посмотрел на меня с таким наслаждением, что становилось даже как-то неловко.

Но обиднее всего для меня было то, что молчала Алиса Олеговна. Уже сколько раз она на эти грабли наступала, ведясь на капризы и хотелки престарелого альфонса и дамского угодника Виталика, а все без уроков для себя.

Впрочем, Алиса в этом списке была не первой. Для меня стала очевидной причина странного поведения тети Нины и Алены Петровны. Старушек, по всей вероятности, запугали. Вернее, запугала Фарида Равильевна, которая явно времени зря не теряла. К тому же я вспомнил, что утром Сашуля поздоровалась со мной бегло, глядя в пол. Видимо, слухи о том, что песенка Епиходова спета, облетели санаторий, и люди теперь боялись за себя: куда им деваться, если завтра здесь все перейдет к Фариде? Все они сожгли мосты, и санаторий должен был стать их последним надежным пристанищем.

— Достойный оклад — это сколько? — поинтересовался я.

— Восемьдесят тысяч, — щедро объявил Виталик. — То есть шестьдесят. На испытательный срок.

— Белыми или в конверте?

— Э-э… частично.

— А отпуск? — спросил я, решив подыграть им и выяснить пределы человеческой жадности. — ДМС? Тринадцатая зарплата?

— Обсуждаемо, — слегка поплыл Виталик, но лицо держал.

— Богато живете, — сказал я. — В Казани хороший массажист берет вдвое больше, а тут вам целый доктор с запатентованной методикой. Повезло вам со мной, Виталий Аркадьевич.

— Так вы согласны⁈ — не выдержала Фарида Равильевна.

— Нет конечно, — удивился я. — Я торговаться даже не начинал. Просто хотел понять масштаб бедствия.

Стул под Фаридой Равильевной скрипнул еще раз, теперь злее. Виталик открыл было рот, закрыл, снова открыл, словно выброшенная на берег рыба-пеликан, но так ничего и не сказал.

— Ладно, — сказал я и отставил стакан. — Посмеялись, и хватит. Раз у нас все по-взрослому — с повесткой и даже с графином с водой, — давайте по-взрослому и закончим. Ева Александровна, ведите. По закону.

— По закону так по закону, — согласилась Ева, скрывая улыбку. — Тогда, прежде чем ставить предложение на голосование… Наиль, зачитай, пожалуйста, собранию два места из устава. Как меняются доли — раз. Состав участников общества — два.

— И помедленнее, — попросил я. — Мы записываем.

— О как, — с чувством произнес Наиль и раскрыл лежавшую перед ним папку. — Значит, так. Изменение размеров долей, перераспределение и внесение изменений в устав — исключительно по единогласному решению всех участников общества. Единогласному, подчеркиваю. Так и составляли с самого начала, специально.

— Дальше! — поторопила Фарида Равильевна. — Участники!

— Участников трое, — отчеканил Наиль. — Епиходов Сергей Николаевич. Юмашева Алиса Олеговна. И Ракицкая Ева Александровна.

Роберт Исламович в Виталиковом телефоне перестал квакать и даже куда-то исчез. Сам Виталик схватил свою папку и зашуршал распечатками — искал, надо полагать, страницу, на которой все это опровергалось. Страница не находилась.

— Как это — Ракицкая? Какая еще Ева? А я⁈ А Саша? — Фарида Равильевна приподнялась и гневно посмотрела на мужа. — Саша, почему ты молчишь⁈ Что происходит?

— А Ракицкого Александра Михайловича среди участников общества нет, — подчеркнуто любезно сообщил Наиль компетентным голосом. — И никогда не было.

Все взгляды скрестились на Михалыче. Аж в воздухе лязгнуло и ощутимо потянуло серой. Он аккуратно, стараясь не звякнуть, поставил чашку на стол.

— Так и есть, — спокойно сказал он. — Я свою долю сразу на дочь оформил, еще как заходили в проект.

— И ты молчал⁈ — задохнулась Фарида Равильевна. — Все это время… Я тут перед ними… А ты!..

— А ты не спрашивала, — сказал Михалыч.

Получилось у него тихо и оттого страшнее вчерашнего рева. Фарида Равильевна осеклась.

— Ну⁈ Чего расселась? — Она грузно, всем корпусом развернулась к Еве. — Голосуй тогда! Ты Ракицкая или кто?

Ева спокойно выдержала ее взгляд. Вообще, из всех присутствующих одна она, похоже, заранее знала сценарий — включая эту сцену.

— Я Ракицкая, — согласилась она. — Поэтому голосую за то, чтобы доли остались как есть. И управление осталось как есть. Папа, извини. Это хороший проект, и я не дам его превратить в очередной солярий с обертываниями.

— Ах ты ж… — Фарида Равильевна хватанула ртом воздух. — Змея подколодная!

— Хватит, — сказал Михалыч.

Одно слово, сказанное тихо и спокойно, но Фарида Равильевна разом заткнулась на полуслове, словно сдулась.

Старушка у окна, Капитолина Леопольдовна Бах-Келлер, до сих пор наблюдавшая за происходящим с интересом театральной зрительницы из первого ряда, вдруг достала откуда-то из кофты маленький блокнотик и что-то коротко черканула. Я бы, пожалуй, многое отдал, чтобы узнать, что именно.

Но отвлекаться было нельзя, требовалось заканчивать этот фарс.

— Теперь по существу: договорим и разойдемся. — Я обвел взглядом стол. — Первое. Все методики санатория запатентованы, права оформлены на меня. Второе. Если кому-то разонравилось быть инвестором — я пойму и не обижусь. Деньги верну в ближайшие дни, может, даже до Нового года. Наиль подготовит бумаги.

— Из каких это средств, интересно? — фыркнула Фарида Равильевна. — Из выручки от алкоголиков?

— Из очереди инвесторов, — объяснил я. — Желающих зайти в проект больше, чем мест. Я вчера про ижевскую братву не шутил: люди Шамиля Муслимовича Гараева уже предлагали и технику, и бетон, и деньги. На моих условиях: не вмешиваться в работу и не размывать мою долю.

— Подтверждаю, — неожиданно подал голос от двери Чингиз. — Серьезные люди. Очень даже.

Фарида Равильевна обернулась к мужу так резко, что аж стул под ней скрипнул. Михалыч же даже бровью не повел.

— Говорил я с Шамилем, — проворчал он. — Гараев готов вложиться под Сергея.

— Подтверждаю и я, как управляющая, — подтвердила Ева. — Предложения, между прочим, поступали даже от представителей местной общины, причем на очень хороших для нас условиях. В деньгах проект не нуждается.

Я же промолчал про то, что была еще Лейла Хусаинова, которая после московского эфира предлагала помощь. Падчерица Ильнура Хусаинова, самого влиятельного человека Казани. Козыри такого калибра на стол не выкладывают, так что и я не стал, приберег на потом. Мало ли.

— Так что спасибо за деньги, дорогие партнеры, они работают, — подытожил я. — Но незаменимых инвесторов, уж простите, не бывает. Незаменимый тут только один человек, и вы ему только что предлагали шестьдесят тысяч на испытательном сроке. Частично белыми.

— Одну минуту, — скучным канцелярским тоном сказал вдруг из телефона Роберт Левин. — Раз уж мы заговорили про закон. Ваше общество оказывает медицинские услуги: процедуры, диагностика, оздоровительные программы. Назовите, пожалуйста, номер лицензии на медицинскую деятельность по этому адресу? Если ее нет, достаточно одного заявления в Росздравнадзор — и деятельность вашего санатория приостановят. До всяких голосований и патентов.

А вот это уже было не смешно. Я разом подобрался, но вместо меня отозвался Наиль:

— Хороший вопрос, коллега. Отвечаю. Медицинские приемы на территории оформляются через Моркинскую ЦРБ, у которой лицензия есть, договор подписан. Заявка на собственную лицензию общества подана, документы в работе. Так что заявление писать можете, ответ ведомства я вам потом даже перешлю.

Наиль блефовал, и мы оба это понимали: пока своя лицензия не получена, любая проверка означала недели простоя и нервотрепку с комиссиями. Но, судя по тому, как вытянулось лицо Роберта, блеф сработал.

— Мы еще проверим, что к чему! — пригрозил Виталик тонким голосом. — Посмотрим, чья возьмет!

— Проверьте, — согласился я. — Посмотрите. Вид в санатории хороший, особенно зимой.

Михалыч тяжело поднялся, упершись кулаками в столешницу, и стол крякнул.

— Все, — сказал он. — Закрыли вопрос. Доли как есть, порядок как есть. Собрание окончено. — Он повернулся ко мне и добавил, глядя чуть в сторону: — Ты это… не держи зла, Серега. Погорячился я вчера. Методичка твоя… нормальная методичка, короче. Да и накрутил меня кое-кто… — Он тяжело взглянул на супругу, потом ласково на Еву. — Хорошо, дочка потом все прояснила. Умница моя.

— Загляните ко мне сегодня, Александр Михайлович, — ответил я не терпящим возражений голосом. — Давление посмотрю. На вас лица нет, а мне инвесторы нужны живыми. Такая у меня, понимаете ли, бизнес-модель.

— Да потом, — отмахнулся Михалыч. — Проблем выше крыши, некогда, Серега.

— У здорового мужчины всегда много проблем, — настойчиво сказал я. — Но, когда начинаются проблемы со здоровьем… забота остается только одна. Понимаете? Вам ли не знать?

Михалыч хмыкнул и кивнул.

Первой из конференц-зала вышла Фарида Равильевна, простучав каблуками по свежему ламинату и высоко вздернув массивный подбородок, точнее оба, а Виталик просеменил следом, бережно прижимая пухлую папку к груди. На меня он старался не смотреть.

Старушка в кресле у окна проводила процессию ясным взглядом и осталась сидеть в своем кресле. Наиль, склонившись над ноутбуком, что-то удовлетворенно допечатывал — по всей вероятности, протокол получался красивым.

— Ну, Сережа… — Алиса Олеговна встала, расправив плечи с видом полководца, лично руководившего всей обороной. — Я всегда говорила: с тобой спорить — себе дороже. Я в тебе ни секунды не сомневалась!

— Еще бы, — подмигнул ей я. — Я видел, как ты не сомневалась. Особенно когда предлагали мне работать массажистом при санатории.

— Я держала паузу! — оскорбилась Алиса. — Это, чтобы ты знал, переговорная техника.

Спорить с ней, впрочем, не имело никакого смысла, и я не стал. В конце концов, из всех сегодняшних союзников она была самая безопасная: ее боевые действия против меня заканчивались, как правило, банковским переводом в мою пользу.

Я вышел на крыльцо. Легкий морозец после натопленного конференц-зала обжег лицо, и это было, пожалуй, именно то, что мне сейчас требовалось. Санаторий остался моим, партнерство, как ни странно, тоже уцелело.

Но выдохнуть до конца не получалось, потому что, как я чувствовал, война только начиналась.

Глава 8

Все еще ошеломленный всем этим, я вышел из главного корпуса санатория, добрел до ворот и машинально плюхнулся на заднее сиденье машины Элен, хотя рядышком стояла моя собственная.

Видимо, в голове отложился наш уговор о совместной поездке в дом престарелых. План я запомнил, а вот про саму Элен забыл.

Впрочем, Прохор Евграфович нисколечко не удивился и только спросил:

— Куда едем?

— Туда, — сказал я, все еще думая о своем.

Водитель понятливо хмыкнул, завел машину, и мы мягко тронулись. Выехав за пределы санатория и уже приближаясь к Моркам, он все-таки уточнил:

— А можно поконкретнее, куда именно мы едем?

— А, да, точно, — спохватился я. — Нам нужно к дому престарелых.

Прохор Евграфович, нимало не возмутившись тем, что мы поехали по не самой удобной дороге, развернулся, и мы покатили в нужную сторону.

Тем временем я уже пришел в себя и первым делом набрал Терновского.

— Здравствуйте, Борис Альбертович, — сказал я.

Судя по сварливому тону, Терновский был сильно не в духе.

— Ты, как всегда, вовремя, Епиходов, — ворчливо сказал он. — Давай говори, что надо, только быстро, и не мешай мне!

— А у вас что, сейчас ученый совет идет?

— Нет, перерыв, — фыркнул он. — Но мне все равно некогда слушать твои басни. Что ты хотел?

— Да вот хотел по поводу Маруси…

Терновский разом сменил тон.

— Ты что, знаешь, где она? А вот мне она не отвечает. Заблокировала! Представляешь, я ей звоню, звоню — а она пропала.

— Да, она мне позвонила, — сказал я. — Потому и набираю вас: Маруся едет ко мне в санаторий. Так что можете тоже приезжать и мириться. Уж мы вам тут поспособствуем.

— Да ты понимаешь…

— У вас же нет времени, — злорадно напомнил ему я. — Сейчас ученый совет опять начнется. Так что она завтра будет у меня, может, даже сегодня. Ну, скорее всего, завтра.

— Завтра в первой половине дня буду, — клятвенно пообещал Терновский. — Я ночью выеду. Сейчас отбрешусь как-нибудь, поразбираюсь с Михайленко и все. Сразу выеду… — Терновский свирепо засопел в трубку. — Хотя нет, ночью никак не выеду, совсем забыл, у меня же завтра заседание в спецсовете, — расстроенно сказал он. — Но вот после спецсовета сразу и выеду! Точно!

— Что, даже на корпоратив оставаться не будете? — поддел его я.

— Епиходов, тебе никто не говорил, что ты наглый сукин сын? — возмутился Терновский. — На кой хрен мне этот корпоратив, если Маруся поехала к тебе в санаторий? Кстати, а почему это она поехала именно к тебе? — с подозрением спросил он.

— Потому что Сашка ко мне едет.

— А Сашка почему? Как это? Он разве не в Чехии?

— Нет. Мы тут с парнями собрались встретить Новый год своей компанией, вот и он решил присоединиться, — выкрутился я. — А Маруся, как узнала, тоже загорелась, чтобы не сидеть в праздник одной в гостиничном номере. Так что приезжайте, Борис Альбертович, у нас здесь хороший коллектив, как вы знаете. Скучно не будет.

— Приеду, — угрожающе буркнул Терновский и отключился.

«Сделал гадость — на сердце радость», — мстительно подумал я. Хотя гадости, если по совести, я не делал ни Терновскому, ни Марусе. Просто два дурака, повздоривших из-за ерунды, должны встретиться и помириться. А что там именно ерунда, я бы поручился: Борька Терновский человек не подлый, просто вспыльчивый, и нарочно причинять Марусе боль не станет — скорее всего, обычное недопонимание, иначе она бы так не отреагировала.

Здесь же, в санатории, среди священных марийских елок, им и разбираться будет проще: на людях воспитанные люди сор из избы не выносят и скандалов до вселенских масштабов не раздувают. Даст Бог, помирятся. Плюс тут будет Сашка — повлияет на Марусю, если та взбрыкнет. Ну и я свою посильную лепту внесу.

Радуясь, что этот Новый год проведу вместе с детьми — пусть и в таком необычном обличии, — я с удовлетворением откинулся на спинку сиденья и обнаружил, что мы как раз подъехали к дому престарелых.

— Прибыли, — сообщил Прохор Евграфович и, развернувшись, посмотрел на меня. — Мне идти с вами, Сергей Николаевич?

— Идемте, — лихо сказал я и погладил правый верхний карман, где у меня лежала объяснительная Смирнова. Денек начался жарко, а закончиться обещал еще жарче.

Прохор Евграфович кивнул, ухмыльнулся, и мы направились к корпусу. На территорию прошли беспрепятственно — сторож меня, видимо, знал, потому что пропустил молча. Но стоило нам войти внутрь, как сидевший на входе охранник строго сказал:

— Не положено!

— В смысле, не положено? — удивился я. — Я Епиходов Сергей Николаевич, врач.

— Знаю, — ответил охранник и повторил еще строже: — Не положено!

— На каком основании? — спросил я.

— Не положено, — упрямо повторил охранник. — Покиньте, пожалуйста, помещение, Сергей Николаевич, иначе я сейчас вызову полицию.

— Подождите, — сказал я. — Я ведь не прорываюсь на вашу территорию. Стою спокойно, разговариваю с вами. Позовите, пожалуйста, Ротозеева.

— Он занят.

— А вы скажите, что Епиходов пришел.

— Вам разве назначено?

Разговор пошел по кругу.

— Давайте я сейчас ему сам позвоню, — предложил я. — Вы можете дать его номер телефона?

Охранник пожал плечами.

— У меня нет таких полномочий.

Мы с Прохором Евграфовичем переглянулись.

— А если… — начал закипать я, но тут Прохор Евграфович тяжело опустил руку мне на плечо.

— Позвольте, Сергей Николаевич.

Водитель Элен подошел к охраннику и обманчиво мягко сказал:

— Слышь, ты? Или сейчас нас пропускаешь, или у тебя будут очень большие проблемы. Сам понимаешь, кто это такой и чем это все закончится.

— Я понимаю, — взмолился охранник, который явно изрядно струхнул. — Но вы меня поймите тоже. Я вас сейчас пропущу, вы там поссоритесь, потом помиритесь, а я в любом случае потеряю работу. А у меня, между прочим, ипотека, и дочка уехала на заработки в ХМАО, а двух внучек совсем маленьких бросила на нас с бабушкой, и я вот это все сам тяну. Разве выдюжу я все это на одну свою пенсию? Мне без этой работы никак. Прошу, поймите меня правильно.

Я вздохнул. Злость моя разом осела. Охранник-то тут при чем? Сидит человек в форме на зарплате тысяч в двадцать, с ипотекой и двумя внучками на руках. Не он ведь это «не положено» придумал, ему указание спустили сверху и краснеть перед посетителями поставили. Порядки заводят одни, а отдуваться за них приходится всегда другим.

Черт, кажется, мы зашли в тупик. Но стоило так подумать, как Прохор Евграфович вытащил небольшую хрустящую бумажку и, прикрывая ее на всякий случай рукой, протянул охраннику.

— Слушай, друг, дай мобильный этого Ротозеева, — тихо сказал он. — Никто же не узнает, что номер дал ты. Мы сейчас позвоним и сами все вопросы решим. Ты будешь вообще не при делах. Обещаю.

— И то правда, — обрадовался охранник и с ловкостью фокусника сцапал пятисотрублевую купюру — та мелькнула и исчезла в складках его одежды.

Затем он, слюнявя пальцы, полистал замусоленную тетрадь, нашел номер Ротозеева и еле слышным шепотом продиктовал нам. Я вбил его в телефон и позвонил. К моей радости, ответил заведующий сразу.

— Алло, слушаю, — противным даже по телефону голосом отозвался он. Хотя, может, это я был слишком уж против него настроен.

— Валентин Захарович, здравствуйте. Это вас Епиходов беспокоит. Доктор Епиходов.

Ротозеев молчал.

— Алло, Валентин Захарович, вы меня слышите?

— Слышу, — упавшим голосом сказал он, даже не поздоровавшись в ответ.

— Валентин Захарович, я стою здесь, на проходной в доме престарелых. Охранник меня не пропускает. Я тут со спутником. Поспособствуйте тому, чтобы мы прошли, пожалуйста.

— Но у нас закрытое учреждение, — резко ответил Ротозеев и продолжил уже казенным канцелярским тоном: — Для того чтобы пройти на территорию, вам нужно иметь либо престарелого родственника, который находится на иждивении в нашем учреждении, либо же официальную бумагу, которая позволит вам находиться у нас.

— Я это знаю, — еле сдерживая гнев, сказал я. — Бумагу такую мы вам, кстати, уже представляли.

— То была бумага с конкретной датой, где было указано, что вы можете находиться на территории в определенный день, — даже не скрывая злорадства, сообщил Ротозеев. — Про остальные дни там ничего сказано не было. Так что уж извините, многоуважаемый доктор Епиходов, ничем помочь не могу. Предоставьте бумагу — и мы вас с удовольствием и примем, и пропустим. И все-все-все покажем. А сейчас — всего доброго!

Не дав мне сказать в ответ ни слова, он отключился. Я недоуменно уставился на потухший экран телефона.

— Послал? — сочувственно спросил Прохор Евграфович.

Я кивнул, размышляя, что же делать дальше.

— Ну, если хотите, можем взять штурмом, — предложил Прохор Евграфович и подмигнул побледневшему охраннику. — Да шучу я, шучу, не ссы. Так что будем делать, Сергей Николаевич?

— Да что делать… — Я пожал плечами. — Возвращаемся в санаторий. Завтра приедет Терновский — пусть сам и разбирается. Все-таки он мой научный руководитель, это в его компетенции. А я этим заниматься не хочу. Раз Ротозеев чинит препятствия — об этом будет доложено кому надо и куда надо.

Это я сказал громко. Две сотрудницы в белых халатах, проходившие мимо с подчеркнуто безразличным видом — их явно послал на разведку ушлый Ротозеев, — испуганно замерли, прислушиваясь.

— Я уверен, что товарищ Ротозеев очень пожалеет о том, что сегодня сделал, — добавил я, ни к кому в отдельности не обращаясь.

И с этими словами мы с Прохором Евграфовичем покинули негостеприимный дом.

По дороге назад я вспомнил про купюру и полез за бумажником.

— Прохор Евграфович, я вам пятьсот рублей должен. За вербовку агента на проходной.

— Не надо, Сергей Николаевич, — степенно отозвался он, не отрывая взгляда от дороги. — Проведу по статье представительских расходов. А дед-то, между прочим, правильный попался: деньги взял, а пост не сдал.

За этим разговором мы и доехали; во дворе санатория меня уже поджидала Элен.

— А вот если бы я поехала с вами, — с упреком сказала она, выслушав нашу историю, — вас бы обязательно пропустили, и вообще проблем бы никаких не было! Я прекрасно умею разруливать подобные инциденты. У меня даже никогда кризис-менеджеров не было, я все сама всегда делала!

— Да, мой косяк, — сказал я, хотя внутренне усмехнулся.

Спорить не стал. В каком-то возрасте начинаешь понимать, что для здоровья выгоднее не быть правым, а жить спокойно. Пусть Элен считает себя непревзойденным кризис-менеджером, ей приятно, а мне, в общем-то, не жалко. Хотя понятно, что ничего бы Элен не сделала. Раз Ротозеев закусился — значит, будет стоять намертво, тем более что Ачиков его крепко подзуживает. А вот с самим Ачиковым надо разбираться, и срочно. Вот уже вторая причина решить этот вопрос до Нового года, чтобы не тащить груз проблем в год следующий.

С этими мыслями я заглянул на кухню, но, не обнаружив там тети Нины, спросил у Алены Петровны, куда она подевалась. Та, заламывая руки, сначала обняла меня, поздравляя с «благополучным исходом» собрания, и только после этого ответила:

— У себя, наверное, Нина Илларионовна, — сказала она, раскрывая большой пестрый пакет. — Хотела жилетку свою подшить, а то все никак руки не доходят. Нам же бегать постоянно приходится, то в подвал, то в сушилку, а там сквозняки: возле плиты распаришься, а в коридорах холодно. Вот и надо жилетки. Хорошо, что я, как чувствовала, свою из дома захватила.

Алена Петровна укоризненно посмотрела на меня — явно припомнила выложенные мною вещи. Раскаяния она не дождалась и со вздохом добавила:

— А у нас сейчас время есть, поэтому занимаемся каждый своими делами.

Сама она тем временем кормила Пивасика. Тот, нахохлившись, с важным видом восседал на своей этажерке — ее тоже перенесли на кухню — и снисходительно клевал гранулированный витаминизированный корм, который Алена Петровна по доброте душевной щедро ему подсыпала. Валера, свернувшись калачиком на коврике возле плиты, сладко дрых: устал от треволнений, а обнаружив всех старых знакомых на месте, решил, что жизнь наладилась.

— Хорошо, — сказал я и отправился к тете Нине.

Постучав в ее дверь и услышав ожидаемое «открыто», заглянул.

— Можно? — спросил я.

Тетя Нина сидела на застеленной пестрым узорчатым покрывалом кровати, поджав под себя одну ногу, и подшивала старую стеганую ватную жилетку, у которой по краям кое-где отвалилась подкладка и торчала вата. Иголка была цыганская, нитка толстая, но нитка в иголку все никак не попадала — тетя Нина ворчала и втихаря поругивалась.

— Давайте я вам помогу, — предложил я.

— Давай, а то глаза совсем не те стали, — пожаловалась она. — Раньше могла белке в глаз с километра попасть, а теперь вон даже нитку в иголку никак не засуну.

Она первая не выдержала и рассмеялась собственной шутке.

— Это еще что, — подхватил я, — гораздо хуже, если попадаешь, но постоянно мимо унитаза.

Тетя Нина расхохоталась до слез.

— Ох, Сережа, — проворчала она, утирая глаза ладонью. — Прости, что с утра была неприветлива, боялись мы. Эта Фарида пообещала выкинуть нас до конца дня на мороз, если мы с тобой будем общаться.

Хмыкнув, я не стал заострять на этом внимание. С первой же попытки ловко вдел нитку в иголку, порадовавшись тому, что мне сейчас всего тридцать шесть: раньше, в настоящем моем теле, я бы нипочем так запросто не смог.

— Держите, — хвастливым голосом сказал я, протягивая ей иголку. — Видели, как я ловко умею⁈ Это вам не белкам в глаз стрелять!

Тетя Нина улыбнулась, а я отбросил шутки в сторону.

— Я к вам на секундочку, тетя Нина. Спросить только хочу. Что это вы мне там глазами таинственно показывали? Рассказывайте.

— Надеюсь, тут нас никто не услышит… — Тетя Нина воровато зыркнула по сторонам и понизила голос до заговорщицкого шепота. — В общем, представляешь, Джимми, этот придурок…

— Какой именно из…? — уточнил я.

Придурков у нас в санатории, как выяснилось, теперь хватало, но вслух я этого говорить не стал.

— Ну, альфонс этот, Виталик…

— Ага, понятно. И что он?

— Я подслушала, как этот альфонс ругал нашего Наиля за то, что тот теперь работает на тебя, — пояснила мне тетя Нина. — Наиль что-то объяснял, вот этого я не расслышала. Далековато было, да и в коридоре еще громко разговаривали.

Она вздохнула и продолжила:

— И потом этот Виталик предложил ему денег, чтобы Наиль сделал на тебя какие-то бумаги поддельные. Какие именно — я не поняла, было плохо слышно, да и не разбираюсь я в этом. Он сказал что-то, но я не запомнила — слишком уж мудреное слово.

Она виновато посмотрела на меня выцветшими глазами.

— Но вот то, что он подговаривал Наиля гадить, стопроцентно.

— И что, Наиль согласился? — похолодел я.

Я в прошлый раз уже чуть не рассорился с Наилем, заподозрив его в том, чего не было на самом деле, и сейчас не хотелось опять наступать на те же грабли. Все-таки неплохой он парень, этот Наиль, да, со своими тараканами, но по-своему верный и честный. И я к нему, в принципе, привязался.

— Ты знаешь, нет, — хмыкнула тетя Нина и одобрительно добавила: — Наиль послал его таким матом, что у меня аж уши в трубочки свернулись.

Она весело посмотрела на меня и мелко-мелко рассмеялась.

— Такой заворот сделал петровский, или как там это называется…

— Малый петровский загиб, — подсказал я.

— Да, точно! Если еще не хуже. Так что он на твоей стороне. Наш Наиль! — с гордостью сказала она.

— Я даже не сомневался, — ответил я и вышел из ее комнаты, плотно прикрыв дверь.

Правда, кое-что мне не понравилось: сам Наиль об этой истории даже не заикнулся. Постеснялся? Или, может, решил, что ерунда, не стоящая внимания? Ладно, спрошу у него самого.

Тем временем у входа раздался шум, и я заулыбался: судя по голосам, приехали первые гости. Уж Сашкин голос я бы ни с чем не спутал.

И я поспешил навстречу.

Глава 9

При виде меня парни обрадовались. Прям расцвели и заулыбались, как дети, ей-богу. Я, кстати, тоже глянул на них и широко ухмыльнулся. Вроде прошло не так уж и много времени, а я уже, как оказалось, соскучился.

Как же они различались. Как небо и земля. Сашка весь такой оживленный, хотя всегда, с самого детства, был сдержанным, но вот здесь прямо разошелся вовсю. Лицо какое-то обветренное, да уж, возмужал сын, конечно, за последнее время, возмужал.

— А вот и мы! — радостно воскликнул он и с усилием стянул с плеча увесистый рюкзак с гостинцами. — Ну, привет, Серега! Принимай на постой! — шумно выдохнул он. В обеих руках у него тоже были объемистые пакеты.

Сзади жался Елисей. Взгляд у него был затравленный. В отремонтированном корпусе санатория топили хорошо, было жарко, даже душновато, поэтому Елисей сразу же расстегнул куртку и снял шапку. А у меня аж сердце кольнуло: вместо шикарной шевелюры на его башке теперь был лишь жалкий ежик — видимо, остригли в больнице.

Выглядел он, конечно, неважнецки.

— А это кто? — тут же спросила тетя Нина, которая вышла на шум из комнаты и теперь пристально рассматривала обоих: и Сашку, и Елисея.

— Это Сашка, — сказал я, а потом, конечно же, не удержался: — Эм… Нина Илларионовна, позвольте вам представить — Александр Сергеевич Епиходов!

— Да ладно! — ахнула тетя Нина и ошеломленно уставилась на меня. — Вы же ровесники, откуда у тебя такой великовозрастный сын? — Она недоуменно покачала головой, затем хитро прищурилась и со свирепым намеком погрозила мне пальцем. — Ишь, какой шутник нашелся: над бедной старушкой подшутить он решил! Так кто это, признавайся, а?

— Я же говорю, — сказал я, пряча усмешку. — Александр Сергеевич Епиходов.

Сашка тоже не выдержал и заржал в голос. Елисей постоял, помялся и потом тоже несмело начал улыбаться.

— Сговорились, черти, — укоризненно буркнула тетя Нина.

— Сашка — сын академика Епиходова. Покойного, — добавил я.

И тут в коридор выскочила Алена Петровна.

— Саша! — вскрикнула она, всплеснув руками. — Глазам своим не верю! Сашенька! Божечки! Как же так⁈ Саша! Это же ты! — Слезы брызнули у нее из глаз и потекли по морщинистым щекам.

Я аж крякнул: вот этого я и боялся, если честно.

Увидев Алену Петровну, Сашка на мгновение растерялся, побледнел, затем покраснел, губы его дрогнули, а потом, неловко раскрыв руки, он бросился к ней и крепко обнял.

— Алена Петровна! — воскликнул он срывающимся от радости голосом. — Вот уж кого не ожидал здесь увидеть!

— А я же тебя не видела уже сколько, — тихо запричитала она, — сколько прошло времени, с тех пор как Беллочка умерла? А потом и Сережа… А вот мой Вадюша… — Она принялась что-то шептать Сашке, тот так же тихо ей отвечал; они разговорились, отошли в сторону и вполголоса обсуждали свое. Сейчас им ни до кого не было дела.

Невольно я позавидовал. Я тоже хотел сейчас к ним, но увы…

— Эвона как, — задумчиво пробормотала тетя Нина, во все глаза рассматривая то Сашку, то Алену Петровну. — Вот как в жизни бывает. Боженька, он же все видит, и рано или поздно все дорожки хороших людей пересекаются. — Тут она словно внезапно увидела Елисея. — А вот это тогда кто? Сережа, давай уже знакомь нас!

— А это Елисей Ротонос, — сказал я великосветским тоном и даже дурашливо шаркнул ножкой. — Мой, можно сказать, однокашник. Мы с ним в аспирантуре вместе учимся, в Москве. В общем, познакомились мы там, несколько раз были в компаниях. И вот он решил присоединиться к нам, посмотреть санаторий. — Я понизил голос, но так, чтобы и тетя Нина, и выглянувшая Элен слышали, и многозначительно добавил: — Честно говоря, я очень, прямо очень-очень надеюсь, что Елисей останется у нас здесь. Он хороший врач и хороший ученый. И я думаю, что в Морках такой специалист будет очень даже полезен.

— Ну, если он такой же врач, как и вы, Сергей Николаевич, — польстила мне Элен, — то, конечно, я даже не сомневаюсь, что моркинцам капитально повезло.

От всех этих дифирамбов Елисей покраснел и втянул голову в плечи.

— Так, а что мы здесь стоим⁈ — воскликнула тетя Нина. — Вы с дороги, так что идемте-ка все ужинать.

С этими словами она взяла Елисея под руку и, самым бесцеремонным образом прервав разговор Алены Петровны с Сашкой, потащила всех на кухню. Я с довольным видом ухмыльнулся и пошел вслед за ними. Элен немного потопталась, но, видимо, решила, что второй раз ужинать для нее не вариант, поэтому махнула рукой и вернулась к себе в комнату.

А вот мы зашли на кухню, и тетя Нина скоренько принялась разогревать в микроволновке котлеты.

— Ой, как вы правильно сделали, что приехали! — захлопотала она, собирая на стол. — У нас же сегодня котлеты и гороховое пюре. Его, между прочим, готовила Алена Петровна по своему секретному фирменному рецепту. Уж насколько я хорошо готовлю гороховое пюре, — трещала она, не переставая, — но тут отдаю должное и признаюсь вам честно, Алена Петровна меня победила. И самое обидное, секретный рецепт не выдает! Но я настойчивая, рано или поздно все равно узнаю!

Алена Петровна польщенно улыбнулась, при этом не отводя от Сашки радостного взгляда.

Парни не сговариваясь с улыбками поаплодировали, и тетя Нина с шутливо-важным видом раскланялась, словно на сцене.

Тренькнул мой телефон — пришло сообщение. Я взглянул на экран — от отца:

«Сын, Марусю встретил и привез домой. Решили выехать завтра прямо с утра. Она переночует у нас» .

Я облегченно вздохнул: хорошо, что она в надежных руках. Вера Андреевна уж точно ей печалиться и предаваться унынию не даст. А завтра Маруся приедет, и тут есть я, Сашка, Алена Петровна… И так тепло мне стало, так хорошо прямо… Давно так не было.

В это время к Сашке подошел Валера и недоверчиво принюхался. Видимо, принял решение, что это «свой», потому что махнул хвостом и, муркнув, потерся о его ногу и перешел к Елисею. Аспиранта он осмотрел еще более пристально. А затем, нимало не смущаясь, запрыгнул тому на колени, с удобством устроился и замурчал, словно трактор.

Улыбнулся Елисей еще неуверенно, но Валера так уютно мурлыкал, что буквально через миг он уже машинально поглаживал наглого суслика, периодически бросая на всю нашу компанию виноватые взгляды. Видно было, что он не в своей тарелке, все никак не может привыкнуть.

«Ну ничего, время пройдет, ему станет проще», — подумал я и решил не форсировать события.

— Ой, наш Валера прямо паинька, — скептически проворчала тетя Нина и поставила на стол глубокую миску с порезанной толстыми кусками брынзой, — хорошо, что ты приехал, Елисей, хоть дисциплина у него теперь будет.

И вот надо же было такому случиться, что в это время Пивасик закричал, отчаянно фальшивя:

— С рождения Бобби пай-мальчиком был…

Елисей рассмеялся и с облегчением выдохнул.

А тетя Нина, продолжая раскладывать еду, как ни в чем не бывало пожала плечами.

— А что такого? — сказала она. — Вон, даже Пивасик так считает…

После ужина тетя Нина отправила нас на боковую, но спать мы, разумеется, не пошли.

Тетя Нина, вот уж беспокойная душа, трижды с намеком пожелала нам спокойной ночи и трижды вернулась: сначала с брусничным вареньем и чаем, потом с сушками, а на третий раз — со строгим наказом не будить Алену Петровну, которая за этот день «смертельно вымоталась и переволновалась», и не засиживаться. Причем с чего она решила, что мы вообще прямо сейчас побежим будить ее, совершенно непонятно.

— Знаю я вас, мужиков: дорветесь до разговоров — и до петухов болтать будете! — проницательно пригрозила она нам напоследок пальцем.

После чего ушла уже окончательно, и мы остались втроем. Ну, как втроем. Пай-мальчик Валера по-хозяйски устроился на коленях у Елисея, и тот сидел не шевелясь и, по-моему, боялся даже дышать, чтобы не потревожить его котофейчество. Разве что ушами оба двигали синхронно, словно стряхивая мух.

А Сашка травил байки.

— Не, ты сперва дослушай, Серега, — с горящими глазами рассказывал он, размахивая сушкой. — Прилетаю я, значит, в Казань. Этого товарища, — он кивнул на Елисея, — когда в Москве в последний раз видел, у него же грива была — во! Аспирант как аспирант. Договорились с ним, что встречаемся у стойки информации в аэропорту. Стою такой. Аспиранта все нет. Ну, блин, жду, жду. Уже и кофе два раза взял. А его нет. Ходит рядом какой-то стриженый боец с рюкзаком, а Ротоноса — нет.

— Ну, — улыбаясь, подтвердил Елисей, и уши его заалели.

— Ну и вот, — тряхнул патлами Сашка. — Жду десять минут, двадцать. Думаю: потерялся ученый человек. А я же ответственный, решил сделать табличку. Бумаги нет, ручки нет. Кому они нужны в наше время, Серега? Зато есть планшет. Я открыл там редактор и написал большими буквами: «РОТОНОС». Красными буквами на черном фоне, чтобы наверняка, сечешь?

— Он еще как у «Металлики» шрифт поставил, — добавил Елисей.

— Тю-ю, — расстроился я, потому что воспитывал Сашку на другой музыке.

— Не перебивай, — отмахнулся он. — Короче, стою я такой с планшетом, солидный встречающий со всем моим европейским лоском, гы-гы, народ от меня шарахается. Утконоса… тьфу ты, Ротоноса нет. Ну, я тогда иду к стойке и прошу дать объявление. И вот на весь аэропорт объявляют: «Гражданин Ротонос, вас ожидают у стойки информации». Дважды объявляли! Весь аэропорт ржал как не в себя!

— Я слышал, — вставил Елисей и уткнулся в чашку, пока его уши наливались багровым.

— Слышал он, мать его так! Серега, тот стриженый боец, что час вокруг меня круги нарезал, — это он и был! Прикинь! Три раза мимо прошел!

— Я не нарезал и тебя сразу узнал, — пробубнил из чашки Елисей. — Только ты смотрел сквозь меня. Я хотел позвонить, а телефон сел. А потом ты уже с табличкой стоял, и подходить было как-то… неудобно. Вроде как и без того прождал ты столько, а тут… — Он запнулся, окончательно стушевался и, чтобы занять руки, погладил Валеру.

— Неудобно ему было, блин! — беззлобно выругался Сашка. — Час, Серега, прикинь, он мне голову морочил! Час!

— Сорок минут, а не час, — педантично уточнил Елисей, высунувшись из чашки с чаем. Валера поддержал его урчанием. — Это на треть меньше, чем час.

— Логика у тебя, товарищ Ротонос… — с уважением сказал Сашка. — Ученый человек, что с тебя взять.

— Суслик! — одобрил с подоконника проснувшийся Пивасик, и Елисей весело рассмеялся.

Я слушал, подперев щеку ладонью, и смотрел на сына. Взрослый мужик тридцати девяти лет, обветренный, с первой сединой на висках — а брови Беллины, и привычка дирижировать ложкой за столом — тоже ее. Белла точно так же размахивала приборами, когда, увлекшись, эмоционально рассказывала мне, молодому и вечно занятому, что-нибудь смешное про детей. Насмотреться я не мог и потому, наверное, больше молчал.

Приехав сюда, Сашка чуть оттаял, словно сбросил тяжелую ношу, и потому про Чехию и свои дела рассказывал охотно. Как возил клиента смотреть томограф, и тот два часа выторговывал скидку в полтора процента, а потом на радостях подарил ему часы дороже половины этого томографа. Как в Праге в шесть вечера закрываются магазины, и русский человек привыкает к этому года три. Какое там замечательное пиво, и даже такое же вроде чешское, но в России, уже не то, что тамошнее свежесваренное.

Только все байки у него были из прежней жизни. Про то, чем закончилось с долей его компании, которую он собирался продать Элишке, и когда он полетит закрывать дела, Сашка не говорил.

— С долей-то что решил? — спросил я, улучив момент. — Выкупает Элишка?

— Решаем. Юристы возятся, — сказал Сашка и взял очередную сушку. — Слушай, а чего все про меня да про меня. Ты мне лучше расскажи, что у тебя тут за война с акционерами началась? Что за Фарида такая? Кому минтаем в лоб прилетело?

Я не хотел грузить сына своими проблемами, тем более, как говорила тетя Нина, «у стен есть уши», но не успел оглянуться, как подчистую выложил парням все про собрание, Виталика с его «должностью массажиста» и про то, как все это может сказаться на них самих — оба ведь приехали работать со мной.

Минут через десять я спохватился, что собирался допрашивать Сашку, а рассказываю почему-то сам. Но лезть к нему с расспросами по второму кругу не стал. Пока. Время у нас еще есть, так что успеется. Вместо этого я активировал эмоционально-когнитивный модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Епиходов Александр Сергеевич, 39 лет.

Доминирующие состояния:

— Тревога предвосхищающая (68%).

— Стыд токсический (61%).

— Привязанность тоскующая (52%).

Дополнительные маркеры:

— Кортизол повышен.

— Дефицит сна: умеренный.

— Защитный механизм: рационализация.

Тревога и стыд… Ладно, лезть в душу не буду. Захочет — сам расскажет.

Разошлись мы в третьем часу ночи, причем Елисей к тому времени держался на морально-волевых: клевал носом и тут же вскидывался, старательно делая внимательное лицо.

Я повел их в пока еще — до отъезда акционеров — общую комнату, но в коридоре Сашка окликнул меня вполголоса:

— Серег, спасибо, что позвал. Капец как вовремя.

— Спи давай, — вздохнул я. — Утром разбужу на зарядку.

— Чего⁈ — испугался Сашка, но я уже торопливо уходил.

А то знаю я его, сейчас обязательно какую-то отмазку придумает. С железобетонной аргументацией.

Весь в меня.

Рано утром, разбудив хмурых парней и не дав им даже позавтракать, я вытащил их на улицу на разминку.

Сашка отбивался, обзывал меня нехорошими чешскими ругательствами и грозился немедленно улететь обратно в Прагу, но через десять минут все-таки собрался и вскоре пыхтел рядом со мной и Елисеем на расчищенной дорожке.

Сделав комплекс упражнений, мы побежали и сделали вокруг центрального корпуса санатория два круга.

— Хорошо бы лыжи, — проворчал Сашка, оскользнувшись на наледи.

— Да и так нормально, — сказал Елисей и машинально потер уши, которые выглядывали из-под шапки и мерзли.

Парни явно не привыкли к ежеутренним зарядкам, но я решил, что за время пребывания в санатории все-таки приучу их к дисциплине. В детстве, когда Сашка жил у нас дома, он, само собой, каждое утро разминался вместе со мной. Но после того, как уехал сначала на учебу, а потом в Чехию, конечно же, обо всех правильных привычках он подзабыл, и я собирался во что бы то ни стало вернуть все обратно.

— А здесь я хочу сделать терренкур, — сказал я, показывая направление. — Все никак не могу раздобыть старую схему санатория. Еще при советской власти здесь была сеть дорожек с разным типом нагрузки. Тогда умели это правильно делать. И теперь надо все изучить, посмотреть, потому что за столько лет ландшафт хоть немного, но изменился. И при необходимости придется что-то поправить. Или даже переделать. Хочу, чтобы у меня были самые лучшие терренкуры.

— Да, терренкуры — это здорово, — подтвердил Елисей.

— Серега, долго мы еще бегать будем? — спросил Сашка, которому все эти обсуждения терренкуров на морозе да на голодный желудок здорово надоели.

Зная нетерпение сына, я сделал заговорщицкое лицо.

— А сейчас я вам кое-что покажу, — сказал я. — Только поклянитесь, что никому не скажете.

— Неужели у тебя здесь есть любовница? — ехидно хмыкнул Сашка и подмигнул мне. — Какая-нибудь прекрасная принцесса, которую ты прячешь в высокой башне, и ее охраняет огнедышащий дракон?

Уши Елисея еще больше покраснели. Он тоже улыбнулся.

— Если бы, — ворчливо сказал я. — Все гораздо хуже.

— Что может быть хуже любовницы? — спросил Сашка, делано закатив глаза, и приложил руки к груди. — Как говорил мой покойный отец: говоришь жене, что у любовницы, говоришь любовнице, что у жены, а сам идешь работать в библиотеку.

Парни заржали, а у меня екнуло сердце. Да, я часто любил повторять этот бородатый анекдот, но вслух сказал другое:

— Вы про всякую нечисть и апокалипсис читали?

— Ну да, — сказал Елисей и задумчиво посмотрел на елки.

Сашка тоже кивнул.

— Очень классно об этом пишут Данияр Сугралинов в «Дисгардиуме» и Фонд А. в «Агитбригаде», — сказал он. — Я и то, и то читал. А что такое? Почему спрашиваешь? Могу ссылку кинуть.

— Одно дело читать. И совсем другое — увидеть все своими глазами. Если, конечно, не боитесь живых мертвецов, — сказал я и сделал страшные глаза. — Пошли!

Глава 10

Изрядно заинтригованные парни отправились за мной, я же напустил на себя загадочный и крайне таинственный вид и повел их прямиком к месту содержания трех моих любителей «Вазорелаксина-икс».

Да, кто-то может подумать, что демонстрировать всем подряд результат коллективной вазорелаксации горе-воришек крайне неосмотрительно и даже глупо. Но уж своему сыну я точно доверял. Я-то знал, что Сашка — человек порядочный, сам его таким воспитал. Да и кому доверять, если не ему? А, во-вторых, как я могу в будущем переложить на плечи Елисея целый санаторий и судьбы работающих в нем людей, если не смогу ему открыться даже в столь малом? Поэтому как раз эта ситуация и станет тем маркером, который покажет, как говорится, кто есть кто без прикрас.

Да и кроме того, сколько можно это прятать? Ведь рано или поздно слухи все равно поползут по Моркам (если уже не просочились): где-то кто-то что-то скажет, где-то увидят. Давно известно: если о чем-то знают три человека, значит, знают все. А о моих «пленниках», кроме меня и Александры Ивановны, знают и Самарцев, и Япар, да та же Тайра Терентьевна, я уверен на сто процентов, давно обо всем догадывается. И уже неоднократно подходила к двери, прислушивалась. А кто-то, может, слышал крики, уж рабочие точно все в курсе. Шила в мешке, как говорится, не утаишь, поэтому я решил действовать на опережение.

Пока я размышлял, злостно игнорируя шквал вопросов от парней, чем еще больше разжигал их любопытство, мы как раз подошли к тому крылу, где находился вазорелаксиновый фан-клуб.

Да, можно было пройти туда и через центральный корпус, но, когда делали ремонт, я изначально велел стенку между основным корпусом и этим крылом, где раньше содержались такие вот пациенты, изолировать и сделать небольшую решетчатую дверь, которую в стене почти не видно. А основной вход решил устроить с улицы и тоже укрепить его решеткой из арматуры: мало ли какие пациенты попадут ко мне в дальнейшем. Да и с этими бедолагами еще непонятно, чем все закончится.

Поэтому подошли мы со двора, от кочегарки Япара, который как раз возился там, накладывая дрова на тачку. При виде нас он поздоровался и, поняв, куда я их всех веду, сунулся было за нами.

— Спасибо, Япар, — покачал головой я. — Мы сами.

Он кивнул, но везти тачку, куда там собирался, передумал и остался на улице — бдел. Мало ли что могло случиться: при необходимости быстро придет на помощь. Для себя я отметил это его качество. Да и вообще Япар мне все больше нравился. И чем дольше я общался с этим замкнутым, необщительным, но при этом честным и принципиальным человеком, верным какому-то своему кодексу, тем больше он мне импонировал. Думаю, он меня тоже уважал.

Тем временем мы поднялись на второй этаж. Я достал ключ и начал открывать замок. В ответ на позвякивание за дверью мгновенно раздался нечеловеческий вопль, от которого стыла в жилах кровь. Парни вздрогнули и посмотрели друг на друга.

— Че, там правда зомби? — растерянно сказал Сашка. — Я думал, ты пошутил.

— Я похож на шутника? — делано обиделся я. — Ты меня что, клоуном считаешь?

— Да нет, мы не то хотели сказать, — торопливо ответил Елисей, попытавшись замять Сашкину бестактность. — Просто думали, что это ты шутишь, Серега. Ну, мы же тут как в сказке. Волшебный лес, ледяные горки, тети Нинины коврижки. Только не хватает Кощея Бессмертного и Марьи Моревны.

Неистовый вой за дверью повторился.

— Ага, скажи еще, Колобка с Репкой, — фыркнул Сашка. — А тут зомби. Живые мертвецы. Мы думали, ты шутишь.

— Я никогда не шучу, — ответил я, театрально выпятив нижнюю губу.

Тем временем ключ сделал последний поворот, замок лязгнул, щелкнул, я открыл дверь и сказал:

— А теперь заходите, только очень осторожно.

Парни, ступив на порог, дружно охнули.

— Твою ж налево, — пробормотал Елисей, во все глаза рассматривая людей в комнате.

И действительно, тут было от чего растеряться: Ерофей и Колян, всклокоченные, в живописно разорванных рубахах, сидели прямо на полу и глядели на нас белесыми стеклянными глазами. При этом они мерно раскачивались и выли на одной ноте. А вот Федька стоял у окна и участия в хоровых пениях не принимал. Когда мы открыли дверь, он медленно-медленно пошел прямо на нас, припадая на одну ногу и подволакивая вторую. Глаза у него казались такими же неживыми и мутными. Это было действительно страшно, особенно с непривычки.

Но такова уж побочка «Вазорелаксина», что тут поделаешь. Надо как-то попробовать эту побочку убрать, иначе слишком уж жутко получается. Вон даже парни изрядно струхнули, хоть и стараются виду не подавать.

— Очуметь, — выдохнул Сашка.

— Слушай, а если он бросится и покусает нас? — осторожно сказал Елисей и на всякий случай отступил на шаг.

— Елисей! — делано-возмущенно сказал я. — Ну что это у тебя за антинаучное мышление? Где вера в хваленый диалектический материализм, я тебя спрашиваю? Ты же в аспирантуру поступил, академию перед этим закончил. А веришь в бабушкины сказки. Еще скажи, что ты побасенок Сугралинова и Фонда А. начитался и уверовал! Может, мне еще фаербол метнуть, чтоб уж наверняка?

Елисей неодобрительно покачал головой и ворчливо огрызнулся:

— Я верю своим глазам.

— А вот и зря, — нравоучительно сказал я. — Верить ты должен только результатам медицинской диагностики. И мне.

Затем я сказал уже нормальным голосом, отбросив шутки в сторону:

— Итак, господа, перед вами находятся три человека, которые случайно попробовали один интересный экспериментальный препарат. Рабочее название — «Вазорелаксин-икс». Испытуемые были в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения с высшей степенью интоксикации организма в момент употребления препарата. Уточню: по собственной воле. Грубо говоря, украли и зачем-то сожрали. Что важно, алкоголизму они самозабвенно предавались явно не один день и даже не один год.

Я сделал паузу и обратился к внимательно слушавшим меня парням:

— А теперь внимание! Перед вами результат влияния данного препарата на их организмы — вот таким совершенно неожиданным образом. Короче, побочка. Кроме того, отмечается полное неприятие в дальнейшем алкоголя, провалы в памяти и выпадение из действительности на несколько дней. Такое вот овощеобразное состояние у них уже около недели длится, плюс изрядный тремор и все прочие симптомы, — начал перечислять я. — Так что сейчас я провожу цикл наблюдений за ними. А в дальнейшем планирую этот препарат немножко усовершенствовать и продолжить исследования.

— Да ё-моё, да это же настоящий научный прорыв! — охнул Елисей и от избытка эмоций всплеснул руками.

— И что, они пить больше не хотят? — удивился Сашка.

— Мы проверяли, категорически не хотят, — пояснил я. — Даже от элитного коньяка отказались. Но, опять же, выборка слишком малая, всего три человека. Сами понимаете, этого количества явно недостаточно, чтобы оценить реальную картину. Может, имеет место ошибка выборки, все это отнюдь не репрезентативно. Поэтому мы решили поработать над вопросом дальше.

— Ни хрена себе, — пробормотал Елисей, ошеломленно рассматривая фанатов «Вазорелаксина». — Это ведь даже не кандидатская. Да что говорить, это даже не докторская! Это, считай, Нобелевка в кармане!

Он аж подпрыгнул от возбуждения.

— Вот так вот и живем, — скромненько вздохнул я.

Тем временем Федька подошел ко мне и хрипло сказал, осторожно выговаривая каждую букву, — слова пока давались ему с трудом:

— З-закурить есть?

— Пока воздержись, Федор, — ответил я строгим голосом. — Во-первых, курение вредно, да и здесь, в помещении, курить нельзя. А во-вторых, неизвестно, как сигаретный дым повлияет на тебя сейчас. Еще несколько дней мы за тобой понаблюдаем, и, если все будет нормально, вернешься домой и будешь курить там сколько угодно.

Кивнув, Федька на негнущихся ногах осторожно вернулся в свой угол, сел на пол и, не глядя ни на кого из нас, застыл, уставившись в одну точку и продолжая раскачиваться.

— Вот такие пироги с котятами, — сказал я парням, и мы вышли из палаты. — Видите, какие интересные вещи можно исследовать, даже находясь в глубинке? И научных мыслей у меня полно. Но для этого мне прежде всего нужны соратники, с которыми я мог бы разделить задачи. Вы же сами убедились: идей у меня слишком много. И если я взвалю на себя все, то толком уже ничего не выполню. А во-вторых, — тут я посмотрел на Сашку, — мне нужно качественное медицинское оборудование. Очень качественное. Срочно. И здесь я рассчитываю на твою помощь, Александр.

Сашка задумчиво кивнул и сказал:

— Да, тут большой потенциал для работы. Я готов приступить хоть сейчас.

— Вот-вот, — сказал я. — И это правильно.

— Я тоже готов работать! — решительно сказал Елисей, и взгляд его буквально пылал энтузиазмом исследователя.

— Ну, если так, то ю а вэлком в команду!

И с этим мы вернулись в санаторий.

После завтрака Сашка остался секретничать с Аленой Петровной, а я забрал Елисея в тот кабинет, где вел прием «Клуба здоровья». Он шел за мной, втянув голову в плечи, и на всякий случай ни о чем не спрашивал.

Хотя полный его диагноз, сделанный Системой, у меня уже был, осмотр я устроил основательный, без скидок на праздники и недосып. Заставил его раздеться до пояса, взвеситься, замерил давление и послушал сердце и дыхание. Весы показали недобор килограммов в десять. Давление сто на шестьдесят пять, пульс восемьдесят восемь. Пальцы на вытянутых руках мелко дрожали… Да уж…

Напоследок я посмотрел на него «Познанием сути»:

Ротонос Елисей Богданович, 28 лет

8-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Признательность.

Биологический возраст: 38.

О как! Вот этого мне не показал бы ни один анализ: парню двадцать восемь, а тело сносилось на все тридцать восемь. Ладно больница да таблетки, тут, скорее, сказалось состояние постоянного стресса — сначала под гнетом мамы и бабушки, потом под прессингом знатного абьюзера Лысоткина. Именно так, потому что, сдай Елисей сейчас анализы и пройди полный медосмотр, врач поставил бы ему: «Здоров». Ну да, по меркам сорокалетних — здоров.

— Так, — сказал я, усаживаясь за стол и вырывая лист из школьной тетради. — Сейчас я тебе, Елисей Богданович, распишу новогоднюю программу.

— Какую еще программу? — испугался он.

— Санаторную. — Я писал и проговаривал вслух: — Подъем — семь ноль-ноль. Утром зарядка и три простейших упражнения: приседания, подъем ног лежа на пресс, отжимания от стены. Для начала по одному подходу по десять раз. Отбой — в двадцать два ноль-ноль, причем в это время ты должен уже закрыть глаза. Еда — по расписанию тети Нины, порции не обсуждаются, я пробовал — бесполезно. И чтобы на тарелке ничего не оставалось, налегаем на белок, полезные жиры и клетчатку. Прогулка — сорок минут утром и сорок вечером, плюс…

— Серега, ну как же… — засомневался он, стушевался и нашел отмазку: — А если метель?

— В метель — тридцать минут. И еще будешь принимать вот эти витамины. — Я подчеркнул последнюю строчку дважды и протянул ему листок. — И главное: никакой науки до конца праздников. Ни статей, ни «почитать по теме», ни одной формулы. Отдыхай, приходи в себя, Елисей.

— Ну, Серега… — заныл Елисей, застегивая рубашку, — а если я просто фантастику почитаю, про тех же попаданцев? Или про зомби? А?

— Нет.

— Но я же только…

— «Нет» — это законченное предложение, мы с тобой договаривались. Общайся с людьми, гуляй по лесу, дыши! Успеешь еще почитать, Елисей. Ну что ты как маленький? Я же тебе как врач говорю, а если сказал так, значит, уверен, что тебе это поможет. Усек?

Елисей вздохнул, взял листок, поизучал его и вдруг спросил:

— А после праздников?

— А после праздников мы с тобой сядем и распишем твое соискательство, — сказал я. — И вот тогда, дорогой мой, ты у меня взвоешь. Тема по санаторию сама себя не напишет, а кроме тебя, писать ее некому. А ведь еще кучу методичек и инструкций для персонала составить нужно. Так что отъедайся и отсыпайся, пока дают: ты мне нужен со свежей головой.

Елисей аккуратно, по сгибам, сложил листок, спрятал в нагрудный карман и прижал ладонью, словно тот мог убежать.

— А я думал, буду тут на птичьих правах, — признался он. — Ну… пока в себя окончательно не приду.

— На птичьих правах у нас тут только Пивасик, да и то у него бессрочный договор с тетей Ниной. Они заключили пакт о ненападении. — Я стукнул ладонью по чахлой груди Елисея. — Все, теперь пошли со мной, я тебя кое с кем познакомлю.

— С кем? — настороженно посмотрел на меня Елисей.

— С медсестрой, конечно. А ты о чем подумал? Неужели считаешь, что я доверю тебе самому принимать все эти таблетки? Знаю я тебя: половину забудешь или не захочешь, остальное сам отменишь, — и результата я не увижу. А так буду точно знать, что все мои рекомендации четко выполнены.

Мы с Елисеем прошли по коридору и свернули в ванное отделение. Часть помещений там уже отремонтировали, и они сверкали новенькой белой плиткой. А часть была еще только в процессе реорганизации. Впрочем, комнатка, в которой находился персонал, уже была готова, и наши медсестры устроили там что-то вроде ординаторской.

Я открыл дверь, и мы вошли. В помещении, как я и думал, находился всего один человек. Точнее, находилась.

— Венера Эдуардовна, знакомьтесь, — сказал я официальным голосом. — Это Елисей Богданович Ротонос, мой однокашник. Тоже врач-нейрохирург. Мы с ним в аспирантуре вместе учились, я вам об этом вроде говорил. И очень надеюсь, что он останется у нас здесь, в Морках. Возможно, получится устроиться в райбольнице. А еще будет работать вахтовым методом, как я раньше, в Чукше.

Я сделал паузу и кивнул Елисею:

— А это Венера Эдуардовна, она у нас медсестра и фельдшер. При этом медсестра широкого спектра… — начал я и заметил, что меня никто не слушает.

Елисей стоял весь бледный, уши его вспыхнули и заалели, а сам он с горящими глазами уставился на Венеру, и казалось, вот-вот упадет в обморок. Венера тоже смотрела на него с каким-то жадным интересом, непроизвольно кусая губы.

Я прокашлялся, и оба вздрогнули. Убедившись, что меня слушают, я сказал:

— Венера Эдуардовна, я очень надеюсь, что вот по этому моему назначению Елисей будет выполнять все предписания. — Я отобрал у Елисея листочек и положил перед ней. — Смотрите. В общем, я рассчитываю, Венера Эдуардовна, что вы проконтролируете.

Девушка кивнула и задумчиво посмотрела на него. А я продолжил разливаться соловьем:

— Давайте отбросим все реверансы, ведь мы должны быть одной командой. И я надеюсь, что вы этой командой скоро станете. И скажу так, Венера Эдуардовна: Елисей у нас только после больницы, у него произошло большое потрясение. Да что говорить, по сути, вся его жизнь до сегодняшнего дня разрушена. И Елисею нужен не только контроль за приемом лекарств, но и, возможно, моральная поддержка, дружеское плечо. Я очень рассчитываю, что при необходимости вы подскажете ему, с кем тут можно поговорить, посоветовать, как местный житель, где какой магазин. Ну вот в таком плане. Очень на вас надеюсь и буду премного благодарен.

— А почему я? — пробормотала Венера и покраснела.

— Ну а кого мне еще просить? Наиль приехал сюда из Казани, тетя Нина такой же пришлый варяг, как и я. А из местных только Александра Ивановна да Самарцев, но они, сами понимаете, не в том возрасте, чтобы бегать и показывать Елисею, где тут что находится. Тем более если получится его устроить, чтобы он ездил работать в Чукшу.

— А, ну да, — закивала Венера, а потом задумчиво посмотрела на меня. — Как вы думаете, я тоже смогу вернуться в Чукшу и работать там хотя бы пару дней в неделю? А то людей жалко. Если там никого не останется, амбулаторию закроют.

— Конечно, Венера Эдуардовна, — кивнул я. — Думаю, этот вопрос мы с вами обязательно решим, причем я очень надеюсь, что сразу же после новогодних праздников.

Венера обрадованно улыбнулась и сказала:

— Ну, мы же еще поедем в Йошкар-Олу.

— Ну конечно. И я, и Наиль — мы обязательно поедем и поможем вам решить вопрос с братом. Я же пообещал.

Мы еще проговорили, и тут я заметил, как Елисей смущенно молчит и не отводит от Венеры взгляда.

Глава 11

Мы вернулись, и я увидел, как тетя Нина заглянула к Алене Петровне, которая до сих пор разговаривала с Сашкой, и позвала ее лепить пирожки.

Оставшись в одиночестве, Сашка заскучал: слонялся по коридору, не зная, куда себя девать, то что-то набирал в телефоне, то пялился в окно на заснеженные елки, то просто посвистывал.

— Лодырничаешь? — спросил я, когда мы с Елисеем вошли в коридор.

Он неопределенно пожал плечами и сказал:

— А что мне делать? Предпраздничная суета, все хлопочут, бегают, при делах. А я, честно говоря, даже не знаю, чем себя занять. На прогулку пока неохота. Пирожки лепить не умею. Бани у тебя тут еще нет — кстати, твой косяк. И вот, хоть убей, не представляю, как убить время до обеда. Может, в Морки смотаться, посмотреть? Там, говорят, интересная буддистская ступа есть. Это правда?

— Конечно есть, — кивнул я. — И съездить, кстати, мысль неплохая, можно хоть сегодня. Элен как раз собирается к Борьке на занятия, я попрошу — забросит вас с Елисеем до ступы, а на обратном пути подберет. Погуляете, посмотрите. Тут везде красиво.

— Отлично, — обрадовался Сашка.

Елисей тоже загорелся.

— А пока давайте-ка познакомлю вас еще кое с кем из наших специалистов, — сказал я и повел Сашку с Елисеем в кабинет Александры Ивановны. Елисей после разговора с Венерой все еще пребывал в каком-то задумчивом очаровании.

А вот кабинет Сашуля себе отгрохала — мое почтение. Как она пояснила, руководителем Моркинской райбольницы она вечно ютилась в каморке, где и шкаф-то было некуда впихнуть; я тот кабинетик прекрасно помнил. Здесь же свободных помещений у нас было завались, вот она и оторвалась по полной: выбрала самое просторное, где ремонт уже почти закончили, и теперь удовлетворенно восседала за массивным дубовым столом, что-то вбивая в компьютер.

Когда мы вошли, она задумчиво смотрела на экран.

— Здравствуйте, Александра Ивановна, — оживленно сказал я. — Вот привел вам новых бойцов нашего невидимого фронта.

— Отлично, — улыбнулась она и встала с кресла.

— Знакомьтесь, — и я коротко представил их друг другу.

Александра Ивановна внимательно присмотрелась к Елисею и, очевидно, осталась не слишком впечатлена. Вид у него и вправду был жалковатый, затюканный — скорее вчерашний школьник, чем врач и аспирант.

— Вы надолго планируете у нас остаться? — спросила она Елисея.

Я повторил ей то же, что рассказывал Венере, но, судя по задумчивому взгляду, не убедил. А вот Александр произвел впечатление вполне благоприятное. Особенно ее позабавило, что мы с ним однофамильцы, да он еще и Сергеевич, и вдобавок сын моего научного руководителя, — так что к нему она отнеслась заметно теплее.

Затем на шум голосов заглянул Самарцев, у которого кабинет оказался через стенку, и церемония знакомства повторилась точь-в-точь.

— Ну что? — спросил я, когда с официальной частью было покончено. — Как там наши вазорелаксиновые орлы?

Сашуля сделала квадратные глаза, посигналив мне на парней, мол, чужие, а я усмехнулся и сказал:

— Парни в курсе и тоже будут помогать нам с наблюдениями.

— Вот и хорошо, — обрадовался Самарцев и тут же заявил: — Слушайте, я тут подумал: а что, если ввести им внутривенно поддерживающий раствор глюкозы?

— А вот этого я бы не стала делать, — моментально возмутилась Сашуля (они с Самарцевым были уже сто лет оппонентами и спорили по малейшему поводу). — Мы ведь не знаем, как поведет себя эта смесь: алкоголь, вазорелаксин, да еще и глюкоза разом. Я бы не ставила такие эксперименты на людях.

Они заспорили, и Елисей тут же втянулся; все трое до хрипоты доказывали друг другу каждый свое. А у меня на сердце разлилось тепло — любо-дорого посмотреть. Эти трое явно нашли друг друга, и за судьбу своих задумок я теперь был спокоен: доведут до ума, никуда не денутся. Пока, правда, они больше напоминали крыловских Лебедя, Щуку и Рака, но это до первой притирки.

Мы еще немного пообщались и, чтобы не мешать Александре Ивановне работать, вышли из кабинета. Самарцев извинился и тоже убежал по своим делам — там вроде подвезли реактивы, которые ему надо было принять по акту.

— Ребята, теперь познакомлю вас с рабочими из местной марийской общины — вам с ними еще много работать, — сказал я. — Люди, между прочим, интереснейшие. Кого-то вы, может, уже видели, но там есть и другие. А еще покажу священную рощу.

Парни заинтересовались. Мы оделись и вышли из главного корпуса. И как-то так вышло, что почти в дверях столкнулись с Евой, которая только забежала с улицы — видимо, выскочила из машины. Ее короткий серебристый норковый полушубок был расстегнут, на волосах искрился иней, а взгляд сиял так, что впору голову потерять. К груди она прижимала пухлые папки — от толчка они посыпались на пол.

— Ой, извините! — воскликнула она.

— Я помогу! — вызвался Сашка.

Мы с Елисеем и рта не успели раскрыть, как он уже склонился и принялся торопливо, неуклюже собирать папки. Подхватив последнюю, протянул Еве, заглядывая ей в глаза.

— С-спасибо, — пробормотала она, вспыхнула, выхватила папки и побежала дальше, крикнув на ходу: — Сорян, опаздываю! У нас с Наилем онлайн-конференция с казанскими юристами!

— Ладно, — сказал я. — От меня же там ничего не надо?

— Нет! — бросила она, уносясь по коридору.

Я обрадовался.

— Ну и расчудесненько. Терпеть не могу эти скучные заседания. Пойдемте к парням.

Сашка стоял в коридоре и задумчиво смотрел ей вслед.

— Санек, ты че, уснул там? — спросил я.

— А? Что? — вздрогнул он и поплелся за нами.

Мы шли по дорожке, на которой вкусно поскрипывал снег — он пах не то арбузами, не то огурцами. К этому аромату примешивался терпкий еловый дух и дымок из кочегарки, и все это создавало такую предновогоднюю атмосферу, что на сердце было прямо ух хорошо-хорошо. Я шел и улыбался. Да и парням было уютно.

От такого умиротворения я усмехнулся и не удержался от шалости — дернул за развесистую лапу исполинской ели. Пушистый снег попал точнехонько за шиворот Елисею, а тот в ответ рассмеялся и начал рассказывать, как они в детстве точно так же гуляли по еловому лесу и бросались снежками. Вид у него стал живой, повеселевший.

За каких-то пару часов парень переменился совершенно: в глазах впервые засветилась настоящая радость. Отлегло — из своей депрессии он выбирался на глазах и уже не походил на затюканного суслика. А вот Сашка плелся позади, молчал и на сказочный заснеженный лес не обращал никакого внимания.

— Сашка, ты чего молчишь? — не выдержал я. Только что я рассказал смешной случай, как Борька выпросил у Элен красно-синий карандаш, Елисей хохотал, а Сашка даже не улыбнулся. — Случилось что-то?

— Слушай, а кто эта девушка? — внезапно спросил он.

— Какая? — не понял я. — Ты про Венеру Эдуардовну, которая будет выдавать Елисею таблетки?

— Нет. Вот та, что с папками была.

— А это Ева Александровна Ракицкая, — улыбнулся я. — Она соинвестор санатория и юрист.

— Понятно, — пробормотал Сашка и опять надолго умолк.

Елисей принялся излагать свои соображения насчет дополнительных исследований наших вазорелаксиновых воришек, я отвечал, и мы так увлеклись, что про Сашку совсем забыли. Дошли до общины, познакомились с работягами, вернулись — а сын все так же молчал, погруженный в какие-то свои мысли. А потом и вовсе отстал по дороге.

Я не мешал: надо человеку побыть наедине с собой — пусть побудет.

— И это обязательно нужно сделать! — горячо доказывал мне Елисей. — Ты же сам понимаешь, показатель устойчивости эритроцитов лучше всего характеризует энергетический дефицит клетки!

— Послушай, Елисей, — покачал головой я. — Да, показатели устойчивости эритроцитов могут косвенно отражать повреждение мембраны и нарушения метаболического состояния эритроцита, но не являются специфическим или лучшим маркером энергетического дефицита клетки…

— Сыночек! — вдруг издали услышал я и осекся на полуслове.

Оглянувшись, я увидел, что прибыл первый десант из Казани. Из машины выбрался отец Сереги и, довольно улыбаясь, одобрительно закивал, оглядывая территорию санатория:

— Эвона как! — крякнул он, потирая руки. — Кто бы мог подумать? М-да, дела-а…

Вера Андреевна тоже вышла из машины и аж всплеснула руками:

— Сереженька! Я, конечно, тысячу раз от тебя про этот санаторий слышала. Но чтоб настолько… кто бы мог подумать…

Сзади хлопнула дверь, и из автомобиля выбралась Маруся. Вид у нее был донельзя понурый, так что мое отцовское сердце дрогнуло. Но как бы ни хотелось броситься к дочери, по традиции пришлось сперва обнять мать Сереги, потом отца — и только затем я подошел к Марусе.

— Ну, как ты? — тихо спросил я, вглядываясь в ее лицо.

— Нормально, — вздохнула она, пытаясь бодриться, но по покрасневшему носу и потухшим глазам было видно, что нормально там далеко не все.

— Давайте выгружаться! — велела деловитая Вера Андреевна, чтобы отвлечь всех от грустных мыслей.

Глянув на багажник, я уважительно присвистнул — машина аж прогибалась от барахла.

— Ого, — сказал я. — Эк вы нагрузились, товарищи.

— Да это не мы, — хмыкнул Серегин отец. — Это Маруся с вещами приехала.

Маруся отстраненно пожала плечами:

— Не вышло оставить вещи в гостинице. Подумала — может, перееду к тебе, поживу немного, если ты, конечно, не против.

— Конечно, не против, — сказал я и, увидев рядом мужиков из бригады, кивнул: — Ребята, помогите, пожалуйста, перетащить вещи. А вы все идите в центральный корпус — там Александра Ивановна или тетя Нина покажут вам комнаты. Маруся, я страшно рад, что ты приехала. И хватит уже киснуть — все наладится, гарантирую. Вот увидишь.

Маруся кивнула мне из вежливости, но мысли ее сейчас были далеко-далеко.

Когда мы с парнями перенесли последние баулы и я вернулся в главный корпус, то обнаружил, что все уже отлично устроились.

— Устала с дороги? — спросил я Марусю.

Ответить она не успела — к ней бросился Сашка, как раз входивший в дверь:

— Маруся! — в радостном изумлении закричал он. — Ты тут!

— Сашка! — обрадовалась она, и они принялись обниматься.

— И не сказал! — попенял мне сын.

— Сюрприз хотел сделать, — пожал я плечами.

Судя по Сашкиному довольному лицу, сюрприз удался. И надо же такому случиться, что в этот момент из комнаты вышла Алена Петровна с банкой компота. При виде Маруси она охнула:

— Марусенька! — И всплеснула руками, забыв, что держит полную трехлитровую банку.

Банка со всей дури плюхнулась об пол и оросила щедрыми вишневыми брызгами свежепобеленную стену.

— Компот! — ахнула тетя Нина, увидевшая концовку представления.

— Ремонт! — схватилась за голову Тайра Терентьевна, тоже подтянувшаяся на шум — полюбопытствовать, к чему вся суета.

А Алена Петровна, Маруся и Сашка тем временем обнимались и рыдали. Сцена была до того умилительная, что все даже о компоте и стенах забыли. Я же стоял, смотрел на них и лихорадочно соображал: как объяснить, каким образом все они разом оказались в одном месте в одно время? Ничего путного в голову не шло. А когда Алена Петровна посмотрела на меня вопросительно, мол, что за дела, я сделал невиноватое лицо и строго показал на разлитую лужу компота.

— Алена Петровна! — сказал я укоризненно.

Мой коварный расчет сработал: она охнула и спохватилась. А я еще и злорадно добавил:

— И Валера сейчас лапы порежет.

— Ой, точно! Стекло! — сказала она и убежала на кухню за веником, совком и тряпкой.

Маруся, поглощенная своими переживаниями, с расспросами ко мне пока не лезла — и я с облегчением отложил тяжелый разговор на потом. Хотя что говорить дальше, по-прежнему не представлял: ни одной вменяемой версии у меня не было.

И в этот момент позвонила Полина Фролова:

— Сергей Николаевич! — выпалила она, и по одному тону стало ясно: стряслось что-то нешуточное.

— Что случилось? — озабоченно спросил я.

— Ох, тут такое началось… — Она всхлипнула. — Представляете, комиссию из Йошкар-Олы все-таки назначили на первые рабочие дни января. А приказ о лишении меня премии уже на доске…

— Полина Илларионовна, — твердо сказал я, — обещаю: ничего этого не будет. Успокойтесь, пожалуйста, и займитесь своими делами. А с Ачиковым я разберусь. Прямо завтра с утра.

— С-спасибо, — пробормотала она и отключилась.

Я посмотрел на часы. Поздно, но это уже неважно: утро Ачикову покажется адом. Он перешел черту, когда решил наказать Полину за то, что помогла нам спасти жизнь Сотникова, — и пора наконец поставить его на место. Так что завтра и чертову Ротозееву из дома престарелых не отвертеться.

После этого решения, признаюсь, я самым бессовестным образом подслушивал женские разговоры, прижавшись ухом к щели в стене: мне позарез нужно было понять, что натворил Терновский. В комнате у тети Нины наши бабоньки наперебой утешали Марусю. Собралось все женское общество: тетя Нина, Алена Петровна, Вера Андреевна, Сашуля, Элен — и даже Тайра Терентьевна заглянула на огонек. Марусю успокаивали хором, а она, вместо того чтобы толком рассказать, что стряслось, только плакала. Все охали, ахали, поили ее чаем и потчевали вареньями.

Наконец, насколько я понял, Маруся уже объелась вареньем — но все равно продолжала рыдать.

— Да, все мужчины такие, — обличительно вздохнула Тайра Терентьевна. — Смешно искать в них тонкую душу и понимание.

— Дубоголовые они, — поддакнула Александра Ивановна и тяжко вздохнула, видать, вспомнив что-то эдакое из собственной биографии.

И все поддержали их коллективным вздохом.

— А вот когда я была молодая… — начала тетя Нина. — Был у меня один подполковник…

Затем она поняла, что сболтнула лишнего, и перевела разговор на дубоголовость мужчин. Все повздыхали и подтвердили:

— Да, мужики нынче не те пошли.

Маруся от этого заплакала еще горше.

— А вот когда я… — снова начала Сашуля, но вдруг сконфузилась и умолкла.

— Так что твой этот профЭссор сделал? — не выдержала все-таки тетя Нина, обнаружив, что Маруся уже достаточно накормлена вареньем и напоена чаем. — Расскажи, что случилось?

— Да он гад такой, как он мог… — всхлипнула Маруся.

— Стоп, давай по существу, начни с самого начала, прям с самого-самого, — велела тетя Нина.

— Конечно.

В общем, из сбивчивого Марусиного рассказа стало понятно, что она пришла с работы и приготовила невероятно вкусный, наваристый борщ. Потом прибежал Терновский — время было к десяти вечера — и долго рассказывал, что на ученом совете опять что-то намутил Михайленко и какой он гад. А потом Маруся снова разрыдалась.

— А что потом было? Он ударил тебя? — нахмурилась Тайра Терентьевна.

— Нет, хуже!

— Что может быть хуже? — ахнули все бабоньки.

— Он мой борщ ел без аппетита!

В комнате воцарилось потрясенное молчание, а я еле сдержался, чтобы не хрюкнуть.

— А ты что? — дипломатично спросила Вера Андреевна.

— А я его спросила, как он так может?

— А он что сказал?

— А он сказал, мол, ты свеклу положить забыла…

Дальше я слушать это уже не мог — выскочил из комнаты, зажимая рот, чтобы не заржать в голос. Вот за что я люблю наших женщин: сама придумала, сама обиделась. Бедный Терновский, но Маруся, конечно, та еще штучка. Тем более Борька прав — что за борщ без свеклы? В ней же вся польза для сосудов! Впрочем, ладно, ничего: скоро он приедет — и пусть мирятся, потому что тянуть дальше уже нельзя.

Примерно через час мы с Марусей, Сашкой, Елисеем и Серегиными родителями вышли на улицу, и в этот момент прямо к самому крыльцу подкатил автомобиль Терновского.

Я хмыкнул. Из машины вышел Борька, взволнованный и красный, в руках он держал огромный букет примерно из ста роз.

— Маруся! — закричал он. — Я тебя люблю, хочешь новую шубу, кольцо с бриллиантом и замуж за меня?

— Лучше помоги мне сделать статистику к третьей главе диссертации, — согласилась Маруся, потому что правда была на ее стороне.

Ведь всем известно, что если жена сварила борщ, то есть его без аппетита никак нельзя, даже если она и забыла положить туда эту чертову свеклу.

Глава 12

Тридцать первого декабря Прохор Евграфович подал машину к крыльцу в начале десятого. Честно говоря, я думал, что московского профессора Терновского придется пинками вытаскивать из-под теплого одеяла, но ничего подобного.

Напротив, это уже Борька красовался на переднем сиденье, застегнутый до подбородка, с портфелем на коленях, когда я только подошел к машине.

Впрочем, причину его боевой готовности я понимал. Вчера вечером Маруся прошла мимо, глядя на него как на пустое место, а после такого мужчине жизненно необходимо срочно стать где-нибудь очень важным и очень нужным. Ну вот Борька и решил направить свою ярость в мирное русло. Хотя как сказать… мирное.

— Долго спишь, Епиходов, — свирепо проворчал он вместо приветствия.

— Доброе утро, Борис Альбертович. Между прочим, я с шести на ногах.

— Вот и я говорю — долго… собираешься! — хмыкнул Борька, перехватив портфель поудобнее, и уставился на дорогу с осуждением.

Прохор Евграфович тронулся, деликатно промолчав. Похоже, Элен выучила его возить любых пассажиров с одинаково непроницаемым лицом.

Ехали мы молча. Снегу за ночь навалило щедро, и по обочинам лежали отвалы в пояс высотой. День обещал быть плотным: до обеда — пансионат, фокус-группа и еще один разговор, отдельный, про который Борьке знать пока не нужно. Ну а после обеда… наступал Новый год. Вернее, старый выходил на финишную прямую последних часов, тут было бесполезно что-то планировать — с таким-то числом гостей в санатории.

— Кстати, Борис Альбертович, а письмо-то у них? — спросил я, когда впереди показались моркинские крыши. — Про наш допуск?

— Со вчерашнего вечера, — важно ответил Борька. — И на бланке, и с печатью, и с подписью. Все как эти деятели любят. Я, Епиходов, в отличие от некоторых, вопросы решаю заранее.

— Кто бы сомневался, — улыбнулся я.

— Вот и не сомневайся.

Ворота пансионата были расчищены и гостеприимно распахнуты. У будки топтался тот самый мужик в форменной куртке, который уже не пускал меня.

Увидев нас, он вытянулся, потом ссутулился, попытался сделать и то и другое одновременно и в результате стал ниже ростом на полголовы. Смотрел он при этом строго мимо меня, как будто начальство ему запретило замечать всех с фамилией Епиходов.

Я его понимал — человеку с ипотекой и двумя внучками на шее лишние проблемы на работе ни к чему.

На крыльце нас уже ждали. Ротозеев Валентин Захарович, заведующий, собственной персоной — в белом халате поверх костюма и с лицом именинника. Он скатился по ступенькам навстречу, раскинув руки, готовый обнять и нас, и машину.

Я аж глазам своим не поверил, когда Ротозеев заголосил:

— Борис Альбертович! Дорогой вы наш! А мы ждем, с самого утра ждем! — Он потянулся было к Борькиному портфелю и к самому Борьке, но тот увернулся. — И Сергей Николаевич с вами, вот радость-то какая!

Он радушно пожал мне руку своей влажной ладошкой, а я мысленно хмыкнул. Радость, ну-ну. На днях этот Ротозеев запретил пропускать меня за порог, а когда я позвонил, бросил трубку. И что же изменилось?

Я мысленно потянулся к Системе и запустил эмоциональное сканирование.

Сканирование завершено.

Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.

Доминирующие состояния:

— Страх ситуативный (84%).

— Враждебность скрытая (79%).

— Подозрительность обоснованная (66%).

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 108, гипергидроз ладоней и лба.

— Улыбка без вовлечения круговых мышц глаз.

— Суетливость рук, поисковые движения.

Вот, значит, как. Понятно, грозная бумажка из Москвы и профессор оттуда же — непонятно, чего ожидать. А вдруг проверка? Рыльце-то у этого голубого воришки точно в пушку… Ладно, посмотрим, во что все это выльется.

— Проходите, проходите! — лопотал Ротозеев, который семенил впереди, распахивая двери. — У нас и чай готов, и к чаю все как положено! Борис Альбертович, вы не представляете, какая честь для нашего скромного учреждения…

— Отчего же, представляю, — с важным видом сказал Борька. — Сейчас посмотрим, что у вас там к чаю положено.

К чаю у заведующего действительно было все как положено, и даже сверх того: дорогие конфеты, нарезанный сервелат и сыр, лимон тонкими дольками, обсыпанный сахаром, мед в вазочке, виноград и печенье трех сортов… и, само собой, бутылочка французского коньяка «Курвуазье». Приличненько так.

Борька одобрительно хмыкнул, уселся, отхлебнул чаю и заговорил. Слушать его в такие минуты было одно удовольствие.

— Что же вы, Валентин Захарович, чините препятствия федеральной программе исследований активного долголетия? — неторопливо и весомо спросил он.

Ротозеев при слова «федеральная» чуть в обморок не упал. Пока Терновский говорил, у него на лице отражалась вся гамма эмоций: от «сейчас проверят и посадят» до «а вдруг и мне что-нибудь перепадет».

— … поэтому ваше учреждение, Валентин Захарович, попадает в число опорных площадок, — с мудрым и чуть утомленным видом вещал Борька, не забывая помешивать чай ложечкой. — Наблюдательная фокус-группа, двадцать человек, регулярный мониторинг. Никаких вмешательств, никаких препаратов — наблюдение, замеры, рекомендации. Кстати, и вашим сотрудникам методическая польза. Ну и, сами понимаете, отчетность пойдет наверх, в том числе по линии министерства.

— Наверх, — эхом повторил Ротозеев и дрожащими руками промокнул лоб салфеткой. — Министерство… Конечно, конечно. Мы всегда, мы же всей душой…

Хмыкнув, я поднялся и сказал:

— Вы тут пока говорите о высоких материях, Борис Альбертович, я начну обход, с вашего позволения.

— Может, вас проводить? — раболепно дернулся Ротозеев.

— Не стоит, я помню дорогу, — улыбнулся я ему как можно доброжелательнее. — Вы лучше Бориса Альбертовича не оставляйте без внимания, он про федеральную программу может долго говорить.

— Иди уже, Епиходов, — хмуро велел Борька, не оборачиваясь. — К двенадцати чтоб первые данные были у меня. Мухой!

«Мухой», ну надо же. Словечко, которым я сам гонял ординаторов и аспирантов, того же молодого Борьку Терновского, вернулось ко мне. Карма, она такая, итить ее!

Я оставил этих двоих ворковать, а в коридоре меня перехватил медбрат — тот самый плечистый, что в прошлый раз таскал носилки с Марьей Ивановной. Та упала, чуть не сломала шейку бедра.

— Сергей Николаевич, здравствуйте! — воскликнул он. — Вы к нашим? Я сопровожу, у меня все равно процедуры по второму этажу.

— Здорово. — Я пожал ему руку. — Сопроводи, пожалуйста. Как там Марья Ивановна, кстати?

— Ходит! — Он расплылся в улыбке. — С палочкой, но сама, до столовой и обратно. Как вы тогда велели: холод, покой, потом расхаживаться. Она вас, между прочим, часто вспоминает добрым словом.

Приятно, черт возьми. Хоть кто-то в этом заведении вспоминает меня без страха пополам с ненавистью.

Второй этаж заведения вовсю готовился к Новому году: кто-то старательно, хоть и криво, навырезал бумажных снежинок и налепил их на евроокна, на стены повесили выцветшую мишуру, а радиоприемник на тумбочке обещал к вечеру снег по всей республике.

Народ сидел по привычным местам. Двое дедков стучали в домино, вполголоса переругиваясь, за угловым столиком шелестели газетами, и только старушка в теплом платке все так же отчужденно смотрела в окно — за две недели она, похоже, не поменяла даже позы.

Дальше я пошел по заранее намеченному списку: присаживаясь рядом, спрашивал про сон, про аппетит и про то, что болит по утрам, кивал и записывал — обычный, со стороны, врачебный обход. А Система тем временем отрабатывала за целую поликлинику, выдавая мне все данные по каждому: паспортный возраст, а под ним биологический.

Закономерность вырисовывалась быстро и безрадостно. У пансионатских биологический возраст обгонял паспортный на пять-восемь лет почти у всех. Казенная еда с огромным дефицитом белка и полезных жиров, не говоря уж о витаминах, минералах и клетчатке, казенный распорядок, лекарства горстями, а главное…

…ненужность, которая сушит человека надежнее любого диагноза. Аделаида Петровна, бывшая ударница, бодрилась и держала спину, но цифры у нее были стариковские; у плотника с золотыми руками, Михаила Потаповича, — такие же, потому что руки его тут никому не требовались.

Между делом я опрашивал персонал, и, убедившись, что Ротозеева рядом нет, со мной активно делились информацией о пациентах, ничего не скрывая. Очевидно, моя репутация в их глазах была значительно выше, чем у заведующего.

Я записывал данные столбиком: паспортный возраст, оценочный, разница. Для Борьки это будет называться «предварительная фенотипическая оценка по внешним маркерам и анамнезу». Для меня это были двадцать две причины достроить санаторий поскорее.

И чуть ли не впервые я подумал, что вопрос питания в санатории выходит чуть ли не на первое место.

В последние годы наука все выше и выше ставила для любого возраста, а особенно для стариков, ценность белка. Без него мышцы уходят быстрее — и это не фигура речи. С возрастом организм все хуже откликается даже на обычную порцию белка: чтобы запустить строительство мышечной ткани, аминокислот требуется больше, чем в молодости. Если их не хватает, тело начинает экономить и понемногу разбирать собственные мышцы. Человек вроде бы ест досыта, вес может даже не меняться, а сил становится меньше: тяжелее вставать со стула, подниматься по лестнице, удерживать равновесие.

Страдают не только мышцы. Белок нужен для ферментов, гормонов, иммунных клеток, восстановления кожи и внутренних тканей. При его дефиците раны заживают медленнее, после болезни человек дольше приходит в себя, а любая неделя в постели оборачивается заметной потерей силы. Для стариков это особенно опасно: потерял немного мышц — стал меньше двигаться, стал меньше двигаться — потерял еще больше.

Так что тетю Нину с ее оладушками придется приструнить. Блины могут остаться, но уже не вместо еды, а рядом с ней. Творог, кефир, яйца, рыба, мясо, птица, орехи, бобовые — вот что теперь должно было стать основой санаторного меню.

Сбился с мысли, когда у окна в конце коридора меня окликнули.

— Доктор! Молоденький! Подойди-ка.

На кровати в маленькой комнате на двоих сидела сухая, легонькая, в чем только душа держится, старушка с абсолютно белой головой одуванчиком и неожиданно яркими, молодыми глазами. Я ее сразу вспомнил по прошлому визиту, хотя тогда пообщаться не удалось, а Система подсказала имя: Евдокия Карповна, восемьдесят девять лет.

— Евдокия Карповна?

— Она самая. — Хозяйка засуетилась, пошарила под подушкой и вытащила сверток из вафельного полотенца. Внутри обнаружились сухари — ровные, подсушенные, сложенные один к одному. — На-ка вот. Бери.

Санитарки мне на нее уже пожаловались: прячет хлеб, сушит на батарее, под подушкой склад, того и гляди мыши заведутся. Просили повлиять.

Но я смотрел на сухари и на плашку над белой головой — восемьдесят девять паспортных, восемьдесят два биологических, легкая, крепкая, из тех, кто всех тут переживет, — и влиять не собирался. Девочку, которую в сорок втором вывезли по Ладоге и отправили в Марий Эл, отучать от хлеба под подушкой поздно и незачем. Пусть лежит.

Я взял сухарь и надкусил. Сухарь был отличный, с солью.

— Спасибо, Евдокия Карповна. Вкусно.

— Вот! — Она подняла палец с видом человека, выигравшего спор. — А то ходят тут некоторые: «Спасибо, не хочу, я сытый». Сытый он. Запомни, милок: когда тебя угощают — бери. Всегда бери, хоть кусочек, хоть корочку. Тебе не еду дают, дурачок. Тебе человек душу протягивает, а ты ему — «сытый».

Она с ворчанием аккуратно, стараясь не уронить ни крошки, завернула остальные сухари обратно в полотенце и упрятала под подушку.

— Кто ж вас такому научил, Евдокия Карповна? — спросил я.

— Жизнь научила. И один умный человек, здешний, марийский, — ответила она уже спокойнее. — Мы в эвакуацию приехали — кожа да кости, а он нам молока принес. Мамка моя гордая была, отказывалась. Тогда он ей сказал: «Не отнимай у меня возможность сделать доброе дело. Сегодня я могу помочь тебе, а завтра ты поможешь кому-нибудь другому». Только лет через двадцать я поняла, что, когда отказываешься от добровольной помощи, делаешь хуже не только себе, но и тому, кто ее предлагает.

Дожевав сухарь, я поблагодарил и пошел дальше, раздумывая над словами Евдокии Карповны.

Выходит, мы слишком легко записываем в добродетели умение отдавать и почти никогда — умение принимать. Отдать приятно, понятно, потому что тогда именно ты сильный и щедрый. Зато вот принять — значит на минуту признать, что не со всем справляешься сам. Наверное, потому это и труднее. Но человек ведь не камень, в одиночку не выстоит. Как там говорят? Один в поле не воин.

Так что… Сегодня один тебе помог, завтра ты сам кого-то выручил, а послезавтра тот третий подхватит уже тебя. Круговорот добра в природе.

В соседней комнате за столом у окна сидел прямой, аккуратный старик и писал на тетрадном листе. Еще один мой по списку — Матвей Гордеевич, восемьдесят три года.

— Не помешаю, Матвей Гордеевич? — спросил я, остановившись в дверях.

— Присаживайтесь, молодой человек, — вежливо кивнул он. — Только я сначала абзац закончу, а то мысль уйдет.

Я терпеливо ждал, пока он допишет. А он, закончив, кивнул сам себе и сложил лист вдвое. На тумбочке стояла жестяная коробка из-под чая, и таких листов в ней скопилась уже толстая пачка.

— Оленьке пишу, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Супруге моей. Каждый день. Четыре года как ее нет. Вы только не подумайте, молодой человек, я в своем уме и понимаю, что почта туда не ходит. Просто за полвека привык ей все рассказывать, а привычку такую ломать себе дороже. Врачи сначала лечить меня от этого хотели, потом отстали.

— А про что пишете, если не секрет? — поинтересовался я.

— Про все. Вчера про компот писал, что переслащивают. Сегодня вот про вас. Пока вы там с другими общались, мне уже передали, что приехал, мол, тот самый доктор, которого по телевизору показывали.

Я, признаться, не нашелся, что на это ответить. А Матвей Гордеевич неторопливо и обстоятельно убрал лист в жестянку, закрыл крышку и посмотрел на меня ясным взглядом.

— Вы человек молодой, я вам одну вещь скажу, пригодится. Когда ваша женщина куда-то уходит — хоть в магазин, хоть спать, — никогда не отпускайте молча. Скажите ей что-нибудь. Доброе, простое… да какое угодно, любое: платок тебе идет, щи удались, иди уже, горе мое. Что угодно, лишь бы вслух. — Он побарабанил пальцами по жестяной крышке. — Я вот всегда думал, что успеется. В общем, чего говорить-то, и так все понятно… было. А теперь пишу все, что не досказал тогда. Четыре года пишу, и конца не видно, сколько всего не успел сказать…

Он говорил что-то еще, вспоминал, а я вдруг подумал, что самые страшные слова не те, что брошены сгоряча, а те, что так и не сказаны. Которые так и остались внутри, потому что казались лишними или само собой разумеющимися.

Мы почему-то бережем нежность, словно боимся, что от частого употребления она кончится. Откладываем благодарность, похвалу, простые слова вроде «я рад, что ты рядом» на потом. На какой-нибудь более подходящий случай. А потом выясняется, что случай был каждый день.

Был.

А теперь нет.

Договорив с Матвеем Гордеевичем, я пожал ему руку, пообещал зайти после праздников и вышел, а в коридоре постоял с полминуты у окна. В санатории меня ждала Маруся, с которой я так и не поговорил толком про ее ссору. Ждал сын, который молчит о своей ране, а я делаю вид, что не замечаю. Успеется, да.

Я вдруг понял, что сам ничем не лучше Матвея Гордеевича. Думаешь, можно носить в себе несказанное, а в подходящий момент выложить все разом. Только подходящего момента обычно не бывает. Есть кухня, коридор, дорога домой, пять минут перед сном. Есть человек рядом, пока он еще рядом.

С Марусей надо было поговорить сегодня. И с Сашкой тоже, пока не уехал.

Ладно. Пора работать.

Глава 13

Егора Саввича я нашел в четырехместной комнате в конце коридора. Слышно его было аж от лестницы, так он шумно и хрипло, с присвистом, дышал. Бывший тракторист, как я помнил еще по прошлому визиту, сидел на кровати. Перед ним на табурете стояла тарелка, в которую горкой были высыпаны таблетки: штук двенадцать, если не больше. Часть еще сидела в блистерах, а часть лежала россыпью, белым по белому: попробуй угадай, где тут что.

— Доброе утро, Егор Саввич, — поздоровался я. — Я доктор, Сергей Николаевич. Можно посмотреть, чем вас, так сказать, кормят?

— Смотри, чего же, — просипел он, подвинув тарелку. — Кормят от души, мать их так. Я после этого дела до обеда как чумной, едрить их под корень. Зато, ядрен батон, говорят, лечусь!

Совсем недавно мне пришлось бы выспрашивать у сестры листы назначений и сверять каждую таблетку по оттискам на блистерах, потому что по белой таблетке без упаковки много не выяснишь. К счастью, теперь листы назначений мне не требовались.

Я взял верхнюю таблетку двумя пальцами, поднес к свету и сфокусировался, активируя талант.

«Эналаприл»

Действующее вещество: эналаприл.

Класс: ингибитор ангиотензинпревращающего фермента.

Взаимодействие с организмом: подавляет образование ангиотензина II — вещества, сужающего сосуды. Сосуды расширяются, артериальное давление снижается, нагрузка на сердце уменьшается. Попутно снижает выработку альдостерона, отчего почки задерживают калий.

Обнаружено взаимодействие: лизиноприл — препарат того же класса, однонаправленное действие.

С каким еще лизиноприлом? Я поворошил горку и нашел: вот он, голубчик.

«Лизиноприл»

Действующее вещество: лизиноприл.

Класс: ингибитор ангиотензинпревращающего фермента.

Взаимодействие с организмом: подавляет образование ангиотензина II — вещества, сужающего сосуды. Сосуды расширяются, артериальное давление снижается, нагрузка на сердце уменьшается. Попутно снижает выработку альдостерона, отчего почки задерживают калий.

Обнаружено взаимодействие: «Эналаприл» — препарат того же класса, однонаправленное действие.

Аналогично «Эналаприлу»? Ну конечно! А старик пил это добро парой, каждое утро и, надо полагать, не первый месяц. Зачем? Давление оба роняют одним и тем же способом, вдвоем роняют его еще ниже, чем нужно, а заодно гонят вверх калий и добавляют конкретно работы почкам. Вот и первая отгадка, отчего он до обеда «как чумной».

«Лизиноприл» отправился на левый край тарелки, в кандидаты на выбывание. «Эналаприл» я пока оставил в деле, потому что один ингибитор старику после инфаркта был обязателен.

Дальше попался…

«Бисопролол»

Действующее вещество: бисопролол.

Класс: селективный бета-адреноблокатор.

Взаимодействие с организмом: блокирует бета-адренорецепторы сердца — урежает частоту сокращений, снижает потребность сердечной мышцы в кислороде. При хронической сердечной недостаточности со сниженной фракцией выброса увеличивает продолжительность жизни. При избыточной дозе чрезмерно замедляет ритм, способен сужать бронхи.

Это лекарство было тут по делу. После инфаркта сердцу выгоден каждый сэкономленный удар: реже стучит, меньше просит кислорода, за счет чего дольше служит.

Но вот на словах про бронхи я покосился на хрипящего деда и мысленно поставил галочку: сам по себе такой хрип препарату не помеха, но дозу лучше держать малую, понаблюдать за пульсом и давлением, а заодно прислушиваться, не засвистит ли на выдохе.

Следом я выгреб взглядом из кучки…

«Аторвастатин»

Действующее вещество: аторвастатин.

Класс: гиполипидемическое средство, статин.

Взаимодействие с организмом: подавляет синтез холестерина в печени, снижает уровень липопротеинов низкой плотности, стабилизирует атеросклеротические бляшки. Изредка вызывает боли в мышцах и повышение печеночных ферментов.

Тоже по делу, хотя дед наверняка считал его пустышкой, ведь от статина ничего не болит и не проходит. Работа у него незаметная: не дать бляшке в коронарной артерии треснуть и собрать на себе тромб. Скучная таблетка, которая просто охраняет тебя от второго инфаркта, причем надежнее всех остальных соседок по тарелке.

— Ты чего, доктор, гипнотизируешь их? — ехидно поинтересовался Егор Саввич, наблюдая за мной с живым интересом. — Или заговариваешь чудотворной молитвой?

— Заговариваю, — согласился я. — Чтоб сознались, кто из них тут работает, а кто филонит, просто числится. Ну и вредителей тоже вычисляю, есть и такие.

— Ну-ну, — завозился он, устраиваясь поудобнее. — У нас на станции завскладом такой был. По описи двенадцать ключей, по факту шесть, остальные числятся.

— Вот примерно это я и наблюдаю, — кивнул я и пригляделся к следующей таблетке.

«Кардиомагнил»

Действующие вещества: ацетилсалициловая кислота, магния гидроксид.

Класс: антиагрегант.

Взаимодействие с организмом: необратимо подавляет слипание тромбоцитов — снижает риск образования тромбов. Одновременно угнетает выработку простагландинов, защищающих слизистую желудка, отчего раздражает и повреждает ее.

По сути, аспирин в малой дозе. После инфаркта он нужен, потому что убивает не сама бляшка, а тромб, который слипается на ее трещине. Малая доза препарата как раз и мешает тромбоцитам склеиваться: конгломерат собирается медленнее и перекрыть артерию не успевает.

Магний же в названии не броня для желудка, а антацид для приличия, и защитой его считать не стоит.

Терпит ли дедов желудок эту профилактику — тот еще вопрос, правда ответ на него нашелся тут же по соседству.

«Диклофенак»

Действующее вещество: диклофенак натрия.

Класс: нестероидный противовоспалительный препарат.

Взаимодействие с организмом: подавляет синтез простагландинов — уменьшает боль и воспаление. Одновременно снижает защиту слизистой желудка, задерживает натрий и воду, повышает артериальное давление, ухудшает кровоснабжение почек. Повышает риск инфаркта миокарда.

Обнаружено взаимодействие: ацетилсалициловая кислота — повышение риска желудочно-кишечного кровотечения; фуросемид — ослабление мочегонного действия.

Скорее всего, пьет Егор Саввич его каждый день из-за болей в коленях. А теперь прикинем, что старик получает в нагрузку к обезболу.

Итак, простагландины, которые «Диклофенак» глушит, отвечают не только за боль: они же берегут слизистую желудка и поддерживают кровоток в почках. Убрал их — и вместе с болью уходит оборона, а вода, которую организм принимается копить, начинает гнать давление вверх. Причем для человека после инфаркта из всех старых обезболиваний «Диклофенак» едва ли не худший выбор: он и сам по себе приближает следующий. Кто ему только выписал такое на постоянной основе?

Следом я выудил еще одну сладкую парочку, и тут Система оказалась немногословной.

«Рибоксин»

Действующее вещество: инозин.

Класс: метаболическое средство.

Взаимодействие с организмом: включается в пуриновый обмен, повышает образование мочевой кислоты в организме.

«Милдронат»

Действующее вещество: мельдоний.

Класс: метаболическое средство.

Взаимодействие с организмом: сдвигает обмен сердечной мышцы в сторону окисления глюкозы, умеренно повышает переносимость физической нагрузки.

У нас эта пара десятилетиями идет «в дополнение, для питания сердечной мышцы» и считается безобидной. Но там, где у «Эналаприла» или «Бисопролола» Система расписывала прямую пользу для сердца, здесь про сердце почти ни слова. По «Милдронату» она нашла разве что сдвиг обмена да прибавку к выносливости, по «Рибоксину» — одну мочевую кислоту.

А ведь неслучайно это. Ни в европейских, ни в американских кардиологических рекомендациях этой пары нет, в перечне основных лекарств ВОЗ — тоже. И безобидность условная: мочевая кислота от «Рибоксина» копится вполне настоящая, а подагра на старости лет — сомнительный бонус к «питанию миокарда».

При такой горе таблеток оба лекарства — первые кандидаты на вылет: пользы от них с гулькин нос, прогноза они вообще никак не меняют, а место на тарелке и деньги в аптеке занимают исправно.

Следом шло мочегонное:

«Фуросемид»

Действующее вещество: фуросемид.

Класс: петлевой диуретик.

Взаимодействие с организмом: блокирует обратное всасывание натрия в почечных канальцах, чем усиливает выведение воды. Уменьшает отеки и одышку при сердечной недостаточности. Вместе с водой вымывает из организма калий и магний.

Обнаружено взаимодействие: «Диклофенак» — ослабление действия.

По делу. Слабое сердце не прокачивает кровь как следует, вода застаивается в ногах и в легких, и хрипит дед в том числе и поэтому. Мочегонное эту воду, собственно, и выгоняет, отчего дышать становится значительно легче. Только «Диклофенак», если верить плашке, половину его работы отменял.

Рядом лежал еще один неслучайный препарат:

«Спиронолактон»

Действующее вещество: спиронолактон.

Класс: калийсберегающий диуретик, антагонист альдостерона.

Взаимодействие с организмом: блокирует действие альдостерона, за счет чего уменьшает задержку натрия и воды, замедляет рубцовое перерождение сердечной мышцы. Задерживает калий.

Обнаружено взаимодействие: «Эналаприл», «Лизиноприл» — совместное повышение уровня калия в крови.

При сердечной недостаточности со сниженной фракцией выброса он доказанно продлевает жизнь — если почки справляются и калий не задран, — так что кандидат на лечение Егора Саввича в кучке был законный. Но слово «калий» мелькало в плашках уже третий раз, и я начал понимать, куда клонится вечер.

А потом под валидолом обнаружился…

«Аспаркам»

Действующее вещество: калия и магния аспарагинат.

Класс: препарат калия и магния.

Взаимодействие с организмом: восполняет дефицит калия и магния.

Обнаружено взаимодействие: «Спиронолактон», «Эналаприл», «Лизиноприл» — суммарное повышение уровня калия в крови. Риск гиперкалиемии.

Отлично. Два ингибитора АПФ, «Спиронолактон» и калий в таблетках — четыре препарата, дружно поднимающих калий, в одной горсти у старика с немолодыми почками.

Калий — вещь коварная: в норме он держит электрический ритм сердца, а в избытке сам же его и ломает — портит проведение импульса, загоняет то в блокаду, то в тяжелую аритмию, а там недалеко и до полной остановки. Сердце при этом не болит и не колет, в бумагах потом пишут «острая сердечная недостаточность», и никто при этом не виноват. Такие сочетания, к слову, применяют, но тогда регулярно смотрят кровь на электролиты и работу почек, а не выдают все разом на глаз.

Оставался валидол, и в этой компании он смотрелся наиболее безобидно.

«Валидол»

Класс: препарат рефлекторного действия.

Состав: раствор ментола в ментиловом эфире изовалериановой кислоты.

Взаимодействие с организмом: раздражает холодовые рецепторы полости рта, оказывает слабое рефлекторное успокаивающее действие.

Ну а что с него взять? Холодит мятой под языком, отвлекает от тревоги, и на том его умения кончаются. Обычная мятная конфета, только с медицинским ореолом. Сердце не лечит, зато и не калечит — уже спасибо.

По делу здесь были «Бисопролол», «Аторвастатин», «Кардиомагнил», оба мочегонных и один — только один — ингибитор АПФ. Обидно даже: лечили деда правильными лекарствами, беда не в том, что чего-то недодали. Собирали эту схему несколько врачей по очереди — кардиолог выписал свое, терапевт свое, кто-то выписал от больных коленей, кто-то «для сердца, чтоб было», — а свести все вместе и проверить целиком не удосужился никто.

Я сфокусировался на самом старике и запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Егор Саввич, 78 лет.

Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 92, АД 168/94, ЧДД 22.

Обнаружены аномалии:

— ишемическая болезнь сердца, постинфарктный кардиосклероз;

— хроническая сердечная недостаточность IIБ стадии, фракция выброса левого желудочка 35–38%;

— гипертоническая болезнь III стадии, риск 4;

— лекарственная ортостатическая гипотензия после утреннего приема гипотензивных препаратов;

— умеренная гиперкалиемия, калий 5,8 ммоль/л;

— снижение фильтрационной функции почек;

— эрозивный гастрит на фоне приема НПВС и ацетилсалициловой кислоты;

— хроническая обструктивная болезнь легких, легкое течение;

— двусторонний гонартроз II стадии.

Все сошлось, до последней строчки. Сердце у деда действительно доживало на честном слове, но добрая треть его утренних мучений росла не из сердца, а из тарелки таблеток.

Гиперкалиемия из «риска» в плашке уже перебралась в строку диагноза: калий пять и восемь, а при таких цифрах «Спиронолактон», при всех его заслугах, положено придержать, пока свежие анализы не разрешат вернуть. Гастрит ему наели ежедневный «Диклофенак» с аспирином на пару. Слабость и головокружения до обеда давала двойная порция от давления: после утренней горсти оно проседало, и старика вело, стоило ему подняться с кровати. А «Рибоксин» с «Милдронатом» прогноза деду не меняли, только место на тарелке занимали.

— Так, Егор Саввич. — Я разложил таблетки на три кучки: «живую», «мертвую» и совсем маленькую, из одного «Спиронолактона». — Эти пять оставляем, это «честные» таблетки. Этот препарат отложим, пока не придут анализы крови, потом решим, возвращать ли. А вот этих вредителей — долой.

— Как это долой? — Из-за спины у меня выросла молодая сестра в голубом халате, но, разглядев меня, тут же резко сбавила тон. — Ой, Сергей Николаевич, доброе утро. Я не сразу признала. Просто у него ведь назначения терапевта…

— Доброе, — отозвался я, не переставая перекладывать таблетки. — Назначения я не отменяю, готовлю коррекцию, согласуем с ЦРБ письменно, сегодня же. А пока запоминайте. Вот эти два препарата — одно действие под разными именами, Егор Саввич принимает их вместе, отсюда слабость до обеда, головокружения и «мушки». Вот это — калий в таблетках, а калия у него и без того сверх меры, поэтому убираем, «Спиронолактон» придерживаем до результатов. Кровь на электролиты возьмите сегодня, до обеда. А вот этим, — я поднял «Диклофенак», — мы ему уже наели гастрит и готовим следующий инфаркт. При болях в коленях — мазь и парацетамол, схему я напишу, этого будет вполне достаточно… — Подумав, что старика аспирин и ежедневный диклофенак уже вызвали эрозивный гастрит, и желудок нужно лечить, я добавил: — И «Омепразол» двадцать миллиграммов утром, за полчаса до еды. Минимум на четыре недели. Аспирин оставляем, но желудок теперь придется защищать.

Сестра слушала, кивая, словно мартышка, и, едва я закончил, пошла за пробиркой. Егор Саввич наблюдал за всем этим с живейшим интересом.

— Это что ж выходит, — сказал он, — меня, значит, не долечивали, а перелечивали?

— Выходит, так.

— Ты гляди-ка! — вдруг усмехнулся он, показав железный зуб. — А ведь все сходится. У нас в мастерских механик был, Гиззатуллин, так он говорил: любую работу, какая стоящая, надо делать два раза. Первый раз делаешь — только узнаешь, где чего цепляет да где ключ не лезет. А второй раз уже делаешь как надо. Я, помню, молодой был, злился: чего это два раза, я и с первого еще как могу! А потом полжизни моторы перебирал и понял — прав был татарин. С первого раза только дрова ломать.

— Мудрый человек ваш механик.

— Не то слово, — сказал Егор Саввич, нежно глядя на «живую» кучку. — Стало быть, доктор, меня теперь по второму разу лечить будут? Ну, оно так-то и правильно. Первый-то раз, вишь, только узнали, где цепляет.

Схему я расписал на листке крупными печатными буквами, указав часы приема. Велел вернувшейся сестре снять копию для истории и взять у деда кровь на электролиты.

И тут меня накрыло — коротко, беспричинно, на все тело, чистой эйфорией, которую можно было сравнить только с мгновениями удовольствия с любимой женщиной. Я же, как врач, списал на выброс эндорфинов. Списал да все равно радовался, потому что перед глазами разворачивалась невидимая плашка:

Улучшен талант «Природа веществ».

Текущий уровень таланта — 2.

Следом раскрылось описание:

Природа веществ 2-го уровня

Доступен расчет индивидуальной дозировки под организм конкретного человека с поправкой на массу, возраст, работу печени и почек.

Рецептура недоступна: недостаточный уровень таланта.

А вот это было уже очень перспективно! И повышение уровня было объяснимо: всю схему деду только что рассчитал сам по весу и возрасту, с оглядкой на почки. За это, видно, и открыли: Система подсмотрела, что я умею это без нее, и решила подсобить.

Егора Саввича я оставил с его пятью «честными» таблетками и пошел дальше по палатам.

При этом в голове у меня вертелось умное слово, «полипрагмазия» — это когда лекарств у человека много, только половина из них лечит уже не его, а друг друга — одно дублирует второе, третье с ним воюет, а без четвертого он давно бы обошелся.

Немудрено, что люди у нас врачей так боятся…

Глава 14

Борька Терновский обнаружился в столовой. По его словам, он там «инспектировал пищеблок», а по-моему, просто прятался от Ротозеева с его конфетами и коньяком. Я его понимал. С рассерженной Марусей в санатории пить с раннего утра коньяк было бы неосмотрительно. Даже с учетом грядущего Нового года.

Мы сели за стол с обшарпанной клеенкой, и я положил перед Терновским записи: два десятка фамилий, у каждой — паспортный возраст, моя оценка и разница.

— Ну, давай посмотрим, что там у тебя, — вальяжно протянул Борька, после чего молча все прочитал. Замер на мгновение, вернулся к началу и прочитал еще раз.

— Епиходов, — уже не так вальяжно сказал он наконец и поднял на меня изумленный взгляд, — откуда эти цифры?

— Предварительная фенотипическая оценка, Борис Альбертович. Внешние маркеры, анамнез, функциональные пробы. Та самая шкала, помните, мы с вами ее в методику закладывали. Лабораторией подтвердим в январе, но ставлю что угодно на кон, что разброс подтвердится плюс-минус год.

— Плюс-минус год он ставит на кон… — ворчливо буркнул Борька и ткнул пальцем в столбец разницы. — Ты понимаешь, что это такое? Двадцать человек, у восемнадцати фенотип обгоняет паспорт, при том что у всех казенное учреждение, одинаковый режим и одинаковый рацион! Это же чистая выборка, Епиходов! Ее же сам бог велел сравнивать с твоим санаторием!

Тут он, конечно, преувеличил, потому что для чистой выборки этого мало. Одни и те же условия заведения не делают группу чистой: различаются возраст, пол, диагнозы, лекарства, стаж проживания, прежний образ жизни и исходное здоровье. Экологию, в конце концов. Но Борька вошел в такой раж, что я даже не стал с ним спорить, когда он принялся фантазировать дальше:

— Одна среда против другой, при сопоставимом исходном материале!.. — Борька вскочил, сел, снова вскочил и забегал между столами, размахивая моим блокнотом. — Такого материала у меня не было за всю карьеру. Слышишь, Епиходов? За всю! Да в том же Цюрихе за такой базой данных очередь из трех институтов стояла бы! Шикарная первичка!

— Слышу, Борис Альбертович. Вы блокнот-то отдайте.

— Погоди с блокнотом! — Он отмахнулся и остановился напротив, азартный и всклокоченный, разом помолодев лет на двадцать. — Значит, так. Бумаги, какие надо, в общем, любые. Письма, договор с учреждением, этический комитет — все сделаю, все подпишу, из-под земли достану. Фонды найдем: под такую заявку дадут, я уже знаю, кому ее показать. С тебя протокол наблюдения и январские замеры. И не вздумай мне тут скромничать, Епиходов, это уже не твоя богадельня, это настоящая наука! И смотри, чтоб Лысоткин не пронюхал!

Глядя на то, как доктор наук и член всех мыслимых комиссий носится по столовой, прижимая к груди мой блокнот, я подумал, что Борька на глазах превращается в соратника.

— Договорились, Борис Альбертович, — улыбнулся я. — Только у меня остался еще один пациент.

— Мухой! — крикнул он мне вслед и снова уткнулся в таблицу.

Аристарха Петровича Игнатова я оставил напоследок сознательно. Еще в первый приезд, две недели назад, этот молчун с прозвищем Трутень озадачил нас всех: Борька дал ему на вид семьдесят, Маруся и вовсе шестьдесят пять — при восьмидесяти пяти паспортных. Я же тогда, грешным делом, записал его в лодыри из небезызвестной крыловской басни и отложил на потом. И не зря, теперь у меня появился надежный инструмент.

Обитал Игнатов в дальней комнате, и один. Причем, как я понял, сравнивая его жилье с тем, что уже видел, в тех самых «апартаментах повышенной комфортности», которыми так гордился Ротозеев.

Когда я вошел, Игнатов стоял у окна, прислонившись к подоконнику, а когда обернулся на стук, мне удалось изучить его профиль.

Игнатов Аристарх Петрович, 85 лет

Прозвище: Трутень.

2-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Любопытство.

Биологический возраст: 70.

Не веря своим глазам, я перечитал плашку дважды. Восемьдесят пять паспортных — семьдесят биологических. Минус пятнадцать лет.

Так не бывает.

То есть вот как: плюс бывает сколько угодно, один Елисей чего стоит с его плюс десять к паспортному. А я? Серегино тело вообще на пятнадцать лет старше, чем по паспорту! Минус два-три года видел у деревенских крепышей… Но минус пятнадцать! На минуточку, у старика из дома престарелых, на таких же невнятных казенных харчах, при втором-то уровне социальной значимости, то есть у человека, который, если верить Системе, за всю жизнь не дал обществу почти ничего?

— Что, доктор, — весело сказал Игнатов, и в его серовато-белесых глазах мелькнула смешинка, — опять пришли спрашивать, почему я Трутень?

— Пришел спросить, как спите и что болит, — чуть смутившись, ответил я.

— Сплю как младенец, не болит ничего, — пожав плечами, ответил старик, после чего неторопливо уселся на стул у окна и посмотрел на меня снизу вверх. — Скучные вы вопросы задаете. В тот раз поинтереснее спрашивали.

— А на интересный вы, помнится, так и не ответили. Мне тогда позвонили не вовремя.

— Было дело, — сказал Игнатов и хмыкнул. — Воду вам тогда перекрыли. Нашли, кто?

Я запнулся. Разговор он, выходит, помнил до мелочей — включая чужой телефонный звонок двухнедельной давности.

— Разобрались, — ответил я. — А вы наблюдательны, Аристарх Петрович.

— А что мне тут еще делать? — пожал плечами он. — Только сплетни и остается собирать. Все ж какое-никакое, а развлечение. Вы спрашивайте, а я посмотрю.

— Хорошо. Чем вы всю жизнь занимались, Аристарх Петрович?

— Жил, — с готовностью ответил он.

— Работали где?

— Где придется. Больше — нигде.

— И как здоровье при такой трудовой биографии?

— Сами видите. — Он развел руками, приглашая полюбоваться, и снова тихо посмеялся. — Вы, доктор, не серчайте. Вы человек ученый, вам надо, чтобы все сходилось. А оно не все сходится. Оно так даже интереснее, нет?

— Еще как, — согласился я, активируя эмпатический модуль. Но старик говорил искренне и веселился вовсю.

Так что, пытаясь понять феномен, я задал еще пяток вопросов — про родню да про то, давно ли он здесь, — и получил пяток таких же гладких ответов без единой зацепки. При этом дед не притворялся глухим и не гнал меня, наоборот, ему было занятно. Модуль показал самое неподдельное любопытство.

— Аристарх Петрович, я записываю вас в группу наблюдения, — сказал я, поднимаясь. — Первым номером. Замеры с января, ничего колоть и заставлять глотать не будем, как уже говорилось, только смотреть за вами будем.

— Смотрите, — развел руками Игнатов. — Кто же вам запретит? Смотреть — спросу не требует. Да и нам развлечение.

Вниз я спускался мимо окна, заклеенного кривыми, вырезанными чьей-то нетвердой рукой бумажными снежинками, и на середине пролета остановился: тридцать первое декабря, через двенадцать часов вся страна сядет за столы, а у здешних стариков праздника — вот эти снежинки да искусственная елочка в холле, и отбой по распорядку.

Ну, мы это дело быстро исправим. Ева и Элен с остальными вот-вот должны подъехать, ждут моей команды, вот только до всего этого праздника нужно выжать из Ротозеева то, что нужно.

Забрав у Борьки блокнот, я вписал данные:«Игнатов — № 1. Паспорт 85, оценка 70. Объяснения нет ». Подумав, добавил: «Пока нет» .

Борька, прочитав цифры, выпучил глаза и отвесил челюсть.

— Это что? Это как?

— Вы же сами Игнатову при первой встрече больше семидесяти не давали, — улыбнулся я. — Вот, моя методика подтвердила это.

Борька забросал меня вопросами, и я терпеливо на все ответил, чувствуя, как краснеют от мороза щеки и замерзают уши. Так что, когда Борька впал в раздумья, я воспользовался моментом и сказал:

— Побудьте в машине, Борис Альбертович, я кое-что забыл.

И направился назад в здание. Борька, погруженный в таблицу, махнул рукой и полез в машину, бормоча что-то про этический комитет.

Я прошел мимо притихшего охранника, заскочил в столовую, там перекинулся несколькими словами с персоналом, завершая сбор данных, потом поднялся на второй этаж и без стука открыл дверь кабинета.

Ротозеев убирал со стола праздничный сервиз. Увидев меня, он на секунду испуганно застыл с сахарницей в руках, но тут же справился с собой и заулыбался во всю ширину лица.

— Сергей Николаевич? А Борис Альбертович…

— Борис Альбертович в машине, но этот разговор его не касается. Разговор к вам, Валентин Захарович.

— Вот и славно, вот и правильно! — воскликнул Ротозеев, вернув сахарницу на стол и покатившись к шкафу. — А то с утра все бегом да бегом, с умным человеком поговорить некогда. Коньячку с морозца, а? Держим для хороших людей, не подумайте чего.

Из шкафа он добыл тот самый коньяк, которым утром украшал стол для «федеральной программы», — «Курвуазье XO», не хухры-мухры. К такому коньяку в приличных домах прилагается сыр с плесенью, а здесь — сервелат.

— Мне чаю, — сказал я, усаживаясь напротив. — Если можно.

— Можно, вам все можно, Сергей Николаевич! — заюлил он и загремел чашками.

«Когда тебя угощают — бери, всегда бери», — учила меня сегодня утром Евдокия Карповна. Я и взял. Она, правда, говорила про людей, которые протягивают тебе душу, а Валентин Захарович протягивал прикормку, но чай есть чай, да и разговор нам предстоял долгий. Особенно учитывая, что он этого разговора, судя по поведению, почему-то страшился. С чего бы это?

Пока заведующий возился с заваркой, я сравнил свои ощущения с показаниями эмпатического модуля:

Сканирование завершено.

Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.

Доминирующие состояния:

— Враждебность (скрытая) — 81%.

— Подозрительность (обоснованная) — 74%.

— Страх (ситуативный) — 57%.

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 98.

— Гипергидроз ладоней.

— Улыбка без вовлечения круговых мышц глаз.

Утром, при Борьке Терновском и его бумаге с печатью, первым номером у Ротозеева шел страх. Теперь, наедине со мной, вперед выползла враждебность: профессор уехал, а этот, приезжий докторишка из недостроенного санатория — что он, мол, сделает? Ничего, стало быть, можно и коньячком угостить, так, на всякий случай, и приручить помаленьку. Что ж, не будем разочаровывать человека раньше времени.

— Как вам наши постояльцы, Сергей Николаевич? — Ротозеев поставил передо мной чашку, уселся за стол и сложил ручки на животе. — Ухоженные, чистенькие, каждый одет-обут. Мы ведь для них живем, можно сказать…

Я сделал глоток. Чай, к слову, был отличный — крепкий и ароматный, с правильной маслянистой пленочкой на поверхности. Явно не тот, что заваривают внизу, в столовой.

— Осмотрел я всю группу наблюдения, Валентин Захарович. Двадцать человек. Мы еще, конечно, проведем анализы, но, по предварительным данным, у восемнадцати организм старше паспорта — на пять лет, а у кого и на восемь.

— Так возраст же! — воскликнул он, сочувственно разведя пухленькими ручками. — Старость, Сергей Николаевич, не радость. Мы уж и врача им возим, и процедуры…

— Возраст возрастом… — сказал я. — А я говорю про мышцы. Вернее, про то место, где у человека должны быть мышцы. Пожилой человек теряет их и сам по себе, это правда, но ваши теряют быстрее положенного, все как один. У медицины для этого есть скучное слово «саркопения», а причина у нее, когда она вот такая, коллективная, на все учреждение, одна: в еде годами не хватает белка, мяса, рыбы, творога. Старикам белка нужно больше, чем молодым. На ваших подопечных выходит граммов по девяносто в день, вот только, судя по состоянию, видят они его только по большим праздникам. Вот что у вас на новогоднем столе будет, Валентин Захарович?

— Кабанчик будет, мясо по-французски, язык заливной, оливье, шуба… — начал благодушно перечислять он, и тут до него дошло, и он побагровел от благородного негодования. — Позвольте! У нас питание по утвержденным нормам! Раскладки, меню-требования, все подписано, санэпидстанция проверяла! Вот, в этой папке все! Все соответствует санПиНам! — Он негодующе хлопнул ладошкой по толстой папке на краю стола.

— Охотно верю, что раскладки у вас образцовые, — сказал я. — Но я больше верю не бумагам, а своим глазам и ушам. Не скрою, послушал и ваших сотрудников… Нет-нет, фамилий их не спрашивал, так что не скажу кого, но про то, что натуральное мясо до котла не доходит, а что доходит, почему-то превращается в тушенку, мне сказали четыре человека.

Есть старое правило: если оно ходит вперевалку как утка, крякает и плавает как утка, то это утка, что бы ни значилось у нее в документах.

По документам здесь кормили на убой. На деле — утка. Я, грешным делом, поначалу примерял сюда обычную бесхозяйственность: поставщик пошаливает, логистика деревенская, то да се. Не сходилось. Бесхозяйственность, тут густо, там пусто. А здесь пусто было годами, у всех до единого, судя по рассказам стариков и персонала.

Так не ошибаются.

— Сергей Николаевич, дорогой вы мой… — заканючил Ротозеев, подался через стол и понизил голос до задушевного. — Ну что вы, ей-богу, слушаете обиженных? В каждом учреждении найдется сотрудник, которого премией обошли, ну так же? Вот и наговаривают. Или от зависти. Вы же человек науки, светило, можно сказать! Вам ли сплетни по коридорам собирать? Хотите, я вам документацию за три года подниму? У меня каждая копеечка учтена, каждая!

— Вот в копеечки я и не полезу, это ваша стихия, — согласился я. — У меня своя парафия. В январе сюда приедет лаборатория, программа позволяет. Не буду утомлять вас словом «альбумин», скажу проще: анализы покажут, сколько белка эти люди получали на самом деле. Не за последнюю неделю, за которую вы их успеете откормить, — за месяцы. И спорить с анализами у вас не получится.

Ротозеев помолчал, побарабанил пальчиками по папке, и я почти слышал, как щелкает у него внутри калькулятор.

— А позвольте полюбопытствовать, — сказал он, разом подобрав и улыбку, и задушевность. Этот его канцелярский тон я уже слышал на днях по телефону. — В письме, которое нам предъявил уважаемый Борис Альбертович, значится так: мониторинг показателей здоровья. Наблюдение! — почеркнул он, подняв указательный палец. — Про пищеблок, про кладовые, про хозяйственную мою деятельность там нет ни слова. У вас и допуска-то по этой части нет, Сергей Николаевич. Так что давайте, знаете, каждый своим делом…

— Давайте, — согласился я. — Мое дело — здоровье. Саркопения — показатель здоровья, и причину этого показателя мне искать положено по должности. Причина — в вашей столовой. Круг замкнулся, Валентин Захарович, так что ваш пищеблок теперь тоже мое дело.

Он открыл рот, подумал и закрыл. Крыть было нечем.

— Впрочем, еда — это прелюдия, — сказал я. — Я ведь не за этим пришел.

Я достал из внутреннего кармана сложенный лист и выложил на стол перед ним. Копию, разумеется.

— Почитайте, пожалуйста.

Он взял верхний лист. По мере чтения цвет его лица поменялся от хлебосольного румянца через багровые пятна к ровной бледности.

Читать там было что.«Своровать имущество Епиходова Сергея Николаевича из флигеля санатория меня попросил Ротозеев Валентин Захарович, а там среди вещей мы нашли порошок…» — рукой Ерофея Смирнова, с датой и подписью. И дальше, вторым листом, по пунктам: кто был проинформирован, кем и о чем.

— Это… — Он осип на первом же слове и начал заново: — Это навет! Это больной человек написал, он с собутыльниками же потравились там у вас… Смирнов этот — алкаш! Это все знают! Да ему никто не поверит, он невменяемый!

— Невменяемый, значит, — хмыкнул я. — Только вот на этой бумаге только подпись Ерофея стоит и признание, а алкаш он или нет, это уже наверху разберутся.

— Мало ли кто чего подпишет… — пробормотал он, положив лист и зачем-то перевернув его чистой стороной вверх, подальше от глаз. — Вы, Сергей Николаевич, человек в районе новый, я вам по-доброму скажу, по-соседски. У меня ведь друзья везде есть. Серьезные люди — и в Йошкар-Оле, и повыше. Им очень, очень не понравится, если вы начнете все это… ворошить.

— Я догадываюсь, что друзья у вас есть, — сказал я. — Один уж наверняка. Только задачка у вас, Валентин Захарович, простая, решите ее сами. Кражу заказывали вы, вон бумага, с подписью. Друг ваш серьезный не расписывался нигде — это тоже факт. Теперь прикиньте, что будет, когда все вскроется: вы — вот он, с датами и свидетелями, а заодно с голодающими стариками. Как думаете, что начнется, если шум поднять? А я ведь ой как могу, вы знаете. У меня и на центральном телевидение остались контакты. А с другой стороны… друг ваш как бы и ни при чем, весь в белом. Как думаете, кто будет крайний? Правильно. Вы.

Ротозеев смотрел на меня и молчал, шевеля губами, а я продолжил дожимать:

— Валентин Захарович, сегодня тридцать первое декабря, дело к обеду. У меня дома, в санатории, елка и гости. У вас, я уверен, тоже что-то намечалось. Поэтому давайте я вам сэкономлю время. Кражу заказали вы, и подтверждается это не одним человеком. Что искали — неважно, главное, что нашли, вот только нашли ваши архаровцы совсем не то, что нужно было находить. А дальше у истории два продолжения. Первое: этими бумагами займутся следователи, а параллельно — все, кого уведомит Борис Альбертович, потому что это и его касается. А там, глядишь, и телевизионщики из Москвы приедут. Второе продолжение зависит от того, что вы мне сейчас расскажете.

Я замолчал и стал ждать.

Ротозеев просто сидел, тупо глядя на перевернутый лист, но Система размечала его состояние лучше всякого детектора лжи: страх полз вверх — шестьдесят, семьдесят с лишним, — враждебность оседала, и пульс я видел уже трехзначный.

Он еще попробовал сказать что-то про «проверенных людей» и про то, что «этого так не оставят», но эмпатический модуль выдавал его с головой: он сам верил в это все меньше. В конце концов он побагровел и тяжело задышал, так что я на всякий случай прикинул, где у них тут может лежать нитроглицерин.

Сканирование завершено.

Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.

Доминирующие состояния:

— Страх ситуативный — 92%.

— Отчаяние — 61%.

— Смятение — 44%.

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 144.

— Гипергидроз.

— Тремор пальцев рук.

Вот теперь — все. От враждебности не осталось почти ничего, один страх. Ротозеев уже не выбирал, воевать со мной или нет. Он судорожно размышлял, на каких условиях сдаваться.

— Вы ведь уже все поняли, Валентин Захарович, — сказал я. — Я никуда не тороплюсь. Просто подожду.

— Это не я придумал, — выдавил он наконец очень тихо.

— Что именно?

— Все. По всем этим хитрым схемам, как и где что урвать тут можно… Потом, когда вы появились, он придумал, как вас сплавить. По той операции несанкционированной… Это все Ачиков. Он сказал: нужен козел отпущения, комиссия спишет, и всем спокойно. Он и в Йошкар-Олу ездил договариваться, и в Ижевск… В общем, копал под вас со всех сторон, а алкаши эти… Ну, по пьяни ляпнул он, мол, давай-ка, Валя, проверим, что там у Епиходова. Ну и я с Ерофеем… А мне он обещал… — Ротозеев сглотнул. — Он обещал, что, если что-то вскроется — прикроет. Говорил: Валя, сиди ровно, ты в стороне. Я в стороне, а тут… — Он брезгливо, самыми кончиками пальцев, отодвинул от себя листы.

— Готовы изложить это письменно?

— А если я напишу… — промямлил он, облизнув пересохшие губы. — Мне это как-то… зачтется?

— Не знаю, Валентин Захарович. Это не мне решать, я же просто врач, а не прокурор. Но схему вы знаете лучше меня: тот, кто пишет первым, составляет объяснение. Тот, кто вторым — дает показания.

Ротозеев посидел еще немного, глядя в стол. Потом молча, дрожащими руками, выдвинул ящик, достал стопку бумаги и ручку, снял колпачок.

Первую строчку он вывел криво и далеко не с первой попытки — его все еще потряхивало.

— Одно уточнение, — сказал я. — Пишите только про Ачикова. Про алкашей и флигель не упоминайте. Ваши грехи мне в этой бумаге отнюдь не нужны, вы мне сейчас требуетесь как свидетель.

Он поднял голову и посмотрел на меня с надеждой, а потом на всякий случай кивнул.

— И про питание не пишите, — добавил я. — Про питание у нас с вами будет уговор отдельный, устный. Сегодня у ваших постояльцев будет новогодний ужин, за который вам не станет стыдно: мясо, фрукты, сладкое к чаю. Где взять — вы знаете лучше меня, я в вас верю. С января меню должно совпадать с бумагой день в день. Если обманете, я узнаю. У меня тут три десятка свидетелей, которые вас покрывать не станут. Ну и про лабораторию вы уже слышали. Вопросы?

— Нет, — сказал Ротозеев и вдруг, помолчав, спросил: — А со мной теперь что будет?

Утопить его я мог, и это было бы справедливо: обирал стариков, наживался на них, плюс признание — это статья, и не одна, любой следователь схватился бы обеими руками. Только вместе с кражей в дело поехал бы и порошок из флигеля — со всеми вопросами о том, где и как он у меня хранился, — а этих вопросов мне под Новый год не хотелось совершенно. Да и не в порошке даже дело. Ну не хищник этот Ротозеев. Так, подворовывал по указке дружка Ачикова, делился с ним… Не удивлюсь, если там и на медикаментах руки грелись, и по штатке не все в порядке, но… не мое это дело.

В общем, понаблюдаем.

— Жить будете, — пожал плечами я. — Работать будете. Воровать не будете. По-моему, сделка честная.

Он посмотрел на меня еще секунду и опустил голову к бумаге.

— Пишите, Валентин Захарович, — сказал я, поднимаясь. — Подробно пишите, не торопитесь, я подожду. А потом позвоните Ачикову и поздравите с Новым годом.

Глава 15

Вернувшись в санаторий, я оставил Борьку мириться с Марусей, а сам взял Наиля, чтобы ехать к Ачикову. Юристу я показал признания Ерофея Смирнова и Ротозеева.

— Ну что, вперед на баррикады? — весело спросил я Наиля, усаживаясь в машину.

— Ох, даже и не знаю, Сергей Николаевич, — вздохнул он и укоризненно посмотрел на меня, располагаясь рядом на пассажирском сиденье.

Крепко прижав к груди пухлую кожаную папку с бумагами, он озабоченно покачал головой.

— Скажи честно, что тебя смущает, Наиль? — спросил я.

Нахмурившись, он немного помедлил, но все-таки дал внятный ответ:

— Ну, как-то это все не так…

— Что так? Вспомни, Наиль, когда было то судилище надо мной. Тогда ведь тоже все было «как-то не так». Или тот же совет директоров, тоже «все не так». И сколько таких кактонетаков у нас в жизни было. Не боись, ты со мной. Поехали. — Я нажал на газ, и машина плавно двинулась прочь из санатория.

Наиль молча сопел и ничего не говорил, пристально вглядываясь в лобовое стекло. Я же, наоборот, чуть ли не насвистывал. Настроение было бравурно-приподнятым. После всего, что произошло в доме престарелых, я прямо кожей ощущал, что все теперь будет хорошо. И даже лучше.

Буквально через пару минут мы остановились напротив ворот районной больницы и вошли внутрь со стороны поликлиники. Здание встретило нас привычной суетой и каким-то предновогодним оживлением поверх больничных запахов. Улыбчивая толстенькая нянечка, имени которой я не запомнил, при виде нас приветливо улыбнулась и весело сказала:

— С наступающим и вас!

— И вас с наступающим, — улыбнулся я в ответ.

Наиль не нашел в себе сил ответить, лишь вежливо кивнул. Он был на взводе, загодя готовясь к жесткому конфликту.

Мы прошли дальше по коридору и тут прямо напротив регистратуры обнаружили Ачикова, который стоял возле одной из медсестер и гневно отчитывал ее. При этом вокруг сгрудилось человек пять, от врачей до медсестер, и все понуро слушали, как Ачиков прилюдно распекает бедолагу.

Я встретился взглядом с Ларисой и Лидой, которые тоже присутствовали при этом.

— Здравствуйте, коллеги! — громко поздоровался я, прерывая словесную экзекуцию.

Ачиков на полуслове оборвался. И, увидев, что это мы, мгновенно вспыхнул:

— Что вы здесь делаете? — запинаясь, прошипел он.

— Да вот, Сергей Кузьмич, пришел поздравить вас всех с наступающим Новым годом, — доброжелательным голосом сказал я, вытащил из бокового кармана признание Ротозеева и помахал перед его носом, давая возможность рассмотреть почерк. — Вам Ротозеев, я надеюсь, уже звонил по этому поводу? Поздравил с наступающим Новым годом?

Ачиков как-то то ли квакнул, то ли хрюкнул, и по его лицу стало ясно: Ротозеев точно звонил.

Это было хорошо. И даже очень. Все же экономия времени.

— Тогда, я полагаю, вы прекрасно понимаете, зачем я здесь, — совершенно дружелюбно сказал я.

Но Ачиков моего дружелюбия не оценил. Он побелел, потом побагровел так, что я аж испугался: хватит его преждевременно удар, и я не смогу нормально обсудить его плохое поведение и наказание.

Народ тихо загалдел. Все стояли вокруг и не знали, куда деваться. Присутствующие поняли, что назревает нешуточный скандал, но как себя повести, не представляли. Зная мелочность и мстительный характер Ачикова, лучше всего было свалить и сделать вид, что ничего такого и не было, мол, «мы не при делах, ничего не знаем». Но Ачиков никого не отпускал — это раз, а любопытство не давало покоя — это два, и все дружно остались послушать. Более того, на шум начали подтягиваться и другие сотрудники райбольницы, и через минуту весь коридор был заполнен любопытствующими людьми в белых халатах.

— Ну что, Сергей Кузьмич, — лучезарно улыбаясь, обратился я к нему. — Как мы поступим?

— Сергей Николаевич, — угрюмо проворчал Ачиков и покаянно склонил голову, — я согласен, слегка погорячился, но вы меня поймите. — Он заискивающе улыбнулся. — Пришел новенький сотрудник и так лихо набирает обороты, мой конкурент. Я вас имею в виду. Вот я и испугался, ведь все в жизни бывает.

Народ еще пуще загалдел, а Ачиков пожал плечами и изобразил улыбку, но глаза при этом были холодными и злыми:

— Конечно, я попытался отстоять свое положение. Как сумел, так и попытался. Вы неплохой врач, хирург. Вот я, увы, не настолько хороший, все-таки я больше менеджер. Конечно, мне хотелось как-то… — забормотал он, и глаза его забегали.

— Извините, что вмешиваюсь, Сергей Кузьмич, но ваши действия как раз и не являются обычными офисными интригами. Они нарушают статью 152 ГК «защита чести, достоинства и репутации», — процедил Наиль, который все это время молчал и смотрел то на меня, то на Ачикова. — А также статью 128.1 УК РФ «Клевета». И это только навскидку. Так-то я еще с десяток статей найду, особенно если озвучить те, по которым Ротозеев признался. Тем более у нас есть доказательства и свидетели.

В толпе охнули, покачала головой Лида, народ зашушукался.

— Да, Сергей Кузьмич, — кивнул я. — Если бы вы просто бегали к начальству, доносили на меня Александре Ивановне, которая, являясь вашей родственницей, прикрывала все ваши безобразия, это еще как-то можно было бы понять. Но то, что вы начали устраивать расправы над сотрудниками только за то, что они выполняли свой профессиональный долг, за то, что спасали жизни людей…

— Я не устраивал! — взвизгнул Ачиков, перебивая меня на полуслове.

Я поморщился с досадой:

— А как интерпретировать то, что вы вызвали комиссию из Йошкар-Олы? И сделали ту же медсестру Фролову крайней? И это в ответ на то, что мы провели сложнейшую срочную операцию и спасли жизнь человека после такой аварии? — спросил я. — Вообще-то это вы, Сергей Кузьмич, должны были его оперировать, а не шляться непонятно где.

— Я был в командировке! — пискнул Ачиков, ошеломленный и деморализованный моим напором.

— И что вы за руководитель, если у вас нет квалифицированных кадров и некому, кроме нас, было сделать операцию…

— Это вы во всем виноваты! — окрысился Ачиков. — Вы переманили всех сотрудников к себе. Теперь у меня вообще никто не хочет работать!

— Я переманил? — удивился я. — И кого же? Может, Самарцева, которого вы на пенсию решили отправить раньше времени? Или Александру Ивановну, на чье место вы так прекрасно устроились? На этом вроде все, больше никого не припомню.

— И Венеру Эдуардовну!

— А что Венера Эдуардовна? Она работала в амбулатории в Чукше, здесь лишь заменяла других сотрудников. И вместо того, чтобы создать такому специалисту условия, при которых она сама захотела бы остаться, вы бросали ее то на подмены, то на замены, то еще на какие-то вахты. Конечно, человек ищет, где лучше, и это нормально. Правильно я говорю, коллеги?

Я обернулся к коллективу, и все дружно, наперебой закивали, соглашаясь со мной. Ачиков настолько всех допек, что люди сейчас откровенно наслаждались нашими разборками. Уверен, все Морки до самого боя курантов будут гудеть от этой истории.

Я усмехнулся и продолжил:

— Кроме того, Венера Эдуардовна согласна хоть сейчас вернуться в Чукшу и работать вахтовым методом, как раньше: два-три дня у меня в санатории, остальное время — там. Она просто не хочет, чтобы амбулатория в деревне закрылась, но вы не дали ей даже такой возможности. Оттуда же вы выжили и Нину Илларионовну Андрееву, а она согласна была ездить туда санитаркой. Все это вы устроили сами. А теперь что? Фролову выедаете. Не дали ей премию к Новому году — а у нее трое своих детей и один приемный. Думаете, разбогатеете на этих пяти тысячах? Ну разве что купите себе две шоколадки. Может, вкусно вам будет — вы же их у ее детей оторвали. А ведь она всего лишь выполняла свой долг: ей было сказано ассистировать на операции, и она великолепно справилась, хотя и не операционная медсестра. Но вы, вместо того чтобы поощрить и поставить в пример остальным, начали ее подло изводить!

Я уже завелся и не мог остановиться. Ачиков то бледнел, то краснел, но ответить ему было нечего, а меня несло все дальше:

— А что вы устроили с Ротозеевым, Сергей Кузьмич? — Ачиков аж напрягся при этим словах, но я прилюдно озвучил пока только малое и точно доказуемое: — В доме престарелых я набрал фокус-группу для научного исследования под руководством профессора Терновского — я его аспирант, это моя диссертационная работа. Зачем вы подговорили Ротозеева не пускать меня на территорию? Что страшного я мог там сделать — измерить старикам давление и температуру? Это государственный секрет? Туда врачам можно, туда даже волонтерам можно. А вы устроили целое представление, лишь бы меня не допустить! Нет, так дело не пойдет. И сейчас, товарищи, очень даже хорошо, что вы все здесь собрались!

Чуть снизив тон, я заговорил спокойнее:

— В общем, предлагаю следующее. В конце года у вас по плану собрание трудового коллектива: итоги за год, задачи на две тысячи двадцать шестой. Так вот, давайте включим в повестку вопрос о соответствии господина Ачикова занимаемой должности: и как заведующего райбольницей, и как врача-хирурга. Создадим аттестационную комиссию, коллеги, и проверим его квалификацию: пусть проведет несколько простейших хирургических манипуляций, а мы посмотрим, сохранил он профессиональные навыки или утратил.

— Вы не имеете права! У вас нет таких полномочий! — выкрикнул Ачиков.

— Как это нет? — удивился я, широко улыбаясь. — Профессор Терновский сейчас у меня в санатории, а он доктор медицинских наук и к тому же входит в Общественный совет при Министерстве здравоохранения РФ. Если надо, любые полномочия у нас будут в течение двадцати минут. Теперь по составу комиссии. Я, его аспирант. Елисей Ротонос, аспирант Института нейрохирургии. Мария Епиходова, кандидат медицинских наук, докторант того же института, дочь покойного академика Епиходова. Добавим несколько опытных сотрудников, много лет проработавших в райбольнице, — и сомнений в компетенции такой комиссии ни у кого не возникнет. И обратите внимание: здесь присутствует опытный юрист с опытом работы в медицине. Наиль проследит, чтобы все прошло в рамках закона. Трудовой коллектив имеет право. Профсоюз же у вас есть?

— Есть, — пискнула Лида.

— Ну вот и замечательно. И профсоюз подключится, и мы рассмотрим ваше положение.

Ачиков потемнел лицом: он прекрасно понимал, что никакой проверки не пройдет.

— Хватит этого цирка, — сказал вдруг он в наступившей тишине. — Я напишу заявление и уйду, раз так.

— Нет, Сергей Кузьмич, — покачал головой я, — это будет для вас слишком легко. В любом случае и Полина Илларионовна уже лишилась премии, и комиссия вот-вот нагрянет. Пострадают невинные люди. Вы-то уйдете, а комиссия сразу после Нового года приедет. Это нам не подходит.

— Что вы хотите? — процедил Ачиков. Его аж трясло.

— Первое: отмените комиссию. Позвоните и скажите, что сами во всем разобрались. Второе: снимите с Фроловой все обвинения и выдайте ей премию по фактически выполненной работе — если вам не хватает информации, вот Лида все подскажет. Третье: обеспечьте людям нормальные условия, чтобы они могли здесь работать. И четвертое: пока оставайтесь исполняющим обязанности завбольницей, но возьмете в штат Елисея Ротоноса и вместе с Бастраковым и… — оглянувшись, я заметил новое лицо: Лаврентия Казанцева. Того самого хирурга, что сломал ногу и долго лечился, именно на его ставку меня изначально и брали. — И Казанцевым. Вот вы втроем и подготовите его к передаче полномочий.

— А я? — нервно процедил Ачиков, губы его дрожали. — А как же я? Что будет со мной?

— Ну почему вы так переживаете? Вы хирург. Я считаю, что вы вполне можете остаться работать в этой больнице.

Ачиков покраснел, и я понял, что как хирург он себя не видит.

— В конце концов, вы можете стать заведующим отделением хирургии. Я не против, особенно если вы сработаетесь с Елисеем Ротоносом. Вы как раз сможете давать советы молодому человеку по административной части. И это будет очень хорошо. Ведь я прав, товарищи?

Все зашушукались, закивали.

— И Ротоноса мы не бросим на произвол судьбы. Я лично буду следить, как он растет в профессиональном плане, коллеги будут подсказывать, а курировать все станет профессор Терновский. Если вас это устраивает — я готов закрыть глаза на ваши мелкие шашни и пойти навстречу. Такой вот профессиональный компромисс. Если не устраивает — пишите заявление на увольнение сегодняшним числом. Но перед этим все-таки очистите карму и позвоните в Йошкар-Олу.

Я с намеком помахал перед лицом опешившего Ачикова бумажкой от Ротозеева.

— Иначе признание Ротозеева пойдет комиссии на стол. И вашим аферам там сильно удивятся.

— Хорошо, — процедил Ачиков. Проигрывать он явно не мог. — Я сейчас же позвоню в Йошкар-Олу.

— Ну так звоните, — сказал я, не давая ему закончить. — Звоните прямо сейчас, телефон же у вас в руках.

Ачиков трясущимися пальцами набрал нужный номер.

— Алле, здравствуйте, Иван Константинович, это Ачиков вас беспокоит. Что? А да, и вас с наступающим Новым годом. Как дела? Как супруга?

Он опять помолчал, слушая собеседника.

— Слушайте, что я хотел сказать: вы комиссию отмените, пожалуйста. Я тут со всем разобрался. Короче, все нормально, не надо им сейчас приезжать.

Он выслушал что-то еще, покраснел и промямлил:

— Ну, здесь просто приехал профессор Терновский, а он в Общественный совет Министерства здравоохранения входит…

Ему сказали что-то еще, и Ачиков заулыбался и благодарно заблеял:

— Спасибо, спасибо вам большое, Иван Константинович, вовек не забуду. Да, да, буду должен. И вас с Новым годом!

Он отключил телефон и вытер вспотевший лоб. Глянув на меня исподлобья, он процедил:

— Ну все, вы довольны?

— Доволен, — сказал я. — Теперь еще решите вопрос с Фроловой.

Полина Илларионовна, стоявшая тут же, смущенно потупилась. Лариса ее легонько погладила по плечу, мол, не падай духом. Ачиков посмотрел на Лиду.

— Лида, напиши приказ.

— Сейчас будет, — кивнула она и заторопилась в отдел кадров.

— Что еще? — буркнул Ачиков.

— Ну, в принципе, все. Подпишите приказ и можете праздновать с коллективом Новый год.

— Я не собираюсь праздновать с коллективом Новый год, — процедил Ачиков. — И никакого вашего Елисея я никуда готовить не буду. Сами как хотите, так и разбирайтесь. Я прямо сейчас напишу заявление на увольнение по собственному желанию!

Он бросил мне эти слова в лицо, видимо, ожидая, что я начну уговаривать или растеряюсь. Но неожиданно для него весь коллектив, который стоял в коридоре, радостно зааплодировал и заулюлюкал.

— Ура! Ура! — закричали все.

А один из толстых санитаров, рыжий и заросший щетиной, крикнул:

— Вот это хорошо, двадцать шестой год начинается — свобода от Ачикова!

При этих словах Ачиков втянул голову в плечи и побежал в отдел кадров писать заявление. Я посмотрел на Ларису и тихонько ей сказал:

— Лариса, сходи в отдел кадров, проследи, чтобы он все подписал. А то не дай бог передумает.

Все засмеялись. Лариса кивнула мне с благодарностью и поспешила в отдел кадров. Полина стояла и не знала, плакать или смеяться. А я ей сказал:

— Все, все хорошо закончилось, Полина Илларионовна. Премию вы получите, и не только премию. Спасибо вам.

Она посмотрела мне в глаза:

— Я вам так благодарна… Не знаю, как и отблагодарить. Я ваша должница, Сергей Николаевич…

— Но если вы так мне благодарны, да еще и должница, — сказал я и хитро прищурился, — тогда ваш должок закроем таким образом, чтобы не тащить в новый год: берите-ка вечерком своих ребятишек: Олю, Васю, Андрюху, Борьку и Райку — и приходите к нам в санаторий праздновать Новый год. Вроде к нам еще Анатолий с женой собирались, и Геннадий с женой и тещей. Вы им скажите, пусть и вас с детьми подкинут. И с вашей семьи нашему дому — новогодняя песня.

Полина Илларионовна счастливо улыбнулась, и от ее улыбки мне стало очень приятно:

— Приедем, Сергей Николаевич! Обязательно приедем! Это ж у вас там и танцы будут. А у меня и платье ненадеванное новое есть. И оливьешку я сделаю, и холодец уже стынет, с вечера залила…

Но самое главное счастье случилось, когда мы с Наилем после всех этих треволнений вернулись в санаторий и обнаружили там незнакомый автомобиль канареечного цвета. Оттуда вылезли Танюха, Степка и… Альберт Каримович.

Танюха потянулась, потопталась возле машины, посмотрела на санаторий, на елки, на меня и вдруг сказала:

— Ну капец ты буржуй какой, Серега!

Глава 16

— Ю-ху-у! — весело закричал я.

— Дядя Сережа! Дядя Сережа! — Из машины выскочил Степка и, проваливаясь в снег по колено, побежал ко мне — не по расчищенной дорожке, а напрямик, через сугробы.

— Степка, осторожнее! — крикнула Танюха.

— Здесь так красиво! — завопил он.

Ошалевший от простора и воли, мальчишка бухнулся на спину и принялся возиться-кувыркаться в сугробе, как котенок. Смех его звенел между елей.

— Осторожно, Степан, и слушайся маму, — строгим голосом сказал я. — Наметы тут в человеческий рост. Провалишься с головой — до весны не откопаем, будешь куковать в сугробе, пока снег не сойдет.

Танюха с Наилем рассмеялись, а Степан выбрался наружу и подошел ко мне — мокрый и счастливый.

— Ну, привет, соседушка. — Я обнял его. — Рассказывай, как доехали?

— Хорошо доехали. А где Пивасик и Валера?

Ответить я не успел — ко мне подошел Альберт Каримович, высокий сухощавый старик в темном драповом пальто, с орлиным носом и прямой спиной.

— Альберт Каримович! — воскликнул я, обнимая своего соседа-антиквара из соседнего подъезда. — Вот уж кого не ждал…

— И плохо, Сережа, что не ждал. — Он крепко пожал мне руку. — Гостей надо ждать всегда — тогда они и приезжают вовремя.

— Учту, — пообещал я.

— Учти. — Он неторопливо все: от главного корпуса до гирлянд на елке, — покивал каким-то своим мыслям и рассмеялся. — Не слушай старого дурака. Я, признаться, сам вчера еще понятия не имел, что решусь на эту вылазку, да подруга твоя уговаривать умеет.

Я вспомнил, как в последний свой ночлег у Танюхи — тот, когда привез Алену Петровну, — рассуждал вслух о своем исследовании долголетия: хорошо бы, мол, заполучить в работу Альберта Каримовича, уж больно ладно сохранился антиквар для своих лет.

— Ну а че? — Танюха развела руками и хитро прищурилась. — Вместе-то веселее. К тому же Альберт Каримович совсем один на Новый год — это ж неправильно как-то, да, Серега? Вот я и подумала…

— Правильно подумала, — перебил я. — Здесь ему точно не будет одиноко.

— Ну вот, она предложила, а я подумал — съезжу. В моем возрасте, голубчик, хорошее надо успевать смотреть лично.

Он повернулся к машине и достал с заднего сиденья небольшую стопку потрепанных книг, перевязанную шпагатом.

— Это тебе для работы… ну и вообще, из моих. Сверху Боткин, издание позапрошлого века, остальное сам разберешь. — Я непроизвольно отступил на шаг, и старик прикрикнул: — И не вздумай отказываться! Я тебе уже говорил: книги должны работать. У меня они свое давно отслужили, покрасовались на полке. Теперь пусть помогают в твоем благом начинании. Хоть так и я в хорошем деле поучаствую.

Я держал подарок и молчал. Такого Боткина — тяжелый том позапрошлого века, потрескавшийся кожаный переплет, ломкая, в рыжих пятнах бумага — я в последний раз держал в руках еще в ординатуре, да и то под надзором библиотекарши, которая тряслась над каждой страницей. На хорошем аукционе за него дали бы полмиллиона, а он протягивает мне его через заднее сиденье, будто связку старых журналов.

Ай да Альберт Каримович. Золотой человек, в чем я, положим, и не сомневался. Стыдно другое: при таком ко мне отношении я за все эти месяцы так ни разу к нему и не выбрался.

И не удержался — посмотрел на него по-новому, тем зрением, которое открылось у меня накануне:

Акчурин Альберт Каримович, 75 лет

8-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Симпатия.

Биологический возраст: 63.

Минус двенадцать. Я мысленно присвистнул. Не считая феномена Игнатова, у стариков в ротозеевском пансионате счетчик крутился в обратную сторону, а этот на восьмом десятке ухитрился остаться моложе собственного пенсионного возраста.

И ведь без всяких чудо-таблеток. Голова изо дня в день занята делом, ноги, что таскают его по букинистам через полгорода, прекрасно ходят, интерес, ради которого стоит по утрам вставать, есть, — вот и вся его геропротекция. Ровно то, что я пытаюсь разложить по полочкам в своем исследовании, только у него оно работает само, без методичек и без моих советов. Я вспомнил, каким ароматным кофе он меня когда-то поил, и кивнул собственным выводам.

— Что ты на меня так смотришь, Сережа? — Старик прищурился.

— Любуюсь, — честно ответил я. — Вам бы, Альберт Каримович, лекции у меня в санатории читать. В качестве наглядного пособия.

— Читал я лекции. Сорок лет подряд. По истории Золотой Орды. — Он поднял лупу и оглядел меня через нее в ответ, при этом глаз его сделался огромным и строгим. — Студенты, Сережа, засыпают одинаково — что от Орды, что от наглядных пособий. Ты мне лучше вот что скажи: библиотека у тебя тут есть?

— Будет, — задумчиво сказал я. — Обязательно будет. И, кажется, мы уже нашли себе библиотекаря.

— Ну, долго мы тут еще стоять будем? — Танюха нетерпеливо подергала меня за рукав.

— Сейчас-сейчас, пойдем греться. — Я повернулся к ней. — А вы-то как добрались? Машины ж у тебя нет.

— А вот очень просто — взяли и доехали! — хихикнула она и пояснила: — У моей клиентки, ну, у Валентины, где я убираюсь, водитель как раз ехал в Морки по делам, я и попросила, чтоб нас заодно прихватил, все равно же пустой шел. Только выгрузиться надо по-быстрому, а то ему пора…

Из машины выбрался водитель, подтянутый крепенький мужичок-боровичок, и мы поздоровались.

— Надеюсь, у вас не слишком много вещей? — в шутку спросил я, вспомнив, как приехала Маруся.

— Ой. — Танюха махнула рукой и смущенно потупилась.

Водитель насмешливо крякнул и открыл багажник — я аж присвистнул. Тот был под завязку набит баулами, теми самыми клетчатыми китайскими сумками.

— Вы что, до лета решили остаться? — Я озадаченно оглядел груду. — Нет, я-то не против, места хватит на всех. Но санаторий, как и любое хорошее лекарство, полезен в дозированных количествах. Тем более тебе на работу, а Степану в школу.

— Да нет, у нас-то со Степкой одна сумка на двоих, — хихикнула Татьяна. — Это все Альберт Каримович расстарался.

Комментировать я не стал. Вспомнил Алену Петровну — та, собираясь сюда, тоже вознамерилась перевезти полквартиры. Поколение, заставшее во время Перестройки пустые полки и талоны, от привычки запасаться впрок не отучишь, так что я лишь дипломатично заметил:

— Ну да, люди опытные, привыкли жить с комфортом, все стараются предусмотреть.

— Нет-нет-нет! — Альберт Каримович замахал руками и рассмеялся. — У меня-то как раз портфельчик, сменное белье да бритва. А это вам подарок, Сергей. Я же говорил.

Я удивленно оглядел груду китайских сумок.

— Да-да, тут тоже все книги по медицине да журналы — я нарочно отобрал для вас самое интересное.

— О как! — Я обрадованно полез было в ближайшую сумку, но Танюха снова возмутилась:

— Слушай, читатель! — крикнула она. — Я понимаю, что ты типа книголюб и книгочей великий, иначе бы до такого уважаемого человека не дорос. Но, может, ты эти книжульки будешь читать хотя бы в помещении? А то Степка вон весь промок, да и мы замерзли капец как. Я бы от горячего чаю не отказалась. У вас тут типа кипяточек-то есть, надеюсь? — Танюха скептически покачала головой.

Я с усмешкой подхватил две самые увесистые сумки, мы отпустили водителя и двинулись к центральному корпусу.

— А остальные сумки? — забеспокоилась Танюха, поминутно оглядываясь на дорожку, где сиротливо лежали еще три огромных баула.

— Да успокойся ты, — сказал я. — Никто их не тронет. Тут все свои, на проходной сторож — сама же видела, когда въезжала. А баулы сейчас ребята Япара занесут.

— Япара? Какого Япара? — Танюха мгновенно оживилась, торопливо поправила челку и оживленно завертела головой.

И правда, через минуту от кочегарки подошли двое хмурых парней, молча подхватили сумки и потащили следом за нами. А мы, болтая, стали подниматься по ступеням.

Едва вошли, в лицо дохнуло хвоей и мандаринами.

— Ой, у вас тут уже настоящий Новый год! — Танюха всплеснула руками, чуть не выронив ридикюльчик.

— Да, — не без гордости сказал я. — Готовимся потихоньку.

Мимо прошел Япар с двумя парнями — они тащили в зал разлапистую елку.

— Сергей Николаевич, — окликнул Япар, — тетя Нина велела поставить ее в общем зале, там и будем встречать Новый год.

— Раз тетя Нина велела, несите. — Я кивнул и пояснил оторопевшей Танюхе: — Тетя Нина у нас главная. Отвечает за все, вплоть до Нового года.

Второй казанский десант я оставил устраиваться, передав из рук в руки лично Тайре Терентьевне, а сам собрался сходить за оставшейся сумкой и заодно наконец обстоятельно потолковать с Терновским.

Но у крыльца главного корпуса мне на глаза попался Михалыч. Стоял он без дела, о чем-то напряженно думая. Воротник поднят, лицо серое, под глазами набрякшие мешки. И я передумал. Страдания Терновского, в конце концов, лечились свадьбой и вполне могли подождать до вечера, сумку тоже кто-нибудь да принесет, а вот с Михалычем тянуть явно не стоило.

— Александр Михайлович! — окликнул я. — Пойдемте со мной, давление посмотрю. Вчера после собрания руки как-то не дошли.

— Пойдем, раз считаешь нужным, — вяло согласился он, и мы двинулись в мой приемный кабинет.

Там я накачал манжету и померил ему давление — хотя и без манжеты видел цифры глазами Системы. Высокое:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 92, АД 158/96, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Артериальная гипертензия.

— Хроническое расстройство сна…

— Сколько? — спросил он, глядя в стену.

— За сто пятьдесят. Посидим пять минут, перемеряю — но чуда не жду. — Я снял манжету. — Спите хорошо?

— Нормально.

— Сан Михалыч, ну что вы как пятиклассник в кабинете директора?

— Часа четыре, — сознался он и отвел взгляд. — Ну, пять. В четыре утра глаза открываются — и все, дальше лежу, мыслишки в голове гоняю, уже не до сна.

— От давления пьете что-нибудь?

— Фарида покупала какие-то таблетки…

— Какие? — спросил я.

— Белые какие-то, маленькие такие. — Он пошевелил пальцами, припоминая. — Пью, когда затылок сильно давит.

— То есть не пьете и не лечитесь. — Я отложил тонометр. — Ладно, Сан Михалыч, давайте начистоту. Гипертония не гнилой зуб и не пяточная шпора, она не болит. Делает свое дело тихо, исподволь, а лет через пять чаще всего бахает инсультом. Недаром ее зовут тихим убийцей. Поэтому поступим так. Таблетки — каждое утро, в одно и то же время, болит голова или нет, неважно. Дам пока свои, из санаторного запаса. Утром и вечером Фарида меряет вам давление и записывает цифры в тетрадку: дело минутное, но для полной картины нужное. С этой тетрадкой потом пойдете к кардиологу.

— А без таблеток никак?

— Скажу так. Раньше это можно было решить и без таблеток: ограничить соль, добавить движения, полезные жиры, чеснок, боярышник… Сейчас одним этим картину уже не переломить, хотя лишним тоже не будет. А что действительно поможет — нужно срочно сбросить вес. Каждый скинутый килограмм снимает в среднем по пункту давления. Уйдет десять кило — и давление просядет следом, так что хорошенько подумайте над моими словами. И тете Нине скажу, чтоб заваривала вам каркаде, гибискус тот же: он тоже потихоньку сгоняет.

Мы помолчали, и я поинтересовался:

— А то, что просыпаетесь в четыре утра — это откуда? На бессонницу вроде не похоже, скорее выглядит больше как привычка.

— С ларька, наверное, — пожал плечами Михалыч.

— С какого ларька?

— С первого, — усмехнулся он и мечтательно припомнил: — В Набережных Челнах это было. Девяносто второй год, как щас помню, товар мне привозили в четыре утра. Проспал — сам виноват. Я в том ларьке и спал каждую ночь, почти год. Представляешь, спал с монтировкой под рукой. Молодой был, только после армии, но с тех пор в четыре просыпаюсь — и все, уже не усну больше.

Девяносто второй я и сам помнил отлично — по ночным дежурствам. К нам тогда свозили как раз тех, кто с такими монтировками свел близкое знакомство. Хотя и таких, как Михалыч, привозили тоже. Вслух я, понятно, промолчал: покрутил бы бандит пальцем у виска — Сереге в девяносто втором было всего года три, какие там дежурства.

Потом Михалыч рассказал еще, что ларек тот дважды горел — оба раза не сам по себе, и что после второго пожара он пошел договариваться с нужными людьми.

— Дома-то проследить есть кому? — Я убрал тонометр в футляр. — За таблетками.

— Фарида появилась в трудный для меня год, — помолчав, сказал он наконец. Издалека начал. — Ева уже за границей училась, в школе для девочек. Отослал ее в Швейцарию, хотел, чтобы хоть у нее все красиво было. Дом стоял пустой, я в нем ночевал через два раза на третий. А тут — горячий ужин, порядок, рубашки глаженые, и не пилит. Мужику много не надо, Николаич, лишь бы дома ждали.

— А потом?

— А потом я и не заметил, как все само собой произошло, — пожал Михалыч плечами и вздохнул. — Сначала сменились занавески, потом посуда. Потом как-то так вышло, что я стал согласовывать, с кем мне дружить, а кого на порог не пускать. Потом смотрю: я в собственном доме уже спрашиваю, куда мне можно сесть. Когда это все началось — не скажу. Не заметил. Я вообще-то любого барыгу насквозь вижу… А тут — не заметил. Но и рвать не хочу, уже как-то прикипел к ней.

Он не жаловался и не искал сочувствия, он просто перечислял по порядку, и слушать это было тяжело. Жаловался бы — я бы знал, что сказать. А так оставалось только молчать и слушать.

— Давайте перемеряем, — сказал я наконец. — Только сперва подышим: вдох на четыре счета, выдох на шесть. За мной.

Михалыч посмотрел на меня с сомнением, но задышал, как было велено.

— Это что, йога какая-то? — недоверчиво и оттого излишне ворчливо спросил он через минуту, отдышавшись. — Надеюсь, не дыхание маткой? Или как там его бабы называют.

— Это активация блуждающего нерва. Долгий выдох его включает, а он осаживает сердце. Шесть вдохов в минуту — можно хоть в машине, хоть в четыре утра, когда глаза открылись и мысли полезли. Дышите. На четыре счета вдо-о-ох… на шесть — вы-ы-ыдох…

Еще пару минут подышали, и я снова взялся за манжету.

Второй раз вышло сто сорок восемь на девяносто два.

— Ну вот, — одобрительно сказал Михалыч, одеваясь. — А ты пугал. Лечебный у тебя кабинет, Сергей. Красота.

— То ли еще будет, когда таблетки начнете пить. — Я заговорщицки подмигнул ему.

У двери он обернулся.

— Николаич. Про то, что я тут наговорил, — между нами только.

— Обижаете, — ответил я. — Врачебная тайна.

Потом я нашел Борьку Терновского, и мы начали увлеченно обсуждать новые данные, но далеко не ушли.

— Обедать! — с видом английской королевы в Букингемском дворце провозгласила тетя Нина, и сказано это было таким тоном, как в небезызвестном фильме «Танцуют все!».

Чтобы накормить такую ораву, пришлось устраиваться в столовой санатория, которую успели к Новому году отремонтировать и обставить. Мы все устроились за большим столом, накрытым новой хрустящей скатертью.

А следом тетя Нина, Алена Петровна и подоспевшая мама Сереги, Вера Андреевна, которой явно не сиделось в стороне, принялись сноровисто расставлять перед нами тарелки с наваристым борщом. Инвесторы тоже в стороне не остались, налегали только так. Ну а как иначе, если борщ был знатный — густой, темно-красный, с янтарным ободком жира вокруг островка домашней сметаны: белый айсберг посреди багрового свекольного моря. А запах шел такой, что впору забыть обо всякой диете.

Тетя Нина с Аленой Петровной разносили тарелки, а Вера Андреевна, венчая весь этот борщовый панегирик, расставляла рядом мисочки с чесночными пампушками, щедро присыпанными укропом.

— Какая красота! — Я уже предвкушал первую ложку.

Но Терновский меня опередил. Азартно потирая руки, он выпалил:

— Божечки, какая же вкуснятина! Это же самый лучший в мире борщ! Со свеклой!

На мгновение в столовой все замерло.

Маруся с громким стуком опустила ложку, поднялась и, держа спину прямо, вышла из столовой.

Женские взгляды разом, как кинжалы, вонзились в Терновского. А он сидел и решительно не понимал, что стряслось. Смотрели на него так осуждающе, что он растерянно развел руками и обиженно проговорил:

— Ну а что я такого сказал? Я же и правда борщ только со свеклой люблю…

Даже Михалыч неодобрительно хмыкнул и покачал головой. Похоже, о проколе Борьки знали уже все.

Глава 17

С этим нужно было что-то делать. Все-таки Маруся моя дочь, и отчасти это я ее так воспитал. Да, Белла тоже приложила руку, как и окружение дочери, но свою вину я все равно чувствовал. И вопрос нужно было решать здесь и сейчас: негоже ссоры переносить в следующий год. Поэтому я тоже встал и сказал сидящей рядом со мной Элен:

— Я на минутку. — После чего вышел в абсолютной тишине вслед за Марусей, игнорируя ошеломленный взгляд Терновского, который так и не понял, что происходит.

Марусю долго искать не пришлось, ведь она выскочила прямо на улицу.

Так как шла подготовка к Новому году, все суетились и бегали туда-сюда, кто-то додумался поставить вешалку прямо при выходе из корпуса, в холле. И теперь все оставляли там куртки, чтобы не ходить в комнаты и не тратить время.

Я успел увидеть, как Маруся сняла свой пуховичок и выскочила наружу. Тогда я тоже ухватил какую-то куртку, по-моему, даже не свою, и бросился за ней.

— Маруся! — крикнул я ей вслед.

Она быстро шла по аллейке промеж елок куда-то в сторону священной рощи. От окрика оглянулась, увидела меня и, не останавливаясь, продолжила идти дальше. Меня это уже изрядно разозлило. Я-то здесь при чем?

— Мария Сергеевна! — четко чеканя слова, со всей дури рявкнул я. — Извольте на минуту остановиться и уделить мне буквально полсекунды вашего предрагоценнейшего времени!

Я, видимо, сказанул это таким тоном, что ей ничего не оставалось, кроме как замереть на месте. Она смотрела на меня исподлобья, и взгляд ее не выражал ничего хорошего.

— Мария Сергеевна, — сказал я насквозь официальным голосом, чтобы не дать ей возможности впасть в детские капризы или истерики, — ваше поведение недопустимо.

Лицо ее перекосило от досады.

— Сергей Николаевич, — поджав губы, в тон мне ответила Маруся, — если вам не нравится мое поведение, я сейчас же покину территорию санатория. Благодарю за гостеприимство и извините за беспокойство.

Да, разговор явно пошел не в ту сторону, поэтому я сердито посмотрел на нее и сказал:

— Маруся, хватит валять дурака. Вот что ты сейчас делаешь?

— Не твое дело, — фыркнула в ответ она.

— Как раз мое, — сказал я. Блин, не скажешь же, что я ее отец и дело именно в этом. Пришлось выкручиваться: — Я, как хозяин санатория, должен делать так, чтобы все мои гости чувствовали себя комфортно и чтобы не было никаких ссор. Тем более перед Новым годом. Маруся, ты че творишь?

Она посмотрела на меня суженными от злости глазами, а я торопливо продолжил, не давая ей ответить:

— Это какой-то детский сад! Очень глупая эта ссора. И главное, какой идиотский повод — разругались из-за того, что Терновский недостаточно счастливо ел твой борщ. И сейчас ты опять из-за ерунды начинаешь: тебя перекосило от того, что он похвалил борщ тети Нины. К твоему сведению, тетя Нина готовит так, как здесь больше никто не умеет! Это признали все, даже Алена Петровна, даже моя мать, хотя они считают себя кулинарными мастерицами. И тут ничего не поделаешь — она действительно талант. Что здесь такого, и почему тебя задело, что у нее более вкусный борщ?

— Ты не понимаешь, — покачала головой Маруся. — Он же…

— Все я понимаю! — опять жестко прервал ее я и запнулся.

Я и правда ее понимал. У Маруси своя кафедра, исследования, аспиранты и рабочий день не меньше Борькиного. Стоять после этого у плиты она отнюдь не обязана, а взрослый мужик при желании и сам способен сварить себе суп или заказать доставку. Но сейчас речь шла даже не о борще. Маруся сама превратила его в проверку на любовь, а теперь ее триггернуло, и она наказывала Борьку за то, что он эту проверку не прошел. А ведь ей просто хотелось семейного счастья. Поэтому и подтолкнуть ее в этом направлении не помешало бы.

Так что я выдал то, за что меня любая современная феминистка разорвала бы на куски:

— Твой любимый мужчина любит борщ со свеклой. А ты, вместо того чтобы пойти ему навстречу и приготовить борщ со свеклой или какой-нибудь гороховый суп, раз не умеешь со свеклой, начинаешь изображать истерики, причем на пустом месте. Что это такое, из-за какого-то борща подскочить и накануне Нового года рвануть черт знает куда, бросив его одного? Причем на глазах у всех! Вот в какое ты его положение ставишь? Ты же прекрасно знаешь, что у него самый трудный период как раз перед Новым годом! Ученые советы, спецсоветы, сплошные отчеты, доклады — ему дыхнуть некогда, но он вынужден все бросать и ехать за тобой, потому что тебе вожжа под хвост попала. Вспомни, разве так себя вела Белла, твоя мать, с покойным Сергеем Николаевичем?

Маруся вздрогнула, мотнула головой, мои слова ей явно не нравились, но последнее упоминание немного притушило пылающий пожар в груди.

— И Борька тоже дурак, — добавил я. — Публично сравнивать твой борщ с чужим ему никто права не давал. С ним я поговорю отдельно. Но сейчас разговариваю с тобой.

Она посмотрела на меня более снисходительно и сказала:

— Просто я поняла, что мы не сходимся характерами. Ничего у нас с ним не получится.

Я опять посмотрел на нее и не выдержал, сказал:

— Дура ты, Маруся, раз так. Из-за свеклы в борще готова растоптать и свою жизнь, и его, и жизни окружающих вас людей.

— Какое окружающим людям дело до моей жизни? — фыркнула Маруся.

— Ну как какое? Тот же Сашка, у которого у самого огромные проблемы. И ты, кстати, из-за своих вот этих мелких надуманных ссор даже не спросила, что у него случилось, почему он тут. А ведь он переживает, глядя на тебя. Та же Алена Петровна, как я понимаю, не чужой вам человек, тоже волнуется. Да и другие, которые к тебе привязались, для них это все сложно. А уж эмоции самого Бориса Альбертовича тебе вообще, я смотрю, по барабану. Так получается…

Маруся промолчала, ведь ей нечего было мне сказать, а я продолжил:

— В общем, так, Маруся. Хорош дурака валять. Ты сейчас возвращаешься в столовую как ни в чем не бывало. После обеда вы миритесь с Терновским, причем первый шаг делаешь ты.

— Я не буду делать первый шаг! — взвилась она.

— Ну, скажем так, первый шаг он уже сделал: бросил ученый совет, примчался из Москвы с букетом, предложением руки и сердца и готовностью отдать тебе все, что у него есть. А ты, вместо того чтобы честно решить, нужен тебе этот человек или нет, продолжаешь устраивать ему проверки и наказывать за неправильные ответы. Ты его что, прогнуть под себя решила? То есть довести до такой степени, чтобы он стал твоей комнатной собачкой, как Альфик у Элен? А теперь скажи, Маруся: ну вот предположим, риторически, что удастся тебе его прогнуть — ты женщина с характером, и данные у тебя генетически прекрасные. Вот прогнешь ты его, так подумай: тебе самой потом захочется жить рядом с таким мужиком?

Маруся посмотрела на меня таким ошеломленным взглядом, что не нашлась с ответом.

А я посмотрел на нее, осуждающе покачал головой и сказал:

— Ну вот видишь, как все со стороны выглядит. И не надо, не отвечай. Просто сама задумайся. Дай Терновскому возможность выйти достойно из этой ситуации. Помирись с ним. Тем более если ты варишь хреновый борщ…

— Ну, понимаешь, Сережа… — покраснела вдруг Маруся и до слез закусила губу. — Просто у нас дома всегда было так, что готовила моя мама, а она, поверь, очень вкусно готовила. А потом мне пришлось уехать. И там я попала в совсем другую обстановку. Там началась аспирантура, исследования, там особо не до борщей было. А потом, когда я ушла от мужа, получилось, что мы стали встречаться с Борькой, а я, как оказалось, ну вот так вот… — Она в конце сбилась и умолкла, растерянно глядя куда-то в сторону и стараясь не встречаться со мной глазами.

И я все понял. Ситуацию надо было исправлять, так что я сказал спокойным голосом:

— Маруся, смотри, сейчас праздники. До какого там мы гуляем, до одиннадцатого?

— До девятого января в этом году, — поправила меня Маруся.

— Вот, значит, я считаю, что поступим мы таким вот образом. Вы с Терновским до девятого остаетесь в санатории.

— Да что я здесь буду делать?

— Подожди, не перебивай. Терновский как раз будет заниматься со мной, поможет мне с исследованиями и Елисею Ротоносу программу разработать. Кстати, мы вот подумали, как ты смотришь на то, чтобы взять Елисея соискателем? Как раз за эти дни Терновский ему с программой диссертационных исследований поможет. В общем, заняться ему тут будет чем. А ты, если сама хочешь закрыть этот борщовый вопрос, попросишь тетю Нину и Алену Петровну показать тебе пару вещей. Они тебя такому научат в готовке, что этот твой гурман Терновский пальчики оближет и даже руку по локоть сгрызет. Я тебе это обещаю: станешь самой лучшей хозяйкой, не хуже, чем твоя мама. Не ради Борьки даже, а ради себя, чтобы больше не чувствовать себя дурочкой перед плитой. Остальное время вместе поработаем, нам же еще статью доделать надо, да и с патентом вопрос подзавис.

Маруся просияла и радостно засмеялась.

— Ну вот и все, — подытожил я. — А теперь пошли-ка в столовую. Ты совсем замерзла. И помирись с Борисом Альбертовичем, Марусь. Он все-таки хороший мужик.

Она кивнула, я приобнял ее за плечи, и мы вернулись по хрустальной от льда дорожке к главному корпусу санатория, поднялись по обледеневшим ступенькам, которые Япар домовито посыпал песком, чтобы не поскользнулись гости.

Я начал открывать тяжелую дверь, когда Маруся осторожно тронула меня за рукав и заглянула в глаза.

— Кто ты, Сережа? — вдруг спросила она.

От такого вопроса я вздрогнул.

— В каком смысле? — сказал я и аж отпустил дверь, которая с грохотом закрылась.

— Ты знаешь, я с тобой разговариваю, и мне всегда так хорошо становится, — запинаясь, сказала она, а потом задумчиво добавила: — И ты знаешь, у меня такое впечатление иногда складывается, что со своим отцом разговариваю.

У меня аж на сердце похолодело, и я думал, что прямо сейчас упаду в обморок. Но усилием воли взял себя в руки и сказал, стараясь говорить ровно:

— Да с каким там отцом, Маруся? Что ты такое говоришь? Мы же с тобой ровесники. Ну, может, год разницы.

Она опять посмотрела на меня и сказала:

— Ты знаешь, а еще у меня была мысль, но это скорее у Борьки, что ты внебрачный сын моего отца и мой брат.

От такой версии у меня чуть волосы дыбом не встали, хотя они у этого Сереги были от природы слегка курчавыми. И мне это совершенно не улыбалось, поэтому я покачал головой и твердо сказал:

— Маруся, ты мою маму, Веру Андреевну, видела?

— Видела, — кивнула она. — Славная женщина.

— Ты можешь себе представить, что она заведет роман на стороне и будет изменять Николаю Семеновичу?

Маруся усмехнулась и покачала отрицательно головой.

— Давай посмотрим на это с другой стороны… — заговорил я, заранее мысленно извинившись за то, что скажу, перед Серегой и его чудесными родителями. — Вот посмотри на Веру Андреевну. Как ты считаешь, на фоне твоей эффектной мамы или той же Ирины могла бы Вера Андреевна заинтересовать такого человека, как покойный академик Епиходов? Именно по-женски заинтересовать, не говоря уже об общих интересах?

Маруся кивнула: да, сморозила глупость. Но потом покачала головой:

— И все равно, Сереж, ты мне как… ну не знаю, как брат, что ли. Очень с тобой… уютно. Нет-нет, ты не подумай! — осознав, что сказала, отпрянула она. — Как мужчина ты меня вовсе не привлекаешь!

— И слава богу, — улыбнулся я. — Давай уж и правда останемся друзьями, пока Терновский мне голову не оторвал.

Она звонко рассмеялась, взяла меня под руку, и мы вошли в столовую.

В коридоре топтался растерянный Терновский, который ходил вокруг вешалки и что-то искал. Увидев нас, он возмущенно сказал:

— Так вот кто мою куртку утянул! Отдавай, Епиходов!

Я понял, что действительно второпях натянул куртку Терновского, и начал снимать. Тем временем Маруся подошла к нему, обняла, поцеловала и сказала, заглядывая в глаза:

— Прости меня, пожалуйста, родной. Я была неправа. Прости, что устроила сцену и ушла.

— И ты меня прости, — растерянно сказал Терновский. — Я ляпнул, не подумав. Твой борщ тут вообще ни при чем… просто подметил машинально про свеклу, понимаешь… Я ж с детства… Мы же долгое время в маленьком поселке в Заполярье жили, и свекла у нас была дефицитом. Ее баржами раз в году привозили, часто гнилую. И если маме удавалось в борщ положить, для нас прямо как праздник был… В общем, прости.

В столовую мы входили с такими лицами, словно вообще ничего не произошло. Все сидели за столом и тоже делали вид, что вообще ничего не случилось. Мы ели дальше практически в полном молчании. Николай Семенович пытался рассказывать какие-то случаи, Альберт Каримович ему помогал, даже Наиль пытался шутить, но это все у них получалось как-то вяленько и совершенно неубедительно. Этой большой и разнородной компании явно требовалось время и что-то общее, чтобы было о чем поговорить.

Наконец, когда трапеза уже подошла к концу и все принялись уплетать пирожки с ароматным малиновым чаем, Элен воскликнула, прерывая тяжелую атмосферу:

— Господа хорошие, — взволнованно сказала она, — а что же это получается? Подарков все ждут, а никто никуда и не торопится. Вот сейчас обед пройдет, опять начнете то елку украшать, то еще какими-то делами заниматься, а кто подарки дарить будет?

Я аж как-то завис. Честно говоря, в последние дни на меня столько всего навалилось, что я совершенно выпустил это из виду. Знал, что подарков Элен накупила: она мне несколько раз говорила, и я даже видел эти коробки у нее в комнате. Но что и как там полагалось с ними дальше делать, совершенно не представлял.

Вообще, если по-хорошему, надо было выбрать тамаду, и все ожидали, что эта роль достанется мне. Но, честно говоря, я и в той жизни никогда тамадить не любил и, осматривая коллектив, собравшийся за столом, не представлял, на кого можно взвалить эту тяжелую, но почетную миссию. Все были либо интеллигентами до мозга костей, либо боялись светиться перед большим количеством народа, либо Михалычем.

Поэтому я развел руками и неуверенно сказал:

— Ну, я не знаю, что вам ответить на этот вопрос. Вот в праздниках я не понимаю вообще ничего. Помогите, пожалуйста, товарищи.

И товарищи сразу воспаряли. Поднялся гул, шум, каждый пытался высказать свое единственно правильное мнение, начался такой галдеж, что Терновский не выдержал и громко постучал ложечкой по стоящему рядом графину с компотом и не останавливался до тех пор, пока самая громкая, Фарида Равильевна, не затихла.

— Так, — сказал Борька хорошо поставленным академическим голосом, — попрошу по существу. Давайте будем говорить по очереди. Итак, первое слово предоставляется Элен, раз она, насколько я понимаю, озаботилась подарками, как единственный ответственный человек в нашем коллективе. Слушаем вас, Элен.

От того, что все взгляды устремились на нее и первое слово дали ей, Элен приосанилась и радостным и звонким голосом начала рассказывать:

— Я имею в виду, что подарки мы взяли для стариков из дома престарелых, — начала она, но тут же была перебита тетей Ниной:

— Так они ведь уже съездили в дом престарелых! Что, два раза машину будем гонять?

Элен, прищурившись, посмотрела на тетю Нину и ответила:

— Ничего страшного, на один-два литра бензина мы не обеднеем. А кто им доктор?

При этих словах все посмотрели на меня, и я сделал вид, что это вообще меня не касается. А Элен тем временем продолжила:

— Кто им доктор, что они поехали в дом престарелых и меня с собой опять не взяли? Я бы им напомнила про подарки. А раз так, значит, надо ехать заново.

— О, так это сколько времени займет? — озадаченно протянула Ева.

— Ну да, мы так не успеем до Нового года со всеми делами разобраться, — поддержала ее Алена Петровна.

— А я за, — решительным тоном сказала Алиса Олеговна. Виталик, сидевший рядом, поморщился.

А Сашуля посмотрела на меня и сказала:

— Ну так, по логике, можно бы и в больницу заглянуть, коллектив тоже поздравить, они же ждут. Не думаю, что Ачиков… — В этом месте она запнулась, вспыхнула, а потом все-таки закончила. — Не думаю, что Сергей Кузьмич будет особо народ поздравлять.

— Подарков хватит на всех, — подтвердила Элен. — Я об этом загодя подумала. Причем нужно не только коллектив поздравить, но и тех пациентов, которые, к сожалению, остаются на новогодний праздник в больнице. Им тоже можно преподнести по небольшому подарочному набору. У нас все предусмотрено. Правильно, Прохор Евграфович?

Прохор Евграфович, который скромно сидел в самом конце стола, молча хлебал чай и участия в дебатах не принимал, при этих словах подтвердил:

— Правда.

— Но это же мы так раздаривать будем до завтрашнего дня, — опять подала голос Алена Петровна.

— А вот для этого нам и нужен Дед Мороз, — сказала категорическим голосом Сашуля.

— Правильно, правильно! — добавил анестезиолог Самарцев. — Дед Мороз обязательно нужен, но я больше его играть не буду, уже больно старый для этого. Вон молодежи у нас полно, пусть и будут Дедами Морозами.

Все опять почему-то посмотрели на меня.

— Ну, раз надо, так надо — буду Дедом Морозом, — вздохнул я. — Хотя речи говорить особо не мастак на всех этих корпоративах.

— А я считаю, — опять вставила Элен, — что один Дед Мороз действительно будет раздавать подарки до завтрашнего вечера. Поэтому нам нужно несколько Дедов Морозов.

— Десант Дедов Морозов! — оживленно хихикнул Альберт Каримович из своего угла, помешивая ложечкой чай.

— Да, именно так — десант Дедов Морозов, — воскликнула Элен. — Я считаю, что из вас тоже получится замечательный Дед Мороз, Альберт Каримович. И из вас, Николай Семенович, и из вас, Александр Михайлович. Вы все будете хорошими Дедами Морозами.

— А как же я? — с нешуточной обидой в голосе возмутился Наиль.

— Ну ты, конечно, тоже.

— А я? — сказал Елисей.

— Мал еще, — добродушно хмыкнул Альберт Каримович, и все рассмеялись.

Елисей покраснел, но на шутку не обиделся, тоже усмехнулся. И на общем собрании было решено выделить пятерых Дедов Морозов от нашего санатория. Но Елисея мы все равно собирались взять с собой, чтобы он начал знакомиться с персоналом больницы.

— Итак, значит, с Дедами Морозами мы разобрались, — одобрительно высказалась Элен, — теперь нужна Снегурочка.

— Тогда уж лучше, чтоб было семь дедов Морозов и одна Снегурочка. Типа как Белоснежка и семь гномов, — задумчиво сказала Танюха.

Все сразу же на нее посмотрели, прикидывая, сможет ли она быть Снегурочкой или нет. Танюха покраснела и сказала:

— А че я? Чуть что — сразу я? Вон Ева какая худенькая, красивая, вот пусть и будет типа Снегурочкой. Или вон Венера.

Ева посмотрела на Танюху и хотела было возразить, но тут Элен опять встала и сказала:

— Так! А с чего это вы, дорогие девушки, решили, что Снегурочками будете вы? Право быть Снегурочкой нужно еще заслужить! А пока у вас особых заслуг не наблюдается.

Она посмотрела по очереди на Танюху, Еву, Марусю и Венеру.

— Вот я лично буду Снегурочкой.

— А почему это вы Снегурочкой? — моментально ревниво возмутилась тетя Нина. — Может, я тоже хочу быть Снегурочкой. Между прочим, я в молодости в самодеятельности нашего стройотряда ого-го как песни запевала!

— Ну вот и замечательно! Раз хотите — значит, будете! И пусть будет у нас тоже несколько Снегурочек.

И не успел я даже обалдеть от такого поворота событий, как Снегурочками срочно захотели быть все. И в результате у нас получилось, что и Элен, и тетя Нина, и Алена Петровна, и Серегина мама, и даже молчавшая до этого загадочная старушка Капитолина Леопольдовна — все срочно решили стать Снегурочками.

Деды Морозы приосанились, молодцевато крякнули, но тут сразу же встал вопрос о костюмах.

Хотя и тут было решено, что это не проблема. Самарцев сказал, что вот он сейчас позвонит в Дом культуры, а там этих костюмов завались. Решили срочно туда отправить Прохора Евграфовича, чтобы привез. С размерами, может, и не угадает, но плюс-минус там, если че, можно ваты напихать. И все посмотрели на щупленькую Элен. Она хихикнула и сказала:

— Главное, глаза поярче накрасить. А ты, Прохор Евграфович, поезжай и все привези. И побыстрее надо. Нам же еще репетировать.

И тут вдруг всегда толерантный и покладистый Прохор Евграфович взбунтовался. Точнее, не то чтобы прям бунт устроил, просто буркнул недовольным голосом:

— Не поеду, раз так!

— Чего это? — нахмурилась Элен.

— А что, все будут Дедами Морозами, а как же я?

В общем, пришлось убеждать Прохора Евграфовича, что решая, кто будет Дедами Морозами, его тоже имели в виду. Ну что за Новый год, если он не будет Дедом Морозом⁈

Успокоенный и умиротворенный Прохор Евграфович отбыл за костюмами, и все засуетились: Венеру, Еву и Танюху оставили убирать со стола, а Снегурочки дружно ломанулись наводить красоту. Нам же, как Дедам Морозам, которым требовалось всего лишь надеть полушубки и намазать щеки красным, было велено сортировать коробки с подарками.

Решили, что поедем тремя машинами: моей, Прохора Евграфовича и Михалыча. Эдакий новогодний поезд.

Кажется, этот Новый год я запомню навсегда…

Глава 18

Когда все наконец облачились в костюмы, дамы накрасились по всем существующим снегурочкинским правилам, а мы с мужиками густо навазюкали красной помадой щеки и нос… В общем, когда все собрались, я, уже изрядно запарившийся в тулупе, рявкнул:

— Ну что, по коням!

— Ага, давайте уже! — согласилась со мной Элен и начала распоряжаться: — Только осторожно! Подарки грузите вон туда! Те коробки — в машину Наиля, а вон те — Прохору Евграфовичу!

Пациентка или уже ангел-хранитель санатория взяла командование на себя. Тетя Нина ей уступила, хотя видно было, что таким положением дел она не очень довольна и лишь до поры сдерживается.

— А можно мы тоже поглядим? — попросила Сашуля. — Уж больно любопытно, как вы поедете их поздравлять. Нам ведь тоже хочется.

— Дык кто-то же должен стол накрыть и все остальное сделать! — строго сказала тетя Нина, но глаза ее лучисто смеялись.

В общем, оставили мы их на хозяйстве — пусть лучше елку украшают да овощи на оливье режут, а сами начали загружаться в машины. Транспорта, как назло, не хватало, поэтому пришлось срочно звонить Анатолию. Он моментально прискакал на своей, довольный, как слон, оттого что появился повод не помогать жене готовиться к Новому году.

— Ну, с Богом! Едем! — скомандовала Элен, махнула рукой, и мы все начали рассаживаться.

Я плюхнулся за руль своей машины, и так уж вышло, что рядом со мной устроилась Элен, а сзади загрузились тетя Нина, Вера Андреевна и Алена Петровна. Мужики разошлись по другим автомобилям.

— Жалко только, что музыки нет, а то какая бы хорошая вещь получилась, — вздохнула Элен, когда мы аккуратно двинулись через ворота санатория. — Можно было бы спеть им что-нибудь…

— Так можно же в телефоне поставить, — попыталась найти выход из ситуации рачительная Вера Андреевна.

— По телефону — это не то, — не согласилась Алена Петровна и тоже вздохнула. — А вот спеть под аккомпанемент рояля — это была бы красота!

— Музыки, говорите, нет? — задумчиво повторила тетя Нина, помолчала, повздыхала и вдруг просияла: — Эврика! Будет вам музыка, обещаю!

И она тут же набрала что-то на телефоне. А через секунду закричала в трубку так, что мы все чуть не оглохли, — орать в телефон тетя Нина любила по старой советской привычке:

— Чепайкин! Слышишь меня? Даю тебе шанс помириться. Через пятнадцать минут мы будем у дома престарелых. Нет, вашем, Моркинском! Да! Там! Короче, появишься с гармошкой ровно через пятнадцать минут — так и быть, поговорю с тобой. Не появишься — тогда прощай навсегда, пишите письма до востребования!

Что отвечал ей бедняга Чепайкин, осталось неизвестным. Ошеломленная Алена Петровна, которую сразу по прибытии в санаторий со всеми подробностями посвятили в авантюру Чепайкина, только и протянула растерянно:

— Вот это да…

— Так его! — одобрительно сказала Элен и тут же сварливо прибавила: — А нечего было козу забирать да вдобавок невесту чуть ли не у алтаря бросать!

Бабоньки согласились с такой постановкой вопроса, роли снегурочек были моментально позабыты, и всю оставшуюся дорогу все взахлеб, перебивая друг друга, обсуждали подлого негодяя Чепайкина. Особенно почему-то всех возмущал его афронт с козой Афродитой.

Тетя Нина приосанилась, потому что у нее теперь появился легальный повод вызвать Чепайкина. Более того, чувствуя всем существом поддержку женского коллектива, она принялась еще пуще жаловаться на злодейку-судьбу и конкретно на злодея Чепайкина. А чтоб знал!

Вот под такие интересные разговоры мы и доехали до самого дома престарелых.

— Надо было Терновского взять, — сказал я, разглядывая ворота. — А то, может, опять не пропустят.

— Ну как это десант Дедов Морозов не пропустят? — рассмеялась Элен.

И правда, ворота открылись, мы благополучно въехали и начали выгружаться прямо у порога. Навстречу выскочил давешний охранник и, увидев нас, удивленно всплеснул руками:

— А Валентин Захарович уже домой ушел, нету его на месте! Да и из персонала мало кто остался, трое всего дежурных.

— Так нам ваш Ротозеев и не нужен, — мило улыбаясь, ответила Элен. — Мы только всех поздравим и сразу отбудем. Пропустите нас, пожалуйста, буквально на пятнадцать минут. Кстати, а это вам. — И с этими словами она протянула опешившему охраннику большую коробку. А потом смущенно добавила: — Точнее, внучкам вашим, жене. Ну и вам тоже.

— Что? Что это? — забормотал озадаченный охранник. — Взятка?

— Да какая же взятка⁈ Подарок на Новый год. В коробках сладости вашим девчонкам и набор кремов для рук и лица — жене. И вам там кое-что интересненькое найдется, сами посмотрите! По-моему, такой новогодний подарок никакая не взятка, — мило улыбнулась ему Элен, и охранник моментально стал предан ей душой и телом. Проникся он настолько, что лично помогал нам таскать коробки с подарками внутрь.

Мы вошли тихо, крадучись, стараясь не потревожить стариков раньше времени, поднялись наверх и с удивлением обнаружили, что никакие столы им не накрыты. Словно и не Новый год на носу, а самый обычный, рядовой день. Точнее, вечер.

Старики сидели кто по комнатам, кто в холле, некоторые играли в карты, но никакого предпраздничного настроения у них и в помине не было.

— О как! — тихо пробормотала тетя Нина, но я ее услышал.

Ответить, впрочем, не успел: от лестницы в коридоре внезапно грянула разудалая музыка. Да не просто абы какая музыка, а «Прощание славянки», причем на гармошке!

Это был Чепайкин! Успел!

Он стоял у входа в холл и растягивал меха со всем старанием и энтузиазмом. Улыбка тети Нины растянулась от уха до уха, и казалось, в эту минуту она готова зажигать звезды.

Бедные старички побросали свои дела, повысовывались из комнат и недоверчиво, радостно смотрели на десант Дедов Морозов и Снегурочек, которые выстроились вдоль стены с огромными мешками подарков. Смотрели во все глаза и на Чепайкина, наяривавшего мощный бравурный марш. Брошенная колода карт сиротливо валялась на столе рядом с чьим-то сероватым клубком для вязания.

А Чепайкин все наяривал и наяривал.

Альберт Каримович просемафорил глазами тете Нине, та понятливо кивнула и пнула зазвездившегося Чепайкина по ноге. Намек он понял сразу: оборвал марш прямо посреди куплета и посмотрел на тетю Нину преданным взглядом. Гармошка сделала «вжжу-у-ух» и заткнулась.

Моментально стало тихо-тихо.

Старички стояли шеренгой напротив и боялись даже пошевелиться — видимо, чтобы не вспугнуть Дедов Морозов со Снегурочками.

— Ну что, товарищи! — громко, хорошо поставленным преподавательским голосом воскликнул Альберт Каримович, чему я, признаться, удивился. — Дорогие вы наши, родные! С наступающим Новым годом! Желаем вам…

Альберт Каримович говорил и говорил, старики слушали, затаив дыхание, да я и сам заслушался. Он всех поздравил, пожелал всякого разного и такие красивые, проникновенные слова сказал, что сердобольная Алена Петровна даже шмыгнула носом. Что уж говорить про остальных — некоторые старики и старушки тайком утирали глаза.

— А теперь давайте праздновать! — предложил Альберт Каримович и громко стукнул об пол посохом.

— Ой, и подарки будут? Это все нам? — пискнула одна из старушек, с любопытством разглядывая увесистые мешки в руках Дедов Морозов.

— А подарки, дорогие мои детишечки, — хмыкнул Альберт Каримович, — еще нужно заслужить. Итак, кто хочет получить подарки — поднимите руку!

Оказалось, подарки хотели получить все. Какой-то дедок, видимо, глуховатый, руку не поднял — так та самая бойкая старушка подняла ему руку сама. Вот такая товарищеская взаимопомощь.

— Хотите, значит, подарков⁈ — весело покачал головой Альберт Каримович. — Тогда должны спеть нам песню. А чтобы песня просто так не пелась, мы с вами сейчас заведем хоровод!

— Но у нас нету елки, — растерянно сказал один из старичков и прибавил: — А хороводы-то положено водить вокруг елки.

Попадись мне сейчас под руку Ротозеев, я бы, кажется, его убил. Неужели так сложно было поставить старикам хотя бы синтетическую елочку, самую маленькую, — порадовать их? Неужели в краю сплошных еловых лесов не нашлось живой ели? Да хоть бы пару колючих лап в вазы, для запаха! Видимо, не посчитал нужным.

Альберт Каримович и тот растерялся. Да и я, чего греха таить. Но тут крейсером «Авророй» вперед выступила тетя Нина.

— Елки у них, значит, нет! — свирепо проворчала она. — А чего ж вы не задумались: Новый год празднуете, а елки нет?

— Так мы… — начал было оправдываться какой-то старичок.

— Будет вам елка. Вот она, смотрите! — Тетя Нина ткнула пальцем на притихшего в уголке Елисея, который смотрел на все расширенными от изумления глазами. — Я же говорю, будет вам елка! Елисей, иди-ка сюда.

Она поставила его по центру, сунула в руки две гирлянды и объявила:

— Чем вам не елка? Всем елкам елка! Запевай, Чепайкин! Давай музыку погромче! И в хоровод!

Чепайкин грянул «В лесу родилась елочка», Снегурочки похватали за руки растерявшихся и обрадованных стариков и повели хоровод вокруг елки-Елисея. Деды Морозы не отставали: то частушки диджейским речитативом приговаривали, то запевали новую песенку, едва заканчивалась старая. Прошли три круга, развернулись и захороводили обратно. Сам я подключаться не стал: надо было приглядывать за обстановкой.

Тем временем подошел «наш» охранник и тихо спросил:

— Может, чайку поставить? Я так понял, вы им сладостей принесли — вот они и обрадуются.

— И то правда, — согласился я. — А чайник-то есть?

— Да что тут один чайник на такую ораву, — нахмурился он. — На кухне надо большой котел включать. Я знаю, как это делается, и умею, вот только одному несподручно…

— Я вам помогу, — вызвалась Вера Андреевна, мать Сереги, и решительно устремилась за ним. Анатолий тоже пошел подсобить.

Алена Петровна собралась было уйти следом, но я ее задержал и показал, что пусть лучше помогает остальным.

Отхороводили знатно, и Альберт Каримович разрешил выдать всем по одной конфете.

— А остальные еще заработать надо! — строго заявил он смеющимся старикам.

Многие тут же раскручивали фантики и торопливо ели конфеты. Видимо, соскучились.

Затем Чепайкин заиграл «Синий платочек», мы разбились по парам и закружились в вальсе. Мне досталась какая-то старушка. Сперва танцевали молча; я старался вести так, чтобы ей было не тяжело. Она улыбнулась мне и сказала:

— Божечки, как же хорошо, что вы к нам пришли. Прямо праздник получился. Настоящий. Мы ведь не особо к праздникам привычные. А знаете, я всю жизнь проработала у нас на почте и никогда себе ничего не позволяла. Нет, вы не подумайте, муж у меня не был ни алкоголиком, ни скрягой. Хороший был человек, трудящий. Просто мы все старались детям, внукам, а потом он умер, и осталась я одна. Пенсия маленькая, а я все равно норовила им все отдать.

Она помолчала и продолжила:

— И вот однажды иду я по улице, а к нам приехала машина из Йошкар-Олы. Она часто привозила разные вещи, одежки модные, молодые девчонки их и раскупали. Стою я, смотрю, а там платье — ярко-малиновое. Представляете? — Старушка даже засмеялась. — Шелковое! И так мне его захотелось! Это в прошлом году было, мне ведь уже восемьдесят два, а тогда был восемьдесят один. И зачем, казалось бы, мне уже такое платье? А очень хотелось. И я его взяла и приложила к себе — и такое оно было красивое. Я подумала: жизнь прошла, а у меня никогда и не было такого платья. И вы знаете, я вдруг неожиданно сама для себя попросила продавца отложить его, сходила домой, выгребла все деньги, которые у меня остались с пенсии, принесла и купила. А хотите, я его сейчас надену?

— Хочу, — сказал я.

— Ну, тогда вы мне пообещаете следующий танец? Я ведь это платье тут ни разу не надевала. Да и вообще нигде…

— Конечно, — сказал я. — Буду ждать и очень хочу увидеть вас нарядной. Пожалуйста, доставьте мне такое удовольствие. А потом мы с вами станцуем.

Она серьезно кивнула, остановилась прямо посреди зала, сделала мне полуреверанс и, тяжело переваливаясь и шаркая войлочными туфлями, ушла к себе в комнату.

Я вздохнул. Спрашивать, где ее дети и внуки, которым она всю жизнь все отдавала, не хотелось, да и так все было понятно. Видал я таких стариков в приемных и в казенных коридорах — тех, кого привозили чужие люди, а забирать было некому. Поймал себя на том, что злюсь даже не на Ротозеева, а на кого-то большого и безымянного, кто так устроил: человек всю жизнь отдает, а под конец радуется одному-единственному танцу. Злиться было не на кого и незачем. Я просто пообещал себе, что станцую с ней еще раз.

А тем временем музыка закончилась, и Альберт Каримович зычно объявил, что настало время раздавать подарки. Все оживленно зашумели и подались вперед, ближе к нам.

Первым он вызвал ближайшего старика. Им оказался небезызвестный Аристарх Петрович по кличке Трутень. Альберт Каримович заставил его рассказать стихотворение, и, к моему удивлению, Трутень хорошо поставленным голосом выдал «Про Федота-стрельца, удалого молодца». Причем кусок довольно большой, да еще и в ролях. Я решил, что к нему стоит присмотреться повнимательнее.

— Замечательно! — похвалил его Альберт Каримович.

Все захлопали, и вспыхнувший от удовольствия Трутень раскланялся под аккомпанемент гармошки Чепайкина и аплодисменты старичков. Альберт Каримович торжественно вручил ему подарок. Трутень тут же отошел к окну, воровато огляделся, залез в большой раскрашенный пакет, достал оттуда самую большую конфету и принялся ее торопливо есть, улыбаясь и даже урча от удовольствия.

Как увидели старики такую конфету, так и сами срочно захотели подарков. Поднялся гвалт. Народу было много, а время поджимало, и умница Альберт Каримович принял соломоново решение: разделил всех на группы по шесть-семь человек, вызывал одну за другой и давал каждой какое-нибудь задание. А мы, десант Снегурочек и Дедов Морозов, потом вручали всем подарки.

Задания были разные и всем ужасно нравились. Одна из групп спела «Три белых коня» — ее задорно подхватил весь зал. Потом хором про то, как «мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним», следом грянули «Кабы не было зимы» и «Ой, мороз, мороз». Закончили «Потолком ледяным». Охрипли все, но пели громко и старательно, как говорится, от души. А после читали стихи, травили байки и даже анекдоты.

Один старичок предложил сплясать «Яблочко», но остальные не согласились — колени не те. Тогда он сам попробовал что-то изобразить вприсядку, да только тоже не сдюжил. От падения его спас Елисей, все посмеялись, и подарок ему все равно вручили.

Чепайкин заиграл «Старый вальсок», тут подошла «моя» старушка в шелковом малиновом платье и, чуть робея, пригласила меня на танец. Мы закружились, и она была счастлива, вся так и светилась от радости.

— Красиво? — чуть застенчиво спросила она.

— Очень красиво, — ничуть не покривил душой я. Платье хоть и сидело на ней так себе, но сияющие глаза и ясная улыбка компенсировали все.

— Вы не успели получить свой подарок, — сказал я, когда танец закончился.

— Знаете, этот танец для меня — самый большой подарок, — улыбнулась она, поправляя манжеты платья.

— И все же, как Дед Мороз, отпустить вас без подарка я не могу, — сказал я делано строго и вручил ей большой пакет.

— Но все ведь зарабатывали подарки стихами да песнями, а мне-то за что?

— За то, что у вас самое красивое платье, — честно ответил я.

Она засмеялась, и лицо у нее стало счастливое-счастливое, как в детстве.

Когда все подарки были розданы, вошла Вера Андреевна и позвала всех пить чай.

И мы пошли пить чай. Сидели за столами в столовой, ели сладости, смеялись, шутили и просто разговаривали.

А еще привели самую старенькую жительницу дома — девяностодвухлетнюю Ефросинью Григорьевну, сухонькую, похожую на одуванчик старушку с выцветшими глазами.

Усадили ее, аж трясущуюся от дряхлости, на стульчик, дали чашку, туда налили сладкого чая, а в другую руку сунули кусочек пирожка с малиновым вареньем. И такая она была радостная от того, что ее тоже позвали среди людей, сидела, смотрела, трясла головой, плямкала беззубыми деснами кусочек пирожка и тихо улыбалась…

Глава 19

А потом Чепайкин, конечно, отчебучил.

Только-только мы намылились собираться, увидев, что старики допивают чай, а все сладости давно съедены, как вдруг на середину столовой вышел Чепайкин, приосанился и громко крикнул:

— Внимание!

Все разговоры моментально стихли, ложечки перестали стучать о край чашек, и десятки любопытных глаз устремились на Чепайкина. А он окинул людей пристальным взглядом и вдруг ка-а-ак выдал:

— Люди добрые! Вот прямо сейчас, при всех, при вас я признаюсь, что был неправ и очень обидел самого лучшего в мире человека.

Он повернул голову, посмотрел тете Нине прямо в глаза и воскликнул:

— Ниночка, милая, выходи за меня замуж! — И бухнулся на колени.

Все ахнули, а Чепайкин продолжил как ни в чем не бывало:

— Отдаю тебе всего себя — и руку, и сердце, и все, что у меня есть, аж до самых печенок!

Старики обрадовались, разулыбались, радостно зашушукались и зааплодировали, и поднялся такой шум, что прямо ой.

Тетю Нину тут же бросились поздравлять, даже не дожидаясь ответа, — а чего ждать-то, раз и так все давно ясно. Старички ринулись к Чепайкину, принялись хлопать его по плечу и нахваливать, а бабоньки дружным хором заохали и заахали — словом, поднялся такой гвалт, что хоть уши затыкай. А я стоял, смотрел на все это и не знал, смеяться или плакать.

Похоже, мои надежды на скорое возвращение в санаторий придется кардинально пересмотреть.

— Что делать будем? — озабоченно посмотрел на меня Наиль. — Время поджимает, наши там небось уже извелись, а мы даже в больницу не заехали, а ведь скоро надо быть на месте.

— Ох, — тяжко вздохнул я и развел руками. — Опять на меня все проблемы повесили…

— А вы переадресуйте их Альберту Каримовичу, — хитро подмигнул мне Наиль. — Мне кажется, он прекрасно вошел в роль тамады.

— И то правда, — сказал я, подошел к библиофилу и заговорил: — Альберт Каримович, видите, что творится? Как бы нам все это аккуратненько закруглить и двинуться дальше? В больнице тоже ждет коллектив, скоро все по домам разойдутся, да и больные ждут. Нам же еще надо успеть в санаторий, а наши новобрачные все никак не разберутся со своими делами. Да и восхищенные зрители не отпускают.

— Сейчас все решим, Сережа, — кивнул Альберт Каримович. — Ты уж поверь.

В костюме Деда Мороза он вышел на середину и, перекрывая шум, громко объявил:

— А теперь, дорогие мои, ответьте на такой вопрос: понравился ли вам этот праздничный Новый год?

— Понравился! — закричали старички, а некоторые от избытка чувств еще и зааплодировали.

— Тогда давайте скажем спасибо старому году и откроем сердца новому. И все дружно воскликнем: «Новый две тысячи двадцать шестой год, приди!»

Все воскликнули, повторив за ним слово в слово.

— Засим откланиваемся, всем спасибо, а мы, десант Дедов Морозов и Снегурочек, двигаемся дальше. Следующий объект — больница. Там нас ждут врачи и пациенты, больные люди, и мы должны их поздравить и тоже спеть хорошую песню, правильно?

— Правильно! — закричали старички и перестали пытаться нас задержать.

Видно было, что расставаться с нами им ужасно не хочется, но ничего не поделаешь — все хорошее когда-нибудь кончается, и новогодняя сказка тоже.

И вот не прошло и пары минут, как мы, разгоряченные и разрумянившиеся, уже сидели в машинах. Все потеснились, и шестым пассажиром в моей машине оказался Чепайкин. Вера Андреевна и Алена Петровна были худенькими, да и тетя Нина отнюдь не толстой, так что он поместился сзади, потеснив Снегурочек, и всю дорогу сыпал анекдотами и прибаутками, да такими, что я это выдержал только благодаря близости санатория к больнице.

Когда мы подъехали к центральному входу, я спросил:

— Ну что, выгружаемся?

— А то! — с энтузиазмом откликнулся Чепайкин, словно все происходящее было его заслугой.

Выбравшись из машины, мы достали подарки, припасенные для медперсонала и пациентов. Большая часть последних уже спали: день, конечно, праздничный, но время позднее, а у больных режим. Коллектив разошелся, осталось лишь несколько человек, которые «устали» на корпоративе и признаков жизни практически не подавали.

— И что теперь делать? — растерянно спросил я десант Дедов Морозов и Снегурочек. — Сами же видите, слишком поздно приехали. Так что, будем тащить подарки обратно в санаторий?

— Можно оставить здесь, — предложила тетя Нина, которая искоса поглядывала на Чепайкина.

Тот молодцевато расхаживал гоголем и едва сдерживался, чтобы не нарушить режим своим соло на баяне.

— Ну, здесь оставлять — совсем не вариант, — возразила Элен. — Гарантирую: пока все вернутся после праздников, от подарков ничего не останется, и концов потом не найдешь.

— Так что ж делать? — спросил я.

— Да знамо что, — сказал рачительный Анатолий. — Вон кабинет Лиды. Давайте отнесем все туда и оставим записку, кому что раздавать. Праздники закончатся, они выйдут — там и раздадут, и все нормально получится.

— А давайте, — решили мы, благо тратить время больше не хотелось, а до Нового года оставалось всего ничего.

Анатолий позвонил Лиде и объяснил ситуацию. Получив добро, мы занесли подарки в ее кабинет, который нам открыла по ее просьбе, дежурная. И вот через каких-то пятнадцать минут, веселые и довольные, мы загрузились обратно по машинам и поехали в санаторий.

До Нового года оставалось меньше трех часов.

Когда мы вернулись, я поступил как истинно мудрый правитель: встал в сторонке и пропустил всех вперед — пусть гнев тех, кто все подготовил и заждался нас, падет на них, а я уж потом явлюсь весь в белом пальто. Хитро? Коварно? Но должны же и у меня быть хоть какие-то плюшки — а то я только и делаю, что бегаю и всех спасаю или решаю чужие проблемы.

Возле меня остановился Наиль — видимо, тоже сделал правильные выводы.

— Хорошо же со стариками получилось? — спросил я, улыбнувшись.

— Да, — кивнул он. — Вообще замечательно, даже не ожидал. Они радовались как маленькие дети. Видать, нечасто им такая радость перепадает.

— Это да… — протянул я.

— Как же страшно вот так всю жизнь проработать, а потом ждать конца в одиночестве…

Я не нашелся, что ему ответить.

— А вы видели, что та старушка делала? — послышался голос Елисея, который, оказывается, тоже остановился рядышком.

— Нет, а что она делала? И что за старушка? — не понял Наиль.

— Загадочная старушка такая. Та, что приехала с Фаридой и остальными и все время молчит, только ходит и высматривает, — пояснил Елисей.

— Капитолина Леопольдовна, что ли? — удивился я.

— Ну да, она. Когда вы перед стариками выступали, она стояла в сторонке и что-то записывала в блокнот. И еще все время ходила промеж людей, слушала и тоже что-то записывала.

— О как, — удивился я, причем сильно. — А что именно?

— Да я пытался разглядеть, — извиняющимся тоном сказал Елисей, — но сами же видели: меня нарасхват таскали на танцы, толком и не посмотришь.

Да уж, Елисей, после того как изобразил елочку, пользовался среди здешних старушек повышенным спросом. Они танцевали с ним по очереди и не давали присесть ни на секунду. Какое уж тут слежение за таинственной Капитолиной Леопольдовной.

— И как узнать, что она писала и зачем? — задумался Наиль.

— Может, просто спросить? — сказал я.

— Нет-нет-нет, — замотал головой Наиль. — А вдруг там компромат? Мы уже столько раз с такими людьми сталкивались, что не знаешь, чего от кого ждать.

— Тогда давайте просто понаблюдаем, — предложил я, — да так, чтобы она не заметила. Но потом, сейчас надо поспешить, а то нас там уже заждались.

И мы вступили в празднично украшенный холл санатория.

Дом еще гудел приготовлениями. Япар с двумя парнями протаскивал в столовую разлапистую елку, задевая верхушкой притолоку; из кухни, перебивая хвою, вкусно тянуло чесноком и запеченным мясом — Алена Петровна зря времени не теряла. Впрочем, большой стол пока стоял почти пустой, не считая мандаринов и белых салфеток, в ожидании возвращения тети Нины.

Я скинул тулуп и не сразу нашел, куда себя деть. За день получил столько эмоций, что теперь хотелось просто присесть и ничего не делать. Но сесть я себе не позволил. Вместо этого окинул взглядом зал и зацепился за Элен.

Наша главная Снегурочка сегодня выложилась по полной. Теперь она сидела у окна, в стороне от суеты, обмахивалась салфеткой и то и дело прижимала ладонь к груди.

Взяв с блюда мандарин, я подсел к ней.

— Элен, дайте-ка руку. Погадаю.

— На короля? — оживилась она и протянула ладонь. — Мне обычно на бубнового гадают.

— На синусовый ритм, — сказал я и осторожно перевернул ее руку запястьем кверху.

Положив пальцы на лучевую артерию, я для проформы посчитал пульс, хотя Система уже все выдала: сто двадцать восемь ударов, и ни одного ровного промежутка между ними. Мерцалка, старая знакомая, та самая фоновая, которую я поймал у Элен две недели назад, когда она едва не отъехала на кушетке у Сашули.

— Лекарство пьете? — спросил я. — «Ривароксабан» ваш?

— Пью, конечно. — Элен даже обиделась. — Когда вспомню.

— И часто вспоминаете?

— Ну-у, Сергей Николаевич… — затянула она. — Я же не склеротичка какая-нибудь. Через день вспоминаю. Почти всегда.

Я мысленно выругался. «Когда вспомню»! Да антикоагулянт, который пьют, когда вспомнят, — это не лечение, а результат ведет либо на операционный стол, либо в могилу.

— Смотрите, Элен, — сказал я и, очистив мандарин, выложил дольки на салфетку. — Вот это ваше сердце. Предсердия у вас сейчас не качают кровь, а дрожат, словно холодец. Кровь в закоулке предсердия застаивается, а стоячая кровь портится, сворачивается в сгусток. Таблетка ваша не дает ей сворачиваться. Каждый пропущенный прием — это день, когда сгусток может слепиться и улететь в голову. Что случится дальше, рассказывать?

— Не надо дальше, — зябко повела плечами Элен и отняла руку. — Умеете вы, Сергей, испортить даме праздник.

— Ну что вы, напротив, я умею его продлить, — сказал я. — Лет на двадцать. А то и тридцать, ибо медицина нынче развивается семимильными шагами. Поэтому с завтрашнего утра живем по-новому…

Достав ручку, я отодвинул дольки и на свободной стороне салфетки расписал по пунктам. Антикоагулянты пить каждый вечер, с едой, и никаких «когда вспомню». Как раз у Александры Ивановны есть таблетница с ячейками на неделю, вечером заряжаем, утром проверяем. Однако, если все же день пропущен, удваивать не надо, просто продолжать. Утром и вечером замерять пульс в покое и записывать. После праздников — кардиограмма в ЦРБ и сутки с монитором на поясе, теперь туда можно ездить спокойно, не рискуя встретить в коридоре Ачикова. Ну и малую дозу от давления утром, чтобы сердце не разгонялось от каждой пляски.

— А проверять кто будет? — Элен повертела салфетку со схемой. — Вы?

— Александра Ивановна! — отрезал я, и она вздрогнула. — Она живет через стенку от вас, а у нее, как вы знаете, все строго.

— Это шантаж, Сережа! — вздохнула она.

— Это медицина, — сказал я. — И еще одно. Пора провести ревизию в вашей аптечке. Все ваши пузырьки — все до последнего витаминчика! — покажете мне.

Посмотрев на меня поверх очков, Элен снова показательно вздохнула и спрятала салфетку в рукав.

— С вами невозможно спорить, Сережа. Хорошо. Но учтите: раз уж я теперь у вас на казарменном положении, потребую должность.

— Будет вам должность, — пообещал я. — Инспектор по санитарному режиму. С подарками вы справились блестяще, теперь будете следить, чтобы старики пили таблетки по часам. С Ротозеевым мы как-нибудь договоримся, чтобы не чинил препятствий. Вам они, в отличие от меня, возражать не смеют. А как появятся свои пациенты в санатории, уже их будете контролировать, — улыбнулся я.

— Полномочия? — деловито уточнила Элен.

— Неограниченные, — сказал я, и мы ударили по рукам.

Тут ее окликнула Алиса Олеговна, а следом и тетя Нина: коробки с подарками путались под ногами, кто-то не находил своей роли, и без Элен предпраздничный кавардак грозил встать намертво. Она поднялась, разом подобравшись, и упорхнула наводить порядок.

А я, глянув на весело общавшихся Елисея, Сашку, Наиля, Венеру и Еву, направился было к ним, но передумал. Не стану перетягивать внимание, пусть парни осваиваются. Вместо этого отправился на крыльцо подышать.

И встретил там Сармана. За эти пару недель парень заметно переменился.

Тот Сарман, которого я в середине декабря застал у котельной, курил сигареты одну за другой и горевал по сбежавшей к йошкар-олинскому коммерсанту жене. Этот держался ровнее, смотрел прямее и плечи развернул.

— Сергей Николаич, — обратился он. — Можно спросить?

— Валяй.

— Помните, я вас тогда спрашивал… Бывает, человек знает, что плохо, а все равно тянет к чему-то или кому-то…

— Ты о жене бывшей? — спросил я.

— Да не, о другом, — отмахнулся он, и тут я увидел в его руке маленькую пластиковую коробочку с синим огоньком. Это был вейп, электронная сигарета. — Я же курить бросил. Совсем! Вот, на эту штуку перешел. Пацаны говорят — безвредно, пар один. Вот. Еще качаться начал, чтобы Лариску забыть, ну и втянулся. А в зале один умник очкастый сказал, что с вейпом я мышцы вообще не наберу, потому что никотин, мол, все нужные гормоны глушит, убивает тестостерон в ноль. Врет же? Я погуглил, но чет везде пишут по-разному и что попало. Вредно — не вредно. А мне бы разобраться.

Протянув руку, я сказал:

— Дай-ка посмотреть.

Сарман нехотя отдал устройство парения. Теплая гладкая коробочка удобно легла в ладонь, я мысленно запросил у Системы разбор, и передо мной послушно развернулся ярлык. Вот только не про сам дивайс, а про то, что внутри.

Жидкость для электронного испарителя

Действующее вещество: никотин.

Класс: алкалоид, стимулятор н-холинорецепторов.

Состав: пропиленгликоль, глицерин, ароматизаторы, никотин (солевая форма).

Взаимодействие с организмом :спазм периферических сосудов; рост ЧСС и артериального давления; повреждение эндотелия.

Что там намешано в жидкости, я раньше точно не знал — не моя епархия, да и не интересовался никогда особо. Но вот последняя строчка сюрпризом не была: как никотин обходится с сосудами и сердцем, любой врач знает и без подсказки.

— Врет твой очкарик, — сказал я и вернул вейп. — Про тестостерон уж точно врет. Я тебя даже удивлю, наверное, но у курящих мужиков его в среднем даже чуть больше, чем у некурящих. Так что этот довод забудь, он ложный, и любой, кто им пугает, просто пересказывает страшилку.

— Йес! — повеселел Сарман, глубоко затянувшись вейпом. — Так, значит…

— Погоди, не радуйся, — скептически оборвал я. — То, что одна страшилка вранье, не делает им и все остальное. Смотри. Ты бросил курить сигареты, а они били по тебе с трех сторон разом. Первое — угарный газ. Когда табак горит, из него идет та же дрянь, что из выхлопной трубы.

— Это я слыхал, — кивнул он, выдыхая облако пара с запахом дыни.

— А вот это вряд ли. В крови у тебя гемоглобин — представь, что красные вагончики, развозят по телу кислород. Угарный газ цепляется к ним в двести раз крепче кислорода и занимает места. Дышишь ты полной грудью, а до мышцы доезжает только половина нужного груза. Но тут, — я кивнул на вейп в его руке, — ты честно выиграл: в этой штуке ничего не горит, дыма нет, угарного газа, считай, нет. Этот пункт ты себе и правда выключил. Молодец.

Парень приосанился было, но я поднял палец.

— Только сторон осталось еще две, и вейп их не снимает. Никотин сам по себе разгоняет тебе пульс и давление, что с дымом, что без. Сердце стучит чаще на ровном месте.

— В тренажерке и правда колотится, аж в ушах отдает, — признался Сарман, снова затянувшись. — Думал, не втянулся еще.

— И это тоже, втянешься. Но частично виноват никотин, а из-за этого твое сердце во время подхода разгоняется быстрее, чем надо, а между подходами ты приходишь в себя дольше, чем сосед. А знаешь почему? Потому что ты дороже платишь за ту же самую работу.

Он нахмурился.

— А третья сторона?

— Третья… — задумался я. — Она самая стремная, Сарман, потому что речь о твоих сосудах. Ты пока молодой, о них не думаешь, но пройдет лет десять, и… Ладно, не буду тебя сейчас запугивать, просто объясню. Смотри, никотин изнутри корежит твои сосуды, рвет их, разрушает. У тебя там эндотелий, это такая тонкая выстилка, по которой скользит кровь. Из-за никотина эта выстилка, грубо говоря, становится шершавой, зарастает заплатками и сужается. К качалке это имеет самое прямое отношение, кстати.

— Какое? — нахмурился он, и голос из-за пара стал приглушенным, утробным.

— Видишь ли, мышцы растут там, куда исправно доходит кровь со всем, что нужно: с кислородом, белком, в общем, со всем, что ешь. Портишь сосуды, по которым идет доставка — тормозишь стройку. Понятно объясняю?

— А если совсем чуть-чуть? — расстроенно кивнув, спросил он. — Пару раз в день, не затягиваясь?

— Вот тут самое обидное, Сарман, потому что по сосудам зависимость не прямая. В смысле, даже если курить меньше, вреда меньше не станет. Кто-то считал, что одна сигарета в день дает почти половину сердечного риска, что и целая пачка. Ну а вейп свой, полагаю, ты изо рта вообще не вытаскиваешь? А что, на мороз выходить не надо, кури сколько душе угодно хоть в постели, хоть в туалете, да?

Набычившись, Сарман опустил голову, несколько раз мелко затянулся и выдохнул.

— И спортом это, кстати, не исправляется, — добавил я, чтоб не оставлять лазейки. — Ты можешь быть здоровее меня и бегать марафоны, но сосуды все равно получат свои повреждения от никотина.

— Мрачно как-то вы все нарисовали, Сергей Николаич, — недовольно буркнул он.

— А я не рисую, — ответил я, пожав плечами. — Ты спросил про тестостерон, а я сказал, что это вранье. Если б ты спросил, вредно ли дышать деревенским воздухом, я бы ответил, что полезно. Я тебе не поп, грехи считать. Просто ты качаешься и хочешь результат — вот я тебе и показываю, где у тебя проблемы есть.

— А если бросить? — растерянно от моего излишне резкого напора усмехнулся он.

— Тогда многое придет в норму, Сарман, причем быстро, потому что организм у нас благодарный. Перестанешь его травить, и он сам начнет чиниться.

— Хорошо, Николаич, я подумаю, — кивнув, сказал Сарман и торопливо сунул вейп в карман. — Ладно, пойду.

Когда он ушел, я задрал голову и закрыл глаза, чувствуя нежное прикосновение снежинок, опускавшихся на лицо. Они таяли, застревая в ресницах, и скатывались по щекам.

До Нового года оставалось всего ничего.

От авторов

Дорогие читатели, не секрет, что мы пишем, в первую очередь, для вас. Но вы очень разные, и нам бы хотелось узнать вас поближе. Напишите, пожалуйста, в комментариях, сколько вам лет, хотя бы примерно, откуда вы, что вас беспокоит по здоровью. Для нас эта информацию будет очень полезна, в том числе, по части оздоровительных рекомендаций.

Еще один вопрос касается сюжета. После этой книги Сергею пора в Москву, там начнется развитие сюжета и раздача звездюлей, а также новые вызовы, но раньше окончания зимних каникул ехать туда смысла нет. Отсюда вопрос: хотите, чтобы мы расписали эти каникулы подробно или поскорее уехали в Москву? Решать вам.

И еще одно. Мы давно приготовили вам бонусную главу, но вы, почему-то, не спешите ее получить. Если книга вам все еще нравится, поставьте ей лайк. Спасибо!

Глава 20

Не успел я зайти в здание, как приехали Фроловы. Я неожиданно для себя обрадовался им сильнее, чем думал. Видимо, прикипел душой к детям.

— Дядя Сережа, дядя Сережа! — послышался радостный голос Борьки Богачева, и я расплылся в широкой улыбке.

Спустившись с крыльца им навстречу, гостеприимно завел гостей внутрь.

Семейство Фроловых прибыло в полном составе, все такие счастливые и нарядные.

Но, попав в санаторий, они растерялись и застыли, глядя на огромную оживленную толпу, собравшуюся в холле. У гардероба они начали раздеваться, и я заметил, что Полина приехала в новом, явно непривычном платье, которое она постоянно смущенно одергивала — то подол, то воротничок, то манжеты.

— Ну, здравствуйте, гости дорогие, — радушно сказал я. — Проходите к столу.

— Дядя Сережа, а я зато умею сказать букву «Р-р-Р-ры»! — громко зарычал Борька.

— Вот и замечательно, — похвалил его я.

— А я всегда умел! — возмущенно заявил Андрюха, уязвленный такой несправедливостью, раз хвалят не его.

— Ну, ты у нас вообще молодец, это и так известно, — сказал я, и Андрюха с довольным видом заулыбался.

— А где Пивасик? — спросил Борька, аж пританцовывая от нетерпения. — Я буду его учить стишки рассказывать!

— Пивасик там же, где все остальные гости. Или на кухне, следит, чтобы ничего не сгорело. Он у нас вместо пожарного инспектора.

— А Валера? — спросил Андрюха.

— И Валера тоже. Но я думаю, что сначала мы встретим Новый год, а потом уже вы пообщаетесь с Пивасиком и Валерой, а то пропустите Деда Мороза. А еще здесь есть Степка, это мой друг-первоклашка. Он приехал к нам на Новый год из Казани и в Морках первый раз. Поэтому я очень рассчитываю на тебя, Борька, и на тебя, Андрюшка: покажете Степке, где у нас что находится, и сделаете так, чтобы он не чувствовал себя чужим. Договорились? Возьмете в свою компанию?

— Да, конечно! — с энтузиазмом закричали пацаны.

— У нас тогда, значит, будет своя банда, — воскликнул Андрей. — Я, Борька, Степка, Пивасик и Валера! И еще Ваську можно взять. Он хорошо дерется. Вдруг на нас нападать будут. А Ольку мы брать не будем.

— Почему?

— Она задавака!

А задавака Оля, средняя дочь Фроловой, стояла в новом праздничном костюме, усыпанном блестящими стразами, и застенчиво улыбалась, не сводя с меня глаз. В руках она держала раскрашенную фломастерами коробочку.

Полина тихонько подтолкнула ее ко мне, и Оля словно вышла из оцепенения.

— А это вам, Сергей Николаевич, — сказала она звонким от волнения голосом и протянула коробочку.

— Мне? — озадаченно переспросил я.

— Да, это подарок, — тихо сказала она.

Я открыл и обнаружил внутри глиняный горшочек ручной работы, полный медовых сот.

— Ух ты! Какая прелесть! Спасибо большое, — обрадованно сказал я. — Страсть как люблю мед в сотах. Мне как раз такое очень надо. И горшочек замечательный. Буду в нем травяной чай настаивать.

Оля просияла: видно было, что моя неподдельная радость доставила ей большое удовольствие. А потом она покраснела и вдруг выпалила:

— Еще я полугодие закончила на все пятерки! Даже математику и русский язык!

— Вот нисколько не сомневался, что ты большая молодчинка! — похвалил я. — Заранее знал, что у тебя все именно так и получится.

Васька просто кивнул и остался неуклюже, со смущением подростка, стоять рядом.

— У вас такое красивое платье, — сделал я комплимент Полине Фроловой, вспомнив ту старушку в малиновом платье и то, как для нее это было важно.

От этих простых слов женщина просияла, затем смутилась, как пятиклассница, а щеки ее вспыхнули. Оттого она еще больше похорошела — складочки усталости в уголках глаз разгладились, и она стала напоминать молоденькую девчонку.

— Ну что ж, проходите теперь к гостям, — сказал я, улыбнувшись. — Милости прошу к нашему шалашу, как говорится.

Они ушли, и я тоже хотел уже поспешить следом, но тут увидел, что навстречу мне по коридору идут Вера Андреевна и Николай Семенович.

— Ну, как вы? — спросил я, мысленно упрекая себя за то, что в последнее время совсем закрутился и не уделяю должного внимания родителям Сереги. Они же, небось, обижаются и могут почувствовать себя ущемленными.

— Сынок! — с горящими от восторга глазами воскликнул Николай Семенович. — У меня просто нет слов! Я всегда знал, что ты у нас молодец и что на две головы выше остальных. Мы в тебя так верили. Всегда. — Он смутился, сбился, а потом продолжил: — И ты доказал, что действительно Епиходов. Нашу фамилию не посрамил.

Я улыбнулся и кивнул.

— Стараюсь, пап.

— Но вот даже я не ожидал, что люди в тебя настолько верят. Мы тут с мамой походили, пообщались, и ни от кого я не слышал о тебе не то что плохого — даже нейтрального слова. Все тебе так благодарны, что у нас с мамой просто слов никаких нет, как мы тобой гордимся!

— Это вы просто с Ачиковым не говорили, — усмехнулся я. — Слышали о нем уже, наверное. Или вон та же Фарида Равильевна вряд ли что-то хорошее про меня думает.

— Ох, эти… нехорошие люди, — отмахнулся Николай Семенович, как от чего-то малосущественного. — Неважно, что говорят завистники и злые языки.

Я понял, что политика у него хорошая для нервной системы — замечать только то, что хочется, но комментировать вслух не стал. Да и не стоило. После стольких лет страданий от поступков сына пора и им порадоваться его успехам.

— Сынок, — серьезно сказала Вера Андреевна, — ты все правильно делаешь. Мы так тобой гордимся. Иди и дальше этим путем и никуда не сворачивай.

— Спасибо, мам, так и буду делать, — сказал я и от всего сердца обнял этих славных людей.

Да, это были родители Сереги из Казани, спившегося неудачника, тело которого я столь странным образом занял. Но буквально за этот небольшой срок они стали для меня действительно родными. И пусть не родными по крови, не такими, как те же Маруся и Сашка, но все равно очень близкими по духу людьми. Теми, рядом с кем я не боюсь смотреть в будущее, зная, что они обеспечат мне тыл и поддержат в горести и в радости. А ведь это дорогого стоит.

Тем временем в холле заиграла веселая новогодняя музыка, и мы заторопились в зал, где уже все собрались.

— Сергей Николаевич, вот ваше место! — закричала тетя Нина.

Нам оставили три места во главе стола: мне и моим родителям. Это было очень приятно, особенно Вере Андреевне и Николаю Семеновичу. Там мы, улыбаясь, и уселись.

За огромными, красиво накрытыми столами, выставленными по кругу — так, что казалось, будто все сидят вместе, — собрались все мои близкие или просто дружественные и хорошие люди.

И первым слово взял Альберт Каримович, человек, казалось бы, не такой уж и свой для санатория. Впрочем, он уже столько раз себя сегодня проявил, что было неудивительно, что ему доверили право вести вечер.

— Дорогие мои, — торжественно сказал старый историк, поднявшись с места и держа в руках бокал с шампанским. — По нашей российской традиции положено сначала проводить старый год. Поблагодарить его за все возможности и, может, даже недостатки, чтобы посмотреть в Новый год обновленным. Но я предлагаю нам сейчас немножечко отойти от этой традиции. Время до боя курантов у нас еще есть, и я, как тамада, которому вы поручили и доверили вести наш вечер, скажу совсем другой тост. Я предлагаю поднять эти бокалы за человека, благодаря которому мы все здесь собрались. Скажу честно: Сергей — мой сосед и прожил в нашем дворе довольно долго. Я наблюдал за ним и видел, как он изменился в последнее время. И мало того, что изменился сам — он начал менять окружающих людей. Я понял это после посещения дома престарелых. Сами посмотрите, как для них было важно и приятно, что мы поздравили их с Новым годом. И все это благодаря тому, что так организовал Сергей Николаевич и близкие ему люди — вы все. Сергей, я желаю, чтобы вот этот энтузиазм, вот это горение на благо людей продолжалось у тебя всю жизнь. Ты, как Данко, своим пылающим милосердным сердцем освещаешь нам путь. За тебя, дорогой!

Затем встал Борька Терновский и сказал:

— На правах научного руководителя Сергея Епиходова я, пожалуй, буду первым, кто скажет тост. Точнее, вторым — после Альберта Каримовича, но из обычного народа — первым.

Все понимающе и сдержанно посмеялись, а Терновский, выдержав правильную паузу, продолжил:

— Когда Сергей попал ко мне в аспирантуру — а попал он по протекции Маруси Епиходовой, — я, честно говоря, был серьезно обескуражен и не ожидал от этой аферы ничего существенного. Но, Сергей, я тебе скажу так: ты сумел меня и удивить, и поразить, и даже восхитить. Причем не один раз. Твои научные исследования, твоя хватка и прозорливость, с которой ты видишь, как правильно вести работу, — это дорогого стоит. А чего стоит твое выступление на конференции, когда мы так красиво умыли Лысоткина и Михайленко! И мы им еще покажем. Я рад, что у нас с тобой получилась добротная научная команда, и уверен, что вскоре мы заткнем их всех за пояс и продолжим дело моего учителя, академика Епиходова. Держись, Сережа, все будет хорошо, и твоя диссертация станет настоящим научным прорывом. Я в таких вещах не ошибаюсь.

Он отсалютовал мне шампанским, и я с благодарностью кивнул: мол, спасибо.

Следующей встала Александра Ивановна. Я обратил внимание, что тосты у них идут по рангу. Александра Ивановна посмотрела на меня, по-матерински улыбнулась и сказала:

— А я хочу покаяться.

Все зашушукались.

— И, наверное, извиниться. Когда Сергей Николаевич только пришел к нам в больницу, я тогда была там главврачом. Да вы сами все это знаете. А пришел он, честно скажу, по звонку из министерства здравоохранения Республики Марий Эл.

При этом Николай Семенович хмыкнул в кулак, так что все на него посмотрели. А Сашуля тем временем продолжила:

— Я, конечно, отнеслась к этому молодому человеку с подозрением и, скажу честно, слегка резковато. Чересчур даже резковато, чего уж там скрывать. Но потом своей работой, отношением к больным, к медперсоналу, к местным жителям Сергей Николаевич совершенно поменял мое мнение о нем как о профессионале и человеке. И я посмотрела на Сергея Николаевича совершенно другими глазами. С тех пор очень его уважаю. — Повернувшись, она обратилась прямо ко мне: — И более того, я благодарна, что вы, Сергей Николаевич, поддержали меня, взяли на работу в санаторий, невзирая на то, как я вас встретила.

Она ненадолго замолчала, и Чепайкин радостно зааплодировал, но на него зашикали, а Сашуля продолжила, обращаясь уже ко всем:

— Сергей доказал, что он не из тех людей, кто таит зло, доказал, что у него большое открытое сердце! Вот вам пример. После всего, что натворил мой непутевый племянник Сережа Ачиков, Сергей Николаевич очень толерантно отнесся к нему, и я всегда буду ему за это благодарна. — Снова посмотрев на меня, она торжественно добавила: — И в любой ситуации, в любом деле вы можете на меня положиться. За вас, Сергей Николаевич!

Следующим выступил анестезиолог Николай Борисович Самарцев:

— А вот я скажу про Сергея Николаевича так. Поддерживая слова предыдущего оратора… — Он задорно подмигнул Александре Ивановне и под добрые понимающие смешки продолжил: — В общем, мне посчастливилось ассистировать при сложнейших операциях, которые Сергей Николаевич проводил в нашей больнице буквально на коленке, в ужасных, можно сказать, полевых условиях. И я был потрясен профессионализмом и хладнокровием, которые он при этом проявил. А как мастерски он проводил диагностику! Асс! И я хочу пожелать: Сергей Николаевич, дорогой вы наш народный доктор, пусть и дальше у вас будут такая же твердая рука и холодная голова. За вас, коллега!

Затем встала Элен и улыбнулась мне:

— А вот я поначалу воспринимала методику Сергея Николаевича как некую блажь моей подруги Алисы. Но потом вы, Сергей Николаевич, каким-то совершенно непонятным, волшебным образом, без дорогостоящих таблеток и дефицитных уколов сделали так, что я и спать стала хорошо, и настроение у меня улучшилось. А самое главное — я ведь совсем было потеряла вкус к жизни, а вы сделали так, что я теперь буквально горю и хочу жить! Вы вернули мне смысл жизни: и занятия с Борькой, и организация праздников, и местные дела. Я очень рада, что попала сюда, к такому чудесному доктору. За вас, самый лучший доктор!

— Серега! Сосед! — следующей торопливо подхватилась Танюха, в волнении одергивая манжеты блузки. — Я, типа, говорить особо не умею, да ты и сам знаешь… Но я, что ли, типа, хуже всех? Поэтому скажу так: ты изменил всю мою жизнь, Серега. Если бы не ты, я бы сейчас ходила, как раньше, типа жирной злющей бабищей, жрала бы ведрами пельмени с майонезом и думала, почему у меня так растет жопа. Ой, извините, попа. Ну, в общем, вы, типа, поняли. И главное, с тобой стало жить интереснее. Ты мне столько всего рассказал, столькому научил… И самое важное — ты мне объяснил, как нужно правильно мечтать. Я тебе так благодарна, Серега. И очень рада, что ты у меня такой друган, и знаю, что и Степка мой рад, и мы с тобой всегда будем дружить и в парке бегать, что бы там дальше ни получилось. За тебя, Серега!

А потом встал Чепайкин, нагло нарушив очередность:

— Я тоже хочу поднять тост за Сергея Николаевича. И у меня причин восхищаться этим человеком не меньше, чем у вас. Сколько лет я ходил по больницам — и врачи не могли ни поставить мне нормальный диагноз, ни вылечить, а вот Сергей Николаевич сразу же смог. Они мне не верили, а он поверил. А еще благодаря Сергею Николаевичу я обрел не только здоровье, но и свое семейное счастье на старости лет. Во всяком случае, я так надеюсь.

Он приподнял бокал в мою сторону, а затем с нежностью посмотрел на тетю Нину и послал ей воздушный поцелуй.

Тетя Нина улыбнулась, согласно кивнула, затем встала и тоже подняла бокал:

— Джимми, — сказала она, вызвав добрые смешки в зале, — мы с тобой прошли очень сложный путь, и только мы с тобой знаем, что нам тогда довелось пережить. Но мы это сделали: и казанскую больницу сделали, и моркинскую, и эту ихнюю Чукшу. И еще все, что надо, мы с тобой сделаем! Я точно знаю! И спасибо тебе, Сергей Николаич, что ты тогда подставил мне плечо и взял сюда на работу. Можешь не сомневаться, твоя тетя Нина всегда будет рядом. И, если что, свое плечо или швабру я подставлю, а то и пирожков напеку!

Она лукаво подмигнула и сама же первая захохотала. Следом засмеялись все, а Наиль воскликнул:

— И тушеный минтай! — и тут уже грохнул весь зал: историю с тетинининым минтаем и нелюбовью к нему Наиля знали все, это была уже почти народная легенда.

Я сердечно отсалютовал ей в ответ бокалом.

Затем — к моему удивлению и, что уж говорить, радости — поднялся Николай Семенович.

— Сынок, — сказал он и на миг умолк от избытка чувств. Все смущенно опустили глаза, сделав вид, что не заметили этой секундной слабости, а он справился с собой и продолжил: — Сынок, мы с мамой так тобой гордимся, даже не представляешь. Ты у нас самый лучший. И все делаешь правильно. За тебя, сын. Дай тебе Бог здоровья, и чтобы всегда все было хорошо!

Абсолютно счастливая Вера Андреевна согласно покивала, тоже приподняла бокал, а затем торопливо промокнула слезы.

Следующей встала Полина Фролова. Я даже удивился: уж она-то совсем не мастерица толкать речи, и то захотела.

— Сергей Николаевич! — волнуясь и запинаясь, сказала она. — Я… я хочу сказать… ну… в общем, что очень вам благодарна. Вы знаете, за все: и за поддержку, и за то, что вы меня дважды спасли от несправедливого увольнения, и за Борьку, да и за Райку, и за то, что наша семья стала такой крепкой, а дети берут с вас пример и хорошо учатся. Спасибо вам большущее. А еще спасибочки за одежду — я так понимаю, это Танечка передала нам из Казани. Спасибо!

Венера говорить на людях боялась. Она тихо сидела за столом и ловила мой взгляд, а когда встретилась со мной глазами, то подняла бокал и улыбнулась. Все было понятно и без слов, и я кивнул ей и тоже безмолвно поднял бокал.

Потом встала Ева. Она сказала лаконично, но от этого не менее душевно:

— Сергей Николаевич, я глубоко восхищена вашим профессионализмом. Вы не только талантливый доктор и ученый, но еще и очень мощный руководитель. И я надеюсь, что наша команда поработает и достигнет самых высоких результатов. И мы еще им всем покажем!

Она улыбнулась и кивнула мне.

Наиль встал и сказал:

— А я хочу поднять этот бокал, Сергей Николаевич, потому что вы и для меня очень много сделали. И самое главное даже не то, что вы взяли меня на работу, дали мне шанс. Хотя за это тоже спасибо. Самое главное — что вы тогда поверили в меня. И знайте: я вас никогда не подведу. Обещаю!

Мне на секунду стало даже немного стыдно, ведь были у меня пару раз сомнения насчет Наиля, но я спрятал эти неправильные чувства и поднял в ответ бокал с шампанским.

Затем встал Елисей. Он покраснел так, что уши у него запылали двумя вишневыми фонариками. Заикаясь и поминутно прерываясь, он сказал:

— Серега… м-м-м… то есть… ну да, Сергей Николаевич. Я это… короче, так, конечно, аспиранты не должны говорить, но я вот… ты, в общем, понял. Спасибо тебе, что ты тогда пришел ко мне и сказал те слова, и я начал жить…

Он совсем сбился и сел за стол с пылающим лицом. Но я-то знал, что это для него значило, и его проникновенные слова грели мне душу.

Затем встал Япар и сказал что-то длинное-предлинное по-марийски. Мы слушали его с бокалами в руках; марийская речь звучала красиво, музыкально. Пока он говорил, вся община его рабочих дружно поднялась, а потом Самарцев перевел:

— За вас, Сергей Николаевич, и за все ваши добрые начинания. Духи этого священного места благословляют вас, и, пока духи будут с вами, весь народ мари тоже будет с вами.

— Спасибо, — от всей души поблагодарил я.

Я уж было решил, что этот бесконечный коллективный тост закончился, но тут поднялась Алиса Олеговна. Ее Виталик при этом скривился, но не посмел ничего вякнуть против.

— Сергей Николаевич, Сережа, — тихо сказала она, — я тоже рада, что судьба свела нас тогда с тобой в парке. И что мы теперь работаем в одном общем проекте. Знаю, что я несносная, порой бываю слишком резкой, но ты всегда как-то умеешь найти правильные слова и повернуть ситуацию так, что в результате все получается по-твоему — и всегда хорошо. Я очень надеюсь, что рано или поздно ты сможешь сказать, что Алиса Олеговна стала твоим другом. Потому что я-то тебя считаю другом.

Она подняла бокал, а тетя Нина проворчала:

— Твои бы слова да боженьке в уши. Ишь, какая лиса!

И лишь Капитолина Леопольдовна не сказала ничего — только пристально посмотрела на меня и вполне одобрительно приподняла бокал с шампанским. Но было в ее взгляде что-то такое, отчего я понял: нам с нею еще предстоит доверительный и явно непростой разговор.

А потом встала Маруся и сказала:

— Сережа, больше всего я рада, что мы тогда встретились с тобой у дверей аспирантуры. И что ты не побоялся подойти и заговорить первым. Сколько мы с тобой прошли! Благодаря тебе я вновь обрела семью, почувствовала общность. Появился Сашка, стал приезжать. Я помирилась со своим любимым человеком. — Она ласково посмотрела на зардевшегося Терновского, и он серьезно кивнул ей, не пряча глаз. — Я встретила Алену Петровну, с которой контакты были давно потеряны, даже номера телефона не сохранилось. И очень благодарна тебе за то, как мы тогда нашли вещи моего покойного отца…

А я вспомнил, как мы влезли в квартиру в отсутствие Ирины, рылись в моих вещах и забирали фотографии и сувенир из ракушек, и кивнул.

— Спасибо тебе за все, Сережа. Надеюсь, что мы и дальше будем дружить!

Сашка тоже поднялся:

— Я поддерживаю сестру и скажу так, Сереж. Не знаю, что именно связывало тебя с моим отцом, но то, что очень многое — это понятно, потому что ты говоришь все так, как говорил он. И я хочу сказать тебе главное. Знай, что — ты наша семья. Мы с Марусей поговорили и теперь так считаем.

У меня аж в груди все сжалось, воздуха не хватило. И тут все разом встали с мест, подняли бокалы и дружно, в один голос, сказали:

— За доктора Епиходова!

И в этот момент тренькнула Система — преподнесла мне чудесный подарок: прогноз моей жизни значительно подрос.

Положительная динамика!

Зафиксировано устойчивое снижение уровня кортизола и активация дофаминовой системы вознаграждения на фоне регулярного оказания медицинской помощи:

— коррекция медикаментозной терапии пациентов с высоким риском лекарственных осложнений;

—организация лечебного питания социально незащищенных подопечных;

—стабилизация режима сна и физической нагрузки носителя.

+4 месяца 21 день к продолжительности жизни.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 7 лет 9 месяцев 2 дня.

Видимо, Система решила поощрить меня сразу за все последние события.

А потом под бой курантов мы выпили шампанское, загадали самые важные желания, и к нам пришел Новый год. И так хотелось верить, что в этом новом, две тысячи двадцать шестом году, все будет только хорошо.

И все действительно началось очень даже хорошо: мы были все вместе, смеялись, шутили, пили шампанское, ели оливье, мандарины и всякие вкусности, а Борька, радостный оттого, что на него все смотрят, старательно рассказал — точнее, прорычал — стих, особо напирая на букву «Р»:

— К нам воР-Р-Рвался Новый год! Водит шумный хоР-Р-Ровод! Дед МоР-Р-Роз пР-Р-Ринес подаР-Р-Рки: Р-Р-Ролики, коньки и маР-Р-Рки!

И все ему хлопали, громко и охотно.

А мне было так хорошо среди этих людей. Моих людей.

В общем, давно так хорошо не было…

Глава 21

Если я надеялся после Нового года хорошо отоспаться, то глубоко ошибался.

В общем, я еще сладко спал, когда часов в десять ко мне в дверь комнаты постучали. Я оторвал голову от подушки и недовольно поморщился.

Праздновали мы, конечно, хорошо, с размахом: были и танцы-шманцы, и песни под гармошку, и тосты, и поздравления, и просто всякие душевные разговоры — и все так здорово получилось, что мы сидели до половины пятого утра. Я уходил последним, как и положено хозяину санатория: нужно же было удостовериться, что все в порядке.

И когда я наконец добрался до кровати и уже отключался, последними промелькнули две мысли: как же хорошо прошел Новый год среди моих соратников… и хоть бы меня никто пораньше не разбудил. Но если с первой мыслью все так и вышло, то со второй я просчитался, потому что в дверь с неимоверной силой и грохотом тарабанило разъяренное стадо стегозавров. Или банда троллей.

— Сейчас! — ворчливо прокряхтел я, постанывая, словно столетний дед, поднялся и накинул халат. Нет, выпили мы накануне немного — да ничего, в общем, и не пили, кроме шампанского, — но танцы и бессонная ночь — это все равно сбой режима, а такого организм не прощает.

Система, кстати, пока прогнозом жизни не наказала, рекомендуя дать себе восстановиться следующей ночью.

Смахнув системку, я распахнул дверь. За ней стояла и радостно лыбилась куда более опасная банда, чем какое-то там стадо стегозавров или банда троллей: Борька, Степка и Андрюшка. Насколько я помнил, Полина с детьми уехала домой под утро, как и Анатолий с женой, и прибывший после полуночи Геннадий со своими, — но почему-то спозаранку Андрюшка с Борькой снова оказались у нас.

— Доброе утро, — проворчал я, чувствуя, что для меня оно сегодня явно не самое доброе.

— Дядя Сережа! — громко воскликнул Степка и, минуя меня, вошел в комнату. За ним просочились и остальные.

«Да, а разрешения у хозяина, конечно, спрашивать необязательно», — обреченно подумал я, но ничего не сказал. Мальчишки прошли и, словно воробушки, уселись рядком на мою разобранную кровать.

— Что вы хотели? — спросил я. — Не спится, решили поиграть со мной?

— Да нет, нам спросить надо, — деловито сказал Степка. — Тут такое дело важное.

— Слушаю вас, раз важное дело, — вздохнул я, с трудом подавив зевок.

— Дядя Сережа, докажите им, а то они мне не верят, что я буду помощником Человека-паука!

Ох, блин, вспомнил. Я-то и забыл, как писал ему записки якобы от Человека-паука, а ведь Степа надеялся и верил. Надо было срочно исправлять ситуацию. Я окинул парней многозначительным взглядом и сказал с самым серьезным видом:

— Слушайте сюда! Все так и есть. И Человек-паук дал Степану шанс стать его помощником…

Степан просиял и с триумфальным видом посмотрел на парней.

Договорить я не успел — Андрюшка и Борька аж подпрыгнули от возбуждения:

— Я тоже хочу!

— Нет, это я хочу!

— А почему это ты⁈ Я первый сказал!

— Дядя Сережа! Ну скажите им! — закричал возмущенный Степка. — Человек-паук только меня берет в помощники! Он мне письма писал! И задания давал! Я даже на самбо пошел!

— А я и без самбо могу тебе в глаз дать! — закричал Андрюшка. — Бокс называется!

— А у меня мускулы во какие! — заорал Борька. — Потрогай! Человек-паук меня сразу к себе возьмет!

Гвалт поднялся такой, что ух. Тогда я хитро прищурился и заговорил заговорщицким голосом, стараясь придать своей утренней помятости таинственный флер:

— Так, слушайте меня внимательно. Говорю один раз и повторять не буду. Человеку-пауку нужны помощники. Команда помощников. А чтобы стать командой супергероев, вам нужно сдать три экзамена. Если хотите, конечно…

— Хотим!!! — восхищенно заорали пацаны так, что, казалось, сейчас потолок упадет на пол, а небо — на землю.

— Тогда не кричите. Люди отдыхают, разбудите. В санатории нельзя кричать. Да и вообще лучше не кричать. Так вот… — Я выдержал паузу и, глядя на разом посерьезневшие лица мальчишек, продолжил: — Первый экзамен — на меткость и бесшумность. Итак, вы должны без единого звука сбить свернутыми носками вон с той тумбочки мой будильник. А затем бесшумно, как настоящие ниндзя, пробраться на кухню, тайно взять три бутерброда с лососем и одну бутылку минералки и принести все сюда, не разбудив тетю Нину. Имейте в виду: если она услышит хоть один скрип — задание провалено, и вы в команду не попадаете. А если справитесь — я лично сообщу обо всем Человеку-пауку, чтобы он взял всех. И запомните: работать бесшумно и быстро. Чтобы никто вас не увидел. Вперед, бесшумные помощники Человека-паука!

Мальчишки переглянулись и яростно устремились прочь из комнаты — грабить тетю Нину, совершенно забыв о носках и будильнике.

А я вздохнул и, понимая, что поспать больше не удастся, направился в галерею с целебными бюветами: стакан минеральной воды мне сейчас точно не помешает. Заодно на ходу и зарядку сделаю, и солнышком напитаюсь.

К моему изумлению, у одного из краников стояла Райка и с великой сосредоточенностью набирала в графин воду. Рядом с ней на каменной скамеечке стоял еще один, уже заполненный графин, а возле него лежал пакет с тремя пустыми полуторалитровыми пластиковыми бутылками.

— С Новым годом, Раиса Васильевна, — сказал я, подставляя стакан под струйку минеральной воды из соседнего краника.

Райка — ее я решил величать на вы, пока держит трезвость, чтобы она ощущала разницу в отношении, — вздрогнула, и графин громко звякнул о металлический краник.

— Ой… И вас, Сергей Николаевич, с наступившим. — Она торопливо вытерла руки о фартук. — Я тут это… гостей много, а Нина Илларионовна с ног сбилась. И она говорит: надо графины с минералкой в холле поставить, чтобы люди видели и пили. Но вы не подумайте, я не напрашивалась.

— Да я и не думаю. Просто хотел помочь.

Вытащив из пакета одну из бутылок, я свинтил крышечку и пристроился рядом набирать воду. Райка изумленно на меня покосилась, однако прогонять из галереи моего же санатория не решилась.

Пока она набирала графин, я изучил ее профиль и ужаснулся.

Богачева Раиса Васильевна, 31 год

2-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Признательность.

Биологический возраст: 52.

Ну дела… На двадцать один год старше паспорта. И это уже после месяца трезвости… Может, все-таки помочь ей? Доза «Вазорелаксина-Икс»… или как бы его лучше назвать? «Антибухин»? «Непейзол»? «Бухлостоп»? «Кодирол»? «Трезвекс»? Ладно, подумаю еще.

Так вот, доза благодаря системному таланту считалась теперь сама собой: весу в Райке килограммов пятьдесят с небольшим, печень сильно потрепанная — значит, надо брать вчетверо меньше лошадиной порции Федьки и растягивать на неделю, малыми порциями. И побочек у нее будет намного меньше, чем у тех алкашей.

Оставалось спросить ее саму.

— Как вечера проводите, Раиса Васильевна? — спросил я, принимая у нее наполненный графин.

Райка замерла над бюветом. Поняла, конечно, о чем я.

— Тяжко вечерами, — вздохнула она, но ответила честно. — Днем ничего: учеба, потом к Борьке забегу, потом по хозяйству. А вечером сядешь у окна… и в голове одно. Я уж телевизор на всю громкость включаю. Вязать вон начала, носки для сынишки. Кривые, правда, получаются…

— Кривые — это ничего, — сказал я. — Главное, теплые. Про Ерофея слышали уже?

— Да вся деревня слышала. — Она слабо усмехнулась. — Очнулся, говорят, а от водки шарахается, как черт от ладана. Бабы говорят — порченые они теперь. А вот Чепайкин считает, что они одержимы бесами. Что Ерофей, что Колян с Федькой.

— Не порченые и не одержимые, а исцеленные от алкоголизма, хоть и против собственной воли. — Отставив наполненную бутылку рядышком с графином на каменной скамейке, я повернулся к ней. — Раиса Васильевна, я вам сейчас скажу одну вещь. Вы дослушайте до конца, а потом уже отвечайте, договорились?

Кивнув, она на всякий случай закрутила краник.

— Есть средство, — сказал я. — Новое, в аптеках его нет и долго еще не будет. После курса организм перестает принимать спиртное. Совсем и навсегда. Это не кодировка, когда человек боится и терпит, а потом внезапно срывается. Тут совершенно по-другому: организм сам не примет. Захотите выпить — не сможете физически, вытошнит. И обратной дороги нет: раскодироваться или передумать не получится, и «по чуть-чуть по праздникам» тоже больше не будет. Никогда. Теперь о плохом. Средство изучено плохо, людей через него прошло — по пальцам пересчитать. Что оно даст через десять лет, вам честно не скажет никто, и я не скажу. Первые дни после приема будут тяжелыми: слабость, голова чугунная. Тем троим досталась доза в разы больше вашей, да еще и без присмотра, поэтому у вас все пройдет мягче, но легкого процесса не обещаю. Дозу под вас я рассчитаю точно, это моя работа. А вот решение должны принять именно вы, не я. Подумайте хорошенько, никто вас не торопит.

Райка дослушала молча, комкая пальцами фартук, и спросила только одно:

— А Борьку мне вернут? Если я совсем-совсем пить не буду?

— Это решаю не я, а опека, — честно ответил я. — Но трезвая мать с работой, которая месяцами не берет в рот ни капли, — это совсем не то, что было раньше.

— Тогда давайте, — решительно выдохнула она. — Хоть сейчас давайте. Я согласна!

— А вот сейчас как раз нельзя. Сейчас, Раиса Васильевна, праздники, голова у всех дурная. Даже у меня. Подумайте спокойно. Пройдут зимние каникулы — вернемся к разговору, и, если не передумаете, начнем. Средство никуда не денется, оно у меня под замком.

— Мне думать нечего, Сергей Николаевич, — упрямо сказала Райка и снова открыла кран, подставив под струйку бутылку. — Но раз вы говорите думать — подумаю, чего уж мне еще остается? Носки как раз довяжу.

Кивнув ей, я вышел из галереи, а за спиной снова зашумела вода.

Не успел я выпить свой утренний стакан воды и продышаться, как вернулась команда Человека-паука. Мальчишки притарабанили мне целую гору съестных припасов и даже кастрюльку с оливьешкой прихватили.

Я вздохнул, глядя на это калорийное безобразие, и сказал:

— Молодцы. Ладно, теперь давайте завтракать.

Но пацаны завтракать не хотели. Они хотели в команду Человека-паука, и желательно срочно. А Степка сообщил:

— Я уже завтракал.

— А остальные?

— Мы тоже, — с самым честным выражением лица заверили Борька и Андрюха.

— А как вы вообще тут оказались с самого утра? — удивился я.

— Так дядя Гена вез тетю Тайру на работу, и мы заодно попросились, — важно, на правах старшего, заявил Андрей.

— И что, мама вас отпустила?

— Не знаю, — пожал плечами мальчишка, — она спала.

И, предупреждая мои возможные вопросы, он быстро добавил:

— Но вы не думайте, мы Ольке сказали, что в санаторий едем. Она потом маме передаст.

— Ну хорошо, — вздохнул я, понимая, что противиться судьбе в лице этих мальчишек бессмысленно.

— Дядя Сережа, а какое будет второе задание? — ерзая от нетерпения на стуле, спросил Степка. — Мы можем еще булочек вам с кухни принести. Тетя Нина тоже спит и ничего не видела.

Я поднял палец, останавливая их порыв:

— О нет! Второй экзамен будет на хитрость. Вы должны придумать общее кодовое имя для всей вашей команды — чтобы оно было тайным и смешным и чтобы ни одна живая душа, кроме нас, его не знала. Идите и думайте.

Если я надеялся, что они заиграются и забудут, а мне хоть полдня удастся провести спокойно, то глубоко ошибался.

Буквально минут через двадцать, когда я корпел над дополнительной программой исследований с пациентами дома престарелых, а обитатели санатория, отсыпавшиеся после бурной новогодней ночи, по очереди начали сползаться к чаю, в мою комнату снова постучали. Это оказалась Ева с зажатым под мышкой ноутбуком и карандашом за ухом.

— С наступившим, Сергей! Я на две минуты, — торопливо сказала она, усаживаясь напротив меня на стул.

— И тебя, Ева, — сказал я, отодвигая бумаги. Ева как-то незаметно и уже окончательно перешла со мной на доверительное ты, и я принял заданный тон.

— Мне сегодня звонили из Казани, — сразу начала она, открывая ноутбук. — Ну, ты же знаешь: наша Казань, когда надо, — большая деревня. Так вот, моя достопочтенная мачеха Фарида уехала отсюда еще в семь утра, причем даже не прощаясь. В десять она уже завтракала с какой-то закадычной подругой в кофейне, а к полудню у нее в салоне сидели юристы. Причем не тот ее штатный мальчик, который правит договоры аренды, а сильная команда со стороны, из консалтинга. Первого января, Сергей! В половине двенадцатого утра! Ты же понимаешь, какие нынче юристы и что сегодня за обычный тариф они даже на звонок не ответят?

— Понимаю… — Я нахмурился. — Жалобу, думаешь, готовят? Не успокоилась Фарида Равильевна?

— Не-а, не успокоилась, — хмыкнула Ева. — Сто пудов катают в Росздравнадзор про нашу медицинскую деятельность без лицензии. Формально этого может хватить, чтобы приостановить работу санатория до разбирательства, месяца на два. Если не больше. А ведь даже двух месяцев простоя наша экономика не переживет. Мы ляжем, Сергей.

Развернув ноутбук ко мне, она показала таблицу: расходы столбиком, напротив каждого — дата и отметка, что уже есть и чего пока не хватает.

— Наиль начал работать на упреждение, — сказала Ева. — Договор с ЦРБ, заявка на лицензию, вся переписка с ведомствами, санэпидзаключения. Подошьем, пронумеруем, чтобы к приходу любой проверки папка лежала на столе. Так что пока особо не переживай, Сергей, все под контролем. Говорила же: если я в проекте, то я в проекте. Просто держу в курсе.

— Слушай, а отец знает? — поинтересовался я.

— Да, но не заморачивается. Ты его таблетками напугал, и он теперь сидит изучает медицинские сайты. Я ему сказала, что дело с мачехой яйца выеденного не стоит.

— Спасибо, Ева, — от всей души поблагодарил я. — Ладно, иди праздновать, сегодня все-таки первый день нового года.

— Праздновать я буду, когда санаторий начнет приносить прибыль, — сказала она, закрывая ноутбук, и строго улыбнулась. — Если будет что праздновать.

Не успела за ней закрыться дверь, как вернулись малолетние супер-арахнолюбы. И завопили прямо с порога:

— Дядя Сережа! Мы придумали!

— Вот как… — протянул я и с тоской посмотрел на бумаги. — Ну, выкладывайте, раз придумали.

— Мы будем называться «Непобедимая команда Человека-паука»! — гордо сообщил Степка.

— Ну что ж, — вздохнул я, — просто и незамысловато.

— Я буду заместителем Человека-паука, а Андрей и Борька — главными генералами!

— Замечательно, — сказал я, искренне порадовавшись за судьбу человечества.

Непобедимая команда Человека-паука тут же принялась забрасывать меня вопросами. И, чтобы они не засели тут на весь день, я строго сказал:

— Но это еще не все. Есть же и третье задание. — И сделал вид, что раздумываю. — Оно самое сложное и самое важное. Потому что на дисциплину. Поэтому объявляю вам секретное задание номер три: ровно сорок пять минут сидеть в коридоре на одном месте, не шевелиться и не издавать ни звука. Это тренировка терпения. Каждый, кто выдержит, получает звание друга Человека-паука. Кто сдастся — будет обычным солдатом. Но я почему-то уверен, что вы справитесь. Борька уж точно…

Пацан аж приосанился, а остальные заорали:

— Я тоже справлюсь!

— И я!

— Тогда марш в коридор, я засекаю время. А чтобы вы не скучали, вот вам секретный код: каждый раз, когда я или кто-то другой в коридоре кашлянет, засмеется или скажет «добрый день», вы должны одновременно подпрыгнуть и произнести секретное слово «суслик». Это наша человеко-пауковская тайная зашифрованная связь. Все поняли?

Непобедимая команда Человека-паука синхронно кивнула.

— Тогда вперед!

Ну, в общем, как сумел, так и выкрутился. Но разве ж я знал, что так получится? Непобедимая команда Человека-паука отправилась выполнять задание, а я вышел из главного корпуса посмотреть, что там происходит с моим вазорелаксиновым фан-клубом.

Время уже основательно перевалило за обед, но сегодня была свободная программа, и гости санатория только начали просыпаться, а некоторые уже возвращались с прогулки. Я встретил родителей Сереги, с ними была Алена Петровна. Мы раскланялись, но они заметили, что я тороплюсь, и не стали останавливать. Только Вера Андреевна велела застегнуть верхнюю пуговицу, потому что ветер.

Я застегнул и заторопился дальше по аллейке, но не прошел и десятка шагов, как услышал, что меня зовут от будки охраны. Сторож Юрий Иванович подрабатывал у нас и на праздники старался остаться, потому что был одиноким человеком. Кроме того, у него где-то там еще имелась внучка, которая училась, и он собирал каждую копейку, чтобы ей отправить. А за праздничные дни положен увеличенный оклад.

— Сергей Николаевич, Сергей Николаевич! — замахал мне Юрий Иванович.

— Что случилось? — забеспокоился я и быстрым шагом направился к нему.

— Посмотрите!

Глава 22

Когда я поравнялся с будкой, охранник молча указал на калитку. Я выглянул. Снаружи уже собралась внушительная толпа — по большей части моркинцы, хотя двоих я вроде бы раньше здесь не встречал. Среди них сразу узнал Пашку Бабченко, того самого, что вел знаменитый стрим из поселковой администрации. Вооруженный селфи-палкой, он что-то яростно втолковывал в камеру.

— Что случилось? — спросил я, кивнув на толпу.

— Да вот, слух по Моркам прошел, будто у нас тут зомби завелись, — хохотнул охранник, Ну и сбежались все эти придурки, поглазеть охота. Скажите вы им что-нибудь сами, Сергей Николаевич, а то я уже устал объяснять, что ничего такого у нас нет.

— Хорошо, — сказал я и решительно открыл калитку.

Народ, увидев меня, притих, и я громко поздоровался:

— Здравствуйте!

— О! Епиходов! Да это же тот самый врач! Доктор Франкенштейн! — зашушукались в толпе, и в мою сторону повернулось сразу несколько селфи-палок. Тоже, видимо, какие-то блогеры.

— Что случилось? — повторил я. — Санаторий пока не работает, праздники. Гости отдыхают после новогодней ночи. Что вам здесь нужно? Почему шумим, нарушаем санаторный режим?

— А правда, что у вас держат в плену людей и ставят над ними бесчеловечные опыты? — крикнула тощая девица с такими намалеванными глазами и такими длинными ресницами, что Вий зарыдал бы от зависти.

Из задних рядов подхватили:

— Ерофей, Колян и Федька у вас!

А Бабченко и изобразил ходячего мертвеца: — У-э-э…

Я неопределенно пожал плечами и растерянно переглянулся с охранником.

— Впервые слышу.

— А нам доподлинно известно, что у вас зомби. Ходячие мертвецы! — крикнул высокий парень.

— Нет у меня никаких мертвецов. Что за бред вы несете⁈

— У нас источники надежные!

— Мы хотим посмотреть! Мы из СМИ! Требуем доступа прессе! А не пустите — это нарушение федерального закона о СМИ! — нагло заявила девица.

Эту братию — журналистов — я знал хорошо. Стоит начать с ними торговаться или просто заговорить, и они так все перекрутят и переврут, что мать родная не узнает. Сперва объявят, что белое, хотя на деле оно зеленое; потом обвинят, будто это ты назвал его белым; а после расскажут, как ты уверял, что оно черное. Ужас, в общем. Поэтому по доброй воле с журналюгами я не связывался никогда. Но сейчас их сюда явно навели нарочно — в этом я даже не сомневался.

А потому пристально посмотрел на Пашку и сказал:

— Значит, так. Заявление мое простое: прессе пройти и посмотреть я не мешаю. Но только при одном условии — у вас должно быть официальное письмо от редакции, что работа санкционирована вашим руководством. Тогда добро пожаловать. Есть бумаги?

Все промолчали. Первого января никаких бумаг у них, ясное дело, и в помине не было.

— Нет? Если это ваша личная инициатива — приходите в рабочее время.

— Но вы же за это время концы в воду спрятать успеете! — снова крикнула наглая девица.

— Так… — Я сделал вид, что задумался, и резко спросил: — Вы из какого издания?

— Интернет-издание «Мамуля-хайпуля».

— Впервые слышу, — развел я руками. — Впрочем, логично: я не его целевая аудитория. Но тогда я тем более не понимаю, зачем вы здесь. Что полезного получат мамули-хайпули от вашего репортажа?

Девица скривилась, явно посчитав меня необразованным лохом, но комментировать не стала.

— Тогда сделаем так. — Я обвел толпу взглядом. — Пройдет всем известный стример Павел Бабченко. И вы, — указал я на смутно знакомого молодого человека, — вы ведь из моркинской райгазеты, верно?

— Верно, — отозвался он. — Совместителем при нашей передовице работаю.

— Замечательно. Вот вдвоем и проходите — как раз будут представители прессы. А всем прочим: досужим блогерам, инфлюенсерам, контент-мейкерам, стримерам, тиктокерам и охотникам за хайпом, готовым раздуть любую ерунду, — могу сказать, что права заходить на частную территорию у вас сейчас нет. Подождите за воротами. Эти двое потом все вам расскажут. С подробностями.

— Это беспредел! Вы не имеете права!

— Имею, — отрезал я. — А если вы считаете, что права есть только у вас, — оспорьте. Прямо сейчас позову своего юриста, и вы можете все претензии высказать ему в лицо.

Возразить было нечего, и они замолчали. Пашка с толстячком из райгазеты двинулись за мной, а охранник с заметным облегчением запер калитку и принялся сурово что-то выговаривать возмущенной девице.

Мы пошли дальше по еловой аллее в глубь территории. Я злился на себя, потому что разрулить все красиво не вышло. Меньше всего мне хотелось, чтобы посторонние увидели, что тут у нас творится и в каком состоянии пребывает моя троица вазорелаксиновых фанатов.

Пашка на ходу пытался что-то у меня выспросить, но я отмалчивался. А через пару минут прямо перед собой я обнаружил все ту же толпу — тех самых блогеров, что остались у калитки.

— Вы-то как здесь оказались? — удивился я.

Девица только насмешливо фыркнула, а знакомый парень охотно пояснил:

— Так у вас забор один спереди. Через ту снежную горку перелезть — плевое дело.

«Проходной двор, а не санаторий», — мысленно посетовал я, но вслух ничего не сказал.

— Так у вас тут зомби? Вы, говорят, вселяете им в мозг каких-то паразитов? — снова влезла девица.

— Простите, что? — опешил я. — Каких еще паразитов? Вы вообще в школе биологию учили?

— Учили, — поджала губы она. — А биология-то тут при чем?

Ответить я не успел. Из корпуса на боковое крыльцо внезапно вышел… Колян. Все такой же всклокоченный и сероватый лицом, но живой, бодрый и до ушей улыбающийся. Скалясь во все тридцать два — точнее, в то, что от них осталось после его разудалой жизни, — он радостно объявил:

— О! А вот и вы! Сергей Николаевич, дорогой мой, родненький! Дайте рассольнику! Душа просит! Только не водки, от водки меня чей-та воротит!

— Вот вам один из так называемых зомби, — пояснил я изумленной толпе. — Небезызвестный Колян. Вполне себе ходячий, и, как видите, вполне себе живой. Тот самый, которого вы зачем-то записали в покойники.

Колян, не понимая, что творится, заулыбался еще шире, а толпа журналистов, блогеров и просто зевак завороженно уставилась на его лучезарную физиономию.

И тут наглая девица спросила:

— Ты правда Колян?

— Колян, — согласился Колян.

— Ты зомби? Ходячий мертвец? Как ты им стал? У тебя есть претензии к доктору Епиходову? Тебя тут держат насильно? Тебе нужна помощь? — застрочила она, как из пулемета, а остальные торопливо принялись снимать на телефоны.

— Слышь, ты! — вдруг рявкнул обиженный Колян. — Я же не посмотрю, что баба! Мигом уши оборву за такие слова!

Девица стушевалась.

— Погоди, Николай, — сказал я. — Разберусь с посторонними — и будет тебе рассольник. Там у нас и оливье еще остался.

Я повернулся к толпе:

— Убедились? А теперь покиньте частную территорию. Иначе вызываю полицию.

В общем, с помощью охранника и наших парней жаждущую сенсаций толпу кое-как удалось разогнать, а «ожившими мертвецами» занялись Самарцев с Сашулей — проверить, накормить. И вот, уже выходя из здания, я чуть не споткнулся о чей-то взгляд.

Это оказалась та загадочная старушка — как там ее… Капитолина Леопольдовна Бах-Келлер. Она стояла и ждала меня, по своему обыкновению, отстраненно улыбаясь. Я удивился: обычно она держалась в стороне, бледной таинственной тенью бродила промеж гостей или по территории и что-то записывала в свой загадочный блокнотик. А тут ждала меня демонстративно и целенаправленно. Впрочем, еще на Новый год я понял, что разговора нам не миновать.

— Вы меня ждете? — на всякий случай спросил я.

— Как видите, Сергей Николаевич, — кивнула она и посмотрела мне прямо в душу. — Пришла пора поговорить. Я ведь не помешаю вашим планам?

— Здесь будем говорить, Капитолина Леопольдовна, или пройдем в тепло? Можно в центральный корпус.

— А давайте-ка во флигеле, — хитро улыбнулась она. — Там сейчас пусто, никто нам не помешает. И не бойтесь: старуха я понимающая, много времени не отниму.

— Тогда идемте. — Тянуть я не стал, и мы направились во флигель.

Устроились на кухне — точнее, бывшей кухне, где раньше стряпала тетя Нина. Теперь наши дамы перебрались в просторное помещение центрального корпуса, а здесь на всякий случай оставили стол, стулья, холодильник и плиту. «Случаи, — говорила тетя Нина, — бывают всякие». Во флигеле еще жило несколько человек, но сейчас все они работали в главном корпусе, и помешать нам никто не мог.

— Присаживайтесь. — Я принял у старушки пальто.

Она величественно позволила снять с себя верхнюю одежду и опустилась на стул. Положила перед собой блокнотик и замерла с безупречно прямой спиной. Королевская осанка — так, кажется, это называется. Я тоже стянул пуховик и сел напротив.

— Слушаю вас, — сказал я, сложив руки перед собой, как примерный ученик за партой.

— Вы, наверное, все удивлялись: ходит тут старуха, вынюхивает что-то, — начала она без обиняков.

Удивлялся, конечно. Но говорить об этом было неловко, и я просто пожал плечами, предоставив ей делать выводы. Она понимающе усмехнулась, и от уголков ее глаз лучиками разбежались морщинки.

— Так вот. За эти два с половиной дня я обошла весь ваш санаторий, погуляла по территории, пригляделась к людям. А главное — к тому, как вы с этими людьми работаете.

Внутри у меня слегка напряглось: начало разговора нравилось все меньше.

— Да что вы говорите… — проговорил я, чтобы хоть что-то сказать.

— Очень меня впечатлил на Новый год этот коллективный тост, — продолжила Капитолина Леопольдовна. — Но при этом он дал мне много информации к размышлению. Поэтому объясню, чтобы умерить ваше любопытство: я являюсь владелицей сети рехабов «Вектор перезагрузки». Вам что-то говорит это название?

Я кивнул, не скрывая изумления. Еще академиком я пару раз сталкивался с программами, ради которых требовалось попасть в эти центры и провести исследования, — там ведь такой богатый аналитический материал! Но даже мои имя и связи не могли пробить доступ хоть в один из рехабов «Вектора перезагрузки», хоть ненадолго. Я, как тот кот в погребе, только облизывался на недостижимую сметану в узком кувшине.

— Да, знаю, — медленно кивнул я.

— Так вот. — Она улыбалась. — Я тут немножко подумала, посмотрела на вашу работу, послушала Алисочку, Элен и других, и вполне согласна с их оценкой ваших талантов. Особенно в диагностике. Поэтому, Сергей Николаевич, скажу так: мне такие люди, как вы, очень нужны. И я приглашаю вас к себе на работу в сеть моих рехабов. Должность мы вам сделаем самую высокую. Будете заниматься наукой и лечить людей. И зарплата у вас будет такая, что здесь вам это даже и не снилось.

У меня отвисла челюсть, и я даже не нашелся с ответом. Попасть туда мечтали многие — и ученые, и рядовые врачи. Но бросить санаторий, который еще толком не встал на ноги, где и первых-то клиентов нет, и уехать черт знает куда, в чужие рехабы?.. Пусть система «Вектора перезагрузки» и самая совершенная, и результат, если верить коллегам и мотивационным блогерам, дает изумительный. Но в этот санаторий я вложил душу, и первые плоды уже проклевывались — пока по чуть-чуть, но процесс уже пошел. К тому же я так и не внедрил свою методику. Ту самую, из прошлой жизни…

Словно прочтя мои мысли, она усмехнулась:

— Сергей Николаевич, вы сможете на базе моих рехабов внедрять любые свои методики или даже гипотезы. Мы пойдем вам навстречу во всем, дадим богатейшую ресурсную базу для проведения исследований и сбора материалов. У вас будут и своя лаборатория, уникальная приборная база, безразмерное финансирование научных изысканий, а также лаборанты, аспиранты, медицинские сотрудники. Вы там сможете проводить операции любой сложности. Только лишь скажите, какое оборудование вам нужно — и оно у вас моментально будет. Более того, мы отправим вас в служебные командировки в лучшие клиники мира для того, чтобы вы могли ознакомиться с их передовыми методиками и при необходимости и вашем желании пригласить лучших специалистов работать под вашим руководством.

От такого более чем щедрого предложения у меня, что называется, в зобу дыханье сперло.

С видом дьявола-искусителя старушка хитро прищурилась:

— Только вы не торопитесь, Сергей Николаевич. С кондачка такое не решают. Подумайте как следует, время есть. Давайте, скажем, послезавтра вернемся к разговору. Я у вас еще дня два пробуду — если, конечно, не выгоните, — понаслаждаюсь вашей системой, кое-что досмотрю. У меня тут и свои интересы имеются, да. А главное — попью вашей волшебной водички, подышу целебным воздухом. Для пожилых людей это полезно. А затем мы с вами поговорим, и тогда вы мне скажете свой ответ.

И, не дав мне вставить ни слова, вдруг жестко добавила:

— И имейте в виду: приглашаю только один раз.

Она улыбнулась добренькой улыбочкой, так не вязавшейся с ее предыдущими словами, поднялась и пошла на выход. Я пошел вслед за ней проводить и уже у двери, когда она взялась за пальто, сказал:

— Капитолина Леопольдовна, позвольте и мне вас пригласить. На осмотр.

— Вот как? — удивилась она. — И что же вы увидели?

— Ваш правый большой палец… — кивнул я на ее руку. — Вы держите карандаш сбоку, подушечкой не нажимаете. А крышку с ручки давеча свинчивали левой. И основание пальца чуть квадратное — сустав износился. Подозреваю, что у вас ризартроз. К старости развивается почти у всех, а у пишущих женщин — еще раньше.

— Надо же, — хмыкнула она. — А я думала, это от погоды. И что посоветуете?

— Совет простой, без всяких таблеток. Смените свой карандашик на тот, что потолще, или наденьте резиновую насадку: чем толще корпус, тем меньше усилия на палец, писать сможете дольше и без боли. На ночь попробуйте делать теплые ванночки для кистей, у нас и водичка есть, и парафин найдется. И суставами не хрустите, ради бога. Если же вам кто присоветовал эспандер — уберите его подальше, так вы только хуже сделаете.

Она молчала, разглядывая меня своими пронзительными глазами, а потом вдруг тихо рассмеялась.

— А ведь я вас, Сергей Николаевич, ровно за этим и приглашаю.

И, так и не надев пальто, вышла.

А я остался в глубокой задумчивости.

В главный корпус я возвращался, не разбирая дороги. Слова Капитолины Леопольдовны не шли из головы. Я прикидывал так и эдак: нельзя ли совместить санаторий с ее рехабом, и если можно, то как. Не складывалось. На мне и санаторий, и загадка собственной смерти, и махинации Ирины, да еще аспирантура и личную жизнь пора налаживать. А в сутках всего двадцать четыре часа, и половину растаскивают люди со своими вопросами и просьбами — им же не откажешь. Нет, рехабы я не потяну. Чисто физически не потяну. А с другой стороны — такой шанс! Откажусь сейчас, а потом всю жизнь буду локти кусать. И хочется, и колется.

Так ничего и не решив, я направился к себе — надеялся до ужина хоть немного поработать с документами. И у поворота столкнулся с тетей Ниной, Тайрой Терентьевной и Аленой Петровной. Все трое были взбудоражены и напуганы.

— Что случилось? — спросил я, по привычке заподозрив худшее.

— Беда с детьми! — всплеснула руками тетя Нина. — Не пойму, как так вышло!

— Что-то ужасное! — пролепетала Алена Петровна.

— Что именно с детьми? — Внутри у меня похолодело.

— Да мы и не знаем. Может, наркотики какие? Вот только где б они их взяли⁈ — причитала Алена Петровна дрожащим от волнения голосом.

— Так эти же придурки, Ерофей с Колькой да Федькой, где-то взяли — и дети могли, — обличительно посмотрела на меня Тайра Терентьевна. — Может, у вас наркотики так лежат, что дети добрались да наелись!

— Нет у меня тут никаких наркотиков! Что с детьми? Какие симптомы? Где они? — перебил я, потому что этих бабских причитаний было не переслушать.

— Да вы представляете — сидят весь день на полу и не шевелятся! А стоит кому-нибудь слово сказать или хоть чихнуть — так они сразу громко кричат хором «суслик» и подпрыгивают! — Алена Петровна смотрела на меня расширенными от ужаса глазами.

И тут все трое: Тайра Терентьевна, Алена Петровна и тетя Нина — уставились на меня в полном недоумении, не в силах понять, отчего я так громко ржу.

Глава 23

Завершался первый день нового года. К вечеру санаторий стихал теперь рано. Гости, вволю нагулявшиеся по зимнему лесу, аж до звона в ушах, расползались по комнатам, когда я, спасаясь от неугомонных мальчишек, а также друзей, которые постоянно меня дергали, спрятался в будущей библиотеке.

Комната, правда, пока носила свое название авансом. Альберт Каримович за сегодня разобрал едва ли треть привезенных баулов, и его книги стояли вдоль стен перевязанными стопками. Причем каждая была с надписанной бумажкой: «Терапия, дореволюционное», «Хирургия, советское», «Разное, смотреть». В общем, очень уютное местечко я себе нашел.

Разложив на столе карты фокус-группы из дома престарелых и распечатки свежих статей в этой же сфере, я честно пытался работать, потому что Борька, зараза, требовал обзор литературы по нашей теме уже к концу каникул.

Но дело не спорилось. Вернее, работа шла вполсилы, потому что думал я о другом.

О том, что за все праздники так и не поговорил с Сашкой. Размышляя над этим, я включил электрочайник, дождался, пока он вскипит, и заварил себе самого обычного пакетированного чаю. Посуда тоже появилась тут благодаря Альберту Каримовичу.

Попил чаю, но возвращаться к работе все равно не хотелось.

И только я решил было, что хватит откладывать, вот прямо сейчас встану и пойду в их с Елисеем комнату и вытащу сына на разговор, как в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я, и створка сразу же распахнулась.

В библиотеку вошла Ева с ноутбуком и пухлой папкой в руке. За ухом у нее по обыкновению был спрятан карандаш. Да как только они меня постоянно находят?

— Сергей, не спишь? — задала Ева риторический вопрос. — Отлично! Подпиши перечень по оборудованию, я к понедельнику посчитаю смету на второе крыло.

— Ох… — вздохнул я, принимая бумаги. — Тебе не говорили, Ева, что сметы подписывать на ночь глядя чревато? Тем более первого января! И чего ты спать не пойдешь?

— Пока мы спим, враги качаются… то есть чинят козни, — с усмешкой возразила Ева. — На нас, если ты забыл, в первый рабочий день после каникул сто пудов ляжет жалоба в Росздравнадзор. Я хочу, чтобы к этому дню у нас все было чин чинарем, чтобы комар носа не подточил. Да и потом, ты сам-то чего не спишь? Обложился бумагами, еще меня попрекает!

Фыркнув, я изучил бумаги. Перечень закупок, надо отдать Еве должное, был составлен толково, даже расписан по кабинетам. Причем все было учтено с запасом. Отметив галочками первоочередное — кровати и прикроватные мониторы, я дописал на полях пару позиций для процедурной. И добавил:«Согласовать с Чемышевой А. И.» .

— Забирай, Ева Александровна, — сказал я, возвращая смету. — Только цены смотри внимательно. Не бери первые попавшиеся позиции, на этом рынке накрутка бывает космическая.

— Обижаешь, Сергей, — отозвалась она, забрав папку, но уходить не спешила. — Кстати, твой Александр Сергеевич ведь оборудованием занимается? В смысле, профессионально, поставками?

— Вы же общались с ним? Он разве не говорил?

— Говорил, но как-то мельком. Он вообще про свою жизнь в Европе не особо распространяется. Так что, занимается он?

— Занимается, — подтвердил я. — Сашка, насколько я знаю, работал по этой теме сначала здесь, потом в Европе. Если будем закупать, лучшего канала, пожалуй, не найти… с его-то опытом и связями.

— Я так и подумала, — задумчиво сказала Ева. — А сам он к нам надолго? Ну, в Россию…

— Думаю, насовсем, — ответил я. — С Чехией у него закончено.

— Понятно. Это удобно… для сметы, — заключила Ева, вильнула взглядом, повернулась и вышла чуть быстрее обычного.

Глядя ей вслед, я на мгновение почувствовал к ней что-то уже слишком теплое для обычных дружеских отношений, но отмахнулся. Мне сейчас не до отношений, тем более не стоит их заводить на работе. И если Михалыч, как тесть, еще ничего, то с Фаридой Равильевной в виде тещи я точно не смогу ужиться. Так что… Нет.

Покачав головой, я вернулся к распечаткам и почти дочитал обзор новых исследований, отложенный на вечер, как в дверь снова постучали.

Это был Сашка.

— Не помешаю, Серег? — спросил он.

— Заходи, — ответил я, отодвигая бумаги. — Чайку?

— А давай, — согласился он.

Заново вскипятив чутка подостывший чайник, я налил Сашке чаю, после чего вернулся за стол.

Сын сел напротив, выложил на стол телефон экраном вниз, взял ложку и принялся зачем-то чересчур уж тщательно размешивать пустой чай — сахара-то тут не было, как и варенья с медом, да и молока тоже.

— Я долю продал, — наконец сказал он. — Все. Подписали. Нет у меня больше ни фирмы, ни жены, ни дома.

— Поздравляю, — тихо отозвался я. — Или соболезную?

— Вот и я не знаю, — невесело усмехнулся он. — Столько лет строил-строил, а отдал за пять минут подписей, причем электронных. И знаешь, что самое поганое? Колоссальное облегчение. Как будто не выстраданный бизнес продал, а гипс наконец сняли и можно вдоволь почесаться.

Он отхлебнул чаю, помолчал и признался:

— Ты извини, Серег, врал я тебе. Вернее, не всю правду рассказал… Стыдно было рассказывать, честно говоря. Мужику под сорок, а он сидит у разбитого корыта в чужой стране и понимает, что так ничего своего и не нажил. Вообще ничего. Квартира — ее, куплена еще до меня. Друзья — ее, все до одного, я их так своими и не сделал. Даже лабрадор Йиржи… и тот был ее. Я его щенком из питомника забирал, а он, паразит, все равно к ней первой бежал.

— А фирма? — спросил я.

— А что фирма. Фирму мы делали вместе, только делали на ее земле, по ее правилам и с ее родней в соучредителях. Как дошло до развода, быстро выяснилось, чья она на самом деле… Нет, ты не подумай, Элишка не хапуга, выкупила по-честному, по рынку. Просто… не знаю, тупо вышло как-то. Мы же когда все это запускали, я, олень влюбленный, и подумать не мог, что когда-то придется делить, так что по факту моей доли там меньше, чем я думал.

Я знал эту историю, и именно из-за Сашкиной неосмотрительности у нас и случился первый серьезный конфликт. Я ему тогда объяснял, что к чему, а Караяннис даже присоветовал хорошего юриста в Праге, который мог бы от лица Сашки все перепроверить, вот только…

Короче, послал меня тогда сын. В его глазах не доверять любимой было низко, а уж перепроверять юридические тонкости — еще и подловато. Ну и вот… я оказался абсолютно прав, только никакой радости от этого не испытывал.

— Знаешь, что я в последние годы делал? — глядя в кружку, хмуро сказал Сашка. — Машины менял. Каждые два года, и всякий раз дороже. Часы купил, они стоили как квартира где-нибудь в Рязани, а я их и надевал-то от силы раз десять, все берег для встреч. Элишка не понимала, к чему такие траты, а я и сам толком объяснить не мог. Вроде как чтобы ее родня видела, что я не хрен с горы и приживалка… Тупые понты, короче, Серега. Это я щас понимаю, а тогда кто бы мне подсказал, блин.

— А где часы сейчас? — спросил я.

— Продал себе в убыток, — ответил он. — И ни разу, что интересно, не пожалел. Короче, дурак я был, да?

— Да не сказал бы… — задумчиво проговорил я. — Я буквально только что читал свежее исследование, так вот там, прикинь, как раз о чем-то таком и говорилось. Про дома, часы и машины, в общем.

— И какое отношение это имеет ко мне? — удивился Сашка.

— Самое прямое. Смотри, там изучали четыре с лишним тысячи человек из пяти разных стран. И вот что выяснили. Чем сильнее у человека тревога в близких отношениях, чем меньше он уверен, что его любят, тем сильнее его тянет к статусным вещам. Работает как соперничество: начинаешь тягаться с другими мужиками, а мерило нужно такое, чтобы издалека было видно. У женщин, кстати, то же самое, только со своими конкурентками. Так что часы твои и новые машины — не глупость, а симптом нездоровых отношений.

— Дорого мне эти глупости обошлись, — вздохнул он.

— Всяко дешевле, чем если бы ты несколько лет страдал в Праге. Тут ведь еще какой нюанс, Саня… Мы же не молодеем. Сейчас ты еще относительно молод и котируешься на рынке женихов, но с каждым годом… Ну, ты понял.

— Кто бы говорил! — фыркнул Сашка.

— Ладно, уел, — рассмеялся я и спросил: — А разошлись-то почему? В Москве, когда рассказывал, ты отделался тем, что разные вы. Мол, менталитетом не сошлись.

— Понимаешь, там было все как-то уж слишком правильно, — сказал Сашка, глядя в кружку. — Грубо говоря, не по-русски. Гостей зовут за месяц, чуть ли не по записи. Эмоции выражать надо только дома, причем при закрытых дверях и желательно вполголоса. Вообще, личное все держат при себе, и поди разбери, что человек на самом деле думает. На Рождество — карп да чинные разговоры за столом. Никакого нашего… — запнувшись, он вдруг продекламировал: — Эх, говори, Москва, разговаривай, Рассея!

— Так и не привык за эти годы? Не адаптировался?

— Да не, вроде неплохо адаптировался. Даже, в общем-то, гордился, какой стал выдержанный, прям такой европейский. Просто… Помню, как-то прилетел в Москву в командировку, посидел вечер с мужиками, наорался, наспорился до хрипоты, а потом в самолете обратно вдруг понял, что лечу не домой, а обратно. Понимаешь, Серега? Домой я как раз оттуда улетал… Вот и весь нестык, Серег. Элишка не виновата. И я, наверное, не виноват. Просто я там все эти годы прожил чужаком в гостях. Вот и все.

— А детей почему не завели? — осторожно спросил я.

— Сначала бизнес поднимали, не до того было. Потом «еще годик». А потом мы уже смотрели друг на друга как соседи по жилплощади, какие уж тут дети, — пожав плечами, он добавил: — Об этом, кстати, жалею больше всего.

— Да какие твои годы, — сказал я. — Отцами становятся и в сорок пять, и в шестьдесят. Было бы с кем и для кого. Просто затягивать не надо, а то есть риск, что до внуков не доживешь. А ведь они — самые сладкие, когда… — сказал и оборвал себя, поняв, что прокололся.

— Тебе-то откуда знать? — пробормотал Сашка, но возражать не стал.

А я с горечью подумал, что внуков так и не увидел. Ну, я буду не я, если не женю Сашку и не стану крестным!

При этой мысли мне захотелось встать, обойти стол и молча по-отцовски обнять его, прижать к себе лохматую голову со свежей сединой на висках и сказать: «Ничего, сынок, прорвемся!»

Но право на это имел его отец, а отца больше не было, глупо и доверчиво сгорел в крематории, и по эту сторону стола сидел всего лишь Серега из Казани, новый приятель и ничего больше.

Так что я остался сидеть, помолчал, а потом, чтобы нарушить гнетущую тишину, спросил:

— Знаешь, что такое эффект «Конкорда»?

— Самолет какой-то, что ли? — не понял Сашка.

Об этом самолете я в свое время читал в «Науке и жизни», а с Вадимом мы, помнится, спорили, доживет ли сверхзвук до нашей пенсии. Вслух я выдал версию попроще.

— Самолет, — подтвердил я. — В 1962 году англичане с французами затеяли сверхзвуковой пассажирский лайнер, самолет будущего. Пока строили, смета выросла вшестеро, грянул топливный кризис, авиакомпании одна за другой отказывались от предзаказов, а остановиться никто не мог: слишком много уже вложено, жалко. Если переводить на сегодняшние деньги, потратили пятнадцать миллиардов долларов на разработку и прототип.

— Погоди, «Конкорд» — это который красивый, с опущенным носом? — спросил Сашка. — Я его в музее видел, в Ле-Бурже.

— Он самый. Построили двадцать машин вместо запланированных сотен. Билет в один конец стоил как приличная машина, а салоны нередко летали полупустыми. Нет, самолеты эти пассажиров каких-то возили, иногда даже с прибылью, но вложенного в разработку так и не вернули, а признать это и остановиться духу не хватило ни у кого — эксплуатировали, пока самолет не отлетал свое.

— Ну и при чем тут я? — хмыкнул Сашка.

— А вот при чем. Психологи на этом примере даже название придумали: ловушка невозвратных затрат. Чем больше вложил в гиблое дело, тем труднее из него выйти. Причем неважно, что вкладывал: деньги, время, свое внимание и труд… Сечешь?

— Это ты сейчас про фирму или про брак? — спросил он, отставляя кружку с допитым чаем.

— Про то и другое, — ответил я. — Про облегчение, то самое, про которое ты вначале упоминал. Как сказала бы Ева Александровна, ты зафиксировал убыток и вышел. Я бы назвал это выздоровлением. Настойчивость хороша, только когда новые вложения повышают шансы, а не умножают потери. Понял, Саш?

— Ну так как это можно было понять раньше? — озадаченно почесал он затылок.

— Вот так. Всегда задавай себе такой вопрос: если бы я еще ничего не вложил — начал бы сейчас? Ответил «нет» — выходи, ответил «да» — вкладывай дальше и не ной. И так во всем: и в бизнесе, и в личной жизни.

— А если вложений жалко?

— А ты смотри не на то, что потерял, а на то, что получил, Сань. Ведь по сути у тебя освободились опыт и экспертиза на рынке медтехники, которые ты теперь можешь вложить во что-то еще, но главное, освободился ты сам! Теперь смотри: у меня санаторий, который нужно оборудовать с нуля, и умница Ева Александровна, у которой уже готова расширенная смета. Мне на поставках нужен свой человек.

— Ты меня на работу берешь, что ли? — спросил Сашка, поднимая голову.

— Я предлагаю тебе дело, — сказал я. — А работу ты себе дальше сам сделаешь. Разницу улавливаешь?

— Батя студентам говорил: работа лечит все, что не долечило время, — ухмыльнулся он. — Странно, Серег, сижу, разговариваю с тобой, а слышу его. Даже не словами, а вот этим… тоном лечащего врача. Ты уж не обижайся, но вот эта вот манера речи, как будто все кругом дурачки, а только великий академик Сергей Николаевич Епиходов все знает… В общем, бесило меня это сильно еще со старших классов. И тут слышу знакомые интонации, но уже не злюсь, а напротив, нравится мне этот твой менторский тон. Вот ты сказал вроде очевидное, а мне гораздо легче.

— Ну и здорово, — сказал я, немного смутившись. Я ж лекции эти читаю не для того, чтобы себя возвысить над кем-то, а чтобы поделиться знаниями, помочь.

Сашка встал, прошелся вдоль стопок и потрогал бечевку на стопке с надписью «Хирургия, советское», потом посмотрел на меня, в потолок и как-то неуверенно спросил:

— Слушай, Серег… — Его щеки заалели. — А эта ваша Ева Александровна… что она за человек?

— Очень умная и злая к работе, — ответил я. — Характер такой, что Элишка твоя образцом кротости покажется. Санаторий держится на ней едва ли не наполовину.

— А смеяться она умеет? Какая-то уж больно серьезная.

— Умеет, Сань, вот только редко и не для всех.

— Вот и мне так показалось, — сказал Сашка. — Слушай, только честно, не смейся. Она… свободна?

— Насколько мне известно, да. Но имей в виду, что обижать ее нельзя. Это с виду она жесткая, внутри — хрупкая. Если у тебя к ней ничего серьезного, лучше не морочь ей голову.

— Да не, ты чего! — испугался Сашка. — Я к ней и подойти-то пока боюсь. Когда все вместе общаемся еще куда ни шло, но…

— А вот этого не бойся. Подойди к Еве, скажи, что я попросил поговорить с ней насчет оборудования. Делов-то.

— Она сейчас в холле сидит… — замялся он. — Поздно уже, наверное… Неудобно…

— Ради работы она и до утра готова сидеть, — сказал я. — А дальше решай сам, Александр Сергеевич.

Сашка оглядел себя: свитер, мятые штаны. Поморщился.

— Может, я хоть переоденусь? — спросил он. — У меня пиджак с собой, приличный. И часы одни остались, нормальные. И рубашка красивая.

— С ума сошел? — ответил я. — В свитере иди.

И он пошел.

А я, посидев еще минут десять с бумагами, отправился спать.

Проходя через холл, я увидел Еву. Она сидела в кресле с ноутбуком, обложившись бумагами.

Сашка стоял перед ней, не зная, куда деть руки, и говорил что-то, чего я от лестницы уже не мог разобрать. Ева его внимательно слушала и кивала, после чего предложила сесть рядом, судя по жесту. Упрашивать Сашку, понятно, не пришлось.

Улыбнувшись своим мыслям, я пошел спать в приподнятом настроении.

Глава 24

Утром после завтрака, когда я уже собирался уходить, меня окликнул Терновский:

— Сергей! А ну-ка погоди, — сварливо сказал он. — Давай нормально поговорим, а то я все суечусь, да и ты бегаешь туда-сюда, а мне уже скоро уезжать.

— Как так, Борис Альбертович? А вы разве до конца каникул не останетесь?

— Да хотелось бы, Сергей… — виновато развел руками Терновский. — Но тут, понимаешь ли, такое дело. Мне прислали приглашение на конференцию в Сербии, причем я буду в оргкомитете, нужно хорошо подготовиться.

— Ну так готовьтесь, — пожал плечами я. — Интернет у нас есть, компьютер тоже. Что еще вам надо?

— Мои записи. У меня дома остались все данные, а в облаке я такое не храню, мало ли. В общем, я все пораспечатывал, а с собой не взял. Как-то по-дурацки вышло, да кто ж знал, что так обернется. Надо было хоть флешку с информацией прихватить. А мне важно туда попасть: там будут формировать рабочую группу по одному очень перспективному проекту, и у меня есть шанс в нее влезть. Понимаешь?

Он расстроенно вздохнул и добавил:

— Да и свои дела надо доделать, родственников проведать, с новогодними и рождественскими поздравить. А то обижаются. Я же не планировал вот так срываться… Даже кота никому не отдал: корма с вершком насыпал, соседку попросил подкармливать заходить, а как он там без меня — не представляю. Да и к друзьям с Марусей надо съездить — мы же всегда раз в месяц выбираемся к ним на дачу, в баню, вот и пора.

— Понятно, — чуть разочарованно сказал я.

Я был не против, чтобы Терновский ехал с друзьями в баню, только расставаться с Марусей очень уж не хотелось. Пусть бы еще побыли здесь — но выбирать не приходится: ей сейчас важно наладить отношения с будущим мужем.

— Пойдемте, — сказал я. — Можем в центральном корпусе где-нибудь пристроиться. Библиотека, я видел, занята, но можно посидеть в холле. А еще вариант — сходить во флигель, там на кухне сейчас пусто.

Я вспомнил недавний разговор с Бах-Келлер — там вполне удобно разговаривалось.

— Да, давай лучше во флигель, — согласно кивнул Борька.

В итоге мы разместились за тем же столом, где до этого меня пыталась заманить к себе в рехабы достопочтенная Капитолина Леопольдовна. Я кивнул Борьке на стул напротив, уселся сам и подумал, что раз уж флигель превращается у меня в некий приватный кабинет, надо бы хоть термос с чаем сюда притарабанить. С другой стороны, кормили нас тут как на убой, а мыть термос и чашки после каждого разговора было лень — так что обойдемся без чая.

Терновский пожевал губами, пристально посмотрел на меня и сказал:

— Так, вопрос первый: что это за мутная история с Елисеем и Марусей? Я про аспирантуру, если что. Что вы там за моей спиной планируете, о чем даже я не в курсе?

— Нормальная там история, — спокойно ответил я, не поддавшись на провокационный тон. Я прекрасно знал еще по прошлой жизни, что Борька только с виду вредный гад, а на деле человек великой души. Хотя объясниться все же пришлось. — Марусе рано или поздно надо становиться профессором. Правильно?

Дождавшись утвердительного, хотя и настороженно-задумчивого, кивка, я продолжил:

— Ну вот. Первый аспирант у нее уже будет.

— Зачем ей такой аспирант? — сердито поджал губы Терновский и явно начал закипать. — Да и какой из него аспирант, если его, как я слышал, уже выперли. И вообще, что за странная история с его якобы самоубийством и скандалом с Лысоткиным?

— Вот об этом нам и нужно поговорить. Откровенно, Борис Альбертович. Но давайте сначала закроем тему с Елисеем, а уж потом перейдем к вашему вопросу. В общем, я предлагаю, чтобы Маруся стала руководителем кандидатской Ротоноса. В аспирантуру его второй раз, понятно, не возьмут — так пусть перейдет на соискательство. Я рассчитываю, что он останется здесь и будет работать в нашей моркинской райбольнице. Вполне возможно, даже главврачом.

— О как! — удивился Терновский. — Он настолько амбициозный молодой человек?

— Нет, скорее, честный и толковый, — покачал головой я. — Амбиции больше у меня.

— Это я давно понял. Хоть и не нравится мне вся эта история, но, в принципе, если Маруся будет не против, поддержу и даже помогу с программой. А теперь ответь: что считает по этому поводу Лысоткин? — спросил Терновский. — Что там у них за конфликт и почему он его из аспирантуры бортанул?

Я кратко пересказал наш разговор с Лысоткиным и Михайленко, особенно напирая на то, как тот решил выкинуть Елисея и переманить на его место меня. И как Елисей из-за этого — а еще из-за страха, что бабушка с матерью станут его гнобить, — решил свести счеты с жизнью.

— М-да, дела, — ошарашенно нахмурился Терновский, затем посмотрел на меня долгим взглядом, проницательно прищурился. — И что же ты им сказал?

Он, конечно, имел в виду Лысоткина и Михайленко.

— Знаете, сначала хотел резко отказать и послать их на три буквы, — честно сказал я. — Но потом, поразмыслив, понял, что брать его надо с поличным, да еще как следует подставить. Понимаете, таких, как Елисей, у него много. Хорошо еще, что с Ротоносом мы дружим и что я вовремя узнал, чем все для него обернулось. Вы же сами знаете, как Лысоткин над аспирантами измывается, особенно над девушками. А защита есть не у всех.

Я припомнил Марину Носик и с легким раскаянием подумал, что даже не поздравил ее с Новым годом. Надо будет сегодня хоть сообщение отправить.

— Да, помню я позапрошлогоднюю историю с Аллой Сиюткиной, — зло кивнул Терновский. — И Вадим мне тоже когда-то жаловался: Лысоткин заставлял его во все статьи ставить первым автором не только себя, но и свою любовницу и ее брата. Причем всех перед именем Вадима. А они даже не читают. Вадим один раз посмел моностатью в каком-то левом журнале тиснуть — так Лысоткин его сразу под зад ногой. Будто и не включал его восемь лет во все публикации. Так что Ротоноса вполне понимаю. Хотя хлипкий он, конечно, раз в петлю полез. А Лысоткин — гад. И плагиатор. И сволочь!

— Вот поэтому я и принял его приглашение, сказал, что пойду к нему в аспирантуру, — перебил я Борьку, разошедшегося не на шутку.

— Да ты совсем охренел! — Терновский аж подскочил и со всей дури бахнул кулаком по столу, так что ножки чуть не подломились.

— Осторожнее, — тихо сказал я. — За эту мебель мы, между прочим, вместе с инвесторами платим кровные.

— Да ты… Ты предатель! — пропустил он замечание мимо ушей и уставился на меня возмущенно.

— Борис Альбертович, — сказал я, посмотрев на него. — Неужели вы меня и правда таким подлецом считаете? Думаете, что я и вправду брошу вас, Марусю, научную школу Епиходова, в которой так заинтересован? И перейду к этому уроду, который вместе с Михайленко украл и присвоил данные покойного академика?

Я прищурился и долго смотрел на своего научного руководителя. Борька понял, что возмущаться не с чего, и уже благодушнее спросил:

— Объясни нормально, что ты затеял? Что-то опять крутишь.

— Да то и затеял. Все равно до весеннего отчетного периода аспирантов и докторантов ни о каком официальном переводе речи быть не может. Это все решится там, вы же сами знаете. — Борька кивнул: действительно, так у нас в уставе аспирантуры прописано. — Но за это время, за месяц-другой, я хочу выяснить, что за проект такой у Лысоткина и почему он так тянет руки к наследию Епиходова. Тут что-то нечисто, иначе он бы так из штанов не выпрыгивал.

Я помолчал и добавил:

— А еще меня беспокоит Ирина Епиходова, вдова академика. Казалось бы, ей-то какое дело до его научного наследия? Но она активно во всем участвует. И именно она пригласила меня в тот ресторан и добивалась моего согласия. Чуть до постели дело не дошло — еле спрыгнул. И почему-то именно она всеми способами старается вынудить меня перейти от вас к Лысоткину…

— Почему? — нахмурился Терновский.

— Они считают, что недостающие данные академика Епиходова у меня, — пояснил я. — Вот это все и нужно разгадать, понимаете? А потом я вернусь обратно к вам. А для посторонних — ну, мало ли что между учеными бывает: сперва из-за ерунды рассорились, потом помирились. Дело житейское. Глупый аспирант не понял потенциала диссертации или не выполнил какое-то важное задание Бориса Альбертовича Терновского — вот и был строго наказан. Только и всего, ничего сложного тут не вижу. Вы согласны?

— Ну, в принципе, да, — кивнул Борька, задумавшись. — Только, знаешь, надо еще с этим патентом заодно разобраться.

Я кивнул. Меня и самого этот вопрос изрядно беспокоил.

— А еще нужно понять, что Лысоткину с Михайленко на самом деле нужно от наследия академика, — протянул Терновский. — Давай первый в январе ученый совет используем как площадку для большого скандала. Вытащим на люди все их грязное белье. Опозорим на весь мир.

На том и порешили.

Не успел я выйти из флигеля, как обнаружил, что меня поджидает Райка. Вид у нее был смущенный. Мялась у входа явно уже давно: лицо покраснело на холоде, на верхней губе от дыхания намерзла ледяная корочка.

Новогодние морозы здесь стояли лютые.

— Раиса Васильевна, еще раз здравствуйте, — радушно сказал я. — Это вы меня тут ждете? Или вам флигель нужен, а мы мешаем?

Терновский, вышедший вместе со мной, приветливо ей кивнул и зашагал дальше, прямо к санаторному корпусу. Я проследил за ним взглядом и увидел, как оттуда вышли Маруся, Элен, Вера Андреевна, Танюха и Венера. Они помахали Терновскому, он кивнул в ответ и прибавил шагу. Видимо, на прогулку собрались. Ну и хорошо, пусть подышат зимним воздухом. Я снова повернулся к Райке.

— Да, Сергей Николаевич, — замялась она. — Если можно, минуточку вашего внимания.

— Слушаю вас, — сказал я.

— Я все решила, вы не думайте… После нашего разговора я очень долго думала…

— Угу, всего-то один день, — скептически хмыкнул я.

— Да, день, но я все хорошо обдумала. Знаете, я без Борьки не смогу, у меня жизни не будет. Только сейчас это по-настоящему поняла. И такая я дура, что променяла Борьку вот на эти штаны.

— Это вы Витьку, что ли, имеете в виду? — удивился я.

— Его, заразу, — вздохнула Райка. — Все это было неправильно. У меня сын, я должна жить ради него, должна дать ему нормальное будущее, чтобы не хуже других…

— Нет, Раиса Васильевна, — перебил я, — не «не хуже других», а лучше других. У вашего Бори очень хорошие способности, и если правильно его развивать и дать возможность учиться, он многого добьется.

— И даже станет таким, как вы? — слабо усмехнулась Райка.

— Думаю, он и меня переплюнет. Но только при одном условии, — серьезно сказал я, — надо заниматься им постоянно. А если так, как вы, бросили пацана на самотек, увлеклись своими дружками, — то толку не будет. Он рано или поздно станет таким же, как этот ваш Витька, и закончит в какой-нибудь колонии. И это еще в лучшем случае, понимаете? Поясню: Витька — дурак, а Борька — умница. И если он свернет на кривую дорожку, там будет не бытовое хулиганье, а что-нибудь пострашнее и с бо́льшим размахом. Теперь понимаете?

Райка побледнела:

— Нет, я так не хочу.

— Конечно, не хотите. Но что вы для этого делаете? Хорошо, что так вышло и мы с Венерой Эдуардовной обратили на него внимание, немного помогли. А если бы нет — думаю, он бы уже давно погиб.

— Знаю, — тихо сказала Райка и опустила повинную голову. — Я плохая мать.

— Да, вы плохая мать, — не стал я подслащивать пилюлю. — Но все в ваших руках. Измениться вы можете в любой момент и заниматься своим ребенком тоже. Так что повторю еще раз: все зависит только от вас.

— Так я и хотела начать, — с надеждой посмотрела на меня Райка. — Я согласна на этот порошок, Сергей Николаевич! Ну, который Ерофей, Колян и Федюха съели. Тоже хочу перестать пить. Вы же понимаете, меня тянет. И хуже всего… днем-то я еще как-то держусь: работа, кручусь туда-сюда, суечусь, а вот вечером хоть на стенку лезь. Один раз так потянуло, что я чуть не сорвалась: добежала до забора… и вдруг словно очнулась. Поняла, что иду в магазин брать бутылку в долг. И знаете, что я сделала? Вернулась, а чтоб опять вот так не потянуло, взяла старый ремень и привязала себя за руку к батарее. Всю ночь пролежала на полу, выла, каталась. Так хотелось выпить — вы даже не представляете.

— Почему же не представляю? — вздохнул я. — Как раз хорошо представляю. Я ведь тоже алкоголик — вы, наверное, знаете. Точнее, бывший. И я через такое прошел, а может, и через что похуже. Но ничего, выкарабкался.

— А как? — жадно спросила она, аж подавшись вперед.

— Захотел бросить, потому что это скотское существование было не для меня. Я ведь тоже очнулся однажды в жутком состоянии — на кухне, где гора грязной посуды, все облевано и в опарышах. Посмотрел на это и понял: не хочу так больше жить. Захотел все изменить. И вот, видите, понемногу меняю. Да, это еще не конец, только начало — но рано или поздно я изменю здесь очень многое. И в своей жизни тоже.

— Вот бы и мне так. Но у меня нет такой силы воли, — горько вздохнула она. — Я все понимаю, даю себе слово не пить, а все равно на ночь приходится привязывать руку к батарее.

— И сколько таких ночей уже было? — спросил я.

— Да почти каждую ночь в последнее время, — вздохнула она. — Вы мне тогда сказали: труд из обезьяны сделал человека, и если много работать, то пить не потянет. Я теперь и правда много работаю. Так работаю, что прихожу — сил нет, да еще и на санитарку учусь, а все равно тянет. Не могу сопротивляться. Пожалуйста, Сергей Николаевич, спасите меня, спасите мою семью, помогите снова стать Борьке матерью!

Она вдруг бухнулась на колени, и по щекам покатились крупные слезы.

— Раиса Васильевна, встаньте, пожалуйста, — забормотал я. Мне было очень неловко. — Не надо вот этого всего, я вам помогу, обещаю. Просто не в этой уже книге, а следующей. Она уже выкладывается на портале автор.тудей.

— Вот и помогите, прямо сейчас!

— Нет, — покачал я головой. — Сейчас не помогу. Книга заканчивается. Продержитесь еще день-два, а я обещаю: завтра к вечеру рассчитаю вам дозу. Тут все надо учесть и посоветоваться с Самарцевым. Вы же знаете, он очень сильный анестезиолог и делает такие расчеты точнее меня. Вот мы с ним поработаем, перепроверим — и только потом дадим вам средство. А пока продержитесь еще немного, договорились?

— Да, хорошо.

— Но день-два вы выдержите? — спросил я.

— Да, я хороший вариант придумала, — слабо улыбнулась она. — Попросила Александру Ивановну, она меня на ночь в комнате запрет. Не думайте, в той, где ремонт еще не сделан.

— Так там же холодно, — изумился я.

— Ничего, зато не пойду, как лунатик, в магазин за водкой, — вздохнула она.

— Хорошо, Раиса Васильевна. Я вижу, как вам тяжело, но поверьте: дело серьезное, а нарушить технологию, тем более еще экспериментальную, я не могу — боюсь за вашу жизнь. У вас и печень больная, и вообще все нездоровое, тут надо учесть каждую мелочь. Так что давайте завтра, в это же время. А мы к тому часу постараемся все подготовить. Договорились?

Она просияла и кивнула.

— Да, я буду готова.

— Нет, вы пока подготовьтесь. Попейте очищающие чаи, поешьте бульончик, посидите на овощах — никакого майонеза и жирного, чтобы немного разгрузить печень, — посоветовал я. — И тогда, надеюсь, все пройдет хорошо.

— Спасибо, — улыбнулась Райка и торопливо пошла к главному корпусу.

Я вздохнул, покачал головой и побрел по дорожке. Прошел немного — и понял, что где-то забыл шапку: уши уже мерзли. Торопливо вернулся в главный корпус и у самого входа нос к носу столкнулся с тетей Ниной. Она спешила мне навстречу, за ней бежали другие дамы.

Но тетя Нина вырвалась вперед и, едва завидев меня, выпалила:

— Диана приехала!

Конец двенадцатой книги

Продолжение уже выкладывается:https://author.today/work/624138

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Двадцать два несчастья – 12