Пацаны. Казанская юность
Петр Юрьевич Муратов

Мальчишка с казанского Танкодрома, в вывернутых голенищах сапог и с футляром флейты под мышкой, идёт мимо гопников и дворовых махачей — на репетицию детского симфонического оркестра. Петя Муратов вырастает среди бараков и хрущёвок, где авторитет измеряется кулаками, а музыка кажется чужим миром. Но именно она становится его тайным языком: Шопен на флейте против дворовых песен под три аккорда, нотная тетрадь против пацанячьей иерархии. Друг детства Валера, весёлый выдумщик, идёт рядом — пока однажды их пути не разойдутся навсегда. Повесть о том, как советская окраина породила музыканта, который до седины пытается корявыми пальцами воспроизвести звуки польского волшебника.

====================

Первый детский симфонический (повесть о казанском детстве)

Первый детский симфонический (повесть о казанском детстве) Светлой памяти друга детства Валеры Денисова посвящаю Замысел написания повести родился у меня под чарующие звуки божественной музыки Шопена. С возрастом перед глазами всё чаще стал возникать образ мальчика с рабочей окраины, облаченного в «униформу» казанского гопника с непременно вывернутыми наружу голенищами резиновых сапог, который, озираясь по сторонам и прижимая к груди футляр с флейтой, идет на… репетицию симфонического оркестра. И мальчик этот, как вы, наверное, уже успели догадаться – я. Какого такого оркестра? И почему «озираясь по сторонам»? Обо всем по порядку. Скажу по секрету: став уже пожилым человеком, этот «мальчик» всё еще пытается своими короткими корявыми пальцами воспроизвести звуки произведений великого польского волшебника. А тот мальчик из далеких 70-х уже мысленно вышел из троллейбуса на остановке «улица Павлюхина» и пересек дорогу, спустился по улице Шаляпина по направлению к улице Хади Такташа и, улыбнувшись несущейся из окон приятной какофонии голосов и звуков различных инструментов, вошел в фойе музыкальной школы № 5. Глава первая Подавляющее большинство детей приходят в музыку благодаря родителям. Воочию вижу, как папа или мама заводят за ручку в «музыкалку» своё немного испуганное чадо, ещё не остывшее после первого звонка в общеобразовательной школе. Наверное, это правильно, ведь первоклассник еще многого не понимает. А за окном так соблазнительно звучат удары по мячу и крики детворы, еще не успевшей отрезветь от опьяняющей летней вольницы. Да и первые теплые сентябрьские денёчки столь не похожи на осенние! Но… папе с мамой видней. Они не забудут напомнить, что и Моцарт, и Бетховен, и Лист состоялись как музыкальные гении, потому что слушались, в свое время, заботливых отцов. Однако моя мама бредила спортом. Сама в прошлом перворазрядница по альпинизму, призёр личного первенства Татарии по настольному теннису, заядлая лыжница, прекрасный спринтер и толкательница ядра, она видела меня исключительно спортсменом. Жили мы в Старо-Татарской слободе, на улице Ахтямова, и самые ранние мои воспоминания – это заснеженная, ледяная гладь озера Кабан и я с мамой на маленьких лыжиках с палочками в руках. А ведь как хотелось покатать дома машинки, построить из кубиков домик, покомандовать солдатиками, а не семенить ножками на каких-то деревяшках и, хныкая, пытаться догнать маму, которая вместо того, чтобы остановиться и подождать, убегает и всё подбадривает непонятными возгласами: «Хоп! Хоп! Хоп!». В двух шагах от нас, через дорогу, рядом с Садиком меховщиков стояло здание снесенного ныне бассейна. Теплыми деньками через открытые окна оттуда доносились громкие, гулкие голоса, заливистые трели спортивных свистков, шумные всплески воды – и… участь моя была предрешена. Меня зачислили в группу мастера спорта Камешкова, но тренировал нас веселый тренер по фамилии Насыров. Нравилось ли мне ходить в бассейн? Не знаю, точнее, не помню. Ходил да ходил – лишь бы мама была довольна. Однако занятия плаванием продлились не больше года, поскольку мы переехали в новую квартиру на Курчатова, что на Танкодроме. Ездить стало далеко и неудобно, к тому же бассейн закрыли на какой-то карантин. Всё – больше спортом я никогда регулярно не занимался. Территория нового микрорайона «Танкодрома» действительно в прошлом являлась танковым полигоном: внизу, под горой, на Оренбургском тракте стояло Казанское танковое училище. «Танкодром» довольно долгое время сполна оправдывал своё оригинальное название: проехать по нему можно было разве что на танке. Обустройство микрорайона явно запаздывало, социальной инфраструктуры почти не было, кругом торчали унылые серые пятиэтажные «хрущёвки», грязища, на улице регулярно прорывались канализация или водопровод. Чего стоил один только спуск к остановке шестого троллейбуса по глиняному, скользкому после дождя косогору. Напротив моего дома номер одиннадцать, там, где вскоре встала школа № 90, был неглубокий овраг, заваленный собачьими костями – по слухам, собачники когда-то свозили туда трупы бедных, умерщвленных псов. А мы, мелкая пацанва, надев на палки черепа, часто пугали и гоняли девчонок по двору. Точнее, «по двору» – не совсем верно сказано. Дворы в их привычном виде исчезли с началом массовой типовой панельной застройки. Обширные пространства между домами люди по привычке продолжали называть дворами. Причём само понятие «двор» стало обретать нарицательный смысл: выражения «уличный», «дворовый» воспринимались синонимами чего-то нехорошего. И я часто грустил, вспоминая уютные дворики Старо-Татарской слободы. Помню, как мама после первого посещения будущего нового жилища всё повторяла, смахивая слезу: «Дыра, дыра…». Я и сам, вернувшись тогда домой, вздохнув, испытал ощущения, схожие с теми, что чувствуют ноги после примерки в магазине новой, холодной, не разношенной обуви, после возвращения в старые, потертые, но такие родные ботинки. Еще почему-то врезалась в память мертвая собака в овраге недалеко от остановки «улица Даурская». Словом, какое-то неясное тоскливое состояние… В те времена граница Казани в направлении Оренбургского тракта проходила по высокой насыпи железной дороги, что вела на восток. Дальше вдоль тракта стояли деревни – Аметьево, Старые Горки, Ферма, Борисково. Но Танкодром, шагнув за железку, раздвинул границы города. Тем не менее новый микрорайон воспринимался далекой «тьмутараканью», выселками. Это сейчас, учитывая размеры нынешней Казани, он считается расположенным недалеко от центра. Но, как говорится, «дают – бери». Выбирать жильё в те годы не приходилось. Мои родители работали инженерами на заводе «Радиоприбор», что на улице Фаткуллина. Мама в 56-м году приехала в Казань по распределению, отец стал трудиться на заводе после окончания Казанского авиационного техникума, успев в процессе работы отслужить в армии и окончить вечернее отделение пятого (радио) факультета КАИ. В 61-м году они поженились и вскоре радостно вселились в девятиметровую комнатку в трехкомнатной коммунальной квартире на трех хозяев на первом этаже. Моя бабушка называла наше более чем скромное жилище «кладовкой со всеми удобствами», что было вполне обычным явлением той поры. Но нужно отметить, что большинство домов Татарской слободы все-таки были дореволюционной постройки и «всех» удобств, понятное дело, не имели. Через шесть лет мама, имея уже одиннадцатилетний стаж работы на «Радиоприборе», получила возможность расширить жилплощадь, но… всего лишь переехав в другую коммуналку, в комнату вдвое большей площади того же дома на Ахтямова. Принятие такого предложения означало бы согласие ожидать очередного улучшения жилищных условий еще неизвестно сколько лет. Мои родители подумали-подумали, отказались от новой комнаты в коммуналке и решили строить кооперативную квартиру. Квартиры тогда были трех категорий: служебные (проживаешь в ней, пока работаешь в конкретной организации), государственные – таковых было большинство. Эти квартиры давали бесплатно. Государственная квартира ценилась выше: при наличии прописки пользуешься ею бессрочно. Можно разменять её на другую, но ни продать, ни подарить, ни завещать, ни заложить. Словом, полностью не распорядишься, а слово «приватизация» тогда было народу неведомо. Получить бесплатно «хату» от государства, не тратя кровно заработанных, несомненно, представлялось намного более предпочтительным. Хорошо, если ты работал на большом, мощном предприятии, желательно оборонного комплекса, которое активно строило «своё» жильё. Но вот работники школ, вневедомственных детских садиков, больниц, поликлиник или просто небогатых организаций получали его по горисполкомовским очередям, нередко ожидая своего «отдельного благоустроенного» счастья по 10–15, а то и 20 лет. Прописка по адресу квартиры носила разрешительный характер, в отличие от уведомительной регистрации в наше время. Кооперативное жильё (его было относительно немного) доставалось гораздо быстрее государственного, поскольку будущие жильцы участвовали в его возведении непосредственно. Так и говорили: государственные квартиры «получали», а кооперативные – «строили». Но даже желая вложить собственные средства, попасть в жилищный кооператив было не так просто – туда тоже была немаленькая очередь. Однако местком завода «Радиоприбор», получив отказ от переселения в коммунальную комнату, пусть и существенно большей площади, пособил родителям со вступлением в кооператив. И вот почти полтора года наша семья, отказывая себе во многом, жила на одну зарплату: вторая шла на оплату первого взноса – почти 1800 рублей, что составляло сорок процентов стоимости квартиры. То были большие деньги: месячные зарплаты инженеров немногим превышали сто рублей. Кое-какую сумму пришлось занять, остальную часть стоимости жилья выплачивали понемногу еще в течение пятнадцати лет. Наконец-то наш кооперативный двухкомнатный «рай» обрёл явь и плоть! Но квартира принадлежала не нам, а кооперативу, где всё решалось на общем собрании под бдительным приглядом избранного председателя. Помнится, одной семье было отказано в удачном обмене на квартиру в другом районе, поскольку кто-то из членов кооператива нуждался в расширении: дескать, сперва обменяйтесь с ними, а уже их жильём распоряжайтесь, как хотите. Понятное дело, желанный обмен сорвался. Но всё равно, наша новая двушка, в сравнении с «кладовкой», воспринималась хоромами. И не беда, что одна комната проходная, а кухонка всего четыре квадрата, главное – «отдельная благоустроенная». Совмещенный санузел? Ерунда! Как говорилось в анекдоте, Никита Сергеевич (чья фамилия навечно прилипла к типу наших пятиэтажек) хоть и успел соединить ванны с туалетами, но не успел соединить полы с потолками. И на том спасибо. * * * Погожим первым сентябрьским деньком 69-го года я пошел в школу. Но мероприятия первого школьного дня первым звонком и ограничились: новую школу № 30, что на улице Латышских Стрелков, не успели до конца отделать, поэтому учиться мы начали только с 4 сентября. Был ли виноват в этом новоиспеченный директор школы Азат Тагирович – немолодой, седоволосый, представительный, спортивного сложения мужчина – я не помню, но родители неприкаянных первоклашек дружно «катили бочку» именно на него. На торжественной линейке я познакомился с будущим одноклассником Валерой Денисовым, с которым мы вскоре стали неразлучными друзьями. Оказалось, что он жил в соседнем подъезде, хотя во дворе до этого пересекаться не доводилось. Валерка был юморным, невероятно веселым, находчивым пацаном, неистощимым выдумщиком. С его лица никогда не сходила улыбка. Его младшей сестре Тане в будущем была уготована роль моего первого музыкального «наставника». Первый класс проскочил незаметно. С Валеркой мы сели за одну парту, после уроков вместе делали домашние задания и коротали время в школьной группе продленного дня. Во второй класс пошли уже в другую, новую школу, тоже на Латышских Стрелков, номер девяносто – ту самую, что встала на месте засыпанного оврага с собачьими черепами. Почему обе школы значились тогда на одной улице, мне до сих пор неясно – логически и территориально этот парадокс необъясним. Как непонятно было, отчего на одном пятачке рядышком оказались дома с названиями разных улиц – Курчатова, Комарова и Латышских Стрелков. Ну а про то, почему при нумерации домов выпадали по нескольку порядковых чисел, упоминать вообще не стоит – этакая топонимическая градостроительная головоломка. Впрочем, занятия в новой школе начались вовремя – первого сентября. Ее директором стала жена Азата Тагировича – Роза Шараповна Ильясова, тоже представительного вида женщина, но, в противоположность мужу, совсем не спортивного склада. Мать Валерки, Алевтина Михайловна, устроилась в нашу школу учителем домоводства. Сестра Валерки, Танюшка, стала первоклассницей, параллельно поступив в музыкальную школу на класс фортепиано, когда мы уже перешли в третий класс. Четвертый класс начался для меня с неприятной неожиданности: придя на торжественную линейку нового учебного года, я был огорошен – Алевтина Михайловна перевела Валерку в другой класс – из «А» в «В». Дело в том, что классным руководителем 4 «В» назначили Зину Ивановну – учительницу предпенсионного возраста, участницу войны, которая в свое время была учителем и классным руководителем самой Алевтины Михайловны. Уж не ведаю, каким педагогом она слыла в пору школьной юности матери Валерки, но, забегая вперед, скажу, что ни у меня, ни у моих родителей отношения с Зиной Ивановной (имя изменено по настоятельной просьбе Алевтины Михайловны) не сложились. Она относилась к категории преподавателей, как сейчас выражаются, старой «сталинской» закалки: суровая, жесткая, требовательная – на ее уроках всегда царили тишина и порядок. «Прекрасно!» – скажете вы. Не торопитесь с выводами. Во-первых, никаких шуток, никаких отступлений от темы – только: «Давай-давай-давай!». Во-вторых, Зина Ивановна не гнушалась оскорблениями детей. Согласен, иногда ребятишки просто напрашиваются на «комплимент», но… Когда из ее уст постоянно звучала фраза: «Щеки красные, а ума нет», недоуменно представлялось, что щеки бледные – не только неотъемлемый, но и, с ее точки зрения, необходимый атрибут хорошей учебы. Но это ерунда, намного хуже, когда в адрес одноклассницы, стеснявшейся своей полноты, «заслуженным» педагогом произносилось на уроке: «Тебе что, жир учиться не позволяет?» И совсем брала оторопь, когда, читая на себя характеристику (после шестого класса, уходя на пенсию, Зина Ивановна написала их для нового классного руководителя, а я, каюсь, выкрал), натыкаешься на удивительнейшую фразу: «Для него главное – учёба в двух школах, а уже потом всё остальное». Так хотелось узнать, что же это за неведомое «остальное», что «главнее» учёбы в двух школах (вторая к тому времени – музыкальная)?! В-третьих, за все три года, что Зина Ивановна была у нас классным руководителем, не состоялось ни одного похода, ни одной просто вылазки на природу. Она не интересовалась ни внешкольной жизнью своих учеников, ни ходом чемпионатов школы по футболу и хоккею, где сборная нашего класса неизменно входила в число фаворитов. Словом, было очевидно: человек откровенно дорабатывал до пенсии. Но тогда, на линейке первого сентября, ясно было лишь одно: Валерка в другом классе! Как такое может быть? Не может! И я попросился в новый «В»-класс. Помню, как на линейке, остановившись на полпути, я оглянулся на оставляемый мною «А»-класс. Ставшие родными за три года начальной школы однокашники, поняв моё намерение, отчаянно жестикулировали руками: «Куда? Назад, назад!». Однако без Валерки я себя в том классе уже не представлял. «А»-шники еще года два, встречаясь со мной в коридорах школы, не переставали укорять: «Предатель, предатель…» * * * Хотя обида на «А»-класс у меня имелась. А дело было так: к очередной годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, 7 ноября 1971 года, мы, третьеклассники, с волнением готовились увидеть первых пионеров класса. Кто же ими станет? Решала классный руководитель – Вера Петровна Дёмина. В кандидатурах круглых отличниц, примерного поведения учениц Иры Посохиной и Ильсии Сабировой не сомневался никто из класса. Но кто же еще? Моё сердце сладостно заходилось от одной только мысли, что я тоже могу стать пионером – «всем ребятам примером». Однако моё имя не прозвучало: то ли незадолго до этого я что-то сломал в классе, то ли с кем-то подрался – не помню. Помню лишь, что с белой завистью смотрел на «алые галстуки, расцветшие на груди» еще двух сияющих счастливиц – Альфии Габдрахмановой и Иры Шугаевой. Но я, стиснув зубы, терпел, поскольку знал из мультфильма «Чебурашка», вышедшего на экраны в том же году, что «В пионеры берут самых лучших». К тому же видел, как много хороших дел сделали Крокодил Гена с Чебурашкой, прежде чем их «взяли» в пионеры. Следующий приём в пионеры был назначен аж на 22 апреля – день рождения дедушки Ленина. Блин, не доживу! Хотя лучшего подарка на мой первый круглый юбилей, ожидаемый двумя днями раньше, представить было невозможно. Красный галстук уже был куплен, я тайком носил его дома, даже спал в нем. Сладостно предвкушая «таинство первого посвящения» (приём в октябрята не в счет), на торжественной домашней линейке я принял в пионеры свои любимые игрушки и, повязав на их плюшевые и пластмассовые шеи красные треугольные лоскутки, произнес за них торжественную клятву юного ленинца. Но и 22 апреля не всем ученикам была уготована великая честь. Для троечников и хулиганов запланировали третью кампанию по приёму в пионеры – аж почти через целый месяц, на 19 мая, в день 50-летнего юбилея Всесоюзной пионерской организации имени Ленина. Логики и высокого смысла в столь изощрено выдуманной последовательности торжественных мероприятий не вижу, хоть убей. И, сдается мне, что, вообще-то, самые достойные должны были стать пионерами именно в день славного юбилея Ленинской пионерии. Недаром на уроках пения почти две четверти учили новую праздничную песню: «Полстолетья звучат наши песни, Наши горны на солнце горят, С той поры как по улицам Пресни Прошагал самый первый отряд!» Но, видимо, из тех времен было виднее. И вот, за несколько дней до двух знаменательных для меня событий случилось непредвиденное. Я устроил потасовку в классе с Эдиком Савченко: он побежал от меня, но я, схватив со стола ножницы (только что кончился урок труда), метнул ими в него. Эдик ловко увернулся, а «снаряд» остриём вперед полетел в сторону сидевшей за партой Гули Шакировой, которую в классе звали «Шакирзя». К счастью, она успела среагировать, выставив перед собой локоть. Ножницы вонзились ей в руку, брызнула кровь, Шакирзя громко заплакала, класс замер. Влетевшая в класс бледная, перепуганная Вера Петровна метнулась к Шакирзе, не забыв громогласно выкрикнуть в мой адрес: «Вон из пионеров!!!» Только в тот момент до меня дошел весь ужас содеянного. Конечно, было очень жаль ни в чем не повинную Шакирзю (я до конца учебного года угощал ее печеньем и карамельками), и слава Богу, что ничего серьезного с ней не случилось. Но вот «вон из пионеров!» Как же это пережить? Как?! Оглушенный «приговором» я, громко зарыдав, выскочил из класса и побежал домой, забыв про школьный ранец. Увидев мою безутешную истерику, мама сперва испугалась, но, узнав, в чем дело, успокоилась. Я же был просто убит. Прекрасно зная, как я ждал и готовился к грядущему торжественному событию, мама решила действовать. Сперва она узнала через Алевтину Михайловну (Валерка тоже должен был стать пионером в тот день), будет ли присутствовать на приёме в пионеры сама Вера Петровна. – Нет, не будет (выходной день, у нее маленький ребенок, ей это сильно надо?). А кто будет из старших? – Только старшая пионервожатая школы, ну и еще кто-то из сознательных родителей, по желанию. Что ж, добро. Утречком 22 апреля я, сияя от счастья, в белоснежной рубашечке с красным галстуком на согнутой в локте руке и (внимание!) за ручку с мамой предстал пред ясными очами принимаемых в пионеры одноклассников во дворе школы. Они встретили меня с удивлением, но ничего не сказали. Покатился оживленный разговор, все были в состоянии радостного возбуждения, стоял солнечный погожий денек, щебетали птички – ну, пришел да пришел. Нестройная колонна без пяти минут пионеров двинулась в танковое училище, где на плацу, в присутствии курсантов и офицеров, в торжественной обстановке мы должны были дать клятву верности священному делу Ленина и Коммунистической партии. Всё прошло нормально, по завершении мероприятия, в ознаменование знакового события, нам выделили для «изучения» два настоящих учебных танка Т–54 с открытыми люками. Обалдевшие от неслыханного счастья, мы, пацаны, облазили, общупали две грозные боевые машины вдоль и поперек, испачкав белые рубашки. Не каждый день выпадает такая удача, ведь совсем недавно вышел фильм «Внимание, черепаха!», который нам безумно нравился и где были точно такие же танки! Правда, девочки, поджав губки, терпеливо стояли в сторонке и ждали, когда закончится наш щенячий восторг – оценить по достоинству такую щедрость командования училища им не было дано. Я находился в состоянии полной эйфории и блаженства. Картину абсолютного счастья жизни дополнял роскошный подарок на десятилетие – новенький, сверкающий велосипед «Салют», заменивший ставший маленьким «Ветерок». Но на следующий день… На следующий день меня ждала обструкция одноклассников. Оказалось, что после беспощадного «приговора» Веры Петровны все троечники нашего класса возрадовались: «Ура! Петька будет вступать в пионеры вместе с нами!» А тут он является счастливый, с красным галстуком на груди! Начались непрекращающиеся наезды: «Эх ты! Позорник! Припёрся с мамочкой за ручку! Отвечай уж, если облажался! Тоже пацан, называется!..» И в том же духе. Как же это отравляло ощущение праздника! Я кипятился, краснел, пытался что-то объяснять, но подсознательно понимал: пацаны правы, даже драками (мы называли их «махачами») дело не исправишь. Им же не расскажешь, что я уже полгода спал в пионерском галстуке! Немного подсластил горькую пилюлю обид вышедший вскоре фильм «Ох, уж эта Настя!», где главной героине тоже пришлось отбиваться от обвинений и козней коварных активистов-одноклассников, доказывая право стать пионеркой и пройти свой нелегкий путь «через тернии к звездам», красному галстуку, горну и барабану. Хорошо хоть, что тот третий учебный год вскоре завершился. Потому и ушел я вслед за Валеркой в другой класс без особого сожаления. * * * Однако в новом 4 «В» мне была уготована непростая жизнь, ведь я был чужаком. Валерке было попроще, ибо все знали: его мать – училка. К тому же женщиной она была весьма строгой и твердой, в том числе и в отношении к своим детям. За меня особо заступаться было некому, да и ябедничать тогда считалось зазорным. «Мазу» в новом классе держали двое гопников – Шамиль Хайбуллин, по кличке Шампунь, и Толя Коровин, по кличке Куцый. Естественно, при каждом из них были свои «приближенные». Но между собой «авторитеты» класса были не очень, что можно постараться использовать в своих интересах. Куцый, вдобавок, был на год нас старше. Большинство учеников нового «В»-класса были знакомы между собой с самого раннего детства: их переселили из каких-то бараков с Суконной слободы. Многие байки о прошлом так и начинались: «Когда мы жили в Старых бараках…» Проживали они тоже компактно – в нескольких домах по улице Комарова. Позднее группировка гопников со всего Танкодрома стала именоваться «комаровские». Уж не ведаю, сохранился ли в сегодняшнем обиходе казанцев тот старый, но такой родной для меня неофициальный топоним «Танкодром»? Решающее значение для веса в коллективе имело наличие старших братьев или просто «наставников». Так и говорили: «Он ходит с таким-то». Имярек «такой-то», разумеется, должен был принадлежать к числу «блатных», как они себя называли. У меня, к сожалению, ни старших братьев, ни корешей из блатных не было. Помню, как удачно начавшийся для меня махач с приблатненным одноклассником Серёгой Пашкиным, по кличке Паша, остановил его старший кореш Олег Дружинин, банально мне навтыкав. А конфликт с Маратом Мардановым, назревавший перерасти в махач, обидно и больно (для меня) прервал его старший брат. Но и собственные «кондиции» тоже имели значение. В новом 4 «В» я, осмотревшись, сразу оценил, что кое-кто из пацанов незаслуженно ставил себя выше меня только потому, что учился в нем с первого класса. Изменить подобный «статус-кво» и продвинуться вверх по пацанячьей иерархической лестнице можно было только одним путем – через махач. И он вскоре случился! Сцепились из-за какого-то пустяка с Ильгизом Гадельзяновым, по кличке «Грузин», и он дал мне в морду. Зачастую конфликты ограничивались агрессивной риторикой, угрозами и толчками друг друга в грудь. Бывало, ни одна из «сторон» не отваживалась перейти на другой уровень противостояния, несмотря на провокационные подбадривания «болельщиков», и дать, как мы выражались, «промеж ушей». Удар в морду был равносилен объявлению войны: необходимо было или ответить, или проглотить, фактически сдавшись. Но Грузин явно переоценил свои силы. После короткого динамичного махача он неожиданно для меня отвернулся и заплакал, закрыв лицо руками: я удачно попал ему в глаз – это означало победу. Меня, еще не остывшего от схватки, не разжавшего кулачки, стали хлопать по плечам Шампунь с Куцым: «Молодец! Молодец!» Но на наших будущих отношениях с Грузином тот махач никак не отразился. Просто Ильгиз (а вместе с ним и другие обитатели «его» ниши в «табеле о рангах») сделал для себя правильные выводы, а я уверенно шагнул на одну ступеньку вверх. Потом мы с ним стали приятелями, к тому же нас объединял жгучий интерес к футболу и хоккею. Нужно отметить, что умение играть в футбол и хоккей, разбираться в них было тогда обязательным для любого уважающего себя казанского пацана. У Валерки Денисова не очень получалось играть в футбол-хоккей, но он проявлял к ним интерес. Иногда можно было заиметь авторитет среди пацанвы, просто хорошо играя. Безусловным авторитетом слыл среди нас игрок от Бога, мой бывший однокашник по «А»-классу Ильхам Маматов (почему-то все звали его «Эдик»). Причем он был одинаково силен и в футболе, и в хоккее, достаточно сказать, что во дворе всегда побеждала та команда, за которую играл Эдик. Правда, позднее Эдика из-за постоянных тренировок стало видно всё реже и реже. В юности он играл за «Электрон» – футбольную команду завода «Радиоприбор». Мой отец не раз сталкивался с ним в кассе завода, поскольку Маматов был там кем-то оформлен официально. Но громкой карьеры в спорте сделать ему не удалось, поскольку «Рубин», куда он ненадолго попал на место вратаря, никогда не играл в высшей лиге чемпионата СССР, и было это задолго до звездного восхождения главной казанской футбольной команды. Летом любая ровная полянка превращалась в футбольное поле, воротами становились камушки или школьные портфели. А зимой мы, пацаны, расчищали снег, используя его для строительства бортов, и заливали уже собственную хоккейную площадку. Штангами ворот служили сложенные стопками кирпичи, натасканные отовсюду. Для прочности конструкции «штанги» обливали водой, но ворота оставались без перекладины, а площадка – без задних игровых зон. Со временем ЖЭКи стали ставить в некоторых дворах деревянные хоккейные коробки. Но пока на дворе стояла осень. Осень 1972 года – время исторической, незабываемой хоккейной суперсерии «СССР – Канада». Описывать колоссальный интерес к этому захватывающему спортивному зрелищу после показа фильма «Легенда номер семнадцать» излишне. Правда, прямых репортажей из Канады тогда не велось: коммунисты трогательно заботились о здоровом сне трудящихся, и сидеть в ресторанах или смотреть телевизор после 23:00 не полагалось. Счет уже сыгранного накануне матча узнать было неоткуда, поэтому репортаж в записи на следующий день фактически превращался в прямой. Мы бредили этими играми. Конечно, прекрасно знали и любили наших хоккеистов: Михайлова, Петрова, Харламова, Якушева, Мальцева, Рагулина, Васильева, Третьяка, Анисина и других. Но они были наши, свои: их постоянно показывали по телевизору, их имена были на слуху. Но вот канадцы… Драчливые, без касок, с выбитыми передними зубами, постоянно что-то жующие – они идеально походили на гопников. Именно тогда я впервые услышал выражение «жевательная резинка». Крайне редкие случаи появления у кого-то из пацанов этой вожделенной резинки становились настоящим событием – на обжёвки от нее выстраивалась целая очередь, поэтому даже самый маленький кусочек «жвачки» ценился на вес золота и проживал долгую жизнь, пройдя через десятки пацанячьих ртов. Кому жвачки не доставалось, всё равно во время игры в хоккей совершали энергичные жевательные движения. А имена канадцев! От них у меня до сих пор захватывает дух: Кен Драйден, грозный Фил и Тони Эспозито, счастливчик Хендерсон, забивший победную шайбу всей серии матчей, костолом Бобби Кларк, Халл, Стив Курнуайе, двое Маховличей, забияка Паризе… Мне немного стыдно вспоминать, но из песни слов не выкинешь. Именно они, а не советские хоккеисты, стали тогда нашими настоящими кумирами, учитывая, что и суперсерию, пусть даже с минимальным перевесом, все-таки выиграли «Кленовые листья»… За право носить имя кого-нибудь из канадских профессионалов шли упорные споры. Тогда же я сменил свой псевдоним «Мурат Задикашвили» (игрок «Рубина») на «Питера Маховлича», но этим громким именем канадского нападающего меня наградил сам Эдик Маматов! К сожалению, из-за тех же канадцев стало входить в моду драться прямо на площадке во время игры (до этого невыясненные спорные «моменты» оставляли для разборок после матча). Так, мало-помалу, я вживался в новый для себя коллектив класса. Да, играл и разбирался в хоккее и футболе, да, мог грамотно «вклеить промеж ушей», да, умел «побазарить» – это тоже необходимо было правильно исполнить, причем не только по содержанию, но и по форме. Некоторые пацаны свой «базар», или, как еще произносили, «ба́сар», тренировали специально. До сих пор в ушах стоит хрипяще-сипящее, типа зловещее, шипение детским, еще не сломавшимся голоском: «Ну, ты, чё-о-о, деш-ш-шёвка, блин, в натуре, а?! Ты, чушпан, на кого хвост пружинишь? Чё, вальты загрызли что ли? Сма-а-ррри у меня, марёха, ща бампер сверну! Понял?!» Комментарий для непосвященных: «чушпан» – кастрированный поросенок, «марёха» – тот, кого морят, унижают, гнобят. Но что означает фраза «вальты загрызли», честно говоря, забыл. Или более «продвинутая», явно подслушанная у отсидевших старших братьев или корешей фраза: «Забейся в кураж, вша подшхоночная!» («шхонками» на зонах называли койки). А дворовые песни! Это было нечто совершенно удивительное! Их исполняли с особым выражением и упоением, в сопровождении трёх гитарных аккордов. Кстати, умение бренчать на гитаре, пусть и крайне примитивно, тоже приветствовалось и почиталось. Но главным моим козырем была хорошая учёба. Это ерунда, когда утверждают, что за это отличников морили, точнее, если от этого не было пользы для других. Но я не жмотился: и домашку дам скатать, и на контрольной списать, и подскажу на уроке, и шпаргалку, когда надо, по возможности, пришлю. Словом, сплошная выгода. Шампунь, приходя утром в школу до начала первого урока, говорил мне только одно слово: «Быстро!» Это означало, что нужно было быстренько разложить тетради с домашним заданием на подоконнике коридора в нужной последовательности уроков для списывания. И поначалу приходилось мириться с таким неуважительным к себе отношением. Куцый относился более дружелюбно. Он долгое время сидел у меня за спиной, поэтому со списыванием вообще проблем не возникало. Коровин не раз благодарно говорил мне: «О, Пецца – друг детсца!». Впрочем, это не помешало ему как-то раз на уроке прожечь мне штаны, подложив на стул зажженную спичку. Но это так, мелочь, «типа шутка». Моя мама не раз ходила к нему домой по заданию родительского комитета класса, изучала условия проживания, общалась с родителями. Куцый был из многодетной неблагополучной семьи: его мать не работала, а отец, бывший фронтовик, крепко выпивал. Помнится, Коровин-старший не раз с гордостью декламировал: «Я – лейтенант! И Толька тоже будет лейтенантом!» Однако будущему «лейтенанту» визиты моей мамы к нему домой не нравились категорически. Но однажды Куцый резко зауважал мою маму после одного случая. Как-то раз на улице он начал ей откровенно хамить. Мама, хоть и была почти на голову ниже, недолго думая, ловко скрутила его своими сильными спортивными руками и выдала такой грамотный «басар», что тот просто обалдел, совершенно не ожидая подобного от маленькой, интеллигентной с виду женщины. И потом всё расспрашивал меня, где это она научилась так «базарить». Я отшучивался, но не стал ему рассказывать, что жестокие качели судьбы в годину военного лихолетья забросили мою осиротевшую маму, в то время двенадцатилетнюю девчонку, и в немецко-румынскую оккупацию в Краснодаре, и в детский спецприёмник, и на несколько месяцев – в колонию для малолетних преступников на Ставрополье, где она носила кличку Полковница и кое-что крепко усвоила на всю жизнь. Позже «Полковницу» за хорошее поведение перевели в пятигорское специальное ремесленное училище, готовившее военных радистов. Но война, к счастью, закончилась. С той поры моя дорогая матушка, Людмила Петровна, гордо носит почетное звание «Труженик тыла», а День Победы в нашем доме всегда отмечался как самый светлый, самый радостный праздник. Постоянно звучали военные песни, родители вспоминали те суровые годы, ставили на видное место фотографии погибших родственников (я назван Петром в честь погибших на войне отцов моих родителей). Правда, мама никогда не смотрит военные фильмы: ее до сих пор трясёт от воя заходящего на пике бомбардировщика. Впрочем, по душам с Куцым она тоже умела поговорить. Как-то раз, уже после окончания школы, мама встретила на улице его, повзрослевшего и немного остепенившегося, и, по-доброму пообщавшись, сделала ему комплимент: «Ты, Толя, стал таким красивым! Если б у меня была дочь, я б ее за тебя отдала!» «Друг детсца», – говорит, – аж зарделся, настолько приятно ему было это услышать. Но тогда, школяром, Куцый был злым и жестоким гопником, постоянно кого-то «отоваривал» (бил), «обшакаливал» (отнимал деньги) и, понятное дело, курил, – многие его боялись. Он, кстати, единственный из класса не был принят в пионеры. Кое-кто из старших гопников обзывал Куцего «октябрёнком», но из нашего класса на подобный «комплимент» в его адрес не отваживался никто: «промеж ушей» можно было схлопотать железно. * * * Но были ли такие паца… пардон, мальчики, которые не могли принять и усвоить все те правила, которые не махались, не умели грамотно базарить, не интересовались футболом-хоккеем, не ставили три аккорда на гитаре? Еще и учились не очень? Конечно, были. Участь многих из них в нашей школе оказалась незавидной. В нашем классе это был прежде всего Тагир Аглиуллин, который переехал с родителями в Казань из райцентра Нурлат где-то в пятом классе. Тихий, скромный, слабенький – мухи не обидит. Морить его, конечно, никто по-настоящему не морил: считалось за низкое, но клевали регулярно. Зачастую просто так, для поддержания своего «рейтинга», из желания самоутвердиться за счет слабого, даже девчонки его задирали. Дети жестоки и часто безрассудны, особенно, как я заметил, где-то в средних классах, в раннем подростковом периоде. Потом, в старших классах, мозги постепенно начинали заполняться разумом, отношения между учениками становились более уважительными. К тому же количество девятых классов, в сравнении с восьмыми, уменьшалось на один. Наиболее одиозным ученикам давали понять, что в девятый их не возьмут, предлагая загодя подыскать какое-нибудь ГПТУ. Уходили и те, кто выбирал для дальнейшего образования техникумы или творческие училища (музыкальное, художественное или хореографическое). В результате один класс попадал под сокращение и расформирование. Все мы волновались, задаваясь тревожным вопросом: какой? По иронии судьбы им оказался как раз мой бывший «А»-класс. А некоторые его ученики, перешедшие к нам, вновь стали моими одноклассниками. Особенно я был рад «воссоединению» с Камилем Зайнутдиновым, по кличке Камбал, и Толей Таборкиным, по кличке Баклый. Буквенное обозначение нашего класса тоже поменяли: с «В» на освободившуюся литеру «А», так что с девятого класса я вновь превратился в «А»-шника. Ещё годом позже из пяти восьмых стали делать только три девятых класса, что существенно стимулировало интерес к учебе и хорошему поведению для желавших оставаться учиться в школе. Из нашего класса тогда и «попросили на выход» Куцего с Шампунем. Кстати, Шамиль впоследствии стал уважаемым человеком, крепким семьянином, прекрасным автомехаником. Он, конечно, в лихие девяностые «поработал» с братвой, но кому тогда не «сносило крышу»? В те же годы он дал, по слухам, хорошие средства на строительство мечети «Мадина», что у нас на Курчатова. К сожалению, ни Шампуня, ни Куцего уже давно нет в живых… Но тогда, в пятом классе… Каюсь, я тоже изредка поклёвывал бедного Тагира. Потом, уже где-то в восьмом классе, я присмотрелся к нему поближе. Оказалось, что у Тагира тонкая поэтическая натура: он любил литературу, театр, пытался писать прозаические миниатюры, но вот учился совсем неважнецки. Я не раз говорил ему: «Тагир, почему ты троечник? Ты же неглупый пацан!» Он: «А мне, мол, просто неинтересно учиться». Однако в последующие годы Тагир закончил заочно филфак Казанского университета, отделение «журналистика», долгое время проработав по специальности. Одним словом, взял я Тагира под своё покровительство. «Поклёвки» почти прекратились, что существенно повысило его самооценку и уверенность в себе. Ещё одним учеником нашего 4 «В», заметно выбивавшимся из общей канвы пацанов, был Фарид Хакимов (имя изменено) – как и мы с Валеркой, новичок класса. Но проистекало это вовсе не из-за его физических кондиций. Фарид был тактичен, вежлив, выдержан и, несмотря на совсем юный возраст, внутренне интеллигентен. Он был как бы немного из другого времени. Вспоминаются удивительно точные слова на этот счет из песни Булата Окуджавы: «Дворянство, растворенное в крови, неистребимо, как сама природа…» Это про Фарида, или, как мы стали его называть (и зовём до сих пор), «Форина». Конечно, он был не из дворян, но из рода Мустакимовых – татарской интеллигенции еще дореволюционной поры. Дед Форина по материнской линии, Мухтар Мустакимов, работал землеустроителем, в Первую мировую войну служил штабс-капитаном. Его родному брату Искандеру удалось до революции закончить КИУ («Казанскiй Императорскiй университетъ»), что было для тех времен исключительным фактом. Дома у Форина хранился большой семейный альбом в красивом бархатном переплете со старинными фотографиями, я не раз с интересом его перелистывал. Помню черно-белую фотооткрытку, присланную Искандером-абый. На ней – изображение с видом какого-то европейского города и его письмо брату на русском языке, написанное ныне практически «вымершим» идеальным каллиграфическим почерком. Оно начиналось приветствием: «Мой милейшiй братъ Мухтаръ!» Ну, кто сейчас, скажите на милость, пользуется таким трогательным старомодным эпитетом «милейший»? Мухтар-абый устанавливал советскую власть в Стерлитамакском уезде. Там же он женился на простой девушке Фатиме, у них родились три дочери. Все сёстры получили высшее образование: старшая, Дина закончила с отличием университет, средняя, Таисс (мама Форина), и младшая, Земфира – консерваторию. Словом, обстановку, в которой рос Форин, представить несложно. Своих детей у сестер Дины и Земфиры не было, поэтому Форин был окружен общей заботой и вниманием. Муж тети Земфиры, дядя Рашид, тоже любил и привечал его. Бабушку Форина, Фатиму-апу – такую маленькую, аккуратную, плохо говорившую по-русски, в длинном белом платке – вспоминаю добрейшим душой человеком, приветливой и гостеприимной. Она относилась ко мне прекрасно, всегда чем-то угощала, любила пообщаться, повспоминать прошлое. Однако я не забыл, как она коршуном вылетела из дома, завидев в окно начавшийся у меня с Форином махач. Фатима-апа жила в центре, на улице Жуковского, и часто гостила у дочери с внуком. В доме Форина (а жил он через три подъезда от моего) на книжных полках стояли книги дореволюционного издания. Но меня буквально завораживало светлого цвета немецкое пианино, инкрустированное изящной резьбой, 1879 года производства. Конечно, за сто лет дерево рассохлось настолько, что настроить инструмент было уже невозможно, да и попутешествовать ему довелось немало. Клавиши, покрытые пластинами из слоновой кости, от времени стали разноцветными. Вдрызг расстроенный звук того пианино очень напоминал тот, что сопровождает старые немые фильмы. Таисс Мухтаровна работала преподавателем музыки, поэтому ей пришлось купить обычную «штамповку» – пианино «Казань», которое, хоть возможно было настраивать. Но старинный музыкальный раритет до сих пор красуется в их доме, правда, уже много лет на нем никто не играет. Я так подробно описываю родословную Фарида, чтоб ясно представлялось, насколько глубоко противоестественны и решительно неприемлемы были для него многие «условные рефлексы» и нормы поведения нашей пацанвы. Хотя Форин неплохо играл в футбол и хоккей, обустраивал с нами хоккейную площадку (ох, и наплескали мы в его квартире, таская ведрами воду для заливки льда, пока мать была на работе – он жил на первом этаже) и, также как все, «сходил с ума» осенью 72-го года во время великого советско-канадского противостояния. Вскоре наш с Валеркой неразлучный дуэт превратился, благодаря Форину, в трио. И не только из-за того, что мы были в 4 «В» новенькими, жили в одном доме и, естественно, поддерживали друг друга. Главное – мы почти идеально подходили и интеллектуально, и психологически. Этажом выше Форина жила одноклассница Эльвирочка Зарипова – отличница, воспитанная, симпатичная девочка. Её мать, Фания-апа, работала учительницей в нашей бывшей тридцатой школе. Форин дружил с Эльвирой, заходил в гости, они часто вместе делали домашние задания. На сленге того времени это называлось «кадрили» или «ходили». Но вот Эльвира приглянулась Шампуню. Форин был вызван им «на разговор» после уроков в присутствии двух его приблатненных одноклассников-корешей – Пашии и Рината Гарипова, по прозвищу «Рэм». Мы с Валеркой с некоторого расстояния, на всякий случай, страховали ситуацию. Но общего махача, которого мы, естественно, не желали, страшно, к счастью, не случилось. Расстроенный Форин, глубоко вздохнув, поведал нам: «Они пригрозили убить меня, если я буду ходить с Эльвиркой…» Озабоченно вздохнули и мы с Валеркой, решили доложить ей про состоявшийся «басар». «Фи! – не без некоторого удовлетворения от полученного сообщения фыркнула Эльвира. – Тоже мне, влюбленный нашелся!» В результате, забегать друг к другу в гости они с Форином не прекратили, но ходить вместе перестали. Хотя, как выяснилось позднее, Эльвире нравился Рэм – что ж, «авторитетные» пацаны, смелые и активные, были не лишены харизмы и привлекательности. Конечно же, угроза убийством – это так, детские понты, часть общепринятых «правил». Хулиганьё обитало повсюду, их дух, своеобразная субкультура «нормального пацана», казалось, были разлиты в воздухе той, прежней Казани. И очень многие мальчики из благополучных семей, хорошо успевавшие, занимавшиеся в музыкальных или художественных школах, тем не менее, старались походить на них из желания выглядеть круче. В нашей неразлучной троице в этом, пожалуй, больше всех преуспел я, часто одеваясь и «базаря» как гопник. Как ни странно, на мою внешнюю «обёртку» регулярно покупалась мать Эльвирки. Она всё «давила на мозг» Таисс Мухтаровне и Фатиме-апе и не раз при мне, повизгивая, громко внушала Форину: «Фарид! Почему ты дружишь с Петей?! Он ничему хорошему тебя не научит!» Я же испытывал двоякие чувства. С одной стороны, казалось странным, что Фания-апа считает меня гопником, ведь она знала, что я хорошо учусь, и была знакома с моими родителями (хотя, к сожалению, иногда хулиганами становились пацаны не только из неблагополучных семей). Но с другой стороны, было лестно осознавать, что выглядел гопником я вполне правдоподобно. Поэтому как-то раз после очередного «наезда» Фании-апы я артистично сплюнул на асфальт и развязно ответил стандартной фразой: «Ну, чё-ё разоралась-то! Отдыхай!», чем еще больше настроил ее против себя. Форин всё вздыхал, тоскуя по двору своего раннего детства, который находился в Соцгороде. Впрочем, не берусь утверждать, что там он бы смог в последующем избежать контактов с хулиганьём. * * * Существуют такие святые для каждого понятия, как Родина, малая Родина и, наконец, отчий дом. Но у многих есть ещё одно промежуточное звено: «очень малая» Родина – двор, улица, квартал. У Форина этим местом как раз и являлся тот дворик в Соцгороде, со скамеечками под кустами сирени у подъездов, выходивший одной стороной на садовые участки. Раньше в Казани было много дачных обществ – как «легальных», так и не очень – расположенных в черте города. И не беда, что участки малюсенькие и порой почти отвесные, а домики напоминали скворечники. Главное – рядом. К сожалению, сейчас этих дачек практически не осталось: земля очень дорога, не до растениеводства. Форин рассказывал, что когда был совсем маленьким, ему казалось: там, в садах, живет Солнышко, ведь оно каждый день ложилось спать, скрываясь за яблоньками. Много раз он собирался сходить в гости к Солнышку, но так и не дошел: без мамы нельзя, а ей самой почему-то не хотелось – как так? Об этом Форин как-то трогательно поведал мне, уговорив съездить приобщиться к его святыне. Я из вежливости согласился, поехал, но, понятное дело, ничего особенного не увидел и не прочувствовал. Двор как двор, каких тысячи, это ЕГО и только ЕГО. Форин до сих пор, прихватив бутылочку легкого винца, изредка навещает свой дворик, сидит на скамеечках, с упоением вдыхая ароматный воздух детства, нежно поглаживает стволы сиреней и с горечью наблюдает, как «Солнышкин домик» всё активнее теснят новые многоэтажки. Очень малая Родина есть и у меня. И это, нетрудно догадаться, не Танкодром, а тот маленький дворик на углу Тукаевской и Ахтямова, рядом с автобусной остановкой, хотя в пору моего детства ее не было. Была лишь трамвайная остановка «улица Сафьян», чуть выше по Тукаевской. Когда-то этот дворик был для меня целой планетой – таким большим он казался, а наша «кладовка со всеми удобствами» представлялась космическим кораблем. Вот здесь, в углу двора, была разбита клумба, рядышком – песочек, где можно повозиться с любимым грузовичком. А вот бордюр, похожий на железнодорожный состав – я с детства обожал железную дорогу, поэтому разрисовывал мелом каждую бордюрину: первая – тепловоз, дальше – вагоны. Вот тут стояли сараи, в одном из них сосед по фамилии Бяков держал своих охотничьих собак – Тайгу и Достигая; псы, приветливо виляя хвостами, бережно брали еду с моих рук. С его сыном Ильдаром я дружил. В соседнем подъезде жил Альбертик. Помню, как я заставил изрядно поволноваться свою маму, когда, не предупредив ее, уехал с ним и его отцом куда-то на их мотоцикле с люлькой. А в небольшом старом двухэтажном домике, примыкавшем к нашему дому, на втором этаже проживал еще один дворовый друг – Рамир Самигуллин. В нашем подъезде жила девчонка, старше меня, Леночка Канцевич – страстная любительница кошек. Она постоянно притаскивала их в подъезд, вывешивая у входа в него грозные объявления типа: «Серую кошечку не бить!» Но самое любопытное происходило в соседнем дворе, от которого нас отделял дощатый забор: в одном из его домов находился вытрезвитель. И мы, детвора, прильнув к щелям в заборе, с большим интересом наблюдали, как из регулярно подъезжавших милицейских «воронков» выгружался весьма своеобразный контингент, насильно доставленный в это специфическое медучреждение. А сразу за дворовыми воротами, выходившими на Тукаевскую, для меня распахивался целый мир! Оживленный перекресток, приветствующие перезвонами трамваи восьмого маршрута. Мне ещё удалось застать старинные, обветшавшие трамваи в два вагона с деревянным полом и дверями, которые открывались руками. Я называл их «дугу-дугу» по схожему звуку, который они издавали. Более современные трамваи, уже с автоматически открывающимися дверями, получили название «чили-чили». Сейчас трамваи по Тукаевской уже не ходят. Старо-Татарская слобода, или по-другому Искее-Бистее, – очень интересный с исторической и архитектурной точек зрения район. Испокон веку в нем селилось татарское население Казани, но вихри перемен ХХ века всё перемешали. Однако району удавалось сохранять свою историческую самобытность. Многие старинные двухэтажные домики имели печное отопление, а в глубине двориков стояли дровники. Ветшающих «ветеранов» постепенно сносили, заменяя их новостройками. В одной из них – трехэтажной «сталинке» с балюстрадой и полуколоннами – я и жил. Но тогда, в пору моего детства, Слобода была намного более целостна и колоритна в архитектурном отношении, чем сейчас, хотя сегодня и пытаются кое-что восстановить или отстроить заново, стилизовав под старину. Шагая по Тукаевской на прогулку в Юнусовский садик или в кино в ныне почивший кинотеатр имени Тукая, моё внимание неизменно привлекало красивое зданьице с башенками, где до революции жил турецкий консул. Для сведения непосвященным: Габдулла Тукай – великий татарский поэт, «татарский Пушкин». «Есть аул вблизи Казани под названием Кырлай, даже куры в том Кырлае петь умеют – дивный край…» – с выражением декламировал я когда-то со сцены строки из его знаменитой сказочной поэмы «Шурале». И, конечно же, совершенно неповторимый колорит Слободе придавали старинные мечети. Рядом с роддомом № 5 на Фаткуллина, где я появился на свет Божий, стояла легкая, словно рвущаяся ввысь, Азимовская мечеть, с красивыми цветными витражами (там в то время «квартировала» республиканская школа киномехаников). Мимо Бурнаевской я каждый день ходил в детский садик № 66 на улице Нариманова (ныне Сары Садыковой). Еще немного выше по Нариманова стояла Зенгер (голубая) мечеть, а недалеко от нашего дома – Апанаевская. Но и они использовались тогда не по назначению. Единственной действующей мечетью в городе была Марджани. Помню, одно лето меня водили к няне – бабе Наташе, проживавшей напротив мечети в четырехэтажном доме желтого цвета на углу улиц Зайни Султана и Каюма Насыри. С ее балкона открывался прекрасный вид на мечеть и ее подворье. Было интересно наблюдать за неспешной жизнью храма, за спешившими на молитву старичками в тюбетейках и с палочками. Я вслушивался в таинственные, завораживающие звуки молитвенных сур, которые разрешалось совсем негромко исполнять (православный колокольный звон был вообще запрещен). В доме бабы Наташи их было хорошо слышно. Она жила в их ритме: вставала с утренним намазом, а, заслышав обеденную молитву, звала кушать. В ясли меня отдали девяти месяцев от роду (во были времена!). Няни-татарочки общались с русскими детьми по-русски, с татарскими – по-татарски. Благодаря фамилии я считался татарчонком, поэтому, вернувшись из яслей, продолжал общаться со своими родителями по-татарски и только где-то через полчаса переходил на русский. Впрочем, лексикон маленького ребенка не настолько сложен, чтоб родители не смогли понять своё чадо, на каком бы языке оно ни говорило, тем более что мой папа знал немного татарских слов. Всё это глубинным пластом годами откладывалось в душе, сохранив позитивное восприятие всего татарского на всю жизнь, хотя потом судьба забросила меня за тысячи километров от Татарстана – в Сибирь. И здесь многие считают меня татарином – да и ради Бога, или, как говорилось в одном анекдоте, «ай латна-а-а». Каждый визит в Казань я захожу в свой ныне плотно заставленный автомобилями родной дворик. С годами он сильно «уменьшился» в размерах, да и друзей-соседей там уже совсем никого не осталось. Далеко не каждый город может похвастаться наличием в своих границах крупного естественного водоема, не считая рек и речек. Зато в Казани целых три озера, и все – Кабаны: Верхний, Средний и Нижний. С каждым из них у меня связано что-то личное: на Верхний Кабан в Борисково, уже проживая на Танкодроме, часто ездил купаться; на Среднем стоит зоопарк, куда я обожал ходить (сперва с родителями, потом уже со своими детьми). Но самый родной из Кабанов – конечно же, Нижний. Его близость здорово украшает Старо-Татарскую Слободу. А мы жили вообще всего в двух шагах от озера. Что может быть лучше вечерних прогулок вдоль тихой, приятно пахнущей озерной воды! Вверх по Комсомольской (ныне Марджани) набережной до здания электростанции темно-синего цвета (на ее месте сейчас стоит Татарский драмтеатр имени Камала) мимо завсегдатаев-рыбаков. Помню, как один из них подарил нам только что выловленную, бьющую хвостом рыбешку довольно больших размеров, и как я стал умолять маму отпустить ее обратно «домой». С ранней весны, как только сходил лед, до поздней осени гладь озера бороздили спортсмены-гребцы. Их база – большой деревянный барак с дощатым причалом – находилась напротив Слободы, там же можно было взять покататься лодку. Ну а про зимнее использование замерзшей поверхности Нижнего Кабана я уже упоминал. Вновь и вновь я мысленно выхожу со своего дворика и иду вниз по Тукаевской. Вот садик прямо напротив окон кухни нашей коммуналки – там меня когда-то выгуливали в колясочке, рядом – Клуб меховщиков. Вот трамвайная остановка «Красный Восток» – вокруг нее всегда вкусно пахло пивным солодом и суслом. А вот бани, которые мы регулярно посещали. До химкомбината имени Вахитова лучше не доходить (там пахло невкусно), поэтому лучше через спортплощадку «Радиоприбора» пройти вправо на параллельную Тукаевской улицу Нариманова. Рядом с площадкой – заводской клуб, где проводились новогодние ёлки, которые я так ждал и любил. О! Вот он – целый мир: родной садик № 66! Вздыхаю, вспомнив своих детсадовских «дам сердца» – очаровательных Нелечку Якупову и Гузель Загидуллину, дай Бог им здоровья! Поворачиваю вправо на Ахтямова и мимо Бурнаевской мечети домой… Булды, всё! Экскурсия в прошлое закончилась. Ах, Слобода, Слобода!.. Глава вторая Пора вновь возвращаться на Танкодром. В том же насыщенном 1972 году произошло еще одно событие, которое имело для меня значение – важное, для Форина – судьбоносное. Гостя у Валерки, я часто слышал треньканье на пианино его младшей сестры Тани. Когда она училась в первых классах обеих школ, ее «музицирование» меня не вдохновляло – так, звучало фоном, пока мы с Валеркой общались. Но во втором классе из-под ее пальцев уже начало звучать что-то осмысленное. Однажды я незаметно подошел сзади и, замерев, стал с интересом наблюдать за таинством рождения какой-то нехитрой, но вполне вразумительной и приятной вещицы. Маленькие пальчики Танюши скользили по клавиатуре как будто совершенно хаотично, но музыка звучала самая настоящая. Еще малышом, будучи в гостях, я не раз садился за пианино и с выражением, как мне казалось, хорошо «играл». Взрослые, улыбаясь, аплодировали, говорили что-то одобрительное. Однако мультик «Как Незнайка был музыкантом» вскоре развеял детские иллюзии. Спросил Таню (меня и самого так не раз впоследствии спрашивали): – А как ты запоминаешь, на какую клавишу и когда нужно нажимать? Небольшой ликбез длился минут десять, закончившись предложением: – Хочешь, я научу тебя какой-нибудь мелодии? – Хочу! Первым музыкальным произведением в моей жизни стала детская песенка «Птичка над моим окошком гнёздышко для деток вьёт…». Простенькая, трогательная минорная мелодийка увлекла меня, и минут через двадцать я уже вполне уверенно ее исполнял одним пальцем. – А знаешь, – улыбнувшись, молвила «учительница первая моя», – тебе стоит заниматься музыкой – ты хорошо схватил. Однако реакция Валерки была неодобрительной: – Тебе чё, делать нечего? Пойдем лучше посмотрим фотоальбом по истории авиации. Авиация тогда была нашим увлечением, но «Птичка» запала в душу. Пару раз в гостях, завидев пианино, я с гордостью заявлял: «А я умею играть одну вещь на фортепиано!» Хозяева из вежливости и любопытства дозволяли это продемонстрировать, после чего разочарованно вздыхали: «М-да, бледно». Постепенно набирало силу желание учиться музыке, но как это сделать? Шла уже вторая четверть четвертого класса, а в музыкальные школы брали только с семи-восьми лет. Выход был найден. В одном из домов на Комарова находился «Салон проката» – тогда было распространенным явлением не покупать, а брать напрокат бытовую технику: велосипеды, пианино, туристскую амуницию и прочее. При салоне работал музыкальный кружок, дословно, «по привитию музыкальных навыков», располагавшийся в двух комнатках со старенькими пианино, видимо, списанными из числа предлагаемых напрокат. Учиться брали всех желающих вне зависимости от возраста и наличия музыкальных способностей. Такса – 10 рублей в месяц, сумма по тем временам немаленькая, но вполне терпимая. Моя мама, в принципе, не возражала. Ещё бы, детей, добровольно стремящихся учиться музыке, было наперечет, такое желание можно только приветствовать, но… Вздохнув, она не стала скрывать: «Я все-таки хотела, чтобы ты занимался спортом…» Моей первой преподавательницей музыки стала Венера Галимулловна – представительная дама средних лет. Какое музыкальное образование было у нее самой, осталось невыясненным, ее игры я никогда не слышал, а в «салонном» дневнике записи-наставления по каждой разучиваемой пьеске практически не отличались друг от друга. Вдобавок на занятиях она нередко что-то почитывала или ела, даже как-то раз жирные пятна на платье солью отчищала. Преподавали как в музыкальной школе: дневники, зачеты, экзамены и, наконец, отчетные концерты перед родителями. Я тщательно скрывал от одноклассников, что стал учиться играть на пианино – это не вязалось с образом «нормального» пацана. Тем не менее моя мама известила об этом Зину Ивановну – та пожала плечами, никак не отреагировав. Хотя, мне кажется, классный руководитель должен был, как минимум, одобрить то, что ученик увлекся делом, а не болтался на улице. Но однажды скрываемый мною факт был обнародован. Как-то раз я плохо ответил по математике, ее вела Зина Ивановна. Успевал я хорошо, но любая «осечка» вызывала острую критику, что, в целом, правильно. Но тут ею был сотворен очередной педагогический «перл»: «Вместо того чтоб учить математику, ты по клавишам тренькаешь!» Я замер, пацаны в классе удивленно вскинули головы. После урока ко мне подошел Шампунь. – А ты чё, на пианине учишься играть что ли? – Да, а чё? – отвечаю. – Ну ты, ващще, в натуре, даешь! Ты чё?! – Слышь, – говорю, – я тебе домашку списать дал? На контрольной помог? Чё те не канает? – Да не, ничё! – Шампунь, презрительно ухмыльнувшись, пошел информировать пацанов. Но я вышел из положения: говорю, скоро, мол, должны класс гитары открыть, но пока учат нотной грамоте, развивают слух, знакомят с тем, как правильно играть и так далее. Одним словом, пацаны удовлетворенно отстали: на гитаре – можно. * * * Однажды звонкий голосок ведущей радиопрограммы «Пионерская зорька», еженедельно выходившей в эфир по воскресеньям после концертно-юмористической программы – «С добрым утром!», восторженно известил: «Вся советская пионерия с большим воодушевлением поднялась на торжественную патриотическую вахту – „Идем дорогой Ленина, дорогой Октября“! Во всех пионерских организациях нашей необъятной Родины юные ленинцы в едином порыве…» И протчая, и протчая. Не знаю, какие указания поступили на этот счет из РОНО или райкома, но после педсовета в нашей школе состоялись «классные часы», на которых среди учеников принудительно распределяли направления работы этой «торжественной вахты»: «пионерстрой», «юные тимуровцы», «красные следопыты» и так далее. Не помню, что досталось мне и Форину, но Валерке отрядили под начало «пионерстрой». Он еще так многозначительно к нам повернулся, выпятив нижнюю губу, – мол, э-ва, как круто, что мы чуть не рассмеялись. Словом, бал правили привычные для тех времен формализм и обязаловка, к которым приучали «с младых ногтей». Куцый, обдав нас высокомерным взглядом, перед началом классного часа картинно удалился: он не пионер, к нему эти игрища отношения не имели. Позавидуешь тут. Наконец очередь дошла до Шампуня. – Хайбуллин! – гаркнула Зина Ивановна. – Чё?! – Какое направление ты хотел бы выбрать для себя? – Какое направление? Домой! Гы-гы-гы! Класс по достоинству оценил шутку своего «авторитета», дружно рассмеявшись, но Зине Ивановне было не до смеха (хотя, скорее всего, ей уже самой хотелось домой, потому она и нервничала). Как обычно в подобных случаях, началось ее эмоциональное речеизвержение с перечислением всех его прегрешений и недостатков, на что, впрочем, Шампунь никак не реагировал – привык. В такие моменты он обычно специально строил дебильную рожу, чем еще больше бесил «выступавших» и смешил класс. – Будешь отвечать за направление «красные следопыты»! – вынесла вердикт, заканчивая свой привычный гневный монолог, Зина Ивановна. – Ну, ла-на, ла-на! «Следопыты», так «следопыты». А чё делать-то надо? – Шампунь решил завязать беспредметный «басар», а то домой действительно нескоро уйдешь. – Ну как что? Всё тебе объяснять надо, щёки красные – а ума нет! Выберешь себе какого-нибудь местного героя революции или гражданской войны, изучишь его биографию, боевой путь, короче, пойдешь по его следам, как полагается следопыту. Ясно?! – Ага, сама ходи! – Шампунь любил и умел играть на публику. Далее последовали новый взрыв смеха класса и вторая порция нервной рефлексии нашего классного руководителя. Помимо этой мути, в школе ежегодно проводили фестивали народов СССР. Каждому классу поручали одну из братских союзных республик нерушимого Советского Союза, за исключением РСФСР. Нужно было собрать материал про нее, рассказать про какого-нибудь видного исторического деятеля этой республики, прочитать стихотворения национальных поэтов, что-то в тему спеть и сплясать. Фестивали проходили по параллелям классов и были состязательными: школьная комиссия давала баллы за каждое выступление. Помню, как я читал стихотворение какого-то узбекского советского классика про мелиорацию, будучи наряженным в подобие их национального халата, перешитого из маминого домашнего – узор на нем был похож на узбекский. Голову украшала кустарно сшитая нахлобучка, напоминавшая среднеазиатскую тюбетейку, поскольку татарская не подошла бы в силу заметной несхожести фасонов. Ежегодными обязательными были смотры строя и песни, а также конкурсы патриотической песни, где каждому классу предписывалось не просто спеть, а немного ее обыграть. Как-то нам на конкурс дали известную песню «Орлёнок». Актив класса под бдительным присмотром Зины Ивановны остался после уроков мирковать над инсценировкой. Было придумано следующее: роль Орлёнка отвели статному, высокому ученику нашего класса – Саше Куликову. «Орлёнку» нашли какую-то тельняшку, на голову повязали бинт, изобразив на нем фломастерами кровь. Куликов стоял в центре, а справа и слева от него по два ученика, которые при исполнении фразы «на веки умолкли веселые хлопцы» должны были выразительно упасть на пол. В число несчастных «веселых хлопцев» отрядили меня, Форина и Валерку. На наших головах тоже красовались разрисованные красным бинты, а для пущей достоверности каждый «хлопец» держал себя кто за руку, кто за бок, изображая боевые ранения. За «орлятами» полукругом стояла подпевка из девчонок. Сперва Зина Ивановна предложила нарядить Куликова-Орлёнка в военную форму (ее муж был военнослужащим), но форма оказалась полевой, темной, с портупеей, и здорово смахивала на белогвардейскую. Поэтому от первоначального замысла пришлось отказаться, а облачить в нее Рэма, предусмотрительно сняв кокарду с фуражки. При словах «лети на станицу, родимой расскажешь, как сына вели на расстрел» он должен был выйти с игрушечным пистолетом и увести Куликова со сцены. Честно говоря, меня сразу стали «терзать смутные подозрения» относительно неминуемого провала всего задуманного сценария. Но, как ни странно, Зина Ивановна одобрила эту туфту, да и времени, чтоб придумать что-то другое, уже не оставалось. Однако впечатляющее фиаско превзошло все наши нехорошие предчувствия. Конкурс стартовал. Мы вышли на сцену с отрешенно-героическими лицами и все вместе запели: «Орлёнок-орлёнок, взлети выше солнца, Собою затми белый свет!» – пока всё нормально. «Навеки умо-о-лкли весё-ё-лые хлопцы…» – мы, кто вскинув руки, кто схватившись за грудь, картинно грохнулись на пол сцены школьного актового зала. К сожалению, я упал неудачно, ударил локоть, поэтому, «навеки умолкая», чуть слышно матюкнулся. Услышав мою ругань, «орлёнок» Куликов почему-то осёкся, стал смущенно озираться и следующую фразу песни, которую он должен был громогласно воскликнуть, не исполнил. За него ее пропищали своими тоненькими голосками одноклассницы из «массовки»: «В живых я остался один…» Лёжа на полу, я реально осознал весь идиотизм происходившего на сцене, поэтому меня стал разбирать смех. Валерка лежал напротив и улыбался, «кровавая» повязка с его головы слетела во время падения, под ней, разумеется, было чисто. Наконец, широко улыбающийся Рэм в «белогвардейской» форме с игрушечным пистолетом увел со сцены Куликова «на расстрел». Оказавшись за кулисами, оба – и «палач», и его «жертва» – негромко заржали. В зале, наверное, слышно не было, но я-то услышал! Моему терпению пришел конец: незаметно прикрыв ударенным локтем лицо, я бесшумно затрясся всем телом от невыносимого приступа дикого хохота. М-да… Мы заняли последнее место. После провального выступления – «разбор полета» в классе, Зина Ивановна неистовствовала. Досталось по полной всем: и «белогвардейцу» Рэму, и Куликову, крайне неубедительно воссоздавшему героический образ юного коммунара, и, непонятно за что, хоровому кордебалету. Но больше всех вдули нам, «веселым хлопцам»: – Упали, как дурачки! Денисов лыбится! Муратов ржет! Как можно опошлить такую хорошую песню?! – грохотала Зина Ивановна. – Я не ржал! – пытаюсь защититься. – Не ржал, говоришь?! Да я своими глазами видела, как ты лежал и трясся от смеха! – То был не смех! – Я твердо стоял на своем. – А что тогда?! – Предсмертные судороги! Класс взорвался гомерическим хохотом. Зина Ивановна, побелев и выпучив глаза, будто онемела, ибо крыть было нечем. О! Только сейчас дошло: этот маразм, похоже, и был тем «остальным», что, по мнению Зины Ивановны, важнее учёбы в двух школах! * * * Нас постоянно раздражали вкус и представления «о прекрасном» нашей почтенного возраста классной руководительницы. Первым делом она в свое время рассадила всех пацанов, строго придерживаясь детсадовского правила: мальчик – девочка, мальчик – девочка. Мне в соседки по парте досталась Мариночка Ковалёва – прилежная, аккуратная ученица. Но этот вариант, по сравнению с соседством с Валеркой, для учебы был, пожалуй, более полезен. Больше всего нас, пацанов, задевало демонстративное пренебрежение Зины Ивановны к успехам класса на спортивном поприще. Это сильно контрастировало с предпочтениями фанатичной болельщицы – классной руководительницы параллельного «Г»-класса Анны Ивановны Лошак, которая вела у нас географию. Любой матч класса принимался ею близко к сердцу. Ежегодно в школе проводились чемпионаты по параллелям классов. Зимой – по хоккею, весной – по футболу. Организатором и куратором этих соревнований был физрук Леонард Георгиевич Качалич, бывший игрок бугульминского «Нефтяника». Позже, во многом благодаря его стараниям, в нашей школе появился специализированный футбольный класс. Леонард был несколько грубоват, даже хамоват, не «сюсюкался» с маменькиными сыночками и требовал спортивных результатов. Интересно, что он пользовался большим уважением у гопников – они часто заходили к нему, Леонард их, в отличие от некоторых других учителей, не прогонял. Со стороны это казалось странным: серьёзный мужчина, преподаватель, а якшается с хулиганьём. Но как-то раз я услышал их разговоры: Леонард ненавязчиво, доходчиво, с умелым и грамотным применением «басара» наставлял их на ум-разум. Самое интересное – они слушали физрука. Не слушались, но хотя бы слушали, что уже было немало. Про культ футбола и хоккея я уже упоминал – попасть в сборную класса считалось за честь. Причем турниры проводились не по мини-футболу, а на большом поле в школьном дворе, по 11 игроков с каждой стороны. Матчи судили, как правило, сами физруки (вторым был Александр Иванович Кузнецов). Капитаном и футбольной, и хоккейной команд был еще один «авторитет» нашего класса Ринат Латыпов, по кличке «Срих», – он и производил отбор кандидатов в основной состав. Кандидатура Тагира Аглиуллина, понятное дело, вообще не рассматривалась. Не проходил в основу по своим игровым кондициям, увы, и Валерка. Форин – от случая к случаю, как правило, на подмену. Моей же страстью был последний рубеж – ворота! И хотя я умел неплохо повозиться и с мячом, и с шайбой, на чемпионатах школы всегда стремился во вратари. «Эй, вратарь, готовься к бою!» – именно к бою! Невозможно описать тот азарт и страсть, с которыми бились пацаны за спортивную честь класса! Я не любил играть в хоккейной маске: дышалось с трудом, видимость плохая. Удобных масок тогда не продавали – так, пластмассовая штамповка на резинках. Поэтому регулярно получал увесистым мерзлым куском резины в морду. Даже как-то раз зуб шайбой выбили. Не беда: прибежав домой, выплюнул зуб, отполоскал кровь и… понесся доигрывать матч. Но в 4 «В» места в «основе» для меня поначалу не нашлось. В воротах уверенно обосновался старожил класса Юрка Тимофеев, по кличке «Макар». Помню, как я впервые пришел на матч футбольного чемпионата школы со своим бывшим «А»-классом. Чтоб доказать свою «профпригодность», я придумал хитрость, дальновидно прихватив с собой вратарские перчатки. За «А»-шников в центре нападения, как всегда, играл Эдик Маматов. И, тоже как всегда, он покуражился на славу – шесть или семь голов на любой вкус. Разгром моего нового класса был тотальным и безоговорочным. Леонард свистел и свистел, указывая на центр поля, но даже в этой ситуации Срих не заменил в воротах Макара. Моя же хитрость заключалась в следующем: ворота были без сетки, простая футбольная рама. Я встал за Макаром и одновременно с ним тоже прыгал за летящим в наши ворота мячом, причем половину пропущенных им «банок», как мы называли голы, я взял! Более того, громко, чтоб слышал Срих, стал подсказывать Макару: «Потерял ворота!», «Немного вперед – сузь сектор!», «Не сиди на месте, вперед на перехват!», «Эта „свеча“ – твоя, пошел!» и так далее. Любой вратарь поймет, о чем идет речь. Тем более во дворе и в бывшем классе я часто играл против Эдика и лучше знал его манеру игры. Макар сперва огрызался, грубил, мол, «отвали!», «задрал!» или, как еще у нас выражались, «без сопливых скользко!» и тому подобное. Но потом, осознав мою правоту, стал следовать указаниям. Я же после проигранного в пух и прах матча сказал Сриху всего одну фразу: «Ну, чё? Ты, в натуре, всё понял?». Так я и оказался в воротах сборной класса, даже махача с Макаром не случилось. Мы неизменно проигрывали «А»-классу и в футбол, и в хоккей, противостоять Маматову было невозможно: мастер, что и говорить! Однако разрывы в счёте год от года неизменно сокращались. В седьмом классе счёт в футбольном матче с нашим принципиальнейшим соперником и вовсе долго держался ничейным – 1:1 (гол у нас забил Паша). Неужели выстоим и сотворим сенсацию?! Но нет… Под занавес игры в мои ворота влетели две «банки», причем не авторства Маматова – он лишь выдавал идеальные голевые передачи. Эдик, забив гол, никогда не торжествовал: скакал, как обезьяна, истошно орал «го-о-ол!» или просто победно вскидывал руки. Он с невозмутимым видом возвращался на свою половину поля – мол, что, произошло что-то существенное? Я, кстати, так и остался для своих бывших одноклассников хорошим раздражителем, они старались забить мне изо всех сил. Мы же, в очередной раз продув, не забывали напомнить: «Ну чё, блин, радуетесь-то? Да если б не Маматов…». Обычно мы занимали вторые места, обыгрывая остальные три параллельных класса. Где-то с восьмого класса Эдика стало видно всё реже и реже: он много и упорно тренировался, собираясь перейти в спортшколу. Во дворе он и вовсе прекратил играть, поскольку в спортивном отношении перерос всех на два порядка, и «барахтаться» с нами – только риск травму получить. И вот с волнением узнаем: на матче хоккейного первенства школы (шел восьмой класс) Маматов за «А»-шников сыграть не сможет (он уезжал на какие-то соревнования)! Неужели у нас появился реальный шанс впервые в истории стать чемпионами? Матч состоял из двух периодов. Игра началась. М-да уж, без Эдика сборная «А»-класса – совершенно не то! Я стоял, как лев, мои ребятки носились, как угорелые! И счёт всё рос и рос – в нашу пользу! Первый период закончился с разрывом в шесть или семь шайб! Это почти победа! Почти. Счастливый Шампунь после свистка на перерыв, понесся к моим воротам и сходу заключил меня в крепкие объятия. Прикатили все игроки – и Куцый, и Грузин, и Рэм, и Пашá, и Срих, и «Орлёнок». И все меня обнимать! Я пребывал в приподнятом, почти победном настроении. Если так дальше продолжится, то мы не просто выиграем, а «подотремся» «А»-шниками, отомстив за все обиды и поражения прошлых лет. Вот ваша истинная цена без Эдика Маматова! Перерыв завершился. Что потом случилось со мной, до сих пор не могу объяснить, не могу даже себе самому! Наваждение! Потому как посыпалось всё: любой точный бросок по моим воротам – гол! Бросок – гол! Бросок – гол! Разрыв в счёте стал неумолимо сокращаться. Ё-моё! Когда же конец матча?! А «А»-шники вошли в раж! Я умоляюще смотрел на них, будто просил: не надо мне забивать – вы ж сами видите: со мной что-то произошло! Смешно? До конца матча времени оставалось совсем немного, счёт сравнялся. Ладно, ничья – так ничья, хрен с ней! Победная шайба «А»-шников влетела в мои ворота вместе с финальным свистком, они торжествовали. Всё, мы продули… Наши перемахнули через борт, накинули на себя куртки и, не глядя в мою сторону, стали снимать коньки. Мне переобуваться не надо: я играл в огромных отцовских валенках с самодельными наколенниками, ведь ни хоккейных щитков на ноги, ни широких вратарских клюшек купить тогда было невозможно. Я подошел к раздавленным поражением одноклассникам и, постояв минутку, что-то вякнул. Шампунь поднял на меня полные слёз глаза и сказал всего одну фразу: «Из-за тебя проиграли!» Что я могу сказать? Шамильчик, дорогой! Пацаны! Я до сих пор переживаю тот матч! Встретив меня, Эдик велеречиво изрёк: «Ну вот видишь, мои ребятки и без меня вас „сделали“!» Крыть было нечем, только жалко блеять. Впрочем, победители всё же поведали Маматову о ходе матча: о том, как по всем статьям уступили в первом периоде, о том, как нежданно-негаданно пошла «лажа» у Муратова, хотя вначале он был почти непробиваем. Весной педсовет нашей школы принял решение о расформировании «А»-класса, поэтому грядущий футбольный чемпионат становился для них прощальным. К тому же уходил из школы Маматов. Матч между нашими классами был расписан последним: Леонард будто чувствовал, что он станет решающим. До этого мы с ними шли «ноздря в ноздрю», привычно успешно разобравшись с тремя остальными классами. Хотя нет, «А»-класс, по-моему, потерял очко, сыграв с кем-то вничью, или у нас была лучше разница забитых и пропущенных мячей, ведь все три матча «А»-шники опять играли без Маматова. Не помню, хоть убей! Помню лишь, что в том последнем матче нас устроила бы и ничья. Эдик заранее попросил физруков застолбить дату и не менять ее, пообещав вырваться сыграть прощальный матч за родной класс. И вот долгожданный день матча настал! Начали они, как обычно, не спеша. К тому же Маматову суетиться, играя на таком низовом уровне, было не к лицу. Всему свое время, в том числе и победным голам. Мы же стояли насмерть. Время шло, а голов не было – ни в мои, ни в «А»-шные ворота. Но вот Паша каким-то чудом вчистую отобрал у Эдика мяч, вот Срих опередил его на перехвате, вот жёсткое игровое столкновение закончилось для Маматова обидным падением с поднятием целой тучи пыли (на таких стрёмных полях он играть уже отвык). Чувствовалось: Эдик начал нервничать. Свисток на перерыв – 0:0! Срих, помню, вскинул вверх руки: первый тайм выстояли! Второй тайм продолжился по тому же сценарию. Эдик опять завалился, задрав ноги, кто-то из болельщиков (а их тогда пришло немало) засмеялся и подколол его: «Ну чё копыта-то развалил, вставай, давай!» Вскоре последовали широко известные в таких ситуациях приёмы – навязчивые апелляции «звёзд» к судьям и выпрашивание пенальти. Маматов один раз что-то недовольно кинул судившему матч Леонарду, второй, третий. Наконец, судья не выдержал и громко выдал ему, принципиально перейдя на «вы»: «Я сейчас Вас выгоню с поля!» Минуты таяли мучительно долго. Прекрасно помня недавнюю зимнюю «трагедию», мы боялись даже думать о почти нереальном: положительном для нас результате и, как следствие, чемпионстве. Эдик начал орать на своих: то не так, это не так. Ну а что ты, дорогой, хотел от дворовых «чайников»? Ты же вырос с ними и знаешь их как облупленных! Счёт по-прежнему 0:0 – нашу пользу. Конечно, случайный гол, или «дурачок», мог залететь в наши ворота в любой момент – многострадальная сборная России, к примеру, знает это «как Отче наш». Но я в тот день тащил всё, мяч просто-таки лип к моим рукам! Однако «дурачок» мог залететь и в их ворота – на то он и «дурачок». Маматов стал мочить по нашим воротам со всей дури из любого положения, не видя более разумных игровых решений – в тот момент он ненавидел своих неумелых одноклассников. Но прицел у него явно сбился: то был воистину «не день Бекхэма»! Финальный свисток! Ничья, равносильная для нас победе! Ура! Мы – чемпионы! Расстроенный вконец Эдик начал агрессивно «наезжать» на Пашу и Сриха, пришлось всей нашей команде сгрудиться рядом: «Ты чё, в натуре, „Пеле“ хренов?! Чё, вальты загрызли? Промеж ушей захотел?» Только праздник «на нашей улице» подпортил. Впрочем, Маматов был настоящим спортсменом и взял себя в руки, прекрасно понимая, что «после драки кулаками не машут». Однажды произошло знаковое для меня событие. Шампунь утром, как обычно, скомандовав «Быстро!», ожидал тетради для списывания домашнего задания. Я отрезал: – Не дам! – Чё-ё-ё?! – лицо классного авторитета вытянулось. – А ты скажи «пожалуйста»! Это был переломный момент. Шампунь напрягся, но, посоображав пару секунд, в какую сторону развивать нестандартную ситуацию, вдруг расслабился и миролюбиво сказал: – Пецца, дай списать «домашку», пожалуйста! К концу восьмого класса мы и вовсе «скорешились», даже жаль было расставаться с ним. * * * Потом Эдика и вовсе не стало видно. Тренировки, игры, сборы. Его вожделенной целью была главная команда города – «Рубин». Почему он впоследствии оказался там на месте вратаря – непонятно. По моим представлениям, Маматов был прирожденным бомбардиром – центральным нападающим. Но, видимо, у руководства клуба на этот счёт имелись свои резоны, к тому же мастер остается мастером на любой позиции. «Рубин» в те времена был по-настоящему городской командой. Никаких легионеров, все игроки жили в Казани, тут же тренировались, на зимние сборы выезжали максимум в Сочи. В 1971 году, к нашему великому разочарованию, из «Рубина» в киевское «Динамо» перешел кумир казанских пацанов Виктор Колотов – он родился и вырос в Юдино, пригороде Казани. Мы, помню, всё твердили обиженно: «Предатель! Предатель!» Но, конечно же, он никогда бы не вошел в историю советского футбола, останься он в «Рубине» – завсегдатая второй лиги чемпионата СССР (главной была высшая лига). Но болеть за «Рубин» менее эмоционально не перестали. Отец мой ходил на стадион, когда «Рубин» еще именовался «Искрой». Он часто вспоминал звезду команды той поры, нападающего-бомбардира Виктора Тетерина, болельщики кликали его «Тетёра». Папа привил мне любовь и к футболу, и к «Рубину». Помню, как он уводил меня в уголок и заговорщически шептал: «Скажи маме, что ты хочешь на футбол, сегодня „Рубин“ играет!» Мама, хоть и была спортсменкой до мозга костей, но футбол не жаловала. Если бы я всё же изъявил желание стать спортсменом, выбрав футбол, она точно была бы против. Мама не раз недовольно пеняла отцу: «Кто приучил ребенка к этому дерьму?!» Впрочем, на матчи «Рубина» нас отпускала. Иногда мы брали с собой за компанию и Валерку с Форином, но они не были помешаны на футболе так, как я. «Рубин»! «Рубинчик»… Любимая команда моего детства. Как я чуть не плакал, когда в 1973 году свердловский «Уралмаш» из-под носа увел путевку в первую лигу, хотя почти весь сезон тогда «Рубин» шел на первом месте в своей группе! А последний матч с балаковским «Кордом» казанцы и вовсе сдали. Хотя теоретические шансы оставались, статья в газете «Комсомолец Татарии» накануне матча так и называлась: «Минимальные шансы на чудо». Никогда не забуду: Центральный стадион, хмурый вечер поздней осени, низкие свинцовые тучи, густой снегопад, 0:3 – и… ощущение почти полного апокалипсиса… Зато как я был счастлив, когда на следующий год «Рубин» героически пробился в первую лигу! Впрочем, в группе «Рубин» вновь занял только второе место, первенствовал в ней грозненский «Терек». Но в тот год чеченцы в первую лигу так и не попали, не пройдя сквозь дальнейшее отборочное сито. А первое место в лиге, в итоге, взяла фрунзенская «Алга». Я много лет хранил номер газеты «Комсомолец Татарии» со статьей – передовицей «Мы в первой лиге!». В сотый раз перечитывал родные имена футболистов: Анатолий Яшин, Александр Иванов, Юрий Ибраев, Ильгизар Гайнутдинов, Геннадий Климанов, Владимир Кадыров, Ринат Камалетдинов… Но настоящим любимцем казанской «торсиды» той поры был Мурат Задикашвили, я одно время носил во дворе кликуху его имени. Небольшого роста юркий грузин, он всегда бился и цеплялся за мяч до последнего; именно ему удалось забить юбилейные 500-й и 600-й голы «Рубина». Позже, уже в университете, я учился на одной кафедре со Светой Егоровой, дочкой главного тренера Юрия Маркова – именно он вывел тогда «Рубин» в первую лигу. От всей души попросил ее передать отцу большой привет, подчеркнув: «Я помню!» Казанская хоккейная команда со сложным названием «СК (Спортивный клуб) имени Урицкого», будущий «Ак Барс», тоже обитала во второй лиге чемпионата СССР. Меня часто умиляли подобные посконные «совковые» названия, ведь даже скандировать имя любимой команды, в отличие от «Рубина», на матче было невозможно. Болельщики произносили проще: «Скаурицкий». Но в СССР были команды, не считая всевозможных названий-аббревиатур, имевшие имена и похлеще: еще один казанский «Спортивный клуб имени Воровского» (в простонародье «Скаворовский»), баксанская «Автозапчасть», рязанский «Станкостроитель», челябинский «Трактор» или (не падать!) красноярский «Экскаватортяжстрой» (регби). Как-то летом, отдыхая на турбазе озера Яльчик в «Марийке», мои родители пересеклись с хоккеистами «Скаурицкого» (во были времена!) – у них там проводился то ли сбор, то ли отпуск. Папа познакомился с некоторыми игроками, попросив команду расписаться на открытке, а вратарь Александр Гуляев вообще написал для меня, своего коллеги, отдельное приветствие с пожеланиями. Помню, как я гордо демонстрировал в классе автографы казанских хоккейных звёзд той поры – Столбуна, Елистратова, Маслова, Рахматуллина. * * * Футбол-хоккей были не единственным нашим с Валеркой и Форином увлечением. Мы страстно любили авиацию. У моего отца имелась кое-какая популярная литература на эту тему, а Валеркиным сокровищем был внушительных размеров «гэдээровский» фотоальбом по истории авиации. Мы не только перерисовывали и обсуждали нравившиеся нам самолеты, но и разрабатывали собственные «конструкции» авиатехники. Не забуду нашу с Валеркой гордость: многоцелевой универсальный военно-гражданский шестимоторный самолет «МуДе–1» («Муратов-Денисов первый»). Мой папа внимательно ознакомился с новейшей разработкой отечественного «авиапрома», терпеливо выслушал тактико-технические характеристики, одобрил в целом несомненно новаторские подходы и конструктивные решения, но настоятельно посоветовал сменить название. Мы настолько разбирались в авиации, что могли по звуку в небе безошибочно определить марку любого летящего самолета. Тогда небесные просторы страны бороздили самолеты исключительно отечественного производства (чехословацкие «Л–410» – не в счёт). Да и по дорогам колесили только наши, в крайнем случае – СЭВовские – авто. Однако Валерка был намного более технического склада, чем я. Помимо веселого, легкого нрава, его отличала бойкая «башковитость». Помню, как он из ватного одеяла смастерил классные хоккейные щитки на ноги, правда, потом огрёб по полной от родителей. Или как они в квартире Форина запускали ракету. Начинка летательного аппарата была довольно сложной, на основе магния; тем не менее, ракета поднялась в воздух. Хорошо, что наблюдение за стартом (как и полагается) происходило из-за укрытия, потому как на второй или третьей секунде полета произошел взрыв – даже загорелся угол шкафа. К счастью, последствия нештатной аварийной ситуации удалось быстро устранить. Где-то в пятом классе Валерка с Форином «заболели» радиолюбительством: ковырялись в схемах, паяли, собирали какие-то приёмнички. Мой отец несколько раз с ними позанимался (я к радиотехнике был равнодушен). Валерка потом часто интересовался у меня: «А когда дядя Юра с нами еще раз позанимается?» Но самым серьёзным Валеркиным «творением» был самострел, стрелявший мелкокалиберными патронами. Его даже, по-моему, опробовали на голубях. Нет, кроме смеха – настоящее смертельно опасное оружие. Валерка часто выходил гулять, держа свой обрез за поясом, на животе – у него аж выражение лица менялось (дело было в шестом классе). Не помню, знали ли об этом Валеркины родители, скорее всего, нет, но сейчас я отчетливо осознаю, насколько это было опасно, и не только из-за вероятности самопроизвольного выстрела. В доверие Валерке тогда втерся сосед, на пару лет старше нас – Хабиб, тип коварный и подлый. Он бывал в гостях у Валерки и, прознав про самострел, сдал его гопникам. Гуляем как-то, к Денисову подошли Хабиб со своим дружком: «А теперь быстро отдай то, что у тебя на животе!» Валерка мгновенно оценил ситуацию и бросился наутек. Гляжу – наперерез ему тут же бросились человек пять гопников: оказалось, что нас незаметно обложили, как волков, со всех сторон. Денисов метнулся к дому, но далеко уйти ему не дали. Когда мы с Форином подбежали, он уже сидел на земле, плакал, привалившись к стене дома и держась руками за живот. К счастью, он успел незаметно выбросить обрез в подвальное вентиляционное окно в стене. А вероломный Хабиб стоял над ним и, загибая пальцы, цинично перечислял статьи уголовного кодекса, под которые неминуемо попадёт Валерка, если завтра же сам не принесет им своё самодельное оружие. Кстати, мерзкий Хабиб – пример гопника из благополучной с виду семьи. Слава Богу, никаких последствий эта опасная и крайне неприятная история не имела. И я думаю: хорошо, что этим всё и закончилось (даже то, что Денисову «вломили» для ума – тоже полезно). Больше попыток изготовить нечто подобное Валерка благоразумно не предпринимал. Форин по складу и интересам находился где-то посередине между мной – преимущественно гуманитарием – и Денисовым – технарем до мозга костей. Я не сомневаюсь, что имя Валерки в будущем прогремело бы непременно. Форин тоже был толковым пацаном, но несколько несобранным и неорганизованным. Мог найти сложнейшее решение, а мог не увидеть очевидного. Мог получить на одном уроке пятерку, а на следующем – двойку. Учился в целом неплохо, но крайне нестабильно, поэтому по успеваемости авторитета в классе не имел. Как-то в седьмом классе мы писали сложнейшую министерскую контрольную работу по физике. Все одноклассники, включая отличниц, получили тройки и двойки, ни одной четверки. И, как бельмо в глазу класса – две пятерки у меня и Форина (я списал у него). Однако никто ни единой секунды не сомневался в обратном: конечно же, Хакимов «скатал» у Муратова. Начались «наезды» на Форина: его пятерка была расценена классом не только незаслуженной, но и вызывающей отметкой. «Это Муратов у меня содрал!» – краснея от негодования, кричал Форин, я молчал. «Пецца, ну скажи им это!» – я продолжал молчать. Молчать и нагло лыбиться: мой авторитет был настолько высоким, что даже говорить ничего не требовалось. Ну не гад ли я, а? М-да… Фарид до сих пор не может мне этого забыть. Поэтому через полвека подтверждаю: это я тогда списал у Форина! Прости, друг! Мы с Валеркой старались перетянуть Форина каждый на свою сторону интересов. Валерка был равнодушен к музыке и не так «сдвинут» на футболе. А я не тяготел к технике (легендарный «МуДе–1» – не в счёт), даже в авиации меня больше интересовала история, а не собственно устройство самолетов. Постоянно ссорились на уроках труда (наши верстаки и в столярке, и в слесарке находились рядом). Когда я однажды подметил это, Денисов объяснил просто: «А потому что делать ничего не умеешь!» Раньше уроки труда были организованы намного более основательно и серьёзно, чем сейчас, а наш трудовик слыл настоящим энтузиастом своего дела. Без сомнения, руки у Валерки росли из «нужного места» и лучше, чем у меня. Хотя и я увлеченно собирал и склеивал популярные в то время, «гэдээровские» модельки самолетов. В пять лет Форин уже учился играть на скрипке у одного студента консерватории, а в семь лет поступил в музыкальную школу на класс фортепиано. Но, к сожалению, его хватило только до третьего класса, после чего учиться музыке он решительно отказался. Таисс Мухтаровна очень переживала, поскольку хорошие музыкальные способности у него имелись. Она часто приводила меня в пример, видя моё влечение к музыке – Форин лишь отмахивался. Кстати, Фания-апа, мать Эльвирки, узнав от Таисс Мухтаровны о том, что я учусь играть на фортепиано, все равно не изменила ко мне своего отношения и вплоть до старших классов продолжала безуспешно долдонить Форину о вредности дружбы со мной, но я старался ей больше не грубить. * * * Моё «салонное» обучение успешно продолжалось. Кстати, люди всегда весело реагировали, когда на вопрос: «Где учишься музыке?» – следовал ответ «В салоне», – настолько изысканно по-французски это звучало. Ближе к концу пятого класса моя Венера Галимулловна собралась в декретный отпуск. Весенний авитаминоз и палящее в окошко солнце усугубляли утомляемость и сонливость – она часто откровенно кемарила под убаюкивающее треньканье ребятишек. Вскоре мы простились и, как оказалось, навсегда. Её подменила одна учительница музыкальной школы (салон проката нанял, чтоб не терять деньги учащихся). В конце учебного года втайне от салона она известила родителей наиболее способных учеников о том, что на базе музшколы № 5, что на улице Шаляпина, открывается вечерняя № 18, подчеркнув: «Делать вашим детям в салоне больше нечего!» Эту школу организовали специально для тех детей, которые «созрели» для музыки позже семи-восьми лет. И таких набралось предостаточно – конкурс насчитывал по три человека на место. Рекламу вечерней музыкальной школе сменщица Венеры Галимулловны (забыл ее имя) дала не из меркантильных соображений, а из «любви к искусству», поскольку сама в ней не работала. Всё-таки школа есть школа, а кружок «по привитию музыкальных навыков» оставался самодеятельностью, каким бы изящным французским словом он ни маскировался. Конкурс я выдержал, но попал не на отделение фортепиано («фано», как мы говорили), а в хор, но я особо не переживал. Основой постановки техники у пианистов были гаммы, гаммы и еще раз гаммы, которые я ненавидел. Тогда как по предмету «общее фортепиано», который шёл у всех «непианистов» раз в неделю, их долбёжка не требовалась. Стоимость обучения возросла почти вдвое – до 18 рублей в месяц, кусалось! В программу начального образования входили также сольфеджио и музыкальная литература. Да, школа – совсем другой уровень, это вам не салон проката. Но… Во-первых, хор, позже получивший название «Улыбка». Петь я всегда любил, но не в хоре. Эти нудные распевки: тонический аккорд и девять нот «а-а-а-а…» вверх-вниз, снова аккорд тоном выше и опять «аканье», «оканье» или «иканье» и так далее. Во-вторых, в «Улыбке» почти одни девчонки, нас, мальчишек, было всего двое. Это сильно угнетало (не дай Бог, мои пацаны узнают!). В-третьих, через полгода у меня начал ломаться голос, поэтому ни в одном концерте выступить не удалось, но и из-за этого я тоже не переживал. Дело в том, что всему хору пошили концертную униформу – блузочки-юбочки, жилетки-брючки в клеточку. Не спорю, смотрелось хорошо, но меня буквально наповал выкашивала одна деталька: на груди у каждого красовалось большое кружевное жабо на брошке с красной стекляшкой. Мой напарник по хору Юрка Андреев был из местных, «павлюхинских», о чем он с гордостью поведал, картинно цыркнув слюной сквозь зубы. Юрка постоянно хвастался, что, типа, всех «блатных» района знает, и они, «если чё», за него «уроют» любого. И вот как-то концерт – я не участвовал. Глядь – Юрик в костюмчике с жабо! Ну, ничего не скажешь – крас-с-сава! Я подошел, заботливо разгладил на его груди жабо, поправил брошку и, хлопнув по плечу, сказал: «Во! А после концерта прогуляйся в таком виде по Павлюхина или Хади Такташа, чтоб твои „блатные“ увидали – они, в натуре, твой прикид заценят!» Юрка затравленно глянул на меня и, ничего не ответив, пошел на сцену. Порадовало одно: на том концерте дурацких жабо с брошкой на нем не было. И (уф!), в-четвертых… Молодая преподавательница по «фано» – Елена Степановна. На первом же занятии мне было безапелляционно заявлено, что играю я совершенно неправильно и меня нужно переучивать. Но ведь почти за два года, пусть в салоне проката, пусть под чутким началом незабвенной Венеры Галимулловны, я все-таки чему-то выучился и кое-что уже вполне прилично исполнял. А тут опять к азам: «Как под горкой, под горой торговал старик золой…» или «В поле на пригорке заюшка сидит…» Кто учился по классическому сборнику «Школа игры на фортепиано» под редакцией Николаева, меня прекрасно поймут. В общем, «на колу мочало – начинай сначала». Этот довольно распространенный типаж – преподавательница музыкальной школы по фортепиано – требует небольшого отступления. Все они, училки по «фано», были неуловимо похожи друг на друга: одинаковыми выражениями лица, предпочтениями в одежде, манерой разговора – словом, некая общая «фактура». Наблюдая за ними, я воочию представлял их за пианино. Сперва – маленькими прилежными девочками с большими бантами на голове. Прямо видел, как они, исполнив пьеску, изящно снимают ручки с клавиатуры и, опуская по дуге, аккуратно кладут их на коленки. А вот юные пианистки – уже учащиеся музыкального училища. «Хорошо темперированный клавир» Баха, сонаты Бетховена, этюды Шопена. И, наконец, они – студентки консерватории, видящие себя в мечтах концертирующими на большой сцене. Длинные классические роскошные платья, зрительские овации, восторженные поклонники, букеты цветов… Но… в подавляющем большинстве случаев всё заканчивалось унылой прозой жизни: скромной комнаткой класса обычной музыкальной школы с расстроенным, пошарпанным пианино. Рядом сидит мелкий страдалец (или страдалица), который, пыхтя от усердия, неумело двигает пальчиками, пытаясь исполнить «Старинную французскую песенку» Чайковского. А за дверью, в коридоре, на стульчике в ожидании конца занятия сидит кто-то из родителей страдальца, только что «отконвоировавший» своё чадо на встречу с прекрасным. Я, конечно, немного утрирую, но именно этим объясняю для себя нервную истеричность доброй половины учительниц фортепиано. Сколько способных ребятишек побросало музыкалки, попутно возненавидев из-за них инструмент! Сколько выпускников музыкальных школ по их окончании ни разу в жизни больше не садились за клавиатуру! С возрастом «училки по фано», несостоявшиеся знаменитости, как правило, мудрели, успокаивались, примиряясь с долей – но когда еще до этого дойдет! Не являлась исключением и моя Елена Степановна. У меня до сих пор в ушах стоят ее истерические взвизгивания: «Ррраз-и-два-и-и-три-и, раз-и-два-и-и-три-и! Яблоко!!! Яблоко в руке!», «Ну как ты кладешь лапу?!» или «Ты что-о-а?! Плохо видишь?! Сходи к врачу!» Иногда, во время игры, когда звучало что-то не то, она накладывала руку на мои руки и сверлила таким испепеляющим взглядом, как будто я только что оскорбил ее. Как же я тосковал по родной Венере Галимулловне, принимающей пищу (воистину, порой «лучше жевать, чем говорить!») или сладко дремлющей на солнышке! И в целом мире не было человека счастливее меня, когда по какой-либо причине урок «фано» срывался! Удивительно, но факт: мне ни разу не встречались учителя фортепиано мужского пола. Других инструментов – сколько угодно, но только не фортепиано. В нашей музыкалке это были хоровики Фарсин и Фраучи, скрипачи отец и сын Макухо, Кульчак, виолончелист и композитор Лоренс Блинов. Про преподавателей-духовиков и вовсе не упоминаю – почти одни мужики. Почему так происходило, почему исполнителей-пианистов мужского пола хватало всегда, но никто не шёл в учителя «фано»? Не могу ответить. * * * Уж не знаю, насколько бы меня хватило и когда бы я, подобно Форину, бросил музыкалку к чертовой матери (правда, в салон проката не вернулся бы точно). Но не сделать этого вновь помог его величество Случай. Гордостью базовой дневной музыкальной школы № 5, на территории которой «квартировала» наша вечерняя, было наличие классов преподавания почти всех инструментов симфонического оркестра. И, безусловно, главная «фишка» школы – единственный, в те годы, во всем Поволжье детский симфонический оркестр с почти полным инструментальным составом. Кроме этого, в стенах музыкалки творили искусство домровый оркестр, ансамбли скрипачей и баянистов, несколько хоров. Солидно, не правда ли? Таисс Мухтаровна преподавала там «фано» и музыкальную литературу. Директором пятой школы работал Фарид Юнусович Фарсин – представительный, поджарый мужчина средних лет с длинными седоватыми волосами. Своей несколько богемной внешностью он напоминал мне Ференца Листа. Стремительный, деятельный, энергичный, позитивный – казалось, Фарид Юнусович не ходил, а летал по школе. Он директорствовал с начала ее учреждения. Многие учащиеся классов духовых инструментов занимались в духовом оркестре, но он был приписан к ДК (дому культуры) имени Кирова на Павлюхина (где ныне Татарская государственная филармония имени Тукая). Там же духовой оркестр проводил репетиции, руководил им настоящий энтузиаст своего дела – Александр Алексеевич Поляков, почтенного возраста ветеран войны. И вот, как-то вечером, очередному уроку хорового пения постоянно мешали громкие звуки «Марша Сайдашева», исполняемого симфоническим оркестром школы. Едва дождавшись окончания хоровой тягомотины, я, сломя голову, понесся к актовому залу, где шла репетиция оркестра. Подошел сзади со стороны открытой двери, ведущей к выходу на сцену. Подошел и… застыл, зачарованно глядя на это необычное действо. Репетицию вел руководитель оркестра, преподаватель скрипки – Владимир Алексеевич Макухо. Он, возвышаясь над оркестром, то громко пел, видимо, показывая кому-то, как правильно исполнять партию, то шутил, то смеялся, то подстраивал кому-то скрипку. Одним словом, творил! От него шла мощная энергетика, усиливаемая консонансом прекрасной музыки. И юные оркестранты – точно такие же ребятишки, как и я. Я поперхнулся, вспомнив на мгновение визжащую Елену Степановну. Пару слов о самом марше и его авторе – Салихе Сайдашеве. Маэстро Сайдашев – пожалуй, первый по-настоящему профессиональный музыкант и композитор Татарстана, основоположник татарской классической музыки. Сам бывший красноармеец, он, еще будучи молодым человеком, сочинил этот марш к годовщине создания Красной Армии, позже написав такие строки: «Моя земля день ото дня всё краше, Я счастлив, что на ней смеялся, жил! Моя эпоха требовала марша, Всю радость сердца я в него вложил!» По преданию, после исполнения марша в присутствии наркома обороны Клима Ворошилова, «первый красный офицер» вручил Салиху Сайдашеву золотые часы, настолько был впечатлён этим произведением. Со временем «Марш Красной Армии» стал именоваться просто – «Маршем Сайдашева», превратившись в главный марш республики. Для Татарстана он – то же самое, что и марш «Прощание славянки» Василия Агапкина для России. «Марш Сайдашева» всегда звучит на торжественных мероприятиях; под его исполнение отправляется и прибывает фирменный поезд «Татарстан» сообщением Казань – Москва. Да и просто это замечательное музыкальное произведение. С «Маршем Сайдашева» в нашей семье связаны личные воспоминания. Когда мои родители расписывались в ЗАГСе, что находился тогда на пересечении улиц Чернышевского и бывшей Ленина (ныне Кремлёвской), «церемониймейстер» бракосочетаний, как обычно, включал брачующимся парам музыку: русским – «Свадебный марш» Мендельсона, татарским – «Марш Сайдашева» (определялось это по фамилиям, а не по национальностям вступающих в брак). Глянув на фамилию свежеиспеченной семейной четы моих будущих родителей, он врубил «Марш Сайдашева»! Молодые немного смутились, думая, что и поздравления будут на татарском, который моя мама не понимала совсем. Однако процесс официальной регистрации брака прошел на русском, лишь фоном продолжал звучать Сайдашев. Ни одна замужняя женщина никогда в жизни не забывает то ощущение счастья, безграничной радости и сладостного волнения, которые молодой, взволнованной невестой с колотящимся сердцем почувствовала в ЗАГСе. Белое платье, фата, свадебные кольца, цветы – всё это неотъемлемые составляющие всеобщего женского культа. А однажды, смущенно улыбнувшись, мама поведала мне: «Ты тогда уже всё чувствовал». Может быть, поэтому через ее кровь я и впитал ту особую любовь к «Маршу Сайдашева»? И тогда, за сценой актового зала, я, замерев, не сводил завороженного взгляда с оркестра и его руководителя. Это была Музыка! Особенно мне нравилась средняя часть марша – «трио», в которой медно-духовые, ведущие тему, чередовались с деревянно-духовыми, дававшими ее разработку, под чеканный ритм ударных инструментов. Всё! Всё… Хор «Улыбка» мгновенно прекратил для меня своё существование. Но как, каким образом можно попасть в этот оркестр? Где и на чем нужно срочно начинать учиться играть, чтоб сделать это возможным? В тот момент я понятия об этом не имел. Шел 1975 год – год тридцатилетнего юбилея великой Победы. Год, начавшийся с веселого смеха, благодаря новогодней премьере комедии «Ирония судьбы», или «С легким паром!» Эльдара Рязанова. Именно с того памятного года новогодние торжества, помимо шампанского и салата «Оливье», у меня неразрывно связаны с «пьяным» голосом актера Андрея Мягкова: «Я вам щас всё объясню!». На день моего тринадцатилетия друзья родителей, тетя Нина и дядя Доля Тульчинские, подарили комплект из двух пластинок с музыкой балета Чайковского «Щелкунчик». У-у! Вскоре я почти ничего больше не слушал кроме него, представляя, как звучали бы в исполнении оркестра Макухо «Вальс цветов» или «Адажио». Хорошо продвигались дела на футбольной «ниве». Киевское «Динамо» с нашим земляком Виктором Колотовым впервые в истории советского футбола взяло «Кубок кубков УЕФА». Потому и Казань была сопричастна к этому знаменательному успеху – мы в этом нисколько не сомневались! С того момента я стал еще и страстным болельщиком киевлян в высшей лиге. К слову, мне сейчас порой не верится, что я болел за украинскую команду, как за родную. А любимый «Рубинчик», кисловато стартовав, потом всё же закрепился в середине турнирной таблицы первой лиги, что для начала было совсем неплохо. Первенствовавшая годом раньше во второй лиге киргизская «Алга», кстати, в том же году вылетела из первой лиги обратно во вторую. На два первых домашних матча того сезона мы с папой ходили. Билетов было не достать, стадион – битком, даже в проходах на бетонных ступеньках сидели. Сперва «Рубин» дёрнул со счётом 2:1 алма-атинский «Кайрат», только что вылетевший из высшей лиги, а через несколько дней ту же «Алгу» – 1:0. И если два гола «Кайрату» наши забили в начале матча (оба – Байгузов), а потом героически отбивались, то «Алгу», наоборот, «душили» весь матч, но забить никак не получалось. И только за семь минут до конца игры Геннадий Климанов, к великой радости казанских болельщиков, головой забил победный гол – ох, и наорался я тогда! В начале июня мы, троица неразлучных друзей, прощались, разъезжаясь на летние каникулы. Я отбывал на всё лето к бабушке в Пятигорск, Форин – на дачу к тёте Земфире в Матюшино, а Валерка – в пионерский лагерь под Казанью. Поймав по «крабу», мы похлопали друг друга по лопаткам: «Ну, до встречи!» Но, как оказалось, я видел своего друга Валеру Денисова в последний раз… * * * Уф… Так долго пришлось настраиваться, прежде чем продолжить своё повествование. Так не хочется бередить детскую душевную рану… Всё произошло как-то обескураживающе буднично и до слёз примитивно… Валера играл в пионерлагере в футбол, наступил на ржавый гвоздь, еще и ногу ударил. Никому ничего не сказал, рану не обработал. Через день нога распухла. Медсестра лагеря, бегло осмотрев ногу, поставила «диагноз»: ничего страшного, растяжение, перевяжите – пройдет. В результате было упущено драгоценное и, в прямом смысле, жизненно важное время. Дотянули, гады, пока не поднялась температура, а по ноге не стала растекаться зловещая одутловатая краснота – сепсис, заражение крови. Срочно в реанимацию, ногу отняли, но было поздно. 22 июня 1975 года моего любимого друга, весельчака и балагура, фантазера и изобретателя Валерочки Денисова не стало. Мои родители помогали Денисовым, чем могли, и в недолгом лечении, и в похоронах, восприняв безутешное горе как своё собственное. Дня за два до смерти Валеры моя мама навестила его в больнице. Он уже всё реже приходил в сознание, но при ней на минутку очнулся и, обведя помутневшим взглядом палату, слабо выдохнул: «Тётя Люся? Какой же я позорник, что до сих пор еще здесь!» После чего, не выпуская ее руки из своей, стал быстро-быстро говорить что-то несвязное, вновь погружаясь в горячечный бред. Мама как-то призналась, что еще долго не могла спокойно подходить к нашему классу в школе – душили слёзы: казалось, что Валерка, как всегда первым из класса, вот-вот радостно подскочит к ней: «Тётя Люся! Здравствуйте!» Зина Ивановна (тот учебный год стал ее последним трудовым) известила всех одноклассников, кто оставался в Казани. Форин отдыхал тогда у тёти в Матюшино. Узнав о смерти друга, он убежал на травянистый высокий берег Волги и целый день созерцал реку и небо. Но ехать на похороны Валерки побоялся – детская психика не выдержала: он всё испытывал какую-то непонятную вину перед его несчастными родителями. Хоронили Валерку и курсанты Танкового училища, где всего три с небольшим года назад нас с ним принимали в пионеры: будущие офицеры по просьбе Алевтины Михайловны сдавали для него кровь и, конечно же, переживали за пацана. В последний путь Валерку провожал их духовой оркестр. Упокоился мой Валерушка на Арском кладбище, а вскоре над его могилкой встал на вечный рейд кораблик с парусами – памятник белого цвета, как символ детских грёз, фантазий и мечтаний о далеких путешествиях. С той поры я не могу спокойно слышать детскую песенку «Белые кораблики, белые кораблики по небу плывут…» Я в то время гостил у бабушки в Пятигорске. Родители обычно писали по два письма – для меня и для бабушки, вкладывая их в один конверт. В одном конверте пришло и письмо с известием о том, что Валера попал в больницу. Потом письма стали приходить через день, но только для бабушки, тоже хорошо знавшей Валеру – после их прочтения она каждый раз становилась всё мрачнее и мрачнее. И вот, недели на две письма вовсе прекратились. Во время этого перерыва бабушка каждый день пыталась вести со мной непонятные, пространные разговоры о не всесильности медицины, о трагических случаях и тому подобное. Но я как-то не до конца понимал причину этих разговоров, что называется, «не дотямливал», и всегда отмахивался: мол, что ты, Валерку спасут. Не могут не спасти! Позже выяснилось, что таким образом бабушка пыталась подготовить меня к худшему – напрасно. Детская психика решительно сопротивлялась самой мысли о вероятности смерти. И только где-то через месяц после его кончины, она наконец-то сообщила мне страшную весть открытым текстом, безо всяких намеков. Впервые в жизни я остро почувствовал, что означает выражение «сжалось сердце», меня затрясло, из глаз посыпались слёзы. Наверное, с месяц Валерка снился мне каждую ночь. До сих пор досадно осознавать, что за смерть друга фактически никто не ответил. Ну, уволили ту медсестру, ну, сняли с должности директора пионерлагеря – и только. Даже уголовного дела не заводили. То есть настоящей ответственности за преступную халатность и служебное преступление не понес никто. И самое противное: всё шито-крыто. В Стране Советов зачастую не только «не было секса», но и смерти детей из-за головотяпства и безответственности взрослых. Впрочем, если бы Валерка был сыном секретаря райкома… Но он был сыном простых скромных служащих. Алевтина Михайловна написала письмо в райком, но оттуда ей вежливо объяснили, что не стоит «гнать волну», дескать, несчастный случай (не более того!) исключить невозможно, а потому… В те времена не было обыкновения (или возможностей) «звонить в колокола», поднимать общественность и тому подобное. Или, как в наши времена, хотя бы обнародовать вопиющий трагический случай в интернете. Представляю, какую бы сейчас шумиху подняли СМИ, как минимум на местном уровне. Но тогда… Погоревали-погоревали родители, родственники и друзья – и как будто бы и не жил никогда мальчишка. Навсегда уплыл в небо на «белом кораблике»… Вновь встретившись с Форином перед самым началом нового седьмого учебного года, мы растерянно улыбались друг другу и молчали, пытаясь осознать, что наше некогда неразлучное трио, осиротев без Валеры, превратилось в дуэт. Словно где-то в далекой галактике около двойного светила возникла бездонная черная дыра. Валерка ушел, а его дух остался витать между нами… К чести родителей Валеры, они, несмотря на свой весьма немолодой возраст, нашли в себе силы и мужество не зацикливаться на горе и быстро зачать новую жизнь. Встречаясь с Алевтиной Михайловной, я, поздоровавшись, сразу же смотрел на её всё увеличивавшийся в размерах животик. Смотрел и ловил себя на мысли: а вдруг мальчик? Которого, может быть, тоже назовут Валерием… Глава третья Шло время, мы с Форином учились жить без Валерки, его отсутствие рядом с нами ощущалось почти физически. Какой-то биоэнергетический вакуум. Наш класс тоже как будто повзрослел, без Денисова потихоньку сошло на нет увлечение Форина радиолюбительством, и чем-то это срочно требовалось восполнить. Сам же я, после того незабываемого «ранения оркестром», не переставал думать, как же в нем оказаться. Но для начала необходимо было перевестись из вечерней музыкальной школы в дневную. Почему-то казалось, что удастся попасть в оркестр, если пойти учиться на контрабас – в оркестре играл всего один школяр-контрабасист. Однако выяснилось, что существовало джентльменское соглашение между директорами обеих школ о непереманивании «вечерников» в дневную музыкалку, где стоимость обучения была существенно меньше. Мы с папой сходили к «вечернему» директору Матвееву, я объяснил, что, мол, умираю, хочу играть в симфоническом оркестре Макухо, а хор – так и так брошу! Матвеев стал увещевать отца: «Подумайте сами: зачем мальчику учиться стучать на этом вымирающем контрабасе!» Аргумент более чем странный, впрочем, и директора понять можно: 18 рублей в месяц за обучение в хоре того стоили. Кстати, многие удивлялись моему желанию учиться играть на контрабасе. А мне, по большому счету, было все равно, на чем играть, главное – чтоб в оркестре! К тому времени, а заканчивалась уже первая четверть седьмого класса, хор «Улыбка» окончательно меня, как тогда выражались, «заколебал». К тому же я постоянно конфликтовал с тремя активистками хора – есть, знаете, такие правильные до тошноты, активные пай-девочки, неистребимые ябеды и наушницы. Руководительница хора, Вера Александровна, постоянно ставила их в пример и во всём поддерживала. А моя училка по «фано», незабвенная Елена Степановна, что-то уж совсем «озверела». Вдобавок она, будучи еще и аккомпаниатором хора, не понаслышке знала о трениях в детском музыкальном коллективе. На осенние каникулы Елена Степановна задала разучить какую-то очередную муть. Помню: достану ноты заданных ею «бирюлек», открою крышку пианино и, сокрушенно вздохнув, закрою. Погода тоже не радовала: холодно, дождливо, промозгло… Тоска… Торчал дома, только «Щелкунчик» и выручал. Заглянул в гости Форин, поболтали, сели играть в шахматы. Прислушавшись, он спросил: – «Щелкунчика» слушаешь? – Да, а что? Сыграли партейку – другую. Наши партии всегда отличались бескомпромиссным упорством, Чайковский всё так же звучал фоном. – Слушай, – молвил Форин, – а хорошая музыка! Тогда-то я и расписал ему красочно про оркестр Макухо. Сразу почувствовал: где-то глубоко в подсознании у него шевельнулся интерес – всё-таки прежние занятия музыкой дали знать о себе. Плюс – стойкая наследственная предрасположенность к восприятию прекрасного. Музыка в доме Форина звучала всегда: Таисс Мухтаровна занималась с учениками на дому, да и сама любила помузицировать. Мне нравилась одна довольно взрослая девочка, бравшая уроки у мамы Форина – до сих пор помню ее красивые руки. Почему-то было приятно, когда Таисс Мухтаровна ее хвалила: играла она действительно хорошо. Каникулы закончились. Задание по «фано» не выполнено, про хор и вовсе вспоминать не хотелось. Я реально осознавал, что значит «неинтересно учиться», как однажды пытался объяснить мне свою неважную успеваемость одноклассник Тагир Аглиуллин. И вот уже через несколько дней, на первом после каникул занятии по «фано», суровая Елена Степановна вновь от души «чихвостила» меня за лень и недисциплинированность. В мозгу стучала лишь одна мыслишка: всё, ребята, похоже, музыкалке – кранты. Хватит, «наелся». И вдруг Форин сообщил, что рассказал своей маме о желании вновь вернуться к музыке – Таисс Мухтаровна была на «седьмом небе» от радости. Она поговорила и с Макухо, и с директором Фарсиным, выяснив, что из оркестра почти полностью выбыла группа деревянных духовых инструментов («дерево» на сленге музыкантов) – кто-то закончил обучение, кто-то бросил, кто-то не изъявлял желания играть в оркестре. Самое главное: учиться на духовые принимали до 15 лет, да и с отбором туда было намного проще – это вам не дефицитные классы скрипочки или фортепиано, к которым питали особое пристрастие многие благоговейные мамочки. К обучению на духовых инструментах человек, как правило, созревал и в прямом, и в переносном смысле позже: младшекласснику чисто физически тяжеловато играть на них. Продолжительность курса обучения духовиков составляла всего пять лет – на два года короче, чем на скрипке или фортепиано. «Административный ресурс» Таисс Мухтаровны тоже помог: нас готовы были принять посреди учебного года сразу во второй класс. Оставалось только определиться с выбором инструмента. Кларнет! Но там была полная укомплектованность класса – четыре человека. Гобой! Но пара учеников, которые начали было заниматься на этом инструменте, школу бросили, а преподаватель успел уйти. Класс фагота никогда не набирался из-за малоизвестности и «экзотичности» этого специфического язычкового духового инструмента. Между прочим, вспоминается странным, но классов преподавания гитары, – что шести–, что семиструнной, – почему-то не было. Ученики классов щипковых народных инструментов (мы кликали их «скворечниками» из-за круглой дырки в деке домр и балалаек), получив навыки игры, осваивали гитару, как правило, шестиструнную, самостоятельно. Флейта! Двое учеников уже учились – Андрей Климов и Лера Сапун. Оставались еще две свободные вакансии – ну, флейта так флейта! Лишь бы попасть к Макухо в оркестр. Правда, Владимир Алексеевич сразу выразил большие сомнения насчет того, насколько быстро нам удастся достичь уровня, достаточного для игры в оркестре: всё-таки партитуры инструментов были профессиональные, для детей неадаптированные. Однако Таисс Мухтаровна заверила его, что мальчики мы старательные: Петя, в общей сложности, учится музыке уже четвертый год, ну а Фарид – мой сын, следовательно… «Ладно-ладно, – ответил Макухо. – Посмотрим». Я, кстати, не слышал о простых (не специализированных, при консерваториях) музыкальных школах, где преподавали бы такое количество разнообразных и довольно редких инструментов, как в нашей музыкалке. Их преподаватели зачастую являлись совместителями. У нас работали штатные оркестранты Татарского государственного театра оперы и балета имени Мусы Джалиля: Снегов (контрабас), Ильин (труба), Пашин (кларнет). К сожалению, фамилии других музыкантов-преподавателей забыл. Работали они, разумеется, не бесплатно, но дорогого стоило их желание пропагандировать, или, как сейчас говорят, «пиарить» свои инструменты среди детворы. И в музыкальных училищах, и в консерваториях во все времена преподавали педагогику, поэтому их выпускники имели право работать с детьми. Но без определенного энтузиазма в этом деле, безусловно, не обойтись. Не являлся исключением и наш учитель флейты, музыкант от Бога, Музыкант с большой буквы – Акмалетдин Хаялетдинович Мингазетдинов, которого мы звали проще: «Акмал Хаялыч». В оперном театре он был еще и концертмейстером флейт (самым опытным специалистом по инструменту): следил за дисциплиной, профессиональной формой коллег-флейтистов, разбирал с ними, если нужно, сложные места партитур – одним словом, «главный флейтист» театра. Невысокого роста, крепенький, немножко смурной, иронично-философского склада, с классической бородкой – Акмал Хаялыч производил впечатление основательного, серьезного человека. С первого же занятия я уверился: прежних проблем, «а-ля Елена Степановна», не возникнет в принципе. Как он умело подводил к поставленной цели, настраивал на выполнение конкретного задания! Даже штудирование столь нелюбимых мною гамм не казалось каторгой. Ещё и педагог от Бога! И, конечно же, сам факт работы в оперном театре априори гарантировал уровень музыканта высочайшей квалификации, недаром наш казанский «оперный» со временем заслуженно получил высокий статус академического театра. Понятно, что главное внимание таких преподавателей-совместителей было обращено в сторону их основной работы в театре. Поэтому они набирали считанное количество учеников, зато работали с ними не чета другим. Акмал Хаялыч, кстати, преподавал еще и ударные! Взял Генку Кормакова на ксилофон и пару учеников на барабаны. Ко всем своим достоинствам – еще и универсал! * * * И новый этап нашего музыкального образования стартовал! Сказать, что мы с Форином буквально бежали на занятия по флейте, – значит не сказать ничего! Таисс Мухтаровна была счастлива! Да уж, повстречать на своём жизненном пути настоящего Мастера – огромная удача. А Елена Степановна наконец-то избавилась от такого безнадежного лодыря и балбеса, как я. Тем не менее, случайно сталкиваясь со мной в коридорах школы, смотрела на меня несколько озадаченно. Еще бы: недавний страдалец и неумёха, сжимая подмышкой футляр с флейтой (инструмент выдали общественный), ходил с абсолютно счастливым лицом! Сразу возник интерес и к другим музыкальным дисциплинам. Остается отметить, что стоимость обучения снизилась более чем на порядок – до полутора рублей в месяц. Акмал Хаялыч, как и мы с Форином, вырос в Казани (в Ново-Татарской слободе). С ранних лет занимался музыкой у соседа – известного музыканта, солиста оркестра оперного театра. Окончив Казанское музыкальное училище, Акмал поступил в Московскую консерваторию имени Чайковского в класс корифея советской флейтовой школы, профессора Платонова. Правда, во времена Карибского кризиса учеба в консерватории прерывалась на три года службой в армии. Одновременно с учебой Акмал Хаялыч работал в Московском государственном симфоническом оркестре под управлением Вероники Дударовой – настоящей кузницы музыкантов высочайшего уровня. По окончании консерватории туда же и распределился. Однако отсутствие московской прописки (тогда это было чрезвычайно важно) и, как следствие, проблемы с жильем, заставили перераспределиться в Татарский театр оперы и балета. Кстати, когда Акмал Хаялыч женился, ему дали комнату в небольшом ветхом доме дореволюционной постройки в Старо-Татарской слободе. Получается, жили мы с ним, его женой и сыном по соседству в одно и то же время; не исключено, что когда-то и сталкивались случайно. Супругой его была скрипачка Гуля – тоже оркестрантка оперного театра. Вскоре после отъезда Акмала Хаялыча из Москвы руководство оркестра Вероники Дударовой прислало в оперный театр запрос с просьбой «вернуть» классного флейтиста (видимо, проблема московской прописки разрешилась бы удачно), но руководство нашего оперного отказало. Условие возвращения в столицу гласило: «освободить при наличии равнозначной замены». Равного Акмалу Хаялычу тогда не нашлось, что означало: извольте, товарищ молодой специалист, отработать требуемый по распределению срок (три года) полностью. Заманчивое приглашение, понятное дело, «сделало ручкой». Акмал Хаялыч страстно увлекался переложениями татарских музыкальных произведений для флейты (в сольном исполнении или в сопровождении фортепиано). Обработки народных песен, а также классика Салиха Сайдашева, Фарида и Мирсаида Яруллиных, Рустема Яхина, Александра Ключарева и других композиторов заиграли новыми гранями. Но больше всего Акмал Хаялыч преклонялся перед творчеством Назиба Жиганова, имя которого носит сейчас Казанская консерватория. Со временем мы с Форином стали основными исполнителями произведений творческого «тандема» Жиганов – Мингазетдинов. Правда, сам маэстро Назиб Гаязович тогда, наверное, еще не знал об этих переложениях. Забегая вперед, поведаю про один забавный случай. В 1979 году, уже будучи студентом биофака Казанского университета, на факультетском фестивале самодеятельности я исполнял «Тан» («Утро») Жиганова в переложении для флейты-соло. На следующий день в университете ко мне подошёл студент: – Скажи, а что за вещь ты исполнял на флейте? Я решил блеснуть эрудицией. – Это произведение написано знаменитым татарским композитором Назибом Жигановым, Героем соцтруда, председателем Союза композиторов Татарстана, автором известной оперы «Джалиль»… – и дальше в том же духе. Интересовавшийся, затаив дыхание, слушал мой рассказ. Закончив, я с важным видом глянул на своего собеседника: мол, видишь, какой я умный! Тот ответил: – Да-а, большое спасибо! Мне было очень интересно послушать рассказ о моём отце. А то я вчера дома говорю ему, дескать, твою вещь на нашем фестивале на флейте исполняли, а он мне: «Ты знаешь, сын, я никогда ничего для флейты не писал!» Оказалось, то был генетик Ваня Жиганов с нашего факультета. Пришлось рассказать ему и про своего бывшего учителя флейты, и про его страстное увлечение. Понятно, что в Москве Акмал Хаялыч был бы не особо востребован с флейтовыми переложениями татарских композиторов. Да и казанский оперный, хоть и не оркестр Вероники Дударовой, но тоже музыкальная организация очень приличного уровня. Несколько раз мне доводилось видеть «святыню» Акмала Хаялыча: толстый рукописный сборник с его переложениями в переплете собственного изготовления. Писал он в нем изысканным каллиграфическим почерком, исключительно тушью, на прекрасной лощеной импортной нотной бумаге. У меня создалось впечатление, что Акмал Хаялыч боялся даже просто давать кому-либо в руки своё сокровище – листая страницы, он светлел лицом. Играли мы по писаным им же от руки нотам – кое-что из них у меня сохранилось. Прошло два месяца, как мы с Форином стали увлеченно заниматься на флейте, наши дела продвигались хорошо. И вот, однажды… * * * Шло вечернее занятие. Акмал Хаялыч, извинившись, куда-то вышел один раз, потом второй, а под завершение и вовсе, как нам показалось, пропал. Время урока вышло, но ни задания на дом, ни прощания. Ушел, что ли? Странно как-то: уж чересчур «по-английски». Вдруг он стремительно вошел в класс и с загадочной улыбкой промолвил: «Вещи сложите, но инструменты не разбирайте. Пошли со мной!» Мы поднялись на второй этаж и направились к актовому залу со стороны выхода на сцену – там, где я не так давно, затаив дыхание, впервые слушал репетицию оркестра Макухо. Акмал Хаялыч распахнул дверь, и… мы увидели рассевшихся по своим местам оркестрантов, а над ними – за дирижерским пультом самого Владимира Алексеевича! Наши с Форином челюсти разом отвалились – на нас были устремлены десятки пар заинтересованных глаз! «А вот и наши флейтисты пожаловали! – громогласно с улыбкой объявил всем присутствующим дирижер. – Садитесь, вон ваши места». М-да уж… Шок, сравнимый с этим, я в следующий раз испытаю, наверное, только если мне объявят, что сборная России стала чемпионом мира по футболу (хотя, скорее всего, до этого события уже не доживу). Оказалось, что Акмал Хаялыч, конечно же, прекрасно зная, что мы с Форином пошли на флейту из-за оркестра, пару раз уже обсуждал с Макухо наши «кондиции» и перспективы и решил приготовить для нас сюрприз. Буквально через пару недель на казанском телевидении должна была состояться запись выступлений учеников нашей музыкалки, а в завершение предстоящей телепередачи – главная «изюминка» школы: «Марш Салиха Сайдашева» в исполнении детского оркестра. На тот момент из «дерева» там был только один кларнет – а тут еще сразу две флейты! Медно-духовая группа (на музыкальном сленге «медь») была в полном составе, даже туба! Правда, валторны заменяли баритоны, хотя они не входят в состав инструментов симфонического оркестра. Мы обалдело оглядывали присутствующих – кое-кто из них нам был мельком знаком. Сперва мелко затрясло меня, потом – Форина. Прошли на указанные нам места – разложенные пюпитры уже нас ожидали. Акмал Хаялыч последовал за нами и, улыбнувшись, стал собирать свою флейту. Усевшись рядом, Маэстро достал ноты флейтовых партий… Мат-т-тушки мои-и! В глазах зарябило от обилия нотных знаков (у музыкантов это называется «черным-черно»). Да, подумал я: флейтистов ты, дорогой Салих-абый, явно не «пожалел»! Макухо поднял дирижерскую палочку, все дружно подняли инструменты и замерли, приготовившись к исполнению. Сердце у меня выпрыгивало из горла. Кроме смеха: прочитать с листа сложнейшее нотное письмо, впервые оказавшись хоть и в детском, но в самом настоящем симфоническом оркестре, при этом имея за плечами всего двухмесячный стаж музицирования на инструменте – это, братцы мои, слишком! Грянули первые звуки марша. Мы с Форином исполнили две первые ноты, после чего не то что играть – глазами не успевали отслеживать по нотам место, где играют. Зато Акмал Хаялыч рядом словно соловьем заливался. Господи, как же классно он играл! Вот и средняя часть марша – моё любимое «трио». М-да-а… Я оглянулся вокруг себя и глубоко-глубоко вздохнул. С одной стороны, сокровенная мечта вроде бы сбылась: я сижу в самом что ни на есть настоящем оркестре, который играет самый настоящий «Марш Сайдашева». Но с другой стороны, бледный, испуганный, с колотящимся сердцем, именно сижу – с таким же успехом, наверное, могла сидеть за пюпитром и дрессированная обезьяна с флейтой в лапах. Заключительная тема марша, финал и, наконец, последние громкие мажорные аккорды – Макухо в такт им резко взмахнул руками, после чего также резко их опустил. Марш сыгран. Потрясение и глубокое разочарование одновременно: ох, ребята, похоже, не играть нам с Форином в оркестре… А если и играть, то лет через сто, не раньше. «Ну что, флейтисты, не играем?» – весело спросил Макухо. Мы кисло улыбнулись, пожав плечами: да и что тут скажешь? В тот момент до меня, понятное дело, не доходил мудрый замысел Акмала Хаялыча и Владимира Алексеевича: сразу поднять перед нами планку на максимальную высоту. В тот вечер дома я был непривычно мрачен и задумчив. «Что случилось?» – допытывалась мама. Я, глубоко вздохнув, поведал ей, что, похоже, мечта сыграть в оркестре так и останется недосягаемой. «Фу-у, какая ерунда. Я-то думала, действительно что-то случилось, – с облегчением промолвила она. – Сыграешь! Я тебе говорю!» Я кисло улыбнулся в ответ, дескать, посмотрим. Акмал Хаялыч продолжал действовать. Он переработал партии и первой, и второй флейт, заметно их облегчив: убрал многие мелизмы, кое-где увеличил длительности нот, понизил регистр (у флейты в первой и второй октавах аппликатура – система перекрытия духовых клапанов, в зависимости от высоты ноты – почти совпадает, а в третьей существенно меняется). Одним словом, адаптировал нотный текст для «чайников». Меня Акмал Хаялыч назначил первой флейтой. Как говаривал незабвенный кукурузовод Никита Сергеевич Хрущев: «Цели наши ясны, задачи определены, за работу, товарищи!» Мы отодвинули программу и две недели на занятиях «долбили» один только марш. Утром я вскакивал с кровати и, схватив флейту, сразу – к Сайдашеву, придя из школы – к Сайдашеву, сделав «домашку» – к Сайдашеву, перед отбоем – снова к Сайдашеву. В том же ритме жил и Форин. Результат не преминул сказаться: через две недели облегченные партии марша отскакивали у нас от зубов. Акмал Хаялыч и Макухо были довольны. Справедливости ради стоит отметить, что кларнетист (по-моему, его звали Ильяс), хоть и учился играть на инструменте уже третий или четвертый год, но свою партию марша целиком тоже не проигрывал: где-то тянул звук, где-то попросту «филонил». В грядущей телепередаче ему вдобавок отводился целый номер – мы с Форином до такой чести, на тот момент, еще не доросли. Макухо попросил и Акмала Хаялыча, и преподавателя кларнета Владимира Пашина подойти на телестудию для звуковой записи марша. Для записи «картинки» вполне хватало и нас, «чайников». Духовики-«медники» были старше нас и в «дублерах», к счастью, не нуждались. Запись телепередачи длилась целый день (воскресенье). В ожидании своей очереди мы носились по длиннющим коридорам телестудии, как угорелые. Но вот нас пригласили в самое большое помещение студии – все мигом посерьезнели. Исполнению марша предшествовал небольшой рассказ диктора (на татарском языке) про наш оркестр. Тишина! Загорелись красные глазки телекамер (снимали с трех разных позиций) – «поехали»! Записали только с четвертого дубля. В перерыве между сеансами записей кларнетист Владимир Пашин удивленно кивнул, показывая на нас с Форином: «Слушай, Акмал, а ведь твои ребятки абсолютно вовремя вступают!» Акмал Хаялыч удовлетворенно хмыкнул, мол, а ты как думал (они оба работали в оркестре оперного театра). Пашин, улыбнувшись, добавил: «Конкуре-е-енты!» И уже следующим воскресным вечером передача вышла в эфир по республиканскому телевидению. Чтоб придать торжественность столь знаменательному событию, мои родители пригласили гостей – друзей семьи, в том числе супругов Тульчинских, не так давно осчастлививших меня «Щелкунчиком» (эти пластинки «живы» до сих пор). Мой оркестровый дебют был «увековечен» с помощью ныне допотопной бобинной магнитофонной приставки «Нота–303». Правда, записывали через микрофон – качество записи, сами представляете. Но тем не менее… Гости не скупились на комплименты, а я светился от радости и гордости. Это – я, а это – МОЙ оркестр! Да еще в телевизоре! Давно ли я, вцепившись в косяк двери актового зала музыкалки, впервые наблюдал за репетицией оркестра Макухо и отчаянно завидовал юным оркестрантам. И вот, страшно представить: я – не кто-нибудь, а первая флейта этого оркестра! Именно в тот момент ясно понял, кем хочу стать – музыкантом! Артистом симфонического оркестра. * * * Форин в этом вопросе для себя тоже определился: «Решено! Мы оба станем профессиональными флейтистами!». Объявили об этом Акмалу Хаялычу – было видно, насколько ему приятно это слышать. Он, кстати, не скрывал, что у нас обоих есть для этого все данные – и музыкальные, и физические. Игра на духовом инструменте, помимо наличия музыкальных способностей, хорошей памяти и некоторого артистизма (без него исполнительское мастерство немыслимо), требует определенных физических кондиций. Для духовика очень важны два элемента: амбушюр (губы и язык) и грудная диафрагма, грубо говоря, «меха», ведь играть приходится собой, в прямом смысле слова. Признаюсь, я немного ревностно отношусь к флейтисткам – представительниц прекрасного пола, музицирующих на моем любимом инструменте, сейчас почему-то стало особенно много. Иногда кажется, что их даже больше, чем флейтистов-мужиков. Ничего не скажу: девушка с флейтой (и не только!) смотрится очень романтично, а физические затраты для звукоизвлечения на флейте минимальны по сравнению с другими духовыми инструментами. Конечно же, профессиональные флейтистки не уступают ни в технике, ни в музыкальной культуре, но вот звук… Звук! Всё-таки для идеального звука нужны мужские «меха». Слышал многих флейтисток, но куда их звуку до Акмалова – объемному, разливистому, певучему… Звук как голос: он либо есть, либо его нет. Согласен, и голос, и звук можно поставить, натренировать, но не создать! И именно из-за недостаточно качественного звука порой кажется, что флейта сипит, свистит, а не звучит, поёт. В оркестре это, конечно, не так заметно, но я мгновенно могу определить, есть звук у флейты или нет. Сложный инструмент, скажу я вам. С тех пор Учитель занимался с нами с учетом требований, нами же поставленных целей: через полтора года вы, «жегетляр» (ребята), к концу восьмого класса общеобразовательной школы должны соответствовать уровню музыкального училища. Точка! Акмал Хаялыч никогда не изменял своему «фирменному» иронично-философскому стилю преподавания, плюс татарский акцент, придававший его наставлениям неповторимый колорит. До сих пор вспоминаю его незабываемые выражения. Ну, к примеру. – Слушай, а какую ты вещь играешь, а? – Учитель, будто внезапно забыв, задал вопрос с каким-то недоуменным удивлением. – Как какую? «Волшебную флейту» Моцарта. – Хорошо, а как ты её себе представляешь? – Ну… Это что-то неземное. – Вот, неземное… А ты как играешь, а? – А я – как земное. – «Земно-о-ое»… – маэстро, немного передразнив, наконец выдал суть. – Да ты играешь, как «водастощный» труба! Или как мы с Форином исполняли на уроке дуэт на основе известной темы из Седьмой симфонии Бетховена. Играли, как нам казалось, хорошо, даже очень. Акмал Хаялыч с неясной, загадочной полуулыбкой смотрел мимо нас, мечтательно созерцая стенку. «Не иначе как наша игра навеяла на него какие-то приятные размышления», – подумалось невзначай. Вдохновения прибавилось, а потому мы старались вовсю. Закончив исполнение, мы, в предвкушении одобрительной оценки, а следовательно, и положительных эмоций, даже игриво пихнули друг друга в бок локтями. «М-да-а… – выдержав паузу, наконец-то выдохнул Учитель. На наших щеках чуть заметно разливался румянец удовольствия. – Как вас Макухо до сих пор из оркестра не выгнал – не понимаю…» Но, честное слово, с нашей стороны никаких даже намеков на обиду. Изредка Акмал Хаялыч приходил на репетиции оркестра, сосредоточенно слушал нас, но никогда ничего не говорил. Вскоре мы с Форином стали посещать концерты Государственного симфонического оркестра ТАССР для школьников по специальному абонементу. Выступления проходили по воскресеньям в актовом зале консерватории – тогда еще неказистом прямоугольном здании-«стекляшке», что стояло на площади Свободы. Часто дирижировал сам руководитель оркестра, незабвенный Натан Рахлин, народный артист СССР. Исполнению предшествовали рассказы о том или ином музыкальном произведении. Рассказывал, причем очень интересно и увлекательно, лектор – известный в Казани музыкальный критик по фамилии Кантор. Слушая музыку с видом знатоков, мы воспринимали оркестрантов филармонии как своих старших, почти коллег. А однажды Акмал Хаялыч, договорившись с главным дирижером оперного театра Илмаром Лапиньшем и инспектором Рыжиковым, пригласил нас на спектакль… в оркестровую яму. Никогда не забуду то колоссальное впечатление от прикосновения к таинству рождения Музыки в самом ее святилище. К тому же было очень приятно, что оркестранты, преподававшие в нашей музыкальной школе, уважительно поприветствовали нас с Форином. Наверное, поэтому моё сочинение на тему «Кем я хочу быть» было признано лучшим в классе, удостоившись прочтения нашей замечательной учительницей русского и литературы Людмилой Ивановной Веселовой на уроке вслух. Мои некогда категорично настроенные к музицированию одноклассники, немного повзрослев и посерьезнев, воспринимали наше с Форином увлечение уже достаточно нейтрально, даже с некоторым интересом. Забегая вперед, поведаю: музыкантом я так и не стал… Впрочем, не совсем так. Настоящим музыкантом я, пожалуй, был именно тогда – где-то в седьмом-восьмом классе, поскольку занимался и играл с упоением, самозабвенно, не сомневаясь в том, что музыка – моё будущее. И весьма скромный достигнутый мною на тот момент профессиональный уровень тут, по большому счету, ни при чем. Ведь помимо призвания, музыкант – это еще и строй мысли, состояние души. К тому же где-то в восьмом классе я начал сочинять музыку. И не просто сочинять, а писать оркестровые партитуры, поскольку прекрасно изучил возможности и диапазоны каждого инструмента симфонического оркестра, что называется, изнутри. Как тут не вспомнить очень любимый мною персонаж – музыканта-неудачника, всю жизнь сочинявшего первую страничку то ли кантаты, то ли оратории «Все люди – братья» Андрея Григорьевича Сарафанова, блистательно исполненный Евгением Леоновым в фильме «Старший сын» по одноименной пьесе Александра Вампилова. Вот и я тогда нисколько не сомневался, что кантаты с ораториями и симфонии с увертюрами – всё впереди, а я на верном к ним пути. Улыбаюсь, перелистывая сегодня тот детский партитурный примитив. Тем не менее искренне дивлюсь: неужели это действительно мною, четырнадцатилетним пацаном, написано? В те годы, в основном у девчонок, были популярны тетради-анкеты. Их давали друг другу, чтоб оставить на память дружеские приветствия, пожелания и ответы на вопросы, типа: «Твой любимый цвет (город, артист, певец, время года, цветок, предмет в школе и так далее)?», «Кого ты любишь (в этом разделе ответами, как правило, служили сплошные инициалы)?» и другие. Словом, этакий неотъемлемый трогательный атрибут того нежного романтического возраста. В завершение «анкеты» часто писали так: «Ставлю точку и целую в щечку». Мне тоже нередко предлагали черкнуть на память нечто подобное – да на здоровье. На вопрос «твоя мечта» отвечал необычно: «Сыграть в составе оркестра партию первой флейты музыки к балету Чайковского „Щелкунчик“». А ответ на вопрос «твой любимый ансамбль (или группа)» и вовсе повергал в искреннее изумление моих сверстников: «Государственный симфонический оркестр ТАССР». * * * Вопрос про «любимые ансамбли», конечно же, подразумевал совсем другие ответы. Несложно догадаться, что указывались почти исключительно зарубежные «коллективы». Считалось престижным разбираться в популярных западных группах и исполнителях. Это было своего рода, признаком хорошего тона, показателем твоего общего преуспевания по жизни. Обсуждение новых модных альбомов и шлягеров происходило обычно с немного уставшим видом всезнающих специалистов. Напевать или просто цитировать тексты песен или, на худой конец, отдельные фразы из них на языке оригинала также приветствовалось. Но, поскольку английский тогда преподавали на уровне «читаю и перевожу со словарем», чаще всего произносилось так же, как и слышалось, – то есть почти полная абракадабра. Достать оригинальные слова было неоткуда, а безошибочно воспринять их на слух могли лишь единицы. И не дай Бог, если в приличной компании ты заикнешься, что тебе нравится творчество советской эстрады – всевозможные вокально-инструментальные ансамбли (ВИА), к примеру: «Голубые (или „Поющие“) гитары», «Поющие сердца», «Лейся (или „Здравствуй“), песня», «Синяя птица», «Красные маки», «Веселые ребята», «Добры молодцы», «Орфей», «Музыка» и протчая, и протчая. Минимум – насмешки, максимум – обструкция гарантированы тебе были железно. Конечно, песни наших ВИА звучали повсюду и, в силу несомненного музыкального достоинства многих из них, критично настроенной молодёжью совсем уж не игнорировались. Имелось в виду другое: быть фанатом любой из этих групп считалось «стрёмным», неприличным. Хотя исключения допускались для «Песняров», «Цветов» (круче звучало «Группа Стаса Намина»), «Землян», «Аракса», «Самоцветов», Юрия Антонова, Валерия Ободзинского, Александра Градского, Аллы Пугачевой, Софии Ротару, прибалтийских ансамблей и исполнителей. А уж если группа относилась к так называемому «андеграунду» («Машина времени», «Воскресенье», «Аквариум» и другие) – увлечение одобрялось: «фанатей» сколько влезет. Самое главное, чтоб официально не очень приветствовалось, а еще лучше – вовсе не одобрялось. У «андеграунда» главным «раздражителем» для официальной музыкальной общественности служили тексты. А у западных музыкальных групп? Если «Пинк Флойд» хотя бы пели: «Брежнев тук (по-английски – взял) Афганистан, Рейган тук Бейрут», то в текстах «Битлз», «АББА» или «Бони М» ни слова антисоветчины. Если не считать таковыми «бониэмовские» фразы типа «хей-хей, Распути́н, оу, ю, рашин – секс-машин» или «Оух, зоус рашинз…» И если средства на покупку лицензий для выпуска дисков Дина Рида, Джо Дассена, Мирей Матье, Тото Кутуньо, Джанни Моранди или оркестра Поля Мориа у государства всё-таки находились, то вожделенные «Битлы», «Пинк Флойд», «Куины» или «Дип Папл» (некоторые с понтом растягивали «пё-ё-ёпл») – только на поганого качества, писаных-переписанных магнитофонных записях. Наличие фирменного винилового диска этих групп по значимости приравнивалось к владению книгой Булгакова или братьев Стругацких. В результате сложилась преинтереснейшая ситуация: многие исполнители, которые критиковались или вообще игнорировались в молодом возрасте, нынче нами же, полысевшими, поседевшими, потолстевшими, оказались востребованными! А их песни, некоторые из которых вообще слушать считалось «западло», теперь воспринимаются нашим поколением с удовольствием! Звучание той, прежде «непрестижной, совковой», музыки зачастую усиливается еще и чисто ассоциативным восприятием, будучи накрепко связанным с нашей молодостью. А что же нынешняя молодежь? Нынешняя молодежь, лишенная столь странных предрассудков, просто слушает ее как историческое музыкальное наследие. Даже рассуждает, мол, эта песня – «ничего», а эта – «ващще клёвая», и что вам, старым балбесам, в ней не нравилось? Недаром сегодня так популярны ретроспективы-перепевки «старых песен о главном» в исполнении современных известных певцов. Приятно, что молодежь нынче предпочитает своё, и фанатов у нынешних отечественных групп и исполнителей – хоть отбавляй! Кстати, что там в музыке сейчас на Западе делается? Да хрен его знает! Слушаю радиостанцию – «Европа плюс», и меня хватает, извините, максимум минут на десять – все эти однообразные, как под копирку, ничем не цепляющие «синглы» и «блог-бастеры». Даже не знаю, кто там сейчас в «звёздах» ходит, да и, честно говоря, знать не желаю. Лишь нашим вчерашним и позавчерашним кумирам – диско– и рок-идолам «с Западу» – организуют «чёс» по России-матушке, а те искренне дивятся тому, как их здесь помнят и принимают. * * * Больше «Марш Сайдашева» мы никогда не исполняли. Руководитель духового оркестра Поляков задумал собственную большую программу и делиться духовиками с Макухо стал реже. А как без «меди» играть маршевые вещи? К тому же больше не изъявлял желания играть в оркестре кларнетист Ильяс. Я искренне недоумевал: «Зачем ты тогда вообще учишься оркестровому инструменту?» К нашей радости его место вскоре заняли двое друзей-кларнетистов – Дима Аксаков и Володя Яковлев, как и мы с Форином, влюбленные в оркестр. Впрочем, двое «медников»-трубачей не переставали играть в симфоническом, успевая посещать репетиции обоих оркестров. Первой трубой был Толя Крашенинников – серьезный, строгий парень, года на два старше нас. Помимо зрелых, почти взрослых рассуждений о жизни, он запомнился мне уморительным исполнением конского ржания на трубе, которое регулярно «врубал» в моменты общего веселья или шуток юмориста-импровизатора Макухо, чем еще больше смешил народ. Толик, помню, дружил со скрипачкой нашего оркестра Суфией Хафизуллиной – тоже серьезной, вдумчивой девушкой. Ее младший брат Анвар, по кличке «Мелкий», скрипач оркестра, сидя передо мной, всегда восхищенно слушал нас с Форином, из-за чего не раз опаздывал со своевременным вступлением. Вторым трубачом был высоченного роста Женя Сипигин, в противоположность Крашенинникову – настоящий хохмач. Когда он приходил на репетицию, все сразу начинали улыбаться: анекдоты, шутки, хохмы лились из него рекой. Про него можно уверенно сказать: человек – оркестр. Кроме трубы (основного инструмента), Женька играл также на контрабасе, тубе, литаврах, а в перерыве репетиций неплохо лабал джазовые наигрыши на «фано». Уверял, что и гитару освоил самостоятельно, а в доказательство своими длиннющими ручищами брал наперевес контрабас и, уподобив его гитаре, начинал под общий смех ставить на нем аккорды. Но больше всех нам с Форином нравился Саша Пьянов – первая скрипка оркестра, лучший скрипач нашей музыкалки. Он единственный из нас, оркестрантов, имел абсолютный слух. Невысокого роста, светленький, слегка заикающийся, прыщавый, немного пучеглазый, нарочито грубоватый, умевший «грамотно» базарить и отлично играть в футбол. С виду – обычный казанский пацан, но он совершенно преображался, когда играл на скрипке. Иногда создавалось впечатление, что в тот момент в него вселялся кто-то другой, неведомый, из другого измерения. Пьянов полностью растворялся в чарующих звуках своей скрипки – в полный смычок, сочных, проникающих в самую глубину души. Казалось, что сопровождавшее игру невероятно чувственное выражение его ничем непримечательного «в быту» лица тоже прописано в нотах. У многих завороженных его исполнением слушателей на глазах наворачивались слезы. Мы шутили: у тебя, Сашок, и фамилия подходящая – опьяняешь своей обалденной игрой (впоследствии он взял фамилию матери «Зимин»). Было приятно, что Пьянов тоже потянулся к нам с Форином; впоследствии, не один год мы, уже обзаведясь собственными семьями, поддерживали теплые дружеские отношения. Владимир Алексеевич его очень уважал, иногда даже советовался с ним. Никто не подвергал ни малейшему сомнению казавшуюся незыблемой аксиому: будущее Саши Пьянова – музыка, и только музыка. После восьмого класса он поступил в специализированную музыкальную школу при Казанской консерватории, но играть в нашем оркестре не перестал, что было для нас, оркестрантов, очень лестно. Принципиальное отличие такой школы от рядовых музыкальных в том, что в ней, помимо специальных предметов, на которые, разумеется, делался основной упор, преподавали и общеобразовательные. С одаренными, специально отобранными учениками сразу начинали работать преподаватели консерватории. В ней учились на год больше – 11 классов. Это давало право выпускникам подобных элитных школ поступать в консерваторию, минуя музыкальное училище, и зачастую продолжать обучение у тех же самых педагогов. Макухо, как и Поляков, тоже наметил новую обширную программу: Чайковский, Григ, Мусоргский, Жиганов, Дунаевский. Включил он в репертуар и вещь собственного сочинения – «Эстрадную мелодию». «Ха! – скажете вы. – А как вам удавалось исполнять сцену из „Лебединого озера“, „Рассвет на Москве-реке“ или „Утро“ Грига, не имея в составе оркестра гобоев?» А вот так! Приходилось нам с Форином отдуваться за гобоистов, исполняя их партии параллельно с флейтовыми. Места ушедших из оркестра еще до нас гобоистов никто не занял, а желающих учиться играть на этом довольно экзотическом язычковом инструменте пару лет не было вовсе. Мы, юные оркестранты, упросили Владимира Алексеевича включить в репертуар еще и «Танец маленьких лебедей» – дети дружно питают особую любовь к этому очень популярному, почти «воздушному» произведению Петра Ильича. «Позвольте, – с улыбкой „защищался“ наш руководитель и главный дирижер, – мало того, что у нас нет гобоев, гармоническую основу (фа-диез – до-диез) там вообще задает фагот, который тоже „взять“ неоткуда, и вы это прекрасно знаете!» Однако мы были неумолимы. В результате партию фагота исполняли вторые виолончели пиццикато (щипком), ну а мы с Форином, как обычно, за гобои. Экспериментировали и с «Танцем феи Драже» из балета «Щелкунчик». Почему экспериментировали? А где же достать челесту – именно ее прозрачное, хрустальное соло придает музыке этого танца уникальное, неповторимое звучание, ведь электронных синтезаторов тогда еще не существовало? Не беда, «голь на выдумки хитра»: в молоточки пианино понавтыкали канцелярских кнопок – звук получался похожий, всем нравилось. Но Макухо, покумекав немного, от этой затеи отказался: мол, нечего над инструментом издеваться. Жаль, музыка красивая… Аккомпанировали мы и хору нашей музыкальной школы. Исполнялась, как правило, музыка своего времени – пионерские песни: «На улице мира», «Салют сина (тебе)», «Муса Жялил (Джалиль)!» и другие. Оркестровое аккомпанирование весьма специфично и требует очень усердных совместных репетиций, поскольку главная роль отводится хору. А мы – всего лишь сопровождение. Хотя, уверен, оркестр априори – намного более сложная музыкальная структура, чем детский хор. Подумаешь, всего-то: первые и вторые сопрано, альты – и привет. Дирижировать обоими коллективами должен был руководитель хора. Но, боже мой, насколько он не чувствовал оркестра! Иногда казалось, что хоровик вообще забывал про нас, всецело «отдаваясь» поющей братии. И когда мы, теряя ритм и сбиваясь, останавливались, искренне недоумевал: почему, мол, не играете? Или, еще хуже, начинал ритмично хлопать в ладоши, отмеряя такт, что сбивало нас окончательно. Приходилось Владимиру Алексеевичу, извинившись, брать «бразды правления» в свои руки – всё сразу налаживалось. Но на концертах за дирижерский пульт вставал, (уф!), всё-таки хоровик. А Макухо… Макухо приходилось маскироваться среди оркестрантов, иногда чуть ли не сидя на полу. Впрочем, одно его присутствие вносило спокойствие, собранность и организованность в наши ряды, обеспечивая грамотное аккомпанирование хору. Зато насколько легче было сопровождать выступления нашей школьной певицы-иллюстратора! Что за «иллюстратор»? Дело в том, что все ученики-«инструменталисты» были охвачены учебными дисциплинами по коллективному исполнительству: различными ансамблями, оркестрами. Ученикам-пианистам их заменял предмет «аккомпанемент», поскольку умение грамотно аккомпанировать для пианистов обязательно. Поэтому в штате музыкальной школы предусматривалась должность «иллюстратора» – певца-исполнителя, на котором, собственно, и отрабатывали юные пианисты навыки музыкального сопровождения. У нас иллюстратором подрабатывала бывшая солистка оперного театра средних лет, забыл ее имя. Ей, к сожалению, пришлось уйти из солисток из-за проблем со зрением – она носила очки с толстенными линзами. Боже, какой у нее был шикарный голос! Изумительной красоты – глубокое, мягкое меццо-сопрано. Певица, в отличие от юных хоровиков, умела слушать и слышать оркестр, прекрасно представляя нашу «квалификацию». Но и мы тянулись за ней, пытаясь соответствовать ее уровню. До сих пор закрываю глаза и сладостно выдыхаю, вспомнив «Аве Марию» Шуберта и «Ариозо матери» Новикова в нашем совместном исполнении. Позднее постоянным солистом оркестра стал певец Юрий Орлов. С ним мы исполняли, в основном, советскую песенную классику: «День Победы», «Горячий снег», «Торжественную песнь» Магомаева, «Твои следы», «Моя Казань» и другие песни. Как-то раз Владимир Алексеевич попробовал примерить амплуа певца на своего пятилетнего сына – планировалось разучить с ним «Песенку Чебурашки» («Я был когда-то странной игрушкой безымянной…»). Но мальчик постоянно сбивался, и от замысла спеть ему со сцены под наш оркестр пришлось отказаться. Вести тему с интервалом в терцию («бак-вокал», по-нынешнему) предписали тогда нам, флейтам, под аккомпанирование пиццикато струнных. Забавно припомнить, что во время первого исполнения на репетиции незамысловатая милая минорная тема этой детской песенки проняла меня настолько, что, честное слово, на глазах выступили слезы умиления… М-да… Невозможно передать, чем был для нас, юных музыкантов, наш оркестр. Он и сейчас представляется мне чем-то большим, невероятно светлым и позитивным – самым ярким событием детства. Вспоминаю выразительные детские лица, озаренные благозвучием прекрасной музыки, лучезарным потоком, лившейся из-под наших смычков и мундштуков. Конечно, далеко не всегда звучал полный унисон у смычковых, не хватало «мехов» духовикам, небезупречна была техника. Что и говорить: симфонический оркестр – это вам не духовой или народный. Но как же мы, ребятишки, были счастливы, когда Макухо, перекрывая звучание оркестра, радостно кричал за дирижерским пультом на репетициях: «Вот! Во-о-от! Теперь я слышу симфонический оркестр!!!» Во многом благодаря ему, многие школяры-оркестранты пошли учиться в музыкальное училище. Отношения между нами тоже были особыми. Не припомню более теплых, приветливых и радушных отношений, в какие бы коллективы в дальнейшем ни заносила меня судьба. Нас объединяла, как пела Алла Пугачева, «одна святая к музыке любовь». И решающую роль в нашем сплочении и творческом единении играл, конечно же, сам Владимир Алексеевич – тоже, как и Акмал Хаялыч, педагог от Бога. Он, словно магнитом, притягивал детские сердца. Уж повезло, так повезло! Можно только поблагодарить судьбу за такое везение в жизни, хотя оно, как известно, «непростое ремесло». Нелишне напомнить, что в те времена не существовало ни сканеров, ни копиров. Все, абсолютно все нотные оркестровые партии были рукописными. Что-то мы сами «перерисовывали» с оригинальных печатных партитур, но львиную долю этой титанической работы проделывал сам Макухо. Особенно меня восхищала быстрота его письма, когда нужно было оперативно переписать партии каждого инструмента при транспонировании в другую тональность в зависимости от высоты голоса солиста-певца. Тогда-то я и заделался заправским «композитором». Поныне сожалею, что не показал свои «творения» Владимиру Алексеевичу – стеснялся. Хотя одна вещица, «Марш игрушек», была ничего. Но уж больно она, и по структуре, и по оркестровке, похожа на главный марш моей жизни – Сайдашевский. За год мы с Форином освоились в оркестре настолько, что казалась неправдоподобной сама мысль, что нас когда-то здесь не было. Памятный «дебют» и вовсе вызывал улыбку: а может, то были не мы? Когда получалось что-то дельное, нас с Форином охватывали искренняя радость достижения цели и упоительное ощущение самосовершенствования. Но очень часто к этим светлым чувствам примешивалась грусть… И причиной ее был… Валерка. Точнее, его небытие, как же нам хотелось, чтоб он тоже слышал! Конечно, мы помнили, что музыку он особо не жаловал. Но не сомневались: в нашем исполнении непременно бы воспринял! Воспринял и оценил. Но увы… Погожей весной 1976 года у Денисовых родилась девочка, назвали Светой. Впоследствии, завидев её во дворе, я всегда замедлял шаг. С улыбкой наблюдал, как Светочка шустро семенит своими маленькими ножками, ковыряется в песочнице, слышал переливы её веселого, звонкого смеха – очаровательный ребенок. И вдруг становилось не по себе от мысли, что она, возможно, не появилась бы на белый свет, если бы не смерть нашего друга. Глубоко вздохнув, я прогонял прочь невеселые мысли. На всё – воля Божья. Она жила вместо него, за него. * * * Конкуренция с Поляковым за духовиков-медников заставляла Макухо подбирать репертуар, в котором их участие было минимальным. Например, в «Танце маленьких лебедей» они исполняли только две последние ноты (так в партитуре Чайковского). И только непосредственно перед концертами состав оркестра ненадолго пополнялся этой колоритной и довольно специфической публикой. «Духовики»! – в нашей «музыкалке» это понятие носило несколько нарицательный, брутальный оттенок. Почему? Поляков часто брал в свой духовой оркестр трудных подростков. Да и вообще, духовая музыка – увлечение настоящих мужиков! Духовики-«поляковцы», числясь учащимися нашей музыкальной школы, зачастую посещали занятия только по своему инструменту, игнорируя другие предметы, плюс оркестр. Руководство школы мирилось с этим: увлечены музыкой пацаны – и слава Богу. Сейчас я отчетливо понимаю, какое святое дело творил Поляков, уводя их с улицы и увлекая прекрасным. Воистину, «Красота спасет мир»! Духовой оркестр по составу был компактнее симфонического и концертировал по городу даже больше нашего. На лето Александр Алексеевич заключал договор с каким-нибудь загородным санаторием или домом отдыха: оркестр вечерами играл там на танцах. Пацаны и делом заняты, и отдыхают, и в каникулы по улицам не болтаются. Поляков, ветеран войны, слыл подчеркнуто строгим и суровым педагогом, даже внешне соответствуя своему стилю преподавания, но по-другому с этими пацанами было нельзя. На его репетициях всегда царили железный порядок и твердая дисциплина. Помню, как гаркнет на них – аж в ушах закладывает! Зато юные духовики глубоко уважали и свято чтили своего наставника и руководителя, слушаясь его беспрекословно. Он был для них непререкаемым авторитетом. Многие духовики действительно выглядели настоящими гопниками и нередко вели себя соответствующе. Частенько общаясь с ними, я, чтоб быть на равных, моментально «включал» все свои навыки и рефлексы «нормального» пацана, Форин их сторонился. Как сейчас перед глазами – нехарактерная для музыкальной школы картинка: «поляковцы» шагают на репетицию по коридору, «конкретно» базаря и громко гогоча. Бедные, благообразненькие скрипачи и пианисты, встречавшиеся бравым духовикам, с опаской принимали в сторонку, жались к стеночкам. Глядя на своих «собратьев по цеху», мне почему-то вспоминалась строка из маршевой патриотической песни «Руки рабочих»: «Идут хозяева земли! Идёт рабочий класс!» Помню, как одна ошарашенная их видом мамаша, ожидавшая в коридоре своё чадо, взволнованно, с недоумением спросила испуганным громким шепотом другую мамашу: – Кто это?!! – Ду-хо-ви-ки!!! – зловещим шепотом эмоционально прошипела та в ответ. Меня это очень рассмешило. Впрочем, духовики, несмотря на свою браваду и антураж, были, в целом, вполне адекватными пацанами. Кое-кого из них я очень уважал как музыкантов. Правой рукой Полякова слыл Рафис – серьезный, авторитетный парень, очень приличный трубач. Если кто-то из оркестрантов Полякова «не догонял» или не сразу «въезжал», Рафис растолковывал по-своему, более «доходчиво». Репетиции духового оркестра, к глубокому удовлетворению встревоженных мамочек, проходили в основном в ДК имени Кирова на Павлюхина. Но я-то, пардон, тоже духовик! И если в музыкальной школе бытует столь щадящее, снисходительное к ним, то есть к нам, отношение, можно ли этим воспользоваться? И вскоре подходящий случай представился. Напомню, предмет «общее фортепиано» был обязательным – любой музыкант должен иметь навык игры на этом универсальном, базовом инструменте. Почти все духовики-поляковцы «общее фано» игнорировали, но руководство школы, повторюсь, давно махнуло на это рукой. Мы с Форином, естественно, посещали. Моей новой преподавательницей «фано» стала Лидия Николаевна Ландина – спокойная, приветливая женщина, лет на десять старше не самой доброй памяти Елены Степановны. Зная, что я духовик, она не особо лезла из кожи в навязчивом желании сотворить из меня Гилельса или Рихтера, однако привечала желание дружить с клавиатурой. Оценив мой уровень пианиста, Лидия Николаевна подобрала соответствующий репертуар для разучивания. Не совсем ту муть, которой «пичкала» Елена Степановна, но тоже не сильно увлекающий. Месяца два-три я старательно разучивал предписанные к исполнению «бирюльки», но вскоре вновь заскучал. Как-то набрался наглости: – Лидия Николаевна, мне не нравятся вещи, которые мы с Вами разучиваем! – Да? Ну, извини, дорогой, ты – во втором классе, а существует такая вещь, как программа – я обязана ее придерживаться. – Во-первых, за «фано», с учетом салона проката, я всё-таки уже четвертый год. А во-вторых, меня уже «кормили» подобной туфтой и на мозг давили достаточно, из-за чего чуть не бросил музыкальную школу! – Я твердо стоял на своём. – Как ты сказал? «Проката»? Проката чего? – усмехнулась Ландина. – Пальцев и ушей! Рогов и копыт! Да много еще чего! – обиделся я, мысленно заступившись за родную Венеру Галимулловну. Тут я подробно рассказал ей и про «Марш Сайдашева» и про установки к действию Акмала Хаялыча, и про то, как в жизни порой бывает важно ставить планку на максимально возможную высоту. – Ну, хорошо, – примирительно сказала Лидия Николаевна. – А что б ты хотел разучить? – Честно? «Полонез» Огинского, «К Элизе» Бетховена и «Вальс» Грибоедова. У Вас есть их ноты? – Ха! Ноты! А ты знаешь, что это знаковые произведения, их даже пианистам не задают играть. Вещи, конечно, не особенно сложные в техническом плане, но там есть места, где вполне можно «закопаться». Ты, боюсь, не справишься, поэтому… Я почувствовал, что разговор пошел по кругу, поэтому решил пойти ва-банк и выбросить последний аргумент, врубив интонацию «а-ля гопник». – Ка-а-ррроче, Лидия Николаевна! Мне это «по барабану»! Не буду я больше играть Вашу фигню! Я – ду-хо-вик! Врубаетесь? Могу «ващще» забить на Ваше «общее фано», и мне, в натуре, всё проканает! Честно говоря, я даже малость покраснел от собственной наглости, но, как говорится, «слово – не воробей…» Покраснела от недовольства, поджав губы, и Лидия Николаевна. Несколько секунд висела томительная тишина, я заволновался: слишком круто, похоже, «заложил вираж», непонятно, куда вырулит, ведь прекращать учиться на «фано» намерений-то не было даже близко. Но вдруг мышцы ее лица расслабились, в глазах мелькнул веселый огонек, уголки губ чуть приподнялись. Было заметно: «есть контакт»! И действительно, Лидия Николаевна, выдохнув, махнула рукой. – А что, давай! Давай! Это даже, черт возьми, интересно! Скорее всего, ей подумалось что-то типа такого: «Господи, пацан, хоть и наглец, но ведь к чему-то стремится! Обычно пытаются отлынивать, а этот, гляди-ка, наоборот! Даже, засранец, хамит, шантажировать пытается, под гопника решил „закосить“! Ага, бросит он! Черта с два! Вон как со своей флейтой носится, у Макухо играет!» Педагогу со стажем не составило большого труда раскусить детский «коварный замысел». Облегченно выдохнул и я. Спасибо Вам, Лидия Николаевна, за понимание! Представляю, какую шумную, визгливую истерику закатила бы Елена Степановна, попытайся я проделать с ней подобный фокус. – Но смотри, Петя! Гонять буду, как Сидорову козу! – постучав пальцем по крышке пианино, добавил педагог. – Лидия Николаевна! Да в натуре, без базаров! – я еще не вышел из образа гопника. Что можно сказать? Я и сегодня могу вполне сносно исполнить вещи, на которые тогда замахнулся. Тогда как названий «бирюлек имени Елены Степановны» даже не припомню. Всё-таки Интерес (с большой буквы) – великая вещь! Только огромное желание и настоящая целеустремленность приносят результат. Частенько в жизни приходилось сталкиваться с выпускниками музыкальных школ по классу фортепиано. Меня всегда искренне удивляло равнодушие к музицированию их большинства. Некоторые вообще забыли, какие вещи играли на выпускном экзамене! А на мой вопрос: «зачем тогда учился, время и силы тратил?» звучат разные ответы, сквозь которые красной нитью проходит главное: отсутствие настоящего интереса. Конечно, пришлось попотеть и покорпеть при разучивании заявленной мною достаточно непростой «программы». Потерпеть, кстати, тоже: критики и назиданий в процессе занятий хватало. С другой стороны, предупреждали заранее? – Предупреждали. «За гуж взялся», «груздем назвался»? Вот и не хныкай! Близился годовой экзамен по «общему фано» у инструменталистов. К нему мы готовили «Полонез» и «К Элизе», получалось вполне нормально. Не безупречно, конечно, но всё же. Даже интересно, а как бы на их исполнение отреагировала незабвенная Елена Степановна? И вот день экзамена настал! В коридоре перед экзаменационным классом толпились второклассники, в основном «мелкота». Первыми шли струнники. Духовики постарше, коих, понятное дело, были единицы, замыкали экзамен. Сквозь неплотно закрытые двери класса просачивались звуки «бирюлек»; струнники играли на «фано» значительно лучше духовиков. Моя очередь заходить. Поздоровавшись, уселся за пианино – училки по «фано» выглядели довольно утомленными, среди них Лидия Николаевна. Начал с «Огинского». Слежу краем глаза, стараясь не сбиться: ага, зашевелились, приосанились, ага, стали озираться на Ландину – она сидела с непроницаемым лицом. Перед «Элизой», переводя дух, оглянулся на присутствующих экзаменаторов – в их глазах читался немой вопрос, адресованный, скорее, Лидии Николаевне: «Второй класс? Что играет мальчик?!» Отыграл. «Спасибо!» Вышел. Вскоре экзаменаторы стали выходить из класса, каждый из ожидавших результата экзамена учеников ломанулся к своему преподавателю. Я не спешил, ожидая окончания ажиотажа младших школяров. Наконец Лидия Николаевна, улыбаясь, подошла ко мне. – Ну что, на твердую пятерку не дотянул, кое-где смазал. Мне больше твой «выпендрёжный» репертуар защищать пришлось – все были весьма недовольны несоблюдением программы и общепринятых правил, я тебя предупреждала. – И что Вы им сказали? – А, говорю, покажите духовика, который играет лучше. Ты знаешь, они как-то сразу успокоились, – и, вновь улыбнувшись, добавила. – А вообще – ты молодец! Так в моем репертуаре появились вещи, которые не зазорно было показать на людях. Глава четвертая Однажды ко мне подошел Рафис. – Слышь, а чё ты у Макухи-то играешь? Давай к нам в духовой! Ты, вроде, пацан нормальный и лабух неплохой. Вопрос, как говорится, интересный, однако ответ на него представлялся очевидным – отрицательным. Но отказать необходимо было постараться максимально дипломатично и убедительно. Так, чтоб Рафис не обиделся ни за себя, ни за своих пацанов-духовиков, ни, тем более, за Полякова. – Видишь ли, Рафис, – начал издалека, – я ж, типа, сразу к Макухе сел, он на меня конкретно ставит – я ж первая флейта. – Ну и чё? – парировал Рафис. – И у нас будешь первой флейтой, а Андрюха Климов подвинется. – Препод у нас симфонист, он, типа, сразу нас настроил на Макуху, помогает, объясняет, если чё. Ты ж знаешь, – продолжил я. В глазах Рафиса читалось одно: «Не убедил». И тогда я понял, что пора вбросить решающий аргумент. – И потом, вы же все с Павлюхина, Хади Такташа, Спартаковской, так? А я-то «комаровский». Мои пацаны, в натуре, не поймут. Рафис, прищурив глаза, несколько секунд внимательно изучал меня, будто впервые увидел. – Не, ты чё, в натуре, с Комарова, что ли? – Я тебе о! – твечаю! Рафис, резко развернувшись, молча удалился. «Базар» окончен. Почему наш диалог с Рафисом закончился так неожиданно? Очень просто: «комаровские» воевали с «павлюхинскими». Именно воевали – бились смертным боем, даже просто находиться на территории «противника» было небезопасно. Не скрою, чтоб развернуть сюжет и продолжить повествование, вновь пришлось долго настраиваться, поскольку писать про гопников и про музыку – небо и земля. Но надо, ибо полную картину казанской жизни времен моего детства и отрочества изложить без описания явления, позже, во времена «Перестройки», получившего название «казанский феномен», не получится. Ведь сталкиваться с этим в той или иной степени приходилось почти каждому казанскому мальчишке. Я упоминал про культ «нормального» казанского пацана. Конечно, стремление выглядеть приблатненным, «грамотно» базарить, культивировать в себе бойцовские качества, бесстрашие и агрессивность, качать мышцы и уметь драться – не уникальное казанское явление, оно присуще многим городам и поселкам страны. Во все времена на Руси сойтись врукопашную «стенка на стенку» считалось национальной забавой. Но войны группировок казанских гопников назвать «забавой» язык не поворачивается. Всё как на войне: объявление войны какой-нибудь, как правило, соседской группировке, заключение союзов, перемирий. На стенах домов, заборах, в общественном транспорте часто красовались надписи: «Такие-то» – козлы, «такие-то» – короли (вместо слова «короли» обычно изображалась корона), из которых можно было понять, кто с кем враждует. В итоге: «Чё-чё-чё?! За базар отвечаете? Айда шабла́ (толпа) на шаблу, что ли?» И понеслась!.. Иногда «боевые действия» приобретали немалый размах – десятки бойцов с каждой стороны в рукопашной. Впрочем, рукопашными, в полном смысле слова, схватки за честь улицы были далеко не всегда. Боевой арсенал включал в себя палки (бейсбольными битами тогда еще не торговали), цепи, кастеты, ножи. Боестолкновения нередко завершались очень печально. Словом, с наступлением темноты на улицу лучше было не выходить. Патрулирование своих «владений» называлось «моталками». «Оружейных дел мастера», подобные покойному Валерке, обитали не только в нашем районе. Однажды меня, возвращавшегося поздно вечером из музыкалки, неожиданно окружили «павлюхинские» гопники. «Где живешь?» или «Чьих будешь?» – первый вопрос чужаку повсюду был одинаковым. Правдивый ответ на него мог привести к самым непредсказуемым последствиям, поэтому я назвал какую-то далекую улицу, надеясь, что «павлюхинские» с ней проблем не имеют. Вообще-то врать тоже было опасно: могли «подловить» на втором вопросе: «Кого знаешь?» (авторитеты из разных группировок были широко известны гопникам за пределами своих улиц). И если ответа не следовало или он оказывался неверным – значит, врешь! А раз врешь, значит, скрываешь, откуда на самом деле, а значит, скорее всего, с «вражеской территории». Но второго вопроса не последовало: какой-то мелкий салага из окруживших меня гопников (их брали для приобретения «боевого опыта») вылез вперед: «Чё гонишь, я тебя, в натуре, на Комарова видел!» Видал ли он меня там на самом деле или «брал на понт», выяснять было незачем, я мгновенно среагировал и, протаранив салагу, бросился наутек. Бегал я хорошо, несмотря на портфель с флейтой. «Стоять!» – крикнули сзади. Ага, сейчас! Послышался непонятный хлопок – дома я обнаружил маленькую дырочку в портфеле, уж не знаю, из чего по мне шмальнули. Пришлось моему отцу вечерами часто встречать нас с Форином с занятий из музыкальной школы, хотя, в силу возраста, это казалось несолидным – вроде как уже не маленькие. Но что ж поделаешь? Да и в светлое время суток ходить по «территории неприятеля» приходилось максимально бдительно, будучи всегда начеку. Привычка постоянно оценивать «оперативную обстановку» вокруг вошла в норму. Хорошо запомнил, как после празднования моего пятнадцатилетия мы с Форином пошли проводить гостей-оркестрантов – скрипача Саню Пьянова и кларнетиста Димку Аксакова. Идем, ничего не можем понять: Танкодром напоминал растревоженный муравейник. У всех встречавшихся какие-то возбужденные лица, люди эмоционально что-то обсуждали, то тут, то там – милиция. Оказывается, «павлюхинские» только что нанесли «визит» с палками и цепями, нападая на всех встречных пацанов. «Ответка» «комаровских» не заставила себя долго ждать. И так по кругу. Но рисковал ли я, честно сообщив Рафису, где живу? Не думаю. Точнее, уверен, что нет. Почему? Правильно: спасала «одна святая к музыке любовь». Мы, оркестранты и вообще ученики музыкалки, понятное дело, не придавали особого значения тому, кто с какой улицы, но во внимание принимали. Некоторые мои одноклассники регулярно участвовали в «моталках» и в междоусобицах гопников, это существенно повышало авторитет. Я, естественно, участия в массовых драках сторонился, несмотря на культивируемый мною антураж гопника, но, повторюсь, это было частью общепринятых норм поведения. Один-единственный раз мне пришлось поучаствовать в коллективном махаче. Возвращаясь из города, на конечной троллейбусной остановке «Кольцо» на улице Свердлова я случайно встретился со своими пацанами, человек десять-одиннадцать. Стоим, базарим, никого не трогаем. И вдруг – как атака кобры – внезапное нападение с разных сторон. Кто-то из наших успел определить: «Павлюхинские!» Конечно, драка была скоротечной: всё-таки средь бела дня, остановка, полно народу, но одному из наших по кличке «Чича» успели сильно разбить лицо. «Комаровские», на моей памяти, враждовали также с «аметьевскими», с «Высотной», ЖБИ, «Борисково», со «Вторыми горками». Когда я учился в девятом классе, в драке «шабла на шаблу» убили пацана с микрорайона «Вторые Горки», забили насмерть. Как беспристрастно и сухо констатировал милицейский протокол: «Крики прекратились, удары продолжали наноситься». По уголовному делу тогда проходили четверо – все бывшие ученики нашей школы. Время стерло из памяти их имена, но кликухи помню до сих пор: Афоня, Купец, Селя и Гоголь. Все получили различные сроки заключения. Один из них «ходил» с одноклассницей Ирой Гараниной; она, помнится, еще собирала подписи учеников школы с просьбой взять его на поруки – не помогло. Весьма печальным фактом было другое. Многие наши пацаны рассуждали примерно так: «Его (погибшего пацана) сюда никто не звал, он сам со своей шаблой приперся на Комарова, не убили бы его – убил бы он». Замкнутый круг. Этот трагический случай вызвал большой общественный резонанс: в газете «Советская Татария» даже вышла статья «Драка». В ней автор пытался анализировать причины подобных вопиющих инцидентов, и не только у нас на Танкодроме. Самой крутой в городе, в пору моего детства, считалась группировка «тяп-ляповских» – с жилого микрорайона вокруг завода «Теплоконтроль». Слава о ней гремела далеко за пределами Казани; группировкой руководили криминальные авторитеты. Суд по уголовному делу «тяп-ляповских» также освещался в газете «Комсомолец Татарии». * * * В чем причины столь широкого распространения в Казани подобных негативных явлений, о которых я пытаюсь поведать? – не знаю. Да и не ставлю задачу исследования этого – просто описываю, как всё происходило, исходя из личных воспоминаний и ощущений. Вражда молодежных группировок, массовые драки здорово отравляли казанскую жизнь той поры, заметно влияя на духовную атмосферу города. Народ вокруг постоянно пугал друг друга бесконечными страшилками, начинавшимися одинаково: «возвращался (возвращалась) поздно вечером домой…». Определение «казанский феномен» появилось позже, при Горбачеве, в период «перестройки и гласности», когда я уже проживал в Сибири. Почему-то эта тема очень полюбилась журналистам и телевизионщикам, постоянно представлявшим родной город в нелицеприятном свете, как будто ничего позитивного в Казани вообще не происходило. Тогда по телевидению и в прессе, после информационного воздержания «застойных» времен, вообще считалось нормой смаковать негатив. Вытаскиваешь «чернуху», «льёшь грязь» в глаза и уши сограждан – значит, идешь «в ногу со временем». Гласность же! Безусловно, не замалчивать, освещать негативные явления жизни, призывать бороться с ними – показатель гражданской зрелости общества. Но всё хорошо в меру: тот период остался в памяти, как всеобщее низвержение основ и принижение значения почти всего, что было создано поколениями советских людей, сопровождавшееся мазохистски упоительными самооплевыванием и самобичеванием. Всегда бесило, когда кто-то, узнав, что я из Казани, сразу начинал «давить на мозг», задавая вопросы про гопников типа: «А правда, что у вас в Казани…» или, еще «лучше»: «…у вас, у татар…» В Новосибирске хулиганья, конечно, хватало, но массовых драк, войн группировок, как в Казани, в те времена не было. Перво-наперво приходилось объяснять вопрошавшему, что никакой, абсолютно никакой националистической подоплеки в «казанском феномене» не было даже близко: группировки были подчеркнуто интернациональными. Честь улицы – превыше всего. И вообще, Казань, мол, в этом плане не уникальна: молодежные группировки тогда безобразничали и в Горьком (ныне Нижнем Новгороде), и Свердловске (ныне Екатеринбурге), и в других крупных индустриальных городах, но с чьей «легкой руки» ославили именно Казань – не ведаю. Не существовало у группировок и экстремистской направленности – подавляющее большинство гопников были «пролетарского происхождения». Помню, в марте–апреле 1979 года, к 90-летию со дня рождения Гитлера, по Казани поползли упорные слухи, что невесть откуда взявшиеся «бритоголовые» собираются шумно и широко отметить юбилей фюрера. Никто их в глаза не видывал, однако слухи множились и множились: кто-то говорил, что, мол, откуда-то приедут, кто-то – что они настолько глубоко законспирированы, но обязательно повылазят, вот увидите! Власти города, видимо, отнеслись к подобным слухам всерьёз, поэтому вечером 20 апреля на опустевших улицах города дежурили усиленные наряды милиции. «Патрулировали» город с целью обнаружения и наказания «бритоголовых» и группировки гопников – каждая на своей территории. Впервые милиция их не трогала, а на вопросы: «Чего тут шляетесь?», пацаны объясняли: «Да не, начальник, отвечаем, всё нормально будет: мы, в натуре, бритоголовых ищем!» И действительно, махачей «шабла на шаблу» в тот день не случилось, между группировками было заключено всеобщее перемирие, правда, никаких бритоголовых ни милиции, ни гопникам обнаружить не удалось. Здоровые понятия о самом главном тогда были у всех. В те времена никому и в голову не приходило ставить под сомнение значимость и величие нашей Победы. С детства, играя в «войнушку», мы старательно изображали «русских» и «немцев», а не гоблинов или десептиконов, как сейчас, причем никто не хотел быть «немцем». Вспомнилось также, как в день сообщения о нападении маоистского Китая на дружественный Вьетнам в феврале 1979 года пацаны нашего класса пришли к военруку школы Павлу Евстихиевичу Назаренко с вопросом на полном серьёзе: «Как попасть в добровольцы, чтоб воевать за Вьетнам?» Конечно же, военрук доходчиво объяснил, что надобности в нас нет никакой: наше, мол, дело – «учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин». Но каков сам порыв! К слову, «косить» от армии тогда считалось «западло». А служить все как один хотели в десанте или морской пехоте. Многие позже сами просились на службу в Афганистане. Служили хорошо, в школу иногда даже приходили благодарственные письма из воинских частей. Большинство гопников моего детства вспоминаются вполне вменяемыми пацанами. Многие из них впоследствии как бы переросли, переболели, перебороли этот возрастной недуг, и армия в этом «исцелении» сослужила хорошим лекарством. Хотя и немалое их количество ломали себе судьбы: вставали на «кривую дорожку», попадали в тюрьмы или спивались. Откровенные «отморозки» (хотя, в ту пору такое словечко, как, кстати, и слово «братва», еще не употреблялось) тоже встречались, но их, слава Богу, были единицы. Безусловно, группировки гопников той поры принципиально отличались от «братковских» ОПГ девяностых годов. Мне довелось как-то увидеть по каналу НТВ в телепроекте «Криминальная Россия» сюжеты про казанские ОПГ «Жилка» и «Хади Такташ» – разница колоссальная. Главная причина отличия – отсутствие, скажем так, экономической составляющей, несопоставимо меньшее влияние на молодежную среду криминального бизнеса образца семидесятых годов, размах которого просто смешно сравнивать с лихими девяностыми. Но многочисленные ОПГ лихого «десятилетия реформ» уже не были локальным казанским явлением, свидетельствуя об общественном недуге всероссийского масштаба. Однако я веду речь лишь про семидесятые. Абсолютное большинство вчерашних гопников, повзрослев и посерьёзнев, шли работать, заводили семьи, некоторые даже получали высшее образование. Но я до сих пор не могу понять, что за бес вселялся в души обыкновенных пацанов?! Отчасти понятно: подростковый максимализм, «понты», бравада, общественный вызов, желание привлечь к себе внимание. Плюс своего рода протест против общепринятых норм поведения и правил жизни, ощущение силы, околокриминальная псевдоромантика. Строптивость и агрессивность, как способ защиты. Но что еще? * * * Не бойтесь быть хорошими! Помню, как-то Куцый целый день ходил и напевал в школе песенку старушки Шапокляк из мультфильма «Крокодил Гена»: «Кто людям помогает, тот тратит время зря, хорошими делами прославиться нельзя!» Я еще спросил его, чего, мол, распелся-то? Он в ответ: – А чё-ё, не так, что ли? – Ну, Куцый, – отвечаю, – ты не прав! – Да почему не прав-то, а?! Пра-а-льно, хорошее сделаешь – никто и не заметит! Вон Филиппок (местный авторитет той поры) никому ничего хорошего не сделал, а все его знают и ссат! Почему-то тогда среди многих наших пацанов считалось: вежливость, учтивость, доброжелательность – свидетельства мягкотелости, слабости. А слабых бьют! Вот и старались вовсю, выпендривались друг перед другом и всеми вокруг как могли. И потихоньку, незаметно, исподволь подобная гипертрофированная норма общения формировала некую постоянную жесткую поведенческую установку, выйти из которой у многих уже не получалось – засасывало. Зачастую ссору можно было легко загасить, но не-е-ет! Как же! «Кодекс чести» не позволял. Общепринятыми, универсальными были даже походка и выражение лица. «Нормальному» пацану полагалось ходить не спеша, вразвалочку, чуть скосив стопы внутрь, руки непременно в карманах. На подчеркнуто безразлично-нагловатом лице как бы было написано: «Ну, чё-ё надо-то? Отвалите все!» Желательно что-нибудь жевать или курить, время от времени сплевывая на землю. Хрипловатый смех звучал толчками и напоминал кашель. Слова произносили немного в нос, растягивая и гнусавя. В начальных классах одним из моих лучших друзей был одноклассник Азат Нуруллин (фамилия изменена), позже широко известный среди «комаровских» под кличкой «Таук». Из нормальной семьи, добрый, общительный мальчишка, когда он улыбался, на его щечках появлялись симпатичные ямочки. Никогда не забуду его письмо ко мне в Пятигорск (после первого класса я отдыхал там на каникулах у бабушки). Послание было довольно сложным, потребовался подстрочный письменный «перевод» моих родителей с помощью подсказок самого автора. Азатик пояснял, что именно хотел сообщить, но вот фразу «ваш кафтан стоит по-прежнему» объяснить им не смог: дескать, забыл, что хотел сказать. Потом мы с ним оказались в разных классах – я, напомню, ушел вслед за Валеркой в новый класс. Общаться стали значительно реже, потом в мою жизнь вошел Форин, музыкалка, флейта, оркестр. И я не заметил, с какого момента Азат стал превращаться в настоящего волчонка, злого и хищного. Его полностью захватила стихия улицы. С возрастом он заимел весомый авторитет среди гопоты, многие пацаны его боялись. Общение наше и вовсе свелось к минимуму – так, кивнем друг другу, да парой фраз перебросимся. Но я никогда не обращался к нему по кликухе «Таук», по имени – и только по имени, принципиально. И чувствовал: ему это импонирует. Как ни странно, Азат побаивался моей пятигорской бабушки, хорошо знавшей его младшеклассником. Точнее, не побаивался, а как-то, случайно сталкиваясь на улице, сторонился, активно ее избегал. Почему? Бабушка, педагог во втором поколении, «Отличник народного просвещения», «Заслуженный учитель РСФСР», очень любила пообщаться с моими друзьями подчеркнуто дружелюбно, ласково. Вот и завидев Азата на улице, всегда подходила к нему с открытой улыбкой: «Привет, Азатик! Ну, что, мой милый дружочек, как твои дела?» Причем совершенно не просекала ситуации: «дружочек» мог стоять с пацанами, покуривая (папиросу он сразу бросал) и «конкретно базаря» нарочито хриплыми, типа приблатненными голосами. Разок подобное забавное «рандеву» происходило при мне. Бедный «Азатик» терялся, начинал ёжиться, озабоченно озираться. У пацанов «выпадал глаз» и отвисали челюсти: чё-чё? Мы не ослышались? Грозный Таук, «аказыц-ца», «милый дружочек Азатик» этой странной бабки? И ведь не нахамишь, не пошлёшь подальше – человек, как-никак, подошел к тебе искренне, с открытым сердцем. Да уж… Я пытался объяснить бабушке ситуацию, втолковать момент, но она решительно не «врубалась»: дескать, я что, не могу подойти поприветствовать «хорошего мальчика»? «Ты что, мне, старой заслуженной учительнице, еще будешь рассказывать, как нужно общаться с детьми?» Необходимо упомянуть, что в Пятигорске, где прошла ее основная педагогическая деятельность, гопников не было вообще. А Генка, сосед бабушки по дому, отрекомендованный ею как «ужасный хулиган городского масштаба», совершенно не впечатлил. Мой наметанный глаз сразу оценил: не-не-не – жидковат, в Казани этот чувак не потянул бы даже на авторитета средней руки. Азат неплохо играл в футбол и хоккей за бывший мой «А»-класс, а когда его расформировали, судил матчи чемпионатов старшеклассников. Физруки доверяли ему: пацан авторитетный, его судейские решения никогда не вызывали несогласия и споров у игроков. Помню, как после обидной пропущенной мною «банки» он, вынимая шайбу из ворот, назидательно изрек: «Вот, Пецца, это тебе не на пианине играть!» Еще до окончания мною школы Азат получил свой первый срок – год, за драку. В бытность мою студентом отправился во вторую «ходку», более длительную. А когда я уже проживал в Сибири, он сел в третий раз, теперь уже надолго. По слухам, стал на зоне авторитетом, «смотрел» за карточными играми. Но годы третьей «ходки» Азата совпали по времени с периодом колоссальных перемен как в стране, так и в криминальной жизни: во весь рост поднималась новая хищная поросль – знаменитая «братва» девяностых, поначалу не признававшая старые «добрые» воровские традиции. Хотя со временем, «братков», попадавших на зоны, заставили считаться с ними. Оказавшись как бы на изломе эпох, Азат, «откинувшись» с зоны, толком не вписался в новую жизнь. Улица изменилась до неузнаваемости: «пушки», «крыши», «стрелки», проценты, «откаты», «счётчики». Прежнего пиетета к нему не стало, плюс отсутствие образования, специальности, да и на работу с тремя судимостями попробуй устройся. Хорошо хоть, что поддерживала семья, горячо любимый им сын. Пару раз мы с ним в те годы встретились. Улыбались, обменивались дежурными фразами, справлялись об общих знакомых – кто где и как. Но общения не получалось: мы словно с разных планет прилетели. Однако было приятно узнать, что Азат, по слухам, гордился наличием «друга-учёного». Общая неустроенность и неудовлетворенность жизнью, к большому сожалению, привели к пагубному пристрастию, закончившемуся трагически: Азат преждевременно ушел из жизни, царство ему небесное. Вот я и думаю: останься он самим собой – и по-другому сложилась бы жизнь. Но, несмотря ни на что, Азатик остался в моей памяти добрым, обаятельным мальчишкой с замечательными ямочками на щеках, который так и не смог вспомнить, что же означает фраза «ваш кафтан стоит по-прежнему»… * * * «Не бойтесь быть хорошими!» Так называлась передача для школьников, которую вёл на республиканском телевидении кандидат педагогических наук Михаил Бушканец. Произносил он название своей передачи своеобразно: «Не бойтесь быть „ха-о-шими“!», но это так, деталька. Ему удалось очень точно уловить и облечь в короткую ёмкую фразу суть внутреннего личностного конфликта очень многих подростков. Передача была популярна, в ней участвовали ученики казанских школ. Обычно обсуждались различные общенравственные, гуманитарные темы. Для создания соревновательного духа приглашались ученики двух (именно двух!) школ. Задумано тонко: «свои» подсознательно тянулись к «своим», поддерживая точки зрения друг друга. Получался увлекательный двусторонний интеллектуальный поединок, часто возникали горячие споры, мнения расходились. Ведущий умело вёл диспут, направлял тему, вбрасывал мысли, подсказывал, помогал выйти из «штопора», когда выступавший запутывался в собственных рассуждениях, мягко гасил раздражение и агрессию, если градус споров повышался. Но иногда школяры зажимались и молчали, как партизаны на допросе, несмотря на все старания педагога «раскочегарить» участников «телешоу». Стоит отметить: сейчас народ намного более раскован перед телекамерами, чем тогда, особенно молодежь. Да и престиж, и значимость самого факта показа по телевидению были несравнимо выше нынешнего. Фраза «меня по телеку показывать будут!» звучала магически. Раз в телевизоре – значит, крут! Что ж, замысел был великолепен: школяры раскрывались, пытались разумно рассуждать, аргументировать, старались выглядеть лучше. И в тот момент, конечно же, не боялись быть хорошими! Их мнение было не просто замечено, выслушано и одобрено, но еще и, благодаря телеэфиру, растиражировано. Действительно, сидят в студии настоящие «живые» пацаны и девчонки, спорят в непринужденной манере, озвучивают правильные мысли, многие из которых, возможно, оставили бы при себе в повседневном общении со сверстниками в силу некой доминирующей коллективной установки или ложных предубеждений. Внимали их речам и юные телезрители: раз это звучит с телеэкрана, значит… Помимо несомненной пользы для самих участников телепрограмм, услышанное по «телеку», глядишь, западёт полезным зернышком кому-то в душу и даст хороший всход. Михаил Бушканец всячески поддерживал верные мысли, не скупился на похвалу выступавшим, а в завершение, благодаря школьников за участие в передаче, всегда искренне всем желал: «Не бойтесь быть хорошими!» Молодец человек! Довелось поучаствовать в этой передаче и мне. Представители от нашей школы утверждались директором лично. Предстояло «сразиться» со сборной специализированной математической школы № 131, или, как ее кликали в народе, «стотридцатки» – туда в разное время, перешли учиться несколько человек из нашей школы. Капитаном команды «стотридцатки» как раз и являлся бывший наш ученик Саша Курмышкин. Тема передачи: «Век техники или век человека?» Запись происходила на той же телестудии, где тремя годами раньше звучал «Марш Сайдашева» в исполнении оркестра Макухо. Соперники не понравились нам сразу: снобизм и высокомерие читались на их лицах – фу-ты, ну-ты, спецшкола, блин. А мы кто? Так, обычная «рабоче-крестьянская» школа – мы ощущали к ним почти что классовую неприязнь. Естественно, они утверждали, что «век техники», а мы, тоже совершенно естественно, что «век человека» – а как по-другому? Словом, «заруба» была нешуточная. Бушканец почувствовал их несколько пренебрежительное к нам отношение, самолюбование, легкое высокомерие, сквозившее в каждом выступлении представителя «стотридцатки», поэтому незаметно стал подыгрывать нам: чаще давать слово, соглашаться с нашей позицией, мягко останавливать самозабвенно «токующих» математиков. К тому же, какой, к чертовой матери, «век техники»? Человека! Человек превыше всего! Справедливости ради отмечу, что Курмышкин, которого я немного знал лично (его родители преподавали математику в нашей школе), всё же лишнего не усердствовал, возможно, из-за того, что жил по соседству, и «перегиб палки» мог выйти ему боком: большинство наших пацанов смотрели эту передачу. С телестудии по домам нас подвозили на служебном автобусе. В салоне мы, представители обеих противоборствовавших сторон, старательно не замечали друг друга, еще не успев отойти от ожесточенного, почти идеологического противостояния. И вдруг я поймал себя на мысли, что мне физически не хватает Шампуня с Куцым для продолжения «басара» со «стотридцаткой» в несколько ином формате. Как пел Высоцкий, «настоящих буйных мало…» Но… нужно же «быть хорошими», как пожелал нам всем Бушканец. После показа передачи авторитет участников теледиспута в школе резко вырос. Некоторые гопники даже одобрительно похлопывали по плечу: «Не, вы нормально всё-таки этим… (нехорошее слово) врезали! Нефиг им! Подумаешь, „стотридцатка“, блин!» Бушканцу подобный «телеспарринг» тоже понравился – идея сводить на интеллектуальном «ринге» учеников простой и специализированной школ оказалась очень удачной. Поэтому он пригласил повторить теледебаты на новую тему в том же составе, правда, я во втором раунде уже не участвовал. * * * Не могу не вспомнить добрым словом педагогов, сделавших очень много, чтоб отвадить пацанов от улицы, оградить от влияния гопоты. В нашей школе это были, прежде всего, учитель труда Юрий Алексеевич Никитин, руководивший кружком «Умелые руки», и упоминавшийся ранее физрук Леонард Георгиевич Качалич с его захватывающими школьными чемпионатами по футболу и хоккею (позже к ним добавились баскетбольные и волейбольные первенства) и «душеспасительными» басарами с гопниками. Кружок «Умелые руки». Ха! – усмехнетесь вы: тоже мне, «сделай сам», но не спешите с выводами. Изделия, которые изготовляли ученики, поражали своим качеством и технической сложностью. Недаром многие пацаны ходили к Юрию Алексеевичу и в старших классах, когда уроки труда уже не входили в учебную программу. Кабинет труда поражал своей оснащенностью – сейчас таких уже не найти. Отдельно – столярная и слесарная мастерские, множество самых различных инструментов и станков, с которыми трудовик, «мастер золотые руки», управлялся виртуозно. Он запомнился мне здоровым, сильным, довольно резким мужиком. Мог на уроке и «вклеить» особо «напрашивавшемуся», и обматерить, или, как меня однажды, вышвырнуть за шкирку с урока (не скрою – заслужил). Но никогда назидательно не «зудел», не «давил на мозг», не занимался нудным морализаторством. И именно своими открытостью, искренностью, справедливостью, неподдельной увлеченностью и какой-то мужской «настоящестью» подкупал пацанов. Не могу себе представить, чтоб кто-то из нас мог ему нахамить, что в отношении многих других учителей было обычным делом. Хорошо помню, как в восьмом классе на уроке литературы мы совместными усилиями довели до истерики молодую учительницу Эфиру Зиевну – она, бабахнув дверью, с плачем выскочила из класса и побежала в учительскую. Начало восьмого класса ознаменовалось сменой директора. Вместо ушедшей на пенсию Розы Шараповны школу возглавил Лев Аркадьевич Могильнер – учитель истории, по непроверенным слухам, полковник КГБ в отставке. Прямой, жесткий, но справедливый и честный человек. Его педагогический «арсенал» напоминал таковой Юрия Алексеевича. Лев Аркадьевич совершенно не боялся гопников, не тушевался и не пасовал, был с ними подчеркнуто твердым и непреклонным. Разок, помню, элементарно навтыкал при нас авторитету по кличке «Усы». И гопники, чувствуя его силу и характер, частенько давали слабину, отступали. При Розе Шараповне они имели привычку постоянно приходить в вестибюль или на крыльцо школы, кого-то задирать, унижать – словом, «обозначать присутствие» в жизни школы (штатных школьных лицензированных охранников с тревожными кнопками и рациями, как сейчас, тогда не существовало). Одного школяра, помню, застращали настолько, что он, боясь выйти из школы, спрыгнул со второго этажа, с противоположной от крыльца стороны, и сломал ногу. Ученики, в массе своей, их боялись, да и многие учителя, чего уж там скрывать, тоже опасались. Лев Аркадьевич быстро их отвадил приходить. Добавлю, что ни пионерская организация, ни комитет комсомола школы, где я «заведовал» сектором печати, абсолютно никакого влияния на гопников не имели, хотя многие из них числились членами ВЛКСМ. Но и только. Новый директор резко активизировал сотрудничество и с инспекторами по делам несовершеннолетних, и с участковыми. С ними проводились классные и общешкольные родительские собрания, особенно после ЧП с убийством. На одном из общешкольных собраний Лев Аркадьевич демонстрировал небольшую экспозицию ударно-колюще-режущего «арсенала», изъятого у учеников в стенах школы. Одно время мы забавлялись тем, что, зарядив в розетке небольшой конденсатор, разряжали его в кого-нибудь из школяров, как правило, младше или слабее себя. Особенно «сладостным» было наблюдение за процессом медленного подноса конденсатора к открытой части тела отчаянно верещавшей жертвы, которую крепко держали. Ну, а мастерски метнуть кому-то под ноги портфель так, чтоб цель, как подкошенная, рухнула на пол, или перед самым уроком намазать соплями дверную ручку класса, чтоб учитель впопыхах ее схватил – это так, почти шутки; за плохие поступки не считалось. В то же время добрые сердца ребятишек ведь никуда не девались: каждое утро к крыльцу школы собирались все дворняги округи. Псы, виляя хвостами, ожидали завтраки и угощения, которыми заботливые мамы снабжали в школу своих чад. А одноклассник Рэм обожал котят и щенят, не раз притаскивая их в школу. Но в какие-то моменты детские сердца вдруг будто бы в свинцовую фольгу заворачивались. Став директором, Могильнер вместе с учителем физики Александром Ивановичем Раковым обеспечил все помещения классов телевизорами. При нем в школе возникло множество спортивных и прикладных кружков. Но одним из самых знаковых и необычных деяний директора была организация в нашей школе музея Латышских стрелков. Напомню, моя школа № 90 стояла на улице Латышских Стрелков, по-татарски – «Латыш Укучылары». В 1978 году в Казани широко отмечался шестидесятилетний юбилей освобождения города революционной Латышской Красной дивизией от колчаковцев. Лев Аркадьевич решил провести праздник одноименной улицы и школы, на которой она стояла. Из Риги даже приехали трое настоящих латышских стрелков, стареньких ветеранов той дивизии – они сидели на почетных местах в первом ряду школьного актового зала во время торжественного собрания и концерта в честь знаменательной даты. Перед школой состоялся праздничный митинг и шествие по улице, названной их именем (ее перед этим отремонтировали и вычистили). Юбилейные мероприятия завершились разбитием небольшого сквера «Латышских стрелков» рядом со школой (сейчас на этом месте высится жилой дом). Венцом торжеств стало открытие ветеранами-«стрелками» школьного музея. Причем Лев Аркадьевич поручил основную работу по его организации самому проблемному на тот момент 9 «Б»-классу (я тогда уже был десятиклассником). Ученики того класса, между прочим, проявили большую заинтересованность: делегации от класса не раз ездили в Ригу в Музей Латышских стрелков. Там с нашими школярами поделились информацией, историческими документами, некоторыми экспонатами, опытом в проведении экскурсий по музею. Так в нашей школе появилась своя собственная «изюминка». Одна ученица 9 «Б» даже проводила экскурсии на английском языке (несколько раз школу посещали иностранные делегации). Первый визит в Ригу наших девятиклассников запомнился еще одним событием, но другого толка. По рассказам пацанов, около вокзала до них докопалось местное хулиганьё. Те понятия не имели, что связываться с казанскими – себе дороже. Пришлось нашим доступно «растолковывать» это непосвященным аборигенам простым «контактным способом»: казанская делегация не ударила лицом в грязь, подтвердив своё реноме. Вернувшиеся с гордостью докладывали о боевом успехе, и это было самым ярким впечатлением от первого визита в столицу Советской Латвии. Глава пятая Наконец-то у нас в оркестре появились гобои! Два оркестранта, Саня Мясников и Игорь Пысин, окончив нашу музыкалку по классу скрипки, специально ради оркестра пошли учиться в класс гобоя, преподаватель которого по фамилии Другов, как и Акмал Хаялыч, был оркестрантом оперного театра. Конечно, отдуваться за гобои нам с Форином было не в тягость, но всё же флейта – не гобой. Иногда потребность в звучании именно этого язычкового инструмента – сильного, немного гнусавого, разливистого – ощущалась почти физически. И хотя оба свежеиспеченных гобоиста имели отличную общемузыкальную подготовку, не один год играли на скрипках у Макухо, но… Ребята! Неудивительно, что ученики, выбиравшие при поступлении этот инструмент, долго в школе не задерживались. Гобой – самый сложный инструмент симфонического оркестра! По нему, кстати, происходит настройка всех музыкальных инструментов оркестра. Предок гобоя – русская жалейка, принцип звукоизвлечения на нём – колебание между собой двух тонких тросточек (язычок). Детишки летом на улице часто издают схожий звук, сорвав и сплющив губами стебелек одуванчика – колеблющиеся между собой половинки стебелька как бы выполняют функцию тросточек гобоя. Мало того, что уход за тростями – целая наука: у Сани с Игорем всегда под рукой было несколько маленьких скляночек с замоченными в воде язычками. Перед вставкой в корпус инструмента их необходимо подготовить – продуть, пожевать губами, посигналить. Мало того, что аппликатура гобоя сложнейшая. Главное, чтоб играть на нем, нужно иметь стальные губы и хорошее здоровье: по физическим затратам на звукоизвлечение это самый ёмкий инструмент симфонического оркестра. Неудивительно, что гобоисток несравнимо меньше, чем флейтисток. И если я изредка вижу в каком-нибудь оркестре гобоистку, мне, честное слово, хочется снять перед ней шляпу. Это не женщина – это самурай! Наши экс-скрипачи – Саня и Игорь, имели месячный стаж игры на гобое, когда стали выступать в новом амплуа. Но за этот месяц максимум, чему можно научиться, – это извлекать звук. Не поставить, натренировать, а всего лишь научиться грамотно извлекать, иначе-то передув, то «кикс», то «гырчание», то пустой звук. И вот, играет на репетиции оркестр – пока нормально. Но… «врубили» гобои – всё, «тушите свет»! Можно дальше не продолжать: никакая аудитория слушателей не вынесет такой лажи. Оркестр спотыкался, Саня с Игорем тяжело вздыхали и, краснея, начинали сосредоточенно рассматривать и поправлять язычки. Инструмент им упорно «не поддавался». А ведь так хотелось иметь в оркестре почти полный состав «дерева»! Тем более что в исполняемых нами произведениях солирующий гобой ведет столько музыкальных тем! Но увы… Однако, не было счастья, да несчастье помогло. Конец второго года нашего с Форином увлеченного музицирования завершился ошарашившей всех новостью: Макухо отказывается от руководства оркестром. Дело было на репетиции: мы, юные оркестранты, оглушенные известием, молчали, сжав в руках инструменты. Как так? Такого не может быть! Может, это шутка? А Владимир Алексеевич? Но это была не шутка. Макухо рассорился с директором Фарсиным: по сведениям Таисс Мухтаровны, в школу пришла разнарядка о представлении соискателя на звание «Заслуженный учитель», нужно лишь было определиться с его кандидатурой. Честолюбивый Владимир Алексеевич очень надеялся (и вполне заслуженно!) на получение этого почетного звания, ведь его ученики-скрипачи каждый год успешно поступали в музыкальное училище, а про нас и говорить нечего: единственный не только в Казани, но и во всем Поволжье детский симфонический оркестр держался исключительно на энергии, энтузиазме и профессионализме Макухо. Однако Фарид Юнусович придерживался другого мнения: есть, мол, уважаемый Владимир Алексеевич, более достойные кандидатуры, Вы – еще сравнительно молоды, а потому… Словом, свой отказ от руководства оркестром школы Макухо объяснил нам, оркестрантам, «свинским к себе отношением» со стороны директора. Каникулы с восьмого на девятый класс прошли в печальном осознании того факта, что моё святилище, моя «Шамбала» – симфонический оркестр, похоже, уйдет в небытие. Вдобавок родители настояли на том, что мне не следует поступать в музыкальное училище, об учебе в котором мы с Форином мечтали. Карьера музыканта, дескать, очень непроста и неопределённа, флейта – инструмент достаточно специфический, редкий, а музыкальное образование – узкоспециализировано. Другое мое увлечение – биология – более универсально, а потому перспективнее, и пора всерьёз задумываться об учебе на биофаке в университете. Что ж, в итоге убедили… Но Форин – молодец: он остался верен нашей с ним детской мечте и после восьмого класса решил податься в музучилище. Поступил уверенно, что совершенно неудивительно благодаря блестящей школе Акмала Хаялыча. Начало нового учебного года в музыкальной школе было тускло и безрадостно, несмотря на насыщенную и сложную программу, намеченную Учителем. Предстояло разучить сложный флейтовый концерт Кванца – уровень училища, между прочим. Но что толку совершенствоваться в игре на инструменте, если нет ни Форина рядом, ни любимого оркестра, ни будущей перспективы музыканта. Бросить, что ли? Но нет! Я настолько любил свою флейточку, относясь к ней, как к любимой девочке, бросить которую представлялось подлым и низким предательством. И не только по отношению к ней, но и к искренне вкладывавшему в меня душу Акмалу Хаялычу. Ладно, думаю, закончить музыкалку и получить аттестат полезно: жизнь впереди длинная, мало ли что ждет на ее пути. Новый дирижер школы отказался руководить оркестром в его полном составе – не каждый музыкальный специалист осилит такую сложную махину: смычковые, «дерево», «медь», ударные. Да, похоже, наш Макухо уникален. В результате – скрипачей, виолончелистов и контрабасистов объединили в струнный оркестр, а духовиков, не охваченных оркестром Полякова, отрядили в ансамбль, которым руководил преподаватель трубы, оркестрант оперного театра Ильин. Нужно отметить, что на базе первой и четвертой казанских музыкальных школ тоже существовали достаточно сильные оркестры, но они, как и новый «облегченный» оркестр нашей школы, были камерными, струнно-смычковыми. После первого же занятия в духовом ансамбле я отчетливо осознал – нет, ребята, это не для меня – «морковка» после «мёда», как выражались наши пацаны, «не канала». О чем я прямо заявил Ильину, добавив, что ходить на ансамбль больше не стану: слишком сильно «ранение оркестром». А если настучите на меня директору – «вообще брошу музыкалку на хрен». К чести Ильина, он не сделал этого, поскольку не раз слышал оркестр Макухо и прекрасно видел разницу между ним и директивно вменённым ему в руководство ансамблем, а потому «гнать волну» не стал: дескать, не хочешь ходить – черт с тобой, не ходи. Но Макухо не был бы Макухо, если бы так легко сдался и похерил годы титанических усилий по созданию и руководству своим оркестром. Встретив как-то меня, он с загадочной улыбкой поинтересовался: а не хочу ли я продолжить играть в его оркестре? Внутри меня всё радостно возликовало: «Ха! Вы еще спрашиваете!» – «Так приходи на репетицию!» Владимир Алексеевич договорился с директором соседней общеобразовательной школы № 88, что на улице Ботанической, в которой училось много наших оркестрантов, о выделении помещения для репетиций. На первую репетицию «реанимированного» оркестра я не то что бежал – летел! Невозможно передать, как мы, оркестранты, были рады новой встрече друг с другом, возобновлению репетиций и выступлений! Никто не ушел! Ни один человек! Даже те, кто поступил в музыкальное училище, включая Форина, хотя им-то точно уже необязательно было играть у Макухо. К слову, тогда в музучилище своего симфонического оркестра не было. А тут – какая-никакая, а все-таки оркестровая практика! Так чем же «несчастье помогло»? Освободившись от организационной зависимости от музыкальной школы и ее директора, Макухо со своим оркестром превратился в «свободного художника»: планы и цели можно было уже ни с кем не согласовывать – только с нами. Оркестр стал выступать намного чаще: и на радио, и на телевидении, и в МЦ (Молодежном центре), и в филармонии, и в, святая святых, оперном театре, и даже на ТЭЦ–2. Певец Юрий Орлов стал нашим постоянным солистом. Несколько раз мы выступали в ДК имени Кирова, объединившись с их ВИА; нас тогда величали уже эстрадно-симфоническим оркестром, как у самого маэстро Юрия Силантьева! Выступали также с хором Дворца пионеров имени Абдуллы Алиша, что на «Динамке». Административный талант Владимира Алексеевича заиграл новыми красками, ему удалось найти спонсоров (тогда говорили – «шефов»). Нам пошили единую концертную форму: на девчонках – красивые длинные, переливающиеся голубым платья, на нас, пацанах – жакетные костюмы и рубашечки тоже голубого и синего цветов (без жабо с брошками!). В таком виде мы смотрелись не просто хорошо – картиночкой! Не было проблем с кормежками, транспортом. Словом, полноценная творческая жизнь! Правда, название оркестра менялось в зависимости от «политической» конъюнктуры: то «ДК имени Кирова», то «Республиканского центра творчества молодежи», то еще как-то – уже забыл. Вышедшая весной 1978 года в газете «Комсомолец Татарии» статья под названием «Первый детский симфонический» окрестила нас уже оркестром «Приволжского РОНО». Под этим же названием мы выступили на большом правительственном концерте в оперном театре. «РОНО» так «РОНО»: на качество исполнения это никак не влияло. А что же многострадальные гобои? Макухо и тут нашел решение. Свобода действий и плавающий статус нашего оркестра позволили ему добыть небольшую ставочку совместителя для Фердинанда – выпускника музучилища по классу гобоя, мы звали его «Фердик». Фердик совсем бы не выделялся среди нас, если б не борода, которую он отказался сбрить. Зато наконец-то в стройном ансамбле оркестрового «дерева» зазвучал гобой! И не просто зазвучал – запел… Звуком гобоя, как и почти виртуозной техникой, Фердик владел прекрасно. В сложных местах партитур бородатый «мальчик», как и Акмал Хаялыч когда-то в нашем с Форином незабываемом дебюте, играл один, где попроще – с Саней и Игорем. И всё время им подсказывал, показывал, объяснял, как правильно исполнять – образно выражаясь, обучал «курсу молодого бойца» в боевой обстановке. Кое-какие места из партитур они «долбили» отдельно, в сторонке. Результат не преминул сказаться: качество игры экс-скрипачей под непрерывным чутким руководством Фердика стало улучшаться не по дням, а по часам. Когда удавалось правильно исполнить что-то стоящее, Саня с Игорем светились от гордости, чему мы все были несказанно рады. Но… жизнь не без темных полос… В начале 1978 года ушел из жизни руководитель духового оркестра Поляков. Достойнейший человек, фронтовик, педагог, воспитатель – царство ему небесное. Провожал Александра Алексеевича в последний путь ЕГО оркестр. Таисс Мухтаровна, присутствовавшая на похоронах, рассказывала, КАК играли «поляковцы». Играли и плакали. Руководил ими, смахивая скупую слезу пацана, в момент повзрослевший, посерьёзневший Рафис. Впервые он никому из своих не вдувал за фальш: понимал, что пацанам не всегда удавалось справиться с дрожащими от душащего, старательно подавляемого плача губами. И уж когда становилось совсем невмоготу, юные музыканты ненадолго отнимали инструменты от губ… * * * Как продвигалась учеба Форина на новом, более профессиональном уровне? – очень успешно. Он был самым сильным первокурсником духового отделения. Переселился к бабушке на Жуковского, чтоб не тратить время на дорогу. Стал получать стипендию, обрел свободу, самостоятельность, чем очень гордился (я-то продолжал оставаться в статусе школяра). Задружил со старшими ребятами-музыкантами, начал играть в духовом квинтете. Но… всё так же ходил в наш оркестр. Там в основном, мы с ним и встречались. Преподавателем Форина стал Рамзис Ханипович Гайсин – «патриарх» казанской флейтовой школы, которого за глаза все звали «Рамзесом». Форин его хвалил, называл «философом»: Рамзес любил, чтоб каждое музыкальное произведение учащиеся не просто исполнили, а обязательно «пропустили через голову», прочувствовали, философски осмыслили. Весной 1978 года произошло знаменательное событие в жизни Форина. Однажды по объективным причинам, временно выбыли из строя два штатных флейтиста оркестра оперного театра. Акмал Хаялыч, который, напомню, был концертмейстером флейт, то есть «главным» по инструменту, должен был подыскать им замену. Обычно музыканты города в случае чего всегда выручали друг друга – профессиональных флейтистов в Казани было наперечет, все они, естественно, были знакомы между собой. Но тут тоже по объективным причинам возникли сложности. Если на вечерние спектакли замены еще находились, то на один из воскресных утренних детских спектаклей «Кошкин дом» второй флейтой играть было некому. Тут Акмал Хаялыч и вспомнил про Форина, попросив его, теперь уже почти коллегу, выручить. Ух ты! Сыграть в оркестре оперного! В самом настоящем спектакле! В пятнадцатилетнем-то возрасте, всего лишь через два с половиной года с того момента, когда ты вообще впервые взял флейту в руки! Пусть «Кошкин дом», пусть для детей, пусть второй флейтой – но сам факт! Конечно же, Форин с радостью согласился. И вот день спектакля настал. Но никто Форина на служебном входе, как договаривались, не встретил. Строгий вахтер не пропустил, объяснения и увещевания не помогли – не положено и всё тут! Озабоченно глянув на часы, Форин глубоко вздохнул и поторопился в кассу. Взял самый дешевый билет за 50 копеек, попав наконец-то в театр вместе с юными зрителями и их родителями. Оказалось, что про него впопыхах попросту забыли, правда, искренне извинились. Спектакль прошел нормально, Форин достаточно уверенно справился с не самой сложной партией второй флейты. Акмал Хаялыч был доволен, новоиспеченному юному внештатному сотруднику даже выплатили кое-какой гонорарец. Лиха беда начало! С тех пор Учитель стал нечасто, но регулярно привлекать Форина на дневные детские спектакли. Это давало и финансовое подспорье, и статус, и первоклассную практику, учитывая, что партии балетов «Конёк-Горбунок» Щедрина или «Золушка» Прокофьева, хоть и второй флейты, простыми никак не назовешь. Но всё равно Форина тянуло в оркестр Макухо – туда, где когда-то нами был сделан первый шаг на тернистом, непростом пути профессионального музыканта. Стоит заметить, он был не единственным из учащихся музыкального училища, выпускников нашей музыкалки, прикипевших сердцем к оркестру нашего детства и никак не желавших с ним расстаться. Анекдот заключался в том, что я продолжал играть первой флейтой, как изначально распорядился сам Акмал Хаялыч, несмотря на то, что за год учебы в музучилище Форин заметно перерос меня в профессиональном плане. И вскоре свершилось! Форина пригласили поработать на вечернем спектакле – балете Адана «Жизель». Завхоз театра подыскал ему черную оркестровую униформу, приблизительно подходившую по размеру, с концертным фраком и бабочкой (на дневных спектаклях музыканты обычно одевались кто во что). На «Жизель» пожаловали мама Форина с сестрами и дядей Рашидом, и я с родителями. Виновник торжества, поправляя непривычный, тесный «кис-кис», деловито расхаживал по оркестровой яме, непринужденно беседовал о чем-то с музыкантами, разыгрывался, но я явственно чувствовал его волнение. Еще бы! Парню всего-то шестнадцать! Несмотря на то, что черный классический фрак сидел на худощавом Форине немного мешковато, смотрелся он настоящим профессионалом. Завидев нас, «болельщиков», он небрежно сделал ручкой. Впрочем, нечего понапрасну отвлекать: артисту необходимо грамотно разыграться, настроиться на исполнение, еще раз прогнать сложные места партии – мне всегда нравилась легкая, разномастная, настраивающая на особый лад какофония звуков «разогревающихся» перед спектаклем музыкантов. Наконец раздался третий звонок, плавно погас свет, зажглись софиты, занавес поднялся – зазвучала увертюра балета. Я волновался не меньше самого Форина: сердце у меня стучало, как после километрового кросса. Успокаивало одно: первой флейтой играл Акмал Хаялыч. Родной, надежный Учитель находился рядом, что вселяло уверенность: я видел, как в паузах они что-то обсуждали, глядя в ноты. Что там делалось на сцене, меня, честно говоря, не интересовало – я не сводил восхищенных глаз со своего друга. Завидовал ему: вот он и воплотил в жизнь нашу с ним сокровенную детскую мечту. Таинственный полумрак оркестровой ямы придавал необычному действу торжественности и загадочности, а волшебная музыка Адана только усиливала восприятие чуда. В мягкой ауре подсветки театрального пюпитра, словно при горящей во мгле свече, Форин своим выразительным, с тонкими чертами лицом, обрамленным светлыми, немного вьющимися волосами, напоминал молодого Шопена… Со временем Форин закрепился в оркестре оперного театра, вечерние спектакли стали для него привычным делом. Иногда он, отказываясь от участия в наших вечеринках, с усталой небрежностью бросал: «Не могу, у меня вечером „Риголетто“». Словом, рос парень. На последнем курсе училища, когда ему исполнилось восемнадцать, его и вовсе оформили в штат театра на постоянную работу. Орёл, что и говорить! К тому моменту Форин уже полностью освоился в музыкальном коллективе театра, к Учителю стал обращаться просто «Акмал», перейдя на «ты»: коллеги-кореша, как-никак. Пару раз мы втроем встречались, тепло общались с умеренным потреблением спиртного. Однако я не мог и не собирался переступать психологический порог: обращение к Учителю только по имени, а тем более на «ты» воспринималось мною непозволительным панибратством, противоестественным амикошонством. Акмал Хаялыч, чуть захмелев, то ли в шутку, то ль всерьёз, всё спрашивал меня: «Петя, ты когда в консерваторию поступать будешь?» Я отвечал, мол, в университете же учусь. Он отмахивался: «Э-э! Меня это не интересует! В консерваторию-то ты думаешь поступать?» Форин всегда легко сходился с людьми, лишь бы человек его лишнего не «грузил» и не напрягал, маргиналов не выносил физически. К моему неудовольствию стал покуривать (Акмал Хаялыч никогда не курил: лёгкие духовика – его «хлеб»). Но виною этому была театральная курилка – место раскованного дружеского общения артистов и музыкантов. Что ни говори, люди искусства – народ особый. Несколько раз Форин приглашал меня на театральные, как сейчас говорят, корпоративы по случаю разных праздничных дат. Я помню, с удовольствием общался с театральным людом, удачно «косил» под настоящего музыканта и, рисуясь перед девчонками-балеринами, вволю витийствовал, «растекался мыслию по древу» – за искусство, за театр, за музыку, благо был в теме. * * * Тем временем стартовал выпускной, десятый класс. Последним, выпускным, учебный год был и в музыкальной школе. И вновь он начался с неожиданности. Акмала Хаялыча загрузили дополнительной работой в театре и, по-моему, добавили жалования. Времени для работы в музыкальной школе в его плотной творческой жизни не осталось. К моему глубочайшему сожалению… Мне же объявили, что новым преподавателем флейты, точнее, преподавательницей, будет некто Наиля Газизовна Гизатуллина. Я, тягостно вздохнув, смирился с неизбежным: Наиля Газизовна так Наиля Газизовна, ничего не поделаешь… Настроение и общий тонус еще больше упали, когда однажды родители серьёзно поговорили со мной относительно дальнейшего участия, вернее, неучастия, в оркестре (закончить музыкальную школу они тоже считали нужным). Предстояли выпускные экзамены, необходимо было всю жизнь подчинить достижению главной на тот момент цели: поступлению в университет. Вдобавок, если я не поступал сразу после школы, то по возрасту попадал под весенний призыв в армию, а поступать и учиться после армии намного сложнее. Отсюда вывод… Я, конечно, и сам задумывался об этом, но всё малодушно откладывал «на потом» логичный и неизбежный шаг – прощание с родным оркестром. К осени количество наших оркестрантов в новом статусе – учащихся музыкального училища еще более возросло, тогда как приток «молодежи» из музыкальной школы почти полностью иссяк. Если раньше музицирование в оркестре было частью образовательного процесса, то теперь, уже больше года, оркестр Макухо школьным не считался – так, чисто хобби. Мы росли, и вместе с этим оркестр все меньше и меньше выглядел «детским»… Наилёй Газизовной оказалась очаровательная миниатюрная девятнадцатилетняя девушка – студентка-первокурсница консерватории. В первую нашу встречу, после представления друг другу, я вдруг почувствовал, как уголки моих губ непроизвольно поехали к ушам, расплываясь в широченной улыбке. Я выглядел старше своих лет, носил усы и «баки». Наиля Газизовна покраснела и опустила глаза: в моей улыбке отчетливо читались приятное удивление, умиление и снисхождение. Не подумайте ничего скабрезного и пошлого, безусловно, всё было строго в рамках приличий и такта, но обращение к новому преподавателю по имени-отчеству застревало у меня в глотке. Достигли компромисса: обращаться по имени «Неля», но на «вы». Когда Неля пыталась мне что-то растолковать на занятиях, она, стесняясь, нередко краснела. Поднимая глаза, постоянно натыкалась на мою неизменную улыбочку, которую я на своем лице вообще не чувствовал – настолько она была естественна и непринужденна. Однажды, осекшись на полуслове, мой «юный» педагог с легким негодованием выдала: «Ну чего ты всё время улыбаешься-то?! Лыбится там себе в усы!» После чего опустила глазки и еще больше покраснела, а я испытал новый прилив трогательного умиления, «залыбившись» еще шире. Во, наглец! В мае, помню, установились жаркие денечки, Неля приходила на занятия в легком сарафанчике, босоножках, с распущенными волосами – прелесть, а не наставница. Со стороны казалось, что преподаватель – я, «закованный» в пиджак, брюки, ботинки и выше ее почти на голову. Пикантность положения еще более усугубилась, когда мы с Форином как-то случайно столкнулись с Нелей на улице. Форин, лучезарно просияв, ласково выдохнул: «О-о! Нелечка-а-а! Салям, джяным (привет, дорогая)!» Оказалось, что когда они учились в музучилище (Форин на первом курсе, она – на последнем), мой друг пытался за ней ухаживать, правда, безуспешно (ему всегда нравились девушки постарше). Нелечка, бросив на меня встревоженный, немного растерянный взгляд, поджала губки и… конечно же, привычно покраснела (я, как обычно, лыбился до ушей). Она хоть и училась в консерватории, а Форин – только в училище, но профессиональный вес имела меньший: Форин-то – артист оркестра оперного театра, хоть пока и внештатный. Это вам не хухлы-мухлы! Впрочем, в музыкальной школе Неля пришлась ко двору как нельзя кстати. В тот год в класс флейты было набрано неожиданно много младшеклассников. Поначалу настоящие инструменты им не давали: играть тяжело чисто физически, поэтому азы музицирования детишки проходили на деревянных продольных блок-флейтах, мы называли их просто – «дудочки». Нелю они обожали, та тоже любила с ними повозиться, наконец-то, чувствуя себя «в своей тарелке». Акмалу Хаялычу было бы трудновато справиться с этим «детсадом» – по складу характера то был совершенно не его учебный «контингент». Да и мне лафа! Неля особенно не докучала и не «давила на мозг» – не выучил, да не выучил, фиг с тобой! Играл что хотел и как хотел. Иногда было заметно, как, вдохнув воздух и приготовившись что-то сказать, она осекалась, похоже, мысленно махнув на меня рукой. Особенно если замечала мою «фирменную» ухмылочку. Невооруженным глазом было видно, как Неля с нетерпением ждала конца занятия, радуясь звонку на переменку. Уж простите, уважаемая Наиля Газизовна, но за тот год я, как музыкант, не приобрел практически ничего. Хотя, наверное, сам виноват. Впрочем, карьера профессионального музыканта на веки вечные «сделала ручкой», музицирование в оркестре вот-вот завершится, впереди другие новые цели, но… но всё-таки жаль. Жаль несбывшихся надежд и детских мечтаний. Несомненно, Акмал Хаялыч, останься он преподавать дальше, факт смены моих жизненных ориентиров к сведению бы не принял и требований бы не снизил – по-другому он просто не умел. Всё или ничего. Выходит, вновь «не было бы счастья…» Учитель время от времени захаживал в музыкалку на наши с Нелей занятия просто так, по старой памяти и «из любви к искусству». Неля в его визиты сразу же получала «отставку» и скромненько сидела в сторонке. Что ж, было приятно и полезно изредка «тряхнуть стариной» – я успевал соскучиться по «фирменной» манере преподавания Маэстро. Неля, кстати, тоже с интересом внимала его «мастер-классу», видимо, почерпывая для себя немало полезного. Однажды Акмал Хаялыч зарулил к нам на занятие вместе с Форином. В нарушение Нелиных планов на урок мы решили поиграть флейтовые квартеты. Господи, как классно получалось! Когда выступает ансамбль флейт, музыка звучит не просто восхитительная – божественная: хрустальная, невесомая, прозрачная, необычная. Через каждые пять минут в класс снаружи приоткрывалась дверь: проходившие по коридору ученики были зачарованы и заинтригованы непривычными волшебными звуками и, не в силах сдержать любопытство, пытались заглянуть внутрь хотя бы одним глазком. * * * У всех учащихся музыкального училища программой была предусмотрена педагогическая практика. Однажды, когда я уже был студентом-первокурсником университета, Форин обратился ко мне с просьбой: «Слушай, Пецца, мне надо получить зачет по педпрактике. Не мог бы ты зайти, сыграть что-нибудь перед Рамзесом и сказать, что это я научил тебя, а?» – «Да нет проблем, Форин, хоть сто порций»! В оговоренные день и час я предстал на суд флейтового «патриарха» славного города Казани. К сожалению, мы с Форином заранее не договорились, что буду играть, поэтому я начал с исполнения концерта Кванца. Закончил. Рамзес озадаченно попросил сыграть еще что-нибудь. Потом еще – да пожалуйста! Форин сидел рядом с непроницаемым лицом. Наконец, Рамзес, улыбнувшись, пошутил: «Фарид, я не пойму: кто кого из вас играть-то научил?» Посмеявшись шутке (конечно же, Форин к тому времени, играл лучше на порядок), Рамзес с интересом спросил меня: «Слушай, а ты вообще кто? Я всех флейтистов Казани знаю, а тебя нет!» Пришлось рассказать ему и про музыкальную школу № 5, и про Акмала Хаялыча, и про оркестр Макухо. Но самое главное, «педпрактика» Форину была зачтена! Окончив через год музучилище, Форин получил формальное госраспределение в музыкальную школу райцентра Актаныш, хотя уже был в штате оперного театра. Мы, помню, еще весело посмеялись: «Двигай по распределению, Форин, какой может быть „базар“? – Актаныш, конечно же, круче оперного!» А по осени Форину предстоял призыв в армию. В оперном театре пообещали сохранить за ним место на время службы. Друг заблаговременно позаботился о перспективе своей ратной службы. Раздобыл у кого-то телефончик главного дирижера Отдельного показательного оркестра Министерства обороны СССР (ОПО МО СССР) – генерала Михайлова. С замиранием сердца позвонил: «Так, мол, и так – я такой-то, заканчиваю Казанское музыкальное училище по классу флейты, осенью призыв. Хотел бы, товарищ генерал, пройти срочную службу в Вашем оркестре». Судьба улыбнулась моему другу, генерал ответил: «Хорошо, молодой человек. Приезжайте, я Вас прослушаю. Свободная вакансия будет: у нас скоро должен демобилизоваться срочник-флейтист. Адрес такой-то». «Ваше благородие, госпожа дача»? Она самая. Но вначале нужно было себя убедительно подать – экзамен, пожалуй, посложнее выпускного в музучилище. Однако Форин показал себя с самой лучшей стороны – и техника, и звук, и навык чтения с листа генерала удовлетворили. Ещё бы! Вердикт был положительным: «Спасибо. Вы меня устраиваете. Дайте данные приписного свидетельства, я сделаю запрос в ваш военкомат». Лето прошло в тревожном ожидании: а ну как что-то не срастется, забудут, не дойдет? Но всё обошлось. Явившись по повестке в назначенный срок, Форин получил предписание: прибыть тогда-то, по адресу: город Москва, Хамовники, ОПО МО СССР, в/ч (военная часть) такая-то. Выйдя от военкома, он победоносным взглядом окинул галдящую, шумящую, поющую, не всегда трезвую призывную братию в телогрейках с рюкзаками у ворот военкомата и отбыл в цивильном плащике, с дипломатом к месту службы в гордом одиночестве. База показательного духового оркестра Минобороны располагалась на территории знаменитых Хамовнических казарм, построенных еще в 18-м веке. Там же дислоцировалась военная часть. Конечно, подобная ратная служба – как выражаются военные, «масло». Разок мне удалось побывать у Форина в части: светлая просторная казарма, койки в один ярус за постом дежурного, у каптерки – большой бильярдный стол, рядом – репетиционный зал. Хорошая кормежка, интересный досуг, частые увольнительные (у Форина даже подруга-москвичка имелась), форма офицерского покроя – словом, элита вооруженных сил. ОПО МО считался лучшим духовым оркестром страны. Служба проходила в постоянных репетициях, выступлениях, гастролях, парадах, торжественных приемах, встречах иностранных делегаций или официальных лиц. Изредка привлекали к участию в похоронах высокопоставленных военнослужащих. Автомат Форин брал в руки лишь однажды, когда принимал Присягу. Очень много времени, понятное дело, уделялось строевой подготовке и музицированию в движении, особенно перед парадами на Красной площади – 1 мая и 7 ноября. ОПО МО составлял основу для сводного духового оркестра Московского военного округа – ох, и гоняли их в преддверии праздничных дат! Оркестранты, рассказывал позже Форин, буквально падали от усталости. Одни ночные прогоны чего стоили. На главных парадах страны дирижировал сам генерал Михайлов. Сохранилась фотография, которая мне очень нравится: стройный, подтянутый Форин в составе оркестра, с флейтой-пиколло, в парадной форме с аксельбантом, в беленьких перчаточках на фоне Спасской башни и стен Кремля. Довелось поучаствовать и в похоронах Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева на Красной площади. Словом, служба досталась интересная, насыщенная. На время службы Форина выпали гастроли ОПО МО в родную Казань. Концертировали в актовом зале консерватории, куда мы с Форином в детстве ходили по абонементу на Госоркестр «ТАССР», а также выступали с Макухо. До сих пор помню тот потрясающий концерт военного оркестра: многие ветераны в первых рядах зала плакали при заключительном исполнении «Прощания славянки». «Чего ж», – спрашиваю Форина, – не подготовили специально для Казани «Марш Сайдашева»? – «Да-а вот, мол… не сложилось». Упущение! Форина после концерта даже отпустили на ночку домой. Он отпросил у командиров несколько друзей-сослуживцев – мы устроили веселое застолье, но пили исключительно сочок, даже шампанское – ни-ни! Газета «Комсомолец Татарии» освещала приезд прославленного оркестра в Казань, подготовив большую статью. В ней дали слово и Форину: как-никак, сын Татарстана в рядах такого коллектива! Долгое время вызревала в голове Форина мысль насчет продолжения сверхсрочной службы. Он всё взвешивал и колебался: ОПО МО или Казанский оперный, армия или «гражданка»? Окончательно сделать выбор в пользу демобилизации сподвиг один невеселый случай. Незадолго до дембеля Форин проштрафился (сам виноват!), и ему, уже заслуженному армейскому «дедушке», влепили десять суток ареста на гауптвахте. Своей «губы» ОПО МО, разумеется, не имел, поэтому беднягу Форина отконвоировали на окружную гауптвахту, занимавшую большое, тщательно охраняемое здание с высоким забором и «колючкой» по периметру. Почему «беднягу»? Мол, подумаешь, какое страшное наказание – всего-то десять суток ареста! Что за служба без залётов? Дело в том, что охрану арестантов несли солдаты-срочники внутренних войск, призывавшиеся, как выяснилось, с Западной Украины – «губошлёпы» кликали их «бендеровцами». Боже, вспоминал Форин, как они, гады, над нами издевались! С тех пор при одном только упоминании слов «западенцы» и «бендеровцы» у него начинали ходить желваки на скулах и сжиматься кулаки (сегодня, кстати, не у него одного) . «На фиг эту армию!» – решил насмерть обидевшийся Форин. В итоге, к нашей общей радости, он вернулся домой. Но служба в ОПО МО заметно повысила его профессиональный уровень. Друг прочно обосновался в основе оркестра оперного театра, регулярно исполняя партии первой флейты. * * * Но как там дела у оркестра Макухо? Я всё кормил «завтраками» родителей насчет оставления оркестра, но каждый раз, приходя на репетицию, глубоко вздыхал и говорил себе: «Уж в следующий раз – точно!» Видя всегда веселого, юморного, ироничного Владимира Алексеевича, мне невольно представлялось, как искренне он расстроится, объяви я о своём уходе. Форин сказал, что тоже бросит, если меня не станет в оркестре. К тому же, в его жизнь уже вошел другой, более серьёзный оркестр оперного театра. Словом, я ходил с тяжелым сердцем, мучительно ощущая себя почти «краеугольным камнем» всей внушительной оркестровой «конструкции». Ведь флейта, не сомневаюсь, – главный инструмент деревянно-духовой группы. А без нее… Без ложной скромности, равноценных нам с Форином флейтистов Макухо не найти. И вот, Макухо объявил о грядущей записи на радио для одной детской музыкальной передачи на татарском языке. И я решился: «Всё, ребята, „прощальная гастроль“»! Время передачи было ограничено, нам предложили исполнить три вещи на выбор. На общеоркестровом «консилиуме» слушали, постановили: пусть это будут Жиганов «Вторая сюита на темы татарских народных песен», Чайковский «Танец маленьких лебедей» и… Макухо «Эстрадная мелодия». Исполнением этих трех знаковых произведений и завершилась моя оркестровая «карьера». Сперва я хотел объявить всем о своем уходе сразу после записи, но родные ребята-оркестранты так были воодушевлены удачным выступлением, настолько радостно предвкушали скорый эфир, что я вновь смалодушничал. Тем более, Форин привел на запись однокурсника музыкального училища – фаготиста Ирека, и с хрипловатым звуком фагота, «родственником» гобоя, «Танец маленьких лебедей» заиграл новыми красками. Вступительные «фа-диез – до-диез» на фаготе – это вам не пиццикато виолончелей! Что ж, решил я: «Долгие проводы – лишние слёзы». Украдкой, воровато выловил Владимира Алексеевича в коридоре музыкальной школы и, ошарашив неожиданной новостью, торопливо сунул ему завернутую в бумагу концертную форму и ноты всех флейтовых партий. Макухо, изменившись в лице, только и смог выдохнуть: «Ох, Петя-Петя, как же ты меня подводишь!» Я открыл было рот, чтоб объяснить ситуацию: выпускной класс, подготовительные курсы в университете, занятия с репетитором по математике, но не стал. Жизнь, уважаемый Владимир Алексеевич, есть жизнь. Всё рано или поздно подходит к своему концу. Крепко он на меня тогда обиделся, даже первое время не здоровался. Косились с укоризной и встречавшиеся оркестранты, хотя некоторым из них я ситуацию разъяснил. Но, ребята, у меня самого на душе тоже «кошки скребли», ведь ушло самое радостное, самое светлое, что было у меня в детстве. А вместе с оркестром ушла и детская Мечта… Передача выходила в эфир утром. Мама отнесла магнитофонную бобину на радиоузел «Радиоприбора», попросив сделать качественную запись, позже я ее оцифровал. Так осталась Память. Жиганов, Чайковский, Макухо… Хорошая «компания», знаковая для меня. С этим детство и закончилось. Впереди были удачное поступление в Казанский университет, учеба на биофаке. Жизнь стремительно неслась навстречу, распахивая всё новые и новые горизонты. Но это, как говорится, совсем другая история… Эпилог И вновь звучит нечто, напоминающее музыку Шопена. Почему «нечто»? Да потому что это я своими кривыми пальцами опять пытаюсь «сварганить» Девятый ноктюрн или «Большой блестящий вальс» Фредерика Великого. Блин, снова сбился, зарывшись в его филигранные мелизмы и рубато. Как там говорили древние? «Всяк сверчок…» или «Что положено Юпитеру…» Но нет, товарищи дорогие, попробую еще разок! После двадцатилетнего перерыва в общении с клавиатурой, на недорогом ямаховском синтезаторе – новогоднем подарке внучке. Конечно же, снова собьюсь или напортачу. И попыткам тем несть числа. Играю, а передо мною мысленно проплывает незабываемое, разноцветное казанское детство: Старо-Татарская слобода, Танкодром, школа номер девяносто, пятая музыкалка. Давным-давно ушли на пенсию все мои учителя, многих из них уже нет в живых… Валерка, Валерка… Всю жизнь во мне живет его светлый образ, веселая улыбка, а в небе порой чудится рёв шестимоторного исполина – то ли тяжелого бомбардировщика, то ли мощного транспортника «МуДе–1». Давно выросла и стала мамой никогда не видевшая своего старшего брата сестра Светлана. Однажды мы с Форином навестили Алевтину Михайловну. На пианино, на котором я когда-то разучивал «Птичку», в рамке стояла фотография. Глянул и обомлел: на меня смотрели Валеркины глаза… Однако то было фотоизображение четырнадцатилетней Светы – внешнее сходство с братом сразило. И особенно тронуло известие, что дочь свою она назвала Валерией. Дай Бог им здоровья… Канул в лету и школьный музей Латышских стрелков, а юбилеи освобождения Казани от белогвардейцев, как и годовщины Октябрьской революции (теперь всё чаще говорят «переворота»), новая страна официально уже не отмечает. Да и школа моя теперь значится под другим адресом – на улице Комарова. Зато не стало засилья гопоты на улицах города – то ли все засели за компьютеры, то ли что-то действительно изменилось. Родная Казань, этот честолюбивый и амбициозный, колоритный и динамичный город, со временем переборола свой социальный недуг. Вычистилась и похорошела, выросла во всех отношениях. При всех успехах и достижениях нынешней красавицы Казани, детских симфонических оркестров, подобных нашему – с почти полным составом инструментов, в городе, насколько мне известно, больше не было. Владимир Алексеевич Макухо получил почетное звание «Заслуженный работник культуры Республики Татарстан», работал с Молодежным симфоническим оркестром республики, правда, состав его инструментов всё же струнно-смычковый. К сожалению, не стал музыкантом самый одаренный наш оркестрант – скрипач Саня Зимин (Пьянов). Не сумев поступить в консерваторию сразу после музыкальной спецшколы, он загремел в армию. Демобилизовавшись, вскоре женился, сотворил сына – стало не до музыки, нужно было кормить семью. А там и времена резко изменились… С тех пор Александр так и крутит баранку казанского троллейбуса. До сих пор изредка, накатив стопочку, я ставлю раритетную запись, беру флейту и вновь, и вновь с упоением играю в унисон со своим оркестром. Частенько, особенно когда слышу хорошую музыку, тайком вздыхаю по несостоявшейся карьере музыканта. Зато Фарид, родной друг детства Форин, претворил в жизнь мою мечту из школьных тетрадей-анкет: сыграл в оперном театре первую флейту в «Щелкунчике»! Я же могу исполнить эту партию, только насвистывая. И чем дальше, тем чаще вспоминаю «команду молодости нашей» – МОЙ оркестр. «Первый детский симфонический»…

----------

История музыканта (как я потерял друга детства)

История музыканта (как я потерял друга детства) – Короче, Пецца, завязывай со своим грёбаным романом или убирай любое упоминание про меня! Всё достало, ничего не хочу, и вообще, забудьте все про меня! – голос в трубке был раздраженным и усталым. Слова произносились не вполне членораздельно, с легкой икотой, чувствовалось: «залито внутрь» немало. – Спокойно, Форин, спокойно! Что стряслось? – я пытался успокоить своего друга. Бесполезно… Повествование предыдущей повести завершилось на самой мажорной для карьеры Форина ноте – работе штатным флейтистом в оркестре Татарского академического театра оперы и балета имени Мусы Джалиля. Дальнейшее профессиональное совершенствование и рост его как музыканта казались очевидным фактом. Но… * * *
Как я тогда гордился своим другом! Ведь в детстве и сам мечтал стать профессиональным флейтистом. Когда на вопрос «Кем работаешь?» слышишь в ответ «Флейтистом в оперном театре» – это сразу привлекает внимание. «Мэнээс НИИ», «инженер КБ» или «врач поликлиники» – почетно, но банально. А вот музыкант оркестра – очень необычно. Я часто ходил на спектакли, в которых был занят мой друг, стараясь брать билеты на места, с которых лучше всего было видно оркестровую яму, особенно когда Форин, пардон, уже Фарид Равильевич, играл вместе со старшим коллегой, бывшим учителем Акмалом Хаялычем.
Предпочитал спектакли, флейтовые партии в которых мне были знакомы – прежде всего это балеты Чайковского. Пожалуй, и сейчас сумею сыграть партию первой флейты «Сцены» и «Танца маленьких лебедей», которые вместе с Форином исполнял когда-то в составе оркестра под руководством незабвенного Макухо. Поэтому нюансы исполнения этих и других вещей чувствовал как бы изнутри: вот сейчас Форин помнет и оближет губы, смастерит из них, как учил Акмал Хаялыч, «клюв», вдохнет воздух. Тут форте, а тут пиано, тут стаккато, а тут легато. Здесь можно расслабиться, а сейчас пойдет очень техничное место. Мысленно представлял: вот Форин концентрируется, а вот, отыграв соло или сложный кусок, передыхает. Иногда казалось, что музицирую я сам: руки непроизвольно ехали вправо вверх, выделялась слюна, зудело в языке и губах. Не передать эти ощущения – для этого нужно быть хоть немножечко музыкантом-духовиком.
Профессиональные флейтисты (кларнетисты, гобоисты, фаготисты и другие) – «товар» штучный. Буквально единицы становятся ими после окончания музучилища или консерватории. Музыкальное училище – среднее специальное учебное заведение, консерватория или, в просторечии музыкантов, «конс» – ВУЗ. Однако диплом консерватории – вовсе не гарантия устройства на работу в один из двух главных симфонических оркестров города – театра оперы и балета или филармонии. Тем не менее, я, и не только я, не раз говорили Форину: «Подумай про конс». Он в ответ: «А зачем?» На первый взгляд, действительно – зачем? Статус штатного музыканта оркестра театра – мечты выпускника консерватории – достигнут. Закрепиться в одном из двух главных оркестров Казани дорогого стоило – жесткая конкуренция в них постоянная, но при прочих равных условиях наличие диплома об окончании консерватории – весомый козырь.
Это как основные составы профессиональных команд по футболу или хоккею. Как правило, их тоже бывает по одной в каждом крупном городе, и неважно какой лиги. Статус академического театра – свидетельство принадлежности к «высшей лиге». Потому и проводятся регулярные аттестации музыкантов оркестра, ведь консерватории выпускают дипломированных специалистов ежегодно, приезжают соискатели из других городов – «составы команд» меняются и в спорте, и в искусстве.
* * *
Музыка! Она – основа и стержень спектакля. Недаром авторство балетов приписывается композиторам, а не постановщикам-хореографам. Кто автор «Лебединого озера»? Правильно, Чайковский, а не постановщик Мариус Петипа! Музыка может жить сама по себе и без танцевальных «па», тем более что хореографические прочтения балетов меняются постоянно. Помню, как в каком-то сильно «прогрессивном» театре гендерно-толерантной Европы поставили «Лебединое» мужским составом. Да уж, Одетта-мужик – это что-то с чем-то! Или когда четверо здоровых мускулистых ребят в балетных пачках и пуантах исполняли «Танец маленьких лебедей». А вот музыка балета неизменна вот уже почти 150 лет.
Поэтому мне всегда немного обидно за музыкантов, сидящих внизу, во мраке оркестровой ямы. Часто исполняемые ими инструментальные партии не менее сложны, чем танцевальные или оперные партии театральных прим, однако овации, восторги, букеты цветов достаются не оркестрантам, а тем, кто на сцене, в свете ярких софитов. Иной театральный «обыватель» скажет: «Ну, что-то там играли в темной яме, то ли дело ярко разодетые певцы и танцоры на сцене». И максимум, чего удостаиваются оркестранты – это вежливые аплодисменты, когда их, скромных тружеников Мельпомены, легким мановением рук дирижер поднимает со своих сидений. Несправедливо. Что ж, к сожалению, «се ля ви» – такова жизнь, или «бу тормыш» по-татарски. Впрочем, дирижеру цветы всё же дарят.
Не раз пробовал сыграть с листа флейтовые театральные партии. «М-да, – говорил Форину, сложные-то какие!» Он ухмылялся: «А ты, Пецца, как думал? Представь, что тебя, тоже знакомого по урокам труда в школе, скажем, с токарным станком, сейчас бы поставили к нему в цеху завода и дали задание выточить по чертежу сложную деталь».
Человеку, незнакомому со спецификой музицирования в оркестре, кажется несложным: взяли люди инструменты, чинно расселись, раскрыли ноты да и заиграли. Не особо образованным вообще кажется, что самая большая лафа – у дирижера: стоит спиной к зрителям, машет палочкой да раскланивается, заслышав аплодисменты. Ага, как же! Дирижер, особенно главный, – это центральная фигура любого оркестра, его душа, автор воплощения музыкального замысла композитора, оставившего своё наследие в виде немых нотных знаков сто, а то и двести лет назад. Оркестр – живой организм, а дирижер, обладая абсолютным слухом, всё слышит лучше других оркестрантов; его правой рукой обычно служит первая скрипка оркестра, тоже непременно с абсолютным слухом. И чем богаче по составу инструментов оркестр, тем сложнее дирижирование.
Однако дирижер не только наставник, но и «доктор», особенно когда, к сожалению, приходится выполнять функции «хирурга», давая отставку подрастерявшим профессиональную форму музыкантам, или когда на очередном прослушивании новый соискатель оказывается сильнее штатного оркестранта.
Помню, смотрел интервью со знаменитым виолончелистом и дирижером Мстиславом Ростроповичем вскоре после восстановления ему советского гражданства и возвращения на родину. Много лет «Ростроп», как по-свойски звали его музыканты, проработал главным дирижером Национального симфонического оркестра США. Мне понравились его слова: «Конечно, Айвз, Бернстайн, Гершвин – талантливые композиторы. Но, „друзья мои“, положа руку на сердце, куда им до Чайковского, Рахманинова, Шостаковича? А я обязан был их исполнять, ведь они американцы, а оркестр-то национальный». Но особо мне запомнилось его честное признание: «Да и слишком сроднился я с коллективом оркестра, а его уже давно следовало бы „почистить“. Так что возвращение на Родину подоспело как нельзя вовремя – пусть это сделают другие, без меня…»
То же происходит и в спорте, недаром поется: «Придут честолюбивые дублеры, дай Бог им лучше нашего сыграть…» Но если каждый спортсмен прекрасно осознает, что после тридцати его карьера, как правило, завершится, то музыкант к этому возрасту только профессионально созревает, входит, что называется, в самую пору. Как говорят театральные оркестранты, попадешь в «яму» – не выберешься… И чем позже случается расставание, тем тяжелее для списываемого из оркестра музыканта, потому и личные драмы случаются нешуточные.
Как тут вновь не вспомнить кларнетиста-неудачника Андрея Григорьевича Сарафанова в исполнении Евгения Леонова, из фильма «Старший сын». Выбыв из симфонического оркестра, и сам Сарафанов, и его дети упорно продолжали убеждать окружающих, что он по-прежнему работает в филармонии. Однако в итоге признать правду ему всё-таки пришлось: «Серьёзный музыкант из меня не получился…» Ибо потом, как горько признавался Леонов-Сарафанов, «приходится играть в кинотеатрах, на танцах… и так далее», смущенно имея в виду – на похоронах. Конечно, в оправдание своей неудачной карьеры музыканта Сарафанов добавил: «Всякая работа хороша, если она необходима…» Но это, извините, весьма слабое утешение, особенно если за плечами многие годы работы в филармонии или театре… Потому и приходится оркестрантам постоянно поддерживать хорошую музыкальную форму, ну и, понятное дело, иметь хорошие отношения с главным дирижером – дружить с руководством полезно во всех сферах деятельности во все времена.
* * *
Увы, Форин из оркестра оперного театра вылетел… Но его музыкальная квалификация тут ни при чем. А виноват в этом, кто б мог подумать, ныне покойный… Михаил Горбачев. Точнее, не лично он сам, а его «новое мы́шление» и политика гласности.
Любой творческий коллектив, театр да и просто актерская студия – это зачастую склочный гадюшник, банка с пауками. Почти во всех подобных профессиональных сообществах царит жесткий диктат его лидера – художественного руководителя, главного дирижера, режиссера-постановщика. Но периодически неизбежно возникает новая, творчески одаренная харизматичная фигура, пытающаяся низвергнуть доселе существовавший порядок. Достаточно вспомнить известный конфликт Плисецкой и Григоровича, разразившийся в своё время в Большом театре, или противостояние худрука Театра на Таганке Юрия Любимова с актерским коллективом. Впрочем, с философской точки зрения, это даже полезно.
Конечно, Форин не претендовал на должность главного дирижера, дело в другом. При любом руководителе всегда возникает группа приближенных, обласканная его вниманием и жаждущая привилегий, ролей, партий. В другие времена народ бы, возможно, «безмолвствовал», максимум, недовольно роптал. А тут на дворе Перестройка! Гласность! Форина, до кучи, избрали на должность секретаря бюро комсомола оркестра, и он, почувствовав «силу в руках», засучил рукава.
Главный дирижер – всесильный удельный князь своей музыкальной вотчины: директор театра, художественный руководитель, главный балетмейстер в его «кухню» особо не суются. Как говорится, каждому – своё. И от главного дирижера, и только от него зависит распределение партитурных ролей среди оркестрантов. Особенно это заметно по самой многочисленной группе струнников – скрипачей и виолончелистов. Чем ближе они сидят к дирижеру, тем выше их оркестровая ставка. «Деньги-деньги-дребеденьги», как бы низменно это ни звучало применительно к искусству. Одним словом, восстал Фарид против несправедливого, по его и некоторых других музыкантов мнению, распределения партий и, как следствие, финансового вознаграждения. И в «новые времена», в отличие от прежних, это вовсе не выглядело авантюрой. По крайней мере, так казалось «бузотерам». Коллектив оркестра раскололся: одни поддерживали Форина (их было меньшинство), другие – нет.
Горячо поддержала Форина и его супруга – в мае 1984 года Фарид женился на скрипачке оркестра Любочке Бражниковой(фамилия изменена), взявшей его колоритную татарскую фамилию.
Пару слов о его избраннице: она, как и мы с Форином, уроженка славного города Казани. Закончив, как и Форин, музыкальное училище (раньше его), смело замахнулась на знаменитую московскую «Гнесинку», ныне Российскую академию музыки имени Гнесиных, являющуюся, наряду с Московской государственной консерваторией имени Чайковского, одним из двух ведущих музыкальных вузов страны. Молодец, сумела поступить и успешно ее закончить. Однако сразу вернуться домой в родную Казань у неё не получилось: ни в оперном театре, ни в филармонии свободных вакансий на тот момент не оказалось. Получила госраспределение в Красноярск – в местный театр оперы и балета, отработав там положенные молодому специалисту три года. И всё это время Любочка регулярно «бомбила» администрации казанских оперного театра и филармонии письмами, напоминая о себе. Удача, в итоге, ей улыбнулась: появилась вакансия скрипачки в оперном, она успешно прошла прослушивание и перевелась в Казань.
Форин обратил внимание на новенькую скрипачку сразу. Как выяснилось позже, Любочка и сама в свой первый спектакль на новом рабочем месте в паузах любовалась изысканным богемным обликом незнакомого флейтиста, так похожего на молодого Шопена. На следующий день после репетиции Форин предложил ей прогуляться. И понеслось!.. Стояли погожие апрельские деньки, наконец-то пожаловало долгожданное тепло! Бодрил опьяняющий запах непросохшей земли и талого снега, набухали почки на деревьях, журчали ручейки, задорно чирикали синички. Люди, сбросив ненавистную зимнюю «лягушачью кожу», стали чаще улыбаться и, жмурясь, радостно подставляли застенчивому весеннему солнышку побелевшие за зиму лица. А из открытых окон повсюду неслась популярная тогда песня Аллы Пугачевой: «Знаю, милый, знаю, что с тобой…» Трещал, отчаливая в небытие, потемневший лед на Волге и Казанке, и весенняя Казань, вновь обретенная счастливой Любочкой, дарила им своё неповторимое очарование…
На четвертый день знакомства Форин сделал ей предложение. Через неделю оно было принято. Заявление в ЗАГС сопровождало ходатайство администрации оперного театра с просьбой ускорить процедуру официальной регистрации брака: вскоре предстоял отъезд театра на летние гастроли. Причем судьба приготовила счастливой молодой паре роскошный подарок на медовый месяц – первым городом гастрольного тура значился Сочи. В общем, всего через месяц, как только счастливые влюбленные впервые увидали друг друга, они официально стали мужем и женой. Совет да любовь!
Я был свидетелем на их веселой музыкальной свадьбе: больше половины приглашенных составляли коллеги-оркестранты. Присутствовал в качестве почетного гостя и главный дирижер театра, тот самый, с которым всего через несколько лет Форин сойдется в неравной, как в итоге оказалось, «схватке». Но пока… Пока разливалось свадебное застолье, звучали тосты и поздравления, молодые были счастливы, Любочка в своем роскошном белом платье – прекрасна. Гости, как и подобает, пребывали в состоянии веселого праздничного возбуждения, а оркестранты – еще и в радостном предвкушении скорого гастрольного вояжа. Кстати, Акмал Хаялыч тоже был женат на скрипачке оркестра – они, разумеется, оба присутствовали среди гостей. Свадьбу играли в ресторане гостиницы «Казань», что на углу Баумана и Чернышевского.
М-да, начиналось всё более чем романтично и красиво. Впрочем, как у всех. Через неделю после свадьбы коллектив театра отбывал на гастроли – они обычно длились два месяца, июнь–июль, в августе отпуска, ну а в сентябре – открытие нового театрального сезона.
Я заехал к Бражниковым, они жили в Савинке на Мусина, проводить на вокзал Форина и Любочку. Тихо присел в уголке, чтоб не мешать сборам и не усугублять легкую нервозность, обычно возникающую в этот момент у женщин – то куда-то запропастилось, это не влезает, а уже пора трогаться, опоздаем! И тут я заметил одну деталь: насколько неумело Любочка складывает вещи и пакует их в чемодан. А тут Форин под руку, мол, давай быстрей! Цыкнув на Форина, она «выкинула белый флаг», позвав маму. Разгоряченная мама прискакала с кухни (собирала им в дорогу печеное-жареное) и, буркнув дочери: «Отойди!», в несколько движений всё ловко уложила. Щёлкнули замки чемоданов – в путь!
А на перроне вокзала, у поезда, уже вовсю бурлил радостно возбужденный, курящий, гогочущий театральный люд – знали бы вы, как артисты и музыканты обожают и ждут гастроли! Впрочем, кто не любит смену обстановки и разнообразие в жизни. Все восторженно поприветствовали молодую чету оркестрантов, и по вагонам! «Личный состав» театра и кое-какой реквизит разместился в трех вагонах. С завистью вздохнув, я помахал вслед уходящему поезду. Вот, думаю, счастливый Форин: искусство, театр, молодая жена, медовый месяц, гастроли, Сочи…
Почему я вспомнил эпизод сборов? Потому что подмеченная мною неумелость Любочки имела в дальнейшем, к сожалению, свои последствия. Дело в том, что ее мама – детский врач, с детства решительно ограждала способную к музыке дочь от хозяйственных домашних дел, оберегая ее руки. Руки скрипачки! Идеально приспособленные к музицированию на инструменте, они совершенно не годились для исполнения домашней бытовой рутины. Конечно, и в Москве, и в Красноярске Любочке приходилось обслуживать себя самой. Но одно – дело себя, совсем другое, когда «на иждивении» появляется муж. Форин, безусловно, помогал, но всё же хозяйка в доме – жена. Поэтому полноправной хозяйкой в доме была мама Любочки, с которой она не желала расставаться. А ровно через девять месяцев после свадьбы у них родилась дочурка.
И вот представьте себе «картину маслом»: типовая двухкомнатная квартирка с четырехметровой кухонкой в панельной девятиэтажке. В ней – родители Любочки, ее младший брат, сами молодожены и маленький ребенок. Скрипачке и флейтисту необходимо и дома работать с инструментами: разучивать новые партии, «долбить» сложные места и, разумеется, не одновременно. К тому же мама Любочки на зиму забирала своих стареньких родителей из деревни. Форин не раз предлагал переехать к нему на Танкодром: он тоже жил в двушке панельной хрущевки с матерью и бабушкой. Однако свекровь – не мать, к тому же мама Форина, Таисс Мухтаровна, не была в восторге от этой идеи, Любочка про это знала.
Тогда Форин, казалось, нашел компромиссный вариант: профком театра пообещал ему комнату в театральном общежитии, да еще рядом с местом работы. Это было очень удобно, учитывая, что добираться домой после вечерних спектаклей – что в Савинку, что на Танкодром, особенно зимой или в непогоду – удовольствие ниже среднего. Любочка поначалу согласилась, но в итоге желание иметь под боком мамочку перевесило всё. Форин переживал: очередь на квартиру от театра подойдет лет через 10–15, на строительство кооператива денег нет, а жильё в аренду тогда практически не сдавалось. Первые годы совместной супружеской жизни пылкие чувства молодоженов побеждали все жизненные невзгоды и неурядицы. Но, как это часто бывает, лишь до поры до времени.
А тут, до кучи, конфликт с главным дирижером. Обычно вопросы по зарплатам оркестрантов решались им келейно с директором и худруком театра. Но дух Перестройки вторгся и в этот щепетильный вопрос. Форин вместе с поддержавшими его музыкантами, на правах секретаря бюро комсомола оркестра, выдвинул главному свои претензии. И не просто выдвинул – поставил ребром. Тяжба безрезультатно длилась довольно долго, пока вопрос о справедливом распределении оркестровых партий и их оплате не вышел на уровень заседания партхозактива театра.
Форин энергично озвучил своё видение проблемы и требования, главный дирижер аргументированно ему оппонировал. И, как бы между прочим, отметил, что уважаемый Фарид Равильевич, несмотря на его общественную активность, не имеет высшего музыкального образования – вот он, вес диплома конса! Это, безусловно, во многом нивелировало аргументацию Форина, ослабив его позицию. Итог был предсказуем: не в меру активного комсомольского «вожака» вежливо попросили написать заявление об увольнении по собственному желанию.
Но он и сам был готов гордо удалиться еще раньше «схватки» на партхозактиве. Я все увещевал его: «Форин, не руби с плеча, театр – твоё всё, ты потом будешь непременно горько жалеть об уходе!» Если когда-то театр воспринимался нами святилищем, то сейчас он всё чаще стал высокомерно выдавать, типа: «Подумаешь, театр: днем – репетиция, вечером – в яму, днем – репетиция, вечером – в яму, тоска…»
Даже как-то в сердцах поведал о неожиданном. Время от времени, с целью высокого культурного просвещения, в театр организованно автобусами привозили школьников из дальних деревень. Особенно на оперу «Князь Игорь» Бородина, когда в начале учебного года восьмиклассники на литературе проходили «Слово о полку Игореве». Заскучав уже к середине первого акта, они находили себе интересное развлечение: привязав к большому и указательному пальцам резинку в качестве тетивы рогатки, начинали обстреливать сценическую труппу и оркестр пульками из проволоки. Правда, хотя бы на «Половецких плясках» обстрел временно прекращался – всё же зрелище на сцене захватывало. Мне однажды довелось побывать на подобном спектакле – основную часть зрителей составляли «организованные» школьники. Обстрелов я вроде бы не заметил, но гул от непрекращающегося «базара» школяров висел в зале весь спектакль, даже вездесущие театральные бабули – неутомимые блюстительницы порядка и продавщицы программок – никак не могли с ними справиться.
Словом, ушел Форин из театра. Не знаю, можно, наверное, было отыграть назад, но… Случилось это где-то в самом начале девяностых, еще до развала СССР. Самое обидное, в новые времена только-только начались регулярные гастроли оперного не только по Воронежам-Тамбовам и даже Сочи, а за рубеж – в Европу, Японию, Южную Корею.
Но уже без Форина. К тому времени утлая лодочка их семейной жизни уже с треском билась о серые громады скал прозы жизни. Вдобавок Любочка, горячо поддержавшая Форина в его конфликте с главным, тоже пострадала, отношение к ней резко ухудшилось. Поэтому подвернувшаяся возможность заключения двухгодичного контракта с Люблянским театром оперы и балета оказалась ей очень кстати. Она отбыла в Словению, оставив дочь на попечении своих родителей. Форин, конечно, помогал, регулярно брал дочку к себе, ибо у Бражниковых проживать ему уже было незачем.
* * *
«Потом пришли иные рубежи…» Форин хватался за всё, лишь бы заработать. О театре стал отзываться еще более пренебрежительно – сюжет басни Крылова «Лисица и виноград» налицо во всей красе. Впрочем, подобная рефлексия обиженного человека понятна и простительна… Еще и жена уехала.
Учась в музучилище, Форин купил у кого-то по дешевке видавший виды, немного помятый тромбон, освоив его на досуге. Поэтому некоторое время даже играл на нем на похоронах (привет от отставного коллеги – кларнетиста Сарафанова из «Старшего сына»). Но если подобное в статусе учащегося музыкального училища воспринималось терпимо и даже оригинально, то в исполнении экс-оркестранта оперного театра уже унижало.
Пару слов о таком некогда распространенном явлении, как похоронный оркестр. Да, я уже очень давно не слышал этих ужасных, рвущих душу звуков труб, издевающихся над второй сонатой си-бемоль минор Фредерика Шопена. Но тогда… Некоторые детишки, даже издали услышав «Похоронный марш», начинали плакать. Никогда не понимал и без того убитых горем людей желания нанять похоронный оркестр – чтоб сделать себе еще горше и тяжелее, что ли, недоумевал я.
Но тогда так, увы, было принято. Конечно, когда хоронили генсеков или просто высокопоставленных чиновников, или военных, и негромко фоном играл высокопрофессиональный духовой оркестр, это выглядело торжественно, печально и даже как-то светло. Но когда за обычной похоронной процессией ковыляла компания из шести-семи потрепанных мужичков с позеленевшими от времени и дождей, давно не чистившимися медными инструментами… Особенно «впечатлял» бредущий последним чувак с большим барабаном и тарелкой сверху: он, похоже, начинал поминать усопшего раньше всех. И если до завершения погребения духовики еще как-то воздерживались от чрезмерного употребления спиртного, то барабанщик себя этим не утруждал, колотя палкой по почерневшей перепонке барабана как бог на душу положит. Ну а что? Не на параде же, такт держать не обязательно. Недаром у музыкантов-лабухов подобное занятие именовалось «халтурой».
Я спрашивал Форина: «Слушай, а кто эти люди?» – «Да разные, – отвечал он. – Кое-кто из них даже бывшие зеки, куда им еще податься? Но все – лабухи, списанные музыканты». Я с ними особо никогда не сближался – отыграю, получу бабки – и ходу. Правда, «до-ре-ми-до-ре-до» (на языке музыкантов – «пошел на фиг») им никогда не играл. Они не обижались, если я отказывался с ними бухать, особенно когда учился. Их старшой даже ухмылялся, типа, учись-учись, пацан, всё равно к нам, лабухам, прибьешься, придет время. Кстати, Шопена они не всегда играют в тональности си-бемоль минор – там аппликатура сложнее, поэтому транспонируют как им удобно. Не репетируют, поскольку в их «репертуаре» три-четыре вещи, исполняемые годами. Хотя один старшой интересным мужиком оказался и вообще очень прилично играл на трубе. При первой встрече дал мне ноты: «Разучи, дескать, ты эту вещь не только никогда не играл, но, наверное, и не слышал». – «А что за вещь?» – «Похоронный марш, – отвечает с гордостью, собственного сочинения». Во как! Что ж, творческий подход нелишний в любом, даже похоронном ремесле.
А вот вопрос Форину: «Почему на похоронах ты играешь только на тромбоне, но не на флейте?» – его задел: «Еще-де флейточку я свою там не „пачкал“!» Правда, дело тут в другом: флейта – слишком тихий, нежный, высокий по регистру инструмент, для похоронных дел не подходит. В таких «оркестрах» из «дерева» (инструментов деревянно-духовой группы) только кларнет встречался, и то не всегда. Но вот флейта, флейта-пикколо, гобой, английский рожок (альт-гобой), фагот – никогда. Кстати, помимо тромбона, Форин вполне сносно лабал на родственных флейте инструментах – кларнете, саксофоне, гобое и даже экзотичном фаготе.
Слава богу, «карьера» оркестранта похоронной команды у Форина не затянулась. Я всё боялся, как бы он без театрального оркестра, в отсутствие жены, не забухал. Впрочем, еще раньше, когда семейная идиллия только начала рассыпаться и он стал частенько зависать у друзей, подобное временами случалось. А однажды его, хорошо поддатого, вечером в темном переулке бомбанули гопники: дали в глаз, вырвали из рук дипломат и убежали. «Пацаны, там ничего для вас нет!» – зажимая глаз, только и успел крикнуть им вдогонку Форин. Самое обидное, в дипломате действительно находились только служебная театральная флейта и ноты.
Утрата служебного инструмента, да еще по пьянке – серьёзный дисциплинарный поступок, играть ему было не на чем (главный дирижер в сваре на партхозактиве об этом тоже упоминал). Пришлось мне одалживать Форину свою флейту, чтоб не оставлять его без хлеба насущного. Но у меня была совсем простенькая флейта, производства Ленинградского завода духовых инструментов – профессиональные флейтисты на таких НИКОГДА не играют. Форин хотел скрыть факт пропажи дорогого театрального реквизита, намереваясь приобрести замену за свой счет, что было крайне сложным делом: флейты в магазинах тогда не продавались вообще, их можно было только «достать», даже покупка моей ленинградской «свистелки» была большой удачей. Но не прокатило: после первого же спектакля Форин, глубоко вздохнув, вернул мне флейту, поскольку главный тут же заметил, что звук пошел не тот – пришлось сознаться. Хорошо, что в театре нашлась еще одна свободная профессиональная флейта, но его жестко предупредили: только-же попробуй ее вновь потерять!
Попутно отмечу, что в области импортозамещения в производстве духовых (и не только) инструментов – у нас обширный фронт работ, ибо профессиональные музыканты играют исключительно на заграничных инструментах. В случае флейты – это немецкие «Юбель» и «Вайсманн», японские «Ямаха» и «Мурамацу», американские «Армстронг» и «Бостон», уж не ведаю, когда в Питере создадут что-то равноценное.
Стоит признать, пьянство – настоящий бич музыкантов и вообще многих творческих работников – актеров, поэтов, писателей. Бухали и у них в оркестре, особенно в отрыве от семей, на гастролях, кое-кто даже спивался. Благодаря Форину я был знаком со многими его коллегами. Помню, особенно было жаль талантливого гобоиста, симпатичного парня Федю Курбекова, рано ушедшего из жизни из-за пьянки. Его старший коллега по фамилии Ситник, тоже гобоист и тоже бухарик, нередко играл на спектаклях с лиловой от залитого внутрь спиртного рожей. Но он не уходил в запои, не качал, в отличие от Форина, права, да и играл на гобое, как бог, в любом состоянии, а потому на его пьянство закрывали глаза.
Однажды, находясь на гастролях в Тамбове (Любочка тогда была в отпуске по уходу за ребенком), подкачал и Форин. Как-то вечерком они с коллегами перебрали лишнего и, выписывая кренделя, нетрезвой походкой топали в свою гостиницу, громко гогоча и базлая. Тут как назло менты – всех доставили в отделение, хорошо хоть при каждом имелись документы. Горе-гастролеры заблеяли мол, больше так не будем, им пригрозили пальцем, отпустили, даже пообещав не сообщать руководству театра (могли срезать премиальные). Но вот Форин… Его вдруг понесло: стал угрожать, ругаться, громить «обезьянник». Сперва его пытались уговорить успокоиться: как-никак уважаемый оркестрант оперного театра. Тщетно. Тогда его успокоили грубо и примитивно: облили холодной водой и связали вместе руки и ноги. Еще немного повыв, покатавшись мячиком по полу и окончательно выдохшись, Форин наконец-то отрубился. Заботливые менты его даже на нары уложили, накрыв одеялом. Утром вызванные в отделение инспектор театра и главный дирижер забрали своего протрезвевшего, смущенно улыбавшегося работника (на партхозактиве этот случай тоже припомнили). Менты смотрели вслед Форину с обидой и разочарованием: приезд нашего театра оперы и балета стал значительным событием в культурной жизни скромного провинциального Тамбова и освещался очень широко. Ну неужели так могут вести себя возвышенные, одухотворенные служители Мельпомены академического театра?
Зеленый змий, к сожалению, посещал и Акмала Хаялыча после развода с супругой-скрипачкой. Слава богу, вторая жена стала для него настоящим ангелом-хранителем, родив ему еще одного сына.
* * *
Шло время, обида на театр притупилась, творческая душа просила духовной пищи. «А не поискать ли мне что-нибудь поблизости?» – задумался Форин и двинул в соседние Чебоксары, показать себя в Чувашском государственном музыкальном театре. Прослушивание прошло удачно, стаж работы по специальности солидный – его зачислили в штат оркестра, дали койко-место в общежитии.
Но хандра никуда не исчезла: профессиональный уровень чувашского театра был существенно ниже академического оперного, проживание в одной комнате с тремя соседями-холостяками сильно угнетало – возраст и семейный статус всё же уже не те. Вздыхал, вспоминая Любочку и понимая, что совместная супружеская жизнь, скорее всего, закончилась. Душой и сердцем Форин был в Казани, где оставались дочь, мать, родственники и друзья – он при первой же возможности мотался в Казань, каждый раз возвращаясь в Чебоксары в подавленном настроении. Денег не хватало, особого удовлетворения работа не приносила, особенно раздражали оперы на чувашском языке. Словом, хватило Форина всего на полгода, уволился и оттуда, понимая, что в Казани достойных альтернатив даже чувашскому театру не просматривалось.
Требовалась новая сфера деятельности, возможно, никак не связанная с музицированием. И тут на сцену жизни выходит его тетя, младшая сестра матери, Земфира Мухтаровна. Напомню, она, как и мать Форина, закончила консерваторию, потом, увлекшись хореографией, много лет танцевала в балете на льду. Это, к сожалению, имело печальные последствия, ибо детей у них с мужем, дядей Рашидом, не было, поэтому к Фариду тетя Земфира относилась по-матерински. О-о, более энергичной, общительной и активной женщины я в своей жизни не встречал! Не женщина – огонь! Она была полной противоположностью своей средней сестре, матери Форина. Он рассказывал: мама-де может общаться с ней не более двадцати минут, потом у нее всегда поднимается давление.
И вот, в новые времена, тетя Земфира задумала грандиозный проект – создание частного хореологического центра «Адам». Масштабы Казани ее не удовлетворяли, поэтому она разменяла свою трешку в элитном доме на Школьном переулке на простенькую двушку в Москве, на Стремянном переулке, что рядом с Павелецким вокзалом. Нашла спонсоров, сняла какие-то площади – и, пока суть да дело, занялась банальной коммерцией под столь необычной вывеской. Но тете Земфире требовался помощник, неприкаянный племянник казался ей идеальной кандидатурой. Она увлекла его рассказами о радужных перспективах, новых возможностях, московской богемной жизни, и Форин зажегся идеей, к тому же он практически ничего не терял. Мой друг стал исполнять функции ее секретаря, ассистента и личного шофера. Дядя Рашид для этого не годился, он был старше супруги и успел устать от жизни. Да и ужиться с такой бурлящей женщиной мог только он, флегматичный интроверт; ритм жизни в Москве, да еще в центре, недалеко от вокзала, его утомлял. Дядя Рашид был технарем до мозга костей, я вообще не понимаю, зачем он переехал в столицу, но такой властной, деятельной супруге попробуй не подчиниться!
Я тогда часто бывал в командировках в Москве, поэтому регулярно к ним заходил. Тетя Земфира, фонтанируя жизнерадостностью и позитивом, могла часами увлеченно говорить о своих делах и планах – я таких людей называю «клиническими оптимистами». Форин ей активно поддакивал – она всё же сумела поднять его жизненный тонус. Лишь дядя Рашид, молча потягивая чаёк, смотрел на нас грустными, усталыми глазами; единственной отрадой в его жизни был белый королевский пудель по кличке Арто.
Но и Форина тетя Земфира частенько выводила из себя своей чрезмерной активностью, взбалмошностью и некоторой присущей такому типу людей неорганизованностью. Они постоянно лаялись, и регулярно, где-то раз в два месяца, Форин, очередной раз вдрызг разругавшись и торжественно дав зарок дел с ней больше не иметь, сбегал в Казань. Через неделю она приезжала за ним и, сгребя в охапку, увозила обратно в Москву – Форин, стоит честно признать, не особо сопротивлялся.
Что-то они, конечно, куплей-продажей зарабатывали, но никак не срасталось с главным – с собственно открытием хореологического центра «Адам». Хотя Адам появился в лице какого-то темного мужичка азиатской внешности под этим именем. Он что-то напел тете о своих бизнес-планах, увлек совместным проектом, а его имя – Адам – воспринялось ею добрым знаком, в результате она назначила его своим заместителем. Однажды я, он и Форин сидели втроем в ресторане, я тайком его внимательно изучал: «Что-то не то, – думаю, что-то не то…» Но решил, что им видней. Через месяц этот тип, с таким знаковым для тети именем «первочеловека», их хорошо кинул на деньги.
Не сказать, что тетя Земфира не обладала предпринимательской жилкой и «чуйкой», но, со слов Форина, эти качества удивительнейшим образом сочетались в ней с излишней доверчивостью и какой-то глубинной верой в человеческую порядочность, что было решительно неприемлемо, я б сказал, противоестественно для «лихих девяностых». Не стану утверждать, что порядочность и честность в ту пору полностью исчезли в людях как явление, однако в определенных сферах деятельности про них следовало бы забыть, особенно вращаясь в Москве.
Со временем, немного окрепнув финансово, «хореологический центр» нанял коммерческого директора, менеджера и шофера, поэтому у Форина появилось свободное время, он решил попутно попробовать себя в чем-то новеньком. Немного поупражнялся в риелторстве, но безуспешно. Чтоб не напрягать клиентов своим именем-отчеством, представлялся им «Фёдором Романовичем», мы одно время его так и звали.
Иногда «Фёдор Романыч» для души играл на флейте на Арбате (инструмент он прихватил с собой в Москву для поддержания формы), имея попутно неплохие сборы. Музицирующий люд лабал там не только ради «халтуры»: Арбат слыл своего рода «биржей труда», на уличных музыкантов приходили смотреть потенциальные работодатели невысокого уровня – из разных клубов, студий, кабаков, ресторанов, ведь интернет тогда еще только зарождался. И однажды к Форину подошел впечатлённый его игрой молодой гитарист-испанист, он искал именно флейтиста. Его женой была профессиональная танцовщица фламенко, у них имелась предварительная договоренность с одним рестораном испанской кухни, необходимо было срочно организовать небольшой коллектив для работы.
Предложение Форина заинтересовало – новое трио так и назвали «Фламенко». Быстро сыгравшись и сдружившись, они заключили договор с рестораном, успешно поработав там всё лето. Режим работы подходил Форину: днем он помогал тете, вечером играл испанские наигрыши в ресторане, одновременно увлекшись испанской культурой. Гонорары от ресторана выплачивались весьма солидные, еще и довольные посетители хорошо накидывали, особенно благодарные щедрые испанцы – то лето было самым «сенокосным» в жизни Форина.
Тем же летом Фарид заимел подругу, поспешив показать мне ее при первой же возможности – знакомство происходило, помнится, в кафе «У Никитских ворот». Ничего не скажу: девчонка красивая, высокая, статная, интересней Любочки; один недостаток – москвичка. Завершив работу по договору в ресторане и договорившись с тетей об отпуске, втрескавшийся по уши Форин поехал осенью с новой подругой отдохнуть в Испанию, успешно спустив там всё заработанное за лето. Вскоре после возвращения с испанских каникул подругу у Форина отбил какой-то новый, башлёвый ухажёр. Выяснилось, что у нее имелся еще один, более существенный недостаток, название которого начинается со второй буквы алфавита.
Но вот однажды рисковая тетушка встряла в какую-то финансовую авантюру. Деталей мне Форин не раскрывал, но на деньги многострадальный центр «Адам» попал большие; на них серьёзно наехали «кредиторы». Быстро разменяв двушку на две комнаты, тетя Земфира скрылась в Самарканде, где во время войны девчонкой находилась в эвакуации вместе с матерью и сестрами, и у нее имелась там масса знакомых. Дядя Рашид был не при делах: он попросил уединения в одной из комнат с просьбой забыть про его существование; пудель Арто, к тому времени, уже умер. А Форину настоятельно посоветовала по-тихому вернуться в Казань и забиться куда-нибудь в щель.
* * *
Где-то с полгода Форин сидел в Казани тише воды и ниже травы, живя на заработанное в Москве. С криминалом обошлось: их не нашли. Тем временем, из Словении, по завершении контракта, вернулась Любочка. Много интересного рассказывала она про эту страну, но мне особенно запомнилась одна история. Словенцы праздновали юбилей какого-то своего композитора по фамилии Пучич, не сомневаясь, что он знаменит во всем мире. Кто-то из коллег Любочки поинтересовался у нее: как в России будут отмечать его юбилей? Она подумала: «О-хо-хо, братушки-славяне, да я это имя впервые услышала только по приезду в Словению, а у нас в России, давшей миру Чайковского, Римского-Корсакова, Рахманинова, Прокофьева, Шостаковича, никто и слыхом не слыхивал про вашего местечкового композитора». Но так не скажешь, поэтому ей пришлось что-то блеять в ответ о богатом музыкальном наследии этого безвест… пардон, «широко известного» композитора, также почитаемого в России.
Помню, как вскоре после ее возвращения мы вшестером (я с детьми и они с дочкой) пошли погулять на лужайки у оврага за мечетью «Мадина», что у нас на Курчатова. Их дочь, разодетая в яркие заграничные обновки, светилась от радости. Дети устроили игру в «собачку» со случайно встретившимся хозяйским пуделем. Пёс, звонко лая, остервенело метался за мячиком, пытаясь его отнять, дети визжали от восторга, весело смеялись и мы вместе с хозяйкой пуделя. И вдруг дочка Форина без видимых причин заплакала и, резко развернувшись, отошла в сторонку. Я заволновался, решив, что мои дети ей куда-то попали, и поспешил к ней: «Что случилось?» Она подняла на меня мокрые от слёз глазки: «Я хочу, чтоб мама с папой жили вместе…»
Но этого, увы, не произошло. За два года разлуки Фарид с Любочкой еще больше отдалились, окончательно охладев друг к другу. Вскоре они развелись. Хотя как-то Любочка, глубоко вздохнув, мне откровенно, самокритично призналась: «Это я была плохой женой, а Фаридик – он хороший…» Не желая возвращаться в оперный театр, она устроилась работать в симфонический оркестр филармонии, переехавшей в бывший дом культуры имени Кирова на Павлюхина, где мы с Форином не раз выступали в составе детского симфонического оркестра. Символично, не правда ли? Форин же всё надеялся вернуться в Москву.
И тут в оперном театре сменился главный дирижер. Взволнованный этим неожиданным известием, Форин воспылал горячей надеждой вернуться в родное святилище искусств, где прошли его лучшие годы. Он не скрывал от меня своих горящих глаз – насколько верным оказалось моё предсказание! И в оркестре, и в отделе кадров театра его, безусловно, помнили, Акмал Хаялыч авторитетно дал ему хорошую рекомендацию. Новый главный дирижер, прослушав Форина, согласился: да, музыкант высокопрофессионален, однако штат флейтистов укомплектован, а у уважаемого соискателя, к сожалению, нет высшего музыкального образования (и вновь – вот оно, значение диплома конса!). Отказать – не отказал, но и не особо обнадежил, дескать, будьте на связи, там посмотрим. Хотя не исключено, что ему поведали про бузу, устроенную Форином против бывшего главного.
О, как усердно и самозабвенно стал работать с инструментом Форин! Каждый день по нескольку часов, трезвость – норма жизни, про Москву и вовсе забыл. Возвращение в оперный! Вот его главная цель и мечта! Быстро восстановил форму – хоть завтра в «яму», в которую, как известно, однажды попав, уже «не выберешься». Я пригласил его как-то на дачу, так Форин и там занимался – дачники удивленно крутили головами: над домиками разливался хрустальный божественный, звук флейты. А на жизнь, в основном, он зарабатывал, таксуя на своей «семёрке» (это называлось «бомбить»). Одновременно устроился внештатным корреспондентом в небольшую газету «Татар иле» («Татарский край» или «страна» – не уверен, как точнее перевести), ведя в ней колонку культуры. Однако работа журналиста приносила копейки, и вскоре он из газеты ушел.
Минул год. Потом еще один. И еще один. Форин регулярно, с замиранием сердца звонил в отдел кадров театра, но в ответ слышал неизменное: «Свободной вакансии флейтиста нет». Он понял: оперный «сделал ручкой». Навсегда. Ненавистное «бомбилово» иссушало и физически, и морально: пассажиры попадались самые разные. Однажды с ним не рассчитались, он активно возмутился, его избили, слава богу, несильно. Флейту забросил (сейчас она у меня – продал за ненадобностью; инструмент, кстати, очень хороший, но старой, немецкой системы, без сдвига звука «соль»), в Москву уже не тянуло, да и чем там заниматься, только опять таксовать. Тетя Земфира тоже так и застряла в Самарканде.
Врожденная интеллигентность и высокий интеллект Форина требовали профессионального общения с равными ему собеседниками. Он устроился работать личным шофером председателя Союза журналистов Татарстана. Хотя по деньгам выходило значительно меньше, по сравнению с «бомбёжкой», зато спокойней и интересней: привезти-увезти шефа, встретить гостей, журналистов и литераторов, покататься по республике. Форин всем нравился: интеллигентный вид и манеры, порядочность, обширный кругозор, музыкальная эрудиция – в салоне его служебной машины всегда фоном звучала классика. Люди живо реагировали, узнав о его бывшей профессии и прежнем месте работы. Всегда приглашали на служебные и внеслужебные загородные пикники – к тому же шашлык он готовил отменно.
Тем временем дочь Фарида пошла по стопам матери, поступив в музыкальное училище на скрипку. Впоследствии играла в ансамбле скрипачей училища под руководством Владимира Алексеевича Макухо – бывшего руководителя нашего детского симфонического, где мы с Форином когда-то сделали свои первые шаги оркестрантов. Тоже символично. Финансово Форин особо помочь дочери не мог, за что бывшие тёща и жена его постоянно попрекали. А один раз чувствительно оскорбили – здорово обидевшись, он, тонкий, ранимый человек, практически прекратил с ними общение. На руках у него были больные мать и старшая тетя Дина; бабушка Фатима-апа уже ушла в мир иной. Невесёлая житуха…
* * *
И вот ваш покорный слуга, в моем лице, начал писать. Почему вдруг это произошло? Да фиг его знает. Жил-жил, не тужил, учился-работал, растил детей, ел, пил, спал… Как все. И вдруг в сорок пять ни с того ни с сего, что называется, «вставило». Скорее всего, пришло осознание, как пели барды Сергей и Татьяна Никитины: «Что сгорят мои годы и вовсе дотла под пустые, как дым, разговоры». Жизнь идет, много чего интересного в ней происходит, но об этом практически никто не знает. К тому же развалилась страна, сменились эпоха и строй – всё это тоже отразилось на судьбах людей. Правда, отправную точку своего «писательства» помню отчетливо: одногруппница стала предпринимателем, я по электронке консультировал ее по бизнесу. И пошло-поехало: попутно меня растащило на написание художественно изложенных «Рассказов сибирского предпринимателя», кое-какие из них впоследствии опубликовали в литературной периодике. Хотя писателем в истинном значении этого слова, себя не считаю, жанр, в котором пишу, определяю как «художественную публицистику». Тем более не состою ни в одном из союзов писателей.
Должен признать, что нахожу это занятие очень увлекательным, особенно когда строчки «ломают». Время от времени ухожу в «запис», по аналогии со значением слов запой или загул, чувствуя в эти моменты своё самое комфортное внутреннее состояние. Могу просидеть за монитором по 12–14, а то и по 16 часов в день, пока не зарябит в глазах. Восприятие времени размывается, забываешь обо всем, мечтаешь только о том, чтобы все от тебя отстали, а лучше – на время забыли вообще. Ходишь, как зомби по квартире, что-то бормочешь, жестикулируешь, смеешься, общаешься со стенкой – со стороны, наверное, кажется, что «крыша поехала» у человека. Иногда, ухватив мысль, вскакиваешь среди ночи – и за комп. Чтоб строка «пошла», необходимо достичь полной внутренней концентрации. Стараться в состоянии «записа» вообще ничего не читать и не смотреть. Люблю уходить в леса – там, в уединении, проговариваю будущие тексты. Стуча по клавиатуре, фоном всегда ставлю классику. И вот, наконец, ты видишь плод трудов своих: изложено ЧТО хотел и КАК хотел. Правда, потом всё равно приходится подчищать и подравнивать написанное, что-то менять местами, дополнять, усиливать или, наоборот, облегчать. Главное – вовремя завершить «доводку-рихтовку» текста.
Затем настал черед описания своего насыщенного студенчества и времени, на которое оно пришлось. Книга «Встретимся на „Сковородке“» (воспоминания о Казанском университете) была издана в Казани в 2011 году. Кстати, Форин, работая тогда в Союзе журналистов, здорово помог мне с ее распространением: раздавал в своих кругах, много экземпляров развез по районным библиотекам Татарстана, большое ему спасибо.
Тем более Форин был вхож в нашу учебную группу, сдружился с моими одногруппниками, не раз навещал нас во время практик на университетских учебных станциях, а однажды и вовсе прикатил в колхоз, где мы, студенты, отбывали по осени «добровольно-принудительную» повинность. На втором курсе выступал вместе со мной дуэтом на ежегодном смотре художественной самодеятельности – культорг факультета попросила сыграть что-нибудь на флейте: в первых номерах всегда исполнялась классика. Я к Форину: «Давай, мол, сбацаем что-нибудь из нашего школьного репертуара». Сыграли, помню, отрывок из седьмой симфонии Бетховена в переложении для дуэта флейт. Выступили успешно, но на финальный тур не прошли, так как Форин не являлся студентом университета. Кстати, для проведения заключительного концерта самодеятельности университет всегда арендовал оперный театр.
И, наконец, я «впал в детство»: приступил к написанию «Первого детского симфонического». Тогда-то и ожил Форин как литературный персонаж, выписываемый мною с особой теплотой. С возрастом он внешне заметно изменился, полысел и, конечно, перестал походить на молодого Шопена, впрочем, Фредерик Великий, бедняга, и до сорока-то не дожил…
Фарид с интересом отнесся к замыслу и сюжетной линии моей будущей повести, где ему заслуженно отводилась роль второго главного героя. Он помогал ценными советами, напоминал кое-что из забытого мною, дал автобиографические сведения о себе и своей семье, словом, тоже активно поучаствовал в ее написании.
В частности, поведал одну интересную историю. Во время нахождения их семьи в эвакуации в Самарканде, во время войны, тринадцатилетняя Тая, будущая мама Форина, занималась фортепиано у старенькой профессорши Московской консерватории (забыл ее имя), также бывшей там в эвакуации. Та, в свою очередь, еще задолго до революции, будучи молоденькой девушкой, брала мастер-классы у старенького Ференца Листа в Будапеште. Фатима-апа в шутку говорила дочери: «Да ты, Таичка, у нас „внучка“ самого Листа»! Правда, в «Первый детский симфонический» этот эпизод не вошел.
После выхода на экраны новогодней кинокомедии «Ёлки», поведавшей о магическом таинстве шести рукопожатий, я немного развил эту мистическую тему. Судите сами: вот великий Бетховен, пораженный музыкальными способностями десятилетнего Ференца Листа, целует в лоб гениального вундеркинда после его концерта. А вот уже сам состарившийся венгерский гений дает мастер-класс молодой русской девушке, будущему профессору Московской консерватории. Вот будущая мать Форина девчонкой занимается с ней фортепиано, а вот выросшая «внучка Листа» производит на свет Божий моего друга. Вот Форин передает «рукопожатие» мне: мы с ним вместе играем в детском симфоническом оркестре у Макухо, я – первой флейтой, он – второй. И вот, наконец, круг замкнулся: наш с ним дуэт возвращает символическое шестое рукопожатие самому Людвигу «Ивановичу» Бетховену, исполняя его музыку со сцены актового зала университета. Да, усмехнулся Форин, мистика, да и только! В жизни каждого вообще происходит немало мистических эпизодов, нужно лишь суметь увязать их в одну логическую цепь событий.
Завершив рукопись, я раздал на просмотр по экземпляру Форину и Таисс Мухтаровне, Акмалу Хаялычу, Владимиру Алексеевичу Макухо и Алевтине Михайловне Денисовой. Без некоторых, не особо существенных изменений, естественно, не обошлось. Акмал Хаялыч, помню, ознакомившись с текстом, глубоко вздохнул: «Да, нелегка судьба музыканта. Шатко! Так шатко всё…» Еще месяц ушел на правку, и вот результат: окончательный вариант повести «Первый детский симфонический». Уф! Теперь можно было подумать о том, как заставить ее прозвучать.
И вдруг, как гром среди ясного неба, звонок Форина.
– Короче, Пецца, завязывай со своим грёбаным романом или убирай любое упоминание про меня! Всё достало, ничего не хочу, и, вообще, забудьте все про меня! – голос в трубке был раздраженным и усталым. Слова произносились не вполне членораздельно, с легкой икотой, чувствовалось: «залито внутрь» немало.
– Спокойно, Форин, спокойно! Что стряслось? – я пытался успокоить своего друга. Бесполезно…
К моменту этого неприятного разговора Форин уже не работал в Союзе журналистов. Он попал в небольшое ДТП, часть из его и без того небольшой зарплаты удержали в счет возмещения полученных служебной машиной повреждений. Потом его шеф решил поменять авто на более дорогое, но на КАСКО денег не нашлось. Форин поставил условие: либо оформляете КАСКО, либо я увольняюсь, отвечать за такую дорогую машину, не имея надежной страховки, не стану. Ему отказали, он уволился. Длительное время нигде не работал, живя на пенсии матери и тети, настроение соответствующее.
– Ничего не стряслось, просто убери, блин, и всё! Достало всё!
– Нет, Форин, извини, не уберу: во-первых, на тебе держится сюжет. А, во-вторых, ты успел стать моим любимым литературным героем, которого я никому не отдам! Максимум, что могу сделать, – изменить имя или изъять какой-нибудь не нравящийся тебе фрагмент. Хотя… мы же с тобой вроде всё согласовали.
В трубке в ответ – тишина, точнее, короткие гудки. И всё. На сотовый не отвечает, домашний телефон не берет, электронные письма игнорирует. Что делать?
Тем временем, повесть была одобрена редакцией литературного журнала «Аргамак. Татарстан» и опубликована в нем с небольшими сокращениями. Я заказал номеров тридцать журнала, чтоб хватило всем героям повести, друзьям и родственникам. Заначил один экземпляр и для Форина.
В следующем году я приехал в Казань на празднование тридцатилетия окончания университета. В день приезда, вечером, с замиранием сердца поехал к Форину, прихватив журнальчик. Смотрю, в его комнате горит свет, постучал в окно – он жил на первом этаже. Фарид выглянул и пошел открывать мне дверь: «Ну, привет!..» Дознание, почему оборвал со мной все связи, вести не стал – незачем. Таисс Мухтаровна меня радостно поприветствовала, тетя Дина уже не вставала с кровати (в том же году она преставилась).
Я оглядел своего игнорировавшего меня почти год друга – опустился, сдал, глаза погасли. Он всё так же нигде не работал, квартира в крайнем запустении. А с развитием компаний-агрегаторов такси ушло в прошлое старое доброе «бомбилово» – я уже давно не вижу «голосующих» на обочинах дорог людей, да и его кормилица-«семёрка» успела дойти до ручки. Вручил ему журнал, сунул пятитысячную купюру в качестве гонорара, после чего, глубоко вздохнув, двинул на выход. Впрочем, на встречу своей бывшей студенческой группы его пригласил, мы снимали для этого загородный коттедж. Дескать, надумаешь принять участие – звони, будем рады: тебя же все наши знают. Между делом поинтересовался, где сейчас тетя Земфира – Форин ответил: «Не знаю, все связи потеряны».
На следующий день он, (о, чудо!), позвонил: «Буду». Встреча одногруппников прошла чудесно: мы радостно общались, сидели вечером у костра, пели песни под гитару, жарили шашлыки, раскочегарили сауну, утром сходили искупаться на лесное озеро Лебяжье. Форин привел себя в порядок, побрился, приоделся. Тоже смеялся, пел, купался, парился в сауне – я вновь с удовольствием лицезрел прежнего Форина, не сомневаясь, что наше общение в дальнейшем уже больше не прекратится. Однако я ошибся: после встречи всё вернулось на круги своя, он снова спрятался в свою ракушку.
Через четыре года теперь уже одноклассники пригласили меня отметить сорокалетие окончания школы, однако у меня не получилось приехать на встречу. Спросили про Фарида, я дал его координаты, предупредив, что на телефонные звонки он не отвечает и не факт, что вообще откроет дверь. Однако бывших одноклассников он встретил приветливо, правда, сразу отказался от участия во встрече. Разговорились, кто, как и где. В числе прочего, Форин гордо доложил им: «Я ведьмак восьмидесятого уровня!» (имелась в виду какая-то компьютерная игра).
В том же году, будучи проездом в Казани, я вновь решил навестить Форина. Дело было днем, поэтому свет в окнах не горел, дверь мне никто не открыл. В голову полезли тревожные мысли, однако соседи успокоили: днем раньше видели обоих обитателей квартиры. Два часа я бродил по Танкодрому – похожу полчасика и вновь вернусь. Стучал-стучал (дверной звонок у них давно не работает), но всё безрезультатно.
Больше я не слышал и не видел своего некогда лучшего друга. По отрывочным сведениям, Форин жив, но не знаю, здоров ли. Так нигде и не работает, ведет затворнический образ жизни – явление для наших времен, увы, нередкое. Не общается даже с дочерью, а двух ее детей, своих внуков, и вовсе не видел.
Я всё задаюсь вопросом: в чем моя вина? Конечно, как подметила супруга, ты заканчиваешь повествование «Первого детского симфонического» на самом взлёте Форина, да еще с молодым Шопеном сравниваешь. Потому-то, на контрасте времен и состояний души, психанул человек, но ты тут ни при чем. События, жизненные обстоятельства перемалывают судьбы многих, и Форин в этом не исключение. С помощью каких пословиц можно провести аналогию? Если, к примеру, пословицы «Век живи – век учись», «Ученье – свет, а неученье – тьма» или «Плох тот солдат, который не хочет стать генералом» верны лишь отчасти, то поговорка «Что имеем не храним, потерявши плачем» – в самое яблочко. Или, как писал Высоцкий, «за всё, чем дышишь и живешь, зубами, брат, держись…»
В завершение – мистическая параллель судеб Форина и Владимира Изотова, актера, сыгравшего роль Васеньки Сарафанова в фильме «Старший сын», со столь удивительным сценарным совпадением участи, как музыкантов: кларнетиста Сарафанова-старшего и флейтиста Форина.
Как и Фарид, двадцатилетний студент ГИТИСа Володя Изотов рано добился успеха – признания кинозрителей благодаря своей блистательной игре в этом фильме, сразу ставшем классическим. Закончив ГИТИС, много лет проработал в широко известном театре на Малой Бронной, снялся более чем в десяти кинокартинах. Но, как и у Форина, с приходом плотоядных «лихих девяностых» у Владимира не заладилось: ушел из театра, перестал сниматься. Потом профукал мошенникам свою квартиру, работал охранником, протирал стекла машин на заправке. А вскоре, как и Форин, и вовсе исчез из поля зрения друзей и коллег. Пророческими для Владимира Изотова оказались слова «старшего сына» Володи, в исполнении Николая Караченцова, в адрес Васеньки: «Тонкая организация всегда выходит боком» (имелась в виду тонкая организация души).
И вот, не так давно я вновь увидел бывшего актера в передаче «Звёзды сошлись» на НТВ. Седой, тощий, с длинной бородой, но глаза «Васеньки» я узнал сразу – они не изменились. Как и у Форина, у Владимира не сложилось с супружеством. Как и у Форина, имеется дочь, с которой он также не общается. Оба сели на шеи своим матерям, живя на их пенсии. А после смерти девяностотрехлетней матери, Владимир стал питаться, фактически, святым духом, перейдя на подножный корм.
На шестидесятилетие Форина мне так захотелось его поздравить! Вдруг, думаю, хотя бы в день юбилея он решит принимать звонки. Однако его телефоны по-прежнему молчали, впрочем, другого я, честно говоря, и не ожидал. Тут вспомнил про нашего бывшего одноклассника, живущего в одном подъезде с Форином. Связался через одну из соцсетей, попросил, мол, будь другом, спустись, поздравь от моего имени, но Фарид дверь ему не открыл. Помимо прочего одноклассник сообщил, что девяностотрехлетняя «внучка Листа», уважаемая Таисс Мухтаровна, ушла в мир иной.
Грустная история…

----------

Как мы встречали новый 1981 год

Как мы встречали новый 1981 год «От сессии до сессии живут студенты весело!..»
Мы, студенты биофака Казанского университета, за три предыдущих семестра усвоили это твердо. Третий семестр, середина второго курса, подходил к концу. Точнее, он уже завершился, но до начала сессии формально оставался еще целый день – 31 декабря. Последний день уходящего густо насыщенного событиями олимпийского 1980 года – года обезьяны, животного крайне активного и любознательного. Расписание экзаменационной сессии уже красовалось на доске объявлений деканата: одни планировали начать подготовку к экзамену первого января, другие – второго, особо «одаренные» – еще позже; уж кто на что способен. Но всё это будет еще в следующем году, а пока… Пока близилась долгожданная, волнующая встреча Нового года.
Своему символу – обезьяне, прошедший год соответствовал для нас на все сто. Большинству второкурсников исполнилось восемнадцать – самый романтичный, самый бесшабашный и безмятежный возраст, хотя наполняла гордостью мысль: теперь мы совершеннолетние! За плечами были уже целых две сессии, два «колхозных» сентября, когда нас привлекали к оказанию «шефской помощи» селу. А мы с одногруппником Андреем Ширшовым, в просторечии «Ширшем», еще и в горный поход на Фаны сходили в августе.
Но самыми яркими остались в памяти летние двухмесячные полевые практики по ботанике и зоологии. Именно там мы, тогда еще первокурсники, сдружились – нет, сроднились по-настоящему. Практикум по ботанике проходил на биостанции (774 километр), по зоологии – на зоостанции, на другом берегу матушки-Волги, недалеко от устья Свияги (пристань «Рудник»). Жили, точнее, ночевали, в больших летних корпусах – каждый день нашей лесной жизни был под завязку наполнен общением и изучением природы, с погодой в то лето, слава богу, повезло. По очереди дежурили на кухне, по дню на каждую группу – кто-то впервые в жизни взялся за топор, кто-то научился топить дровами печь, это было обязанностью ребят. Ну а девчонки готовили варево на печи в больших котлах: накормить трижды в день почти двести человек, студентов и преподавателей биофака, непросто…
– О, привет! Ну что, принесла обещанное? – на пороге комнаты стояла первая гостья – одногруппница Ирочка Скипина по прозвищу «Скипа».
– А как же! – ответила она, поставив на стол накрытый полотенцем судок и принявшись часто-часто тереть замерзшие розовые щечки.
– М-м-м! Вкуснятина! – отвернув полотенце, я глубоко вдохнул аромат свежеприготовленной «шубы».
Новый год встречали в комнате № 26 университетской общаги номер один, что на Красной позиции, дом шесть. Мы – это шестеро друзей-однокурсников: двое обитателей комнаты – Фарит Зелеев, по прозвищу «Зелич», из Сухуми и Ширш из Новочебоксарска, остальные были казанцами – я и трое наших подружек. Все, кроме Зелича, впервые проводили новогоднюю ночь вне стен родного дома – как-никак совершеннолетние! Двое других жильцов комнаты уехали домой.
– А вот и мы! – в комнату без стука впорхнули, обдав легким морозцем, еще две наших красавицы: Леночка Ильина, мы кликали ее «Ленок», и Танечка Клокова – «Кло». Стоявший посреди комнаты стол украсился принесенными ими блюдом с «вечно живым» салатом оливье и большим пирогом с курицей: новый, 1981 год, по гороскопу был годом Петуха.
– Ура-а-а!!! – возликовали все.
Новогодний стол готов! Мы, пацаны, отвечали за картофан, мясцо, спиртное, свечи, хлопушки и бенгальские огни.
Комната наполнилась предпраздничной суетой: так, ложки-вилки, ножи-тарелки, рюмки-кружки, полотенца-салфетки… «Чайник! – Где чайник? – На кухне! – Так он уже выкипел! Тьфу ты, чёрт!»
Дверь комнаты хлопала не переставая. Наши девчонки, отдышавшись от мороза, удалились в умывалку – принарядиться, накраситься, причесаться. По коридорам общаги, из кухонь в комнаты и обратно, носились, как угорелые, радостно возбужденные студенты. Ежеминутно слышались торопливые диалоги: «Привет!» – «Привет!» – «Ты в какой комнате встречаешь? Заходите к нам!» – «Добро!» – «С наступающим!» – «И тебя так же! Хвост-то сдал?» – «Сдал! Ну, давай, в общем!»
Из-за тонких дверей слышались громкие, пока еще трезвые голоса, смех, песни под гитару или магнитофонные «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Разномастная шумная какофония вкупе с заполнявшими коридор аппетитными запахами, усиливали праздничное новогоднее настроение. Телевизора в комнате у нас не было, ну и ладно!
– Ой, ну какие краси-и-вые! – мы, изглотавшиеся слюны, наконец-то дождались возвращения своих лучезарно улыбающихся красавиц в «боевой раскраске» и лучших моднячих «прикидах». Заранее договаривались одеться во все пестрое – год Петуха, как-никак!
Разобрали тарелки, расселись, включили большой бобинный магнитофон «Нота»; радостным предвкушением торжества отозвался легкий хлопок пробки шампанского, в рюмках зашипело-запузырилось. «Хэппи нью йер, хэппи нью йер…» – вторила нашему чудодействию новая, только что записанная группой «АББА» песня, сразу ставшая супер-мега-хитом.
– Давайте проводим уходящий год! Пусть каждый вспомнит какое-нибудь событие кроме Олимпиады! – предложила Скипа.
– Тук-тук! Можно к вам? – в комнату, будто услышав, вошли двое одногруппников Зелича (он учился на кафедре зоологии, мы – микробиологии): Фарид Габдуллин, в обиходе «Габлин», и Шамиль Омаров, сокращенно «Шама».
– Конечно, заходите! С наступающим! Шампанского плеснуть?
– Да нет, не надо, а то мы до Нового года не дотянем: хотим всех обойти.
Исполняя идею Скипы, весело вспомнили три эпизода, связанные с Габлиным во время нашей практики на биостанции. Он страстно увлекался герпетологией. Однажды поймал в лесу гадюку, определив её в старую птичью клетку, где она и прожила целый месяц практики. «Гадючий домик» поставил на полку у двери, рядом с выключателем. Поэтому, когда кто-то пришлый шарил в темноте рукой по стенке, в ответ слышалось непонятное зловещее шипение. Габлин исправно таскал ей на трапезу лягушек. Как-то после выходного, дождливым утром народ никак не хотел подниматься. Фарид в шутку сообщил, что змея пропала из клетки. О! Любой спецназ позавидовал бы нам в выполнении команды «подъём!».
У Габлина была пониженная реакция на укусы. Он часто сажал пчёл на руку как в терапевтических, так и в саморекламных целях. Даже укус шершня добровольно отведал. Однажды, когда на берёзу возле летней лаборатории прилетел целый рой пчёл, Фарид без страха снял его и вернул хозяевам, за что был вознаграждён банкой меда. А мы, «помощники», дававшие очень ценные советы метрах в тридцати от берёзы с пчёлами, быстро помогли ему справиться с угощением.
Изучая способности своего организма, Габлин решил добровольно «отдаться» своей содержанке. Подставил гадюке руку, получив желанный укус. Потом стал подробно описывать свои ощущения, а мы, затаив дыхание, внимали его откровениям. Многострадальная кисть заметно надулась. Потом на опухоли появились зловещие зеленоватые разводы, у Фарида поднялась температура. Кто-то нервно предложил вызвать «скорую»… но тем всё и закончилось. Через два дня следов от змеиного «поцелуя» не осталось вообще.
Шама тоже был уникумом, но другого толка. На той же биостанции как-то вечером припёрлись «знакомиться» с девчонками четверо непрошеных, поддатых шабашников. Они были молодыми, здоровыми и никак не желали удалиться, несмотря на активные увещевания двух преподавательниц, потом и вовсе начали угрожать, материться. Обстановка накалялась, и тут подошедший Шама спокойно спросил: «Кто тут из вас старшой?» – «Ну я, блин, а чё?!» – Вперед вызывающе выкатился здоровенный агрессивный амбал. Шама предложил: «Давай один на один, навтыкаю – вы свалите, добро?» – «Ну, давай, ё-ма!» – усмехнулся «шкаф», он выглядел мощнее и крупнее Шамы. Ему было неведомо, что Шама не так давно являлся членом юношеской сборной Дагестана по вольной борьбе, а потому динамичный махач длился не более минуты. После чего сердобольные студентки повели огрёбшего по полной шабашника к умывальникам отмывать кровь. Трое его нетрезвых корешей, злобно рыча и скаля зубы, попятились к выходу. В ту ночь в каждом из женских корпусов дежурило по паре студентов, кто поздоровей, договорились и об оперативной связи: ситуация была тревожной, но, слава богу, обошлось.
Проводив Габлина и Шаму, мы продолжили наше веселое застолье. Тут заулыбался Зелич, вспомнив еще один забавный эпизод уходящего года. Однажды они с одногруппницей притащили зимой из марийских лесов в общагу две мороженые волчьи башки и принялись вываривать их на кухне в ведрах, чтобы черепа добыть. Но когда те сварились, пошел такой густой, аппетитный мясной дух, что они, притащив соли и хлебушка, «спороли» всё мясо, только треск за ушами стоял.
Настал черед нашей с Ширшем байки. Мы вспомнили летний поход на Фаны, организованный университетской секцией горного туризма. Завершив маршрут, спустились вниз и, оказавшись на богатейшем самаркандском рынке, просто обалдели от созерцания умопомрачительного изобилия фруктов. После горного «авитаминоза» у нас при одном их виде свело скулы, поэтому все затарились по полной. Однако ехать до Казани с пересадкой в Сызрани, предстояло аж четверо суток. Катились по жаркой пустыне – и вскоре по вагону потянуло сладковатой гнильцой, полетели рои мелких фруктовых мушек. Стало ясно: до дому наше добро не дотянет. Жрали-жрали, никак не могли осилить. К тому же, по вполне понятным причинам, оба туалета были постоянно заняты: только нас, туристов-горников, было в вагоне человек тридцать (четыре команды). Хорошо хоть через пустыню шел однопуток, и на разъездах мы, судорожно распахнув вагонную дверь, быстренько рассредоточивались за ближайшими песчаными барханчиками. Было забавно наблюдать, как, услышав гудок отправления, народ прыжками бежал к вагону, по пути натягивая штаны. Однако припасы всё не кончались, но даже смотреть на подгнивающие фрукты опротивело, а выбросить жалко. Придумали выход: проиграл в карты или в «шкурки» – изволь съесть блюдо винограда или слив. Что за «шкурки»? Очень просто. После жестокого горного солнца наши морды стали дружно облазить, поэтому придумали игру: кто снимет с себя меньший кусок слезающей кожи – тот проиграл.
Время от времени, чтоб малость размяться, мы навещали «красный уголок» общаги, где всю новогоднюю ночь не прекращались «скачки», как мы называли дискотеку.
Заветная полночь всё близилась. Чтоб создать ощущение волшебства, выключили свет и зажгли свечи. В полумраке, при мерцающем огне, лики наших подружек озарили мягкие иконописные цвета, сделавшие их еще красивее. Из коридора доносился праздничный гул, но он не мешал внезапно возникшему волнующему таинству. Есть точно отражающие состояние юношеской души строки из песни: «Ветер в голове, а я влюбленный во всех девчонок своего двора…» Так и я – мне нравились почти все мои одногруппницы. Чувствовал, что при определенных обстоятельствах могу влюбиться в любую из них. И наши три красавицы были из их числа.
Вспомнилось, как на зоостанции, стоявшей почти на самом берегу Волги, мы, юные наивные романтики, ходили на рассвете купаться. Как наши подружки – Скипа, Кло и Ленок – сбрасывали одежды. Как они нарочито строго наказывали нам: «Не подсматривайте!» – и, игриво бултыхая ножками, неглиже входили в воду, которая после бодрящей предрассветной свежести казалась парным молоком. Но, разумеется, мы тайком любовались, как первые лучи солнца, вынырнув из-за горизонта, запутывались в мокрых волосах наших русалочек, окрашивали их точёные фигурки в неестественно розовый цвет, а капельки воды, преломив солнечный свет, задорно разбегались по телу россыпями маленьких бриллиантиков…
Между тем, часы уже показывали без десяти двенадцать. Чтоб не пропустить долгожданного боя курантов, включили радио – все советские студенческие общежития были в те времена оборудованы радиоточками. Слушая новогоднее обращение «дорогого» Леонида Ильича, вся общага затихла в волнующем ожидании. Без пяти минут, без трёх, без одной… И вот, наконец, начался дружный отсчет: один удар, второй, третий… одиннадцатый, двенадцатый! «С но-вым го-дом! С но-вым го-дом!» – дружно понеслось из всех комнат.
Разом захлопали двери, общежитская братия и их гости высыпали в коридор и, радостно крича, принялись колотить пустые бутылки о стены и потолок. А несшаяся из соседней комнаты, невероятно популярная в те годы песня «Из вагантов», зримо свидетельствовала о бережном сохранении нами, студентами ХХ века, традиций студентов средневековья: «Если насмерть не убьюсь на хмельной пирушке…». Потом ходили по битому стеклу, как по ковру, под возмущённые вопли строгой комендантши общаги Флюры Шагеевны, но остановить разнузданное веселье ей было уже не под силу.
Ближе к утру по коридорам пробежал кто-то из студентов: «Мужики, все, кто общежитский! Аметьевские!» Время от времени к общаге регулярно подваливали гопники с Аметьево – им непременно хотелось помахаться. Вот и сейчас они, видимо, решили своеобразно поздравить нас с Новым годом. Услышав боевой клич, Ширш, не дожидаясь подхода основных сил общежитских бойцов во главе с грозным Шамой, выскочил из общаги и кинулся на незваных «гостей». Это было очень опрометчиво: ему махом разбили грызло и засунули в сугроб – одни ноги торчали. После коллективного разгона гопоты, возбужденный Ширш, еще в пылу битвы, отогреваясь на своей койке в комнате после «снежных процедур», стал задираться. Я ему: «Всё-всё, Андрюшенька, молчу! Ты ж у нас сегодня герой: как-никак два раза по хлебальнику получил!» Неудачливый боец, матюкнувшись, кинулся на меня. Но Скипа, наряженная Снегурочкой, казалось, безучастно курившая, мгновенно отреагировала и двумя грамотными, на удивление точными движениями уложила Ширша обратно в койку, мол, грейся дальше.
И вот уже робко засерело январское предрассветное небо. Как ежегодно отмечает грустный Ипполит Георгиевич: «Конец новогодней ночи, завтра наступит похмелье, пустота…» Но только не у нас, студентов, подсознательно настраивающихся на жаркую сессионную эпопею. Шарахнув поутру примирительный брудершафт с Ширшем, мы провожали по домам наших боевых подруг. Последним был дом Скипы. «Ну, дорогая, еще раз с Новым годом! Встретимся на консультации». Первой, как сейчас помню, предстояла сдача экзамена по органической химии. Потом залезли на козырёк подъезда её дома и, со смехом швыряя снежки в прохожих, поздравляли всех с «новым счастьем».
Промелькнуло более сорока лет с той незабываемой новогодней ночи – каждый раз, встречая Новый год, я мысленно возвращаюсь в то время. В наступившем 1981 году я-таки втрескался в Скипу, правда, безответно.
Вспоминаю неповторимый колорит студенческой Казани тех лет, глубоко вдыхая ее воображаемый аромат. Почему мы столь бережно проносим сквозь десятилетия память о своем студенческом прошлом? На мой взгляд, причины этого в особых отношениях, с присущими им открытостью, романтизмом и оптимизмом. В студенческом равенстве, обеспечивавшем общность нашего мировосприятия и житейской философии, в объединявшей нас надежде на светлое будущее. Воспоминания о студенчестве никогда не вызовут чувства досады или сожаления. Они как форпост бастиона памяти, на волне которой, как на машине времени, легко уносишься в молодость. Но как ни уютно было находиться на орбитальной станции под названием «Память», пора спускаться на Землю, на космодром, имя которому – «Действительность»…

----------

Театр для кукол (как мы в студенчестве с венграми работали)

Театр для кукол (как мы в студенчестве с венграми работали) Вместо вступления «Остановка „Театр кукол“!» – произнес через громкоговоритель немного хрипловатым голосом водитель троллейбуса шестого маршрута. Четверо наших гостей, венгерских студентов, прильнули к окну: их внимание привлекла большая серая толпа молодых людей, одетых в телогрейки и темные потертые куртёшки. На спинах многих висели рюкзаки. Кто-то смеялся, кто-то размахивал руками, а один из них упал. Было очевидно: это не похороны. Толпа стояла неподвижно, никто никуда не торопился. Одетые в нарядные платья немногочисленные женщины разных возрастов яркими цветными вкраплениями чуток оживляли серую массу толпы. Недоумение и озадаченность мгновенно напрягли мышцы лиц молодых венгров. Они силились понять: кто это и что здесь делают? Уж больно непривычным для летнего праздного города показался им «наряд» собравшихся на углу улиц Лукомского и Свердлова людей. Тем временем троллейбус, закрыв двери, покатился дальше по Свердлова в направлении «Кольца» – такое неофициальное название площади Куйбышева широко бытовало среди жителей Казани. «На Кольце», «через Кольцо», «от Кольца» – звучало сплошь и рядом, и почти никогда – «Площадь Куйбышева». «Следующая остановка – „Артёма Айдинова“», – вновь прохрипело в громкоговорителе. Венгры переглянулись и тихонько замурлыкали на своем колоритном, мелодичном, но совершенно непонятном языке. Все они были слушателями краткосрочных (две недели) курсов русского языка, сокращенно – КРЯ, проводившихся силами «личного состава» кафедры иностранных языков филфака нашего университета. В летние каникулы преподаватели кафедры малость «шабашили» на своем рабочем месте, впрочем, вполне официально. Сочетали, как говорится, «полезное с приятным»: и денежку зарабатывали во внеучебное время, и несли в иностранные массы силу и красоту нашего «великого и могучего». Аббревиатура названия – «КРЯ» – выглядела забавно; впрочем, уточка, как шутливый символ курсов, изображалась на информирующей об их ходе фотостенгазете. Мы с «Ширшем», одногруппником Андреем Ширшовым, привносили в этот, без сомнения, нужный и важный процесс творческую струю, сопровождая слушателей «КРЯ» повсюду. В нашу задачу, прежде всего, входило живое общение с целью закрепления на практике полученных ими навыков и знаний. Мы ездили с ними на «зеленые уроки» за город, участвовали во всевозможных вечеринках и конкурсах, помогали чем могли преподавателям. Улыбки не сходили с наших лиц, мы поддерживали общий позитивный тонус, пели под гитару, при необходимости сопровождали иностранных гостей по магазинам. Однако, в отличие от преподавателей, финансовое вознаграждение нам не полагалось: мы гордо именовались «гидами-общественниками» – это было нашим ответственным поручением по линии комитета комсомола. Общение наше продолжалось и вне собственно курсов, но уже с теми, с кем сошлись ближе всех. В тот раз – с четырьмя студентами, нашими сверстниками из разных городов Венгрии: двое парней и двое девчонок, звали их: Томаш, Лоци, Юдит и Жужа. Русским языком наши венгерские приятели владели по-разному. Жужу мы почти не понимали, как и она нас, впрочем, свои крайне неважнецкие знания «языка Пушкина и Ленина» она сторицей компенсировала неподдельным интересом ко всему, очаровательной лучезарной улыбкой и женским обаянием. Лучше всех владел русским Томаш, поэтому перед тем, как сформулировать фразу или вопрос, они устраивали небольшой «консилиум», после чего Томаш, с каждым днем всё уверенней, доносил до нас суть. Так и тогда в троллейбусе после их совета он вопросил: «Петья, Андрэй, а кто эти люди?» – лицезрение непонятной колоритной толпы взволновало их до глубины души. Ну, кто-кто? Наши люди, татары и русские. Впрочем, подобный ответ их точно бы не удовлетворил. Первый «сезон» Гидами-общественниками мы работали не впервые. Годом раньше мы уже были ими, получив «под командование» работников металлургического комбината из венгерского города Озд – «Озди кохасати юземек», по-ихнему. Венгрия – страна необычная. Нет, выглядят венгры обыкновенно, по-европейски, но их язык… Обычно, слыша какой-нибудь европейский язык романской или германской группы, не говоря уже о славянской, какие-то понятные слова всегда улавливаешь. Но вот мадьярский… То была истинная тарабарщина – ничего, ну ничегошеньки, хоть чуточку узнаваемого в их речи не проскальзывало. Как выражаются сейчас, но никогда не говорили в те времена, «от слова совсем» (хотя я терпеть не могу эту дурацкую фразу-неологизм). Перед приездом группы металлургов из братской, в то время, страны, уверенно шедшей по социалистическому пути развития, главный идеолог комитета комсомола – высокий худощавый молодой человек с добрыми печальными глазами на стальном волевом лице – принял нас лично. Он, поправив галстук своей безупречной костюмно-галстучной униформы освобожденного партийного функционера, пафосно поведал о предстоящей нам архиважной миссии. Мол, скоро к нам приедут братья по классу из Венгерской Народной Республики изучать с преподавателями филологического факультета русский язык. Вам ответственно доверяется создать группу для помощи в освоении ими русского языка, организации досуга, развлечений и адаптации к нашим реалиям. Поинтересовался заодно, как у нас дела со знанием венгерского. – Пока никак, но если надо, выучим. Сколько у нас времени? – бодро ответил Ширш. – Пара недель. Ладно, ребята, вы проверенные, идеологически подкованные, политически грамотные. Но если шмотки будут предлагать, смотрите у меня! Предупреждаю: живо комсомольский билет на стол положите. Впрочем, сообщить мне, кто, чем и почем торгует, можете, а я уж разберусь. Всё ясно? Что тут может быть неясного? Всё предельно ясно. «Партия приказала – комсомол ответил „есть“!» – таков был в те времена популярный лозунг. Третьим членом команды мы привлекли Олега Волкова, тоже студента биофака, по кличке «Насибулла», происходившей от его прежней фамилии. Весенняя сессия была нами успешно сдана, времени навалом. Взяли в университетской библиотеке самоучитель венгерского языка… О-о! Чёрт ногу сломит! Сорок букв в алфавите, изменяемые артикли, куча падежей, слитые со словами послелоги, заменяющие привычные нам предлоги и, до кучи, склоняемый по числам и лицам аналог английского глагола «to be». В предисловии самоучителя сообщалось, что венгерский вообще из другой, не индоевропейской языковой семьи. Впрочем, сложность языка, в свете «приказа партии» в расчет не принималась. На следующий день познакомились с преподавательницами филфака – тремя немного утомленными женщинами среднего возраста, но не без шарма. Они специализировались на обучении русскому языку иностранных студентов. В их взглядах чувствовалось профессиональное соперничество. Тем более, как выяснилось позже, распоряжения изучить венгерский им не поступало: они были профи в своем деле, не то что мы – комса, гиды-общественники. – А что вы будете делать? – спросила одна из них, что постарше. – Как «что»? Наводить мосты дружбы с братским венгерским народом! – браво выдал Ширш. – Ну и как у вас с опытом в их наведении? – ехидно поинтересовалась другая, что помоложе. – Не беспокойтесь, имеется. Например, я – агитсектор, курирую иностранных студентов у нас на биофаке! – пришла очередь и моей отповеди (иностранцев-биологов тогда было пятеро: трое из ГДР и двое – из Северной Кореи). – К тому же приступили к изучению венгерского языка! – гордо вставил свои «пять копеек» Насибулла. – А-а… – махнули рукой преподавательницы. – Знаем мы вас! Вам хоть китайский! – Это точно! – дружно согласились мы. И вот момент знакомства с братьями-венграми настал. В большой аудитории второго учебного корпуса, с большим количеством стульев и столом посередине, на котором стояла пара флажков – советский и венгерский, и несколько закупоренных бутылок минералки, мы наконец-то увидели наших венгерских товарищей. По большей части то были, как потом выяснилось, простые работяги, премированные поездкой в Казань на курсы русского языка за высокие производственные показатели. Однако от наших рабочих они отличались довольно заметно – не только импортной одеждой, но и чем-то неуловимо «антагонистическим», что выдавало в них людей «не нашенских». Женщин среднего и старшего возрастов было в их группе всего четверо. Впрочем, нашему дружескому, почти братскому общению впоследствии ничто не помешало. Только несколько напрягали их экзотические, какие-то неевропейские имена: Иштван, Ласло, Дюла, Ференц, Арпад, Дьердь, Миклош, Бэла (мужское имя). Однако потом выяснилось, что «Дюла» – это Юлий, «Иштван» – Стёпа, «Миклош» – Миша, «Дьердь» – Жора, «Ласло» – Вася, «Ференц» – Франц, но «Арпад» и «Бэла» остались непереведенными. Между прочим, в Европе имя великого венгерского композитора Ференца Листа произносят «Франц», почему у нас употребляется его венгерский аналог, неизвестно. Видимо из горячего желания сделать нашу дружбу монолитной. Главный Идеолог тоже присутствовал на встрече. Он царственно восседал за центральным столом, по-отечески оглядывая вверенную ему «паству». По правую руку от него находилась начальница «КРЯ», профессор филфака – Эмилия Агафоновна Балалыкина, по левую – старший венгерской группы, как выяснилось позже, главный инженер металлургического предприятия по фамилии Лукач. Мы, гиды-общественники, сидели немного поодаль от стола. Главный Идеолог взял слово и долго его никому не отдавал – как-никак, то была его профессия. Он складно «зазвонил» на темы нерушимости советско-венгерской дружбы, год от года крепнущего единства «братских стран социализма» и важности изучения «языка Ленина» для всего прогрессивного человечества. Потом ответную речь на довольно сносном русском стал держать Лукач. Все скучали, было жарко и душно, хотелось пить, бутылки вожделенной минералки дразнили народ одним своим видом. Однако ни открывашек, ни стаканов рядом не наблюдалось. Все терпели, кидая озабоченные взгляды на емкости с жидкостью и чуть заметно вздыхая. И тут случилось непредвиденное. Ширш, не выдержав, взял со стола бутылку и зубами начал открывать, точнее, отгрызать пробку. Ну кому из нас не приходилось бутылку пива зубами открывать? По залу прокатился провокационный звук, волнующего воображение, – шипения. Все присутствующие, забыв про толкающих речи ораторов, резко повернули головы в сторону источника соблазнительного звука. Многие судорожно сглотнули. На покрасневшем от смущения лице Главного Идеолога озабоченно забегали глазёнки: назревал международный скандал. Но один из венгров оказался смекалистым. Он подошел к столу и, вынув из кармана джинсов открывашку, протянул её Ширшу, который, благодарно кивнув, тут же ею и воспользовался, принявшись жадно глотать газировку прямо из горлышка. И вдруг неожиданно появились другие открывашки, а в аудиторию, как по команде, вошли расторопные женщины в белых халатах со стаканами на подносах, дружно зашипели и забулькали остальные бутылки. Конфликтная ситуация разрядилась, лица присутствующих повеселели, дружба с Венгерской Народной Республикой стала еще крепче. * * * И вот занятия на курсах стартовали. Они проводились в аудиториях филфака, во втором учебном корпусе. Необходимо отметить, что русский язык в то время был обязательным для изучения во всех венгерских (а также польских, болгарских, чешских и так далее) школах. Поэтому даже металлурги были с ним, в той или иной мере, знакомы. Уроки проходили в живой, непринужденной, игровой форме – нам бы так английский преподавали на биофаке. Впрочем, работяги – они работяги и есть: русский им был, по большому счету, до фонаря. Но и они увлеклись: наши преподавательницы не зря слыли мастерами своего дела, тем более, женщинами, напомню, они были обаятельными. Брутальные венгерские мужики облизывали их раздевающими взглядами: легкие летние платьица и открытые ножки этому способствовали. Сексуально венгры тогда были раскрепощены намного больше нас, граждан «Страны Советов», где, как известно, «секса не было». Словом, плотная атмосфера похоти буквально висела в воздухе. Наши филфаковки жаловались: стоишь-де, как на подиуме, физически ощущаешь на себе липкие вожделенные зыркания, слышишь непонятные подколы, сопровождаемые приглушенным «зоологическим» смешком, а после занятий чувствуешь такую изможденность и опустошенность, что со стула встать не можешь. Добавить к этому заметный запах алкогольного перегара, исходившего от некоторых слушателей «КРЯ», особенно с утра. А один из них, Ференц, вообще «не просыхал». Ну а что? Самое начало лета, отпуска, жен рядом нет, своих баб всего четверо, чем еще прикажете заниматься? Правильно, только бухать – деньжата у них водились в изобилии: труд металлургов хорошо оплачивается всюду. Правда, часть курсантов заметно отличалась от работяг и внешним обликом, и поведением – они были с заводоуправления. Выражения лиц и ухоженность рук красноречиво свидетельствовали об этом. Помимо главного инженера Лукача, это касалось прежде всего главной бухгалтерши «Озди Кохасати Юземек» Мари – крупной, миловидной, ухоженной женщины средних лет, она воспылала материнскими чувствами к Насибулле. Первый «зеленый урок» состоялся за городом, на лесном озере Лебяжье. Но прошел он так себе – ни шатко, ни валко, зажато и скованно. Почему? Верно: по смете курсов была выделена только минералка, жратвы не взяли, костер не разводили, вода в озере еще не прогрелась. Хотя наше дружное трио – Андрей, Петя и Олег – старалось поддерживать веселый тонус мероприятия вовсю, благо прихватили с собой две гитарки. «АнПеОл», как мы себя именовали, исполнял в основном русские народные и авторские песни, раскладывая их музыкальные темы на голоса. Особенно венграм нравились песни Высоцкого: незадолго до их приезда по центральному венгерскому телевидению с колоссальным успехом прошла премьера бессмертного сериала «Место встречи изменить нельзя», правда, у них он назывался «Конец „Черной кошки“». Разумеется, вся Венгрия влюбилась в Глеба Жеглова, ну и в великого Высоцкого тоже. Курсанты ехали к нам в наивной надежде купить пластинки с песнями Высоцкого, что тогда выглядело делом нереальным – у нас самих был на них сумасшедший ажиотаж. Помимо пения и веселого непринужденного общения, мы вставляли пару-другую фраз на только что «выученном» нами венгерском, что воспринималось его носителями с неподдельной радостью: венгры привыкли к тому, что их экзотический, не европейский язык нигде в мире не знают, а тут… Преподавательницы просто изумлялись: «И когда это вы только успели?» Мы отвечали: «Мол, а вот так! Вы еще в наших способностях сомневались!» Понятное дело, к нам, гидам, претензий со стороны венгров не было, да и быть не могло, но вот в остальном… И наши гости поняли: пора брать ситуацию с «зелеными уроками» в свои руки. * * * Занятия продолжились. Я всегда с интересом прислушивался к речи на незнакомых языках. Мне еще с детства казалось невероятным: ну ведь настоящая словесная абракадабра, абсолютно беспорядочный набор звуков, но для общающихся это – целый мир. Люди смеются, меняют интонацию и высоту мелодии речи, делают паузы, что-то эмоционально акцентируют. То же и венгерский. Однако мне постоянно мерещилась какая-то знакомая интонация, общий рисунок языка – как, бывает, песня, которую ты уже когда-то где-то слышал, но не можешь вспомнить. И вдруг меня осенило – удмуртский! Звучание венгерского языка отдаленно напомнило мне этот финно-угорский язык. Мы, в большинстве своем, – горожане во втором-третьем поколении, у каждого из нас, особенно в моем поколении, имелась деревня, в которую «летом ездили к бабушке». Моя родная деревня – «Новое Куршино», находилась на самом краю Вятско-Полянского района Кировской области, на границе с Удмуртской республикой. Через дом от нашего жила удмуртская семья, в нескольких километрах, уже в Удмуртии, стояла деревня Черново. При более детальном изучении на «Яндекс Карты» я с удивлением обнаружил, что и купалище на речке Люга, куда я с детства бегал окунуться в жаркий денек, тоже находилось в Удмуртии. Одним словом, родные края. До сих пор помню несколько слов по-удмуртски: «умоесь» – здравствуй, «дич буреч» – привет, «монем Петя шуо» – меня зовут Петя, сосчитаю до пяти. В Черново гнали шикарную самогонку – «кумышку», по-удмуртски, у нас в деревне – только бражку. Какой бы изысканный шотландский виски мне потом не приходилось пробовать, ощущение, что я пью кумышку, не покидало меня. Черновская кумышка «догоняла» не сразу, пилась на удивление легко. Отец рассказывал, что его дед, мой прадед, Василий Федотович, ходил в Черново к старому знакомцу-удмурту (мы чаще говорили «вотяку») менять скатанные им валенки на кумышку. Естественно, встречу хорошенько «обмывали». На полпути домой рос раскидистый старый дуб, у которого и «настигала» прадеда черновская кумышка – он всегда отдыхал под дубом часок-другой, иногда и дольше. Кстати, вторая жена Василия Федотовича, моя неродная прабабушка Мария Степановна, была родом из Удмуртии и, со слов отца, свободно говорила «по-вотянски». Но вернемся к нашей венгерской эпопее. Тогда же мне в руки попалась интересная брошюрка по истории венгров. Оказалось, что они где-то полтора тысячелетия назад жили в наших местах. Помню, на первом «зеленом уроке» исполнили «АнПеОлом» песню Высоцкого «Про загранкомандировку»: «Я вчера закончил ковку и два плана залудил, и в загранкомандировку от завода угодил…». Песня шутливая, ироничная, но и довольно сложная для восприятия не владеющими русским; из венгров ее поняли человека три-четыре. Они смеялись всю песню – мы старались изо всех сил, другие с интересом и завистью смотрели то на нас, то на них. А фраза из песни «да, говорят, они с Поволжья, как и мы…» (мы выразительно указали в их сторону) и вовсе заставила их хохотать. Когда мы закончили исполнение, понявшие эту песню, от души нам поаплодировав, быстренько изложили своим ее суть на венгерском, попросив спеть еще разок – да пожалуйста! Исполнение «на бис» сопровождалось смехом уже почти всей группы, тем более, что звучала песня от лица советского кузнеца, родственника венгерским металлургам. Мучительные вопросы: «Кто мы и откуда взялись?», «Как возник в самом центре Европы язык, абсолютно непохожий на соседние?» – волновали венгров не один век. Их древняя история была бесписьменной, существовали лишь мифические предания, что они пришли откуда-то с востока. Венгерские короли поддерживали легенду, что венгры – потомки разоривших Восточную Европу ордынцев: это льстило их самолюбию. Однако многие европейские летописи своевременно отразили факт опустошительного нашествия Чингизидов-ордынцев на земли венгров, а в одной из них и вовсе было записано: «После трех веков существования не стало Хунгарии (Венгрии)…» Нестыковка в целых три века вдребезги разбивала насаждаемую венгерскими правителями «гипотезу». Но пришли всё-таки с востока, но вот откуда?.. Мятущийся XIX век привнес в исторические исследования системный, аналитический научный подход. Молодой венгерский лингвист и этнограф Антал Регули твердо вознамерился найти ответ на вопрос: «„Откуда есть пошла“ венгерская земля?». Он много путешествовал по России и хорошо ее знал. В середине века ученый побывал на Средней Волге, в районах, населенных удмуртами и марийцами, изучая их язык и культуру. Да, некоторые их элементы были родственны венгерским, но, как в игре, «тепло», но не «жарко». Однако чутьё исследователя подсказывало, что движется он в правильном направлении. И вскоре научная судьба забросила пытливого, целеустремленного Регули в таёжные районы Среднего Приобья, столкнув его, типичного образованного европейца, с одетым в звериные шкуры охотником-манси с монголоидными чертами лица. Охотник не знал никаких языков, кроме своего, манси, но ученый его немного понял! Как и охотник – ученого. Всё лето Регули провел в стойбищах манси, одержимо исследуя их язык и культуру, а переплыв Обь, познакомился еще с одним, этнически близким манси народом – ханты. Доклад Антала Регули в Академии наук Венгрии, завершившийся выводом: «Обнаружены ближайшие этнические родственники, а, возможно, и древние предки венгров», произвел эффект разорвавшейся бомбы. Однако официальное резюме научного сообщества было резко негативным: подход ненаучный, факты неубедительны, вывод ошибочный. А ученому доходчиво объяснили «в кулуарах»: «Ну и нашел ты родственничков нам, развитой европейской нации – одеваются в шкуры, живут в шалашах, питаются олениной и сырой рыбой». Неугомонный исследователь восстал против официального мнения: «Выделите мне средства, я организую полноценную экспедицию, включу туда авторитетных этнографов, лингвистов, антропологов, историков и докажу свою научную правоту!» Его, естественно, послали подальше. Тогда он обратился в Санкт-Петербург, в Российскую академию наук, с просьбой профинансировать (выделить грант, по-нынешнему) якобы картирование региона средней Оби. Уж не знаю, как прошло «картирование», но средств на экспедицию хватило. К тому времени многие венгерские ученые, в основном, как это часто бывает, молодые, его научные идеи поддержали, а потому приняли в ней активное участие. Длительная, кропотливая работа завершилась полным успехом, а потому ныне считается доказанным научным фактом: существуют три угорских народа – венгры, ханты и манси, а регион Средней Оби именуется на венгерском «Мадьяр ёшхаза» – «Прародина венгров». Кстати, был немало удивлен, узнав, что Венгрия по-украински – «Угорщина». Да ну, скажете вы, ерунда: найти более непохожих друг на друга народов – венгров и ханты-манси – сложно. Тем не менее, в мире общепринята классификация народов по языковому признаку, ибо язык – самая долгоживущая культурная и историческая субстанция. Фенотип народа может измениться за три-четыре поколения, материальная культура – еще быстрее, нередки исторические прецеденты заимствования культур соседних народов. Кстати, по генетическим гаплогруппам, проще говоря, «по крови», венгры – уже давно славяне. Но вот язык! Пока он существует, его структура, грамматика, древняя лексическая основа не меняются. Ну а как с тем, что «они с Поволжья, как и мы»? Наверное, так и окажется без ответа исторический вопрос: почему ханты и манси остались на месте, а родственные им мадьяры, в то время, еще тоже оленеводы, начали кочевать на запад? Непостижимым образом оказались подхваченными общей стихией переселения народов в пестрой «компании» гуннов, сарматов и скифов? Или то было принципиальное решение их безвестного, могущественного вождя? Ведь это настоящий, по Гумилеву, пассионарный импульс: вот так взять и безвозвратно сняться со своих родных мест целому народу! На границе лесов и приволжских степей венгры сменили оленеводство на коневодство. Кстати, предки волжских татар, булгары, тоже прикочевали с юга, осев в средневолжском регионе уже навсегда. Было обнаружено, что несколькими веками раньше булгар в наших краях уже кочевали древние мадьяры. И в этом, помимо усердий «АнПеОла» в распространении среди них, мятежных, «великого и могучего», тоже заслуга Казанского университета, а именно профессора Альфреда Халикова, изучавшего древние захоронения. Зачастую они являются единственными источниками сведений о материальной культуре давно исчезнувших народов. Он обнаружил в нескольких захоронениях сенсационные находки – золотые пластины с изображением оленя, причем олень походил на северного! Была выдвинута гипотеза, что могильные курганы принадлежали бывшим оленеводам. Профессор Халиков предположил и впоследствии, по другим дополнительным признакам, доказал: это захоронения древних венгров, установив приблизительные границы обширного района их кочевий, позже названного «Магна Хунгария» («Великая Венгрия»). Венгры встречали его на белом коне, как национального героя, пролившего свет на значительный период их истории, удостоив высокого звания почетного члена Венгерской академии наук. Волга-реченька, Волга-матушка – не пустые для венгров звуки: память о ней отложилась у них на генетическом уровне. Татарстан воспринимался нашими курсантами как исторический потомок Магны Хунгарии, и визит в Казань, помимо углубления познаний в русском языке, представлялся ими еще и возможностью взглянуть на свою древнюю этническую прародину. Программа пребывания включала также прогулку по Волге на речном «омике», которая привела венгров просто в неописуемый восторг от созерцания величественных волжских пейзажей. Особое настроение, с помощью «АнПеОла», вновь помог создать Высоцкий: «Как по Волге-матушке, по реке-кормилице, Всуе суда с товарами, струги до ладьи…» Ответственно заявляю: их «прекрасный голубой» Дунай, увиденный мной через много лет, фактически оказался довольно неказистой, не очень широкой рекой с серо-зеленой водой, рядом не стоявшей с нашей «красавицей народной, как море полноводной». Хотя «прекрасным голубым» Дунай, возможно, и был во времена написания Иоганном Штраусом своего знаменитого вальса. Но, как говорится, «был да сплыл». Кстати, песня «Из-за острова на стрежень», не раз исполнявшаяся слушателями курсов на венгерском, оказалась очень популярной в Венгрии. До сих пор помню её начало: «Валлавол, а Волга ментью, эш эдьереш киш леань…» и так далее. «Киш леань» переводится «молодая девушка», ну та самая несчастная, на которую Стенька Разин, в итоге, не променял своих соратников-казаков. А сам типаж героя – своенравного и свободолюбивого, крутого и решительного казака – венграм, потомкам воинственных вольных кочевников, видимо, внутренне очень близок и понятен, несмотря на его жестокий поступок, воспетый в этой песне. А «одиссея» мятущихся венгров, впоследствии сместившаяся далеко на юго-запад от бывшей Магны Хунгарии, продолжилась. Покочевав еще пару веков в степях Северного Причерноморья, они, под давлением враждебного Хазарского каганата, были оттеснены к Карпатским горам. И вот, наконец, многовековой «Дранг нах Остен» в самом конце IX века завершился для них «обретением Родины» («Хонфоглалаш», по-венгерски): перевалив Карпаты, мадьяры расселились в районе междуречья средних Тисы и Дуная. Финиш! В те времена раннефеодальные государства только-только вставали на обломках некогда могущественной Римской империи. Слабая Моравская держава не смогла противостоять нашествию воинственных кочевников-венгров, уступив им большую часть своей территории. Местное население было частично истреблено, частично ассимилировано – именно тогда началось активное кровосмешение венгров и славян. Последующие почти сто лет лихие мадьяры продолжили заниматься тем же, что и раньше: набегами и грабежами – их легкая конница наводила ужас на соседние народы. Но в итоге их неизбежно бы постигла та же судьба, что и почти всех кочевых народов Европы той эпохи – аланов, яссов, печенегов, половцев и других – венгры бы исчезли. Но, на их счастье, родился на рубеже второго тысячелетия князь Иштван, первый король Венгрии – личность, несомненно, пассионарная. Он осознал неминуемость и важность эпохального выбора: «Не осядем, не примем христианство, не начнем развивать ремёсла, торговлю и земледелие – бесследно канем в лету в течение века, а может, и ранее». Иштван Первый сломил сопротивление племенных князей, не желавших менять привычный образ жизни, и пригласил миссионеров из Ватикана крестить венгров, за что впоследствии был канонизирован католической церковью, войдя в историю как «Иштван Святой». Вот так, осев и «остепенившись», попав в круговорот исторических событий Европы, и превратились бывшие оленеводы и степные кочевники в обычный европейский народ. Почвы в Венгрии благодатные, это самая распаханная страна Европы. Процветает садоводство и виноделие. И только язык свидетельствует об их насыщенном историческом «вояже» с тундро-таёжных просторов западной Сибири в центр Европы. Я пристально вглядывался в лица своих подопечных курсантов в поисках маломальских монголоидных черт, но не находил их: древний угорский генетический компонент в результате многовекового кровосмешения ушел глубоко в рецессив. Думалось: да-а, ребятушки, а ведь всего каких-нибудь сорок-пятьдесят поколений назад ваши предки с гиканьем носились верхом на конях по просторам Европы с луками и копьями. А вот теперь, погляди-ка на них! Кстати, когда я активно сыпал историческими терминами на венгерском, они выражали удивление и искреннее восхищение, повторяя: «Петья, тебе обязательно нужно побывать в Венгрии!» На что я, не без подкола, с улыбкой отвечал им: «А вам – в „Мадьяр ёшхазе“!» – «Прародине венгров». * * * Занятия, тем временем, шли полным ходом. Подошел черед следующего «зеленого урока». Что можно сказать? Молодцы, венгры! По приезде на Лебяжье в салоне автобуса, кстати, венгерского «Икаруса», задержалось несколько крепких мужиков: «Мы сэйчас! Идытэ!» Все двинули в сторону уже знакомой полянки у озера. Сзади раздался до боли знакомый сладостный звук, когда одна полная бутылка стукается о другую: четверо курсантов пёрли несколько огромных сумок. Все заулыбались, кроме немного напрягшейся Эмилии Агафоновны, ибо сценарий «зеленого урока», похоже, несогласованный с руководством, предугадывался безошибочно. В этот раз присутствовавших было больше: мы с Насибуллой прихватили своих подруг – обе Ирины, обе учились в одной группе биофака двумя курсами младше. Ширш к тому времени успел надеть на шею хомут супружества, его беременная жена-однокурсница Лидочка находилась в Лениногорске, в академическом отпуске. Появление двух симпатичных девушек было встречено венграми очень радушно. Мы смотрели на тяжеленные баулы, сглатывая слюнку: наверняка тот заманчивый перезвон происходил не от бутылок с пресной минералкой. Кстати, ящики с ней, убогой, тоже сиротливо стояли в проходе автобуса, но на этот раз нетронутыми уехали назад. На импровизированные скатёрки, развернутые прямо на траве, стало выгружаться содержимое сумок. М-м-м… Тут вам и венгерское салями с паприкой, и различные паштеты, и овощные консервы «Глобус», и, главное, вина – «Токайское», «Бычья кровь» и «Рубин». Сие изобилие венгерского пищепрома органично дополняли бутылки с русской водкой и казанским пивом. На полянке вскоре весело затрещал костерок. И «зеленый урок» стартовал! Начался он с тоста в честь советско-венгерской дружбы. Лицо Эмилии Агафоновны красноречиво выражало явное неудовольствие, но за такой знаковый тост и начальнице «КРЯ» пришлось что-то пригубить. Впрочем, общеизвестно: «Кто платит, тот и заказывает музыку». Думаю, даже Главному Идеологу не удалось бы воспрепятствовать веселому возлиянию, хотя «Инструктор» из песни Высоцкого «Про загранкомандировку» наставлял: «Будут с водкою дебаты, отвечай: Нет, ребята-демократы, только чай!» Правда, на крепости интернациональной дружбы колоритная загородная вакханалия в итоге отразилась самым лучшим образом. Но ведь если разобраться, это же бардак: венгры тостуют и поят русских! На нашенской-то территории! Преподавательницы, тем временем, организовали какие-то подвижные языковые игры – венгры с энтузиазмом в них участвовали: кричали по-русски, бегали, смеялись, визжали, как дети. В паузах вновь выпивали-закусывали. «Йо-о-о!» (хорошо-о-о, по-венгерски). Сунул руку в озерную воду – за время с предыдущего урока она чуток прогрелась. «Международный заплыв!!!» – громко скомандовал я, снимая штаны. «Нет, Петр! Нет! Нельзя! Прекрати!» – протестующе возопила Эмилия Агафоновна. «Зеленый урок» точно пошел не по сценарию. Но было поздно: рядом со мной уже стояло пятеро бравых, поддатых разгоряченных венгров в трусах. «Что ж, – подумал я. – Слово пацана! Как принято в Казани, „за базар надо отвечать“!» И первым вошел в достаточно прохладную воду, градусов восемнадцать, не более. Слава Богу, заплыв на другой берег Лебяжьего и обратно завершился благополучно, я пришел первым. На берегу уже ожидали восторженные болельщики со стопариками водки и закусью в руках. «Победила дружба!» – громогласно объявил я и, крякнув, хлопнул стопку. Весело пляшущий костерок оказался как нельзя кстати. «Петр, очень прошу тебя, не надо больше…» – умоляюще всхлипнула Эмилия Агафоновна. «Хорошо-хорошо!» – успокоил ее. Тем временем бухарик Ференц демонстрировал «мастер-класс»: он виртуозно открывал бутылки с пивом о пряжку ремня или, чиркнув крышечка об крышечку. Потом создавал такое мощное отрицательное давление в ротовой полости, что содержимое со свистом вылетало из бутылки в течение трех секунд. Кстати, это он на первой встрече пощадил зубы Ширша, подав ему открывашку для бутылки. Мы обнаружили, что качество общения на любом иностранном языке находится в прямой зависимости от количества «залитого за шиворот». Уровень русского у венгров резко подскочил, ну и мы, гиды-общественники, что-то бойко балакали на языке Петефи и Кальмана. Наши филфаковки, казалось, смотрели на нас с завистью. Да уж, Главный Идеолог, своевременно поручив изучение венгерского, мудро позаботился о нашем привилегированном положении. Всё время урока мы, трио «АнПеОл», пели – и русские народные песни, и авторские, и «Из-за острова на стрежень» на венгерском. Даже вполне сносно подпевали какую-то их песенку со словами «Сеп серетуё де сеп серетуё, иген иген им товаб!» («сеп» – красивый, «серетни» – любить, «иген» – да), ловя себя на мысли: надо ж, какую «экс-оленеводы» хрень поют! Впрочем, мелодийка звучала довольно бравурная, да и тема затрагивалась возвышенная – про любовь. Кто-то из курсантов вновь попросил нас, гидов, спеть песню Высоцкого «Про загранкомандировку» – нет проблем, «тешек» (пожалуйста, по-венгерски)! Вновь веселый смех, вновь оживленная реакция на фразу: «Да, говорят, они с Поволжья, как и мы», вновь «бурные продолжительные аплодисменты» по ее завершении. Тут, скосив взгляд, замечаю, что Эмилия Агафоновна опять смотрит на нас с нескрываемым недовольством, чтоб ей… Дескать, нашли что петь! Ирония и сарказм этой песни обычно задевали тонкие чувства «правоверных» марксистов-ленинцев. Но ничего, потерпит! Извините, это вам не кто-нибудь, а Вы-соц-кий! Ирочка, подруга Насибуллы, с интересом прислушивалась к венгерской речи, пытаясь найти что-то схожее со своим родным марийским – как и удмуртский, финно-угорским языком. Так, говорит, пара похожих слов, не больше, но общее звучание тоже напоминает марийский. Трое курсанток-венгерок держались чуть поодаль и постоянно курили. Лишь Мари была поближе к Насибулле – выяснилось, что он очень напоминал ей сына. Обделенные вниманием своих мужиков, закованные в плотные брючные костюмы венгерки, похоже, отчетливо осознавали, что они – «чужие на этом празднике жизни». Одну из них мы промеж себя прозвали «Вешалкой» из-за ее костлявого телосложения. Наши преподавательницы, за исключением солидной, представительной Эмилии Агафоновны, разительно отличались от них в лучшую сторону: обаятельные, веселые, подвижные, раскрасневшиеся, в летних сарафанах. Со временем они малость попривыкли к сексуально озабоченному настроению своих венгерских «учеников». Ну а наши Ирочки, подружки-студентки, вообще были вне конкуренции, особенно «Олежкина» Ирочка. Она была самой красивой на том «зеленом уроке»: ее идеальную фигурку облегало воздушное летнее платьице с игривыми оборочками, чуть завитые светлые волосы струились по плечам, а стройные ножки украшали лёгкие изящные туфельки. И косметики в самый раз – красавица Ирочка походила на букетик свежих полевых цветов. Она напоминала главную героиню советско-венгерского фильма «Отпуск за свой счет» Катю Котову – эта картина годом раньше вышла на экраны, став очень популярной в обеих странах. Венгры осыпали подругу Насибуллы комплиментами, оказывали ей активные знаки внимания. И тут я заметил, что Лукач не сводит с нее глаз. Ну просто никого и ничего не замечает вокруг, не участвует в играх, ни с кем не общается, сидит и неотрывно зырит на нее, как истукан, с какой-то неясной улыбочкой. Тем временем, насыщенный событиями погожий летний денек незаметно склонился к закату – пора трогаться домой. Коснувшееся верхушек сосен, усталое солнышко озолотило всё вокруг. Мы принялись собираться, устранять следы нашего лесного пикника, все были очень довольны. Да уж, второй «зеленый урок» не шел ни в какое сравнение с первым. «Олежкина» Ирочка и Лукач сидели рядышком, что-то живо обсуждая. Насибулла косил на них взглядом, но не акцентировал на этом внимания: советско-венгерская дружба – превыше всего! Общаются да и общаются, почему нельзя? Автобус покатился в сторону Казани. Мадьяры опять затянули свою дурацкую «сеп серетуё де сеп серетуё…». Мы сопроводили их до гостиницы при МЦ (Молодежном центре), где они проживали, что напротив Кремля, за Ленинской дамбой и мостом через Казанку. Ну, дорогие венгры, спокойной ночи, за всё «надьон кёсоньюк» – большое спасибо, хотя точный перевод этой фразы – «очень благодарим», впрочем, дословно немножко не по-русски. * * * Занятия на «КРЯ» потихоньку близились к завершению. И вот, через день после того незабываемого «зеленого урока», ко мне зашел взволнованный, возбужденный Насибулла – он жил через дом от меня – и сразу взял с места в карьер. – Блин, я этому Лукачу, в натуре, грызло разобью! Слово пацана! – когда он психовал, то всегда чуть подергивал головой, часто моргал, причем глаза не просто мигали, а на мгновение как бы зажмуривались. – Старина, что случилось? – Прикинь, он с моей Иркой встречался, водил в ресторан, «снять» пытался, коз-з-зёл! – его кулаки резко сжались. – Кто тебе это сказал? – во мне тлела надежда, что это – свист. Впрочем, про себя невольно отметил: мол, ты-то, жмот, вообще ее никуда, кроме своих грёбаных туристических слетов, не приглашаешь и подарков не даришь, а девчонки о-о-очень это ценят. – Она сама и сказала! Я еще удивился, что у нее вчера на руке новый дорогой браслет появился! Действительно оказалось, что этот престарелый венгерский ловелас пригласил Ирочку на свидание, она, святая простота, согласилась. Приняла дорогой подарочек, посидели в ресторане – Лукач заметно «накидался», бывает. Потом попросил проводить его до гостиницы, иначе он якобы может заблудиться. В фойе отеля предложил подняться к нему в номер: там, мол, завалялась бутылочка дорогого редкого марочного вина – в общем, ситуация весьма тривиальна и прозрачна, как стекло. Но только в номере до сознания Ирочки дошли коварные намерения старого, похотливого козла, решившего, что она его обнадежила. «Позднее зажигание»? Она активно возмутилась, мол, отвали, старый пень, пообещав на него нажаловаться. – Что, и Олегу тоже скажешь? – обеспокоенно вопросил решительно отшитый ею потомок древних кочевников и пригорюнился. – Конечно, скажу!!! – ее лицо раскраснелось от негодования. Бабахнув дверью, дочь марийских лесов, не попрощавшись, выскочила из номера. Короче, Лукач реально нарвался на конкретную разборку с казанским пацаном. Назавтра Лукача на занятиях не оказалось: немного приболел, объяснили коллеги. Что ж, бывает. Насибулла не выглядел, как прежде, раскованным и общительным. Мари это заметила: «Олег, у тебя что-то случилось?» – «Да нет, всё нормально». Кстати, их отношения с Ирочкой тоже напряглись: ей был «инкриминирован» сам факт несогласованного с ним похода в ресторан с чужим мужиком, пусть и горячим приверженцем нерушимой советско-венгерской дружбы. И на следующий, предпоследний день курсов Лукача не было видно: не до конца выздоровел. Что ж, тоже ясно. Насибулла, тем временем, маленько поостыл, начав улыбаться, к радости заботливой внимательной Мари. Однако в последний день их пребывания должны были выдаваться свидетельства об окончании «КРЯ». Вчерашним слушателям предстояло также заполнение анкет с вопросами о качестве прошедших курсов, изложением замечаний и пожеланий, словом, предлагалось оценить работу принимавшей стороны. Обещали-с пожаловать-с аж сам Главный Идеолог. Поэтому Лукач ну никак не мог позволить себе отсутствовать, всё-таки он был, напомню, старшим венгерской группы. Вечером – прощальный торжественный ужин в ресторане гостиницы МЦ, и поутру через Москву домой, в родную «Мадьярорсаг» – Венгрию, по-ихнему, хотя точный перевод этого слова – «Страна венгров». Забыл упомянуть, что группа слушателей «КРЯ» была довольно большой, поэтому с самого начала ее разделили на три подгруппы, занимавшихся порознь, соответственно, и преподавательниц было трое, Эмилия Агафоновна решала, в основном, административные вопросы. Общий заключительный сбор предстоял в той же большой аудитории, где не так давно, страдавший от жажды Ширш, стачивал свои зубёнки о бутылочную пробку – венгры всегда весело вспоминали тот забавный случай. Мы, гиды-общественники, прихватив гитарку, пришли раньше окончания последнего занятия. Взволнованный Насибулла, изо всех сил пытаясь выглядеть спокойным, прислушивался к каждому шороху за дверью. Его глаза ежесекундно жмурились, ноздри подрагивали. Наконец, в аудиторию, галдя на своём экзотическом угорском наречии, начали входить радостно возбужденные курсанты вместе с полюбившимися им, ставшими родными преподавательницами. Величаво вплыла почтенная Эмилия Агафоновна. Из «высшего» руководства была только она, Главный Идеолог, гад, кинул: никаких шмоток нам никто не предлагал, курсы прошли почти без происшествий, а потому тратить время ему было незачем – и слава богу. Последним бочком-бочком скромненько вполз отвергнутый Ирочкой Лукач и, вымученно нам улыбнувшись, сел подальше, «на галерку». На этот раз всё было намного проще и непринужденней. Первой выступила Эмилия Агафоновна и, поблагодарив наших гостей за участие и извинившись за организационные накладки, стала по одному вызывать их к столу для вручения документа. Каждый экс-курсант, на заметно улучшившемся русском, произносил теплые слова, искренне всех благодарил, торжественно обещая приехать в Казань еще раз. Было приятно. И вдвойне приятно, что каждый из выступавших поминал добрым словом нас, трио «АнПеОл». Последним вышел Лукач. На этот раз он не «растекался мыслию по древу» и, не глядя в нашу сторону, вякнул что-то дежурное, впрочем, нас, гидов-общественников, тоже по-доброму упомянул. Наконец венгры приступили к заполнению анкет. Поднялся негромкий гул: они советовались, подглядывали друг у друга. Первым «отстрелялся» Ференц – через минуту он подал анкету, на которой наискосок крупными буквами было написано: «Всё понравилось, всё хорошо!». И, попрощавшись, удалился, видимо, высосать бутылочку-другую пивка. Мы с Ширшем переглянулись, встали и, потянув за рукав ревнивого Насибуллу, сказали, что тоже, мол, пойдем, дескать, дела, пообещав вечером прийти в ресторан. Я заметил, как Лукач тайком исподлобья наблюдал за нашим удалением и, как мне показалось, облегченно вздохнул. Для прощального ужина был арендован банкетный зал ресторана гостиницы МЦ. Опять зазвучали речи о дружбе и классовой солидарности, хором под гитару распевались русские и венгерские песни, которые мы разучили на «зелёных уроках». Хвать! Глядим, за столом нет Лукача и Насибуллы. Мы с Ширшем вышли из банкетного зала, обеспокоенно озираясь по сторонам. Соперников – молодого и старого, нигде не было видно. Пройдясь туда-сюда, вернулись в банкетный зал. Нас охватило волнение. Думаем: если Олег, а он был выше того на полторы головы и шире в плечах, отмутузит Лукача, за своего главного инженера и старшего по группе могут вступиться его коллеги, ведь Насибулла ни за что не объяснит им, почему он, нормальный казанский пацан, так поступил. Скорее, скажет, дескать, простите меня, пьяного дурака. Тогда советско-венгерские отношения могут откатиться на сорок лет назад, когда мадьяры были союзниками Гитлера, а этого ну никак нельзя было допустить! В общем, мы загрустили, даже протрезвели. Однако наши опасения оказались напрасными. Минут через пять в зал вошли целёхонький Лукач и Насибулла с какой-то шкатулочкой. Мы вышли втроем подышать на воздух, наш корефан-ревнивец рассказал, что Лукач САМ предложил ему выйти побазарить. И вот, говорит, стоит передо мной этот, едрит твою, козёл – покоцанный возрастом, маленький, лысоватый – и что-то жалко блеет. И куда, думаю, подевались вся моя идейная грамотность, пролетарский интернационализм и высокие дружеские чувства к братскому народу? Остались только ненависть к мужику, пытавшемуся совратить мою девушку, и горячее желание набить ему морду. И тут он, вкрадчиво так, произносит, мол, извини меня, у нас с Ириной ничего не было, просто дружеское общение. Я, говорит, промолчал, хотя сказать было много чего, но вряд ли бы он понял. Впрочем, бить его почему-то расхотелось. «На, возьми на память», – и протягивает мне украшенную изящной резьбой деревянную шкатулку, внутри неё на бордовой бархатной подушечке – шикарный блестящий нож. На инкрустированной рукоятке – красный кругляшок с эмблемой завода: тремя буквами «ОКÜ» (из буквы «О» торчал рельс) – «Озди Кохасати Юземек», Оздинский металлургический комбинат. Я, – говорит, – машинально взял подарок, подумав: вот и цена всей дружбе. Прощальный вечер, тем временем, подошел к концу. Ференц хорошенько «нагрузился», однако уверенно держался на ногах. Мы обнялись с каждым гостем, обменявшись адресами, все наперебой приглашали приехать в гости, в «Страну венгров». Впрочем, дружеская переписка, как это часто бывает, закончилась, не начавшись. Лишь Олег и Мари потом пару раз черкнули друг другу. Она ему на прощание тоже что-то подарила, он благодарно принял, забыв про наставления «Инструктора» из песни Высоцкого: «От подарков их сурово отвернись, мол, у самих добра такого завались!». Ну, дорогие «мадьярок» (венгры), всем «надьон кёсоньюк», «а висонтлаташра» (до свидания)! * * * На следующий день мы втроем снова пришли на кафедру иностранных языков. Заглянули в опустевшие аудитории, где еще вчера шли занятия с венграми. Без ставшего привычным курлыканья на европейской разновидности колоритной «ханты-мансийской» речи, немного взгрустнулось. Однако нам не терпелось взглянуть на анкеты, поскольку там, помимо прочих, значились два ключевых вопроса: «Что вам понравилось больше всего?» и «Что вам не понравилось больше всего?». Вопросы были сформулированы чётко, прямо, соответственно и ответы на них ожидались честные и откровенные. Правда-матушка тогда была не особо в чести: ее, упрямую, всё время хотели причесать и прилизать, чего стоила еженедельно выходившая на первом общесоюзном канале передача – «Советский союз глазами зарубежных гостей». А тут представилась уникальная возможность увидеть реальную Казань «глазами зарубежных гостей», пусть и из родного соцлагеря. Постучавшись, вошли в кабинет Эмилии Агафоновны, поздоровались. Поскольку не исключалась возможность привлечения нас в качестве гидов-общественников в дальнейшем, хотелось обсудить итоги нашей бурной деятельности, выслушать ее пожелания и критику. Хотя я предполагал, за что нам и конкретно мне влетит. На углу ее стола лежала стопка вчерашних, заполненных венграми, анкет. – Ну что, ребятки, в целом вы молодцы! – профессор начала разговор с позитива. – Мы старались! – мы радостно улыбнулись, хотя и так об этом догадывались. Впрочем, далее по логике должны были услышать ее «но…» и не ошиблись. – Но кое-что надо бы обсудить. Кстати, ваш венгерский меня сразил! Мы промолчали, понимая, что дальше начнется внушение. – Зачем вы пили с ними? Сами же пели: «Нет, ребята-демократы, только чай…». – Ну, как зачем? Нас угостили – загород, знаете ли, непринужденная обстановка, природа, озеро… Никто нас ни о чем не предупреждал, просили сообщить только о попытках торговать шмотками, но этого не случилось. Привезти бухло – их инициатива. И потом, никто же не перепил, на рога не встал. – Да? А твой, Петя, «международный заплыв»? Да я чуть с ума не сошла, пока вы плыли! А если бы кто-нибудь утонул?! – Ну не утонул же… – неуверенно, краснея, ответил я; ее абсолютная правота была очевидна. – Эмилия Агафоновна, больше не повторится! Чесслово! – Надеюсь, ребята… – она глубоко вздохнула. – Да! И больше не пойте, пожалуйста, «Про загранкомандировку»: эта песня, как бы помягче выразиться, ну, не совсем уместна. Мы молчали. И вдруг нам так стало ее жаль! Господи, думаем, немолодая, уставшая женщина, такая ответственность, пашет, старается всем угодить, а тут столько балбесов, что молодых, что старых, что наших, что не наших. – Кстати, Олег, ты последние дни как-то странно себя вёл – не пел, даже не улыбался. Прямо выпадал из вашего трио, все наши заметили, – начала новую тему Эмилия Агафоновна. Насибулла мгновенно покраснел, задергал головой и стал ежесекундно зажмуриваться. – Да Лукач, гад, его подругу пытался охмурить, не вышло, – ответил за него Ширш. – Коз-з-зёл! – смачно выдала профессор. – Я сразу так и поняла: на озере пялился на нее во все глаза, потом ты, Олег, загрустил, потом он, типа, заболел, на банкете куда-то вдвоем вышли. Значит, она тебе всё-таки сама доложила? Кстати, венгры всё знали: заметили его ступор на озере, потом некоторые из них видели их идущих в гостиницу, как они оживленно общались в фойе, поднялись к нему в номер. Как она вскоре пулей выскочила из гостиницы. И, несмотря на его высокое служебное положение, выговорили ему всё, что он заслуживал – уж больно ты, Олег, им нравился. Мари, правда, ни о чем не известили – незачем ей знать. Мне один из венгров потом всё рассказал. – Да-а?! – встрепенулся Насибулла. – Так значит, стоило ему… Тут он осёкся. – Не стоило, Олежек, не стоило. Но и твоя подруга пусть будет поосмотрительней: с этими ребятами нужно держать ухо востро! – Эмилия Агафоновна, откровенность за откровенность: тот венгр, который вам всё доложил, наверное, был не простым слушателем курсов? И Лукачу дома «вдуют»? – поинтересовались мы. – Лишние вопросы, ребята, – недвусмысленно ответила профессор. – А можно почитать их анкеты? – мы никак не хотели от нее отставать. – Анкеты?.. Понимаете, они для служебного пользования, мы их даже нашим преподавательницам не даем, просто потом информируем о том, что имеет непосредственное отношение к ним и к учебному процессу. Обычно эти анкеты сразу забирает Главный Идеолог… – устало сказала она, но вдруг, замерев на мгновение, махнула рукой. – А, прочтите! Прочтите. Только никому об этом не говорите. А то вчера он даже не соизволил прийти – занят, видишь ли, был. Сегодня позвонил мне, занесите, дескать, анкеты ко мне в кабинет – еще гонять меня будет! Мы схватили стопку анкет и, чуть не стукнувшись лбами, с интересом принялись их читать. Конечно, было написано с ошибками: у кого больше, у кого меньше, не совсем по-русски, но тем не менее… Итак: «Что вам понравилось больше всего»? На первом месте у всех – речная прогулка по Волге. Еще бы! Правда, несколько человек написали вместо слова «прогулка» – «судоходство», но суть была ясна. «О, Волга, колыбель моя…». На втором – мы, красавцы: «общение со студентами-гидами Андреем, Петей и Олегом». Ну разве не орлы?! На третьем – наши преподавательницы (только у мужиков, у венгерок – нет). Далее ответы разнились. Кто-то написал: «город Казань», кто-то – «зеленые уроки», кто-то – «купание в озере», кто-то – «игры и песни», кто-то – просто «занятия». Естественно, значились в ответах и «казанские девушки и женщины» (устно венгры нам как-то поведали, что парни в Казани – «не очень», что неудивительно, обратное выглядело бы, как минимум, странно). Некоторые написали, «что можно купаться в Волге», ибо ни одному венгру не придет в голову залезть в Дунай в городской черте, особенно Будапешта. Но наше внимание привлекли два ответа на этот вопрос. «Что в Казани много красивых деревянных домов». Сейчас обычно в комментариях на такие посты ставится много вопросительных знаков, мы точно никак не ожидали увидеть такой ответ. Но, как говорится, «написанное пером не вырубишь топором». В своё время большинство домов в Казани, как и в любом другом городе средней полосы, кроме столиц, были деревянными. Некоторые – настоящие памятники деревянного зодчества, иногда первый этаж был кирпичным, второй – деревянным. Я каждый день видел их по пути в университет, проезжая на троллейбусе по улице Свердлова, ныне Петербургской, через Суконную слободу, сохранявшую в те годы облик столетней давности: деревянно-резную, патриархальную, с яблоньками во дворах и классическими бабушками на скамеечках. Целые районы города были тогда деревянными – Калуга, район на Волкова, Федосеевская и, частично, Старо-Татарская слобода, где прошло моё раннее детство. На некоторых домах висели таблички «Памятник архитектуры. Охраняется государством». Конечно, такие дома быстро ветшали: дерево, увы, недолговечно. И тем не менее, в новые времена от деревянного «наследства» власти решили избавиться – хлопотно содержать, да и земля, занимаемая деревянными «ветеранами» в центре города, ой как недёшева, поэтому деревянную застройку сносили целыми кварталами. Лишь двухэтажный деревянный дом, где находится музей Ленина, сохранился, да деревянные новоделы на пешеходной зоне Старо-Татарской слободы красуются. Не знаю-не знаю… Кое-что, мне кажется, можно было сохранить. В соседнем с Новосибирском Томске на деревянное зодчество «молятся», реставрируют, восстанавливают – смотрится очень живописно и, как сейчас умно выражаются, аутентично. Потому и называют неофициально красавец Томск – Сибирскими Афинами. А что до Европы… Есть русская поговорка: «От трудов праведных не наживешь палат каменных», то есть каменный дом в России – признак состоятельности. В Европе же сейчас наоборот – престижнее жить в деревянном доме. «Что в Казани всё есть» – тот ответ и вовсе вызвал у нас шок. В восьмидесятых годах существовал огромный дефицит, как нам казалось, «всего». Дефицит не покупали – «доставали». Прежде всего это касалось жратвы, тряпок, обуви, книг, мебели и автомобилей (обширный список можно продолжить). Но оказалось, венгры по продуктовым, мебельным, книжным, обувным и магазинам одежды не ходили: их это не интересовало, своего хватает. Домой они везли транзисторные радиоприемники, малогабаритные телевизоры с ручкой, складные велосипеды «Кама», электрокофемолки, фарфор и прочее – всё, что у них было либо в дефиците, либо очень дорого. Поэтому в Казани они купили, что их интересовало, потому-то и возникло впечатление, что у нас «всё есть». Мда-а-а… Теперь, что им «не понравилось больше всего». Транспорт. От гостиницы в МЦ до университета они каждый день добирались самостоятельно, да еще в часы-пик. Пассажиры, говорят, грубые, толкаются. Впрочем, не уверен, что в часы-пик в Будапеште все одеты в белое-пушистое и мурлыкают. Мухи. Да, старый обветшавший жилой фонд в центре Казани тогда был обширен. Во многих домах коммунальные удобства – во дворе. Как вспомню запах из этих дворов на улицах Баумана или Островского, надписи аршинными буквами «туалета нет!» на стенах арочных проходов в них. Отсюда и вредные насекомые. На неделю в гостинице отключали горячую воду. Да, как всегда летом, у нас проводится профилактика труб отопления и водопровода, поэтому, не согласовав с руководством курсов, ее отрубили. Возможно, отключили бы и на подольше, но тут, видимо, вмешался кто-то из старших «коллег» Главного Идеолога. А может, коммунальщики оперативно управились, не знаю. Помню лишь зачуханные, несчастные лица венгров, не привыкших к холодному душу. По слухам, даже хотели идти напрямую жаловаться в обком, благо он был от них недалече. Недовольный Лукач, еще до неудавшегося «съёма», с возмущением буркнул как-то: «Рано еще Казани принимать интуристов». На что Ширш резонно возразил: «Ну и чё? У нас в общежитии полгода нет горячей воды – и ничё!» Закончив чтение, отдали анкеты Эмилии Агафоновне. – Ладно, ребят, мне идти надо. Докладную, что вы бухали, пели «неправильные» песни, лезли в холодную воду – писать не буду. Главное, венгры остались вами очень довольны. – Спасибо, Эмилия Агафоновна! Всё ясно. До свидания! – мы поняли, что «продолжение следует». Выйдя со второго учебного корпуса, решили поехать в общагу к Ширшу хлебнуть пивка. Насибулла, вновь немного покраснев, улыбнулся: – А еще мне Мари сказала: хорошая у тебя девушка, женись на ней! На что, вмиг воспрявший Ширш, не так давно утративший вольный статус холостяка, живо отреагировал: – Какой базар? Так женись на ней! Второй «сезон» Начало второго «сезона» нашей «гидности» обошлось без предварительной «высочайшей» аудиенции с Главным Идеологом. Секретарь комитета комсомола биофака Ильгизар Рахимов, ныне профессор Казанского университета, буднично выловив меня на лестнице главного корпуса, поинтересовался: не хотим ли мы вновь поработать на «КРЯ» филфака. «Хотим!» – мгновенно отреагировал я, даже не согласовав с Ширшем своё решение. Насибулла, к сожалению, отбыл на полевую практику: он учился на почвоведении, мы кликали студентов этой кафедры «почвоедами» или «почвогрызами». И вскоре вновь состоялась встреча с родной Эмилией Агафоновной и преподавателями курсов. Из прошлогоднего состава осталась только одна сотрудница, зато добавился аспирант кафедры иностранных языков. Он всюду ходил с теннисным мячиком, стукая им об пол: как выяснилось позже, у него был свой метод работы – бросал мячик отвечающему курсанту, тот, ответив, должен был кинуть его обратно. В этот раз групп было две: болгарская и венгерская. Через несколько дней в той же аудитории на втором корпусе все внимательно слушали Главного Идеолога, вновь исправно молотившего ту же речь, что и годом ранее. На столе ровными рядами стояли бутылки с минералкой и дефицитной в то время «Пепси-колой», рядом красовался поднос со стаканами и открывашками – прошлогодний «урок» пошел впрок. Болгары – несовершеннолетние девчонки и всего один парень из какого-то колледжа – владели русским на порядок лучше венгров, что неудивительно: «братушки» как-никак. Кстати, беглая болгарская речь была довольно непонятна, так, отдельно выхваченные знакомые слова. И к чему мы так и не привыкли – когда болгары соглашались, они отрицательно мотали головой, хотелось крикнуть, мол: «Ну что вам, блин, опять не так?» Однако болгары были нам неинтересны: малолетки, к тому же трое сопровождавших их учителей вились над ними, как наседки над цыплятами. Нас, конечно же, интересовали венгры. Они представляли собой сборную команду студентов со всей страны, главным образом из Будапешта. «О! Опять, родные, заголосили…» – помнится, с улыбкой молвил Ширш, заслышав знакомую мадьярскую «мову». Проживали все слушатели «КРЯ» в той же гостинице на МЦ (воду, слава богу, не отключали). Занятия стартовали. В этот раз никакого вожделенного рассматривания преподавательниц и сальных шуточек, сопровождаемых утробным смешком, никакого утреннего перегара не замечалось. Всё было корректно и дисциплинированно: студенты, несравнимо больше оздинских металлургов, были заинтересованы в совершенствовании знаний русского языка. Занимались венгры и болгары, разумеется, раздельно. Тем не менее, «зеленые уроки» на Лебяжьем проводились с обеими группами совместно. Наш с Ширшем, теперь уже дуэт, вновь старался вовсю. Разок я брал с собой свою подругу. «Олежкина» Ирочка не поехала: Насибулла строго-настрого запретил ей даже приближаться к венграм, а нас попросил проследить за этим. Июнь стоял благодатный, вода хорошо прогрелась, купающихся казанцев было полно, а потому Эмилия Агафоновна разрешила залезть в воду. «Но только не дальше десяти метров от берега!» – скомандовала она. Что ж, хорошо —: «йо» по-венгерски, «добре» по-болгарски. Конечно, общение с равными нам по возрасту и статусу студентами было намного интереснее и содержательнее, чем с металлургами. Внешне они почти не отличались от нас, советских студентов, и тоже состояли в рядах своего «комсомола» – «Кишхазанкерт». Венгры постоянно просили у нас гитару, чтоб исполнить самим современные шлягеры на английском и венгерском языках; они вообще много пели. Знали и любили те же группы и исполнителей, что и мы: «Пинк Флойд», «Дип Папл», АББА, «Оттаван», «Бони М», «Смоки», «Би Джиз», итальянцев и так далее. Из наших венгры знали, точнее, слышали, только Аллу Пугачеву. Ну и, конечно же, Владимира Высоцкого – они, как и металлурги из Озда, тоже наивно надеялись купить в Казани его пластинки. Исполнение «идеологически незрелой» песни «Про загранкомандировку» нам самим в этот раз показалось неуместным, однако другие песни Владимира Великого мы пели. Желая блеснуть знаниями, выдали «Из-за острова на стрежень» на венгерском и их дурацкую «Сеп серетуё», но студенты, пожав плечами, отреагировали как-то индифферентно, дескать, неужели вам интересно это старьё? Видимо, у них, как, впрочем, и у нас, существуют заметные расхождения в музыкальных предпочтениях «отцов и детей». Зато они оценили нашу осведомленность в венгерской рок-музыке – это касалось прежде всего популярных в Союзе рок-групп «Локомотив ГТ» и особенно «Омега». А два свежих альбома «Омеги» – «Чилагок утьян» («Звездным путем») и «Гаммаполис» – нам с Ширшем особенно нравились. Причиной этому был руководитель ВИА (вокально-инструментального ансамбля) биофака, преподаватель кафедры зоологии Рашид Хасанов. Мы там играли: я – на флейте и саксе, Ширш – на ударных. Рашид буквально «фанател» от венгерской рок-музыки и прекрасно в ней разбирался, а «Омегу» ставил в один ряд с «Дип папл»; кстати, в Европе «Омегу» нередко так и называли – «венгерский „Дип Папл“». Самый известный шлягер группы – «Девушка с перламутровыми волосами» – стал международным хитом. Рашид интересовался и самой Венгрией, выписывал журнал «Мадьяр ифьюшаг» («Венгерская молодежь») на венгерском, привив нам интерес к этой стране. Мы кликали его «венгроманом», а имя в шутку переиначили на венгерский манер: «Рашандор Хасанаи». Ну и я, классик-симфонист, любил музыку Имре Кальмана и Бэла Бартока, а перед Ференцем Листом и вовсе преклонялся. Его «Вторую венгерскую рапсодию» и «Грёзы любви» ставлю в один ряд с величайшими музыкальными достижениями человечества, «кумаря» каждый раз, как их заслышу… В общем, близкое общение и схожесть интересов с венгерскими студентами вполне заменяло нам предыдущие обжиралово и бухалово с крутыми оздинскими металлургами, хотя их доходы со студенческими, конечно же, не сопоставимы. В их группе преобладали девушки («ланьок» по-венгерски), внешне, между прочим, очень даже ничего. Было приятно, что и они нас с Ширшем с интересом изучали – это во многом способствовало нашему вдохновению. Мы буквально наизнанку выворачивались от усердия, устраивая почти театральные представления. Старшей в венгерской группе была Кати – приятная женщина средних лет, прекрасно владевшая русским. На наш вопрос: «Откуда такие познания?» – ответила, что долго-де жила среди русских. С ней был шестилетний сынок Лоцик, иногда она общалась с ним на русском: к «языку Пушкина и Достоевского» Кати приучала сына с «младых ногтей» – что ж, отрадно. Помогал ей молодой человек лет тридцати, забыл его имя, говоривший на русском просто безупречно. Он объяснил, что сам этнический венгр, но родился и вырос у нас в Закарпатье, учился в Будапеште, так там и остался. Тем не менее, его критическое отношение к новым соотечественникам показалось нам очень странным. Как-то наедине с нами разоткровенничался, мол, они двуличны – в глаза говорят одно, а думают другое. Бабы, говорит, все курят, в том числе, во время беременности, поэтому большинство детей рождаются слабыми, недоношенными, а «четырехкилограммовых младенцев там аж по телевидению показывают». И вообще, венгерки рано вступают в половые отношения. Словом, мы поняли, что, как сказал поэт, «у советских собственная гордость…», в том числе и у советских венгров. Впрочем, общаться с венгерской группой его откровения нам никак не помешали. Его проблемы. Тяготел к нашей «тусовке» и единственный в болгарской группе парень по имени Тодор: он явно скучал среди своих сверстниц. Но венгры, не желая «делиться» мной с Ширшем, его мягко так оттесняли, дескать, топай к своим. Мы, понимая, что Тодор, безусловно, внесет некоторое усложнение в наше с венграми общение, не препятствовали его «дискриминации», что, по идее, не должны были делать. Вместо нас перед болгарами отдувался, в основном, тот аспирант с мячиком. Преподавательницы курсов были ровны со всеми. Эмилия Агафоновна была довольна. * * * Но особенно близко сошлись мы с четырьмя венграми – двумя парнями Томашем и Ласло (уменьшительно «Лоци»), и двумя девушками, Юдит и Жужей. Мы плотно общались с ними после занятий, сопровождали на прогулках по Казани – им было интересно буквально всё, хотя Жужа по-русски говорила с огромным трудом, постоянно требовалась помощь Томаша, их главного «русиста». Уж не знаем, насколько тесные отношения царили внутри этой четверки, но мы с Ширшем в отношении Юдит и Жужи (и не только) были, разумеется, подчеркнуто корректны. Тем более, они познакомились с моей подругой, а у Ширша и вовсе имелась жена. Чувствовалось, венгерским девчонкам наша галантность очень импонировала. Поскольку «Про загранкомандировку» мы во втором «сезоне» не пели, язвительная цитата Высоцкого («Там шпионки с крепким телом, ты их в дверь, они – в окно, Говори, что с „этим делом“ мы покончили давно!») осталась им неизвестна. Но однажды Томаш доверительно поведал нам, кто в их группе «муж и жена». Одна пара показалась нам настолько несовместимой, что мы выразили сомнение. Тогда он внёс существенную поправку: «Нет, вы не поняли: они „муж и жена“ только тут, в Казани». – «А-а-а, – дошло до нас, как до жирафов. – Теперь поня-я-ятно!» После чего ухмыльнулись: в голове мгновенно пронеслось с десяток колоритных синонимов сути «этого дела». Однажды Томаш и Лоци попросили показать нашу общагу: им было интересно сравнить ее со своей, будапештской. «Да пожалуйста! – сказал Ширш. – Еще и пивка у меня в комнате попьем!» – «Отлично!», обрадовались венгры; в тот раз Юдит и Жужу мы с собой не взяли. Вышли из трамвая на Абжалилова. В общаге КАИ на первом этаже в то время, находилась неплохая пивнушка – там продавали на вынос свежее и не сильно разбодяженное пиво. Посидели у Ширша душевно, наша общага им понравилась, тем более лето – большинство студентов разъехалось, чисто, тихо. Кстати, и металлурги, и студенты хвалили казанское пиво, нам было лестно слышать это. Обратно пошли на трамвайную остановку «Аделя Кутуя». Двенадцатый маршрут в то время ходил в центр до комбината «Здоровье» (ныне почившего в бозе). На повороте на Ершова – остановка: «Ресторан „Ак чарлак“» (тоже ушедший в историю). – Я не понял, как название остановки? – спросил любопытный Томаш после объявления вагоновожатой. – Ресторан «Ак чарлак», – повторил Ширш. – «Ак чарлак» с татарского – «Белая лебедь». – Не «лебедь», блин, а «чайка»! «Белая чайка»! – влез в разговор молодой человек, стоявший рядом. Ширш отмахнулся: дескать, чё лезешь-то? Какая разница, да им хоть «Белый крокодил». – Не, а чё ты, в натуре, отмахиваешься-то? Тебе, блин, сказали, что «чайка», а не «лебедь»! Чё, умный что ли? – возмутился обиженный неуважительным жестом Ширша пацан. Градус общения малость повысился. Венгры, не сразу «врубившись», с интересом рассматривали местный колоритный типаж. Ну а чё? Нормальный казанский пацан искренне хочет, типа, помочь разобраться, а его игнорируют. «Чё, в натуре, за борзота-то? А, пацаны?» – Ярар, джяным, ул татарча анламый (с татарского – «ладно, дорогой, он по-татарски не понимает»), – я решил разрядить обстановку. – Рахмат сина (спасибо тебе)! Конечно, братюха, «чайка». – Во! – удовлетворенно выдохнул пацан. – А то «лебедь», блин! Тут Томаш с Лоци, «проинтуичив» нюансы состоявшегося «базара», понятливо заулыбались: наверняка подобные «тёрки» и в Будапеште случаются – чё, не пацаны что ли? Мы обратили внимание, что венгры регулярно используют в разговоре со своими девчонками слово «баба» и однажды поинтересовались почему. Томаш объяснил: – Баба – по-венгерски «кукла». – Что-о?! «Баба» по-венгерски кукла??? – не поверили мы. – Иген-иген («да-да»)! У нас это слово – комплимент: куклы красивые. – Поня-я-ятно, – недоуменно протянули мы. – Кстати, у нас красивых девушек тоже с ними сравнивают, но говорят помягче – «куколка». Слово «кукла» имеет другое значение: тоже красивая девушка, но равнодушная, не стремящаяся к повышению своего интеллекта. Ясно? – Поня-я-ятно, – в свою очередь, улыбнувшись, молвил Томаш. – Как интересно! – Но посторонней девушке «куколка» говорить не принято: звучит слишком фривольно. – Фри… как? – спросил Томаш. – Фривольно – это значит немного неприлично, чересчур панибратски, – объяснили мы. – А «панибратски» – что значит? А, знаю! «Пани» – это обращение к женщинам по-польски! – обрадовался он. – Нет-нет, слово «пани» здесь ни при чем. «Панибратски» – значит слишком по-свойски. А как по-венгерски слово «куколка»? – продолжили мы обмен знаниями. – Тоже «баба». Но в зависимости от контекста, с артиклем «а» или «эдь», или с падежным окончанием. – Ясно. А что такое «баба» по-русски, знаешь? – снова спросили мы. – Знаю: это синоним слова «женщина», – уверенно ответил Томаш. – Нет, дорогой, слова «баба» и «женщина» имеют разные подсмыслы, а то ты еще на улице так обратишься к кому-нибудь – возникнет недовольство. К сожалению, в русском языке нет универсального обращения к женщинам, типа «пани» или «мадам-мадмуазель». Можно, конечно, сказать «сударыня», но так почти не обращаются. – Да-а? И в чем разница? – вновь подивился он. – Баба – это грубая, маловоспитанная женщина. Ты на нашем рынке был? – Да, на центральном – очень много любопытного там увидел. Мы не стали интересоваться, что привлекло его внимание на рынке, продолжив урок языкознания: – Так вот. На рынке торгуют бабы, а в университете преподают женщины. Чувствуешь разницу? – Да-а, понятно… Как интересно! Трое остальных наших венгерских «воспитанников» тоже с интересом слушали, даже «баба» Жужа. Назавтра предстоял последний «зелёный урок». – Ну, ладно, «фиук» (по-венгерски, парни) и… бабак («куколки» во множественном числе), до свидания! А висонтлаташра! Мы с Ширшем пошли по домам. Прощаясь, говорю ему: «Ох, завтра опять пахать, устраивать очередное представление – „театра для „баб““, то бишь, „кукол“. Короче, „театр для кукол“, – он усмехнулся. „До завтра! Бывай!“» Прощальный «зеленый урок» вновь прошел на уровне – все были довольны. Домой возвращались с Ширшем молча: слишком надсадили свои заслуженные глотки. * * * История бывших воинственных кочевников-венгров, после получения ими постоянной европейской «прописки», между тем, продолжалась. Более двухсот лет осевшие мадьяры бились за место под «европейским солнцем» со всеми соседями по периметру границ своего королевства. То они одолевали соседей, то соседи их. Как, впрочем, почти все государства той поры – мирного времени тогда практически не существовало. Со временем венграм удалось подчинить себе обширные земли славян – словаков, хорватов, сербов, карпатских русин, а также валахов, предков румын. Королевство Венгрия стало довольно могущественным. Но… в конце первой половины XIII века нагрянуло грозное войско непобедимого хана Батыя и, как потом написали летописи, «не стало Хунгарии (Венгрии)». Однако венграм крупно повезло: ордынцы ушли так же внезапно, как и пришли, оставив после себя полное разорение и опустошение. Тем не менее, Венгрия быстро восстановилась. Потом снова наступило время упадка – причины тому внутренние распри и нашествие теперь уже Османской империи. Впрочем, чередующиеся времена взлетов-падений характерны для всех государств. По мере ослабления османов оживала и Венгрия, но… под контролем австрийской династии Габсбургов. Венгры сопротивлялись австрийскому диктату, не раз поднимая восстания. Самое крупное – восстание гонведов в середине позапрошлого века – не обошлось без участия Российской империи, носившей во времена царствования Николая Первого прозвище «жандарма Европы». То был первый «фулл-контакт» россиян и венгров: Габсбурги умолили Николая «Палкина» о помощи, поскольку справиться с венграми у самих никак не получалось. Восстание было довольно быстро подавлено. Впрочем, коварные Габсбурги ответили за неоценимую помощь нашему самодержцу черной неблагодарностью: всего через несколько лет, в Крымскую войну, австрияки оказались в составе антироссийской коалиции. Однако урок австрийцам пошел впрок: почти через двадцать лет они уважили венгров, предоставив им широкую автономию, а новая империя стала именоваться Австро-Венгрией. Хорватия, Словакия, северная часть Сербии и Закарпатье фактически остались венгерскими полуколониями, а Трансильванию мадьяры и вовсе считали своей, веками враждуя за нее с румынами. Кстати, в тот период в Будапеште было построено метро – первое в континентальной Европе (второе после Лондона), чем венгры очень гордятся до сих пор. Второе крупное противостояние россиян и венгров случилось уже в Первую мировую войну: Австро-Венгерская империя была союзницей кайзеровской Германии. После поражения немцев и их союзников заслуженно «огребла» и Венгрия: по Трианонскому договору её существенно обкорнали, фактически оставив в этнических границах. И если на территориях, отошедших молодым славянским государствам – Чехословакии и Югославии – процент венгерского населения был незначителен, то потеря Трансильвании, где проживало много мадьяр, в Венгрии была воспринята очень болезненно. По своей исторической трагичности «Трианон» для венгров и «Беловежские соглашения» для нас – почти синонимы. «Почти» – потому что Трианон был всё-таки навязан проигравшей Венгрии победившей Антантой, а «Беловежский сговор» мы, недоумки, сотворили сами. Жажда реванша во многом привела к власти в Венгрии гитлеровского прихвостня – диктатора Хорти, «сухопутного адмирала». Кстати, Венгрия по результатам арбитража 1940 года вернула себе часть утраченных после Первой мировой войны территорий. Особенно любопытен факт изъятия в пользу Венгрии северной Трансильвании, принадлежавшей Румынии, на тот момент тоже союзницы Третьего Рейха. Поэтому «крышевавшие» и венгров, и румын немцы старались впоследствии разводить их подальше друг от друга на фронтах Второй мировой. А вскоре произошло третье в истории столкновение Венгрии и России, теперь уже в лице Советского Союза; оно было самым кровавым и трагичным для обеих сторон. Венгры показали себя не самыми лучшими вояками, зато «отличились» как мучители пленных и мирного населения. Настолько усердными, что командующий Юго-Западным фронтом генерал Ватутин приказал: «Мадьяр в плен не брать». Когда Гитлеру своротили набок скулу, его союзнички – финны, румыны и болгары – стали потихоньку «соскакивать», причем не просто выходить из игры, а объявлять своему бывшему «альфа-самцу» войну. Без сомнения, «сдулся» бы и диктатор Хорти: он стал прощупывать контакты со Сталиным, но его раскусили. В результате «Адмирала» свергли, а власть в Венгрии захватили местные фашисты из партии «Скрещенные стрелы», которые были с Гитлером до конца. Поэтому Будапешт пришлось брать. Брать упорно, жестоко, кроваво: если медали за Варшаву, Прагу и Белград вручали «За освобождение», то за Будапешт, подобно Берлину и Кенигсбергу, «За взятие». Интересно, что Северную Трансильванию вновь вернули румынам – как говорил один персонаж из кинокомедии «Гараж»: «Вовремя предать – вовсе не предать, а предвидеть». Потом венгры стали вроде бы нашими братьями по соцлагерю: к власти пришли коммунисты, которые начали строить «новую жизнь», славить Отца народов и бороться за мир во всем мире. Память о недавнем жестоком военном противостоянии старались не ворошить. Но вот Иосифа Виссарионовича не стало, культ личности осудили, и начались брожения, причем не только у венгров. Но именно в Венгрии в 1956 году вспыхнул антикоммунистический мятеж, ставший четвертым нашим с венграми противостоянием. Восстание довольно кроваво подавили. К слову, Венгрия в пятидесятых годах имела, пожалуй, самую сильную в мире сборную по футболу во главе с легендарным Ференцем Пушкашем. Мятеж пришелся на время турне будапештской команды «Гонвед», где играли ведущие венгерские футболисты, по Испании. Почти все они домой не вернулись, попросив политического убежища, той легендарной сборной не стало. Тогда, в 1983 году, генсеком партии был у нас ветеран КГБ – Юрий Андропов, занимавший в 56-м году пост посла в Венгерской Народной Республике – он принял активное участие в подавлении того восстания. И несмотря на то, что со времени тех событий прошло менее тридцати лет, разговор о них у нас со слушателями «КРЯ» не заходил вообще. Впрочем, возможно, потому что генсеком партии был тогда Андропов. М-да, историю российско-венгерских отношений позитивной назвать сложно. Однако трудолюбие венгров, наши дешевые энергоносители и бездонный советский рынок на несколько десятилетий позволили создать в Венгрии комфортный, высокий уровень жизни. Да, и еще особая «любовь» нашего «дорогого» Леонида Ильича Брежнева к руководителю братской Венгрии Яношу Кадару, которого «верный ленинец» регулярно целовал в губы взасос. До сих не могу понять, что за страсть такая к засосам у «дорогого» Леонида Ильича была? И именно на тот благодатный период хороших отношений с венграми пришлась наша с Ширшем насыщенная и плодотворная «гидность». Будет ли следующее, пятое, противостояние? Очень надеюсь, что нет. И дело не только в усвоенных венграми исторических уроках. Снимаю шляпу перед премьером Венгрии Виктором Орбаном и министром иностранных дел, моим тёзкой, Петером Сийярто. Ведь дело не в том, любят они Россию или нет, хотя, сдается мне, некоторую симпатию питают. Их внешняя политика разумна, прагматична, дальновидна – это позволяет и им, и возглавляемой ими стране не сваливаться в нынешнюю антироссийскую истерию. Поведение венгерского руководства – пример для многих политиков Старого Света, и я не сомневаюсь, что ему со временем последуют другие их коллеги, хотя на венгров, безусловно, сегодня давят. В 2006 году, в полувековой юбилей венгерского восстания, состоялось важное для наших отношений событие: находившийся с официальным визитом в Будапеште Путин посетил с тогдашним руководителем Венгрии мемориал жертвам тех событий, склонив голову в знак памяти и покаяния. Венгры, в массе своей, отнеслись к этому очень позитивно – то было знаковое действо для венгерского национального самосознания. С тех пор тема восстания 1956 года ими особо не муссируется, в отличие от чехов, которые, похоже, будут носиться со своей «Пражской весной», как дурак с писаной торбой, еще фиг знает сколько лет (хотя кровушки в Праге пролилось несравнимо меньше, чем в Будапеште). Почему? Так они ж «с Поволжья, как и мы»! И это, на мой взгляд, принципиально отличает венгров от чехов. Пацаны, пардон, наши государственные мужи, «забили стрелку», «побазарили», в хорошем смысле слова, пожали друг другу руки и разошлись. Дай-то Бог! В июне 2019 года мне наконец-то удалось побывать в Будапеште. Мы с сыном ездили в словенский Марибор поклониться братской могиле, в которой похоронен наш дед и прадед, полковник Красной Армии Калиничев Пётр Васильевич (я назван в его честь). На гранитной плите мемориала высечено его имя. Шенгенскую визу оформляли через венгерское консульство в Екатеринбурге, соответственно, въезжали в Евросоюз и выезжали из него через Венгрию. На обратном пути из Марибора заехали посмотреть Вену и Братиславу – они совсем неподалеку от Венгрии. Вообще, меня удивило: три часа езды – и новая страна, еще три часа езды – и опять новая страна, впрочем, это Европа – даже не Сибирь. Проехали пол-Венгрии с разных направлений. Красивая страна, ухоженная, аккуратная, хотя Будапешт не везде параден, а въезд со стороны аэропорта и вовсе напомнил мне новосибирский архитектурный хаос. Собственно, Буда и Пешт существенно отличаются друг от друга (раньше это были два разных города): Буда – малоэтажная, на холмах, ее венец – знаменитая крепость, памятник истории и архитектуры; Пешт – на равнине, очень похож на Питер. Зашли в пештский пивбар – мы с сыном ставили задачу всюду попробовать местное пиво, только Словакия «подкачала»: пива местного производства не нашлось. В пивбаре фоном звучала венгерская эстрадная музыка. – Йо напот киванок («добрый день» по-венгерски)! – Йо напот! – ответил бармен. Попросил его (на английском) поставить «Омегу». – О-о-о, – вздохнул он. – Нужно искать… – А Вы что, сами «Омегу» не слушаете? – удивился я. – Мои родители слушают. Впрочем, вскоре зазвучала сборка песен в исполнении этой группы, среди них «Девушка с перламутровыми волосами». – Надьон кёсонём (по-венгерски «большое спасибо», хотя дословно – «очень благодарю»), – говорю. – Тешек (пожалуйста)! – улыбнулся бармен. На спуске в метро на саксофоне играл уличный музыкант, рядом тёрся бомжацкого вида немолодой попрошайка. Услышав нашу русскую речь, саксофонист (о, провидение!) заиграл «Из-за острова на стрежень»! Ах ты, мой красавец, вот угодил-то! И тут чувствую, как из марианских глубин подсознания маленьким пузырьком всплывает венгерский текст этой песни: «Валлавол, а Волга ментью, эш эдьереш киш леань…». Не удержался, встал рядом с немало удивившимся музыкантом и, жестикулируя руками, с удовольствием запел. Спев куплет (больше не вспомнил), дал ему сто форинтов, честное слово, не жалко: «Ну, спасибо тебе, дорогой!» – «Пожялюста!» Увидев такую щедрость, тут же подвалил попрошайка и, сделав грустные глаза, что-то жалобно залопотал на «ханты-мансийском». Говорю ему по-русски: – Вот двадцать форинтов. Они твои, если скажешь что-нибудь на русском языке. Ведь ты наверняка учился в школе, когда русский еще был обязателен для изучения, и хоть что-то должен помнить. Жалкий лепет на угорском наречии продолжился. – Слышь, колтырь, – говорю, – ты чё, не понял что ли? На русском! На глазах пожилого ханыги выступили слёзы: «профессионалом» он, похоже, был еще тем. – Да на, подавись! – я сунул ему двадцатифоринтовую купюру (в Венгрии в обороте своя валюта, не евро). – Кёсонём, кёсонём, кёсонём… – торопливо заблеял благодарный «синяк». – Да ладно, бомжара, живи, не кашляй! Бывай! Прокатились мы и на историческом, втором в Европе метро – оно совсем неглубокое, построек над ним нет, проходит под зеленой аллеей. Спустились вниз и улыбнулись: всё такое стильное, миниатюрное, забавное – очень напомнило детскую железную дорогу. Впрочем, одна его конечная станция соединена со станцией настоящего метрополитена, построенного с помощью советских метростроевцев. Вагоны, звук поезда, пространства, планировка, платформы, эскалатор – всё как у нас. До гостиниц, где мы останавливались, добираться на метро было удобнее всего. Во время поездок в метро я с интересом разглядывал будапештцев. Вы знаете, когда шумит поезд и не слышно речи пассажиров, складывалось ощущение, что я в московском или новосибирском метро. Внешний вид, одежда – в основном футболки и джинсы, жесты, выражение и мимика лиц, проявление эмоций – ничем, абсолютно ничем не отличимы от наших. Общая фактура – славяне. Почему-то считается, что мы, россияне, на улицах угрюмы и неулыбчивы. Венгры тоже не лыбятся, как дурачки, просто так – каждый сосредоточен на чем-то своём, и это, я считаю, абсолютно нормально. Так что пусть свой стандарт «кип смайлинг» (дурковатой дежурной улыбки) англосаксы оставят при себе. Нередко я что-то бодро выдавал на венгерском – зря что ли когда-то старался, изучал. Венгры, не без тени удивления, всегда очень позитивно реагировали, улыбались, тут же начиная сыпать в ответ по-своему. Приходилось, виновато улыбнувшись, становиться «как все»: «Ин инглиш плиз…» На одной из станций метро подошли контролёры: там нет турникетов, контроль билетов осуществляется выборочно. Мы протянули их контролёрше – толстой, некрасивой девушке: «Тешек-тешек (пожалуйста-пожалуйста)!» Она кивнула: «Проходите». Решил поднять ей настроение: «Чодолатош лань вадь (ты прекрасная девушка)!» Ой, как она покраснела, опустила глазки, тихо выдохнув: «Кёсонём…» Однажды сын, внимательно прислушавшись к моим мадьярским «потугам», тем не менее, оценил: «Слушай, пап, а они говорят ну точно так же, как ты!» Было лестно. Поклонились мы, возложив цветы, и памятнику советским воинам, павшим при взятии Будапешта – большому, торжественному монументу с золочеными буквами и красивой анфиладой. Он находится в парке за очень красивым зданием венгерского парламента. Памятник, как и в Вене, чистый, ухоженный, никаких надписей, не в пример оскверненным мемориалам павшим советским воинам где-нибудь в неблагодарных Польше или странах Прибалтики, страдающих исторической амнезией. А вот международный аэропорт имени Ференца Листа откровенно разочаровал: наши Домодедово или Внуково, не говоря уже о Шереметьеве, – дворцы по сравнению с ним. Да что там Москва, даже в Новосибирске аэропорт несравнимо лучше. И сесть негде. Улетали мы из Будапешта в три часа ночи – народ вповалку лежал на полу, я глазам своим не поверил: ребята, и это – Европа? Благо, стояли очень теплые деньки. Словом, музыка Листа на два порядка лучше аэропорта, его именем названного. И – домой! «А висонтлаташра, Мадьярорсаг!» – До свидания, Венгрия! * * * Занятия на курсах тем временем подходили к завершению. Вскоре предстоял отъезд наших венгерских и болгарских подопечных. Ну а нам с Ширшем – грустное прощание со ставшими близкими Томашем, Ласло, Юдит и Жужей. За день до заключительной встречи на филфаке с вручением, как и год назад, свидетельств об окончании «КРЯ», заполнением анкет (в этот раз их сразу забрал Главный Идеолог) и вечерним прощальным ужином в ресторане МЦ, я решил пригласить наших друзей к себе домой – они с радостью согласились. Проживал я с родителями в скромной панельной хрущевке-двушке на Курчатова – хоромы, конечно, не ахти какие, но у нас всегда было чистенько и аккуратно. Ладно, сойдет, думаю, для студентов из братского соцлагеря. Визит прошел хорошо: мы пообщались, пообедали (спасибо маме), я показал им свои коллекции марок, значков и монет. Но особенно венграм понравилась богатая коллекция насекомых – я с детства увлекался энтомологией, во многом из-за этого выбрав в итоге биофак университета. Из центра мы доехали на двенадцатом маршруте трамвая до Даурской, весело хмыкнув на повороте с Ершова на Гвардейскую у ресторана «Ак чарлак». Но обратно решили с Ширшем вернуться на шестом или восьмом троллейбусе до Кольца, как я обычно каждый день ездил на учебу. Спустились пешком по Комарова на остановку «Танковая» – и на троллейбусе по Оренбургскому тракту. Мимо Танкового училища, мимо исчезнувшего ныне Питомника, что был напротив училища и ВДНХ, и где я школьником бегал на лыжах на уроках физкультуры. Далее под железнодорожным мостом, по Павлюхина, мимо ипподрома, ДК имени Кирова, где сейчас филармония имени Тукая, потом поворот на Жданова, ныне Назарбаева. Казань-Казань… Моя Казань – Казань восьмидесятых. Разлитая в воздухе патриархальная провинциальность, приправленная лёгким восточным колоритом. Смешение архитектурных стилей и укладов жизни, контраст импозантности дворянских, купеческих кварталов города и захолустья трущоб, слобод и околотков, зачастую близко соседствовавших друг с другом в самом центре города. Старушки-татарочки в длинных белых платках, серьёзные белобородые бабаи в тюбетейках с палочками, в мягких сафьяновых сапожках, и русские бабули в традиционных цветастых платочках. Угрюмые гопники в голубых олимпийках, заправленных в широкие, на два-три размера больше штаны и мятые мужички в домашних вытянутых трико, увлечённо «забивающие козла» в домино за столом под деревьями – обязательном атрибуте любого казанского двора. Представляю, как естественно и органично неслось бы над всей этой безмятежной благодатью переплетение переливов колокольного звона и умиротворяющих напевов сур из Корана! Но, к сожалению, колокольни и минареты слились в едином благозвучии, создающем неповторимую ауру родного города уже после моего отъезда из Казани. Сегодняшнюю Казань я почти не знаю: внешне она, разумеется, смотрится лучше той, прежней. Наверное, ни один город России, кроме, пожалуй, Москвы и Грозного, внешне не преобразился столь разительно. Реконструирован исторический центр, отреставрированы все городские мечети, церкви и монастыри, в Кремле построена самая большая в Европе мечеть «Кул – Шариф», запущено метро, возведён новый мост через Волгу. Застраивает ныне Казань – этот честолюбивый и амбициозный, колоритный и динамичный город – помпезными зданиями и дворцами районы, где когда-то торчали трущобы. Казань, утратившая обаяние патриархальности, город, в котором сделан неплохой «евроремонт». И почти каждый год я, хоть на пару деньков, стараюсь наведаться сюда, чтобы «свои ладони в Волгу опустить»… Впрочем, я что-то отвлекся. Наконец, повернув со Жданова на Свердлова, поехали по деревянно-резной, зеленой и захолустной Суконной слободе. Остановка «Театр кукол». Справа – красивый, исполненный в стиле сталинского ампира кинотеатр «Победа», слева, чуть ниже по Лукомского, – сам кукольный театр, располагавшийся в то время в здании бывшей церкви. Ближе к пересечению с улицей Свердлова к нему примыкал Приволжский районный военный комиссариат, сокращенно, райвоенкомат. С весны и осени у его ворот в течение нескольких недель постоянно толпилась галдящая, шумящая, поющая, не всегда трезвая призывная братия в телагах и робах, с рюкзаками на спине. Одевались всегда похуже: незачем хорошую одежду в дороге марать, всё равно по прибытии в военные части обмундируют по уставу. Вместе с призывниками стояли провожавшие их кореша, отцы, матери и подруги. Вид этой колоритной разношерстной толпы вызвал у венгров сильное удивление и неподдельный интерес. Посовещавшись между собой на венгерском, Томаш спросил: – Петья, Андрэй, а кто эти люди? Ответили не сразу. Подумалось: а зачем им говорить правду? Что-то объяснять, растолковывать. Служба в Советской армии всегда была чем-то общественно важным, значительным и, в то же время, глубоко личным событием в жизни каждого бывшего призывника. Последуют дальнейшие вопросы: служили ли мы сами? Если не служили – почему? Что, военная кафедра университета, офицеры запаса? А что это такое? И так далее. Словом, лишняя для венгров информация. И я решился на последнее «театральное» представление или, как у нас выражались, «поездить по ушам». Думаю, Ширш тему схватит мгновенно, еще и подыграет. – Ты, Томаш, название остановки слышал? – спрашиваю. – Да, «Театр для кукол». – Не «для кукол», а просто «кукол» – театр кукол. Кукольный театр по-другому, у вас в Будапеште такой есть? – Конечно, есть, я туда в детстве ходил с мамой. – Так вот. У нас в Татарии очень популярен театр для кукол, пардон, театр кукол, он дает представления не только для детей. Люди приезжают со всей республики, билетов не достать, поэтому и стоят в очереди по нескольку дней. На лицах венгров – крайнее изумление, почти потрясение: надо же, какой прелюбопытнейший факт! Только Жужанка, опять не «въехав», продолжала лучезарно улыбаться. – А почему они, э-э-э, с мешки? – допрос продолжился. – Не «с мешки», а «с мешками», – поправил я. – Иген-иген, правильно, «с мешками», творительный падеж, – исправился Томаш. Я продолжил «езду по ушам». – Видишь ли, они стоят в очереди не один день, в мешках, правильнее, в рюкзаках – запас еды, зонты, если пойдет дождь, теплые вещи, если похолодает. Пока стоят, одеваются похуже, но на спектакль, конечно же, нарядятся. Ну и заводятся знакомства: люди общаются, шутят, смеются, немножко выпивают – в общем, заполняют досуг в процессе ожидания покупки билетов. Вы же заметили, какие у нас в Татарии общительные и жизнерадостные люди? Причем толкал я эту туфту с таким каменным, «противотанковым» лицом, что у венгров не возникло ни малейшего подозрения, что их разыгрывают. Хотя Ширш, друг называется, не подыграл. Заслышав мои «разъяснения», он, резко отвернувшись, принялся якобы что-то внимательно рассматривать в противоположное окно троллейбуса, но я заметил, что уши у него тут же покраснели, а тело стало немного подрагивать от смеха. Рядом стояла пара пассажиров; они слышали мой «гон» и, поняв, что мы сопровождаем иностранцев, тоже тут же «въехали в тему». Один из них, закусив обе губы, стал часто-часто покашливать; другой, как и Ширш, резко отвернулся. Хорошо, думаю, что рядом не оказалось очередного случайного правдоруба, еще и, не дай бог, призывавшегося с этого военкомата. Наконец, конечная остановка «Кольцо». Тот пассажир, что, как и Ширш, отворачивался, выскочил из троллейбуса и, забежав за угол, захохотал. Правда, венгры этого не увидели – мы немножко придержали их в салоне. Вышли. Ширш с пунцовым от старательно подавляемого смеха лицом шумно выдохнул и попытался успокоить дыхание. Кстати, троллейбусы, издававшие характерный поющий звук, по бывшей Свердлова больше не ходят. От перекрестка с улицей Артёма Айдинова по нынешней Петербургской вдоль фасадов невысоких домов, стилизованных под Питер, и далее по улице Баумана тянется пешеходная зона. А на месте «круга» с диспетчерской, где когда-то разворачивались «рогатые», стоит модерновый «Гранд отель „Kazan“», тянущий ввысь свои многочисленные этажи. Через день – последнее занятие и, наконец, прощальный ужин… Мы тепло простились с экс-курсантами, а с нашей четверкой обменялись адресами. У наших красавиц-«баб» («куколок», по-венгерски), Жужанки и Юдит, даже блеснули слёзы на глазах. Уж не знаем, что они расскажут у себя про невероятную популярность в Татарстане казанского кукольного театра. Сейчас он находится в новом, прекрасном сказочном здании неподалеку от старого, освободив церковные площади для использования их по прямому назначению. Военкомат, к слову, тоже переехал. Через месяц после их отъезда я получил письмо от Юдит. Она писала, что сама из города Веспрем, фамилия Надь, восемнадцать лет, занимается гимнастикой (фигурка у нее действительно была прекрасная). Наша «баба» сняла также несколько текстов песен «Омеги» с подстрочным переводом, я напеваю их на венгерском до сих пор. Вспоминала, как ей было хорошо в Казани и какими полезными оказались курсы. Сообщила, что на днях посмотрела фильм «Москва слезам не верит», вынеся свою оценку: «Я считаю, что это шедевр». А в конце написала: «Петя, ты мне очень понравился, хочу еще тебя увидеть, если будешь в Венгрии, давай встретимся». Я был приятно удивлен этим неожиданным признанием. Конечно, некоторая прямолинейность изложения проистекала от недостаточного знания языка, но всё же. А заканчивалось письмо и вовсе обескураживающе: «Не женись на твоей девушке, она с тобой не подходит». Как говорится, «точка». Кстати, насчет моей тогдашней студенческой подруги Юдит действительно оказалась права. Да и ревнивый Насибулла на своей Ирочке тоже так и не женился. Я ответил. Написал, что рад весточке, но развивать тему «любви и дружбы» не стал. Что всё было замечательно, что «ребята вы – отличные», поблагодарил за тексты «Омеги» и так далее. Словом, завязалась переписка, продлившаяся более года, хоть и нечастая, но регулярная. Почему не дольше? Через год я окончил университет, получив госраспределение недалеко от «Прародины венгров» на Оби, под Новосибирск, как оказалось, «город, где судьба меня ждет», во Всесоюзный НИИ молекулярной биологии – режимную закрытую организацию. На базе моего ВНИИ МБ впоследствии был учрежден ныне широко известный вирусологический центр «Вектор». На второй день после приезда написал Юдит, поделившись впечатлениями о своем новом месте пребывания. Письмо бросил в почтовый ящик нашего кольцовского отделения связи. Через день меня пригласили в первый (режимный) отдел. На столе сотрудника отдела лежало адресованное Юдит письмо. Меня попросили написать объяснительную записку. Я изложил: мол, так и так, просто интернациональная студенческая дружба. Поскольку в тот момент я еще не успел сдать экзамен в первом отделе, подписаться под ворохом инструкций и положений о моем новом статусе работника режимной организации («почтового ящика»), меня простили. Одно из жестких требований гласило: любые связи с иностранными гражданами запрещены. Точка. Что ж, всё понятно… На момент поездки в Венгрию я уже почти четверть века не работал на «Векторе». Перед отъездом благоразумно решил не пытаться отыскать Юдит, хотя ее адрес сохранился: тридцать пять лет небытия – срок более чем приличный. Проезжая через полстраны, созерцая поля и виноградники, костелы и домики под черепичными крышами, погрузился в воспоминания: молодость, Казань, университет, лето, курсы, студенты, «зеленые уроки», песни, «куколки»-венгерки – эх, счастливые безмятежные времена… Но куда я пропал, почему столь внезапно оборвалась наша переписка, моя венгерская «баба» так и не узнала.

----------

Гордиев узел

Гордиев узел «Слушай, лучше бы ты на ней женился!» – с горечью выдохнул Александр, бывший соперник Михаила. Ради одной только этой фразы стоило случайно встретиться через семнадцать лет… Александр смотрел прямо перед собой, уставившись тяжелым взглядом в невидимую точку на столе, курил одну за другой, время от времени наполнял стопку водкой и, не закусывая, опрокидывал ее внутрь. И говорил, говорил, говорил. Михаил сидел почти не дыша, боясь его спугнуть: не каждый день тебе рассказывают о сценарии судьбы, который, едва не зацепив, чудом обошел стороной. Как говорил Семен Семенович Горбунков в исполнении Юрия Никулина в фильме «Бриллиантовая рука»: «Ребят, на его месте должен был быть я…». Под горькую исповедь Александра в памяти Михаила явственно, почти осязаемо промелькнула вся история отношений с его бывшей возлюбленной, ставшей женой Александра, к тому времени уже тоже бывшей… * * *
Михаил познакомился с Вегой случайно в студенческой концертной агитбригаде. Он пел под гитару, она танцевала в факультетском ансамбле «Дарьюшка». Ездили ранней весной в подшефную деревню. Студенты-артисты намотались, устали, тонус выступлений поддерживали, пуская по кругу за кулисами сцены местного ДК (дома культуры) бутылочку какого-то дешевого пойла, купленного в местном сельмаге. Выступили неплохо, все были веселы, автобус не раз застревал в жирной апрельской грязи, домой приехали уже в густой темноте. Михаилу захотелось проводить Вегу до институтской общаги, где она жила. Там, усевшись прямо на ступеньки лестницы, они разговорились и… как это часто бывает в молодости, не заметили, что уже стало светать. Через день опять зашел, потом еще и еще, и не приметил, как его стало неодолимо тянуть к ней, хотя Вега для этого ничего не делала. «Виновата весна, весна…»
Они учились на одном факультете, Вега – двумя курсами младше. Им частенько доводилось мельком сталкиваться в институте, но до поездки агитбригады толком пообщаться не приходилось ни разу. Время от времени Михаил видел Вегу с разными ребятами из института, отмечая, с каким интересом они на нее смотрят. И не очень понимал, что они в ней находили. Самая обыкновенная девчонка: невысокая, светленькая, прыщавая, фигурка тоже ничего особенного. Не понимал, пока не сошелся с ней поближе. Была в ее манере общения наедине одна незаметная со стороны деталь: Вега широко распахивала глаза и смотрела в упор, не отрываясь. Михаил потом узнал этот необыкновенный взгляд, увидев его со стороны: цыганка Рада, в исполнении Светланы Тома в фильме «Табор уходит в небо», остановила им несущихся на нее лошадей, только глаза у Веги были голубые. И где-то через месячишко Михаил уже был «готов»: потерял голову, жил мыслями о ней, задыхался от ревности, завидев ее с кем-то из парней.
Хотя вообще-то думать в то время ему приходилось о многом: предстоял последний пятый курс, госэкзамены, защита диплома и, наконец, государственное распределение. Да и желательно было определиться с семейным статусом, поскольку могло выпасть распределение в другой город. Своё желание связать судьбу с Вегой Михаил обозначил довольно скоро – она отреагировала как-то неопределенно, но и перспективы такой не исключила, дескать, посмотрим. И он воодушевился, ухаживая за ней так, что все знакомые студентки завидовали.
Тревожило одно: в гости к Веге постоянно заходил ее однокурсник Александр. «Просто друг», – поспешила заверить она. Но однажды всё же призналась: бывший ухажер, посоветовав Михаилу «держи меня крепче, а то ускользну!».
Александр был старше Михаила на два года, в институт, отслужив в армии, поступил с рабфака. Высокий, здоровый, в случае «махача» никаких шансов у Михаила бы не было. Но они уважали друг друга, поскольку вместе работали в факультетском комитете комсомола: Михаил руководил идеологическим сектором, Александр – военно-патриотическим. А двум «партайгеноссе» враждовать между собой из-за низменной ревности не полагалось, они должны были быть выше этого. Александр, до кучи, был партийным, ну а Михаил – всего лишь «комса».
Окончательно «добило» Михаила умение Александра водить грузовик. На балансе мехфака имелся старенький ГАЗ с будкой, за рулем которого Михаил как-то увидел своего соперника – его аж скрутило от зависти: вот это да! Позже выяснилось, что водить грузовик Александр выучился в армии, там же, кстати, вступил в партию. Словом, соперник Михаилу достался серьёзный, достойный, хоть и представленный Вегой «просто другом». Но, скорее всего, он и сам был представлен Александру так же.
Компенсировать преимущества Александра можно было лишь внимательным, возвышенным, трепетным ухаживанием, поэтому Михаил старался вовсю. Впрочем, старался и Александр. Вега, с большой выгодой для себя, умело держала в тонусе обоих. Как это у нее это получалось, ведь она была еще совсем юна, непонятно: либо грамотные наставления ее мамы, либо природные способности. Скорее всего, и то, и другое вместе.
Соседки Веги по комнате, не имевшие своих ухажеров, с интересом наблюдали за их почти рыцарским противостоянием. Михаил смекнул, как заиметь еще один козырь в своём активе ухажера: стал уделять внимание ее соседкам. Если, придя к Веге, он не заставал ее, никогда сразу не уходил, всегда общался с ними, веселил, интересовался их делами, самочувствием, а иногда и чем-то помогал, они всегда угощали его чаем. Словом, обратил их в своих союзниц, логично предполагая, что, глядишь, замолвят ей невзначай за него доброе словцо в нужный момент. Александр до этого не додумался, не хватило «тяму», было заметно: соседушки его недолюбливали. Однажды он сотворил крылатую фразу в адрес штатного водилы того факультетского ГАЗа: «Он не чувствует машины! А ведь за машиной нужно ухаживать, как за женщиной…»
Вскоре Михаилу крупно повезло: летнюю практику Александру выпало проходить в другом городе, и у него появился шанс «уйти в отрыв» в отношениях с Вегой. Лето выдалось жарким, Михаила сводили с ума ее распущенные, немного вьющиеся волосы, легкий сарафанчик и тонкий, волнующий кровь запах молодого, разогретого щедрым теплом тела. Он не мог позволить себе приглашение в рестораны, зато регулярно баловал ее недорогими цветами, продававшимися дачниками на каждом углу.
Имелись ли у Веги недостатки? Конечно. Восторженное обожание всё же не смогло ослепить Михаила. Она была капризной, манерной и какой-то слабенькой, постоянно на что-то жаловалась, всё время вспоминала свою мамочку. Вегу отличали некоторая гордыня и высокомерие, проистекавшие, как выяснилось позже, от воспитания. Она не рукодельничала, как многие ее сверстницы, не пыталась сотворить кулинарных шедевров, больше предпочитая валяться на общежитской койке.
Несколько напрягала Михаила нетерпимость Веги к грубым, но вполне уместным в определенных ситуациях словам, а от матерных ей вообще становилось дурно, что сильно осложняло жизнь, поскольку мат звучал повсюду. Ее мама в шутку говорила: «Тебе, дочь, следовало бы родиться дворянкой веком раньше». Михаил частенько ощущал себя «не в своей тарелке», когда рядом с ними кто-то матерился для связки слов или выражения эмоций, не зная, как поступить, ведь всем замечаний не сделаешь. Да и нарваться можно: дескать, «Чё надо-та, не с тобой же базарят, ё-ма!» Михаил всё пытался донести до нее, что матерщина бывает разной: одно дело – оскорбление, совсем другое – образная лексическая категория, на которую даже не стоит реагировать, но Вега не воспринимала его аргументов. А когда он однажды назвал мат «одним из величайших достижений русской словесности», она целый день с ним не разговаривала. Словом, «штучка» Михаилу досталась еще та. Но тогда его пылкие чувства заслоняли все недостатки Веги.
В ее группе училась студентка по имени Василиса, ставшая дамой сердца хорошего друга Михаила – однокурсника Алика, который жил через дом от него. Вскоре они стали тесно общаться вчетвером: ходили парами друг к другу в гости, ездили все вместе на природу.
У Алика с Василисой взаимные чувства вспыхнули почти сразу, их отношения продвинулись намного дальше несколько затянувшегося «конфетно-букетного» периода Михаила и Веги. Но и ссорились Василиса с Аликом намного чаще, не смущаясь присутствия друзей. После очередной размолвки Василиса смотрела на Михаила с Вегой полными зависти глазами: отношение к ней Алика нередко сильно контрастировало с возвышенным, благоговейным отношением Михаила к Веге. А сколько раз ему приходилось их успокаивать и мирить! Михаил всё пенял Алику: мол, «Ты что, специально доводишь девчонку, что ли?» Тот в ответ: «А мне нравится, когда она злится: раскраснеется, губки подберет, взгляд сразу такой целеустремленный, короче, становится еще красивее!» Казалось бы, Вега должна была видеть это и радоваться, что у нее всё совсем не так, но она выглядела невозмутимой: «Их чувства – это их чувства, к нашим-де никакого отношения не имеют». «Да и нет пока у меня никаких чувств к тебе, Миша!» Дескать, старайся и дальше! Он и старался. Иногда даже казалось, что ее соседки по комнате встречают его с большей радостью, чем она сама.
Поэтому чаще Михаил с завистью смотрел на Василису и Алика, видя их по-настоящему пылкую взаимную любовь, и искренне надеялся, что в самое ближайшее время его страсть наконец-то покорит сердце Веги. Но всё тщетно, как говорится: «Время идет, а любовь не приходит». У нее не приходит. Казалось бы, чего проще: будь честной, дай парню отбой – и дело с концом! Но, видимо, дураки для того и созданы, чтоб ими пользоваться, поскольку «дурак» и «по уши влюбленный» – по сути, одно и то же. Однажды Вега, глубоко вздохнув, выразила свою истинную сущность: «Когда ты, Миша, рядом, я хочу, чтоб ты ушел; когда тебя нет, хочу, чтоб ты был рядом…» По идее, после одной только этой фразы нормальный пацан должен перестать тратить время и удалиться, но то «нормальный», а не… (см. выше). Как же! «Хочу, чтоб ты был рядом…» – эта фраза окрыляла, оказывая на Михаила просто магическое действие, и всё возвращалось «на круги своя». Между тем неумолимо близился приезд с практики Александра. Необходимо было форсировать события, что-то предпринимать.
И однажды Михаил попытался. В комнате Веги на лето оставалась всего одна соседка – девчонка душевная, но пресная, а потому, будучи обделенной мужским вниманием, постоянно торчала на своей койке. Впрочем, она была очень доброжелательной и не шипела злобно, активно выражая недовольство, подобно многим невостребованным представительницам прекрасного пола, недаром девчонки звали ее «Лапа».
В тот поздний вечер Лапы в комнате почему-то не оказалось. За окном устало догорал жаркий июльский денёк, воздух был напоен дурманящим ароматом цветущих лип. Свет Михаил с Вегой не включали, молча наблюдая, как медленно набухает на полу и стене широкая лунная полоса, ее отражение окрашивало их лики в мягкие иконописные цвета.
Конечно, никто никого никуда не торопил, но пауза явно затягивалась. Михаил еле слышно молвил: «Поздно уже…», но вместо привычного продолжения «я пойду…», совершенно неожиданно для самого себя выдал:
– Я останусь у тебя?..
М-да уж, «слово – не воробей…». Он замер, испугавшись сказанного. Кровь ударила в голову, в висках застучало.
Однако спокойный ответ Веги прозвучал в высшей степени нейтрально:
– Оставайся, если хочешь. Две койки свободные.
Михаил уже пожалел, что так внезапно осмелел. С другой стороны, сколько можно «сопли жевать»? Ты же любишь и не скрываешь своего намерения жениться на ней, а посему… Он встал, взял ее на руки и посадил себе на колени – сердце выскакивало у него из горла. Расстегнул на халатике одну пуговицу, вторую и, дрожа, припал губами к ее ключице – реакции никакой. Михаил поднял глаза и обжегся о широко распахнутый, немигающий взгляд Веги. Она схватила рукой оба лацкана халатика и прошептала:
– Прошу тебя, не надо…
– Да-да, конечно, извини…
Михаил глубоко вдохнул и, шумно выдохнув, повторил:
– Извини…
Та ночь долго вспоминалась ему самой поганой в жизни. Не тяжелой, а именно поганой. Михаил долго лежал с открытыми глазами и, чуть не плача, ругал себя на чем свет стоит: «Слизняк! Слабак! Хвост овечий! Чмо! Ссыкун! Салага!». Потом послышались какие-то голоса, в сознании возникли неясные образы – он незаметно отрубился. Проснулся, словно от толчка. За окном занимался рассвет, комната через приоткрытое окно наполнялась утренней свежестью, громко чирикали синички; день обещал быть погожим, по-настоящему летним. Вега, мерно дыша, глубоко спала, ее светлые волосы разметались по подушке – Михаил залюбовался ею… Оделся и, неслышно затворив за собой дверь, вышел.
День прошел как в тумане: Михаил никак не мог отойти от произошедшего. Как вести себя в такой ситуации, как правильно поступать, что полагается говорить? И ведь не спросишь ни у кого – ни у друзей, ни у отца. Такие тонкие вещи должны дойти до тебя сами, это и называется – жизненный опыт. Интересно, как бы повел себя в подобной ситуации приснопамятный Александр? А может, уже и «повел», ведь «бывший» – это значит ДО тебя. Чёрт бы его побрал! С того дня эта мысль-заноза – было между ними «что-то» или нет – стала постоянно одолевать Михаила, но напрямую спросить об этом он не отваживался. Впрочем, встретились Михаил с Вегой днем как ни в чем не бывало. Он же твердо решил для себя: всё после свадьбы. Так принято.
Настал момент знакомства Веги с родителями Михаила. Она, стоит отметить, заметно волновалась, долго наводила красоту, купила цветы. Его «предки» показали себя радушными и в высшей степени дипломатичными. Мама внимательно наблюдала, как она ест, как говорит, но по глазам угадывалось: Вега ей не глянулась. Точнее, маму удивляло явное несоответствие ежедневного восторженного состояния сына реальности, его восторг вызывавшей. Проводив Вегу, Миша в нетерпении вопросил: «Ну, как, как, как?!». Мама пожала плечами, однако, щадя самолюбие сына, сказала что-то нейтральное, необидное. Его отец тоже как-то неопределенно улыбался.
Не понравилась Вега и Мишиному лучшему другу детства, Феде. Он, в отличие от родителей, был куда более откровенен и категоричен: «Да ну на фиг, выгибается, как креветка, крутит тобой, как хочет, а ты, блин, ведёшься – аж смотреть противно!» Михаил, раскрасневшись, выдал ему эмоциональную отповедь с общим смыслом: «Ты ничего не понимаешь!», но Федя лишь ухмыльнулся. Впрочем, мнение своих самых близких людей, хоть и с горечью, но к сведению принял.
Внесла свою «скромную» лепту в обструкцию объекта обожания Миши и вредненькая, как оказалось, Василиса. Впрочем, схожим образом ведут себя многие женщины.
Общеизвестно: «друг моего друга – мой друг», а уж девушки, тем более жены, крепких друзей почти всегда становятся подругами. Но чаще подругами по общению, скажем так, ситуационными, а не близкими, сердечными. Так и Вега с Василисой: они тесно сблизились, обретя статус их подруг. К тому же учились, напомню, в одной группе, да и жили в одной общаге, хотя и в разных комнатах. Мише с Аликом, безусловно, было приятно осознавать, что объединяющей темой их общения стали, в основном, они, красавцы, – это еще больше способствовало укреплению их мужской дружбы.
Однажды их дружная четверка решила съездить на выходные на одно очень живописное лесное озеро с ночевкой. Лето было в разгаре, леса и луга дышали упоительным теплом; после изнурительного города от их пьянящих ароматов кружилась голова. На пригорке у озера пряталась укромная полуземлянка, где они и «бросили якорь». Пока добрались пешим порядком – от станции десять километров по проселочной лесной дороге – пока разместились, натаскали сушняка, развели костер, поужинали, стало темнеть. Девчонки в воду решили не лезть, ну а парни захотели освежиться – Михаил, отплыв подальше, приметил в свете луны семейку очаровательных белых кувшинок.
Ранним утром он сплавал к кувшинкам; вода была теплой, как парное молоко. Сплетя толстые мясистые стебли, свил из них подобие венка. Они с Аликом развели костер, сварганили завтрак, великодушно позволив своим красавицам еще немного понежиться. Во время завтрака Михаил, незаметно подкравшись сзади, надел Веге на голову венок из кувшинок. Она, достав маленькое зеркальце, стала разглядывать себя – было видно, как ей приятно.
Уж неведомо, стал ли тому причиной этот злосчастный венок (Алик, разумеется, не заморачивался такой ерундой), или действительно все бабы – «змеи»… Становилось всё жарче, притяжение озера ощущалось физически, девчонки удалились в свою «норку» переодеться. Первой вышла Вега – Михаил впервые увидел ее в купальнике. Конечно, он и раньше съедал глазами ее загорелые ножки, ощущал и мечтательно дорисовывал в воображении соблазнительные формы молодого тела своей возлюбленной. Но когда следом, как в сказке, из-под земли выпорхнула Василиса…
Вега всегда малость сутулилась; животик уже обозначил себя, талия, скорее, угадывалась, лифчик полнился не по годам спелой грудью. К тому же трусики ее купальника были не в виде плавок, а шортиками, что визуально немного укорачивало ножки. По лицу Михаила едва заметным сполохом промелькнуло легкое разочарование. Не будь рядом подруги, лучезарно просиявшего Алика, он бы, возможно, так не отреагировал. Да, красавица Василиса обладала идеальной, можно сказать, калиброванной фигуркой. Завороженный Алик не сводил восхищенных глаз со своей любимой девушки, контраст выражений их с Михаилом лиц красноречиво говорил сам за себя. Тело Веги на фоне точеной фигурки ее ровесницы Василисы выглядело лет на тридцать, смущенная подруга Миши скукожилась еще больше. Впрочем, финал лесного «дефиле» предугадывался заранее.
А противная Василиска, видя реакцию парней, вдобавок игриво отставила изящную ножку, немного прогнулась вперед, чуть выпятив свои аккуратненькие титечки, запрокинула голову и, запустив обе руки в рассыпавшиеся по плечам и спине золотящиеся на солнышке волосы, звонко, переливисто засмеялась… Восторженный Алик расцвел еще ярче.
Вега, резко развернувшись, исчезла во чреве лесного «подземелья». Оттуда послышалось громкое: «Василиса!» Подруга Алика, вздохнув, пошла к ней. Михаил отчетливо услышал: «Позови его!» – упоминания своего имени он, на тот момент, видимо, не заслуживал. Войдя в землянку, Миша ударился в полутьме о тяжелый взгляд своей возлюбленной – она сидела, завернувшись в полотенце. «Проводи меня до станции!» – скомандовала она. Команда «Поехали домой!» выглядела бы несколько по-семейному, а он такого «счастья» тоже не заслуживал. Но суть была одна: в наказание за «неправильный» взгляд Михаила лишали лесного уик-энда, ведь одну на поезде он бы ее, ясное дело, не отправил.
Но не зря Михаил «ел свой хлеб» идеолога факультета: что ни говори, а трепать языком умел. Он увещевал, аргументировал, витийствовал, лебезил, шутил, сыпал комплиментами, натужно смеялся – словом, с жаром убеждал остаться. Нутром чуял: Веге самой хотелось продолжения лесной сказки – чего торчать в раскаленном от зноя городе? И это придавало убедительности его словам. Наконец, она снисходительно выдала: «Ладно, посмотрим на твоё поведение». Это означало: чтоб глаз с меня не сводил, только попробуй, гад, опять уставиться на Василису!
Василиса и Алик тем временем, напряженно вслушиваясь в приглушенное «бу-бу-бу», с волнением ожидали развязки их с Вегой выяснения отношений. Они всё прекрасно понимали. Конечно, озеро, лес никуда не денутся, но если Миша с Вегой уйдут, станет скучновато. Василиса уже сто раз успела пожалеть за свой вызывающий «выгибон», ведь разразись их очередная ссора с Аликом, а они всё чаще стали вспыхивать буквально на ровном месте, – успокаивать и мирить их было бы некому. Да и перед подругой было неудобно. Поэтому, когда Михаил, выйдя из землянки, широко улыбнулся и весело спросил: «Ну что, идем купаться?!», Василиса с Аликом закричали: «Ура!». И до самого конца лесного уик-энда они оба буквально вились над Вегой. Михаил тоже был подчеркнуто внимателен к ней – она нехотя, как бы из одолжения, принимала их общую заботу. Но своё «черное дело» Василиса сделала: очередную, пусть и небольшую пробоину ниже ватерлинии Вега всё же получила.
Михаил не раз приглашал Вегу к себе на дачу, но она всё отказывалась. Их дачка представляла собой небольшой летний домик в одну комнату с верандой, невдалеке протекала река. Миша договорился с родителями, что они в любой момент дадут ему полную свободу действий, если Вега согласится поехать на дачу. В то лето клубника уродилась на славу, он как-то угостил всю ее комнату целым ведром только что собранных душистых ягод, предложив ей при всех поехать полакомиться прямо с куста. Но Вега продолжала упрямиться. Соседушки с такой укоризной смотрели на нее, дескать: «Эх ты, нас бы кто пригласил».
Памятуя о том, чем закончился недавний, робкий, неумелый «съём», Михаил клятвенно заверил ее, что новых попыток не повторится. И Вега, к его огромной радости, наконец-то согласилась. Правда, в ту неделю немного похолодало.
День приезда прошел чудесно: они сходили искупаться (в отсутствие Василисы ее фигура вполне смотрелась), наелись ягоды от пуза, вечерком на веранде попили чай с душицей и смородиновым листом. Близилась ночь. Михаил постелил Веге кровать в комнате у окошка, сам, как и было обещано, лег на веранде.
Ночью стало холодно, под утро он и вовсе замерз. Подумал: «Вега точно не спит». Михаил подошел к ее кровати и, ни слова не говоря, нырнул к ней под одеяло. Причем сделал это настолько уверенно, без лишних рассусоливаний, чтоб у нее не возникло сомнений: «договор о ненападении» свят и незыблем. В тот момент Вега действительно не могла заснуть от холода. Вдвоем под одним одеялом согрелись быстро – он чувствовал, как ее тело стало блаженно расслабляться.
Миша лежал, боясь пошевелиться, чтоб не спугнуть столь неожиданно возникший волнующий момент. С одной стороны, вроде бы свершилось: он оказался с ней в постели под одним одеялом – ближе некуда. Хоть они и не были обнажены, Миша каждой клеточкой организма ощущал теплую молодую плоть обожаемого, желанного человека, чувствовал аромат ее тела – оно немного пахло молоком, рассыпавшиеся по подушке волосы приятно щекотали нос. Вега лежала с закрытыми глазами, но он видел, как под сомкнутыми веками чуть двигаются глазные яблоки – она не спала.
Был ли он возбужден? Безусловно, но не до застилающего сознание телесного трепета – настолько была велика сила данной себе жесткой установки. Миша полностью контролировал себя: слово пацана – иногда оно может быть крепче стали, хотя близость опьяняла и дурманила.
Тут возникла незадача: сильно затекла рука, ведь подлег он с краюшку, неудобно, стараясь не потревожить Вегу. Стал возюкаться, пытаясь немного пошевелить затекшей рукой. И тут услышал ее едва ощутимые постанывания – таких звуков она при нем ранее не издавала. Михаил шевельнулся чуть сильнее, но предательски стрельнувшая пружина кровати немного, как бы, подтолкнула его к ней. Последовавший за этим глубокий, на выдохе, чуть с голосом протяжный стон Веги заставил оторопеть. Что это? Просто непроизвольный стон засыпающего человека или заманчивое, многозначительное предложение? А вдруг провокация, проверка на крепость взятого на себя обязательства не приставать? Больше всего на свете в ту секунду он боялся осуждающего взгляда широко распахнутых глаз, который мог ошпарить в любое мгновение. Поэтому затаил дыхание, боясь пошевелиться.
– Согрелась? – еле слышно шепнул Миша.
– Мгм, – не размыкая губ, ответила Вега. Ее глаза по-прежнему были закрыты. Ага, значит, точно не спала…
Чуть коснувшись губами ее щеки, он прошептал:
– Спи, любимая…
И, повернувшись к Веге спиной, быстро уснул – на рассвете сон самый крепкий. Досыпал ровно и спокойно. Проснулся раньше ее, и, пока она отходила ото сна, нарвал полную миску душистой спелой клубнички, покормив ее по ягодке с руки. Свежий клубничный сок забавно окрашивал розовым цветом ее губки – и помады не надо.
Больше ничего примечательного в ту поездку на дачу не произошло. Разбор – «что же всё-таки было ночью» – Михаил решил не проводить. Правда, потом еще долго мучил себя вопросом: стоило ли тогда сделать это?
Между тем студенческие летние практики подходили к концу. Алика отправили в поле. Он жил в деревне в соседней области, на свой раскоп каждое утро ездил в телеге, запряженной лошадкой. Кстати, очень гордился тем, что научился запрягать лошадь и ухаживать за ней, поспешив похвастаться этим в письме. Писал довольно часто, особенно «осиротевшей» без него Василисе. Она почему-то задержалась в городе, когда уже начались каникулы. Вскоре Михаил «осиротел» вместе с ней: Вега уехала домой, он звонил ей через день. Ему вскоре тоже предстояло отбыть на сборы в спортлагерь.
В городе из друзей почти никого не оставалось, только общение с Василисой и выручало. Они частенько вместе прогуливались, Михаил пару раз приглашал ее домой. Иногда Василиса брала его под руку – было приятно: прохожие часто засматривались на нее, после чего оценивающе мерили взглядом и Мишу, мол, что это за чувак, с которым идет такая красивая девчонка. Однако он относился к ней исключительно как к девушке друга. Мишины родители, кстати, приветили ее сразу.
Со сборов Михаил вернулся, когда студентов института уже отправили на сбор урожая по колхозам, как тогда шутливо выражались, в «добровольно-принудительном порядке». Однако выпускников-пятикурсников от сельскохозяйственной «повинности» освобождали, поэтому Миша с Аликом вновь были вместе. Причем оба – «холостяки»: Вега с Василисой трудились в подшефной деревне.
Михаил сильно скучал по Веге, писал ей через день, поделившись однажды намерением навестить ее. Ответ пришел очень быстро, вызвав крайнюю оторопь: она чуть ли не приказывала не приезжать в довольно категоричной форме. Червячок ревности, с каждым часом увеличиваясь до размеров крупного солитёра, стал беспощадно точить его изнутри. Миша не сомневался: причина требования не приезжать – мужик. Либо незнакомый, из числа местных ухарей, либо (свят-свят-свят!) наоборот, знакомый до боли сердечной – ненавистный соперник Александр. Михаил знал, что иногда студенты просили деканат разрешить ехать в колхоз не со своей группой – им шли навстречу: какая разница, в какой деревне ты оказываешь «шефскую помощь селу», главное, что оказываешь.
Должность идеолога факультета в комитете комсомола давала широкие полномочия, а уж комсомольцем Михаил был предприимчивым и активным. Поэтому в голове у него мгновенно возник план: дать агитбригадой концертное «турне» по колхозам, где работали их студенты, совместив, таким образом, полезное с приятным. Декан факультета и секретарь комитета комсомола восприняли Мишино предложение на «ура».
Прежде всего Михаил включил в состав агитбригады Алика – он тоже неплохо пел под гитару. Плюс еще несколько чтецов и танцоров из участников институтского ансамбля песни и пляски, которых, как и пятикурсников, тоже освобождали от колхозов. Сам же составил маршрут «турне» – первым пунктом, разумеется, значился колхоз, в котором трудилась группа Веги и Василисы. Кстати, Алик очень обрадовался и всячески поддержал идею «турне» студенческой агитбригады, несложно догадаться почему. В качестве транспортного средства деканат выделил тот самый ГАЗ, за рулем которого Михаил когда-то, захлебнувшись завистью, увидел своего лютого соперника.
И вот с раннего утречка агитбригада тронулась в путь. Добирались целый день: съехав с трассы, пару раз заблудились. Сельские жители слабо ориентировались за границами своих колхозных «владений», нередко направляя не в ту сторону, а интернет-навигаторов в те времена не существовало. Добрались до нужной деревни уже в ранних сумерках.
Группа Веги и Василисы квартировала в большом бревенчатом бараке, служившем общежитием для командированных. Приезд агитбригады вызвал у студентов искреннее удивление и неподдельную радость: они успели заскучать от однообразия деревенской жизни, а о грядущем приезде Михаил их не известил – понятно почему.
На правах руководителя агитбригады он сразу пошел договариваться о вечернем выступлении в местном ДК с его директором: на руках у Миши имелись необходимые документы, длительных согласований не требовалось. Впрочем, «дом культуры» – громко сказано: очаг местной культурной жизни представлял из себя большую бревенчатую избу с красивым крыльцом, внутри имелся крохотный зрительский зальчик со сценой. Переночевать договорился там же, в ДК, все «артисты» брали с собой спальники.
Завершив организационные формальности, Михаил с замиранием сердца пошел к деревенской общаге – сумерки становились всё гуще. Все студенты высыпали на улицу, увлеченно общаясь с агитбригадовцами. Василиса, обвив руками шею Алика, всё никак не могла от него оторваться – оба светились от радости. Вот только Веги нигде не было видно, Мишино сердце молотило, как трактор. Завидев его, Василиса наконец-то отцепилась от Алика и, свернув улыбку, как-то вся съёжилась: она прекрасно поняла главную цель приезда руководимой Михаилом агитбригады. Тяжело вздохнув, в нерешительности подошла к нему.
– Где? – спросил Миша, одного слова было вполне достаточно.
– Её нет, – голос Василисы был взволнованным.
– Я это уже понял. Где? – ему пришлось повторить вновь.
Василиса молчала, опустив глаза, как будто в чем-то была виновата. Алик, тоже глубоко вздохнув, подошел и нежно обнял ее за плечи. Пауза затягивалась.
– Где-е-е? Сколько раз можно спрашивать?! – Мише даже пришлось повысить голос.
– Пошла с одной из наших с деревенскими рассвет встречать у костра, – выдавила из себя Василиса.
– Ясно. Куда? – нехорошие предчувствия Михаила оправдывались. Однако его сердце, на удивление, резко сбавило обороты, появилось какое-то внутреннее спокойствие и решительное желание действовать.
– Куда-то туда – в лес. Слушай, я ее предупреждала-предупреждала, что после того письма ты непременно примчишься, что, я тебя не знаю?! – раскрасневшись, затараторила Василиса.
– К тебе никаких претензий, расслабься! Иди, с Аликом вон общайся, – ответил Миша и быстро направился в сторону леса.
Сразу за деревней поднимался холм. Небольшой лес, расстилаясь желтеющим покрывалом, как бы уходил вверх. Миша подумал, что в темноте заметит огонек без труда: местность видна, как на ладони. Он не очень представлял, что станет делать после обнаружения встречающих рассвет романтиков. Успокаивало одно: Александра среди них нет. Мише ужасно хотелось глянуть Веге в глаза, теперь его очередь жечь ее взглядом. А там видно будет. Сперва он быстро шел, потом побежал.
– Стой, куда?! А концерт?!! – вскричал бросившийся за ним вдогонку Алик: он прекрасно понял Мишины намерения.
– Выступите без меня! – Миша еще больше добавил ходу.
Алик не отставал, пытаясь образумить и воззвать к совести: кончай, мол, психовать, студенты ждут концерта. Всё бесполезно. Ближе к границе леса он отстал. Вспоминал позже, что отслеживал перемещение Миши по хрусту веток на склоне холма: «Какое впечатление, – говорит, – что сквозь лес ломился бешеный медведь».
Михаил, тем временем, выдохся: вспотел, сбил дыхание, несколько раз хлестко получил ветками по морде. Запал из него вышел, никого найти не удалось. Потихоньку разум возвращался «на место»: «Что ж, – думал он, – сбил всех спонталыгу, организовал агитбригаду, ехал чёрт-те куда. Студентов своих концерта лишаю, вместо этого шарахаюсь, как дурак, по темному лесу. Не по-людски это. И не по-комсомольски!»
Мокрый, красный, как рак, Михаил, тяжело дыша, выбрался из зарослей. Верный друг Алик терпеливо ожидал его. «Пошли!» – Алик с теплотой приобнял его за плечи и повел к ДК. По пути Миша, обнажившись по пояс, облился холодной водой из колодца, окончательно придя в себя.
Студенты, напряженно всматриваясь в темноту, не расходились в ожидании концерта. Наконец показались идущие в обнимку по темной деревенской улице Миша с Аликом. «Куда же вы запропастились?! Я уже хотел было отменять концерт!» – набросился на них директор ДК. Студенты были в курсе причины их внезапного отсутствия, поэтому сочувственно смотрели на Мишу и радовались, что поиски его неверной подруги обошлись без последствий. Все сразу зашевелились, загалдели, стали проходить в зал. Успели подойти еще человек тридцать из местных – зрительный зальчик наполнился.
Концерт прошел хорошо, зрители были довольны. По его завершении директор отдал ключ от ДК под Мишину ответственность. И до глубокой ночи просветленные концертом студенты, не желая расставаться с «артистами», не расходились, душевно общались, пели песни, смеялись. А когда зазвучала популярная в те годы песня, все повернули головы в сторону Михаила, не в силах скрыть улыбки:
«Ты пришла, как фея в сказке старой, А ушла, развеявшись, как дым… Я ж остался тосковать с гитарой, Потому что ты ушла с другим! Эх! Ух! Ах!»
Грянул веселый смех. Михаил пару секунд постоял с постной рожей и тоже заржал. И всё. Ему как-то сразу полегчало. «Ушла с другим»? Ну и хрен с тобой, «развейся, как дым»!..
Вдоволь наобщавшись и проводив одногруппников, подруг Миши и Алика – «артисты» – рассредоточившись по зрительному залу ДК, натянули на себя спальники, кое-кто расположился прямо на сцене. Василиса осталась с Аликом – они почти до рассвета о чем-то шептались, возились, чем-то шуршали. Впрочем, спать не мешали – агитбригадовцы за день изрядно намаялись, а Миша и вовсе дрыхнул «без задних ног».
Под утро скрипнула дверь в зал – мышкой вошла и села на заднее сиденье Вега, Михаил уже не спал. Потихоньку стали просыпаться все члены дружной команды: заговорили, задвигались, стали собираться на завтрак в колхозную столовку.
Вега не уходила, терпеливо дожидаясь, хотя могла уйти в любой момент: Михаил делал вид, что ее не замечает. Но, решив, что уж совсем проигнорировать будет некрасиво, подошел к ней.
– Привет!
– Привет… – она глубоко вздохнула.
– Ну, что интересненького расскажем? – клоунским голосом вопросил Миша, состряпав смешную рожицу.
– Да ничего, – Вега была настроена серьёзно. – Ты меня любишь, я тебя – нет. Поэтому, сам понимаешь…
– Стоп! Ни слова больше! – он резко выбросил в ее сторону руку с растопыренной ладонью и двинул вместе со всеми на выход. – Аривидерчи!
Перед самым отъездом агитбригады Василиса все же показала Мише ее деревенское увлечение: смешной ухарь, с прической «под горшок», из желания выглядеть повыше, был обут в женские сандалии на каблуке. Миша аж рассмеялся: «Ну, ничего не скажешь – красавец, с ударением на последний слог. Получай, Вега, еще одну пробоину под днище».
Четыре дня «колхозного турне» пронеслись на одном дыхании. Агитбригада, переезжая из деревни в деревню, давала по нескольку концертов в день. Всюду принимали радушно, на выступлениях «артисты» выкладывались по полной. Ближе к ночи смертельно уставшие, но безмерно счастливые, отрубались там, где придется – такое возможно только в пору безмятежной молодости. Трудяга – ГАЗ хоть и имел будку, но агитбригадовцы всё же старались найти нормальную крышу над головой, питались в основном в колхозных столовках в деревнях, где давали концерты.
Все оставшиеся дни «турне» Вега вспоминалась Михаилу словно в лёгкой дымке, где-то там, в прошлом. Вокруг были друзья, они поддерживали его, чем могли, отвлекали от тягостных мыслей. Он решил для себя: «Всё пройдет, пройдет и это. Хватит! Уважай себя – пацан ты или нет!»
Началась учеба. Лекций на пятом курсе уже почти не было, учебный процесс был подчинен главному – выполнению дипломной работы. А потому в институте Михаил почти не светился, в общагу тоже не заходил, как говорится, «с глаз долой, из сердца – вон!».
Заглянули как-то в гости к нему Алик с Василисой. Уже уходя, она сообщила:
– Вега просит передать, что глубоко раскаивается и хочет тебя видеть, приготовила, говорит, для тебя подарок.
Михаил, озадаченно закусив губу, поинтересовался:
– А Александр-то к ней ходит?
– Ходит, почти каждый день.
Что там говорил про себя Миша после неудачной попытки «съёма»? Именно так, всё верно, повторяться незачем. О-хо-хо… И уже на следующий день он с замиранием сердца вновь стучался в хорошо знакомую дверь комнаты институтского общежития. Его «союзницы» – соседки Веги – встретили восторженно, она тоже была рада. Подарком оказался шикарный фотоальбом с видами европейских городов. Выйдя в коридор, Вега головой уткнулась Мише в плечо: «Прости меня!» Он, глубоко вздохнув, обнял ее. Всё опять возвращалось «на круги своя»…
Уф! Хоть и говорят, что «невозможно войти в одну реку дважды», но Мишин случай опровергает это известное утверждение – запросто возможно! Ничего, ну ничегошеньки не изменилось! Ни-че-го! Он-то, как дурак, надеялся на подвижки в их отношениях – какой там: «время идет, а любовь не приходит». «Конфетно-букетный» период отношений не просто затянулся, а, казалось, переходил в безнадежно хроническую форму.
Спустя неделю Михаил решился на последний разговор с Вегой. Шли из института в общагу. Стоял погожий октябрьский денек, осенние листья расстилались перед ними нарядным желто-красным ковром. Декорация для серьёзного разговора подходила как нельзя кстати. Он взял «с места в карьер».
– Так! Всё, давай выходи за меня замуж! Вот прямо сейчас возьмем паспорта и пойдем в ЗАГС!
На лице Веги отразилась легкая гримаса недовольства.
– Ну опять ты о своём, как я устала от этого!
– Что значит «о своём»? О нашем! Мы с тобой ходим уже семь месяцев, а такое ощущение, что три дня, и лет нам от силы по четырнадцать. Меня это не устраивает, а если ты «устала», то зачем тогда поманила назад? Разошлись бы, как в море корабли, – и привет.
– Я хочу, чтоб ты был рядом, мне без тебя плохо…
– «На колу мочало…» Так пойдем, подадим заявление в ЗАГС, буду рядом всю жизнь! Или Александр не разрешает? Тоже, небось, замуж зовет? – Мишу стала разбирать злость.
– Зовет… Но это не тот человек, который мне нужен…
– А кто тогда тебе нужен?
– Не знаю… Хочу, чтоб мне сердце подсказало, а ты всё время торопишь и торопишь.
– «Торо-о-опишь…» Я, подруга, вообще-то уже на пятом курсе, у меня на носу госэкзамены, а через несколько месяцев – распределение, мне нужна ясность. Это вам с Александром еще почти три года учиться. Короче, так: если ты выходишь за меня – я остаюсь здесь, если нет – уезжаю подальше. Не желаешь расписываться, не хочешь пока ребенка – не проблема, можно повременить, но ты должна четко определиться: нужен я тебе в жизни или нет. Или давай разбегаться окончательно!
– А я не верю, что мы с тобой расстанемся, что ты больше ко мне не придешь!
Однако Михаил твердо решил на ее уловки больше не вестись – никакие взгляды широко распахнутых глаз, а-ля цыганка Рада, не помогут. Хватит, наелся!
– Нет, пора переводить наши отношения на другой, более глубокий уровень. Я тоже устал от этого «конфетно-букетного» формата. В общем так, мяч на твоей половине поля – решай, выноси свой вердикт!
Тем временем они незаметно дошли до общаги.
– Бывай! – Миша развернулся и пошел прочь. Оглянувшись метров через сто, увидел ее неподвижно стоящей на том же месте, где только что попрощался. Сердце у него защемило, но по-другому нельзя. «Надо, Федя! Надо!»
День ее «вердикта» Михаил запомнил на всю жизнь: двенадцатое ноября. Две недели после того разговора он ходил как в тумане, это серьёзно мешало подготовке к «госам» и выполнению дипломной работы. Его мама внимательно за ним наблюдала, но, всё понимая, ничего не говорила, только глубоко вздыхала. Вердикт Веги оказался сколь неожиданным, столь и вполне предсказуемым: «Извини, я никогда не смогу тебя полюбить!» Что ж, спасибо за привнесение в жизнь определенности, ясность перспективы – великое дело.
Описывать страдания отвергнутого влюбленного – дело весьма неблагодарное: они прекрасно знакомы миллионам и миллионам «отверженных» всех времен и народов. Ну, горечь, ну, боль, ну, обида и жалость к себе, любимому. Подумаешь, эка невидаль…
Очень помогали Мише Алик и, особенно, Василиса – они постоянно гостили у него, приободряли, не давали упасть духом. Расстраивало одно: сами ссорились всё остервенелей, и никто из них не хотел уступать – Мише оставалось лишь только им сочувствовать. Мишина мама всё твердила сыну: «Посмотри, какая хорошая девушка Василиса! Тебе б такую! Вот Алику-то повезло, но он этого, дурак, не ценит!» Но отверженный Вегой, глубоко несчастный Миша не воспринимал ничего.
Впрочем, он пытался воплотить в жизнь сюжет басни Крылова «Лисица и виноград»: воскрешал в памяти все полученные Вегой «пробоины ниже ватер-линии», критические замечания своих близких в ее адрес, особенно Феди. Это обычно помогает. Мишин отец откровенно сказал: «Поверь мне, сын, эта женщина не доставила бы тебе удовольствий в жизни…». Василиса тоже, как бы невзначай, пару раз назвала Вегу «брёвнышком», имея в виду ее фигуру. Миша не стал обижаться, тем более, как говорил профессор Воланд, «факты – самая упрямая в мире вещь». А в недавно вышедшем очень популярном фильме «Берегите женщин» и вовсе пелось: «Новая встреча – лучшее средство от одиночества…». Потому успокаивала мысль: всё что ни делается…
Перед самым Новым годом шеф Миши объявил, что для завершения работ по диплому ему предстоит длительная командировка в Белоруссию. Миша даже обрадовался: «Алекса-а-а-андр! Я больше тебе не соперник, сцена в твоем полном распоряжении – лишь твори!» Сразу после сессии и зимних каникул Михаил отбыл по дипломным делам. Госэкзамены сдал на отлично. Впереди его ожидали новые встречи и впечатления. Здравствуй, «молодость моя – Белоруссия!».
Два месяца дипломной практики пролетели незаметно. Михаил наработал отличный материал, познакомился со множеством интересных людей, увидел и полюбил новый для себя регион. Вега ему не писала, он ей тоже, зато радовала письмами Василиса. Конечно, интересовался у нее Вегой – она не скрывала: Александр, воспользовавшись предоставленной ему «монополией», взял Вегу «в оборот». Ладно, смирился Миша, чему быть…
В одном из писем Василиса с грустью сообщила, что они окончательно разбежались с Аликом – Мишу это известие весьма опечалило: он болел за них душой, тем более что письмо заканчивалось постскриптумом: «А Алика я всё-таки люблю…» И вот, спустя пару дней, в голову Мише закралась заманчивая мысль: «А может, попробовать „замутить“ с Василисой? Клин клином вышибают. К тому же девчонка действительно хорошая, может, что и получится. А уж мама-то будет рада!».
Как выяснилось по приезду, схожие мысли в отношении Миши возникли и у Василисы – их встреча была очень радостной: они целый вечер бродили по весеннему городу и никак не могли наговориться. Миша подметил, что соскучившаяся Василиса смотрит на него немного другими, чем раньше, глазами, а взяв его под руку, уже не отпускала.
Мишина мама всё больше очаровывалась постоянно гостившей в их доме Василисой: та очень старалась нравиться маме. Отец Миши, общаясь с ней, тоже сладко улыбался – Василиса умела очень тонко отпустить комплимент в его адрес. И кто это сказал, что мужчина «не любит ушами»?
Друг детства Федя, не так давно от души «плющивший» Вегу, дал Василисе высшую оценку – Мише было приятно слышать это. А вскоре и вовсе пригласил на свою свадьбу Михаила с родителями и, на правах его девушки, Василису.
Стояли жаркие майские денечки, все гости были легко одеты, изматывающих душу торжественных поздравлений и традиционных славословий было по самому минимуму. На свадебном застолье красавица Василиса стала настоящей звездой. Все хотели познакомиться с ней, парни постоянно приглашали на танец. Неизвестно, как реагировала на это Федина невеста, но, не в обиду будет сказано, спасало ее только роскошное свадебное платье. Немного захмелев, мама Миши в обнимку с Василисой направлялась к очередным знакомым и радостно представляла ее: «А это – наша Василисочка!» Та не противилась и весело смеялась. Миша смотрел на это философски, размышляя: «М-да, похоже, без меня женили…» Впрочем, его это ничуть не напрягало.
Пролетали деньки, щелкали недели… Михаил и Василиса встречались почти каждый день, по-человечески они близко сроднились. Со стороны и вовсе казалось, что у них любовь. Но только казалось. Миша постиг всю глубину смысла фразы «сердцу не прикажешь». Да и Василиса, несмотря на внешнюю благостную картинку, похоже, чувствовала то же самое. Возраст… Возраст, чёрт возьми, не тот! Было бы им хотя бы по тридцать, когда человек потихоньку начинает руководствоваться разумом, а не только чувствами и эмоциями. Но им было всего-то: Василисе девятнадцать, Мише – немного за двадцать. Тот возраст, когда мечтаешь о любовном смерче, что, вихрем закружив, увлечет за собой в небеса. Возраст, когда необходимы россыпи искр чувств. Но они никак не высекались. Да и смерч где-то запропастился.
Ни с Вегой, ни с Александром сталкиваться Мише не доводилось – провидение будто бы специально их разводило. Он испытывал двойственные чувства: с одной стороны, ему очень хотелось увидеть Вегу, с другой – опасался случайной с ней встречи. Миша вздыхал, вспоминая ее; изредка она приходила к нему во сне.
К тому моменту Алик уже вовсю крутил любовь с другой студенткой, впоследствии на ней женившись. Несмотря на это, отношения Миши с Аликом немного натянулись: ревность к прошлому – весьма распространенное явление. Понятно, человек оставляет в «бывшей» (или в «бывшем») частичку себя, волнуется, что какие-то секреты прежних отношений могут стать известны другим, ведь далеко не всегда разбежавшиеся придерживаются «подписки о неразглашении». Некоторые не от большого ума, из жажды мести или от обиды афишируют сокровенные подробности прошлого, а то и вовсе смакуют их. Однако Василиса ничего Мише не рассказывала про свои отношения с Аликом, да и сама не интересовалась деталями его неудавшегося романа с Вегой. Впрочем, и он не приставал к Василисе с расспросами, хотя у Миши никак не шла из головы фраза из ее письма: «А Алика я всё-таки люблю».
Но в целом дружбе Миши и Алика ничего не угрожало, никаких взаимных претензий не было, да и быть не могло. Они попытались подружиться парами, но легкости и непринужденности отношений, царивших в прежнем составе «квартета», не наблюдалось даже близко. Новая пассия Алика знала, что Василиса – его бывшая подруга. И Миша, и она внимательно наблюдали за общением Алика и Василисы, хотя «бывшие» пытались выглядеть по отношению друг к другу подчеркнуто безразлично. Настолько подчеркнуто, что закрадывалось сомнение в естественности их показного равнодушия. Было очевидно: перспектива дружбы новым составом «квартета» не просматривалась. А может, просто времени прошло слишком мало.
Словом, развитие отношений Миши и Василисы приближалось к некой знаковой точке, по достижении которой, согласно законам диалектики, «количество» должно было перейти в «качество». Или, наоборот, не перейти.
В один из вечеров родители Миши задержались в гостях, хата была в их распоряжении. Они попили чайку и, сидя на диване, о чем-то болтали. Но вдруг, словно передача по радиоприемнику с садящимися батарейками, беседа стала хиреть. Вскоре они замолкли. Повисла многозначительная пауза. Василиса задумчиво смотрела в раскрытое окно. Клонился к закату погожий денек, сгущались сумерки, из окна веяло приятной прохладцей. Ощущение дежавю не покидало Мишу. Кто-то должен был нарушить молчание, причем оба понимали: банальная мелочь может всё испортить. Василиса оказалась более решительной: «Мишенька! Господи, каким ты стал родным! Лицо, глаза, голос – всё такое родное…» – ее слова звучали музыкой, мелодия которой, казалось, шла от самого сердца.
Каждому человеку знакомы такие судьбоносные мгновения – их обычно выпадает считанные единицы на целую жизнь. Михаил остро почувствовал: стоит только протянуть руку – и дальше «неконтролируемая цепная реакция». И всё – твоя судьба предрешена… Но словно кто-то незримый заклеил его рот и налил свинцовой тяжестью руки. Секунды неслышно капали, столь внезапно возникший момент был упущен. Миша приглушенно кашлянул, Василиса глубоко вздохнула – и вновь привычно покатился обычный бесцветный разговорец. Звёзды, видимо, не сошлись…
За время близкого общения Михаил достаточно хорошо узнал Василису. За внешней картинкой обаятельной и очаровательной милашки таился довольно твердый характер человека, который знает, что ему нужно в жизни. Она была распорядительной, целеустремленной, своенравной и упрямой. Стало понятным, что далеко не всегда Алик, как казалось Мише раньше, являлся инициатором их ссор. Но, в отличие от Веги, недостатки Василисы не «обнулялись», поскольку «множитель на ноль» в виде любовных чувств всё-таки отсутствовал. Хотя, справедливости ради, для семейной жизни Василиса подходила больше Веги.
И вскоре произошло событие, ставшее, своего рода, моментом истины, обозначившим «точку невозврата». Было на технофаке трио, исполнявшее американскую музыку стиля кантри. Ансамбль так и назывался – «Кантри»: скрипка, гитара и банджо. В джинсах, ковбойских шляпах… Играли они классно – «кантрики» неизменно попадали в лауреаты институтских конкурсов самодеятельности. Руководил ими скрипач Лёня Волчков – парень видный, красивый, высокий, на него «западали» многие девчонки. Где и когда Василиса успела стать его почитательницей, осталось неизвестным, впрочем, это не важно.
Шли как-то Миша с Василисой в институтскую столовую. Василиса, как обычно, о чем-то оживленно щебетала, держа Мишу под руку. Вдруг «на горизонте» показался Волчков. Василиса тут же замолкла, ее лицо выразило лёгкую озабоченность, она чуть вытянула шею, став похожей на вглядывающегося вдаль сурка. Лёня всё приближался. И тут случилось неожиданное: Василиса резко выдернула руку и отбежала от Миши вперед метров на десять. Поравнявшись с Волчковым, премило его поприветствовала – он едва заметно безразлично кивнул в ответ – и остановилась подождать Мишу. Василиса замолчала: до нее стало доходить осознание принципиальности, сделанной ею ошибки. Наконец, Миша не выдержал.
– Ну и что это было? Как прикажешь это воспринимать? – его голос был непривычно жестким.
– Да это ерунда… просто так, ты ничего не подумай… Фигня всё это! Подумаешь, поздоровалась! Да это ничего не значит, это вообще… – затараторила оплошавшая Василиса.
– Ну-ну. – Миша ухмыльнулся, ему был неприятен этот неубедительный, рефлекторный поток сознания оправдывающегося человека.
Василиса остановилась, закусила губу, на глазах блеснули слёзы. Нередко такими, казалось бы, несущественными на первый взгляд случаями супруги попрекают друг друга всю жизнь.
– Да ладно, пошли. – Миша взял ее за руку. Ему подумалось: что ж, квиты, будем считать это ее местью за «жевание соплей» в тот вечер. Сам виноват, сколько может девчонка слать намёки? С другой стороны, в его голове прояснилось: да, ребятушки, похоже, действительно – не судьба…
Наконец, пришла пора государственного распределения. Остаться дома, с родителями, с устроенной жизнью? Или уехать «на целину», попробовать создать всё с нуля самому? Сделать судьбоносный выбор предстояло каждому выпускнику. Мишины родители изо всех сил уговаривали остаться, особенно мама. Он колебался: лежащий перед ним список пестрил обилием предлагаемых мест работы по всей стране. Тот скромный листочек представлялся железнодорожной стрелкой, которая переводит состав жизни только на один, выбранный из десятков других, путь. Отобрав несколько интересных вариантов, Миша попросил у госкомиссии по распределению небольшой тайм-аут для размышлений. Комиссия работала несколько дней, выпускников и мест распределений было много, но Михаил, благодаря хорошей успеваемости, имел право выбора одним из первых на курсе.
Из аудитории, где заседала комиссия, Миша вышел полностью погруженным в раздумья – да уж, выбор предстоял не из легких. И вдруг, неожиданно вынырнув из-за угла, на него наткнулись две девушки – о-о, да одна из них – Вега! Михаил широко заулыбался, а она, выдохнув: «А-ах!», подскочила к нему, схватила под руку и радостным голосом воскликнула: «Мама! Это Миша!» Михаил был удивлен, насколько моложавой и интересной выглядела мама Веги. Ее реакция и вовсе сразила – вскинув брови, она тоже воскликнула: «Да-а?! Это Вы?! Ой, мне дочь столько рассказывала про Вас! Столько рассказывала!» А Вега, держа его под руку, стоит и аж пританцовывает. Миша опешил, почувствовав, как вновь бешено заколотилось сердечко, чтоб ему… Но мама, потянув дочь за руку, искренне извинилась: «Простите, пожалуйста! Мы очень торопимся, у нас важное дело…» Уходя, Вега соблазнительно шепнула: «Я сегодня провожаю маму, приходи ко мне завтра!»
Михаил стоял как вкопанный, ощущая полный душевный раздрай. Спросил себя: что это сейчас было? Может, «глюк» какой или неведомое искривление пространства? Да вроде бы нет: вот лестница, вот кабинеты и аудитории – всё на месте, он в институте. Шумно выдохнув, Миша пошел дальше, но о грядущем распределении тут же забыл: как же, его завтра пригласили! Теперь все мысли этим, черт побери, заняты! «Ну и что будешь делать? Опять пойдешь к ней? Зачем? „На колу мочало – начинай сначала“? О, господи…» – изводил он себя мучительными вопросами.
Остаток дня Миша то в сотый раз повторял свои мантры, а-ля басня «Лисица и виноград», то обзывал себя последними словами. То старался отвлечься на образ Василисы, но мысли о ней вообще не шли на ум. Всё бесполезно. В результате… вечером следующего дня вновь, как миленький, сидел в комнате Веги. У ее соседок по комнате случился натуральный шок. Нет, они, безусловно, были ему рады, но… смотрели на него, как будто бы у них внутри что-то саднило.
Миша с Вегой пошли прогуляться. Она болтала и болтала, но всё о чем-то несущественном. Ни о чем не расспрашивала; впрочем, ему самому не хотелось откровенничать, тем более выворачиваться наизнанку. Вновь – только Она и он при ней: «Ля-ля-ля, ля-ля-ля…», будто и не было нескольких месяцев разлуки. Особенно задевало, что Вега совсем не интересовалась его отношениями с Василисой, ведь наверняка знала о них, не могла, черт возьми, не знать! Наконец, Миша отважился на главный вопрос.
– Ну что, замуж за Александра собираешься?
И опять ощущение дежавю от ее ответа:
– Нет, это не тот человек, который мне нужен… Чем больше проходит времени, тем чаще я вспоминаю наши встречи, твой венок из кувшинок на озере… – голубоглазая «Рада» вновь пыталась «съесть» Мишу глазами.
Он понял, что пора заканчивать прогулку. Всё, хватит, нагулялся. Приворожить на этот раз у нее не получится, упражняйся, подруга, на других чуваках. Две «верёвочки» – Вега и Василиса – накрепко сплетались в один тугой узел, именуемый «гордиевым», справиться с которым можно было, только разрубив одним ударом. Всё! Амба.
В комнате ожидал Александр. Он на удивление приветливо встретил Мишу, ему почему-то тоже было приятно его видеть – они, как крепкие друзья, пожали руки, хлопнув друг друга по плечам. Соседки недоуменно пялились на вчерашних соперников во все глаза – цирк, да и только. Выходя из комнаты, Михаил попрощался со всеми: «Бывай, Вега! До свидания, девчонки! Удачи тебе, Александр!»
А на следующий день, неожиданно для многих, выбрал распределение на самую дальнюю точку – Дальний Восток, дальше не бывает. Мама Миши, изучив предписание комиссии, полчаса сидела неподвижно, подавленно глядя в одну точку. После чего резко встала и, тяжело вздохнув, сокрушенно выдала в сердцах: «Э-эх, Василиса-Василиса… Не оправдала ты моих ожиданий! Не о-прав-да-ла…»
* * *
Александр вновь наполнил стопку водкой и глубоко затянулся папироской. Он уже успел многое поведать про свою неудавшуюся супружескую жизнь с Вегой. В процессе его горького повествования Михаил не раз чувствовал, как три пальца правой руки собираются в «щепоть» и непроизвольно тянутся ко лбу: «Спасибо тебе, Господи, отвёл…»
Мишина работа была связана с частыми командировками в Москву. Пользуясь случаем, он всегда заезжал в родной город навестить своих родителей – они потихоньку свыклись с его выбором распределения, хотя мама поначалу никак не могла с этим смириться. Но что ж поделаешь? Надо, мама! Надо!
Навещал друзей – Алика, Федю, Василису. Заглянул как-то и в комнату общаги, где когда-то обитала Вега (к тому моменту она уже жила у Александра). Они искренне обрадовались Мише, угостили чаем, с интересом выслушали его рассказ про место работы, про супругу. Да, оказавшись на новом месте, сменив обстановку, Миша вскоре женился. По любви. У него была с собой фотография жены (всегда носил ее в паспорте) – девчонки аж чуть лбами не стукнулись, ринувшись рассмотреть повнимательней. Миша с довольной улыбкой наблюдал, как они, вытягивая фотокарточку из рук друг друга, сверлили взглядами лик его благоверной – фото (как, впрочем, и жена!) удалось. А на прощание пожелал, чтоб каждую из них кто-нибудь полюбил, как он когда-то Вегу. Девчонки вздохнули и замерли с немного грустными, светлыми улыбками на лицах, а у Лапы и вовсе на глазах навернулись слезы…
Навещал Миша и родную альма-матер, свой любимый институт. Иногда видел кого-то из своих однокурсников – как обычно водится: «Ба-а, это ты! Ну, как ты? Где ты сейчас?!» И удивительнейшее дело: почти в каждый из своих приездов он случайно сталкивался с Александром. Но только сейчас, слушая его горькую исповедь, Миша понял: то были вовсе не случайности, а знаки судьбы, своего рода предвосхищение вот этой главной с ним встречи, состоявшейся спустя семнадцать лет после окончания института. Приличный срок.
По идее, ничего особенного Александр, на первый взгляд, не рассказал – подобные истории случаются у тысяч и тысяч неудачливых супружеских пар. Ну, неважнецкие условия проживания: Веге пришлось жить в частном доме без удобств вместе с его сестрой и больной матерью. Ну, не сошлась характером со свекровью и золовкой. Ну, постоянно стонала из-за отсутствия под боком мамочки. Банальности всё это, по большому счету.
Потом у них родился сын. Вега, несложно догадаться, уехала с ним к своим родителям, а оттуда уже не вернулась. Александру приходилось регулярно мотаться в другой город, хотя ехать больше суток. Вдобавок, тёща его всерьёз не воспринимала. Хлопнув очередную стопку, он перевел на Мишу чуть помутневший взгляд и, махнув рукой, сокрушенно добавил: «А-а, тебя бы тоже!..» Михаил пожал плечами, мол, мне-то что: это ж не моя жизнь – твоя. Линии их судеб, словно траектории далеких метеоритов, пролегли в разных галактиках.
Сына, с его слов, с детства против него настраивали – словом, «полный комплект». Общаться с Вегой Александру становилось всё труднее. Потом и вовсе перестала привечать – ну, приехал да приехал. Он ей: «Куда, мол, ты опять убегаешь, давай хоть поговорим!» Всё бесполезно.
Но главное, Александр поведал про событие, от которого он так и не смог оправиться: Вега еще до официального замужества, в студенчестве, сделала аборт, не известив его. Впрочем, и в этом тоже нет ничего уникального – печально, конечно, но в жизни случается всякое. Тут важно другое. Александр раз за разом стал с болью повторять в разговоре: «Нюша… Девочка моя… Ей бы сейчас было семнадцать лет, я бы наряжал ее, как куколку, покупал ей платьица…»
Безусловно, слышать это было горько, то вообще очень грустная тема. Но потом внимание Михаила привлекла именно эта цифра: семнадцать лет. Он приплюсовал девять месяцев и, прикинув, спросил: «Слушай-ка, Саня, а это не тогда-то и тогда-то случилось?» Тот ответил: «Да, тогда».
Пазл сложился. Операцию сделали как раз незадолго до Мишиного госраспределения. Становилось понятным, почему та случайная встреча в институте после комиссии вызвала такое оживление бывшей возлюбленной и ее мамы: видимо, Миша всерьёз рассматривался ими в качестве приемлемого «запасного аэродрома». Мать Веги приезжала тогда помочь дочери уладить в деканате проблемы, возникшие из-за потери времени: несдача каких-то зачетов и, как следствие, недопущение к сессии. Получили объяснение и странные взгляды на Мишу соседок Веги по комнате. Он почувствовал злость: «Ах ты, с-с-с-с… Передо мной ломалась, как эта, а сама…» И правая рука Миши вновь сложила из пальцев «щепоть» и поехала ко лбу…
А вот у Александра болело по-настоящему – то была сильнейшая психологическая травма. Ведь, как правило, бывает наоборот: страдает девчонка, а парень отстраняется. Но тут именно Вега скрыла от него и то, что залетела, и то, что вместе со своей матерью решили избавиться от ребенка.
Кстати, соседки по комнате про это знали. Знали, но молчали – женская солидарность, язви ее в печень. Я, говорит, раз пришел – Веги нет, второй – нет. Спрашиваю девчонок:
– Где она?
– Не знаем, она, вроде, гланды удалить хотела.
– Гланды? Она мне ничего не говорила про это. А в какой больнице?
Молчат, засранки.
И тут его осенило. Александр, зная, в какой клинике обычно «скоблились» студентки, поспешил туда. «Такая-то есть?» – «Есть». – «Операция была?» – «Была». Меня, говорит, аж как током ударило.
После выписки они целый час сидели на скамеечке в парке и молчали. Наконец, Александр не выдержал.
– Какое ты имела право убить нашего ребенка? Это же не только твоё, но и моё! Я что, не люблю тебя? Отказываюсь жениться?
А Вега в ответ:
– Моя мама сказала, что б я выходила замуж только на пятом курсе.
– Да мало ли что сказала твоя мама! А я что – пустое место?!
Александр вновь налил в стопку водки: «Нюша… девочка моя… Ей бы сейчас было семнадцать лет…» Выпил и тягостно замолчал.
Через минуту, словно очнувшись, воскликнул:
– Вот сразу после этого, дураку, надо было бросать её! Сразу!
Затянувшись цигаркой, поднял взгляд на Мишу.
– Слушай, лучше бы ты на ней женился! – с горечью выдохнул бывший соперник Михаила. Ради одной только этой фразы стоило случайно встретиться через семнадцать лет…
Тут Мишу прорвало.
– И это говоришь мне ты! Ты, который выпил у меня столько крови! Ты, из-за которого у меня сердце постоянно заходилось от ревности!
Александра тоже взорвало:
– А ты!!! Да ты всю жизнь стоял между нами! Вега, чуть что, сразу: «Миша бы так не сказал, Миша бы так не сделал!» Да она все письма твои хранит, все фотографии!
Михаил поперхнулся, не испытав ни малейшего внутреннего злорадства. Неожиданно выяснилось, что именно он столько лет невольно доставлял боль своему бывшему сопернику, даже не подозревая об этом. Мишина правая рука со «щепотью» вновь непроизвольно потянулась ко лбу. Дураку понятно: ведь женись на ней Миша – на «божничку» был бы водружен Александр.
Михаил решил немного потрафить мужскому самолюбию Александра.
– Тем не менее, ты всё-таки меня, как мужик мужика, «сделал»!
– А-а-а… – Александр слабо махнул рукой, накатив очередную стопку. – Мой мудрый дядюшка еще, помню, говорил мне: «Ой, смотри, нехороший у нее глаз! Ой, нехороший!»
Они вновь замолчали. То был момент полной откровенности, ощущения какого-то настоящего, глубинного мужского братства.
И тут Миша решился на вопрос, который крайне волновал его всё время общения с Вегой.
– Слушай, а она была девочкой?
Ответ Александра обескуражил своей уклончивостью:
– Не знаю. Я, честно говоря, этого так и не понял…
Тут он, недобро сощурившись, вонзил в Мишу уже почти тверёзые глаза: алкогольный градус потерял свою силу.
– А у тебя, кстати, с ней что-нибудь было? – оказалось, что и бывший соперник Миши многие годы тоже напряженно катал в голове схожие мысли.
Михаил хлопнул себя кулаком по груди.
– Саня, как перед Богом: ни-че-го!
Реакция Александра удивила: сделав глубокую затяжку, он закрыл глаза, уткнулся лбом в ладонь и еле слышно произнес:
– Да-а-а… Ты ее действительно любил…
Вообще-то Александр на тот момент вновь был женат, но про свою вторую супругу не сообщил ничего. Оно и верно: а зачем? Как не интересовала его и Мишина семья: есть и хорошо, дай Бог вам всем здоровья.
В самом конце своей долгой, изнурительной исповеди Александр неожиданно добавил:
– И ведь до сих пор её люблю…
Михаил, естественно, не переспросил, кого «её»? Ежу понятно, кого…
Было глубоко за полночь. Обычно под такие разговоры – на нервах, на адреналине – ощущение времени теряется, а после чувствуется такая изможденность, будто бы целый день ворочал тяжеленные мешки. Но разговор был нужен им обоим. Миша окончательно подвел черту под целой главой книги жизни, Александр, возможно, тоже. Как поется в песне: «Всё решили, всё сказали…», ну а у Миши и вовсе «были куплены билеты» – вскоре предстоял отъезд.
На том и расстались. Михаил еще долго переваривал ту встречу с Александром, не раз мысленно обращался к нему. Но новой встречи с ним, как, впрочем, и он с Мишей, не искал. Действительно, зачем? Пережёвывать ранее сказанное по объединявшей их много лет назад теме? И почему-то Михаил уверился в том, что случайных встреч с Александром тоже больше не будет: случайности – они ведь неслучайны, более того, во многом закономерны.

----------

Послесловие

Послесловие Светлой памяти «дорогого» Леонида Ильича Брежнева посвящаю… В процессе написания книги остро почувствовал горячее желание порассуждать, попытаться осмыслить времена «развитого социализма» – кульминации существования уникальной страны под названием Советский Союз, эпохи грандиозной, фантастической, исторической абстракции – «строительства коммунизма под руководством КПСС». Неповторимые времена, отпечатавшиеся в моей памяти стойким ощущением целостности и противоречивости одновременно. Я не старался ни очернить, ни приукрасить. * * *
Жизнь была непроста. Жили скромно и, как правило, от зарплаты до зарплаты. Обстановка жилищ подавляющего числа советских людей была стандартна и довольно убога. Мне возразят: самое необходимое у людей в наличии было! Но вспоминаю, как Валерка и Танька Денисовы оставляли друг другу ключ от квартиры под ковриком перед входной дверью на лестничной клетке подъезда. Бросили, поправили ногой и побежали. Показательно? Квартирных краж совершалось относительно немного, хотя войти в любой подъезд, у входа в который всегда красовалась табличка с поквартирным списком жильцов, можно было совершенно свободно.
Кому сейчас придет в голову хвастаться тем, что поставил домашний телефон, или купил цветной телевизор или холодильник? Купил, да купил. Обыденность. Но тогда их приобретение по значимости было сопоставимо, пожалуй, с покупкой автомобиля сегодня. Правда, наличие «Жигулей» – заветной мечты каждого советского человека – сейчас не в счет. Но тогда! Бытовало шутливое замечание: «Чего не здороваешься, машину что ли купил?» А популярное выражение – «автомобиль не роскошь, а средство передвижения» – воспринималось с улыбкой, философски. Знаете ли, кому как.
Моему отцу удалось удачно поработать в Ираке, «в загранке», как тогда выражались, – он был классным специалистом по авиационному радиооборудованию. Тогда, в 1977 году, там только что пришел к власти молодой амбициозный Саддам Хусейн, и страна была на подъеме (мои родители чуть не плакали, когда в 2006 году по телевизору показывали казнь бедного иракского лидера). Главным итогом загранкомандировки стала новенькая «Волга» ГАЗ–24, купленная по льготной очереди для специалистов, поработавших за рубежом: иракцы оплачивали труд наших спецов в фунтах стерлингов.
И вот, в самом конце 78-го года, отец пригнал «Волжаночку» из Москвы. У-у-у! Это было событие, точнее, Событие! Событие сродни нынешнему приобретению, наверное, только «Ауруса» или «Бентли». «Роскошь»! Опасаясь нездоровой реакции соседей, мы долгое время вообще не решались подъезжать на «Волге» к своему дому. Папа настолько ее любил и берег, что почти не пользовался. Когда через 27 лет он с болью в сердце продавал ту ставшую старенькой «Волгу», в ней еще пахло новым салоном, а спидометр указывал пробег в «целых» 30 тысяч километров (и то почти треть из них накатал я), то есть машина, фактически, только прошла обкатку.
М-да… Такого отношения к автомобилю сейчас уже не встретишь, каким бы дорогим он ни был – машина, наконец-то, превратилась в «средство передвижения». К тому же понятия «поменять автомобиль» в те времена не существовало. «Железный конь», впрочем, как и квартира (а в абсолютном большинстве случаев и жена!) – одни и на всю жизнь.
Иметь на руках валюту не разрешалось, купить или продать ее кому-то за рубли запрещалось – на этот случай имелась статья в уголовном кодексе. Валюту можно было лишь обменять в банке по официально установленному курсу (70 «инвалютных» копеек за один доллар) на чеки Внешпосылторга, которые отоваривались в рублевом эквиваленте в специальных магазинах «Березка» (не путать с валютными магазинами для иностранцев!). Там предлагался различный дефицитный товар, или, с легкой руки Аркадия Райкина, «дифссыт», недоступный в магазинах за рубли. За них, родимых, их еще кликали «деревянными», «диффсыт» можно было взять только по блату, а «с рук» или «из-под полы» – в два–, а то и втридорога. Казань «Березок» не имела, в Москве же к ним бывало трудно подойти из-за толп грузинов, скупавших чеки по курсу один номинал за два рубля. На барахолке у тех же грузинов, фарцовщиков или цыган тоже можно было купить вожделенный «дифссыт», но с учетом их немалого гешефта. И то держи ухо востро, чтоб не обманули или не всучили неликвид.
В молодежной среде настоящей культовой вещью были фирменные джинсы. Отец купил мне в «Березке» двое джинсов фирм «Милтонс» и «Ранчер». Я страшно ими гордился. Но самой крутой, как тогда выражались, «джинсой» считались «Вранглер», хотя правильно произносить «Рэнглер». Они (по сути, тряпка!) стоили на барахолке две средние зарплаты советского человека. Вспомнился популярный в те годы слоган: «Кто носит фирму „Адидас“, тому любая баба даст!»
«Дифссыту» неизменно сопутствовала очередь. Вспоминая ее, на ум приходят слова Александра Радищева: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй!». Правда, адресовано это почти 200 лет назад было не очереди. Зато как точно! Что «лаяй»? Всегда и везде одно и то же: «Вы здесь не стояли!», «Куда без очереди полез!», «Ну и что ж, что ветеран!» или «Больше одного килограмма (одной пары, двух штук, трёх рулонов и так далее) в одни руки не давать!». Воспетое официальной пропагандой «чувство локтя советских людей» не доставляло удовольствия, если ты ощущал чувство этого же самого локтя… в бок. Но вот, как сухой щелчок бича, звучал из уст беспощадного продавца «не подлежащий обжалованию» приговор очереди: «Вон за той женщиной больше не занимать!» И как-то сразу «чудище» обмякало, сдувалось, стихало, чтоб через несколько секунд вновь мобилизоваться с утроенной энергией.
Торгашей одновременно ненавидели и заискивали перед ними, ценили знакомства в торговой среде и радовались, когда кого-то из них сажали. Причем злобно щелкали зубами представители всех дружественных классов бесклассового советского общества: «Сажать бы их через одного!» Работники советской торговли отвечали взаимностью – грубостью и хамством, обсчет и обвес в магазинах были в порядке вещей. Торгаши воспринимались какой-то отдельной привилегированной кастой, конкурсы в торговые институты зашкаливали. Да что там институты! Обычная продавщица считала себя выше любого, кто стоял по ту сторону прилавка, который частенько казался мне бруствером фронтового окопа или баррикадой. Вспомнился шутливый куплет на мотив итальянской песни «Феличита»: «Пересчитай! Нас обманули на 10 копеек! Пересчитай! Пересчитай!» – «Ты мне не чета! Я учусь в институте советской торговли! Ты мне не чета! Мне не чета! Мне не чета!»
Вся нелюбовь и презрение к торгашам воплотились в образе незабвенного персонажа – Директора Рынка из рязановской кинокомедии «Гараж», вышедшей на экраны в 1979 году. Помню, моему сыну, уже в новые времена, было лет 9 или 10, когда он подсел ко мне – я в очередной раз пересматривал эту комедию. И как-то незаметно для себя сынок попал под обаяние этого нестареющего фильма, тем более что некоторые актеры ему были знакомы по другим картинам. И вдруг он задал вопрос, по-детски простой и достаточно сложный одновременно: «Папа, а почему директорше рынка нужно непременно построить гараж? Если она такая богатая, почему его попросту не купит?» Мне пришлось потрудиться, чтоб постараться доступно ответить, ведь купить гараж тогда было практически невозможно – сынок, слушая, недоуменно хлопал глазенками, пытаясь понять, как такое могло быть?
Блатной также считалась работа приёмщика бутылок; на эту «хлебную» должность было не попасть. Как ни придешь в пункт приёма стеклотары, на двери одно и то же объявление: «Тары нет». Но она мгновенно находилась, если ты предложишь (причем сам!) принять бутылки дешевле, например, «чебурашку» (пол-литровая бутылка из-под пива или минералки) вместо 12 копеек – за 10. Иначе греми с бутылками обратно домой.
«Того-то нет» – как символ времени. «Мест нет» в ресторанах и барах, «мест нет» в гостиницах и санаториях. «Пива нет» в пивных ларьках. Такси не поймать, либо оно непременно «едет в парк». Нужна картошка? – Посади. Фрукты-ягоды? – Вырасти. Гараж? – Построй.
Где-то в середине семидесятых годов Казань стала первым городом в Союзе, в котором ввели талоны на нормированный отпуск товара – пока только сливочного масла. Но, как вскоре показало время, лиха беда начало.
Очень значимую роль в снабжении семей продуктами и «дифссытом» играли регулярные торговые вояжи в Москву. Во многих трудовых коллективах даже существовал неофициальный скользящий график: каждый работник по очереди на выходные мотался в столицу, собрав заказы и деньги сослуживцев, благо ехать одну ночь. И вот на перрон казанского вокзала высыпали толпы встречающих граждан, страждущих своих заказов: под бравурные звуки «Марша Сайдашева» прибывал долгожданный поезд-кормилец «Татарстан» сообщением Москва – Казань.
До сих пор перед глазами маячит незабываемый типаж: уставший, вымотавшийся человек с видом исполненного долга тащит в обеих руках огромные сетчатые авоськи с консервами одного вида, а крест-накрест через всё туловище, словно пулеметные ленты революционного петроградского матроса, – две вязанки туалетной бумаги. Впрочем, подобный портрет был обычным почти для всех городов РСФСР. Помимо Москвы и Ленинграда, так называемую «первую категорию» снабжения (или «московскую») имели еще закрытые («режимные») и, чтоб привлечь переселенцев, молодые строящиеся города.
Почему-то во всех бывших союзных республиках, в которых мне удалось тогда побывать, изобилие продуктов и товаров было намного богаче. Но, как ни странно, жители братских республик так не считали: всё время недовольно гундосили и не раз с пеной у рта доказывали мне, что именно они «кормят Россию» (последствия распада Советского Союза убедительно показали, кто кого кормил).
Но больше всего задевало, что продуктовый дефицит наблюдался именно в Татарстане, где сельское хозяйство всегда было неплохо развито. Народ шепотом объяснял этот феномен так: «Всё идет в Москву». Поэтому бытовала еще одна популярная полушутливая фраза: «Из Казани в Москву – товарными вагонами, обратно в Казань – пассажирскими».
Не меньшим дефицитом были хорошие книги – кстати, показатель культурного уровня населения. Богатая библиотека являлась предметом особой гордости ее хозяев. А на книги Булгакова, Пастернака, братьев Стругацких, Булычова, Высоцкого (малоформатный «Нерв») смотрели с восхищением, как на драгоценности. Но иногда гость владельца библиотеки, съедавший глазами корешки вожделенных книг, натыкался на шутливый лозунг: «Не шарь по полкам жадным взглядом – здесь книги не даются на дом!» Вспомнились еще два широко распространенных афоризма тех годов: «Книга – источник знаний» и «Книга – лучший подарок».
Чудовищный дефицит книг мало печатаемых, но фантастически популярных авторов еще можно понять. Но вот вопиющую нехватку изданий классических русских и советских поэтов и писателей, тех, что изучали по школьной программе, чтение которых можно было только приветствовать, я понять никак не могу. Зато в книжных магазинах, ровными, плотными рядами от пола до потолка в любое время года, – полные собрания сочинений классиков марксизма-ленинизма, материалы «исторических» партсъездов, сборник статей «дорогого» Леонида Ильича Брежнева «Ленинским курсом» или его бессмертная трилогия «Малая Земля. Возрождение. Целина». Народ, помнится, иронично напевал на мотив всё той же «Феличиты»: «Перечитай! Целину, Возрождение, Малую Землю перечитай! Слева направо, справа налево перечитай! Перечитай! Перечитай!»
Особой популярностью пользовались полные собрания сочинений. Однако многие, подобно коврам на стену, жаждали достать их почти исключительно для убранства жилищ: ровные корешки одинаковых томов, чередующихся по цвету, украшали, как правило, большие зальные комнаты квартир. Но для более эффектной их демонстрации требовалась «стенка». Нетрудно догадаться, что и мебельные стенки тоже числились в дефиците. Впрочем, считалось крутым, когда стена комнаты была сплошь увешана одними заполненными книжными полками, но для этого книг требовалось не просто много, а очень много. Один мой знакомый, одержимый в то время книжным собирательством, как-то жаловался, мол, всю жизнь «рвал анус» с этими книгами, а что теперь? Корешки выцвели, бумага потемнела, шрифт поблек – стоят, только пыль на себя собирают. Думал-думал, вздыхал-вздыхал и однажды матюкнулся да и свёз всё добро в гараж – выбросить или сдать в утиль рука всё ж таки не поднялась…
Но тогда… Помню, в книжном магазине на Сибирском тракте, недалеко от пересечения с улицей Арбузова, регулярно проводили розыгрыши полных собраний сочинений. Люди приходили с вечера занять место к утреннему открытию магазина только для того, чтоб суметь получить заветный талончик, дающий право на участие в розыгрыше! Можно сегодня себе представить подобное? Простоять всю ночь, чтоб не купить, а всего лишь попытаться это сделать! Мы были в их числе – очередь страждущих книголюбов впечатляла! И поначалу нам фантастически везло: почти три раза подряд наши талончики оказывались среди выигрышных. Удалось купить полных Некрасова, Гамзатова и Мамина-Сибиряка. Но потом как отрезало.
* * *
Всеобщим «хобби» советских людей было садоводство. Почему в кавычках? Потому что в большинстве случаев это увлечение было вынужденным. Где-то ближе к семидесятым годам руководство страны, поняв, что полноценно обеспечить советский народ фруктами, ягодами, овощами в рамках существовавшей тогда системы не в состоянии, приняло логичное и давно напрашивавшееся решение: позволить людям ими самим себя обеспечивать. «Спасибо партии за это и лично Леониду Ильичу!».
Повсеместно стали выделяться земельные участки для организации садовых обществ, строго по предприятиям. Заводу «Радиоприбор» досталась обширная территория заброшенного яблоневого сада за деревней Нижний Услон, что напротив Казани через Волгу. Но земли давали крохи – по три сотки на семью! Причем не могли поставить на участке баню или гараж, только небольшой летний домик да сараюшки: земля тебе, дорогой товарищ, «высочайше пожалована» исключительно для растениеводства! Впрочем, на дачу в Нижний Услон на машине, если она имелась, почти никто и не ездил: моста через Волгу еще не существовало, а добираться в объезд через переправу в Свияжске представлялось крайне неразумным. К тому же, после дождя по раскисшим проселкам не то что проехать, пройти бывало трудно.
В 1973 году у нас появилось собственное трехсоточное «счастье», а на участке росло аж девять одичавших яблонь! Правда, оставили мы только четыре, самые плодоносящие, остальные пришлось вырубить: сильно затеняли землю. Но «помилованные» окультуренные яблоньки не смогли пережить жесточайшую зиму 78–79-го года (температура опускалась до минус пятидесяти!), и их пришлось спилить. К счастью, растения не погибли и по весне выбросили от корня сильные ростки, заплодоносив вновь через два года. Сорт яблок определить никто не мог (даже спецы), поэтому он именовался «нижне-услонским» – ох, и вкусные были яблочки!
Иногда, если не поджимало время, мы высаживались чуть раньше на пристани Студенец и шли до дачки по прибрежному косогору километров пять пешком. «О, Волга, колыбель моя…» Летом, когда всё вокруг цвело и благоухало, стрекотало и порхало, освежал речной ветерок, прогулка по высокому берегу Волги-матушки доставляла особое удовольствие. Под тобой – отражающий бездонное чистое небо простор волжского разлива со снующими вверх-вниз по реке баржами и круизными лайнерами, «омиками» и «ракетами». Напротив, через Волгу, на пологом берегу, изумрудным ковром расстилался сосновый бор.
Да, такой незабываемый пейзаж здорово подслащал далеко не всегда позитивную действительность. Ибо до дачи требовалось сперва добраться. Чуть свет в субботу – подъём! С сумками и рюкзаком, с пересадкой на двух троллейбусах до Речного вокзала. Рысью к портовым кассам: там с раннего утра толпились огромные очереди. Взяв билеты, бежишь на «омик», а суровый речпортовский «матюгальник» подгонял: «Ом–420 до Матюшина отправляется с третьего причала!» Уф! Ты на кораблике, хоть дух можно немножко перевести. До Нижнего Услона через Волгу – сорок-сорок пять минут хода. От деревенской пристани еще минут сорок ходьбы – и ты на любимой дачке! Вся дорога занимала «каких-то» три-три с половиной часа!
Конечно, после одной только дорожной «одиссеи» хотелось отдохнуть. Но не-е-ет! Некогда! Лопату, тяпочку, секатор в руки или туесок на шею – и вперед! Висевший на ветке яблони транзисторный приёмник только и успевал позывными радиостанции «Маяк» («неслышны в саду даже шорохи…») отсчитывать каждые незаметно пролетевшие полчаса.
Но всё вышеописанное меркло по сравнению с дорогой домой с урожаем! Сперва марш-бросок с полной выкладкой до пристани. Осенью, когда дачников с ведрами собиралось особенно много, иногда подгоняли к дебаркадеру пристани баржу. Помещались все, но тащиться через Волгу приходилось уже часа полтора-два. Потом в переполненном троллейбусе, приняв позу буквы «зю», в одной руке – ведерко с малиной, в другой – со смородиной, а чуть ли не в зубах – туесок с крыжовником. Доползя до дома и закрыв за собой дверь, я ощущал то же, что и финиширующий марафонец. Зато слаще и вкуснее той ягоды не было ничего на свете! А зимой, с чувством исполненного долга, чай с вареньем – красота!
Земельный надел нашей дачки площадью в «целых» три сотки принадлежал не нам, хозяевам, а садоводческому кооперативу. Участок, впрочем, можно было продать. Формально цена включала в себя только стоимость дачного домика, хозпостроек и произрастающих на нем культур, но ясно, что чем больше площадь участка – тем выше цена.
Да, товарищи дорогие, три соточки – это мало. Оскорбительно мало! Домики, плотно натыканные по участкам, затеняли значительную часть площади земли. Слышимость, в силу критичной близости соседей, была потрясающей, в том числе когда кто-то рядом посещал нужник. Одна радость: сосед дядя Ильдар, сослуживец моих родителей, имея неплохой голос, при работе всё время душевно исполнял народные песни. Из-за подобной скученности говорить о дачном отдыхе в полном смысле слова не приходилось. Впрочем, нечего расслабляться: тебе землю дали, чтоб пахать на ней, а не качаться в гамаке, задрав ноги. Воду, электричество подвели? Подвели. «Течет река Волга»? «Светит солнышко на небе ясное»? Вот и радуйся.
Долгое время руководство садоводческого товарищества «Радиоприбора» добивалось выделения дополнительных земель: сразу за садовым забором, в сторону деревни Воробьёвка, лежали обширные пространства заброшенных, давно не обрабатываемых сельхозугодий. Что мешало дать возможность людям вновь окультурить землю, кто этому сопротивлялся, я не знаю. Буквально за полтора года до кончины «нерушимого» Союза всех желающих всё-таки облагодетельствовали: землицы добавили. Поэтому у нас появилось еще пять соток в чистом поле, метрах в четырехстах от нашего участка. Ставить еще один домик – зачем? Да и с подведением воды срослось только лет через семь – мы там сажали неприхотливые культуры: картофель, тыкву, кабачки, патиссоны. И каждый раз, катя туда на тележечке полный 36-литровый бидон для полива, мой «разум возмущенный» сверлила упрямая мыслишка: «Ну почему сразу нельзя было дать людям по восемь соток?!»
Вспомнилось, еще как в отсутствие моего отца (он был в «загранке») в течение двух дачных сезонов нам помогал управляться на даче Султан-абый – тесть соседа по участку, певца-любителя дяди Ильдара. Султан-абый – бодрый, деятельный, сухонький, такой классический татарский бабай – слыл опытным садоводом. В знак благодарности мои родители приобрели для него в Багдаде Коран в прекрасном издании. Мама вернулась оттуда раньше папы; она рассказывала, чего ей стоило провезти Священное Писание мусульман. С иракскими таможенниками при проверке багажа, ясное дело, никаких проблем не возникло: завидев Коран, они улыбались, показывали большой палец, одобрительно кивали головами. Но вот наши… Наши погранцы вполне могли изъять: ввоз из-за границы любой религиозной литературы не разрешался. Мама замаскировала книгу, как могла, чем-то обмотала, засунула поглубже в барахло. Помогло то, что она ехала в составе группы членов семей военспецов, и ее багаж должным образом не обшмонали. Не забуду, КАК благодарный Султан-абый со слезами на глазах обеими руками принимал бесценный дар – достать Коран тогда в Казани было почти невозможно.
К слову, поездка мамы в Ирак могла вообще не состояться: особист из первого отдела «Радиоприбора» вынул ей всю душу с фактом пребывания в детском возрасте на оккупированной во время войны территории. Иметь «правильную» анкету, «чистую» биографию для решения многих, зачастую судьбоносных, вопросов в те времена было принципиально важно (особенно при трудоустройстве в определенные организации). Слава богу, помог по своим каналам мамин брат-москвич – полковник спецслужб, и въедливый особист отстал.
Но у нас, грех жаловаться, хотя бы была ровная земля. Если, стоя на нашем участке лицом к Волге, повернуть голову влево, то открывался захватывающий вид на «Гору дураков». Упаси боже обвинить меня в авторстве этого топонима, но «из песни слов не выкинешь»: именно такое название бытовало в народе. Что за гора? Просто крутой склон высокого берега Волги к безымянному ручейку, впадающему в реку недалеко от пристани. Что за «дур…» Извините, язык не поворачивается произнести. Конечно же, то были совсем не дураки, а обыкновенные садоводы. Дураками, скорее, хочется назвать тех, кто выделил им участки, крутизна которых доходила порой до сорока пяти градусов. И это-то при наличии огромного количества свободных брошенных угодий, а то и целины, вокруг!
Нужно было видеть эти дачи! Люди нарезали участки на терраски, укрепив их вертикальные откосы листами шифера, удобрили землю, натаскав на себе навоз и чернозем, поскольку из-за крутизны склона машина там бы не прошла. Также на себе затащили стройматериалы – в результате одной стороной дачный домик нависал над склоном, а противоположной был в него врыт. При определенном ракурсе обзора «Горы дураков» иногда создавалось впечатление, что ты на Памире или в Тибете. Но если вы подумаете, что в порядке компенсации за неудобство расположения, земельки подкинули побольше, то ошибётесь. Земли-кормилицы тоже отщипнули, «от щедрот душевных», по три стандартные сотки.
Но, может быть, на «Горе дураков» обитали враги народа или, как минимум, спецпереселенцы? Нет! Трагикомизм ситуации заключался в том, что эти участки принадлежали ковавшим щит Родины работникам КАПО (Казанское авиационное производственное объединение) имени Горбунова или, как его называли в народе, «двадцать второго завода». На нем тогда выпускали первый советский межконтинентальный пассажирский самолет-красавец Ил–62 и грозный «Бэкфайр» (по классификации НАТО) – сверхзвуковой стратегический бомбардировщик Ту–22М, внешне тоже, кстати, красавец. Впрочем, немного успокаивает мысль, что, видимо, кому-то пришло в голову дать участки с таким захватывающим дух, летящим обзором именно авиастроителям? Может быть, может быть…
В любом случае горько лицезреть, сколько там сейчас брошенных дач, сколько титанического труда пошло прахом… Дожди постепенно смывают «культурный слой», земля сползает по склону, домики частично разобраны, частично попросту брошены. Ковыряются там кое-где по старинке лишь одни пожилые люди. То ли романтики-авиастроители перевелись, то ли народ стал более прагматичен. Пожалуй, и то, и другое одновременно. Нынешнее авиастроение, к сожалению, по масштабам производства пока не сравнить с советским. Зато нормальной земли, слава богу, приобрести стало проще и цивилизованнее, правда, цены опять-таки кусаются.
С личными домовладениями усадебного типа тоже было придумано хитро: дом – твой, а земля, на которой он стоит, – государственная. В доме живи на здоровье, при желании даже разбирай его, продавай или переноси куда хочешь, но землицу «положи на место»!
Никто не спорит: земля – общенародное достояние. Земля-матушка, земля-кормилица… Словом «земля» иногда называют родину. Понятия Родной Земли, Родины, Отчего дома – человек впитывает с молоком матери. Насколько взаимосвязаны, тонки и сокровенны они для каждого человека! У любого народа почитается за честь полить родную землю потом, а если потребуется, то и кровью. Счастливы те, чей отчий дом стоит на земле. Не сомневаюсь, те, кто живет и работает на земле, внутренне богаче тех, кто эту землю попросту созерцает.
«В буднях великих строек», в процессе индустриализации страны, этот компонент – ощущение земли – как-то выпал. Хотя убежден: с отчуждения от земли начинается бездуховность. Безусловно, без создания могучего производства, промышленного потенциала говорить о самостоятельности и состоятельности государства и народа невозможно. Но позвольте, где кончается народ и начинаются конкретные люди, этот народ образующие? Со своими желаниями и потребностями. А главная потребность человека – это своя семья и дом. Дом – на земле. И чтобы и первое, и второе было своё собственное. Тут и проходил рубикон, который, к великому сожалению, коммунисты преодолеть не смогли, ибо дальше начинался… собственник.
Впрочем, собственники земли имелись, но особого толка – «коллективные», и хозяйства у них тоже были коллективные – «колхозы» (не путать с их личными приусадебными участками!). Хозяйствовали на земле по-разному, где лучше, где хуже, однако объединяло колхозы одно: им постоянно требовалась помощь со стороны городских жителей, которую почему-то именовали «шефской». Посылали в колхозы горожан, в основном студентов и интеллигенцию, в «добровольно-принудительном» порядке или, как еще выражались многие, «гоняли».
Не могу не вспомнить строки из песенки Владимира Высоцкого «Товарищи учёные» – единственного, на моей памяти, образчика советской культуры на тему «шефской помощи селу»:
Товарищи ученые, доценты с кандидатами! Замучились вы с иксами, запутались в нулях, Сидите, разлагаете молекулы на атомы, Забыв, что разлагается картофель на полях!..
Понятное дело, эта песенка не то чтобы была запрещена, но, скажем так, не очень приветствовалась…
Будучи сознательным комсомольцем, я поначалу считал поездки «в колхозы» своим долгом, поскольку работал в факультетском комитете комсомола и искренне верил в идеалы коммунизма, не сомневаясь, что колхозно-совхозный уклад – вершина организации сельского хозяйства. Истинность ленинской цитаты: «Мы придём к победе коммунистического труда!» не вызывала у меня абсолютно никаких сомнений. А известную песенную фразу: «И всё кругом колхозное, и всё кругом моё!» я, признаюсь честно, воспринимал в буквальном смысле. Верил: нужно лишь немножко помочь труженикам села ввиду очередного неурожайного года или по случаю новых повышенных трудовых обязательств, принятых ими в преддверии (или по итогам) исторических Пленумов ЦК КПСС. Я уже не говорю о «судьбоносных» для всего человечества съездах КПСС, ставивших новые грандиозные планы по строительству коммунизма в нашем обществе.
Но шло время, многократное отбывание сельскохозяйственной «повинности» позволило увидеть и узнать о колхозах много любопытного. Но красноречивей всего об этом рассказывал фольклор. Например, что такое «колхоз-миллионер»? – Это колхоз, чьи миллионные долги списаны государством. Слышал, как народная молва переименовала колхоз «40 лет Октября» в «40 лет без урожая». А один колхозник, помнится, символично переиначил крылатую фразу: «И всё кругом колхозное, и всё кругом – ничьё!».
А потому производительность труда «коллективных собственников», не говоря уже о нас, «шефах», высотой, мягко говоря, не блистала. Принятая на очередном историческом Пленуме ЦК КПСС в олимпийском 1980 году «в обстановке всеобщего воодушевления и единодушного одобрения». Продовольственная программа, впоследствии бесславно почившая вместе с партией, к сожалению, ситуации не изменила. Как ввозили миллионы тонн зерна из-за рубежа, в основном из Штатов, так и продолжили ввозить, несмотря на воспетые официальной пропагандой «величественное преобразование социалистической деревни» и героику «битв за урожай».
Спорить не стану: были и настоящие колхозы-миллионеры, где всё по уму, народ богат и счастлив, а председатель – непременно Герой Соцтруда. Но, пардон, это «не благодаря, а вопреки», их было совсем немного… Кто-то до сих пор считает колхозное строительство прогрессивным и героическим, а кто-то называет коллективизацию насильственным разрушением крестьянского уклада и психологии. Я, не буду лукавить, ближе ко вторым. И не надо кивать на то, что при развитом социализме забота о сельхозпроизводителях была настолько трогательной, что «особо отличившимся» колхозам регулярно списывались долги. Вредность подобной практики очевидна: халява развращает. Мне возразят, мол, сельское хозяйство почти во всём мире дотируется. Согласен, но… Льготное кредитование или даже целевое субсидирование тех, кто самоотверженно работает на земле, – это одно, а вбухивание средств в бездонную бочку регулярного списания долгов – совсем другое. Парадокс заключался в том, что долги списывали-списывали, а колхозик всё равно нередко «загибался».
* * *
Согласен, земля нужна не всем. Некоторые люди – горожане до мозга костей. Но я толкую о принципиальной возможности. Хотя предполагалось, что у советских людей автомобилей в массовом пользовании тоже не будет. Иначе чем объяснить, что внутриквартальные проезды вдоль наших «хрущёвок» были только для одной машины – со встречной уже не разъехаться. В какое колоссальное неудобство это вылилось сегодня! Я уже не говорю про отсутствие мест для автопарковок.
Но если многие недостатки носили системный характер, то имелись и местные, казанские «болячки». В семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века родной город смотрелся довольно запущенным и неухоженным, резко контрастируя с сегодняшней красавицей Казанью. Конечно, многое объяснялось наличием обширного, обветшавшего старого жилого фонда. Трущобные Федосеевская слободка, Суконка, Калуга и другие районы находились в центре города. А с самого конца семидесятых завонял сероводородом мой родной Нижний Кабан. Кто был в этом виноват – районный жилкомхоз или Вахитовский химкомбинат, не ведаю, но жаркими летними деньками от озера тащило – не приведи Господь! Поэтому исчезли на нем и рыбаки, и спортсмены-гребцы.
Не помню, кто тогда был на посту мэра, пардон, председателя горисполкома Казани, но народ вокруг постоянно поминал имя только одного официального лица: первого секретаря Татарского обкома КПСС Табеева. Спорить не стану, Фикрят Ахмеджанович сделал очень много полезного для республики, но я никогда не поверю, что построить «Нижнекамскнефтехим», КамАЗ и «Оргсинтез» легче, чем навести порядок в городе. Видимо, «там наверху» во главу угла ставили выполнение плановых производственных показателей.
По пути в речной порт одно время висел уличный лозунг: «Всё во имя человека, всё для блага человека!» Народ тогда смотрел как бы сквозь подобные лозунги, транспаранты и плакаты, не замечая их – они служили частью общегородского «декора». Кое-где исполняли вполне утилитарную функцию, закрывая собой, например, какую-нибудь дыру, непарадную часть фасада дома или страшненький заборчик. Но на площадях и центральных улицах играли основную роль – наглядно-агитационную. Тот лозунг «про благо» был довольно распространен во всех городах Советского Союза. Народ в шутку дополнял его оригинальным и принципиально существенным окончанием: «…с Запада!». И действительно, перед иностранцами в те годы лебезили намного больше, чем сейчас. Впрочем, их в стране тогда было порядка на два меньше.
Несмотря на «железный занавес», народ за рубеж крайне редко, но всё же выбирался. Конечно, в основном в страны «соцлагеря» или «некапиталистического пути развития». И если из Вьетнамов, Лаосов, Монголий и даже из Ирака советские люди возвращались с «чувством глубокого удовлетворения» и гордости за успехи Страны Советов, то визиты в Европу к «ребятам-демократам» были уже не столь радужны и позитивны. Да что там «ребята-демократы»! Свои же прибалты и те задирали нос перед нами. И основания для подобного высокомерия имелись – мы подспудно осознавали и мирились с этим: ничего не попишешь – Евро-о-опа…
Ну а те, кому посчастливилось глянуть хотя бы одним глазком на «загнивающий» Запад… Всё! Никакие идеологические «накачки» не помогали – годами формируемый системой «иммунитетец» давал сбои. Причем люди смотрели на вернувшихся «оттуда» с завистью и вожделением, жадно ловя каждое слово счастливчика, повидавшего Запад, и веря всем их рассказам безоговорочно. Как точно поется: «Нас так долго учили любить твои запретные плоды», казавшиеся такими нереально сладкими… Такой сумасшедший культ всего западного мы сами себе тогда создали!
Благодаря постоянно лившейся с телерадиоэфира и страниц газет информации, все были в курсе о передовиках производства, «ударниках коммунистического труда», победителях соцсоревнований и переходящих красных знаменах, о рекордных намолотах зерна, подборах валков и вспашках зяби, о выполнении и перевыполнении плановых заданий, торжественных рапортах трудовых коллективов, борющихся за различные почетные звания. Непременно в «едином трудовом порыве», особенно в преддверии «исторических» пленумов, а тем более, съездов КПСС. Я недовольно морщился, в сотый раз слыша по радио песню «Любовь, комсомол и весна» или детскую кантату Чичкова на слова Ибряева «Берём с коммунистов пример».
Многие вокруг, будучи убеждены, что невосприимчивы к официальной трескотне, не замечали, как в дальних закоулках подсознания всё это потихонечку оседало. Абсолютно согласен еще с одним популярным лозунгом времён «развитого социализма»: «Советскому народу присущ исторический оптимизм!» («Лишь бы не было войны», но Советский Союз ее не допустит!). И зубоскаля над бравурными лозунгами и безудержными славословиями в адрес КПСС и ее руководителей, травя анекдоты про Чапаева и Брежнева, давясь в очередях и вкалывая на дачках, советские люди в то же время, были уверены: ЗАВТРА НЕ БУДЕТ ХУЖЕ, чем сегодня. Конечно, если не бухаешь (алкашей и тогда хватало), не воруешь или бездельничаешь.
Никто не «косил» от армии, не тунеядствовал и не «ширялся» (я не знал ни одного наркомана!), а «гомики» сидели, где положено. Почти все стремились создать семьи и иметь детей. «Холостякуешь?» – тогда плати, молодой человек, налог по бездетности. Вышла замуж, но хочешь с мужем «пожить для себя?» – тогда, красавица, твоя очередь оной подати. И никаких тебе гражданских браков: изволь-ка продемонстрировать штамп в паспорте – иначе в гостиницах спи с «женой» в разных номерах. А в двадцать три нуль-нуль: «Отбой!» – никаких ресторанов, ночных клубов, баров и саун, посещений общаг, просмотра телепрограмм. Всем спать! «Не время, товарищи! Время классовых битв еще не прошло!»
Дебоширишь дома, выпиваешь, решил развестись? Погоди, дорогой, тебя заставят считаться с общественным мнением и разберутся с тобой, вынеся соответствующий вердикт на заседании месткома или профкома. А если ты еще и член партии, то партком от души «всыплет» – мало не покажется. Что-что? Авторитарно, недемократично? Зато действенно и даже, в какой-то мере, черт возьми, естественно!
* * *
И конечно же, по-над «всея Русью Великой» колокольным звоном разливался метущийся и рвущий душу хриплый голос Володи Высоцкого… Это было поистине уникальное явление: Высоцким интересовались на всех этажах властной вертикали Страны Советов. Многие функционеры днем на работе клеймили самого народного артиста, а вечером дома с интересом его слушали. Слушали и восхищались.
Уникальность феномена Высоцкого заключалось еще и в следующем: на одной стороне – многотысячная армия «ратников» идеологического фронта из обкомов-райкомов, но им не верили. А на другой – Высоцкий, один-одинёшенек (пардон, вдвоем с гитарой), ему же верили безоговорочно. Народ с упорством и упоением изыскивал в песнях Владимира Семёновича скрытый тайный подтекст. Искали и находили, каждый – свой. Никогда не прощу себе, что не пошел в своё время на его концерт. Мог пойти, но не соизволил – помешала какая-то житейская ерунда, казавшаяся на тот момент очень важной. Думал: ладно, жизнь впереди длинная – еще удастся послушать. Эх, всю жизнь бы потом хвастался: «Я слушал Высоцкого вживую!»
Изредка по Первому каналу телевидения (в Татарстане тогда их было всего два: общесоюзный и с 18:00 республиканский) поздно вечером шла популярная у молодежи передача «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». В ней подробно знакомили с творчеством эстрадных исполнителей братских стран социализма – чеха Карела Готта, болгарки Лили Ивановой, польской группы «Червоны гитары», венгерских «Омеги» и «Локомотива ГТ», информировали о ходе эстрадных конкурсов в польском Сопоте или на болгарском «Златният Орфее». А в конце… в конце передачи, «на закуску», ставили какой-нибудь клип: «АББА», «Бони М», «Би Джиз», а то и «Пинк Флойд», «Дип Папл» или «Куин». Знаете, когда программа этой передачи была наиболее насыщена и интересна? В пасхальную ночь! Нечего по церквям ходить!
Уверен, полное игнорирование религии в качестве естественного союзника – однозначно крупное упущение идеологических бонз эпохи развитого социализма. Ведь многие заповеди и нравственные нормы что христианства, что ислама были срисованы почти под копирку в свод «Морального кодекса строителя коммунизма». Понимаю, что в период становления власти большевиков религия была враждебно к ним настроена. Понимаю, что Владимир Ильич еще раньше «приласкал» религию незабываемыми определениями, такими как «вздох угнетённой твари» и «опиум народа» (почему-то все упорно произносили «опиум ДЛЯ народа»). Но ведь еще древние подметили: «Всё течет, всё изменяется». И в годину тяжких военных испытаний мудрый Иосиф Виссарионович осознал, каким огромным положительным, духовным, созидательным потенциалом обладает религия, использовав это во имя великой Победы. Так ведь нет же, упёртый и недалекий Никита Сергеич во всеуслышание пообещал показать советскому народу «последнего попа». Слава богу, «надорвался», но по инерции религия еще десятилетия три всячески унижалась.
На уровне массового, глубинного подсознания нередко намертво впечатывалось: критикуют, осуждают, а тем более запрещают – значит круто; одобряют и тиражируют – значит фуфло. Всеобщее недоверие, недосказанность порой выливались в навязчивое желание людей всюду искать некий подсмысл, скрытый там, где его зачастую не было вовсе. А эзопов язык тогда можно было смело признавать вторым государственным.
В стране «победившего пролетариата» официальная идеология превозносила рабочий класс до небес и даже иногда называла «Его Величеством». Слагались ликующие, восхваляющие песни: «Идут хозяева земли! Идет рабочий класс!», «Вам владеть всем богатством на свете…», «Трудовые будни – праздники для нас!». Но в обиходе повседневной жизни эта возвышенная патетика удивительнейшим образом сочеталась с обидным и незаслуженным унижением «работяг». Одно презрительное толкование аббревиатуры городских профессионально-технических училищ, кузниц рабочих кадров – «ГПТУ» – чего стоило: «Господи, омоги упому строиться…» А с восьмого класса некоторые учителя нам старательно «дули в уши»: «Учитесь! Вы что, хотите попасть к станку на заводе?!»
Но стоит заметить, в колхозы «шефами» работяг практически не «гоняли». Да и заработки рабочих были зачастую существенно выше, чем у инженеров, служащих и вообще у интеллигенции, которую работяги в отместку кликали «гнилой» с легкой руки «дедушки» Ленина. Мои одноклассники, пошедшие работать после школы, при встрече неизменно подчеркивали, мол: «Работаю, к примеру, мотористом на автобазе – 200 рэ в месяц имею, как с куста. При этом не забывали демонстративно поинтересоваться: „А у тебя в университете стипендия сколько?“»
Коммунистическая партия, некогда провозгласившая себя «боевым авангардом рабочего класса», всегда пафосно декларировала, что выступает «от имени и по поручению» Его Величества, действует «по многочисленным просьбам трудящихся» и исключительно «в интересах советского народа». Но своей главной целью КПСС считала «построение коммунистического общества», хотя что это за штуковина, не ведал никто. Существовали лишь теоретические предположения и чисто умственные допущения, что в результате созидательного развития в определенном направлении, при сохранении общественной собственности на средства и орудия производства и, разумеется, «правильного» воспитания трудящихся, в какой-то период истории возникнет новое качество человеческого социума, при котором каждый его член станет трудиться «по способности», а брать «по потребности». Однако самым загадочным и волнующим моментом в этой теории нам, «строителям коммунизма», представлялось именно соотношение меры способности и уровня потребности, определить который не представлялось возможным.
Впрочем, народ этим особо не заморачивался, относясь к непонятной субстанции под названием «коммунизм», как к сказке: «Поди туда, неведомо куда, найди то, неведомо что…» Говорили одно, а думали по-другому. Да и руководство КПСС, как и поручика Ржевского, похоже, интересовал лишь «сам процесс», как в анекдоте: «Дайте гудок и сделайте вид, что мы едем дальше». Ибо идеалы коммунизма светили откуда-то из «прекрасного далёка». Словом, победный приход новой «общественно-экономической формации» отложили на неопределенное время, хотя Хрущев когда-то обещал «построить коммунизм» к 1980 году. К слову, в том олимпийском году «коммунизм» всё же заглянул в гости, но только в Москву и только на две недели.
Однако существовало одно принципиальное «но»: изучение теории коммунизма никто не отменял. Более того, факт кратковременной «засветки» Владимира Ильича в Казанском университете наложил мощнейший отпечаток на всю дальнейшую историю нашего учебного заведения. О том, что нам выпала великая честь учиться в Ленинском университете, твердили денно и нощно, особенно на первом курсе. Несложно догадаться, что преподавание общественных дисциплин, призванных детально разобраться в вопросе: «Откуда есть пошел?» развитой социализм и выработать у студентов марксистско-ленинское мировоззрение, было особым.
А предваряли изучение «вершины познания человечества» – «Научного коммунизма» – предметы: «История КПСС», «Марксистско-ленинская философия», «Политэкономия» и «Научный атеизм». Я давно подметил одну закономерность: если научность предмета вызывает некоторые сомнения, это особо акцентируется в самом названии дисциплины, его изучающей.
Ну, «История КПСС» понятна, на то она и история. Ее преподаватель запомнился лишь тем, что в декабре 1979 года, на следующий день после введения «ограниченного военного контингента» в Афганистан для оказания интернациональной помощи братскому народу в строительстве новой жизни, на лекции полчаса пафосно вещал, что международный революционный процесс продолжается. Что ещё одно государство, вставшее на прогрессивный некапиталистический путь развития, – тому подтверждение, и что Советский Союз просто обязан помочь в этом своему южному соседу.
Как на это отреагировали мы, студенты, и вообще народ вокруг? Честно скажу – никак, дескать, ввели войска – значит, так надо. Мы привыкли к тому, что наша страна постоянно кому-то помогала в борьбе за свободу, в строительстве «новой жизни». Видимо, очередь дошла и до Афганистана (такое хлёсткое и одновременно ёмкое по смыслу и символичности сокращение «Афган» появится немного позже). И никто не догадывался, к каким последствиям это приведёт, что совсем скоро на долгие десять лет слово «Афган» станет настоящей страшилкой для всех матерей, имевших сыновей призывного возраста.
На смену истории КПСС пришла марксистско-ленинская философия. Разница между ней и традиционной философией есть, и весьма значительная – на то она и «марксистско-ленинская». Вначале, пока изучали универсальные законы – отрицания отрицания, перехода количественных изменений в качественные и другие – было интересно. Но когда начался плавный загиб в сторону обоснования неизбежности победы коммунизма и притягивание «за уши» всего внушительного здания мировой философской науки, начиная с Аристотеля и Сократа, к делу священной борьбы пролетариата за своё освобождение, стало скучновато.
Курс политэкономии оказался наиболее интересным, а «Капитал» Маркса я считаю самым дельным трудом из всего, что нам пришлось изучать. Там хотя бы всё логично. Преподаватель обожал политэкономию капитализма, но совершенно равнодушно читал политэкономию социализма. Даже ляпнул как-то, что политэкономия социализма – это наука, которой, вообще-то, не существует. Правда, тут же исправился: она, мол, «э-э-э, м-м-м», пока ещё в стадии становления и развития (это на седьмом-то десятке лет «торжества» идей социализма!).
Неожиданно интересным оказался «Научный атеизм»: удалось многое узнать про мировые религии, ведь познавательной литературы, сжато излагающей суть и структуру основных вероисповеданий, тогда практически не было. И если бы не проходящая красной нитью через весь курс аксиома с общим смыслом «Бога нет», то этот предмет можно было бы смело именовать «Основами религий».
И вот, наконец, подошло время «святая святых»: на четвертом курсе началось изучение «Научного коммунизма». Уф-ф! Какая-то несусветная заумь, тавтология и набор заклинаний. «Попурри» из всего, что мы уже изучали, с добавлением новых умозаключений про совершенствование и развитие общенародного государства от стадии «диктатуры пролетариата» до высот «развитого социализма». Про структуру лишённого антагонизмов бесклассового общества, состоящего из двух родственных классов трудящихся – пролетариата и колхозного крестьянства, с «прослойкой» из нас – будущей интеллигенции. Вновь пафосно зазвучали привычные декларации: про Ленинский университет как передовой край овладения марксистско-ленинским научным мировоззрением и про нас, «студентов-ленинцев», которые должны являть собой маяки для всей советской молодежи.
Главная роль в построении коммунизма отводилась рабочему классу – «гегемону революции». Звучали какие-то абстрактные, фантастические положения и утверждения от имени некоего выхолощенного, безликого или, как сейчас говорят, виртуального существа по имени «Пролетариат». Мне всё время хотелось с ним познакомиться и потолковать за жизнь, однако с отдельными встречавшимися его представителями всё время не везло (а за кликуху «гегемон» можно было и вовсе получить в грызло). Понял одно: учением «самого революционного в мире» класса пичкали только нашу «гнилую прослойку» – интеллигенцию, тогда как самим работягам «их» теория была глубоко по барабану.
Отмечу один удивительнейший факт: почти никто из моих сокурсников и вообще ровесников не может назвать две основные фундаментальные работы Ленина. Не пересказать содержание или привести какие-то цитаты из них, а всего-то – назвать. Ведь любой образованный человек выдаст, не задумываясь, главные произведения, скажем, Толстого, Достоевского, Шолохова или Булгакова. Даже старику Марксу в этом плане повезло почему-то больше, чем «дедушке» Ленину, ибо вопрошаемые мною бодро выдают: «Капитал»! Получается, затраты учебного времени на изучение общественных дисциплин были потрачены практически впустую.
Система высшего образования в ту пору была насквозь идеологизирована. Если хочешь в аспирантуру или просто работать в вузе – докажи верность системе. Поучаствуй в комсомольской работе, повыступай на собраниях, прими личные комплексные планы, пройди Ленинские поверки, сдай Ленинские зачёты. Ну а если хочешь расти дальше, возглавить кафедру, а тем более факультет – изволь вступить в ряды КПСС. Стать доктором наук без партбилета тоже было весьма затруднительно. Но вступить в партию представителю не имеющей четкой классовой ориентации «прослойки» было ох как непросто, хоть на завод к станку топай!
Однако, справедливости ради, для нас, простых студентов, она, система-матушка, была, в целом, не самой плохой: выплачивала приличные стипендии, обеспечивала иногородних общежитиями и гарантировала трудоустройство по специальности. Никто не платил за учебный процесс, абсолютно все были, как сейчас говорят, бюджетниками. Никто не башлял экзаменаторов, не учился «заочно» на очной форме обучения. И никто из студентов не приезжал на занятия на личном авто, тем паче, в сопровождении охраны. Единственное, что мне не нравилось в ней, – обилие «добровольно-принудительных» повинностей и жёсткая смычка между получением образования и долбёжкой классовой идеологии.
* * *
Однако при всей строгости и политизированности системы, обилии всевозможных предписаний и ограничений, подавления личности всё же не происходило. Система довлела, но не ломала, пространства для относительно свободного развития и саморазвития хватало вполне. Нужно было лишь правильно подобрать «нужную позу».
Мы умели «отделять зёрна от плевел», философски отсекать негатив, ставить духовное выше материального, читать между строк и видеть «за кадром», отрешаться от официальной трескотни и ценить то сокровенно-трепетное и глубоко затаённое в душах подавляющего большинства людей, что создавало истинную общность и духовность советского народа. Именно то, что помогало нам всё правильно понимать, не унывать и радоваться жизни.
Да, коммунистов постоянно держала в мучительном напряжении какая-то необъяснимая опаска, что вдруг советские люди станут богатыми сверх некоего уровня, достигнув которого, они перестанут «строить коммунизм» и стремиться к его «светлым идеалам». Слово «зажиточный» воспринималось властью однозначно негативно. Зажиточный – значит потенциальный противник. А уж «частный собственник» – однозначно враг! Враг системы. И лучше свою зажиточность, если она имела место, не демонстрировать.
Но, знаете, друзья, несмотря на вышеописанные «чудеса», равнодушие и насмешки людей над перлами официальной пропаганды, невзирая на многие выдуманные властями условности и неистребимую тягу к запретительству, всё же вынужден признать подлинную народность правившей в те годы партии. Одним из самых популярных лозунгов был: «Народ и партия едины!». И люди, в массе своей, не относились к ней как к какому-то чужеродному явлению, а коммунистов, несмотря ни на что, воспринимали своими, родными.
Конечно, огромную роль сыграло то, что все власть предержащие мужи (женщин во власти были единицы) в своё время, как пелось, «вышли из народа, дети семьи трудовой». Некоторые из них даже проливали кровь на фронтах Великой Отечественной. Но немаловажным мне представляется и тот факт, что миллионы рядовых коммунистов сплошь и рядом жили среди простого народа и, по большому счету, никакими привилегиями и льготами не пользовались. Так же отбывали «повинность» в очередях и сражались за «дифссыт», так же принимали позу буквы «зю» в общественном транспорте и стояли раком в садах-огородах. Были, как говорится, плотью от плоти своего народа. Мой папа тоже состоял в рядах КПСС.
Не могу избавиться от какого-то глубинного, внутреннего, сущностного ощущения о более справедливом устройстве тогдашнего общества. Жили мы, в целом, неплохо: работали, никто не голодал и не мёрз, все были одеты-обуты (главное, чтоб «не промокало и не жало»). Проживали пусть в скромненьких, но квартирах, в основном в серых, кондовых домах, лишенных архитектурных изысков и излишеств. Бомжей (не путать с бичами и цыганами!) на улицах городов практически не наблюдалось. Многое решалось власть предержащими чиновниками вполне по совести, а деньги весили не столь внушительно, как сейчас. Связи? Связи – да, ценились, но они, пардон, ценились во все времена. Ну а преодоление трудностей жития и бытия, воспевание стойкости и непреклонности в борьбе с ними являлись частью государственной идеологии.
Не отрицая, в целом, единства народа и партии, в то же время не могу забыть, как гаишники останавливали движение по Оренбургскому тракту, сгоняя все машины к обочинам. Как томительно длилось ожидание, пока по опустевшей дороге на огромной скорости в направлении обкомовских дач не пронесутся черные правительственные лимузины (кстати, отечественного производства). Народ тогда много недовольно бухтел и про бюрократизм, и про эти пресловутые дачи, и про «обкомовские» больницы, и про закрытые «спецраспределители» (по магазинам власть предержащий люд не ходил). Позднее, в пору Перестройки, кое-кому даже удалось «взбежать» на политический Олимп страны под знаком борьбы с привилегиями «партноменклатуры».
Но глядя на сегодняшние рублёвские замки, честное слово, осознаешь скромные, по нынешним меркам, запросы той самой, охаянной партноменклатуры. Ведь набор их тогдашних спецпайков сегодня на выбор в любом гипермаркете, а средняя «обкомовская» дача отличается от поместий отечественных олигархов, как наша двухкомнатная хрущевка на Танкодроме от «квартирки» бывшей главы «Оборонсервиса» Васильевой.
Осознавался ли властью предержащей партией тот несомненный вред, который наносился святому делу «строительства коммунизма» всеми теми негативными фактами и явлениями, о которых я веду речь? Безусловно! Ведь помню, даже сам «дорогой» Леонид Ильич называл их «болячками», причем не где-нибудь, а на святая святых – съезде КПСС. Листая старые номера сатирических журналов, республиканского «Чаяна» или общесоюзного «Крокодила», вижу, что большинство фельетонов и карикатур постоянно высмеивали проблемы «дифссыта», блата, несовершенства сферы услуг и коммунального хозяйства.
Да, высмеивалось и критиковалось. Да, заострялось и анализировалось. Делались выводы, после чего выходили постановления, подобные принятию приснопамятной Продовольственной программы. То есть, понимание вроде как было. Но и только. Честное слово, у меня до сих пор не укладывается в голове: с одной стороны, хроническая неспособность разрешения этих проблем, а с другой – освоение космоса, покорение атома, строительство каналов в пустыне и городов в тайге, создание самой мощной армии в мире, успешное функционирование государственных систем бесплатной медицины, среднего, специального и высшего образования. Упорное неумение (или нежелание?) за великим не видеть частного.
Вся промышленность по выпускаемой ею продукции делилась на две категории: «А» и «Б». В первую, «А», входили тяжелая промышленность, машиностроение, производство средств производства. И мы до сих пор по праву гордимся советскими синхроциклотронными ускорителями, орбитальными космическими станциями, шагающими экскаваторами, уникальными экранопланами и атомными ледоколами. Но вот продукция отраслей промышленности группы «Б» снисходительно именовалась «ширпотребом» и считалась второсортной. В результате, как патетически декламировал напарнику Шурика, Феде – прораб «Пуговкин» из гайдаевской кинокомедии «Операция „Ы“», выходило так, что «в то время, когда наши космические корабли бороздят просторы Вселенной», туалетная бумага была в большом дефиците. Каким непостижимым образом подобное могло сосуществовать?
Широко известна цитата Черчилля, правда, посвященная Сталину (а в его лице и всей державе): «Он принял страну с деревянной сохой, а оставил с атомной бомбой». Логически смысл фразы воспринимается таким образом, что одно должно априори исключать другое. Однако парадокс заключался в том, что при всех величественных достижениях социалистического строя пресловутая «деревянная соха» ведь никуда не делась! Она лишь малость видоизменилась, приняв вид, к примеру, лопаты для копки картофеля силами студентов и «товарищей ученых, доцентов с кандидатами» или секатора для заготовки ими же веточного корма в «едином патриотическом порыве» оказать «шефскую помощь» селу.
Но можно попытаться взглянуть философски. И вот ведь что приходит на ум: а не являлось ли то, причудливо сочетавшееся несочетаемое, тем мощнейшим внутренним источником развития, о котором гласит закон единства и борьбы противоположностей? Ибо не мною открыто, что именно «противоречие есть корень всякого движения». И под гладью и тиной «застоя», над которым вволю поиздевались и потешились перестроечные и постперестроечные критиканы, возможно, накапливались и вызревали колоссальные внутренние силы для самосовершенствования системы. Той самой системы, что, увы, не смогла (или не успела) полностью раскрыть свой потенциал. Той самой системы, что, в конечном итоге, безвозвратно канула в лету. «Штрафные баллы» системы-матушки, которые она зачастую набирала себе буквально «на ровном месте», копились-копились, в итоге экзамен по «вождению» оказался проваленным, потому и «наш рулевой» сменился.
И потом, что бы мне ни говорили, но чтобы себя хорошо зарекомендовать и продвинуться во власть, в те времена нужно было много чего сделать. Успешно отучиться, ударно поработать, проявить активность – словом, стараться, совершать что-то полезное для общества, для людей. Пусть даже в рамках существовавшей идеологической парадигмы. Но она, идеология, не обслуживала интересы какого-либо этноса или конфессии, а, несмотря на своё изначально классовое происхождение, со временем всё больше и больше стремилась просто воспитывать в людях советский патриотизм. «Для себя – тлеть, для семьи – гореть, для Родины – светиться» – таков тогда был еще один популярный лозунг.
Система, развиваясь диалектически, жила по своим законам. Кстати, не хочу придавать понятию «партийный номенклатурный функционер» какой-то негативный, одиозный смысл. Это просто профессиональный чиновник, управленец, хозяйственник. Благодаря системе многие нашли в себе призвание и талант руководителей. Справедливости ради, партия давала возможность «порулить» на разных уровнях всем желающим, причем с детства. «Социальные лифты» наверх работали бесперебойно, а кумовства и семейных кланов во власти было на порядок меньше, чем сейчас. Старайся только и ни в коем случае не иди против генеральной линии партии. И многие, очень многие страстно жаждали стать частью системы, мгновенно схватывая принятые в то время правила игры. Хотя и далеко не все: людей безучастных, равнодушно относящихся и даже критически настроенных хватало. Однако большинство населения по умолчанию как бы со всем соглашалось, кое в чем принимало участие, выглядя вполне лояльными системе. Другой тогда не было и не просматривалось даже в отдалённой перспективе. Любая система должна уметь не только себя сохранить, но и воспроизвести. Но вот, увы, не получилось…
А насчет «всё для блага человека»… Конечно, тогда, проезжая мимо этого лозунга в переполненном троллейбусе в позе буквы «зю», с ведерком ягод в зубах, менее всего думалось о том, что это и есть то самое «благо», для которого сделано «всё». Но пресловутое «благо» – понятие относительное, ибо общеизвестно: «не всё то золото, что блестит». А что, если попытаться еще разок глянуть на этот вопрос сквозь призму закона единства и борьбы противоположностей? И знаете ли, друзья, занятная картинка получается! Преодоление трудностей жизни приносило несомненную пользу. Потому как советский народ был воспитан выносливым и работящим, подтянутым и неприхотливым, рукастым и изобретательным, сметливым и неунывающим. С таким народом, извините, не только поднимать целину, «делать ракеты и перекрывать Енисей», но и в войне мировой победить удавалось. И если, в философском смысле, это не есть благо (без кавычек), то тогда что? Как говорится, «что имеем, не храним…»
Да-а… Признаться, интересная была та, в целом, позитивная и целеустремленная в будущее страна – Советский Союз. Страна хоть и одной партии, но социальной справедливости. Страна удивительных парадоксов и уникальных противоречий. Страна, которая с течением времени всё больше и больше превращается в легенду. Страна, которая по-прежнему живет внутри меня. И почему-то приходит на ум строка из песни: «Отпустить меня не хочет Родина моя…».

----------