Глава первая

На этот раз я должна была умереть окончательно. Серьезно, и вторая-то попытка дается не всем, а уж третья… про такое в моей семье не сохранилось даже легенд.

Но я почему-то вернулась.

Опять.

Картинка перед глазами сменилась мгновенно — кажется, я даже не успела моргнуть. Только что я стояла у своего окна и с каким-то уже отстраненным ужасом наблюдала, как невыносимо-медленно — хотя я точно знала, что это занимает доли секунды — расползается по городу «паутина». Как серой пылью оседают дома, осыпаются стены, разлетаются облаками в небе дирижабли, как в ту же пыль обращаются не успевающие ничего понять прохожие. Как паутина подползает все ближе. И еще ближе. Как медленно осыпается стена и окно перед моими глазами. Как тонкая нить осторожно, будто даже ласково прикасается к моим пальцам. А потом…

А потом — словно сменился кадр в синематографе, и я пошатнулась, схватившись за подоконник. Передо мной по-прежнему было окно, но совсем другое. И за ним — не пепельная пустыня, в которую обратились башни и стены города, а пышные цветущие кусты и дорожки.

Я на секунду зажмурилась, давая себе время привыкнуть к яркому свету. И к тому, что я жива.

Над горизонтом, тяжело взмахивая крыльями, пролетела рейсовая черепаха. Пятнадцать-двадцать лет спустя над городом их почти не останется. Дирижабли куда быстрее и маневреннее.

Скользнула взглядом по стеклу, ловя свое отражение. Совсем юное тонкое лицо. Волосы до плеч собраны в небрежный пучок — такую прическу я носила, кажется, в студенчестве… нет. Немногим позже, когда начала преподавать и только занялась собственными исследованиями.

Быть не может. Но…

Ни единого кольца на тонких пальцах.

Тяжело оперлась на подоконник и сделала глубокий вдох, все еще пытаясь осознать произошедшее.

Итак, я снова умерла и снова вернулась в прошлое. Вопреки всему, что знала и на что могла надеяться. В этот раз я могу гордиться по крайней мере тем, что «паутину», которая все уничтожит, создала не я… так себе повод для гордости, если честно.

Но если я вернулась, это значит, что я все еще могу что-то изменить. И значит, прежде всего нужно понять, где я. Или вернее будет спросить «когда я»?

Сад за окном… нет, сквер! Сквер при университете. Выходит, я вернулась в тот же самый момент — уже второй раз. И значит, сейчас…

Я успела обернуться еще до того, как дверь пустой аудитории за моей спиной открылась.

И почувствовала, как губы сами собой разъезжаются в счастливой улыбке — живой!

— Марек… — это я выдохнула едва слышно — и в последнюю секунду с трудом удержала себя, чтобы не броситься с визгом ему на шею.

Светловолосый парень — нет, молодой мужчина! — в мундире, вошедший в аудиторию, с порога окинул меня оценивающим взглядом и едва не закатил глаза на мой очевидный восторг. Примерно так выглядят, наверное, звезды сцены, наткнувшись в любимом кафе на очередную стайку восторженных поклонниц, мечтающих о благосклонном взгляде кумира.

Что ж… Марек и есть звезда. Разве что не сцены. И восторженных поклонниц у него всегда хватало.

А еще — он меня не узнал. Снова. И на этот раз я все-таки удержалась.

Когда это произошло впервые — я в самом деле была счастлива увидеть наконец друга детства. Я-то и тогда узнала его мгновенно, и ни секунды не сомневалась. И на шею ему, кстати, кинулась. Потом он уверял еще, что, конечно же, тоже вспомнил сразу, просто решил пошутить.

Во второй раз — как и сейчас — не узнать его у меня просто не было шансов. Все-таки столько лет в браке. И я тогда, в точности как и сейчас, была просто безумно счастлива видеть его — живым.

Но в этот раз будто что-то остановило меня. Дар уже во второй раз возвращает меня именно в этот момент — момент нашей первой взрослой встречи и второго знакомства. Где-то я должна изменить что-то очень важное, чтобы все пошло по другому пути. В прошлый раз я думала, что дело в моей специализации, в выборе темы исследований, начале работы. И да, все это тоже предстоит совсем скоро. Но… почему именно этот момент?

Кажется, мне нужна пауза. Я должна подумать.

Хотя прямо сейчас пауза затягивалась. Похоже, Марек слегка опешил из-за перемены выражений на моем лице.

— Простите. Я приняла вас за своего знакомого, — сухо каркнула я.

Лицо Марека слегка вытянулось.

— Вы…

— Простите, — повторила, уже не глядя на него. — Я должна идти.

Подхватила с подоконника какую-то папку и стремительно вышла из аудитории, проскользнув мимо Марека. Парень так и стоял в дверях, недоуменно глядя мне вслед. Что ему вообще там понадобилось? Искал кого-то?

…А мне? Этот день повторялся уже дважды, но так много лет назад, что вспомнить все детали теперь просто невозможно.

Папка… ах да! Я собиралась подавать документы на соискание докторской степени, принесла свои наработки и планы. Так волновалась, что пришла раньше времени — декана не было еще на месте, и секретарь просила подождать. А у меня не оказалось сил сидеть в приемной, я принялась мерить шагами коридор, заглянула зачем-то в пустую аудиторию… может, услышала какой-то шум с улицы и решила выглянуть в окно? Таких мелочей уже точно не раскопать в памяти.

Быстрым шагом я прошла по коридору, завернула за угол и остановилась у двери приемной, прижимая свою папку к груди.

Когда-то — безумно, невероятно давно! — я уже вошла в эту дверь. Подала документы, заявила свою тему. Потом преподавала и вела исследования. Это было, пожалуй, лучшее время в моей жизни — во всех жизнях!

Конечно, я защитилась, получила свою степень. А еще — сделала одно из величайших открытий в истории теоретической магии. Собрала все мыслимые и немыслимые научные премии мира. Ездила с лекциями по университетам разных стран. Мир изменился — благодаря мне. Магия никогда еще не была так доступна каждому. Магическое освещение на городских улицах, безопасные и быстрые летательные аппараты, даже светильники вместо масляных ламп в самых бедных домах — это все я. Мне было чем гордиться, и за спиной будто росли крылья.

И Марек всегда был рядом. Всегда поддерживал. Это был удивительно счастливый брак.

А потом все рухнуло в один миг. Я не знаю, был ли уничтожен только мой город — или весь мир. Все, кого я любила, погибли точно. И я тоже.

Черная «паутина» — это тоже я. Пусть не я лично собрала эту демонскую установку, но она была создана на базе моих исследований. И, значит, это я была виновата во всем.

К счастью для этого мира, у моей семьи есть тайна — дар, просыпающийся время от времени в потомках рода. В случае несвоевременной смерти он возвращает своего обладателя в прошлое — в тот момент, откуда еще можно повернуть в другую сторону и все изменить.

Иногда это может быть пять минут — например, чтобы не сесть в дилижанс, который перевернется на соседней улице. А иногда целая жизнь — если цепочка событий, которая привела к смерти, началась давным-давно.

Тогда, вернувшись в прошлое в первый раз, я едва не сошла с ума от боли и чувства вины. Все мои мечты, амбиции, моя работа — все, что делало меня счастливой, — привело к катастрофе. Я считала, что теперь просто не имею права заниматься наукой. Пусть мое открытие никогда не будет сделано. Пусть будут черепахи, масляные лампы. Пусть… зато не будет и «паутины». Все останутся живы.

Все, что у меня оставалось, — это Марек. Я решила, что буду скромной домохозяйкой, отличной женой… может быть, мне просто так хотелось наказать себя.

Почему-то в этот раз наш брак вышел… не таким счастливым. Наверное, все дело во мне, и я просто считала, что не заслуживаю счастья — даже такого.

И да, без меня научно-магический прогресс пошел куда медленнее. Вот только… оказалось, от него все равно никуда не деться. Говорят, идеи витают в воздухе, и являются на свет, когда приходит их время. И в конце концов — пусть позже, пусть люди продолжали пользоваться проклятыми масляными лампами — но «паутина» почему-то все равно появилась. И снова начала пожирать мир именно с моего города.

А значит, дело было не во мне… или не только во мне. Раз я опять вернулась — значит, все-таки я могу что-то изменить. Просто дело, как ни странно, вовсе не в моей работе. Я неверно приняла какое-то другое решение.

— А-а, кэри Морриш! — добродушно поприветствовал меня, приближаясь по коридору, сухощавый старик в пенсне и с седыми бакенбардами, одетый в старомодный долгополый сюртук и полосатые брюки. Наш замечательный декан, он тоже погибнет… — Пришли наконец со своей темой? Прошу, прошу…

— Ясного дня, кэр Вуйчик! — я чуть попятилась. — Я… простите! Мне надо еще кое-что перепроверить. Осенило…

Я виновато опустила голову.

— Что ж… проверяйте, кэри Морриш, проверяйте… смотрите, не затягивайте! — он постарался придать голосу строгости. — У вас не больше пары дней!

— Конечно! Спасибо! Простите! — мелко закивав, я еще отступила, продолжая прижимать к себе папку так, будто ее кто-то пытался отнять.

И уже собралась было ретироваться, однако кэр Вуйчик, как оказалось, не закончил разговор.

— Да, и вы приняли решение по поводу стажировки на островах?

Я замерла, разом оцепенев.

Стажировка! Вот оно! А что, если это оно — то самое решение?

Окончив магистратуру, я сразу начала преподавать, собирая материалы для докторской. А потом мне предложили пройти стажировку в университете на далеких Алесских островах. Это было престижно, многообещающе, это могло дать неплохой старт моей дальнейшей научной карьере.

Но я тогда отказалась — не хотелось бросать свои наработки, менять научного руководителя, да и руки горели начать полноценную работу над новым проектом, а в чужой стране и новом коллективе пришлось бы тратить время и силы на адаптацию…

А вдруг все дело в этом? Что если, уехав на острова, я по какой-то причине там бы и осталась? Мой дар возвращает туда, откуда я еще могу избежать собственной смерти… но никто не обещал, что с этой же точки я могу спасти мир или своих близких. Или хотя бы свой город.

«Паутина», расползаясь, потенциально могла уничтожить весь континент. Но большие массивы воды вполне могли бы остановить или как минимум существенно замедлить или ослабить ее. Этого я не знаю — не проводила таких опытов — но версия выглядит не лишенной смысла. Да, острова могут и уцелеть. А значит, вполне возможно, если я уеду, катастрофа все-таки случится — просто я при этом выживу.

Я почувствовала, как кожа покрывается ледяными мурашками.

Нет!

— Приняла, — я решительно подняла голову. — Я не могу сейчас поехать на острова.

Как бы там ни сложилось дальше — я попробую еще раз.

Пусть даже эта попытка — последняя.

По городу я шла широким размашистым шагом. Еще в первой жизни так привыкла — тогда я много путешествовала и предпочитала носить брюки… сейчас они, кажется, еще даже не начали входить в моду. Что ж, буду одной из первых.

…И в первой жизни Мареку это нравилось. А во второй он почему-то упрекал меня в недостатке женственности. Но… тот Марек, наверное, тоже погиб, а смерть списывает все обиды. Здесь и сейчас он меня даже еще не узнал.

Ловить кэб не хотелось. Нужно было… наверное, прийти в себя и подумать.

Итак… в этот день произошло три судьбоносных события. Я заново познакомилась с Мареком. Я заявила тему своей диссертации и направление исследований. И отказалась от стажировки.

Стажировку исключаем. Даже если этот вариант верный, я не выберу его.

Отказаться от исследований я уже пробовала. Остается… Марек? Но причем тут мой муж? Будущий… или сейчас бывший? Причем дважды.

На самом деле с Мареком мы познакомились в детстве — наши семьи жили в соседних домах, и я таскалась за мальчишкой по пятам, еще тогда по-детски в него влюбившись. Он важничал, называл меня «малявкой», но моя восторженная преданность ему явно льстила.

А потом его семья переехала, мы потеряли связь и не виделись много лет. И встретились только… вот только что.

Нет, мое замужество здесь точно ни при чем. И мы, конечно, будем еще вместе — мы связаны на всех витках времени. Просто… сейчас, пожалуй, не время думать о личной жизни. Я должна найти тот путь, который не приведет в конце концов к катастрофе, и для этого мне нужна холодная голова. А Марек… никуда он от меня не денется.

Вот только где искать этот самый путь? Я испробовала уже, кажется, все, что могло казаться разумным, логичным и правильным.

Может, кто-то из предков уже сталкивался с такими развилками? Нет, двух возвращений подряд точно ни у кого еще не было. Но… покопаться в семейных архивах все равно будет не лишним. И поговорить с папой. Время у меня еще есть — все судьбоносные решения я пока отложила.

Определившись наконец, я резко повернула — теперь у меня была вполне четкая цель. Конечно, можно было забежать в свою квартиру, переодеться, оставить бумаги, но хотелось действовать немедленно, хоть что-то делать.

Родители жили в небольшом пригороде, три часа на дилижансе или полтора — по воздуху. Стоит поторопиться к аэровокзалу, чтобы успеть на утренний рейс.

Архивы в моей семье всегда хранили очень тщательно. И детей обязательно приучали не только внимательно следить за текущими новостями, но и запоминать их, порой заучивая наизусть. Где открыли новую шахту, какая торговая компания принесла самую большую прибыль, кто победил на больших скачках…

Эту традицию ввел мой далекий пра-пра-прадед Матеуш Морриш. Пожалуй, до меня у него был самый большой срок возвращения. Будучи еще совсем ребенком, он однажды на спор забрался на высокую стену, упал с нее и сломал позвоночник. Медикусы спасли ему жизнь, но вот на ноги он так и не встал. В те времена еще не было даже удобных колесных кресел для увечных, и большую часть времени он проводил в постели. Много лет. Всю жизнь. Иных развлечений, кроме чтения книг и газет, у Матеуша не было. А нерадивая сиделка иногда, оставив ему газету, уходила надолго, так что он перечитывал и перечитывал одни и те же заметки по кругу. От скуки завел тетрадь, где вел хроники событий в мире, и перечитывал и ее тоже.

К старости в его голове помещалось, пожалуй, больше фактов и событий, чем у любого ученого.

А потом в доме случился пожар — и деда Матеуша не успели вынести. Он погиб раньше своего срока — и вернулся.

Причем не к началу пожара — калека, прикованный к постели, все равно не смог бы предотвратить беду. Он вернулся в собственное детство — в тот день, когда забрался на стену. И отказался от спора.

И прожил целую вторую жизнь — на этот раз длинную и увлекательную. И пожара на сей раз так и не случилось, потому что семья жила уже в совсем другом доме. А еще именно благодаря Матеушу наша семья стала одной из самых богатых и влиятельных в стране. Он точно знал, на что делать ставки. В какие компании вкладываться. От чего подстраховаться. Какую беду и как предотвратить. С кем стоит дружить, а от кого держаться подальше. Какой неоценимый совет дать сильным мира сего…

Задумавшись, я едва замечала, где иду. И почти налетела на незнакомца, вышедшего из-за угла.

— Простите! — ситуация вышла ужасно неловкая: я едва не уткнулась носом мужчине в подбородок. Извинившись, попыталась тут же, не глядя, обогнуть его.

Однако незнакомец, кажется, тоже не отличался особой вежливостью.

— Куда так торопишься, красавица? — он белозубо улыбнулся, и не думая уступать мне дорогу. — Сбежала с лекций на свидание?

Я фыркнула, невольно поднимая глаза. Да, в университете меня тоже до сих пор постоянно принимают за студентку — и это порождает массу неловких и неприятных ситуаций.

Мужчина был высоким. Я вообще-то тоже совсем не маленькая для женщины, но он возвышался надо мной как минимум на полголовы. Светло-русый, загорелый, с крепкими широкими плечами, в кожаном жилете поверх рубашки с закатанными до локтей рукавами. На голове сдвинутые на макушку гогглы — похоже, артефактные. Ворот рубашки небрежно распахнут, а шейный платок попросту отсутствует.

Я скользнула взглядом в ту сторону, откуда он появился — ну разумеется. Квартал мастеров. Один их этих рукодельников, собирающих кустарные артефакты из чего попало без всякой научной базы, да еще механизмы, якобы способные вообще заменить магию. Даже почудилось, что от мужчины чуточку тянет машинным маслом.

— Позвольте пройти, — холодно откликнулась я.

— Какая строгая пичужка, — как-то тепло усмехнулся он.

Вздрогнув, я подняла взгляд — и встретилась с ним взглядами.

У него разные глаза. Один зеленый, другой — желто-карий.

И я знаю эти глаза.

Просто когда я видела его, он был старше. И раньше я не догадывалась, откуда взялся этот человек.

Надо же… а я-то так гордилась собой. Гений поколения, удивительное открытие… каких только восхвалений я не слышала в свой адрес в первой жизни.

А оказывается, мое открытие почти смог повторить какой-то самоучка из квартала мастеров.

Вот кто создал «паутину» во второй раз.

Глава вторая

Наверное, этот тип вслед за Мареком счел меня сумасшедшей или кем-то вроде того. Не каждый день тебя разглядывают с таким сложным выражением лица, а потом едва ли не сбегают, не удосужившись даже вежливо попрощаться.

Впрочем, все равно. С этим кэром я уж точно не намерена поддерживать светских отношений. Да и каких бы то ни было. В первой жизни я о нем ничего не слышала, а во второй — видела лишь однажды мельком. Просто разные глаза — это то, что сложно забыть. И я знала о нем лишь то, что Дорин Сабо руководил тем самым проектом.

И да, в те будущие времена он выглядел куда приличнее — даже вполне можно было принять за достойного человека. Сейчас мастер в нем безошибочно опознается с первого взгляда — по загару, небрежной одежде, множеству явно несертифицированных артефактов. И по этому уж слишком вольному поведению, разумеется. Вся эта публика едва ли что-то слышала о приличиях и манерах.

Значит, в этот раз о нем снова никто ничего не услышит. Потому что я больше не собираюсь бросать свою работу… и предоставлять возможность делать ее необразованным дилетантам. Надо только найти способ не позволить никому использовать мои наработки во зло.

А Дорин Сабо останется просто никому не известным мастером. Одним из тысяч.

На рейс я из-за этого столкновения едва не опоздала — примчалась к вокзалу в последний момент, на ходу отсчитывая монеты за билет, а на посадочную площадку взбежала, перепрыгивая через ступеньки. Черепаха, сложив крылья, меланхолично что-то жевала. Приставную лесенку для пассажиров уже собирались убирать от панциря.

— Позвольте! — я чуть не снесла служку и так решительно вскочила на первую ступеньку, что колеса под лестницей слегка поехали. Парнишка поспешил поддержать трап.

Надо же, как я успела снова отвыкнуть от этого допотопного транспорта. Поверхность панциря сложно назвать ровной, и каблуки сапожек то и дело подворачивались. Приходилось постоянно держаться за скобы-перила.

— Здесь свободно? — я остановилась у последней скамьи в ряду — просто чтобы не идти дальше, да и сойти потом первой.

— Конечно, кэри! — худощавый и взъерошенный юноша в довольно потрепанном сюртуке и с блекло-рыжими волосами даже с готовностью попытался подвинуться, хотя никакой необходимости в этом не было — скамейки и без того двухместные. Да и возможности — учитывая, что сам молодой человек успел уже пристегнуться.

По проходу между скамьями с топотом и визгом, раскинув руки, пронесся в одну, а потом в другую сторону мальчик лет семи на вид.

— Ежи, не балуйся! — строго окрикнула его полная женщина с передней скамьи. — Сейчас напугаешь черепаху, и она тебя сбросит!

Я усмехнулась. Меня тоже когда-то в детстве так стращала няня. На самом деле надо очень постараться, чтобы чем-то удивить привычную ко всему пассажирскую черепаху. Да и в целом эти животные не склонны… к слишком резким движениям.

— Прошу всех пассажиров занять свои места и пристегнуться! — погонщик поднял руки, выплетая первую команду.

Махина под нами зашевелилась, и я торопливо защелкнула страховочный ремень.

Гигантские крылатые черепахи — реликтовый вид животных. Их последних представителей обнаружили исследователи необитаемого пустынного континента на юге, а уже полларские и алесские ученые нашли способ не только нарастить популяцию, но и сделать ее более устойчивой, адаптировав к нашему климату. А потом и приручить — эти звери оказались довольно умными, способными запоминать маршруты и реагировать на команды. Погонщикам даже почти не приходится применять магию.

И черепахи оказались совершенно незаменимы для грузовых и пассажирских перевозок — сильные, выносливые, они способны были преодолевать огромные расстояния, практически не замечая дополнительной ноши из пары десятков человек на спине.

Только очень медленно.

А еще они всегда считались самым безопасным видом транспорта. Упасть с панциря, пристегнувшись артефактными ремнями, невыполнимо. В отличие от дирижабля, черепаха не взорвется, в отличие от лошади — не взбрыкнет и не понесет. Худшее, что может случиться во время перелета, — животное в какой-то момент вдруг решит вздремнуть, приземлится в произвольном месте и втянется в панцирь. И никакими силами ее будет не поднять в воздух, пока не выспится. Но такое, к счастью, случается только на дальних маршрутах.

Черепаха сделал несколько шагов к краю посадочной площадки — и перевалилась через него. Я вцепилась пальцами свободной руки в скобу, закрепленную на спинке скамьи передо мной. Рывок, от которого пассажиров вдавило в сиденья, — а потом черепаха наконец выпростала из-под панциря и расправила гигантские крылья.

Никогда не любила этот момент. Каждый раз кажется, что эта махина сейчас просто свалится с высоты площадки.

Черепаха, тяжело взмахивая крыльями, медленно набирала высоту.

— А ведь я вас видел в университете! — радостно объявил вдруг мой рыжий сосед, широко улыбаясь и протягивая руку. — А на каком вы факультете? А я Ратко Милич, с анималистики, четвертый курс!

— Я преподаватель, — прервала я этот поток слов, и мальчишка резко осекся, так стремительно захлопнув рот, что слышно было, как щелкнула челюсть. Руку, тем не менее, пожала. — Петреска Морриш, факультет теоретической магии.

Да, вот такое у меня имя, больше похожее на фамилию, — в честь прабабки, переместившейся в прошлое на пять лет и немало приумножившей капиталы семьи. Обычно я предпочитаю называться Петрой. Интересно, будут ли называть потомков уже в мою честь? Хотя сначала надо выяснить, а будут ли у меня потомки.

Рыжий Ратко Милич очень осторожно вынул руку из моей ладони и прижал к себе — то ли не знал, куда деть, то ли живот разболелся от неловкости.

— Простите…

— Ничего, — я вежливо улыбнулась. — Я читаю общую теорию магии. Неудивительно, что нам не доводилось сталкиваться.

Парень впечатленно закивал.

Вообще-то это звучит впечатляюще только для первокурсников или непрофильных студентов — как самый молодой преподаватель я веду, по сути, самое общее введение в специальность. Конечно, у меня есть еще пара спецкурсов, но их название бедолаге вообще ничего не скажет.

Под брюхом черепахи проплывали редкие облака. Повернув голову, я залюбовалась открывшимся видом на шпили, башни и ратуши. Город с высоты черепашьего полета — потрясающее зрелище!

Увы, молчать слишком долго оказалось все же выше сил моего попутчика.

— А вы тоже на скачки? — любопытно спросил он, и тут же воодушевленно добавил, — я собираюсь ставить на Белого Ветра, а вы?

Я даже не сразу сообразила, о чем он. Скачки? В самом деле, это ведь сегодня. Ежегодный большой забег. Но ипподром находится за городом — ближе к Брегову, чем к пригороду, где живут мои родители.

Впрочем, тут же пришло и воспоминание. Я слышала, что так делают студенты и завзятые игроки. Взять кэб до ипподрома в городе не все могут себе позволить. А вот билет на рейсовую черепаху стоит совсем недорого, особенно если лететь на утренней. И извозчики из пригорода просят куда меньше столичных. В итоге экономия, думаю, выходит не такая уж большая, а времени нужно потратить уйму. Но, видимо, желание выгадать лишнюю пару монет на ставку перевешивает.

— Не ставьте, — не глядя на собеседника, посоветовала я. — Он проиграет.

Это-то я точно помню, в отличие от многих мелочей собственной жизни. Белый Ветер подвернет ногу, и первым придет Вихрь. Победителей ежегодных больших скачек я зазубривала наизусть, как и все Морриши. Семейная традиция. Во второй жизни даже использовала иногда эту информацию. И даже попыталась забыть — казалось, что уж больше-то не пригодится, но эти списки и даты засели в голове чуть ли не крепче таблиц маговалентности материалов.

— А вы на кого поставите? — чуть оробел рыжий.

Сделать доброе дело? Впрочем, вряд ли шальной выигрыш принесет ему добро. Не стоит поощрять студента к азартным играм. Тем более что сейчас он наверняка должен быть на лекциях.

— Я не играю на скачках.

2.2

Молчать подолгу мой попутчик не умел определенно.

— Когда-нибудь я выведу новую породу черепах, — сообщил он. — Сначала, конечно, закончу учебу. И я тоже получу степень! Обязательно. А потом займусь черепахами. Выведу скоростных! Вообразите только, вы садитесь на черепаху — и за пару часов долетаете до Алесских островов! А то и на другой материк!

Я мысленно усмехнулась. Заведомо провальная идея — к тому времени черепахи как вид транспорта безнадежно устареют и будут использоваться только для дальних грузоперевозок. А долететь до островов за час-другой — легко. Только не на черепахе, конечно.

— На них наверняка будет трясти, как в дилижансе, — прокомментировала я, чтобы поддержать разговор. — На высоте это не слишком приятно.

— Да вы что! — тут же горячо возмутился парнишка. — Это невозможно в принципе. Вот вы знаете, почему на черепахах вообще не трясет? Потому что они детенышей так же носят. Реликтовые черепахи — единственный вид черепах, который носит детенышей на спине, пока те сами летать не научатся. Взрослая особь чувствует дополнительный вес — и несет его так, будто он хрустальный…

— Так они что — принимают нас за черепашат? — оторопело переспросила я.

— Нет, конечно. Они же не тупые! Просто это инстинкт, понимаете? Ну, это как женщина видит незнакомого ребенка. И она, конечно, отлично понимает, что это не ее ребенок, своего-то она бы узнала! Но материнский инстинкт все равно включается, и вот она сюсюкает и предлагает пирожное… — поймав мой скептический взгляд, Ратко запнулся. — Э… плохой пример, да? То есть… я хотел сказать…

— Неважно, — я махнула рукой. — Я поняла, что вы имели в виду.

Занятно… но бесполезно. Увы, для магов-животноводов, как пренебрежительно называли анималистов, скоро вообще останется не так уж много работы. Не самое перспективное направление выбрал Ратко.

Хотя… теоретическую магию многие вообще не принимали всерьез. Нас, теоретиков, и за магов-то никто не считает — неудивительно, учитывая, что это единственный факультет, на который можно поступить с минимальным резервом. Например, таким, как у меня.

Меня это никогда не волновало. Потому что я и хотела заниматься именно теорией. И делала то, что мне интересно. Как и Ратко, похоже.

Я взглянула на парнишку с неожиданной для себя симпатией. Может, из него еще и выйдет толк. Если, конечно, не будет прогуливать лекции ради скачек.

Папа сидел за своим столом в кабинете и читал газету, что-то помечая в ней химическим карандашом — будто ничего не изменилось, и не прошла целая вечность с тех пор, как мы виделись в последний раз.

На секунду я замерла, разглядывая его. Такой молодой еще! Знакомые морщинки в уголках глаз только начали собираться. Седины в пепельных волосах почти не заметно. У меня почти такие же волосы, только еще светлее — будто седые заранее. Зато возраст их ничуть не испортит, это я уже знаю.

В глазах защипало. Да что же это такое!

— Пап, — в горле будто комок застрял, — я вернулась.

— Ясного дня, Петра, — подняв глаза, он чуть прищурился и ласково улыбнулся.

— Пап, — я подошла ближе, обошла письменный стол, наклонилась и все-таки чмокнула отца в щеку. Тут же немного смутилась своего порыва, отступила и присела боком на подоконник — с детства любила так сидеть. — Нет, пап, понимаешь… явернулась .

Повторив это слово с нажимом, я пристально посмотрела на отца. Он должен понять.

И он понял. Мгновенно посерьезнев, отложил газету и развернулся ко мне всем корпусом, скрежетнув ножками кресла по полу.

— Так… так. Сколько?

— Почти двадцать лет. И до этого — еще пятнадцать. Я вернулась… дважды.

Кажется, солидный, уважаемый и несомненно превосходно воспитанный кэр Тадеуш Морриш в этот момент едва удержался, чтобы не присвистнуть. Да уж, на такие сроки вообще редко кто возвращается, а чтобы дважды — такого просто еще не было.

Но усомниться в моих словах ему и в голову не пришло. За что особенно люблю своих родителей — они прекрасно знают, как я отношусь ко лжи, и никогда не сомневаются во мне. Я всегда была уверена, что ложь бессмысленна и даже оскорбительна — и для того, кто ее произносит, и для того, кого он пытается обмануть. Если, конечно, речь не идет о вежливом обмене любезностями, который сам по себе подразумевает, что собеседников совершенно не интересует самочувствие друг друга.

Папа поверил сразу. И в первую секунду пришел в восторг — а потом понял, что для этого должна быть очень страшная причина. Как минимум, я сама умирала дважды.

— Все плохо, пап. Я не знаю, что делать.

— Для начала — все рассказать, — решительно объявил он, нахмурившись. — И как можно подробнее!

— Любопытно, — отец задумчиво потер подбородок. — Для начала скажи мне, ты ведь оформляла в первой жизни патент?

— Да, конечно!

— Магически заверенный? — настойчиво уточнил он.

— Разумеется!

— Очень интересно… как же тогда…

Я понимала, о чем он говорит. Теоретически магический ограничитель просто не позволяет никому использовать чужое изобретение вопреки воле обладателя патента. И тем не менее, мои наработки были применены так, как я никогда бы не разрешила. Более того — поняв наконец, к чему все идет, я прямо запретила продолжать работу в этом направлении, разорвала контракт, выплатила за это огромную сумму… но работу кто-то все же доделал. Вопреки магическому блоку.

— Что ж, — подытожил папа, — я покопаюсь в патентном праве. Надо найти ту лазейку, которая могла быть использована, чтобы закрыть ее… и, кстати, думаю, напрасно ты так решительно отказалась от знакомства с этим юношей из мастеров. Я полагаю, вам нашлось бы о чем поговорить.

— О чем, например? — фыркнула я. — Этот человек ради денег или славы… или что бы им ни двигало, готов был уничтожить мир! На его совести сотни и тысячи жизней!

— Во-первых — еще нет, — спокойно уточнил отец. — А во-вторых — наверняка о тебе кто-то мог бы сказать то же самое.

Я озадаченно нахмурилась.

— Полагаешь, его работу тоже кто-то мог использовать вслепую?

— Почему нет? Петра, ты ведь понимаешь, что для активации «паутины» приказ об испытаниях должен был отдать кто-то близкий к верхушке военного министерства? Даже неважно, был это предатель или идиот. А может, дело в роковой случайности. Но в первой версии событий к этому никак не мог быть причастен безвестный мастер. А значит, и во второй он, скорее всего, был, как и ты до него, просто орудием в чьих-то руках.

— Даже если так, зачем мне с ним общаться?

Папа хмыкнул.

— Ну, думаю, тебе это могло бы быть небезынтересно. Вы с ним разными путями пришли почти к одному результату. А значит, изначально работали в одном направлении, только совершенно разными методами. Ты — исходя из теоретических выкладок, он — очевидно, исключительно путем практических опытов. Просто в первой жизни ты успела с патентом раньше… ладно, значительно раньше. Вместе вы могли бы достичь еще большего!

— Уничтожить все еще быстрее? — я скептически приподняла бровь.

За окном уже сгущались сумерки, и возле нашего дома зажегся фонарь.

— Сделать мир еще лучше! Как ты там говорила — безопасные и быстрые дирижабли? Я с удовольствием бы попутешествовал!

— С этим я и сама отлично справлюсь!

Папа мягко рассмеялся.

— Просто подумай об это, ладно? А пока — ты ведь останешься на ужин? Мама должна скоро вернуться из дамского клуба. Они и без того уже засиделись.

Я снова бросила взгляд за окно. Да, мы тоже проговорили весь день — даже обед старый Гашпар принес нам в кабинет.

На комоде звякнул почтовый ящик, и папа поднялся с чуть виноватой улыбкой.

— Наверное, прислали турнирные таблицы. Я поставил немного на Белого Ветра — жаль, не успел посоветоваться с тобой…

Я уже открыла было рот, чтобы сказать, что действительно жаль, но папа, успевший открыть ящик и заглянуть в него, довольно улыбнулся.

— Надо было ставить больше. Хотя ты и так знаешь, верно?

— Подожди… — медленно произнесла я. — То есть… Белый Ветер… пришел первым⁈

Глава третья

Ратко Милича я нашла в столовой.

Обычно я предпочитаю завтракать и обедать в кафе напротив входа в университетский городок — там кухня куда приличнее, да и шума меньше, можно в тишине подумать или посидеть над учебными планами. Но в этот раз я у меня была вполне определенная цель.

Впрочем, откровенно говоря, вернее будет сказать, что это Ратко Милич нашел меня — едва не налетев, пока я неторопливо осматривалась, собираясь направиться к преподавательским столам.

— Кэри Морриш, а я все-таки выиграл! Белый Ветер победил! А вы не верили! — рыжий так фонтанировал счастьем, что я невольно покачала головой. Надо же, ни за что не заподозрила бы в этом мальчике настолько азартного игрока!

— Поздравляю! — улыбнулась я.

— Нет, вы понимаете! Понимаете, я ведь теперь… я смогу оплатить следующий семестр! Это же… а я смогу!

— О… — все, оказывается, не так просто. Я-то думала… а мальчик, выходит, просто отчаянно искал выход, чтобы продолжать учиться. Мне-то никогда не приходилось всерьез задумываться о том, как оплатить учебу. Впрочем, моих баллов было достаточно на стипендию — я сама от нее отказалась, рассудив, что есть те, кому это нужнее.

Однако, что бы ни двигало Ратко Миличем, я должна была его расспросить о том, что произошло.

Много поколений Морришей заучивали результаты скачек как раз для таких случаев. Конечно, не стоит делать выигрышных ставок каждый год — это вызовет подозрения, а Морриши, как и все старые семьи, скрывают свой дар. Но это самый простой и быстрый способ получить первый капитал для дальнейших изменений в жизни — своей и своей семьи. Это всегда работало. Я тоже так делала в прошлой жизни. На двух витках времени первым приходил Вихрь. Что изменилось теперь?

Один из моих предков уверял, что иногда брошенный камушек может вызвать лавину. А если этот камушек брошен в прошлом, то в будущем из-за этого камушка изменятся тысячи судеб.

Но сейчас «камушек» — это я. И меня даже не было на скачках!

А вот Ратко — был. Возможно, он мог что-то заметить? Или… сделать?

Пока я подбирала слова, чтобы начать расспросы, студент, ни о чем не подозревая, сам принялся, сбиваясь и путаясь, рассказывать о скачках. Похоже, ему просто необходимо было с кем-то поделиться своими эмоциями. Бедняга, неужели у него нет друзей? Или просто все друзья выслушали уже все это по десятку раз и больше не могут?

— Вы сказали, и я так переживал! Даже подумал, может изменить ставку? Но я же ходил смотреть лошадей, я же знаю, я разбираюсь! Белый Ветер не зря был фаворитом, он и правда лучший! Я не сомневался! А тут вдруг засомневался! Даже пошел к конюшням и поругался с кем-то из жокеев, и потребовал еще, чтобы на лошадях проверили защиты — ну, знаете, им ставят от случайных проклятий, я подумал, вдруг что-то слетело или ослабло, от сглаза, от спотыкачки, от печати на неудачу…

На мгновение я замерла. Вот оно! Я дала совет, и Ратко потребовал перепроверить защиту. Видимо, она и в самом деле ослабла — так бывает из-за высокой концентрации магических сил, а на ипподроме вечно кипят страсти. Какой-то азартный болельщик на трибунах — то ли в сердцах, то ли от отчаяния — наслал на Белого Ветра «спотыкачку». Совсем детское проклятие, школьники и младшие студенты так ставят «подножки» друг другу. Но защита сработала, как надо, и на этот раз фаворит победил, а сенсации не случилось.

А самое невероятное — что мой совет, данный мимоходом, запустил целую цепочку событий. Которая в итоге может изменить немало судеб. Кто-то проигрался в пух и прах, а кто-то, напротив, выиграл — и в этот раз это будут другие люди. Для кого-то, как для моего папы, это просто приятная или неприятная, но ничего особенно не меняющая новость — а для кого-то судьбоносные перемены. Живой пример сейчас прямо передо мной.

Камушек уже покатился с горы, и я будто наяву услышала грохот лавины.

Каждый из этих людей, включая юного кэра Милича, сможет что-то изменить в будущем. Может быть, он выведет-таки своих скоростных черепах? Или кого-то еще?

Впрочем, я в прошлой жизни тоже изменила немало — но не смогла изменить главного.

Однако выходит, в обеих предыдущих версиях событий Ратко не доучился в университете. Или все же нашел какой-то другой способ оплатить учебу?

— А что бы вы делали, если бы проиграли? — спросила я вслух.

— Я… — Ратко запнулся. — Вы не подумайте, мне одного балла на стипендию не хватило — кэр Завойский просто валит на экзамене! Я думал работу найти, только я же все равно на целый семестр не…

— И что же, у вас не было никакого запасного плана? — настойчиво переспросила я.

— Ну… — парень замялся, как-то забегал глазами и неохотно продолжил, — мне предлагали… только я ученый, а не коновал! То есть… буду. И животных я люблю! А они их… Я на боях даже ставок не хотел делать, противно же…

Я кивнула, медленно осознавая, чего на самом деле избежал рыжий восторженный Ратко. Звериные бои — собачьи, петушиные, какие угодно — сами по себе проводятся полуподпольно. Модифицировать для них животных и вовсе запрещено, но для чего еще организаторам или участникам мог бы понадобиться маг-анималист? Мальчишка, похоже, даже не понял, что предложили ему что-то незаконное. Платили бы за это наверняка неплохо. Вот только стоит связаться с криминальным миром один раз, и выбраться из этого болота потом будет совсем непросто.

— Поздравляю еще раз, кэр Милич. И постарайтесь в следующем семестре все же получить стипендию, — мы и без того уже слишком долго простояли со студентом посреди прохода в столовой, привлекая внимание.

Парень закивал так, что мне всерьез показалось, будто голова у него вот-вот отвалится, и снова расплылся в счастливой улыбке, явно уже выбросив из этой самой головы все неприятные мысли.

3.2

Начало учебного года — вечная головная боль: чехарда с расписанием, новые группы, свеженькие, еще необтертые суровым академическим бытом и едва выпорхнувшие из-под родительского крыла первокурсники… В этом году у меня на все это наложилось еще и начало работы над диссертационным проектом. Тему исследования я наконец согласовала с деканом Вуйчиком — и теперь предстояла долгая и кропотливая работа. Неважно, что проделывать ее предстоит уже во второй раз — каждый неудачный опыт придется повторить, каждую неподтвердившуюся гипотезу еще раз опровергнуть.

А еще от преподавательской работы по-прежнему никуда не деться. Накануне у меня выдался свободный день, зато сегодня — несколько лекций подряд.

И добро бы одни первокурсники! С ними я уже представляла, как себя вести. А припомнив опыт самой первой жизни, в которой я отлично знала этих ребят, их удалось увлечь с самого начала.

Но теперь мне предстояла открытая лекция — нововведение, смысла и цели которого не понял пока никто. Хотя у меня и тут есть кое-какие преимущества.

Открытая лекция — это когда приходят по желанию студенты с разных курсов и факультетов, а преподаватель рассказывает им о преимуществах своего направления магии и факультативных спецкурсах, на которые могут записываться все желающие. По сути — никому из непрофильных студентов это обычно не нужно. Ну разве что стипендиатам добавляет баллов. Да еще и проводятся такие занятия после всех основных предметов.

Словом — ничего удивительного, что на открытых лекциях студентов обычно… не так чтобы много. Десяток человек — уже достижение.

Хотя… я обвела взглядом аудиторию. Что-то не так.

В прошлый раз как будто… их было меньше. И некоторые лица совсем незнакомые.

— Приветствую, господа студенты! Меня зовут кэри Петреска Морриш, и я представления не имею, что привело вас всех вместо заслуженного отдыха в эту аудиторию. Надеюсь только, что никто не загонял вас сюда палками… нет? Значит, мы наверняка сможем договориться!

Студенты, переглядываясь, неуверенно улыбались, а я продолжала их разглядывать.

Вот и Ратко Милич. В прошлый раз его не было… да и не могло быть. С этим все понятно — в последний момент и даже с запозданием чудом оплатил новый семестр, теперь готов на все, чтобы заработать стипендию. Даже ходить на открытые лекции по теормагу. Молодец мальчик.

Еще несколько анималистов, судя по значкам на лацканах. Были ли они в прошлый раз? Пара артефакторов — наверное, тоже стипендиаты. Кое-кто из первокурсников-теоретиков.

И… Марек. Интересно, а он что здесь делает в этот раз? В позапрошлой жизни мы к этому моменту были уже знакомы, он потому и пришел. А сейчас?

Вообще-то Марек на год старше меня. Вот только я всегда мечтала о научной карьере, а последние два года старшей школы сдала экстерном — чтобы поскорее поступить в университет и наконец-то заняться чем-то действительно важным и интересным.

Марек, напротив, после старшей школы по традиции своей семьи отправился служить в дальний гарнизон на целый год. По возвращении, конечно, поступил на военный факультет — ему была туда прямая дорога с его-то огромным резервом и бесчисленными поколениями героических предков. На третьем курсе еще брал академический отпуск — снова на год.

Вот так и вышло, что я начала уже преподавать, а он — все еще учился.

Только я стала пока — рядовым никому неизвестным преподавателем, не пользующимся особым уважением и без какого-то реального авторитета. Как и любой слишком юный педагог. А мой будущий муж, еще не доучившись, успел стать легендой.

Теормаг и военка никогда не пересекались. Более того — представители этих факультетов всегда относились друг к другу пренебрежительно. Они нас считали этакими недомагами, способными только переписывать пыльные фолианты. А мы их — тупой силой, неспособной работать мозгами. Даже общежития факультетов располагались в разных концах университетского городка. Неудивительно, что за годы учебы мы с Мареком так и не встретились ни разу.

— У меня вопрос! — поймав мой взгляд, он удовлетворенно улыбнулся.

— Да, кэр…? — я вопросительно посмотрела на него, и Марек поморщился. Ну надо же! Уверен, поганец, что его фамилию я знаю, но пытаюсь сохранить лицо.

— Что вы делаете сегодня вечером?

Студенты, сидящие по обе стороны от моего будущего мужа, синхронно толкнули его локтями, давясь смешками.

Надо же, а он на этот раз не один с военного факультета. Этого тоже в прошлый раз не было.

Неужели он и тогда был таким противным мальчишкой?

Ох… да конечно, был. Просто я тогда видела его сквозь призму своей детской влюбленности. Это я изменилась: стала старше на две жизни и две смерти. А он остался там же.

Пожалуй, в этот раз я подожду, когда он тоже немного повзрослеет.

— Ужинаю с женихом, кэр студент, — на самом деле я собиралась заняться семейными архивами, часть которых забрала у отца, но студентам об этом знать ни к чему. — И если вопрос моего личного времени и личной жизни исчерпан, предлагаю перейти к теме нашего занятия.

— А у него есть тема? — чуть насмешливо переспросил один из боевиков, пришедших с Мареком.

— Разумеется, — я пожала плечами и постаралась обаятельно улыбнуться. — Только я еще не знаю, какая. — Смешки стали громче. — Видите ли, господа… открытые лекции — жанр новый не только для вас, но и для преподавателей. Откровенно говоря, никто толком не знает, как их проводить. Вы собрались здесь с разных факультетов, и на каждом из них теория магии дается в том или ином виде — в сжатой форме и только в части, непосредственно касающейся вашего направления. Но знаете что? Самые интересные исследования проводятся и самые неожиданные открытия совершаются зачастую на стыке дисциплин. А любая практика без теории умирает, потому что перестает развиваться…

— Теория — для слабосилков! — провозгласил все тот же боевик. Разумеется, не утруждая себя поднятием руки, чтобы высказаться.

А ведь я его знаю… он будет работать вместе с Мареком в министерстве. Правда, студенческая дружба постепенно сойдет на нет, сменившись соперничеством.

Во всяком случае, одергивать его сейчас бессмысленно. Просто не поможет. А что если удивить?

— Вы полагаете? — я так лучезарно улыбнулась, что боевик, кажется, немного опешил. — Что ж… думаю, все вы знаете, что личный резерв чаще всего можно развить — иногда даже от минимальных значений к максимальным. Только это требует огромных усилий. И зачастую — индивидуального подбора методик, для чего как раз очень важны теоретические знания. Но скажу вам больше…

Я подошла к доске и принялась писать в столбик имена. Рейно Грожик, Огнен Рельски, Жофия Оснецкая… каждый здесь знает эти имена. Это их кумиры — знаменитые маги последней полусотни лет, самых разных направлений. Даже один боевик в их числе затесался.

В аудитории повисла недоуменная тишина. А я отчертила вертикальную линию и принялась вписывать напротив имен цифры. Невысокие цифры, откровенно говоря. Не зря когда-то собирала эту статистику!

— Уверена, каждый из вас многое знает о каждом из этих людей… а теперь взгляните на цифры справа. Это — показатели резерва каждого из этих магов на момент их поступления в магический вуз.

Аудитория зашумела.

— Да она спятила! — возмущенно выкрикнул кто-то с заднего ряда, и это прозвучало отчетливо даже в общем гуле.

— Нет, просто люблю систематизировать информацию, — все с той же улыбкой возразила я. — Как видите, большинство из ваших кумиров были когда-то слабосилками. Рейно Грожик в свое время вообще едва наскреб на проходной балл, его не хотели брать в университет… Согласно статистическим данным, среди наиболее выдающихся магов урожденные сильные маги встречаются довольно редко. Кто может предположить, почему так происходит?

— Они меньше стараются? — несмело пискнула девушка с первого ряда. Кажется, с артефакторного.

Я благосклонно кивнула.

— Да, вы правы, часто слабосилки пытаются компенсировать малый резерв усердием. Они очень мотивированы и старательно учатся. Как результат — к концу обучения их резерв может и сравняться с теми, кто пришел уже с большим потенциалом. А вот знаний и навыков у них куда больше… хотя есть, увы, и то, что зависит только от врожденных качеств. Напрасно улыбаетесь. Вопреки вашему мнению, природа на стороне слабосилков. Именно они с первого дня освоения магии учатся тщательно, по капле вымерять расход силы. Для них это почти вопрос жизни и смерти. Стоит чуть ошибиться — и можно перерасходовать силы, выгореть навсегда. Слабосилки работают, как ювелиры. По мере роста резерва они получают большие возможности, а вот навык тщательного контроля остается при них. Результат?

Я снова повернулась к доске и принялась выписывать новые имена, не менее известные. Но этот раз — тех, кто родился с большим резервом и знаменит каким-то одним подвигом или достижением… Верея Зодек, остановившая большую эпидемию около пятидесяти лет назад. Густав Гржецки, остановивший темное нашествие огромной огненной стеной… эти люди выгорали после своего великого подвига. И, кажется, уже на третьем имени мои студенты начали догадываться, что за список я пишу.

Тоже с цифрами — на этот раз вполне приличными.

— Знаете ли вы, что среди бывших слабосилков, достигших максимального уровня резерва, не бывает срывов и выгораний? — все запереглядывались. Выгорания у сильных магов — распространенная штука, этого боятся все без исключений. — Именно бывшие слабосилки могут себе позволить использовать сложнейшие заклинания на грани человеческих возможностей — и удержаться у этой грани. Не выгорев, а перейдя в разряд по-настоящему выдающихся магов.

— А вы-то почему свой резерв не раскачали до приличного, кэри Морриш? Это правда, что у вас — минималка? — на этот раз голос подал сам Марек, и я вынужденно остановила на нем взгляд. Вопрос вообще-то довольно бестактный. Неужели думал смутить?

Что ж, меня сейчас смутить вообще сложно.

— Чистая правда. Врожденная неэластичность каналов, — спокойно проинформировала я. — Проблема, к сожалению, не такая уж редкая. Впрочем, я никогда и не стремилась к увеличению резерва…

Боевики дружно скорчили сочувственно-понимающие гримасы. А ведь они и в самом деле думают, что я всего лишь пытаюсь делать хорошую мину.

— Потому что, видите ли… теория магии учит, что любую задачу можно решить бесконечным количеством способов. Вопрос только, хватит ли вам ума отыскать такой способ при заданных условиях.

Я непринужденно повела рукой — и порывом ветра взметнуло бумаги на столах студентов, а волосы всех троих боевиков разом встали дыбом и тут же осели, оставив торчащие рожками вихры.

Никто даже не засмеялся — так ошарашенно замолчали все разом.

Каюсь… не удержалась. Все здесь отлично понимают, что такое как бы невозможно. Магия отнюдь не всесильна, у нее есть масса ограничений. При минимальном резерве «лентой» своей магии я просто не должна была дотянуться до сидящих на дальнем ряду — не говоря уже о тонких манипуляциях.

Хорошо, что никто не пришел на лекцию в артефактных очках — и не видел мои нестандартные «ленты». Такое в самом деле невозможно — пока. В этой жизни я еще не сделала своего открытия, благодаря которому размер резерва в самом деле станет неважным, а достижения прогресса будут доступны даже для не-магов. И пока лучше бы не щеголять своими возможностями.

Зато, кажется, на этот раз мне все же удалось впечатлить студентов.

Глава четвертая

Моя квартира располагалась в мансарде дома почти напротив входа в университетский городок — скромно, но вполне уютно, вдобавок на первом этаже есть уютное кафе, где всегда можно прекрасно перекусить. Да и забежать при необходимости домой можно прямо в перерыве между парами. Эту квартиру я выбирала сама, хотя оплатил ее папа — сразу после того, как я сдала свои выпускные экзамены в университете.

На выходе за ворота академгородка мне почудился пристальный сверлящий взгляд в спину, будто кто-то идет за мной след в след. Однако оглянувшись, я увидела неподалеку только пару шумных студенческих компаний — одну чуть дальше по дорожке и вторую, рассевшуюся на скамейке.

Нервы совсем расшатались. Впрочем, неудивительно.

Терять время на ужин не хотелось, так что, заглянув в кафе, я попросила завернуть мне пару булочек с собой и сразу поднялась к себе.

Квартирка состояла из спальни и кабинета — обе с покатым потолком в разные стороны, только в спальне единственное окошко располагалось в наклонном потолке, а в кабинете — в стене, как раз над рабочим столом, так что света днем оно давало вполне достаточно для работы. Хотя я куда чаще работала здесь вечером, при свете лампы.

Сейчас на столе стопками возвышались разномастные тетради и папки с газетными вырезками — дневники, журналы наблюдений и прочие записки многочисленных Морришей, возвращавшихся на самые разные сроки.

Это со стороны может казаться, что такой семейный дар, как у нас, дает карт-бланш: делай что хочешь, всегда можно переиграть потом, переписать свою жизнь на чистовик… на деле все не так просто.

Прежде всего, дар возвращает только в случае несвоевременной, преждевременной смерти, причем только если сам обладатель дара может что-то изменить. Если события были неизбежны — смерть окончательна. Самоубийцы при этом не возвращаются никогда.

А еще — дар достается вовсе не всем потомкам рода. Причем узнать, есть ли он у тебя, можно только одним способом — для этого придется умереть.

С детства мне рассказывали, к примеру, поучительную историю дяди Горана. На самом деле дядей он приходился еще моему деду, но так называть его проще.

Дядя Горан твердо рассчитывал на семейный дар и жил так, как будто пишет черновик — плевать на помарки. Пил, кутил, играл, не оглядываясь и не задумываясь. Правда, зато — заучивал не только результаты Больших скачек, а итоги каждого еженедельного забега. И даже выпавшие номера в казино и расклады карт в играх — с датами и списками игроков и ставок. Ничуть не огорчался, когда его переставали пускать в те или иные заведения. Не терзался муками совести, совершив какой-то неблаговидный поступок — а таких было в его жизни немало. Просто он был уверен, что все это не будет иметь значения. Смерти он намеренно не избегал — скорее ждал ее. Неудивительно, что однажды его зарезали в пьяной драке.

И тогда дядя Горан умер. Просто умер, без всяких возвращений. И остался в семейной истории всего лишь поучительным примером, страшилкой для маленьких Морришей.

Помимо всего прочего, невозможно предугадать и срок, на который вернешься. Это может оказаться и один день, и один час, и несколько минут, за которые ничего, кроме как избежать смерти, не успеешь.

Записки и наблюдения вели преимущественно те из Морришей, кто возвращался надолго. Но прежде всего меня интересовали дневники прапрадеда Матеуша, который пытался, как я знала, вывести закономерности в тех изменениях, что вносит в будущее вернувшийся назад.

Я наугад открыла одну из тетрадей в плотном кожаном переплете. И сразу прикипела взглядом к верхним строчкам.

«…Порой одна фраза или ничего не значащий поступок могут изменить чью-то судьбу — и ты не можешь предугадать, к лучшему или к худшему. Меняя прошлое, ты меняешь будущее. Все остальные роли уже расписаны, а потому в миг возвращения ты — единственное действующее лицо, от которого зависит абсолютно все, потому что ты единственный, кто может действовать иначе. После — все уже изменилось, и каждый из людей вокруг может стать другим — не тем, кого ты знал раньше…»

В окно что-то едва слышно стукнуло — раз и другой. Вскинув голову, я прищурилась. Что-то белое… мелкая белая птичка, которая настойчиво тычется в стекло. Бумажная птичка.

Нахмурившись, я встала из-за стола и приоткрыла створку окна, чтобы выглянуть. Увы, уже смеркалось, рассмотреть что-то среди теней оказалось не так просто. А вот мою фигуру у окна, наверное, отлично видно с улицы.

Бумажная птичка, впорхнув, замерла на подоконнике. Покачав головой, я развернула сложенный листок. Записка оказалась написана знакомым почерком — вряд ли я когда-нибудь могла бы его забыть.

«А где же жених? p.s. Зазналась, малявка?»

4.2

Марек-Марек… Значит, все же не показалось, и он проследил за мной от университета. Неужели в самом деле все-таки узнал, как и пытался меня не раз убедить?

Да нет, пожалуй. Я ведь представилась в начале занятия. И более того — мое имя есть в расписании напротив моих лекций. У него было сколько угодно времени, чтобы припомнить, где его слышал. Да и семья Морришей достаточно известна, чтобы сложно было забыть фамилию давних соседей.

Вот только я уже не «малявка». И, кажется, мы поменялись ролями.

В обеих прошлых жизнях инициатива в наших отношениях, по сути, исходила от меня. А как только мне стало не до них… наверное, можно считать это знаком, что мы действительно друг другу предназначены? Но сейчас почему-то внимание будущего мужа вызывало только раздражение своей неуместностью.

А как бы я реагировала, будь я на самом деле той, кем кажусь? Смутилась бы, обрадовалась, не могла ни на чем другом сосредоточиться. Написала бы ответ на обороте и сбросила «птичку» из окна. Наверняка он тоже написал бы еще что-то…

Я вздохнула. Скомкала записку, бросила в мусорную корзину, захлопнула окно и опустила занавеску.

К сожалению, я отлично понимала, что такое поведение только раззадорит Марека. Он ведь просто… мальчишка, да еще боевик. Недосягаемая добыча становится только желаннее. Но с этим я, увы, ничего не могла поделать.

Пожалуй, лучше даже вовсе выключить свет в кабинете, чтобы не дразнить. А почитать можно и в спальне — лежа в постели.

Предок Матеуш пытался вывести закономерности во влияниях, которые может оказать на будущее тот, кто вернулся в прошлое. Вот эти-то закономерности и интересовали меня больше всего — я как ученый привыкла систематизировать информацию и опираться на законы и формулы, незыблемые и неизменные.

…Увы, похоже, главный вывод, который сделал Матеуш, заключался в том, что закономерностей нет. Потому что будущее изменяется с каждым твоим поступком — даже, казалось бы, самым незначительным. Даже если ты знал человека в будущем — невозможно предсказать, как он поведет себя в новых обстоятельствах в прошлом. И это буквально сводило с ума.

А чем длиннее срок возвращения, тем шире веер вероятностей. Как же, будь оно все проклято, этот веер мог схлопнуться заново в ту же точку в моей второй жизни⁈

Так я и проснулась — лежа в постели в ночной рубашке, но уткнувшись носом в очередную тетрадь. Хорошо, что хотя бы переоделась ко сну…

Сегодня мне предстояло провести всего две лекции, и обе — во второй половине дня. Предполагалось, что свободное время я потрачу на работу над своим исследованием. Список источников и направление работы согласованы, университетская библиотека и любая из лабораторий — в моем распоряжении… но слишком спешить я не видела смысла. Все свои расчеты я могу воспроизвести по памяти, опыты — повторить хоть с закрытыми глазами, источники — найти на полках даже на ощупь. Эту дорогу я себе уже проторила, но прежде чем идти по ней, стоит понять, где именно она свернет в бездну.

Размышляя обо всем этом, я неспешно одевалась. Надо же… ведь и от сложного многослойного костюма успела изрядно отвыкнуть заново.

Решение о том, что делать теперь, родилось как-то само собой — уже за завтраком в кафе на первом этаже.

Я действительно не могу рассчитать вероятности нового будущего. Но что если попытаться расследовать будущее прошедшее?

Исходная точка — прямо сейчас. От нее ведут две разные линии событий, которые в итоге снова сошлись в одной точке. Но ключевые действующие лица в этих линиях — разные. Я и разноглазый мастер по имени Дорин Сабо, руководивший министерским проектом во второй версии. Должно быть связующее звено, которое и схлопнуло «веер» в одну точку. Мы с ним изначально существуем практически в разных мирах. Но нас что-то должно объединять, чтобы привести к тому самому финалу. Или кто-то. В случайности такого масштаба я не верю. А вот если кто-то использовал нас в каких-то своих целях, то… нужно найти этого «кого-то».

Все же папа был прав — мне следовало бы не отвлекаться на эмоции, а свести знакомство с этим человеком, чтобы иметь точку отсчета для своего расследования. Увы, на выходе из кафе меня поджидал совсем не тот, кого бы я хотела сейчас увидеть.

— Очаровательная кэри Морриш! — Марек ослепительно улыбнулся, протягивая мне руку. — Я уже заждался… вы как будто не спешите к началу занятий?

— Ясного дня, кэр студент, — я вежливо кивнула. — У меня окно. И собственные дела. А вот вам стоило бы поспешить, если не хотите опоздать.

Решительно обогнув Марека, я направилась в сторону от университета. Может, взять кэб?

— Как удачно вышло, что я тоже совершенно свободен! — явно соврал мой будущий муж и в пару широких шагов догнал меня. — И могу сопровождать вас. Такой красивой девушке не стоит бродить совсем одной!

Я вздохнула. Насчет своей внешности я никогда не обольщалась — не безобразна, но и до неземной красавицы далеко. Обычная довольно привлекательная девушка — но таких привлекательных в этом возрасте едва ли не каждая первая. Хотя подобные комплименты в этом же возрасте и заставляют замирать сердце — особенно когда их произносит тот, кто нравится.

Но мне такой эскорт совершенно не нужен сейчас.

Из остановившегося чуть дальше по улице кэба вышел мужчина с щегольской тростью, обернулся и подал руку хорошо одетой даме. Дама спускалась неторопливо, подобрав юбки.

Я прошла еще немного, не ускоряя шага и не глядя на Марека, подстраивающегося к моей походке. И только оказавшись напротив освободившегося кэба, сделала резкий рывок и заскочила на подножку.

— Вперед!

Извозчик, обернувшись ко мне, приподнял брови, однако вопросов задавать не стал — и дернул поводья.

Драгоценный будущий супруг, не ожидавший от меня такой прыти, не успел совсем чуть-чуть. Впрочем, он мог бы, наверное, заскочить следом — просто пришлось бы толкнуть меня, а такого воспитание ему все-таки не позволило. На мое счастье.

— Куда? — теперь извозчик смотрел вперед, хоть и обращался ко мне.

— К кварталу мастеров.

Кажется, я сказала это достаточно громко. Во всяком случае, обернувшись, успела заметить, как неподражаемо вытянулось лицо Марека.

Ну, знаешь ли, любовь моя… да я сама от себя не ожидала!

4.3

На самом деле Квартал мастеров — это давно не один квартал. Это целый огромный район столицы, существующий как отдельный город. Приличные люди не ходят сюда — а жители Квартала мастеров в ответ любезно не наведываются в благопристойные районы. Не то чтобы он как-то специально огораживался, нет… формальной границы не существует. Но все знают, где она проходит.

По сути — это такое место, где концентрируются отщепенцы от магии: все те, кто, обладая магическим потенциалом, почему-то не захотел или не смог получить нормальное образование. А зарабатывать своим даром, тем не менее, хочет. Произведенные здесь артефакты и зелья пользуются спросом, как ни смешно, даже у студентов, не говоря уже о простом народе. Просто все эти поделки без гарантий эффективности или хотя бы безопасности стоят куда дешевле, чем у лицензированных магов в сертифицированных лавках. Выходца из квартала мастеров всегда легко узнать по множеству таких артефактов — наручам, часам, нелепым гогглам, не похожим на сделанные по стандартным схемам и меркам.

И, конечно, здесь же обитают и механики — все эти горе-изобретатели, уверенные, что прогресс вполне возможен без магии.

А уж когда эти две категории объединяются, от их изделий можно ждать действительно чего угодно. Неудивительно, что в квартале постоянно что-то взрывается, что-то грохочет, что-то дымит, а жители улиц поблизости частенько жалуются на дрожание стекол и странные звуки и запахи.

Я поняла, что уже на месте, когда осознала, что мой кэб, не говоря уже о моем вполне пристойном платье, смотрятся… не совсем уместно.

Во всех витринах вокруг и даже в некоторых окнах вторых этажей что-то ритмично двигалось, тикало, цокало, вращалось и крутилось. Мимо пропыхтело нечто… наверное, повозка — без лошадей, зато исходящая паром и источающая непередаваемую алхимическую вонь.

В будущем на улицах появятся паромобили… может быть, это их дальний прообраз — донельзя нелепый, пузатый и двигающийся куда как медленнее лошади. Неудивительно, что за пределами квартала эту штуку пока никому не показывают. Наверняка их запретили вывозить куда-то до тех пор, пока мастера не найдут способ сделать их менее шумными и зловонными. Хотя не уверена, что это возможно без участия нормального мага.

В другую сторону проехала конструкция, напоминающая огромное голенастое насекомое — впрочем, присмотревшись, я все же опознала велосипед. Только с тремя здоровенными колесами спереди и еще двумя — под тележкой, закрепленной сзади. Педали крутила юная дама, одетая в обтягивающие, мужского кроя бриджи и высокие сапоги.

Я проводила велосипедистку взглядом. Хм… а это интересно. В далеком будущем приличные дамы тоже будут носить брюки — широкие, особого кроя, с первого взгляда мало отличающиеся от юбок. Но такого… нет, такого мне видеть не доводилось. При этом, как ни странно, девушка не выглядела так уж непристойно.

Неужели мода на женские брюки пошла из квартала мастеров?

Взгляд зацепился за витрину магазина одежды, и мои глаза невольно распахнулись. Манекены в витрине махали прохожим руками и поворачивались им вслед.

Автоматоны! Самые настоящие автоматоны! Да, простые еще, примитивные, они даже не улыбаются — просто механически двигаются. Но ведь они должны появиться лет через пять, не раньше!

Я точно помню — их придумает артефактор Збигнев Ривулич, который найдет способ «оживлять» болванки с помощью системы кристаллов и магических контуров. Сначала появятся «живые» детские куклы, которые быстро станут невероятно популярными. А уж потом, еще не один год спустя, автоматоны будут уже улыбаться и махать руками из каждой витрины.

Збышек Ривулич работает в университете на факультете артефакторики, он на несколько лет старше меня. Мы с ним, конечно, не приятели, просто коллеги, здороваемся иногда, встретившись в сквере академгородка.

Или… Збышек просто бывает здесь? И автоматоны он, выходит, не придумал, а лишь нашел способ усовершенствовать. Ни один мастер не сможет оспорить авторство у лицензированного мага. Да и магический патент недоучке не получить…

Привычная картина мира осыпалась с тиканьем и звяканьем — обычным шумом Квартала мастеров. Только ли Збышек черпает здесь «вдохновение»?

— Остановите здесь! — распорядилась я, и извозчик послушно натянул поводья.

В конце концов, я все равно не знаю, где и как искать Дорина Сабо. Почему бы и не начать отсюда?

Глава пятая

Я сошла с подножки, продолжая крутить головой. Поразительно… все это всегда было рядом. А я увидела впервые — за три жизни. Будто попала в какой-то совершенно другой мир — в двух шагах от знакомых респектабельных кварталов.

И с одной стороны — здесь было все то, чего я ожидала. Кошмарный запах — машинное масло, гарь, что-то алхимическое… Черный дым, поднимающийся в небо из множества труб. Грохот и скрежет каких-то бесчисленных механизмов.

И одновременно… как будто именно здесь — прототип того самого мира, который я видела в будущем. Только там он будет… чистым. Будто отмытым и выглаженным. Как сверкающий кристалл, выточенный из неровного мутного камня. И этот мутный камень — почему-то здесь, а не в районе университета, средоточия научной мысли современности.

Витрина с манекенами-автоматонами притянула меня, как магнитом.

…А может, я напрасно дурно подумала о коллеге? Может, он никогда здесь не был и не побывает? В конце концов, говорят, что идеи витают в воздухе. Если мои исследования кто-то смог — пусть не повторить, но хоть отчасти воспроизвести — не могло ли так же случиться и с идеей «живых» кукол? Я слышала, что бывали даже случаи, когда в разных концах мира разные группы ученых, ничего не слышавших друг о друге, вели похожие разработки или исследования в одном направлении. И тогда все решал случай — кто первым успеет завершить работу и запатентовать результат. В итоге одна из групп не могла продолжить работу над своим же детищем без разрешения обладателя патента — а то и отчислений ему. Магическое патентное право обойти сложно. Интересно, удастся ли папе обнаружить лазейку…

С этими мыслями я перешагнула порог магазина и с любопытством заозиралась. Все казалось странным и непривычным. Мне и так-то нечасто доводилось бывать в магазинах готового платья, а здесь и модели женской одежды оказались совсем не такими, какие носили во всем остальном городе. Да что там — на половине манекенов были брюки самых разных фасонов!

— Хотите что-то выбрать для себя? — приказчица появилась откуда-то из-за бесчиленных рядов полок, сияя открытой улыбкой. Одета она была тоже непривычно: поверх простой белой блузы с широкими рукавами фигуру перетягивал кожаный корсаж. Темная верхняя юбка была подоткнута с одной стороны, открывая не только пену бесчисленных оборок, но и ногу почти до колена — впрочем, затянутую в узкий высокий сапог. А еще девушка была обвешана артефактами с головы до ног, как большинство людей здесь: часы на поясе, какие-то перстни, браслеты с движущимися шестеренками, заколки, чокер на шее, даже пряжки на обуви.

При всей своей экстравагантности приказчица производила приятное впечатление. Милое округлое лицо, невысокий рост, русые волосы, стянутые на затылке в небрежный узел — она была похожа на любую из уроженок столицы простого происхождения, но держалась куда более вольно, чем большинство женщин, которых я знала.

— Я… да, — я снова оглянулась. А, собственно, почему бы и нет? — У вас здесь… так необычно.

— Понимаю, — девушка кивнула и снова улыбнулась. — Вы из Большого города, верно? Это видно. Студентка? Может быть, даже магичка?

— Нет, — я качнула головой. — То есть да, я маг… преподаю в университете.

— А-а, — приказчица понимающе покивала. — Ищете себе мастера для черной работы? Я могу порекомендовать кого-нибудь.

Я замерла. В каком смысле — мастера для работы?..

…В течение следующего часа я перемерила едва ли не все наряды в лавке — по крайней мере, те, что сочла достаточно приличными для моего статуса. Пусть и довольно экстравагантными.

А еще узнала немало нового.

Любопытно, например, что местные жители называли всю остальную столицу Большим городом — как бы противопоставляя себя ему.

…И нет, я, кажется, совсем не ошиблась насчет коллеги Збигнева Ривулича. Вот только он такой не один. И никого это не удивляет, кроме одной наивной идеалистки, которую две прожитые жизни так и не научили разбираться в людях.

Лицензированные артефакторы и алхимики нередко наведывались в Квартал мастеров — и находили кого-нибудь для «черной работы». По сути — мастера, уже создавшего что-то, что может стать успешным. Платили мастеру какие-то деньги. А потом доводили его изобретение до ума — скажем, с помощью магического контура убирали лишний шум и запах, немного меняли форму, повышали безопасность. И патентовали. Таким образом нередко даже получали ученые степени. Или просто наживали состояния.

Никто не протестовал против такой системы. Для мастера-создателя куда лучше получить небольшие деньги, чем не получить ничего… а такие случаи тоже бывали.

Мне не доводилось сталкиваться с этой не слишком приглядной схемой хотя бы потому, что смысл она имела только для магов-практиков. Теоретики вроде меня всегда были сами по себе и считались немного не от мира сего. И, разумеется, никто эту схему не афишировал.

Все услышанное не укладывалось в голове. Я привыкла относиться к мастерам как к опасным недоучкам.

Я всегда знала, что большинство представителей старых семей — таких, как Морриши — отличаются некоторым снобизмом. Но не я! В числе студентов, и талантливых студентов, попадались юноши и девушки даже из крестьян, и я не делала для них отличий. Пожалуй, некоторые предрассудки свойственны и академической среде, в которой я всегда вращалась. Разве может что-то дельное создать тот, кто не осилил даже базовый университетский курс!

…Выходит, я сама полна этих предрассудков — а из-за них всегда видела мир совсем не таким, каков он на самом деле. И ради этого понимания мне надо было прожить столько жизней и отчаяться найти верный путь!

— Дита, ну когда уже ты придешь! — из-за подола платья, надетого на один из манекенов, высунулась кудрявая русоволосая головка девочки лет семи. — Мне уже скучно!

— Агнешка! Я велела тебе не выходить в зал! — шикнула приказчица. — Видишь, у меня покупательница!

— Ничего страшного, — я как раз вышла из примерочной, чтобы отложить к уже и без того внушительной груде своих будущих покупок еще одну блузу. Надеюсь, здесь удастся найти посыльного, чтобы доставить все это к моей квартире. — Она мне совсем не мешает.

— Извините, — девушка со вздохом обернулась к малышке. — Потерпи, твой брат обещал…

— Доран всегда обещает! — капризно протянула та. — А сам весь день где-то ходит!

Я замерла. Доран — вовсе не уникальное имя. И не могло же мне случайно настолько повезти? Я не очень-то доверяю случайностям.

Или могло? Один раз судьба уже столкнула нас практически лбами, только я предпочла взять паузу.

А еще этот магазин одежды — пожалуй, ближайший к той улице в Большом городе, где мы столкнулись тогда.

Так может?..

5.2

— Ваша дочь? — я кивнула на девочку, стараясь выглядеть непринужденно.

Надо придумать предлог, чтобы задержаться здесь еще дольше…

— Нет, что вы, — приказчица покачала головой. — Она просто… — тут девушка чуть вздохнула. — Агнешка — сирота. У нее есть старший брат, но он много работает, и ему не с кем оставлять ребенка… я разрешаю иногда приводить девочку ко мне.

— Так это ваш собственный магазин? — догадалась я, и девушка с гордостью кивнула.

Надо же, она ведь, пожалуй, даже моложе меня — я была уверена, что это наемная работница.

— Да, я… уже почти выплатила кредит, и… неважно. Шью я тоже сама! И у меня даже есть помощницы. В мой магазин приходят со всего квартала, а иногда даже из Большого города!

Только сейчас я обратила внимание, что девушка при всей своей внешней беспечности и улыбчивости выглядит усталой, а под глазами ее залегли тени.

— Вы большая молодец! — я действительно так считала. Да, я всегда осуждала здешних мастеров с магическим даром — им ничто не мешало получить образование, а вместе с ним — и статус, и уважение в обществе. Но ведь и людям без дара надо как-то жить, а в немагических вузах даже нет стипендиальной программы. Словом — человек, который сумел чего-то добиться на своем месте, вызывал у меня уважение. — Дита… вы позволите так вас называть? Мне очень нравится одежда, которую вы шьете. И я не отказалась бы ввести новую моду в Большом городе. Но дело в том, что одеваться как хочу я могу только в свое свободное время. Как преподаватель я должна не нарушать приличий… по крайней мере, на первый взгляд. Возможно, подойдут, к примеру, очень широкие брюки?

Узкие, конечно, тоже пригодятся — для работы в лабораториях удобнее просто не придумать. Но тот фасон, что я помню из будущего, нужен мне прямо сейчас.

— Пожалуй… у меня найдется кое-что похожее. Вы подождете немного?

Я с готовностью согласилась, и Дита убежала куда-то в подсобное помещение.

А я тут же шагнула к девочке и присела перед ней на корточки.

— Тебя зовут Агнешка, верно?

Девочка посмотрела на меня и молча отвернулась, теребя в руках какую-то игрушку.

Я мысленно выругалась. Совершенно не умею общаться с детьми — опыта нет. Это ведь полагается делать как-то по-особенному, верно?

Так сложилось, что за две жизни и многие годы замужества я так и не стала матерью.

В первый раз — не хотела, хотя Марек предлагал. Точнее, хотела, но когда-нибудь позже, когда у меня будет на это время. Слишком много всего происходило, слишком увлекательно было жить, совсем не было времени делать паузы. Да и возраст вполне еще позволял — мне было только 37, когда я умерла в первый раз. Женщины-маги рожают и куда позже.

А во второй жизни… я очень хотела. Но что-то все не складывалось — сначала Марек считал, что слишком рано, потом… просто не получалось, хотя медикусы уверяли, что я здорова.

— А что это у тебя такое? — я указала на игрушку. — Можно посмотреть?

— Это мой магофон, — неохотно сообщила все-таки девочка. — Мне Дорин сделал!

То, что она сжимала в руке, пожалуй, все-таки было похоже скорее на неизвестный мне механизм, чем на игрушку: металлическая воронка с изогнутым раструбом, от основания которой тянулась тонкая проволока, уходящая куда-то за дверь. По краю раструб опоясывало незамкнутое кольцо.

А еще от этой штуки ощутимо веяло магией.

Артефактные гогглы я носила с собой в поясном кармане — никогда не знаешь, в какой момент понадобится рассмотреть незнакомое плетение или печать. Так что уже несколько секунд спустя я с изумлением рассматривала сложный магический контур на внутренней поверхности раструба.

Некоторые печати я даже узнавала — они были стандартными, из тех, что достаточно широко распространены в артефакторике. Вот, например, «сохранение» — применяется для хранения продуктов. А это — причудливо сплетенные с предыдущим контуры «передача» и «прием» — их используют в почтовых шкатулках. Только они почему-то не замкнуты — и, значит, не могут работать. А эта непонятная кривулина вообще ни на что не похожа. Может быть, мне просто недостает знаний в области артефакторики? Или это собственная разработка брата Агнешки?

— В него можно говорить, — снисходительно пояснила Агнешка и повернула кольцо на краю раструба. Теперь контур «передача» оказался замкнут. — Ди-и-ита! — практически провыла девочка прямо в раструб. — Ну где ты там!

После этого она тут же со щелчком повернула кольцо в обратную сторону — и теперь замкнут оказался контур «прием».

В раструбе что-то грохотнуло — звук был такой, будто что-то упало за стенкой. Я вздрогнула.

— Уже иду! — приглушенный голос Диты раздался все из того же «магофона», и я широко распахнула глаза.

Потрясающе! Выходит, прибор, по сути, капсулирует звук, сохраняет его и передает… я присмотрелась — так и есть. Проволока из зарелия — одного из немногих металлов, проводящих магическую энергию. Серебро вообще-то проводит еще лучше, но оно и дороже. Итак, сохраненный звук передается по проволоке. На другом конце которой должно быть такое же устройство… или почти такое же — судя по грохоту, Дита не подходила к «магофону», и голос Агнешки стал для нее неожиданностью. Значит, контуры замыкаются только с одной стороны. И вроде бы все так просто… но какое остроумное решение!

Разумеется, прибор нуждается в доработке. Но даже в нынешнем виде он может стать настоящей сенсацией. Старые семьи наверняка не откажутся от возможности не звать прислугу простым колокольчиком, а сразу отдавать распоряжения. Да и многие матери, не имеющие возможности нанять ночную няню, будут рады, если смогут отходить от младенцев, но слышать, что с ними происходит.

А саму трубку стоит немного изменить. Разделить контуры приема и передачи — скажем, сделать два раструба в разные стороны, чтобы не приходилось постоянно переключать во время разговора. И трубки должны быть одинаковыми с обеих сторон — чтобы оба собеседника могли начать или прервать разговор. Тогда понадобится добавить еще какой-то сигнал вызова… дополнительный контур на внешней стороне раструба?

И еще эта проволока… неудобно. Конечно, можно проложить ее по всему дому. Но… а что если вообще обойтись без проводника? Если использовать мой принцип расщепления магических лент на самовоспроизводящиеся нити, то проволока станет ненужной. Мало того — тогда две части устройства могут быть на любом расстоянии друг от друга. Или даже не две? Да сколько угодно! Правда, я свои нити в этой жизни еще не явила миру, но ведь это только дело времени.

Голова закружилась от возможностей.

В личности брата Агнешки я больше не сомневалась. Может, Доринов на свете и много. Но два гения с таким именем на один квартал — это чересчур.

— Мне кажется, вот это должно вам подойти, — Дита вошла в торговый зал со стопкой какой-то одежды, но я, не отрываясь, с восторгом разглядывала магофон. — Кэри?

Я оглянулась на нее, не поднимаясь на ноги.

— Это гениально!

— Да, занятная игрушка, — девушка улыбнулась. — Дорин придумал ее, когда Агнешка была совсем маленькой, чтобы…

— Это необходимо запатентовать! — я даже сознавала в этот миг, что невежлива, но ничего не могла с собой поделать — слишком была поглощена идеей.

— О, — хозяйка магазина поскучнела. — Дорин Сабо не продает свои изобретения. Я могу посоветовать вам другого мастера.

— Что? — вот тут я будто споткнулась на полном ходу. — Я и не собиралась…

…На самом деле — да. Собиралась. Но, разумеется, не «покупать» авторство изобретения и не присваивать его себе! Но да, мне было бы интересно доработать и усовершенствовать его — сделать из игрушки то, что облегчит жизнь множеству людей!

Надо придумать способ оформить патент на имя человека без магической лицензии… или заставить Дорина Сабо получить ее! Да это же просто преступно — при таких талантах растрачивать их вот так…

Зато — бинго! — это в самом деле именно тот человек, что мне нужен. О невероятности такого совпадения я поразмыслю позже. Сейчас есть дела поважнее.

…Ох. А ведь во второй моей жизни он, видимо, перестал свои таланты растрачивать. И дело закончилось плохо.

Впрочем, мои разработки тоже не довели до добра, здесь мой папа совершенно прав. Как и в том, что это не значит, что прогресс должен остановиться.

И именно в этот момент входная дверь магазина распахнулась.

Агнешка, мигом сунув мне в руку свой драгоценный магофон, с визгом кинулась к вошедшему.

Я медленно поднялась — ноги слегка затекли от сидения на корточках.

— Дита, я напишу вам адрес, чтобы отправить все мои покупки… да, это тоже, — даже если то, что она подобрала, мне не подойдет, я могу себе позволить лишнюю покупку — а владелице магазина деньги не будут лишними. — Ясного дня, кэр Сабо, — теперь я, выпрямившись, смотрела в разноцветные глаза мужчины. — Мне необходимо поговорить с вами.

5.3

— Э… кэри? — обескураженный моим напором мужчина вскинул брови. — Мы знакомы?

— Это неважно, — я нахмурилась.

— Какая решительная птичка! — Дорин Сабо, чуть наклонив голову к плечу, неожиданно приподнял один уголок губ. — Да ведь мы в самом деле встречались! Правда, от знакомства вы так же решительно увильнули.

— Она хочет купить магофон! — громким шепотом наябедничала Агнешка, запрокинув голову, чтобы видеть брата, и не переставая его обнимать. — А Дита ей сказала, как тебя зовут!

На лицо мужчины тут же набежала тень.

— Это не обсуждается. Я не продаю своих изобретений.

Знаю, слышала уже! И, кстати, понятно, почему ни в одном из вариантов прошлого-будущего магофоны так и не стали широко распространены.

Хотя… во второй версии этот человек стоял во главе министерского проекта. Значит, все же как-то получил лицензию? Или нет? Если да — на каких условиях? И почему сам не запатентовал хотя бы магофоны? Как узнать теперь, что тогда произошло?

Как же я проклинала сейчас себя-прошлую! Во второй жизни, добровольно отказавшись от своей работы и своей мечты, я намеренно не интересовалась ничем, связанным с новыми разработками и исследованиями. Не читала газетных статей, не общалась с бывшими коллегами, переводила тему в разговорах, как только они касались чего-то подобного. Я и о кэре Сабо узнала, можно сказать, случайно — и лишь потом запоздало поняла, над чем именно он работал.

Впрочем, какой смысл теперь жалеть… во второй жизни я была твердо уверена, что живу в последний раз. А значит — что мне больше нет нужды тщательно следить за происходящим в мире и запоминать все знаковые события. По привычке отмечала соответствия, когда с ними сталкивалась, — и на этом все.

Пока я с досадой размышляла о прошлом и будущем, Дорин Сабо прошел в зал, подошел к Дите, сжал ее протянутую ладонь, однако, не ограничившись этим, наклонился и прикоснулся губами к ее щеке. Я поспешно отвела глаза.

Надо же, я все-таки недооценивала вольность здешних нравов! Интересно, она ему хотя бы невеста или… впрочем, это не мое дело. Мое — заставить этого осла приносить миру пользу, а не гибель!

…Да как они все смеют вообще так обо мне думать! Я не давала ни единого повода!

— Я не намеревалась просить вас продать магофон! — возможно, это прозвучало излишне запальчиво, но в самом деле! Подозревать меня в том, что меня саму до глубины души возмущает — это слишком! — Я считаю, что вы обязаны запатентовать его! Сами! Как вы смеете пренебрегать такими разработками!

Я непроизвольно сжала кулаки и сделала шаг к Сабо.

Может быть, все дело в том, что размышления о прошлой жизни натолкнули меня на мысль, что тогда я сделала в точности то же самое — отказалась от своей работы. И никого из погибших от «черной паутины» это в итоге не спасло. Зато… разработки систем безопасности дирижаблей, конечно, продолжались и без меня — и их испытания тоже. И однажды случилась грандиозная катастрофа, в которой погибли сотни пассажиров. Их гибель была на моей совести. Я не сделала того, что должна была. Этот груз лежал на моей душе всю вторую жизнь — но я пыталась утешать себя тем, что иначе в итоге смертей было бы еще больше. Оказалось — нет.

И сейчас Дорин Сабо поступает так же. Магофон однажды позволит, скажем, вовремя вызвать доктора к больному — а значит, он тоже может спасти множество жизней. Что бы там ни произошло дальше с «черной паутиной».

И еще это значит, что не дорабатывать магофон — попросту преступно!

— Где ты взяла эту сумасшедшую? — мужчина снова чуть наклонился к хозяйке магазина и доверительно слегка понизил голос — но недостаточно, чтобы я не слышала.

— Сама пришла, — девушка пожала плечами. В глазах у нее плясали смешинки. — И скупила полмагазина. Не вздумай обижать мою лучшую клиентку!

— Ты уверена, что она сможет все это оплатить? — Сабо скептически покосился на груду моих покупок.

— Уверена! — Дита закатила глаза. — Можешь мне поверить, уж в платьях-то я разбираюсь. Одежда уважаемой кэри сшита на заказ у одного из этих зазнаек, которые дерут втридорога только за то, что живут в Большом городе и умеют ходить с очень важным видом. Простите, кэри, — теперь она обращалась ко мне. — Платье у вас… очень милое. Просто я могла бы сшить не хуже. И извините этого мужлана. Поверьте, у него доброе сердце, хотя воспитания и не хватает. Просто кто-то постоянно пытается выкупить его игрушки, так что Дорин сразу начинает свирепеть, как только речь заходит о них.

— Мне нет дела до его сердца, — я досадливо дернула плечом. — Только до блистательного ума. То, что вы называете «игрушками», может просто изменить мир. Почему вы не желаете этого понять, кэр Сабо?

— А что вы предлагаете? — на этот раз он, кажется, действительно слегка рассердился — по крайней мере, разноцветные глаза гневно блеснули. — Ваши коллеги не раз делали мне свои… чудесные предложения.

— Да нет же! — захотелось даже топнуть ногой — я едва удержалась от этого нелепого жеста. — Я предлагаю вам самому…

— Милая кэри, — мужчина как-то устало вздохнул и покачал головой. — Вы, наверное, и в единорогов верите? И в песочного человека, и в волшебные часы? Простите, у меня нет времени на эти глупости. Агнешка, нам пора. Дита, спасибо!

Взяв девочку за руку, мужчина шагнул к двери.

— Подождите! Вы не можете… я…

Я запнулась, сама не в силах определить, что именно хотела сказать. Я ведь искала именно этого человека, почти не надеялась найти, и ни о каком магофоне даже не подозревала. Хотя он мог бы стать неплохим предлогом, чтобы продолжить общение. Но что мне делать, если Сабо просто уйдет? Как же мое расследование несостоявшегося будущего?

Может быть, мастер бы прислушался к моим словам, скажи я, что знаю будущее. Вот только этого я сказать и не могу. Старые семьи не зря трепетно хранят свои тайны. О моем даре не узнал за все годы брака даже Марек — как и я не знаю, есть ли у него какой-то особенный дар. Такое вполне может быть — он тоже происходит из одной из старых семей. Но о даре принято рассказывать супругам только после рождения первенца.

Ни один дар не дает никому абсолютной защиты, и одновременно каждый из даров — слишком большое искушение для многих. Очень показательна, скажем, история семьи Ликаричей — у них был дар делиться жизненной силой. С его помощью можно было исцелить больного, отдав часть собственных сил. Потом они, конечно, восстанавливались. Ликаричи традиционно становились медикусами. И один из них, чтобы получить должность лейб-медикуса, раскрыл правившему тогда королю Гориславу Пятому семейный секрет. Дело кончилось плохо — однажды наследник престола тяжело заболел, и медикуса заставили отдать ему свои силы… без остатка. За лечение смертельной болезни можно было заплатить только смертью. А после не поздоровилось и остальным Ликаричам — когда сам государь состарился и не пожелал уходить за грань. Он призвал всех, кто мог быть носителем дара, — и приказал отдать все, что они могли. Ослушаться приказа означало государственную измену… теперь семьи Ликаричей больше нет. А государь Горислав все равно умер в свой срок — старость вылечить невозможно.

Использовать дар нашей семьи — куда сложнее для постороннего, но это все-таки возможно сделать. Или как минимум попытаться — и невозможно предсказать, во что такая попытка обойдется Морришам.

Нет, я не могу раскрыть семейную тайну незнакомцу. Да он, пожалуй, и не поверил бы, сделай я это — все знают, как старые семьи берегут свои секреты.

— Светлого пути, кэри! — мастер безукоризненно вежливо кивнул поочередно мне и Дите, прежде чем выйти из магазина.

Я снова непроизвольно сжала кулаки. И тут же разжала их.

Ну хорошо… мне в любом случае пора в университет — лекцию у первокурсников никто не отменит. Но разговор мы не закончили. И пусть я наивная дурочка, верящая в единорогов и песочного человека. Зато теперь я знаю, как найти мастера Дорина Сабо. Мне просто нужно чуть лучше подготовиться к этому разговору — чтобы точно понимать, что предлагаю. Разобраться вместе с папой в патентном праве, покопаться в кое-каких законах. Никуда он от меня теперь не денется. Я сделаю предложение, от которого он отказаться не сможет. А уж тогда — можно, ничего не объясняя, выяснить, с кем могли быть связаны он и я в разных временных линиях.

Никогда не умела прежде интриговать и манипулировать людьми… но, кажется, самое время учиться.

А пока — меня ждут мои первокурсники и моя любимая лаборатория. По крайней мере, дирижабль в этот раз не упадет. Об этом я позабочусь.

Глава шестая

Отыскать кэб на этот раз удалось не сразу — было ощущение, что в Квартале мастеров люди просто не передвигаются на нормальных экипажах. И вдобавок словно пытаются перещеголять друг друга по нелепости своих повозок. Правда, теперь я присматривалась к ним уже совсем иначе — что если один из этих механических уродцев на самом деле окажется очередным гениальным изобретением?

Так или иначе, мне пришлось пройти пешком до самой арки, означающей границу портала. Арку — как и все прочие арки на других улицах — ничто, разумеется, не перегораживало, но сразу за ней будто начинался другой мир. Знакомый, привычный мне мир.

Устроившись наконец в экипаже, я продолжала размышлять о случайностях и закономерностях. Вот, к примеру, прадед Матеуш в своих записках предполагал, что люди, связанные значимыми судьбоносными событиями, притягиваются друг к другу во всех временных линиях — будто их личные ветки переплетены заранее, а само время восстанавливает себя, порой даже ускоряясь. Поэтому в числе прочего я и не сомневаюсь, что нам с Мареком никуда друг от друга не деться. Во второй жизни мы поженились даже раньше, чем в первой.

Но с Дорином Сабо моя судьба не была связана ни в одной из прошлых жизней — зато нас объединяет одна на две временные линии чудовищная катастрофа. И в этой жизни я уже во второй раз буквально сталкиваюсь с ним. Что это — действительно нагромождение случайностей или очередная закономерность временной петли?

Так ни до чего и не додумавшись, попросила извозчика остановиться у въезда в академгородок.

К своей аудитории шла, нервно оглядываясь — почему-то казалось, что Марек может подстеречь за любым углом, чтобы рассказать, как недопустимо я себя веду.

…На самом деле такую привычку он завел куда позже — и только во второй жизни.

А сейчас, конечно, у него есть дела и поинтереснее. Это теоретические занятия он может прогуливать, но ни за что не пропустит боевку, а она всегда в его расписании во второй половине учебного дня.

Аудиторию тоже оглядывала настороженно, однако на этот раз обошлось без сюрпризов. Слава небу, это не открытая лекция. Первокурсники, насколько можно судить, в том же составе, в каком должны — многие лица я помню, хотя сами эти ребята меня еще не знают. Да и почти все имена стерлись из памяти за двадцать лет второй жизни. У этой группы первой лекции по введению в специальность еще не было — так что будем знакомиться заново.

Кое-кто изумленно вскинул головы, когда я прошла к кафедре — не ожидали настолько молодого преподавателя.

Гомон все не утихал, и перекрикивать его я не стала. Зато, наклонившись, извлекла из-под кафедры и водрузила на столешницу свои наглядные пособия — большие, чтобы с задних рядов было видно, катушки с широкими лентами.

Я никогда не была блистательным преподавателем — мне всегда было сложно находить контакт с аудиторией. Мне куда интереснее было среди своих формул и расчетов. Увы, для получения ученой степени в области теории магии педагогическая практика необходима — и я покорно ее нарабатывала. А дорогие коллеги охотно сбрасывали на меня как младшую самую рутинную или бессмысленную работу — вроде вводных курсов и открытых лекций.

Вдобавок во второй жизни я, пожалуй… вообще отвыкла разговаривать с незнакомыми людьми. Так вышло.

И тем не менее, несмотря ни на что — сейчас я даже испытывала какой-то кураж. Первая открытая лекция и реакция аудитории вдохновили меня. Я изменилась. И в конце концов… кто действительно может рассказать о теории магии лучше того, кто в эту специализацию по-настоящему влюблен?

Мой курс — вводный, большую часть информации, которую я даю, мои студенты давным-давно знают, иначе не поступили бы. Осталось только упорядочить и систематизировать ее. А для этого нет ничего лучше наглядной демонстрации.

Когда-то я сама придумала эту аналогию, отлично запоминающуюся и застревающую в голове. А потом она же и натолкнула меня на идею, в конечном счете перевернувшую все представления о магии.

Гул постепенно стихал — первокурсники разглядывали меня и бобины с лентами.

— Ясного дня, господа студенты! — я улыбнулась всем сразу. — Меня зовут кэри Петреска Морриш, и я буду рассказывать вам об основах теоретической магии. Если вы пришли на этот факультет, значит, хотите не просто пользоваться магией, но понимать, как она работает…

На самом деле это не всегда было так — некоторым просто не хватило резерва для поступления на какой-то другой факультет, а терять целый год не хотелось. На втором-третьем курсе они или отчислятся, или сумеют все же раскачать резерв и перевестись. Но я обращалась к тем, кто пришел в теорию осознанно, зная, чего действительно хочет, — к своим будущим коллегам.

— Уверена, многие из вас уже сталкивались с мнением, что теоретики — это неудачники, которым не хватило сил ни на что большее. А кое-кто, возможно, и сам так считает. Так вот, должна сказать вам, мы на теоретическом факультете видим ситуацию иначе. Все, с чем работают маги-практики, сначала придумали теоретики. Вам хватило мозгов, чтобы поступить на теорию, а это значит куда больше.

В аудитории послышались смешки, и я мысленно себя поздравила.

— Итак… давайте разберемся, что такое магия?

Я сделала паузу, вопросительно глядя на первокурсников.

— Сила! — громко объявил какой-то парень.

— Энергия, — качнула головой девушка рядом с ним.

Я кивнула обоим.

— Большинство людей воспринимают магию именно как энергию или силу. Однако, как вы думаете, почему она может работать и как физическое тело? Скажем, просто переставить предмет с места на место. Все дело в том, что в реальности магия — это, по сути, не собственно энергия, а скорее энергетическая субстанция, недоступная обычному человеческому зрению. Причем самовоспроизводящаяся и присутствующая везде — в том числе в пространстве вокруг нас. Существует она преимущественно в разреженном виде. Однако есть и точки концентрации этой субстанции, и способы ее передачи. Маги — это люди, в которых есть такие точки концентрации. Магические источники. Источник есть у каждого из вас. Расскажите мне, как вы ощущаете или представляете свой источник и свою магию? — я обвела аудиторию взглядом. — Смелее, господа!

Студенты переглядывались, пожимая плечами. Наконец девушка в очках, сидевшая на первом ряду, неуверенно подняла руку. Я поощрительно кивнула, и она поднялись с места.

— Ну… я представляю такое… солнышко. Вот здесь, — она прижала ладонь к солнечному сплетению. — Очень маленькое солнышко. С короткими лучами.

Я кивнула, и студентка опустилась на свое место. Ее лицо показалось мне знакомым. Касажина… нет, фамилию не помню. Кажется, она с отличием окончит курс… а потом переведется на алхимический. Жаль, девочка перспективная.

— Благодарю. Кто-то еще?

— Лучи — ерунда, — не вставая, протянул светловолосый парень с заднего ряда. — Как ты лучом контур замыкать будешь? Луч же прямой!

— А как представляете свою магию вы? — я смерила говорившего заинтересованным взглядом. — Встаньте, прошу вас!

— Осьминог! — гордо сообщил он, поднявшись с самым независимым видом. — И щупальца! Щупальцами можно манипулировать!

Я хмыкнула. Визуализировать свой источник в любом виде — первое упражнение, которому учат маленьких магов, и иногда образы оказываются довольно причудливыми. Занятно, что магическая «лента» — ну или «щупальце» обычно одно, за крайне редкими исключениями. Своего рода дополнительная конечность. Но при этом большинство магов воображают свой источник чем-то этаким многоруким.

— Лучи хотя бы можно нарастить, — негромко протянула девушка в очках, полуобернувшись, но не глядя на парня с заднего ряда. — А у осьминога уж что выросло, то выросло…

Улыбку я сдержала и хлопнула в ладони, останавливая готовую начаться перепалку.

— Превосходно! Спасибо! Каждый маг может видеть и представлять свой источник по-своему, хотя в реальности отличаются они только объемом. Я всегда представляла источник как катушку, на которую намотана лента. Примерно вот такую, — я указала на свои наглядные пособия. — Как видите, здесь у нас две совершенно одинаковые бобины, на которые намотаны ленты разной длины. Вот это у нас источник сильного мага. Может быть, даже боевика. Видите, какой пузатый и важный? А этот поджарый источник, скорее всего, принадлежит нашему с вами коллеге — теоретику. Ну в крайнем случае — артефактору.

Студенты захихикали. Обычно тема невеликого резерва для слабых магов была довольно болезненна. Хуже всех приходилось слабосилкам, родившимся, как я, в старых семьях. Мне-то повезло, у меня самые лучшие родители на свете, которые не делали из этого проблемы. А еще думать, изучать, исследовать, узнавать что-то новое мне всегда было интереснее, чем решать практические задачи. Так что судьба стать теоретиком была для меня не только неизбежной, но и желанной.

А вот, к примеру, младшему брату Марека так не повезло. Когда слабосилок рождается не просто в одной из старых семей, а в роду потомственных военных, боевых магов– ему в самом деле не позавидуешь…

Вот поэтому я всегда на своих лекциях говорила о разнице резервов открыто, подчеркивая, как мало значения она имеет. И никогда не скрывала свой собственный минимальный резерв.

— Этой лентой маг оперирует, решая свои задачи. — Я потянулась к меньшей бобине собственной магией, и лента начала разматываться. — Нет-нет, гогглы не используем, сейчас смотрим только обычным зрением, не нужно отвлекаться на мою реальную магию. Вообразите, что магический поток — вот эта самая лента. С ее помощью можно сделать практически что угодно — вопрос только в том, сколько полезных контуров вы помните и на какие из них хватит длины вашей ленты.

Лента, отматываясь с бобины, поочередно свернулась в воздухе в печати «огонь», «вода», «движение » — то, что с детства знакомо каждому магу, даже слабосилку. Маг, по сути, выкладывает нужный узор «лентой» своей силы.

— Для того, чтобы зажечь свечу, используется тот же знак, что и для создания огнешара и даже огненной стены. Разница только в размере знака и ограничителях, которыми мы его окружим, — а значит, и в длине ленты, которая на это уйдет. Когда мы соединяем два знака — скажем, «вода» и «движение», чтобы сформировать поток воды, нам нужно еще больше ленты. А чтобы заключить магию в предмет, то есть создать артефакт, работающий автономно, мы должны эти знаки еще и замкнуть контуром.

Обратите внимание, что обе ленты, — тут я вытянула в воздух ленту со второй бобины, — у нас одинаковой ширины и цвета. Различаются они только длиной. Сама по себе магия одинаковая у всех, независимо от того, какое направление работы выбрал для себя маг. Сила, которую прикладывает маг для любого воздействия, не зависит от резерва. Сами «ленты» абсолютно одинаковые — у боевика и теоретика. У второго она просто закончится раньше. Они ничем не отличатся у анималиста, алхимика и артефактора — разница только в символах и контурах, которые они «вывязывают» своими «лентами». Когда мы совершаем магическое воздействие, мы делаем так, — быстрым жестом я «нитью» своей магии перерезала ленту, и вывязанный ей знак остался висеть в воздухе. — Как видите, при этом ленты на бобине стало меньше. Однако резерв при этом не уменьшается. Кто-нибудь знает, почему?

— Так резерв заново наполняется! — выкрикнул, не вставая, блондин с задней парты.

— Совершенно верно! Но почему и как? Откуда берется новая энергия, заново наполняющая резерв?

В аудитории повисла тишина.

— Из воздуха? — наконец неуверенно, на этот раз не поднимая руки, предположила все та же девушка в очках. — Раз магическая энергия повсюду… она и заполняет резерв заново.

— Именно! Благодарю вас! — я улыбнулась ей. — Частицы энергетической субстанции, о которой мы с вами говорим, способны притягиваться. Магический источник — не только точка концентрации, но и точка притяжения. Своего рода магнит. Он притягивает частицы из окружающего мира до восполнения исходного объема. Кстати, поэтому резерв может с разной скорость восстанавливаться в зависимости от места — бывают места с более или менее высокой концентрацией магического поля. Скажем, в академии фон высокий, поэтому здесь маги быстро восстанавливаются. Как думаете, почему здесь такой плотный фон?

— Из-за развеивающихся учебных чар?

— Умница! Касажина, верно?

— Касажина Вилларчик, — робея, отозвалась девушка и поправила очки.

— Вы совершенно правы, кэри Вилларчик. Любое заклинание постепенно развеивается — и частицы магической субстанции пополняют общий окружающий фон. Чтобы этого не произошло, в артефактах символы-заклинания заключаются в замкнутые контуры, где энергия ходит по кругу. Постепенно они тоже развеиваются, но это происходит значительно медленнее, и артефакты можно подзаряжать — если не давать им разрядиться полностью. Собственно, это утверждение верно не только для артефактов… у большинства из присутствующих здесь небольшой резерв. Примерно такой, — я указала на меньшую бобину. И большинство из вас при желании и усердии вполне сможет его значительно увеличить. Такой рост — особенно поначалу, особенно когда все получается! — может опьянять. Но хочу вас предостеречь. — Я вытянула из бобины ленту, чтобы «нарисовать» в воздухе еще один знак огня — побольше. На самый кончик ленты не хватило. Я показательно поморщилась, подергала ее — а потом рванула изо всех сил. Лента с треском оторвалась, оставив бобину пустой. — Никогда не делайте так. Не стоит проверять границы своих возможностей, переходя через эти границы. Как только резерв опустел досуха — источник перестал быть магнитом. Это выгорание. Если лента сама оборвалась — вы больше не маг.

— Но почему так часто выгорают боевики? — подал голос темноволосый молодой человек рядом с Касажиной. — У них лента длинная…

Я не без труда удержала рвущееся с языка правдивое «потому что идиоты».

— Потому что не учат теорию, — корректно переформулировала я. — И пренебрегают техникой безопасности.

— Вы так говорите, — насмешливо протянул блондин с заднего ряда, — как будто быть теоретиком лучше, чем боевиком.

— Так оно и есть, — не моргнув глазом объявила я. И тут же приложила палец к губам, — только тс-с-с! Мы им не станем говорить. А то ведь захотят тоже!

6.2

После лекции я планировала наконец заняться своим исследованием. Это я знаю, что моя более чем смелая гипотеза подтвердится — и в расчетах, и экспериментально. Но для того, чтобы в нее поверил мир, эти самые расчеты и эксперименты предстоит еще провести. Сама себя она не докажет.

Однако пропущенный обед напомнил о себе неприятным сосущим чувством, и вместо библиотеки или лабораторий пришлось направиться в кафе напротив ворот в академгородок.

…А может, попросить у кэра Вуйчика лаборанта? Конечно, нормального лаборанта с кафедры мне никто не даст, но мне, пожалуй, сгодятся и проштрафившиеся студенты на отработке. Они не сделают за меня расчеты, но вот запланированную серию экспериментов вполне могут провести и штрафники. Даже если они окажутся совсем уж криворукими, это не столь важно — я доверю им только заведомо провальные опыты, результаты которых ни на что не повлияют. Но провести их все равно придется для полноты доказательной базы.

Я так погрузилась в свои мысли, что табличку на входе в кафе заметила только тогда, когда едва не ткнулась в нее носом. Закрыто.

Утром же было еще открыто — я в нем завтракала! И… странно. Я не припомню, чтобы кафе в моем доме вообще когда-нибудь закрывалось. Или эта информация просто стерлась из памяти за ненадобностью — ведь столько лет прошло?

Но оно было открыто даже тогда, когда… ох.

Я перевела взгляд на чуть покосившуюся вывеску над входом. А потом — на не замеченную мной сразу деревянную приставную лестницу, прислоненную к стене чуть в стороне.

Дом, мансарду которого я снимала, принадлежал немолодой супружеской чете. Они же держали и кафе на первом этаже.

В первой жизни в конце первого учебного месяца года, когда я начала работать над диссертацией, я, как обычно, пришла рассчитываться за квартиру. И, как обычно, вежливо справилась у кэри Бораш о здоровье ее супруга. И она как-то отстраненно сообщила, что кэр Бораш скончался несколько недель назад. Полез поправить вывеску над входом, оступился на лестнице и упал. Очень неудачно.

Кафе даже тогда оставалось открыто — просто суетились в нем наемные работницы. Вдова проживала свое горе, никому его не показывая.

Во второй жизни… воспоминание вдруг обожгло стыдом.

В свое оправдание могу сказать лишь, что была тогда абсолютно раздавлена чувством вины. Не могла думать ни о чем другом, буквально сходя с ума. В первые дни вообще не выходила из своей квартиры, запершись в ней. И о несчастной судьбе кэра Бораша узнала так же запоздало, даже не уточнив точной даты.

…Из квартиры меня тогда в итоге буквально вытащил Марек. А потом…

Я все-таки прожила ту жизнь практически взаперти. Плохая из меня вышла жена и домохозяйка. Наверное, поэтому и разладились наши отношения.

А в этой жизни… кажется, я снова виновата. На этот раз — просто потому что слишком сосредоточилась на «главном». Совсем забыв про милого, ничем не примечательного кэра Бораша.

Не отводя взгляда от проклятой лестницы, я попятилась. Нет. Я не виновата. Я не могла помнить все, просто не могла. Нельзя взваливать на себя вину за все смерти этого мира — этим путем я уже ходила.

Это кажется, что, вернувшись в прошлое, ты сможешь вовсе не совершать ошибок. Будешь точно знать, когда взять зонт, потому что пойдет дождь.

На самом деле большинство ежедневных мелочей забывается — даже неприятных, даже порой болезненных. И даже в моей семье, где каждый знает, что может однажды вернуться, никто не запоминает досконально каждый прожитый день — это невыполнимо. Забываются подробности и значимых событий, не коснувшихся тебя лично.

И предотвратить беду с другим человеком тоже не всегда возможно — потому что для этого придется не только хранить в памяти точную дату и время, но и выяснить и запомнить все обстоятельства.

Возможно, кто-то сказал бы, что лучше бы мы заучивали не результаты ежегодных Больших скачек, а даты всех самоубийств и несчастных случаев, о которых приходится слышать.

Вот только нет никаких гарантий, что эта информация пригодится — а прожить всю жизнь, без конца повторяя про себя клички лошадей, куда легче, чем список мертвых. По крайней мере, собственный здравый рассудок при этом не потеряешь.

— Извиняйте уж, кэри Петра! Виноват. Это старая моя все — закроемся да закроемся, ничего за пару дней простоя и не будет, а к поставщику пусть Михал едет, ну и что, что он только завтра…

Не веря себе, я обернулась. За моей спиной стоял кэр Бораш собственной пузатой кряжистой персоной — живой и невредимый. Хотя… нет, не совсем невредимый. Обеими руками кэр Бораш тяжело опирался на трость, которой я не могла припомнить.

— Ясного дня, — пробормотала я. Неужели… это еще только должно произойти сегодня? Ведь лестница, вывеска… — А что случилось?

— Да вот, — старик указал подбороком на вывеску, — поправить хотел. А тут вьюнош этот… а вы и знаете его, поди, все за вами бежал. Вы ж ушли с утра, а я как раз вышел вот поправить. А тут вьюнош. Студентик вроде как. Подскочил да как давай руками махать! Про вас что-то выспрашивал, стало быть. Ну и… не то он задел, не то я сам, дурак старый, повернулся — да и навернулся. И прямиком на вьюноша! Мне-то чего. Ногу вон подвернул только. А этому бедолажному, стало быть, досталось — вешу-то я, пожалуй что, и поболя него… дык все, что непосильным трудом наедено! — он гордо похлопал себя по и впрямь довольно выдающемуся животу. — Помял я его изрядно, стало быть. Думал, вообще раздавлю! Ну да вроде на своих двоих ушел, и слава небу. Крепкий нынче студент пошел. А я лежу, значит, и встать не могу. Нога! Ну и старая моя тут как выскочит, как поднимет хай! Доктора сразу звать, куда там! И вот. Я жеж к поставщику должен был ехать потом, на кухне яйца заканчиваются, масло… говорю ей, чего суетишься, вон и доктор сказал, через пару дней огурцом буду. Можно, стало быть, и съездить, авось уж нога не отвалится. А она — ни в какую. Вообще кафе закрыть пока решила. И вот. Запереть меня совсем хотела!

Я почувствовала, как слабеют колени, а по лицу расплывается облегченная улыбка. Все хорошо! Все просто удивительно, потрясающе хорошо!

Ну, разве что Марек заработал пару синяков, но это для боевика дело привычное.

— У вас замечательная жена, кэр Бораш. А вывеска… вызовите лучше мастера. Или вон Михалу поручите. И берегите себя!

Ни о чем не думая, я сделала несколько шагов от кафе. В столовую идти не хотелось. Может быть, булочная за углом?..

Принять решение я не успела. Потому что сквозь решетку ворот, ведущих в академгородок, увидела то, чего там никак, абсолютно никак не могло быть.

Прежде всего — облако пыли, стремительно несущееся на ворота.

И лишь потом я заметила тех, кто эту пыль поднял. Кони… много коней.

Нет. Это впереди несется белый конь — и за ним, чуть отстав, еще один. А за ними… черный бык с белым пятном на лбу, реликтовая виверна, олень… небо, носорог!

На краю сознания мелькнуло воспоминание — зверинец факультета анималистики! Носорог и виверна там точно были, вот откуда они взялись…

Но они никогда не вырывались на свободу и не носились по академгородку! Этого не было раньше! Этого не должно быть!

Ноги будто приросли к брусчатке. Я по-прежнему стояла, оцепенев, напротив ворот — когда ворота с грохотом рухнули прямо мне под ноги. Конского ржания за этим грохотом было почти не слышно.

Зато я невыносимо-ясно видела теперь вспененные бока вставшего на дыбы коня.

И его копыта над моей головой.

Этого не было.

Этого не должно быть.

Друзья, сегодня я открываю подписку. В первые три дня на книгу будет действовать скидка 20% — бонус для первых покупателей) Спасибо, что остаетесь со мной!

Глава седьмая

Из-под копыт обезумевшего коня меня выдернул кэр Бораш — бросив свою трость, плюнув на больную ногу, старик кинулся ко мне и сшиб с ног — откатились мы с ним вместе.

…Уже лежа на брусчатке, я повернула голову, чтобы увидеть безумную, сюрреалистичную картину, как кони и прочие животные несутся в своей бешеной скачке дальше — прямо по городской улице, мимо домов и магазинов. Как шарахаются в стороны и вжимаются в стены прохожие, кто-то кричит, кто-то беспорядочно швыряется магией.

С заметным запозданием, изрядно отстав, из вынесенных ворот академгородка еще одной шквальной волной вынесло… по-моему, весь преподавательский состав факультета анималистики — и изрядную часть студентов.

Почтенные кэры неслись без шляп, в сбившихся на бегу сюртуках, уважаемые кэри мчались следом, подобрав юбки и лишь немного приотстав. Кто-то, задыхаясь, на бегу выкрикивал что-то про ловчую сеть. Кто-то размахивал руками, явно эту самую сеть выплетая.

То, что едва не стало трагедией, постепенно превращалось в фарс.

Лавина с топотом схлынула за угол.

Я, не вставая, перекатила голову и уставилась в небо, с каким-то наслаждением ощущая брусчатку под затылком. Жива…

Надеюсь, никто всерьез не пострадает.

— А я говорила, сиди дома, старый! — сердито выговаривала домовладелица. И тут же совсем другим тоном обращалась ко мне, — кэри Петра, голова-то не кружится? А то ж вы, умные, хлипкие-то, оно-то это нам хоть бы чего, а вам-то, может, и чего быть…

— Все в порядке, спасибо, кэри Бораш, — я благодарно кивнула, продолжая прижимать к плечу сверток, принесенный домовладелицей с ледника. Сверток ощутимо подтекал, уже промочив рукав. Зато, может быть, синяк будет не таким пугающим.

Я сидела на кухне четы Бораш и пыталась собрать разбегающиеся мысли.

Я, собственно, почти и не пострадала — так, чуть ушибла плечо и локоть. А вот кэр Бораш, наверное, теперь проведет в постели куда больше, чем пару дней — на свою злосчастную ногу он теперь не мог встать даже с тростью. Впрочем, кэри Бораш уверяла, что вывиха нет, просто сильный ушиб, а ей в этом вопросе можно было доверять — эта женщина вырастила пятерых детей. Две дочери и старший сын Михал и сейчас помогали ей с кафе.

Но что, демоны их побери, могло случиться на факультете анималистики⁈

Что-то, чего не случилось ни в одной из прошлых жизней.

Я не имею к этому факультету никакого отношения.

Впрочем, как и к скачкам, ход которых изменила одна моя фраза.

Я всегда думала, что приняла неверно какое-то значимое решение. Но что, если все дело — вот в такой случайно брошенной фразе, мимолетном поступке, на который я даже не обратила внимания, но который изменил все? Что, если…

И как тогда вообще вычислять этот самый нужный момент и то, что нужно менять?

— Вона, — кэри Бораш, остановившись у окна, кивнула на него. — Ведут!

Я, вскочив, кинулась к тому же окну.

Белого коня без всякой сети по-простому вел под уздцы студент. Чуть опережая его, рядом неторопливо полз открытый кэб. Восседающий в кэбе пожилой профессор явно сердито что-то выговаривал, воздевая горе руки, потрясая кулаками и в отчаянии вцепляясь себе в волосы.

Студент шел, виновато ссутулившись и втянув голову в плечи. Правда, надо сказать, встрепанные рыжие вихры смотрелись от этого еще нахальнее.

7.2

— Ну, дорогая моя кэри Морриш, где же я возьму вам штрафника в начале года? — декан Вуйчик развел руками. — Все же наши с вами студенты, хе-хе, не боевики какие. Хотите, с военным факультетом договорюсь, у них балбесов предостаточно?

Последнее предложение он озвучил явно в шутку. Да, на военном факультете традиционно хватает наказанных за всевозможные провинности студентов — это при том, что спрашивают с них за поведение куда менее строго, чем на любой другой специальности. Предполагается, наверное, что для боевиков взрывной напористый характер и тяга к приключениям — дело естественное и даже правильное.

Однако меня вопрос натолкнул на неожиданную для меня самой мысль. Боевика в лаборатории мне, конечно, не надо — этакое даже воображать не хочется. Вроде слона в посудной лавке. Зато…

— Уверена, на факультете анималистики точно найдется по меньшей мере один штрафник — и отбывать наказание ему долго, — негромко предложила я, и декан невольно крякнул.

Выяснить подробности происшествия с академическим зверинцем так и не удалось — все знали только, что какой-то студент нарушил технику безопасности, а в результате животные вырвались на свободу. К счастью, пострадали в итоге только ворота — и оплачивать их восстановление тоже предстоит виновнику инцидента. М-да, учитывая то, что я знаю о его финансовом положении, бедолаге не позавидуешь… с другой стороны, ему крупно повезло, что не отчислили вовсе.

Если рыжика в рамках наказания приставят ко мне, я убью двух зайцев: сброшу на него черновую работу и удовлетворю свое любопытство. В конце концов, любопытство это отнюдь не праздное: я должна понять, что изменилось и почему.

А декан анималистики, насколько я понимаю, очень-очень зол на этого студента. И, вполне возможно, сочтет, что тот заслужил настолько жестокое наказание, как заточение в пыльных закоулках факультета теории.

— Я поговорю с коллегой Капойским, — вздохнул мой научный руководитель. — Но ничего не могу обещать. В любом случае… на вашем месте я бы не стал доверять этому юноше что-то ответственное.

Даже не думала, кэр Вуйчик! Я благодарно улыбнулась.

— Одно из двух, — я окинула лабораторию брезгливым взглядом и сморщила нос. — Или здесь практиковались алхимики, или у вас сбежала еще и свинья — и прячется где-то прямо под этим столом.

Увы, картина вполне привычная. За теоретическим факультетом формально закреплены несколько лабораторий, однако куда чаще ими пользуются алхимики и артефакторы, которым собственных оборудованных помещений не хватает. Теоретики, в свою очередь, свое время чаще проводят в библиотеке. Далеко не каждая гипотеза или теория подтверждается хотя бы в расчетах — а уж до экспериментального доказательства дело доходит довольно редко.

И все бы ничего, если бы дорогие коллеги хотя бы каждый раз давали себе труд прибрать за собой!

Рыжий Ратко Милич окинул комнату тоскливым взглядом и тяжко вздохнул, явно начиная подозревать, кому именно предстоит отмывать загаженные пробирки и соскребать кристаллическую пыль со всех поверхностей.

— Что ж, полагаю, первоначальный фронт работ вам очевиден, кэр Милич, — с крокодильей улыбкой предположила я, и несчастный тяжко вздохнул.

Как удачно мне выдали его на съедение! Смутно помнится, что в позапрошлой жизни я долго ругалась с алхимиками, а в итоге все равно самостоятельно отскребала эту самую лабораторию. Выяснить, кто именно развел это безобразие, так и не удалось.

Собственно, я сейчас могла бы и пойти пока в библиотеку — бумажной работы предстоит не меньше, чем экспериментальной.

Но тогда я еще долго не узнаю, по какому такому поводу меня едва не растоптал посреди города разномастный табун диких животных.

— Не волнуйтесь, я вам помогу… по крайней мере, поначалу. Несите тряпки и ведра. Смелее же, кэр Милич! От вашего печального взгляда вся эта грязь не растворится сама по себе.

— А вечером мне загоны выгребать… — тоскливо сообщил студент. Что ж, поделом!

— Говоря откровенно, я удивлена, что вас и вовсе не отчислили… так что у вас там произошло?

— Ну… помните того коня, Белого Ветра? Он выиграл на скачках!

Парень повел рукой над ведром, выплетая знак воды, и ведро начало наполняться.

…Хм, как полезен может быть подневольный студент в лабораторном хозяйстве! Сама я со своим куцым резервом когда-то таскала ведра от водопровода.

— Разумеется, помню!

— Ну вот… я тогда настоял, чтобы его проверили. А потом разговорился с каким-то завсегдатаем скачек, и тот сказал, что Белый Ветер — вообще несчастливый. Ставки на него всегда высокие — вроде бы отличный жеребец, по всем показателям должен быть лидером. Великолепное животное. Быстрое, выносливое. На тренировочных пробегах ему нет равных, потому на него и ставят — да он ближайшего соперника только так уделывает! Только уже пару раз были с ним несчастные случаи — то споткнется, то слепень укусит перед самым финишем, да так неудачно, что его на секунду в сторону поведет, а там секунды достаточно… ну, я удивился. Выходило, что защита — понимаете, стандартная защита, которую всем ставят — с него слетает регулярно. И с чего бы? Понятно, что там концентрация магии высокая, сбои бывают, но чтобы несколько раз с одной лошадью? Как будто с него чары сползают. Ну, я вернулся потом… посмотреть. Поизучать, интересное же явление. Не то чтобы меня пускали в загоны, но, знаете, их ведь не так чтобы прям охраняют, кто ж скаковых уводить станет…

В моей голове будто что-то щелкнуло, становясь на место. Конь, возглавлявший безумный побег, был белым… но что ему делать на территории университета⁈

— Так, подождите, — я отложила тряпку, черкнула в воздухе крошечный знак воды и тщательно вымыла руки над ведром. И только после этого потерла переносицу. — Вы хотите сказать, что вы… угнали коня с ипподрома⁈

— Ну не то чтобы прямо угнал, — молодой человек покраснел, мгновенно залившись неровной свекольной краской до самых ушей. — Ну… так. Позаимствовал. На время!

— Подождите, — повторила я, прикрыв глаза. При всем желании вообразить тощего рыжего Ратко Милича лихим конокрадом не удавалось. — Ради всего святого — как⁈

7.3

Рассказ Ратко звучал совершеннейшим абсурдом. Однако учитывая тот эпический забег, наверное, чего-то подобного и следовало ожидать.

Не знаю уж, что он надеялся найти в бедном скаковом жеребце. Но, загоревшись идеей, парень решил, что просто обязан исследовать «антимагические» свойства Белого Ветра.

Загоны со скаковыми лошадьми — не государственная тюрьма и не сокровищница, но и нараспашку они не стоят. И, конечно, никто не позволит постороннему мальчишке-студенту постоянно крутиться у конюшни, да еще и что-то там исследовать — то есть брать кровь на анализы, изучать реакцию на магические воздействия, вести наблюдения…

Поэтому он решил, как он выразился, «позаимствовать» коня на время. Исключительно ради науки!

А поскольку собственные возможности в области конокрадства (как и конезаимствования) вызвали сомнения даже у него, Ратко решил найти того, у кого нужные навыки имеются. И ведь нашел же, что поразительно!

Отдельная сложность заключалась в том, из-за чего, собственно, слишком охранять скаковых лошадей нет необходимости. Этих животных просто бессмысленно угонять.

В прошлом, как я слышала, лошадям, участвующим в скачках, было не позавидовать. Обучали их очень жестокими методами, да и во время самих соревнований секли нещадно, изрезали бока шпорами, рвали рты железными загубниками. Скачка для лошади была непрерывной болью… а может быть, многое изрядно приукрасили уже после. Так или иначе, вряд ли это были очень счастливые животные.

Все потому что лошадь — нормальная, обычная лошадь — вовсе не стремится к победе. Ей не нужны призовые деньги и кубки. Она вообще во время забега не соревнуется, просто бежит, потому что ее стегают, ей больно и страшно. А потом еще и устает.

Так или иначе, однажды появился некий маг-анималист, который, с одной стороны, был азартен и обожал скачки, а с другой — как все анималисты, любил животных и жалел лошадей. Вот он-то и вывел скаковую породу. Соединил гены нескольких коней с необычными и редкими мутациями, особенностями характеров, отклонениями. А может, что-то и не только у лошадей брал, кто этих звероводов поймет. Какие-то признаки магически закрепил, какие-то усилил, что-то исключил. И получил особенную магмодифицированную породу — азартных лошадей, стремящихся прийти к финишу первыми во что бы то ни стало. Теперь это их новый инстинкт — как я понимаю, они таким образом отвоевывают место вожака в табуне или что-то в этом роде.

В итоге современным жокеям приходится не столько подгонять скакунов, сколько следить, чтобы они самостоятельно не загнались.

Так вот, обращаться с такой лошадью — особое искусство. Да и ни для чего, кроме скачек, эти животные действительно не годятся. Так что и угонять их нет ни малейшего смысла.

Вдобавок для угона нужен особенно сумасшедший конокрад…

Уж не знаю, как Ратко удалось добыть эту информацию, однако он выяснил, что пару недель назад — совсем с другой стороны от города! — неподалеку от столицы остановились бродячие рималы. А вот они, как считается, в конокрадстве как раз профессионалы. Правда, украсть скакового жеребца даже для них оказалось задачей нетривиальной, и цену за такую услугу они заломили несусветную.

Впрочем, находчивый студент и тут придумал, как выкрутиться. В конце концов, он учится предпоследний год, почти дипломированный специалист! А лицензия на магические услуги — последнее, что у него спросили бы рималы. Взамен на услугу Ратко пообещал всех животных стойбища осмотреть и подлечить, на каждого поставить защиту.

Куда девать сведенного жеребца, вопроса даже не стояло. Конечно же, в родные и знакомые загоны зверинца при факультете! Благо там всегда найдется свободное место для зверя любого вида. Да и новое животное никого ровным счетом не удивит. И копытных там хватает — уж точно есть чем кормить.

Правда, как оказалось, тайно привести куда-то лошадь не намного проще, чем тайно ее откуда-то увести. Особенно если лошадь — скаковая, норовистая и решительно не понимающая, куда и зачем ее тащат. А уж если это жеребец, вожак, победитель… Да и университетский городок, пусть и не охраняется особо, но обнесен высокой оградой, и ворота запираются на ночь. Само собой, студенты знают все лазейки и тайные ходы. Но протащить в лазейку упирающегося коня… в общем, кажется, отрабатывать свой долг рималам Ратко тоже предстоит долго.

Но так или иначе, а одной безлунной ночью в загонах при факультете анималистики появился новый питомец.

Зверинец при факультете — это, по сути, коллекция живых наглядных пособий и одновременно — подопытных. Само собой, жестоких экспериментов над ними никто не проводит — в анималисты идут обычно люди, которые слишком любят животных, чтобы над ними издеваться.

Случается, что факультет специально заказывает какого-то необходимого для исследования зверя. Но, если честно, с финансированием у звероводов дела обстоят немногим лучше, чем у теоретиков, а им, в отличие от нас, еще и уже имеющееся стадо кормить и лечить приходится. Так что спецзаказы — скорее редкость. Куда чаще в университетские загоны попадают списанные «старички» из городского зоосада — например, тот же носорог, живущий там, сколько я себя помню. Порой покалеченных или просто осиротевших и бездомных зверей приносят горожане. Или жалостливые грибники находят в лесу подранков после чьей-то неудачной охоты — и сдают магам. А иногда туда же привозят и охромевших и больше непригодных лошадей с того же ипподрома.

Словом — нельзя сказать, что в факультетском зверинце обитают такие уж резвые животные. Большинство из них изрядно повидали эту жизнь и предпочитают всему свое теплое стойло и полную кормушку.

Но, как оказалось, если как следует разозлить скакового жеребца-победителя, он способен поднять беспощадный бунт даже в зверином доме престарелых.

— Я просто пытался взять немного крови для анализа! — оправдывался Ратко. — Ну или хоть волосок с гривы срезать… а он не давался! Я решил, что ему надо ко мне привыкнуть. Но можно же пока провести эксперименты с магическими воздействиями! Ясно, что магия на него действует, раз срабатывали мелкие проклятия, да и защита какое-то время держится, но куда слабее и быстрее слетает, чем должна. И проклятия в том количестве, что летают над ипподромом, без защиты должны бы сработать иначе, и вообще…

Конь, судя по всему, решил, что живым не дастся. И озверел.

К счастью, самому незадачливому экспериментатору удалось вовремя удрать. А вот загон осатаневший Белый Ветер разнес не только свой — да еще поднял такой шум, что паника вскоре охватила едва ли не весь зверинец. Зато можно считать, что предположение Ратко косвенно подтвердилось — магические защиты беснующийся жеребец тоже благополучно растворил. Все, чьи загоны оказались сметены, кинулись в бегство — включая даже старичка-носорога.

А вот когда все побежали, наш вожак-победитель внезапно осознал, что прежний-то табун теперь неизвестно где… а новый прямо сейчас удирает! Ну, неказистый. Ну, какой есть. Но надо же его обогнать!

Так что Белый Ветер бросил крушить зверинец и кинулся всех обгонять и побеждать. Справился, разумеется. Чемпион же!

Всем нам еще крупно повезло, что вокруг университета живет куда больше магов, чем где бы то ни было в городе. Большинство молодых преподавателей предпочитают, как и я, снимать жилье неподалеку.

Скачка завершилась, когда на балкон в своей квартире вышел преподаватель защиты с боевого факультета, пребывающий на заслуженном выходном и никак не ожидавший такого шоу. И второй раз нам крупно повезло, что этот боевик специализировался именно на защите, иначе зверинец факультета анималистики мог понести невосполнимые потери.

Боевик шарахнул с балкона парализующим контуром. По площадям, от всей души и большого резерва — так, что в затейливых позах застыли не только звери, но и кое-кто из самых резвых преследователей, бегущих в первых рядах.

— Одного не понимаю, — я покачала головой. — Почему вас все-таки не отчислили?

— Потому что кэр Капойский — настоящий ученый! — с пафосом изрек студент. Правда, тряпка и загаженная пробирка в его руках немного смазывали произведенный эффект. — Ну, я рассказал все декану, и он, представляете, поддержал меня! И даже обещал договориться с владельцами Белого Ветра — сезон скачек все равно закончился. Кэр Капойский сам будет моим научным руководителем! И поможет с проектом! И… ну, еще он сказал, что навоз из загонов я буду выгребать до конца года, да.

— Погодите, — я даже поморгала, пытаясь уложить в голове все это безумие. — Декан Капойский согласился поддержать эту авантюру? Только потому что с какой-то лошади слетела защита, а на прошлых скачках ее укусил слепень⁈

— Вы не понимаете! — глаза рыжика сверкнули почти маниакальным блеском. — А нам как раз на прошлой лекции по реликтовым и вымершим видам рассказывали… вот вы знали, что единороги — не мифические, а вымершие животные? Не знали, конечно, чего я, это надо последними открытиями в анималистике интересоваться… это недавно только удалось доказать. Найденные при последних раскопках фрагменты костных тканей обладают уникальными свойствами. И согласно одной из версий, единороги могли как-то взаимодействовать с магической энергией, понимаете? Сами! Не так, как люди, — то есть они, конечно, не колдовали. Но есть вероятность, что… понимаете, для обычной лошади такое невозможно, а…

— Но это же магмодифицированная порода! — невольно перебила я.

— Так тем более! У скаковых лошадей полностью исключены случайные мутации. Зато в результате селекции и вмешательства в генетическую структуру могли проявиться признаки, до поры до времени дремавшие в родовой линии. Межвидовое скрещивание редко дает удачный результат без вмешательства мага, но, возможно… вы понимаете⁈ Белый Ветер может оказаться отдаленным потомком единорогов! И если это подтвердится, вымерший вид можно будет попытаться воссоздать! Это… это будет сенсация! Это…

Глаза Ратко сияли, о пробирке он совершенно забыл и вдохновенно жестикулировал тряпкой, рассеивая мелкие грязноватые брызги. А я невольно почувствовала к нему что-то вроде родственной симпатии. Наверняка я, когда говорю о своей работе, примерно так же выгляжу.

Хм… не уверена, что понимаю, в чем такая уж великая ценность единорогов для этого мира — даже если они в самом деле когда-то существовали. Но мальчишка определенно не зря пошел в анималистику… хорошо, что он выиграл на скачках. И не вылетел из университета.

…Но, надеюсь, лабораторию мне он все же домоет.

Глава восьмая

Какое-то время мы работали в тишине, я успела погрузиться в свои мысли и даже не сразу осознала, о чем именно меня спрашивает мой новоявленный лаборант.

— А вы?

— Что я?

— Я рассказал вам про свой проект! Ну… то есть это будет мой проект. Декан Капойский обещал! А вы? Расскажете про свою теорию?

— Да какая там теория, — я усмехнулась. — Пока всего лишь неподтвержденная гипотеза. Весьма сомнительная и с туманными перспективами.

— Неправда, — парень смотрел неожиданно серьезно. — Теоретики не переходят к экспериментам, не сделав всех расчетов и не собрав, ну, доказательную базу. Убедительную. А вы запросили лабораторию и даже лаборанта. Причем вам сгодится даже… в общем, кто-то вроде меня. Студент-штрафник другого профиля. Ничем хорошим, что известно вам, не отличившийся. Это значит… либо вы зачем-то затеяли заведомо провальную работу. Но это совсем не в ваших интересах и характере — уж я-то знаю, какой характер нужен, чтобы в ваши годы преподавать! Либо ваша теория… совсем даже не сомнительная. Только результаты моих опытов не будут вообще иметь значения. То есть откуда-то вы знаете, какими будут эти результаты. Скорее всего, мне вы собираетесь поручить те эксперименты, которые должны провалиться. И знаете, какие именно. То есть на самом деле вы уже все доказали. Вам только нужно оформить все и повторить это в лабораторных условиях и под запись, чтобы доказательства имели вес.

Несколько секунд я подбирала слова. Ну надо же… парень действительно умеет думать и анализировать.

В первой жизни я в самом деле работала по правилам. Как положено. Провела длительные расчеты, подвела доказательную базу. Выстроила систему экспериментов. Шла методом проб и ошибок — причем как в теоретической, так и в практической части. Тогда это действительно была всего лишь шаткая гипотеза, и выглядела она… не особенно убедительно. Я даже подозреваю, что декан Вуйчик вообще согласовал мою тему только потому, что решил — у меня еще есть время на все эти фанаберии. В конце концов, я самый юный преподаватель университета. Я по возрасту — ровесница старших студентов… забавно, в самом деле, тот же Ратко — максимум на год или два моложе меня, а может, даже и моих лет, а я воспринимаю его как мальчишку. Словом, мой научный руководитель, скорее всего, просто решил, что ничего страшного не случится, если я потеряю немного времени на нелепые домыслы. Поднаберусь тем временем преподавательского и исследовательского опыта. А уж свою степень получу, когда придет время. Как все.

— Хотите, я дам клятву, что никому не раскрою и никак не использую вашу теорию без вашего ведома и разрешения? — Ратко поднял ладонь, замысловато перекрестив пальцы, и я без всяких гогглов догадалось, что сейчас магическая лента над ними скрутилась в знак нерушимого обязательства. — Я смогу быть куда полезнее для вас, понимая, что делаю и зачем.

— А вам это для чего? — осторожно уточнила я. Все же студент, проявляющий инициативу при отработке наказания… это настораживает.

— Да, в целом, наверное, ни для чего, — парень как-то растерянно пожал плечами, а затем совсем по-мальчишечьи улыбнулся. — Но интересно же!

Я хмыкнула. Действительно… интересно. А ведь, в сущности, я изначально работала над своим проектом ровно по этой же причине — просто интересно. Нет, конечно, у меня были амбиции. Но я и представить не могла, сколько всего может изменить моя работа и какую роль она сыграет для мира.

А вот сейчас я работаю, чтобы эту роль реализовать — только созидательную, а не разрушительную.

Во всяком случае, Ратко едва ли может быть для меня опасен. Он уж точно не может иметь отношения к произошедшему в прошлых жизнях. Там он к этому моменту уже, вероятно, не учился в университете. Или подрабатывал на подпольных боях.

— Что ж, — я помедлила и хулигански улыбнулась. — Клянитесь!

Пусть думает, что у меня паранойя. Я-то знаю, к чему все может привести.

Студент недоверчиво хлопнул глазами — а потом все-таки завершил знак клятвы. И произнес ее, глядя мне в глаза. На последних словах я почувствовала, как невидимая простому глазу лента обвивает мое запястье — значит, все верно. Клятва дана и принята.

— Что ж, — я отвернулась, тщательно протирая полочку. — Раз уж дело дошло до клятв… знаете, сегодня я рассказывала первокурсникам, что представляю магию в виде лент, из которых мы вывязываем знаки и печати.

— Похоже, — хмыкнул за моей спиной студент.

— И знаете, что любопытно? Длина ленты у мага может быть любой — зависит от резерва. А вот ширина — всегда одинаковая… интенсивность исходящего потока частиц неизменна, понимаете? Но вообразите — что будет, если ленту… распустить на ниточки? Ограничить магический поток у основания?

— Нитки поперепутаются, — хмыкнул парень. — Что? У меня матушка вяжет, так как начнет распускать, что не получилось, вечно в нитках запутывается…

— О… — я озадаченно примолкла на секунду. Забавно, мне казалось, что моя метафора безупречна. Наверное, потому что мне никогда не приходилось распускать ленты. Или вязание. — Хм… не думаю, что аналогию стоит простирать так далеко. Речь о том, чтобы расщепить исходящий магический поток.

— Тогда… это даст новые возможности слабым магам, — подумав, заключил Ратко. — Нитка-то длиннее выйдет.

Я кивнула, не оборачиваясь. Да, более длинная, хоть и тонкая «нить» дает возможность увеличить предельное расстояние для физических воздействий — это то, что я сделала, например, чтобы впечатлить группу на открытой лекции. «Лентой» обычной ширины при своем резерве я бы не достала до дальних рядов слушателей. А вот «ниткой» — вполне.

— Интенсивность воздействия будет слабее, — продолжал размышлять вслух Ратко. — Но она далеко не всегда и нужна высокая… зато можно повысить точность знаков… ха, даже переплетать их! Тонкими «нитками»-то попроще, чем широкой «лентой»!

Я украдкой улыбнулась. Да, и это тоже верно. Благодаря возможности расщепления потоков в будущем маги самых разных направлений создадут множество магических схем, которые раньше были просто невыполнимы — состоящих из сложных многослойных переплетений символов. Но даже не это главное.

— А теперь вспомните, кэр Милич, что представляет собой магия, — я наконец обернулась, отложив тряпку.

— Энергетическая субстанция, состоящая из микроскопических частиц, — послушно продекламировал Ратко зазубренное когда-то до автоматизма.

— И частицы эти, как вы знаете, присутствуют повсюду. Знаете ведь, для чего артефакторы, завершая изделие, ставят знак «магнит»? Для стабилизации энергии. Такой «магнит» превращает артефакт в слабое подобие магического источника мага. Который, как вы знаете, притягивает магические частицы для восстановления резерва. В качественно сделанном артефакте энергия закольцовывается контуром и циркулирует по кругу. При этом она со временем рассеивается — но благодаря «магниту» частично восстанавливается. К сожалению, ни один артефакт при этом не может работать вечно. Магии, рассеянной в воздухе в разреженном виде, обычно все равно недостаточно, чтобы успевать восстановить исходную ширину «ленты». Но вообразите… что если ограничить поток предельно? То есть так, чтобы наша «нить» была толщиной буквально в одну частицу энергетической субстанции? И на такую нить у основания поставить «магнит»?

— Тогда… — Ратко нахмурился. — Тогда для ее восстановления разреженной магии должно быть достаточно. И если закольцевать, получатся… вечные артефакты⁈

Я кивнула.

На самом деле — не только. Просто это первое, что приходит в голову. Да, именно поэтому в мое время… то есть в первом будущем, скажем, магические светильники подешевели настолько, что стали доступны даже самым бедным семьям — просто теперь они работали вечно.

Те же дирижабли всегда были безумно дорогим транспортом — а еще небезопасным, потому что газ, которым наполнены баллоны, может взорваться. На заре дирижаблестроения были созданы магические схемы безопасности — своего рода сети, окутывающие это сооружение целиком. Однако создание одной такой сети требовало работы нескольких сильных магов, а еще ее нужно было регулярно подзаряжать. Нарушение этого правила могло привести к чудовищным последствиям.

В том, первом будущем вскоре после моего открытия в небо поднялись дирижабли, опутанные тончайшей сетью — куда более надежной и не требующей подзарядки. Вдобавок были разработаны системы ускорения и маневрирования на стыке магии и механики, которые позволили сделать этот транспорт еще и удобным и быстрым.

А во втором будущем была катастрофа с пассажирским дирижаблем. Их в конце концов все же усовершенствовали, только гораздо позже, а еще появились крылатые машины, созданные артефакторами — вовсе двухместные, зато стремительнее любой птицы.

…А еще в моей первой жизни усовершенствованные, сложнейшие магические артефакты появились даже в больницах для бедных. Не сразу, конечно. Просто артефакторика начала развиваться бешеными темпами, устройства становились все совершеннее. И дорогие клиники в итоге закупали новое оборудование, а устаревающее стремительно дешевело.

И, конечно, теперь слабосилки вроде меня вполне могли и учиться, и работать в качестве магов-практиков — потому что ценить стали не столько объем резерва, сколько знания, навыки и точность контроля. А как раз контроль у слабосилков всегда был лучше.

Но самое главное — как оказалось, при максимальном дроблении магического потока он может стать не только самовосстанавливающимся, но и самовоспроизводящимся. То есть — больше не было нужды вообще «разматывать» свой резерв. Достаточно создать основание сверхтонкой «нити», задать для нее вектор, направление и ограничители — и дальше она наращивает себя сама, собирая частицы магии из воздуха. Хоть до бесконечности.

Увы, самой наглядной демонстрацией состоятельности моей теории на практике стала проклятая черная «паутина»…

Я тряхнула головой, прогоняя мрачные мысли. На этот раз я найду другой путь.

Пока я в самом его начале. Моему лаборанту только предстоит провести очень-очень длинную серию пока безуспешных экспериментов по расщеплению энергетического потока с применением разнообразных материалов, реактивов и магических воздействий.

— Одуреть! — на самом деле Ратко, впечатленный перспективами, использовал другое словечко — из тех, что не принято употреблять в дамском обществе. И тут же залился удушливой краснотой. — То есть… простите, кэри Морриш! Я не то хотел!.. Но… одуреть же, что получается!

8.2

Из лаборатории я выходила в приподнятом настроении. Просто удивительно — но я нашла действительно отличного помощника. Каким бы несерьезным он ни показался поначалу — с этими своими веснушками, мальчишеской восторженностью, ставками и цирком с конями. На деле у Ратко, как оказалось, отличный ясный ум, блестящие аналитические способности и неукротимое исследовательское любопытство — все, что нужно, чтобы вырасти со временем в прекрасного ученого, который еще скажет свое слово в науке.

Одно странно: как при таких задатках он умудрился едва не вылететь из университета? В конце концов, стипендиальная программа для того и существует, чтобы такие вот самородки, не имея возможности оплатить обучение, не прозябали где-нибудь… в Квартале мастеров. Или того хуже — на подпольных боях.

— А-а, кэри Морриш! — декан Вуйчик спешил ко мне по коридору, одной рукой опираясь на трость, а другой поправляя неизменное свое пенсне. — Постойте-ка! Ну, как продвигается ваша работа? А я, вообразите только, нового, хе-хе, «лаборанта» для вас нашел!

— К-как… нового лаборанта? — я даже запнулась от неожиданности. То не было никого, а теперь…

— Да вот, знаете ли… кто бы мог подумать! Первокурсник ввязался в драку. И, представьте себе, сам предложил в качестве наказания отправить его к вам на отработку! Похоже, вы пользуетесь популярностью у студентов… по крайней мере, юношей, не так ли? — кэр Вуйчик добродушно усмехнулся, а я чуть нахмурилась. — По крайней мере, это наш студент, теоретик. И, думается, доверять ему вы сможете несколько больше, чем тому молодому человеку, устроившему безобразие с носорогами.

Первокурсник? Интересно. И, что любопытно, этого тоже не было в прошлом будущем.

— И кто именно? — я постаралась казаться незаинтересованной.

— Некто кэр Вежецкий. Припоминаете такого юношу? Томаш Вежецкий.

В первую секунду я подумала — что за чушь! Марек давно не первокурсник, и уж точно не теоретик.

И только когда декан назвал имя, наконец поняла. Все верно, прямо сейчас студентов Вежецких в академии двое — Марек учится последний год, Томаш только поступил. Просто Томек всегда был… незаметным. Никаким. О его существовании вообще легко было забыть. И да, конечно, я видела его на вводной лекции — блондин на последнем ряду. Чуть лопоухий, забавный. Всегда таким был. И все-таки мне пришлось сделать усилие, чтобы думать о сегодняшнем Томаше, а не о том, кого я знала когда-то в будущем… сейчас он все еще надеется на что-то, наверное. Еще пытается стать… хоть кем-то.

Томаш — печальный пример того, как бывает, когда в одной из старых семей рождается слабосилок.

Хотя нет. Морриши ведь тоже из старых семей. Просто мои родители… всегда гордились мной. Не моей силой или достижениями, а мной. Я всегда знала, что у меня есть поддержка.

А вот Томашу Вежецкому так не повезло. Мареком их родители тоже гордились — он был именно таким, каким должен быть наследник потомственных боевиков. Сильный, яркий. Ему легко давалось все — и учеба на военном, и офицерская карьера. А младший… не удался. И успехи старшего всегда были для него укором. Дара едва-едва хватило поступить на теоретический — ни на один другой факультет бы не взяли. Да и на теорию… я, если честно, никогда не могла понять, как он поступил. На этом факультете не важен объем резерва, зато важны аналитический склад ума, исследовательский огонь. А Томек был… серый. Ему неинтересна была магическая теория.

В самом первом варианте будущего после всех моих открытий Томаш смог в конце концов стать магом-практиком — довольно посредственным, он и тогда не хватал звезд с неба. Но все же смог.

Во втором будущем ему не досталось и того.

Мне всегда было жаль Томека — он не виноват в том, что родился таким.

А еще во второй жизни он вступался за меня, когда мы с Мареком… ссорились. В последние годы это все чаще случалось даже при свидетелях. Томаш после даже пытался утешить или развеселить меня. Правда, выходило это у него как-то… так же беспомощно и нелепо, как все, что он делал.

Но ведь пытался.

Интересно… что изменилось для него сейчас, с кем и почему он мог подраться? Откровенно говоря, я вообще не могла вообразить драку с его участием. А выходит ведь, и на это каким-то образом должна была повлиять именно я. И почему Томаш попросился на отработку наказания ко мне?

Наверное, согласившись, я точно могу это выяснить.

Да и кэр Вуйчик кое в чем прав. Теоретик, пусть даже не самый блистательный, наверняка в сотни раз аккуратнее и обязательнее… печально известного зверовода, укротителя носорогов.

Но… коней не меняют на переправах.

— Уверена, для кэра Вежецкого найдется работа на кухне. Мой лаборант меня полностью устраивает.

Глава девятая

Марека, караулящего у корпуса факультета теории, мне хотелось сейчас видеть меньше всего. Вот… не до него же пока! И еще… в голове засела мысль, что слишком во многом надо еще разобраться — в себе, в своем прошлом, в своем браке, в том, почему все пошло не так… нет, я знала, конечно — это только моя вина, я с самого начала это сознавала. Но… нет, все это надо обдумать еще не раз.

Но не сейчас же! Ну какие могут быть любови, когда на кону судьбы мира? На все это еще будет время. Можно и отложить пока на потом.

Увы, Марек откладываться на потом не желал совершенно.

— Кэри Морриш! Кэри… да Петра же! — молодой мужчина без труда догнал меня и зашагал рядом. — Тебя невозможно поймать. Слушай, ну я уже все осознал и проникся. Признаю, был неправ. Ты, наверное, пыталась в универе ко мне подходить, а я отшил? Или письма писала?

Я весело хмыкнула.

— А если и писала, то что? — уточнила не без интереса. Вообще-то никаких писем не было — до той действительно случайной встречи в пустой аудитории я и не подозревала, что Марек учится совсем рядом. Университет велик, а теоретический и боевой факультеты максимально далеки друг от друга — во всех смыслах.

— Ну откуда мне было знать, что это от тебя? — он искренне развел руками. — Ты представляешь, сколько девчонок мне записки пишут? Я вообще-то герой Лерейской кампании! И лучший на военном факультете!

Парень расправил плечи, явно красуясь, а я только вздохнула.

Марек получил офицерское звание еще до университета — по традиции своей семьи, отслужив год. А когда уже учился, случилась Лерейская кампания. Марек взял тогда академический отпуск, чтобы поехать вместе с направленными в Лерею войсками. Вернулся с победой. Заслужил какие-то награды. Он и до этого-то был на факультете звездой, а уж теперь…

Потом, годы спустя, он однажды со смехом признался, что на самом деле его часть тогда до Лереи и не дошла, только тс-с-с… не могли же наследника Вежецких в наградах обойти. И вообще, их всем магам-офицерам давали, чем он хуже?

Сессию пропущенную можно было и потом досдать, восстановиться на том же курсе, но Марек предпочел тот год догулять. С учебой всегда, мол, успеется.

И девиц, конечно, вокруг всегда было немало. Я знаю, даже наши девочки-теоретики бегали к полигону боевиков полюбоваться на красавцев-парней с огнешарами. Да и, если честно, подозреваю, что одну из них он и искал в ту нашу встречу — иначе что бы он забыл в нашем корпусе? Я об этом никогда не спрашивала — не хотелось заставлять врать.

— Петра! — требовательные нотки в голосе заставили меня вздрогнуть и вскинуться. — Ты вообще меня слушаешь⁈

На секунду мне показалось, что я снова вернулась — только не назад, а вперед, во вторую свою жизнь, где все было так плохо с самого начала, что я…

Нет же! Нет. Нашего брака — ни счастливого, ни неудавшегося — еще не было. И… он не имеет еще права требовать чего-то от меня. Я перед ним ни в чем не виновата!

Притворяться в чем-то тоже совершенно не хотелось.

— Марек, — я даже остановилась и внимательно посмотрела на своего будущего-бывшего мужа. — Ты знаешь, из-за чего и с кем подрался твой брат?

— Томек подрался? — изумление на лице парня было неподдельным. — Чепуха. Он не умеет!

— Понятно, — я отвернулась и продолжила путь. — А чего ты сейчас хочешь от меня?

— Я… — он тоже запнулся — будто налетев на выстроенную мной стену. И как-то неуверенно пожал плечами. — Пригласить тебя на свидание?

— Знаешь… у меня другие планы, — мы уже подходили к моему дому, и я мимоходом улыбнулась, скользнув взглядом по вывеске кафе — теперь она висела ровно. И лестницы рядом не было. В обеих прошлых жизнях вывеска так и осталась чуть покосившейся. Почему-то это показалось важным. Теперь вывеска на месте. И кэр Бораш жив. Как будто мир… уже стал чуть правильнее. — И, боюсь, у нас теперь вообще… слишком разные интересы. Светлого пути, кэр студент.

Вытянувшееся лицо Марека я еще успела заметить, прежде чем дверь дома закрылась за мной. И наверх, в свою мансарду, поднималась, улыбаясь — сама не сознавая до конца, чему именно.

Я ни в чем перед ним не виновата. И ничего ему не должна. Это ведь… хорошо?

Если подумать, вина — вообще странная штука… ведь если «черная паутина» случилась независимо от моего участия, значит… не так уж я была виновата? Та злая воля, что запустила это безумие, существовала независимо от меня.

И, значит, я напрасно наказывала себя целую жизнь?

А в мансарде меня ждал сюрприз: прибыл мой заказ из магазина готового платья. Должно быть, кэри Бораш открыла дверь и позволила курьеру занести коробки. И правильно, не то пришлось бы таскать все это наверх самостоятельно.

Я окинула взглядом гору коробок. Надо же, это я столько навыбирала?

Пришлось потратить некоторое время, чтобы переместить все это богатство в спальню. Гардеробная в моей маленькой квартирке была, откровенно говоря, тесновата. Не удержавшись, я распечатала одну из коробок. Хм, а этого я, кажется, не примеряла. Хотя… фасон интересный. И такого я не видела даже в будущем. Прекрасно! Дита действительно молодец.

В кабинет добралась далеко не сразу. Зато едва войдя, тотчас забыла обо всех обновках.

Камень на крышке почтовой шкатулки сиял ровным белым светом — значит, есть входящее письмо.

Я торопливо шагнула к столу и щелкнула крышкой шкатулки.

«Приезжай, как только сможешь. Есть о чем поговорить. Не в переписке. Папа».

Я бросила быстрый взгляд на часы. Если поспешить, то… пожалуй, еще успею на вечернюю черепаху.

9.2

Разговор вышел тяжелым.

— Пап, ты… нашел что-то, верно?

— Нашел… кое-что, — отец опустил глаза и потарабанил пальцами по столу. — Давай пока… чуть позже об этом. Мне надо кое-что понять…

Я нахмурилась. К чему была такая срочность, если теперь тянуть и ходить вокруг да около?

— Речь о магическом патентном праве? — нетерпеливо уточнила на всякий случай.

— О нем, — папа кивнул. — В том числе. Область узкоспециальная, но я не решился обращаться с этим к юристу, даже семейному… сама понимаешь, это вызвало бы вопросы.

Несомненно. Вот поэтому я и попросила разобраться именно папу. Сама я никогда не могла вникнуть в хитросплетения юридических терминов и канцелярских формулировок, которые, как часто выясняется, вывернуть можно как угодно. У меня мозги устроены иначе. В магических знаках и формулах все ясно и кристально понятно. Гипотезу можно подтвердить или опровергнуть. Уравнение — решить. Утверждение может быть истинным или ложным. Все просто и не поддается двойным и тройным толкованиям.

Папа, конечно, тоже не законник. Но он много лет управлял всеми делами семейных предприятий. Сам, не доверяя никаким управляющим. И немало поднаторел во всем этом крючкотворстве. Если и есть на свете человек, способный разобраться в вопросе и которому в то же время я могу безоговорочно доверять, — это папа.

— Скажи мне, — слова он как будто выдавливал из себя, — прошлый наш разговор… он ведь был не в первый раз? В своей второй жизни — ты тоже рассказала мне о том, что произошло?

— Да, — я вздохнула. — Но, знаешь, если честно… я тогда не готова была выслушивать какие-либо советы. Просто отмахивалась от них. Я… считала, что вообще не должна жить. Хотела… наказать себя.

— Ясно, — папа помрачнел еще больше. — А… какие-то свои записи ты мне не передавала? Рабочие записи?

— Что? — я моргнула. Папа же не может предположить, что… — Нет. Разумеется, нет. С чего бы?

— Хорошо, — он задумался, но хмурая складка между бровей так и не разгладилась. — Можешь попытаться вспомнить, что и как именно ты мне тогда рассказывала?

Я пожала плечами. В общем-то, то же самое — за вычетом второй попытки.

Хотя…

Я прикрыла глаза.

Нет. Не совсем.

Я рассказывала, как воспринимала произошедшее сама. И все тогда казалось вполне однозначным.

Я действительно погрузилась в свою работу с головой — и была счастлива этим. И, наверное… в какой-то момент заигралась. Я видела, как все меняется вокруг — и понимала, что это во многом именно моя заслуга. Я чувствовала себя… почти всесильной. Это я меняла мир! И почти не оглядывалась назад, предпочитая не вспоминать ошибки, сделанные в начале пути.

Но с чего началась «черная паутина», я все-таки знала точно.

Это случилось на самом деле на одном из начальных этапов исследований.

Это сейчас я точно знаю, что у меня получится все и даже больше. И что для этого мне вовсе не нужно многого.

А тогда… я была совсем совсем юной девчонкой с безумной идеей и большими амбициями. И отлично видела снисходительное отношение ко мне и декана, и старших коллег. И тогда оно всерьез меня задевало. Даже эта замызганная лаборатория, выделенная для моих исследований, казалась почти насмешкой — хотя на самом деле в нее наверняка просто никто не удосужился заглянуть.

И мои статьи. Ведь мне нужны были публикации в научных журналах. Мои идеи были встречены… ну, в общем-то, примерно так, как всегда встречают в научных кругах слишком смелые идеи. Меня называли фантазеркой. Добродушно журили. Или критиковали, разнося в пух и прах.

А потом появился тот человек в строгом дорогом сюртуке и с совершенно незапоминающейся внешностью. Сказал, что мои статьи заинтересовали кого-то… и военное ведомство готово выделить средства на мою работу. Предоставить материалы и реактивы, какие потребуются. Нанять при необходимости помощников в мою команду. Оборудовать помещение для испытаний. И даже дать разрешение на ознакомление с кое-какими секретными исследованиями, которые могут представлять интерес в разрезе моей теории.

Не то чтобы в этом всем была действительная необходимость. Если бы на мою работу мне не хватало средств и возможностей, предоставляемых университетом, я всегда могла попросить у отца. И даже если бы меня ждал провал, на состоянии Морришей это не так уж сильно отразилось бы. Но мне тогда казалось, что это было бы… не то. Я хотела добиться всего сама — без оглядки на принадлежность к старой семье. Доказать кому-то, чего стою.

В тот момент я ликовала: ко мне отнеслись серьезно, меня заметили! Военное ведомство кому попало не делает таких предложений!

И я согласилась. Подписала контракт — с ограничениями и без магического заверения (хоть на это ума хватило!), но подписала.

Нет, я остановилась вовремя — когда поняла, к чему все может прийти. Или мне казалось, что вовремя. Разорвала контракт, выплатив в итоге чудовищную неустойку. И поспешила получить магически заверенный патент, чтобы без моего разрешения работу втом направлении никто не мог продолжить. Установила на него прямой запрет — тоже магически завереннный.

И все-таки я сознавала, что как бы там ни было — это я сделала первый шаг в бездну.

И еще — что раз несмотря на патент моими разработками кто-то сумел воспользоваться, значит, даже если в новой жизни я откажусь от контракта с самого начала, это может никого и ничего не спасти. И значит — лучше пусть вообще ничего не будет.

Отцу я тогда рассказала все максимально коротко: работала, создала… все погибли.

— Скажи мне, дочь, — сейчас папа явно с трудом подбирал слова, — в той, второй жизни… не могло ли у меня из твоего рассказа и поведения сложиться впечатление… что твои разработки необходимо продолжить? И что если ты бездействуешь, то кто-то должен…

— Папа?.. — несколько секунд я просто ловила воздух, пытаясь осознать, что именно отец хочет мне сказать. Точнее, на самом деле — уже сознавая, но не в силах в это поверить. — Ты же не хочешь сказать, что…

— Петра, — он говорил все так же медленно, — магический патент защищает сам себя. Ты это знаешь. Никто не мог… но если обладатель обладатель патента умирает, то патентные права переходят к его наследникам.

— Но я была еще жива!

— Верно, — он кивнул. — И вот тут, как оказалось, действительно есть лазейка. Появилась в результате прецедента… впрочем, это неважно. При определенных обстоятельствах… могут быть разные варианты, но суть в том, что если каким-то образом объявить обладателя патента временно недееспособным, ограниченно дееспособным или физически не способным в данный момент распоряжаться своими правами и оформить законную опеку, то магия признает право опекуна распоряжаться его делами.

— Не способным в данный момент… — да, не зря я думала о том, что не разберусь самостоятельно в этих кошмарных формулировках! Сейчас оказалось непросто даже понять, что пытается донести до меня отец.

— Например, ты заболела — обычно в такие моменты никто не назначает официального опекуна для распоряжения делами. Большинство людей иногда болеют, а потом поправляются. Но если доказать через юридическую процедуру, что именно в этот момент твое участие необходимо, а ты физически не способна…

— Я поняла.

— Твоим официальным опекуном мог бы стать только один из трех человек. Я. Твоя мама. Или твой муж. Рассуждая логически — это те, кто должен быть под подозрением в первую очередь, потому что в исходном варианте будущего возможность была только у них… у нас.

Кажется, чего-то подобного я уже ожидала в глубине души. И все-таки оказалась оглушена.

Нет, о маме, конечно, и речи быть не могло. Мама — та самая безупречная кэри из старой семьи, какой я безуспешно пыталась стать в своей второй жизни. Она из тех, кто умеет создавать уют и тепло. Для кого семья и дом — действительно смысл жизни, и кто счастлив этим смыслом. Я совсем на нее не похожа. Но я точно знаю, что мама всегда будет на моей стороне, что бы ни было. И точно не станет ничего делать за моей спиной.

Папа… я постаралась рассуждать так, как мог рассуждать он. Мог ли он тогда, во второй жизни, решить, что я выбрала неправильный путь, и попытаться переиграть все самостоятельно? Забрать мои планы и наброски статей, нанять кого-то из моих коллег — и в итоге стать причиной второй катастрофы?

Наверное, мог бы. Вот только…

— Нет, пап, — я покачала головой, прикрыв глаза. — Не сходится. Ты просто предположил, что во второй жизни у тебя могли быть причины действовать. И уже тогда связал это с тем, что в первой жизни у тебя же могла быть возможность. Но вот причин у тебя в первой жизни не было — верно? Да и во второй на самом-то деле… я не рассказала тебе тогда толком, что хорошего принесли мои открытия. Я ведь тогда пришла… каяться. Я сказала, что связалась с военным ведомством, что вела работу под их началом. И что печать, которую я создала, уничтожила мир. Ты знал только, что я натворила дел. Нет, пап. Ты тогда пытался вернуть меня к жизни, вытащить. Но… нет.

— Хорошо, — отец откинулся в кресле, наконец расслабив напряженные плечи. — Хорошо. Но ты ведь понимаешь, что тогда остается только один вариант?

9.3

Марек?

Это… было логично. Несомненно, логично. Марек напрямую связан с военным ведомством. Он не просто потомственный военный. В обеих прошлых жизнях он, отслужив несколько лет, в итоге занял высокий пост в военном ведомстве. Мой проект курировал не он, но много ли я знала о его работе?

И, наверное, Марек с самого начала должен был быть моим первым подозреваемым.

Почему это не пришло мне в голову сразу?

Это… трудно — подозревать в чем-то близких. Особенно — в предательстве.

Во второй жизни между нами накопилось много всего… но даже тогда я не могла себе представить своего будущего без него. Он был… единственной константой, за которую я держалась.

Но если отодвинуть в сторону эмоции, что получится?

В первой версии будущего у Марека была возможность выбрать нужный момент и оформить надо мной временное опекунство. И даже устроить все так, чтобы я ни о чем не заподозрила — я доверяла ему, при этом была целиком погружена в свою работу. Имущественными делами нашей семьи занимался мой муж, так что я вполне могла даже сама подписать что-то не глядя.

Мотив? Например, ему могли дать неофициальное распоряжение сделать все, чтобы мой проект был продолжен. А уж какими методами…

Была ли у него возможность сделать что-то во второй жизни? Здесь… сомнительно. Едва вернувшись, я уничтожила все свои бумаги, записи и наработки. И замуж за него во второй раз выходила, будучи уже не подающей надежды молодой ученой, а… просто Петрой Морриш, благородной кэри из старой семьи.

Стоп. Папка. Та самая папка, которую я в день нашей встречи несла в деканат, чтобы было что показать научному руководителю. В ней излагалась сама теория — точнее, еще только непроверенная и сырая гипотеза. Приводилась аргументация и предполагаемые сферы применения в случае успеха. Методология будущего исследования. И план работ.

В этой, третьей жизни я ушла из аудитории вместе с ней. А во второй — увидела живого Марека и забыла обо всем на свете.

…Потом я возвращалась, но папку на подоконнике не нашла. Она обнаружилась в деканате — кто-то нашел, заглянул, увидел в числе прочего документы и отнес. Я тогда забрала все свои документы, а папку эту уничтожила вместе с другими своими бумагами. Но вот Марек ее взять никак не мог, он ушел тогда из аудитории со мной вместе.

С другой стороны, если во второй жизни «черная паутина» была создана действительно независимо от меня и та папка ни при чем, то… мог ли к этому иметь какое-то отношение Марек? Наверное, мог. Карьеру в ведомстве он снова сделал прекрасную — этому немало способствовали и связи моей семьи. Насколько я знала, он не имел отношения к секретным разработкам ведомства, но… они ведь на то и секретные?

А мотив?

…Он вообще меня когда-нибудь любил? Я точно была ему полезна. В обеих жизнях, хоть и совершенно по-разному. Но он ведь не мог знать об этом заранее?

Как глупо думать о таких вещах, когда речь идет о судьбах мира.

Я прижала руки к вискам.

— Насколько я помню этого юношу, — папа сочувственно наблюдал за моими раздумьями, — он никогда не отличался… способностью строить далеко идущие планы с многоходовыми интригами.

Я хмыкнула. Папа всегда был невысокого мнения о моем муже. И особенно — о его интеллекте. Я полагала, это из предубеждения к боевикам, каким я и сама страдала. Ну и немного — из-за отцовской ревности. По мнению папы, никто не может быть достаточно хорош для меня.

Но кое в чем он прав. Марек… прямолинеен. Нет, не скажу, что он безупречно честен и искренен. Врать он умеет, это я знаю точно. А вот хитрить… не уверена.

— Возможно, его кто-то использовал? — негромко предположила я.

— Не исключено. Или этот мальчик умеет прятать второе дно лучше, чем мы думаем, — хмыкнул отец. — По крайней мере, сближаться с ним снова я бы тебе пока не советовал.

— Я и не хотела, — тут я вздохнула. И в самом деле ведь…

— И в конечном счете… мы в любом случае ищем не какого-то одного злодея. Может быть, и не злодея вовсе. Надо полагать, никто не планировал, что «черная паутина» выйдет из-под контроля, верно?

— Разумеется, — я кивнула. — Здесь… я думала об этом. Может быть, это была диверсия. Намеренная. Или действительно вышедший из-под контроля эксперимент. Возможно, в обеих версиях будущего в испытаниях участвовал один и тот же криворукий лаборант, который забыл замкнуть защитный контур. Или контур был замкнут, все меры предосторожности приняты — но «паутину» изначально недооценили, и она просто снесла все контуры. Безусловно, во всех версиях — такого не планировалось. И в любом случае… я считаю, что «паутина» вообще не должна быть создана.

— Согласен, — папа серьезно кивнул.

9.4

— Почему он на мне женился? — слишком долго этот вопрос крутился в голове — и вырвался будто и вовсе не к месту.

Может, и глупо думать о таком, когда…

Или не так уж глупо.

Всегда и во всем должен быть мотив.

Предположим, Марек в обеих прошлых жизнях цинично использовал меня.

Но… почему он вообще тогда женился? Как мог понять, что меня можно будет использовать — причем совершенно по-разному?

В первой жизни я была деятельной, увлеченной, амбициозной, самостоятельной. Ученой, которая шла к своей цели и безоговорочно верила в себя. На меня невозможно было не обращать внимания.

Во второй — я была сломлена и отчаянно нуждалась в опоре. Но внешне представлялась одной из тех тихих и благовоспитанных кэри, которые только и мечтают о замужестве и семье. Напрочь лишенных собственных амбиций и целей. И я делала все, чтобы меня не замечали.

Два будто совершенно разных человека. Даже в чем-то противоположных.

Марек выбрал меня в обоих случаях. Раньше я думала, это говорит о том, что наши судьбы действительно связаны. Что он будет любить меня любой, и такое стоит ценить.

Но если все не так, то… почему?

— Скажи, а в будущем… — папа опустил глаза, — у тебя были дети?

Непросто, наверное, спрашивать о таком. Ведь если были, то, советуя мне избегать Марека, он будто отказывается от этих, еще не существущих здесь и сегодня, внуков.

— Нет, пап. Не сложилось.

И папа заметно расслабился — выдохнул, разгладились черты лица, исчезла складка между бровей.

— Хорошо. То есть дети у тебя, конечно, будут, наверное. В этой жизни. Но в прошлых это… все усложнило бы. Но, — тут он качнул головой, — значит, и о родовом даре Вежецких ты ничего не знаешь?

— Нет. Думаешь, он тоже… знает заранее?

— Почему нет? Какой-то род предвидения, например.

Я нахмурилась. Нельзя сказать, чтобы я совсем не думала об этом. Но…

— Два человека, знающих все наперед, на одну семью — это многовато.

— Маловероятно — не значит невозможно, — папа пожал плечами.

— Но знай Марек все наперед — зачем бы полез во все это? — верить в виновность будущего-бывшего мужа не то чтобы не хотелось… просто не складывалось как-то все. — Каким бы он там ни был, вряд ли он стремился к глобальной катастрофе. Одно предвидел, другое нет?

Я вздохнула. Гадать можно сколько угодно. Не зная сути родового дара, предполагать почти бессмысленно. Но присмотреться и подумать определенно стоит.

Возможно, даже не только к Мареку. В конце концов, это магический дар почти весь достался одному только старшему брату. А родовые дары выпадают порой совсем неожиданно. И если уж подозревать… то подозревать всех.

— Второй вопрос, дочь. Ты встречалась с Дорином Сабо?

— Да, но… — я закусила губу. — Кажется, я повела себя не лучшим образом.

Разумеется, я отдавала себе в этом отчет. Теперь.

— Я бы все же постарался наладить с ним контакт. Я собрал о нем кое-какие сведения, поставил наблюдение…

— Ты — что сделал⁈ — я изумленно распахнула глаза, чуть наклонившись к собеседнику. Папа что, нанял кого-то, чтобы шпионить за незнакомым человеком?

— Милая, ты ведь понимаешь, что иногда необходимо знать все, скажем, о возможном партнере или конкуренте?

Я открыла и закрыла рот. То есть… вот как. Нет, я не то чтобы осуждала — папа сам всегда вел дела всех семейных предприятий, и хорошо вел. И, наверное, у него есть надежные люди для таких вот… вопросов. Просто я в это никогда не вникала. Я знаю, что у нас есть какие-то рудники, торговые предприятия, какие-то пакеты акций… мне это просто никогда не было интересно. Это папина работа.

И в людях папа разбирается куда лучше меня. Может, и не зря ни в одной из жизней ему не нравился мой муж… интересно, собирал ли он в том будущем сведения о Мареке? По логике вещей — наверняка. Но со мной результатами почему-то не делился. Хотя несложно предположить — почему. Если бы там было что-то, что напрямую порочит наследника Вежецких, папа точно бы мне рассказал. А если мелочи, слухи, догадки — влюбленная девчонка и слушать о таком не стала бы…

— Да, пап. И… что ты выяснил?

— Возьми, — он протянул мне стопку бумаг. — Уверен, тебе будет интересно. Но это после. А сейчас — не будем больше заставлять маму ждать. Уверен, она давно распорядилась об ужине.

Глава десятая

В этот раз я точно знала, куда направляюсь, и назвала извозчику нужный адрес. Папа провел действительно серьезную работу.

Но самое главное — у меня было что предложить Дорину Сабо и чем заинтересовать его. А если и это не поможет, то…

Наверное, я и сама в итоге решилась бы на это. Но теперь меня благословил отец — нынешний глава рода Морришей. Нет, не раскрывать тайну нашего родового дара в полной мере, как есть, но… по меньшей мере намекнуть на нее. А там уж… как выйдет.

В конце концов, если я снова не найду выхода, рода Морришей все равно больше не будет, так что и наши тайны перестанут иметь значение. А пока я в тупике — и, возможно, выход из него я смогу найти вместе с Дорином Сабо. Он не сможет отказать мне в помощи, если поймет, к чему это может привести. Лишь бы поверил.

Отец продолжит изучать патентное право — а может быть, и обратится к государю и Совету с предложением внести в законодательство изменения, чтобы закрыть все лазейки. Проблема в том, что даже если я не выйду замуж за Марека, даже если при моей жизни никто не использует моих открытий во зло… я ведь не буду жить вечно. И значит, через поколение или два кто-то все же может создать «черную паутину». Совсем запрещать дальнейшую работу на основе моих исследований я не могу — нельзя запретить прогресс. Но и предоставить будущим поколениям однажды погибнуть по чьей-то глупости, безответственности или злому умыслу нельзя. Значит, нужен новый закон, закрепленный магически.

Но его разработкой и продвижением займется отец. Моя же задача — понять, что на самом деле произошло в неслучившемся будущем. И для этого мне нужен Дорин Сабо.

«Мастерская Сабо. Ремонт и подзарядка артефактов и механизмов» — вывеска была скромной. Куда более скромной, чем на лавке той же Диты. И витрины толком нет — только большие часы над входом. Судя по всему, мастерская занимала весь первый этаж довольно неказистого дома. Скорее всего, на втором — жилые комнаты владельца. Надо же… кто бы мог подумать, как скромно живут гении-самоучки!

Стучать я не стала — вряд ли клиенты мастерской это делают.

— Ясного дня! — войдя, я принялась озираться. Рабочий стол с разложенными в безукоризненном порядке инструментами занимал изрядную часть комнаты. За ним высились какие-то станки — опознать их назначение мне не удалось. Вдоль стен выстроились стеллажи, заставленные разномастыми предметами — артефактами, механическими игрушками, разнообразными часами. Интересно, продает ли Сабо свои изобретения или другие артефакты? Без лицензии, конечно, он не имеет права этого делать, но ведь многие мастера из этого района приторговывают своими поделками… и маскируются обычно именно под вывесками ремонтников.

— Желаете что-то отремонтировать или зарядить? — владелец мастерской появился из-за двери, ведущей, видимо, в подсобное помещение. Он шел, на ходу вытирая руки об уже изрядно промасленную тряпичную салфетку. Одет он был тоже совсем не так, как в наши прошлые встречи — темная груботканая рубаха с закатанными рукавами, кожаный фартук поверх нее. А вот артефактов на мужчине стало еще больше — широкие напульсники, целый набор камней и подвесок на поясе и на шее, несколько булавок на фартуке. И, разумеется, гогглы с зелеными стеклами, сквозь которые глаза казались почти одинаковыми.

— Вы? — он остановился, будто запнувшись.

Узнал. Это хорошо.

— Ясного дня, кэр Сабо, — решительно повторила я. — Нам все же необходимо поговорить с вами. Думаю, у меня есть что предложить вам — и это действительно вас заинтересует.

— Неужели? — он чуть кривовато усмехнулся.

— Ваша сестренка ведь маг, верно? — я смотрела на дверной проем за спиной мастера. Оттуда доносился детский голос, выводящий незатейливую песенку. — Ей необходимо учиться. И получить лицензию на магическую деятельность.

— Да что вы говорите! — язвительно фыркнул Сабо. — Сам я ни за что бы не подумал!

— Извините… Я полагаю, вы тоже когда-то поступали в университет… — на самом деле я об этом знала точно — папа выяснил. Увы, Дорин Сабо, поступивший когда-то по стипендиальной программе, вылетел уже с третьего курса. Не могу судить, насколько это было справедливо. — Я хочу предложить вам сотрудничество. И уверена, что вы тоже заинтересованы в нем. Вы ведь хотели бы получить лицензию? Настоящую, дающую возможность легально создавать артефакты, самостоятельно патентовать свои изобретения и зарабатывать как полноправный маг?

Я не сомневалась, что на этот крючок он клюнет. Никто в Квартале мастеров не отказался бы от такого.

И да, я не бросала слов на ветер — предварительно я выяснила все, что возможно, об условиях получения магических лицензий.

Прежде я не интересовалась этой темой, потому что выпускники университета получали свои лицензии вместе с дипломом — ничего специально для этого делать было не нужно. Собственно, теоретически это единственный путь, которым можно их получить.

А на практике есть один нюанс. В принципе, можно получить лицензию и не проходя полный курс обучения — просто для этого понадобится сдать все квалификационные экзамены. Как бы пройти все экстерном — как я высшую школу. Опять же, теоретически какой-нибудь гений-самоучка, самостоятельно освоивший все необходимое, может прийти и пройти квалификацию. Просто сумму придется внести — как за все годы платного обучения в университете. Вот поэтому никто из отчисленных студентов никогда этого не делал. Те, у кого такие деньги были, изначально учились за собственный счет.

— Интересно, — протянул мастер, отложил свою засаленную тряпку и оперся обеими руками о стол. — С чего бы… а знаете, что особенно интересно? За последние дни вы не первая делаете мне такое соблазнительное предложение.

10.2

— Кто? — горло пересохло, пришлось даже откашляться, прежде чем удалось выдавить вопрос. — Кто вам это уже предлагал?

Наверное, это прозвучало не очень вежливо. Снова. Просто… если кто-то приходил с таким предложением к Сабо — при том, что я от исследований не отказалась, как в первой версии событий! — значит, либо события не только изменились, но и ускорились, либо он с самого начала был «резервным» вариантом и в первом будущем, просто я об этом не знала.

И… неужели я прямо сейчас узнаю, кто стоит за всем этим?

— Я точно должен на это отвечать? Вы уверены? — мужчина усмехнулся, изогнув бровь, а у меня непроизвольно сжались кулаки.

Так… спокойно. В этот раз я не должна отпугнуть его. Ни в коем случае. Не имею на это права.

Я будто со стороны услышала, как начинаю сбивчиво объяснять что-то, говорить о важности ответа и моего дела, о судьбах мира… может быть, даже кричать, краснея от волнения.

Пожалуй, я сама бы не приняла себя всерьез на его месте.

— Кэр Сабо, — я глубоко вдохнула, призывая на помощь все наставления матушки о том, как ведут себя благовоспитанные кэри. — Вы, разумеется, ничего не должны мне. Я просто прошу вас выслушать меня. Это действительно важно. Очень. И речь в самом деле идет не только о вас. Ваша сестренка…

— Даже не упоминайте имени моей сестры! — мастер наклонился ко мне над столом, и в глазах его за стеклами гогглов полыхали молнии.

Интересно… он что, решил, что я собираюсь угрожать девочке? Или… кто-то это уже делал?

Значит, я не ошиблась.

Согласно информации, которую удалось собрать моему отцу, Дорину Сабо не раз предлагали продать его изобретения. Магофон — далеко не единственное и не первое из них. И предлагали за передачу авторства неплохие деньги — разумеется, неплохие для мастера без лицензии. Однако Сабо всегда принципиально отказывался. И я в чем-то могу его понять. Отказаться от дела своей жизни, от того, во что вложил душу… можно, если нет совсем никакого другого выхода. А Дорин держит свою мастерскую. Считается одним из лучших мастеров квартала. Наверняка и готовыми артефактами из-под полы приторговывает. Словом, он работает много — и, конечно, не купается в золоте, но и не бедствует. Полагаю, прилагает немало усилий и для того, чтобы обеспечить будущее своей сестренки.

А еще он всегда демонстративно не желал иметь дела с университетскими магами и любыми государственными структурами. В целом, тоже можно предположить, почему — все еще обижен за свое исключение, наверняка считает его несправедливым. Наверное, в его глазах все мы высокомерные снобы…

Так что же могло бы заставить такого человека пойти на сделку с совестью, плясать под чужую дудку, да еще и работать на военное ведомство?

Я смогла предположить только одну причину.

В папином досье были и биографические факты. Родители Дорина Сабо работали на одной из фабрик в Квартале мастеров. Когда родилась Агнешка, старший сын уже учился в университете — так я узнала, к слову, что Дорин всего на пару лет старше Марека. Внешне он казался куда более взрослым. Мать спустя совсем недолгое время после родов снова вышла на работу. Девочку не с кем было оставлять, и ее иногда брали с собой на фабрику — уж не знаю, как женщина справлялась там с ребенком. Наверное, непросто, потому что в итоге она все же договорилась о присмотре за Агнешкой с соседкой.

Вскоре многие работники фабрики начали испытывать недомогание. Как показало потом, годы спустя, расследование, владелец испытывал новый метод обработки металлов, и вещество, которое он применил, давало вредные испарения.

Спустя какое-то время оба старших Сабо скончались. Агнешка выжила — ей ядовитых испарений досталось немного.

Сейчас Агнешка — единственный родной человек Дорина Сабо, и он заботится о ней, как может. Если что-то будет угрожать Агнешке… пожалуй, вот тогда этот мастер пойдет на все. Плюнет на свои принципы и заключит сделку с кем угодно.

Что может случиться с маленькой девочкой? Не думаю, что ее держат в заложниках, иначе мастер бы не принимал клиентов, а переворачивал город в поисках мерзавцев.

Но что, если, скажем, с ее здоровьем все не так чудесно, как кажется на первый взгляд? Она бывала на той фабрике. Я читала статьи когда-то, расследование было громким, — работники фабрики пострадали по-разному. Кто-то всерьез заболел и даже умер, а кто-то испытал лишь легкое недомогание. Но кто сказал, что это не могло дать отдаленных последствий?

На самом деле я точно знала, что могло. Потому что статьи о громком «фабричном» деле я читала в будущем. Первые смерти удалось замять, их было совсем немного. Владелец фабрики свернул свои эксперименты, будто ничего и не было. А вот потом, годы спустя, у ее сотрудников, в том числе бывших, начали проявляться очень серьезные симптомы. Только тогда началось расследование, и делец был осужден.

Читая об этом деле, я старательно запоминала подробности и даты — как и с любым значимым событием. Если бы я вернулась раньше еще на несколько лет, я могла бы попытаться предотвратить произошедшее.

Но сейчас родители Агнешки и Дорина уже мертвы, а девочка пока выглядит здоровой. Пока…

Об этой фабрике я помнила — но рассчитывала, что у меня есть еще время, чтобы анонимно спонсировать медицинский осмотр для тех, кто пока считает себя здоровым.

Но если что-то случится с Агнешкой Сабо в ближайшее время, то достаточно будет предложить ее брату оплату лечения в лучшей клинике столицы, чтобы получить согласие на что угодно. Агнешка — ключ. Или, если угодно, рычаг, надавив на который, можно получить в полное свое распоряжение гениального мастера. И это понимаю не только я, хотя у меня информации заведомо больше. Возможно, тот, кто приходил до меня, поспешил, начав угрожать… но спустя какое-то время ее здоровье наверняка ухудшится само. И тогда достаточно будет поманить надеждой.

Хорошо, что он в гогглах. Значит, точно увидит.

Я вычертила в воздухе знак нерушимой клятвы. Для мастера этот символ светился теперь в воздухе. А я просто ощущала линии всем существом.

— Клянусь, что не причиню вреда ни вашей сестре, ни вам — если только вы сами не станете угрожать мне или кому-то из тех, кто мне дорог. Клянусь, что хочу помочь — в том числе и вашей сестре. Клянусь, что мое предложение относительно лицензии не наложит на вас никаких дополнительных обязательств по отношению ко мне. Клянусь, что мне необходимо поговорить с вами — и от этого зависит множество жизней. И клянусь, что в течение этого разговора буду говорить только правду.

Знак клятвы я подвесила в воздухе между нами, не обрывая «нити». Если я совру, кэр Сабо увидит это воочию.

10.3

— Любопытно, — мастер чуть склонил голову к плечу, разглядывая почему-то не меня, а знак клятвы — совершенно стандартный. — И что вам от меня нужно?

Наверное, глупо рассчитывать на откровенность незнакомого человека, особенно заранее настроенного против таких, как я — если не быть с ним откровенной самой.

Я глубоко втянула воздух и оглянулась. А потом создала новую нить, чтобы выплести знак уединения — под ним никто не сможет нас услышать.

— Действительно любопытно, — повторил Сабо, не отрывая взгляда теперь уже от второго магического знака, повисшего над нами. Да что он, стандартных символов никогда не видел? — впервые вижу такие тонкие потоки. Это индивидуальная особенность?

Ах вот оно что. Я так привыкла использовать свои «нити» вместо стандартных «лент», что делаю это уже автоматически — ведь так у меня куда больше возможностей. Люди этого, как правило, не замечают, ведь магические потоки невидимы для обычного зрения. А я от волнения даже не задумалась о том, что в гогглах мастер увидит не только сами знаки, но и их особенность.

— Не совсем… это специальная техника, — я чуть прикусила губу. — Но сейчас это не имеет значения. Видите ли, я… меня зовут Петреска Морриш. Из тех самых Морришей. Как вы понимаете, у нашей семьи есть особый дар. И благодаря этому дару я знаю, что может случиться в будущем, хотя и не знаю причин.

Мужчина недоверчиво перевел взгляд на символ клятвы, который не дрогнул, пока я говорила. Ему придется принять, что я говорю правду.

Не имеет значения, как именно работает наш дар — будь это предвидение, оно тоже неизбежно давало бы веера и вилки вероятностей от каждого значимого события.

Я рассказала практически все — о неслучившемся будущем, о катастрофе, о своих предположениях. Разве что не рассказывала, в чем заключается моя теория, так изменившая мир — но, судя по внимательному взгляду мастера, которого тот не отрывал от знака клятвы, о многом он мог уже догадаться и сам. Для гибкого ума вполне достаточно сделать допущение — а метод можно подобрать даже методом перебора.

Пожалуй, я здорово рисковала. Или нет. Опередить меня в моей же разработке ни у кого нет шансов — хотя бы потому что мне уже не надо ничего перебирать, только имитировать это для научного сообщества.

Но мне нужен был союзник — и, кажется, этот мастер может стать им с куда большей вероятностью, чем мой собственный бывший-будущий муж.

О том, что Агнешку необходимо срочно обследовать, чтобы начать лечение как можно раньше, упомянула отдельно, заставив мастера недоверчиво хмуриться. В любом случае на этом я буду настаивать — и сама предложу ей лечение в лучшей клинике. Папа не станет возражать, да и моего содержания хватит на многое.

— Вы… верите мне?

— У вас ведь нет шанса солгать, верно? — мужчина кивнул на знак клятвы. — Другое дело, что вы можете быть попросту сумасшедшей.

— Но вы мне верите, — утвердительно протянула я, пристально глядя на него. По правде говоря, такой уверенности я вовсе не испытывала. — Скажите наконец, кто делал вам предложение о сотрудничестве до меня? Вы приняли его?

— Разумеется, нет. А кто это был… — Сабо пожал плечами и обезоруживающе улыбнулся, — я не знаю. Точнее, я знаю, кто приходил ко мне. Молодой человек, назвавшийся Мареком Вежецким. Студент. Но, само собой, предложение исходило не от него.

Я прикрыла глаза. Все-таки Марек.

Но то, что кто-то стоит за ним, действительно очевидно. Это я как преподаватель могу обещать, что похлопочу о внеочередных квалификационных испытаниях, а как Морриш — могу сама заплатить за них.

Вежецкие — тоже из старых семей, однако они никогда не могли похвастаться и половиной состояния и влиятельности Морришей. Даже заплатить за постороннего мастера Марек бы смог, только если бы удалось доказать своему отцу целесообразность такой траты. А тот никогда не был ни щедр, ни расточителен, и сыновей предпочитал держать в строгости.

А еще… как ни обидно это сознавать, но полюбила я когда-то Марека отнюдь не за прозорливость и высокий интеллект. Многоходовые интриги — это не для него. Хотя участие в них и объясняет отчасти его стремительный карьерный взлет в обеих жизнях.

— Сейчас вы станете убеждать меня согласиться на предложение, чтобы все выяснить? — полюбопытствовал Сабо.

— Нет, — я покачала головой. — Если вы согласитесь, на вас тут же повесят печать о неразглашении. И вывернуться вы уже не сможете.

Это я знала точно — в будущем мне самой с большим трудом удалось расторгнуть контракт с военным ведомством. Для этого понадобились все связи семьи Морриш и немало усилий. Безвестного мастера выцарапать из объятий этой структуры не удастся точно.

— А вот о моем предложении вам стоило бы подумать. Для начала — присоединиться к моему исследованию. Я попытаюсь оформить вас как внештатного сотрудника. Это тоже может сыграть роль в переговорах с руководством университета.

Кое в чем папа прав. В двух версиях будущего маготехника здорово различалась. И разницу эту определили, по сути, изначально мы двое. Если мы будем работать вместе — кто знает, к каким новым чудесам удастся прийти в итоге?

А еще, находясь рядом, мы с большей вероятностью сможем распутать и предотвратить то, что произошло в неслучившемся пока будущем.

Разумеется, он не согласится даже на время бросить свою мастерскую. Но, в конце концов, он может какое-то время совмещать — как я совмещаю работу над диссертацией с преподаванием, а Ратко — отработку с учебой. Не так уж много его времени я и прошу… зато перспектива получить лицензию на магическую деятельность может открыть для него совсем другие возможности.

— Занятная из нас выйдет команда, — фыркнул Сабо. — Экзальтированная девица из старого рода и самоучка из Квартала мастеров.

Я вздохнула. Разумеется, он все равно не верит мне до конца. Клятва гарантирует, что я не вру, но не доказывает, что я не пребываю в собственных фантазиях. Что ж, не все сразу. По крайней мере, его, кажется, все это забавляет. И он не отказывается сразу.

— Ну, у нас еще есть лаборант.

— А с ним что не так? — мужчина наконец сдвинул на лоб гогглы и с усмешкой посмотрел на меня своими разными глазами.

— Он одержимый анималист.

— Ясно, — мастер с серьезным видом покивал. — Тогда, несомненно, годится.

Глава одиннадцатая

Не знаю, что в конечном счете сыграло роль: то ли мастер Сабо мне поверил, то ли ему просто стало любопытно, насколько я сумасшедшая и чем все это может обернуться. А может быть, просто не смог отмахнуться от предупреждения по поводу здоровья сестренки. В конце концов, она единственный оставшийся у него родной человек.

Во всяком случае, он согласился поехать со мной в университет немедленно. Я решила, что откладывать такое дело не стоит.

Ко всему прочему, если Дорин будет работать вместе со мной, в университете об этом неизбежно и быстро станет известно всем, кому это может быть интересно. Например, Мареку. И будет очень любопытно посмотреть на реакцию. Возможно, мы сможем узнать что-то новое.

— Любопытный фасон! — весело прокомментировал мастер, когда я садилась в кэб, и я кивнула.

Пока я стояла или неторопливо, степенно шла, мой наряд выглядел как самое обыкновенное платье. И только когда приходилось, скажем, подниматься на приступку или я шагала слишком быстро и размашисто, полы юбки распахивались, открывая узкие брюки. Чистая провокация, но мне действительно понравилось. Даже удобнее, чем привычные по прошлым жизням широкие брюки. И надеть можно даже в университет — придраться не к чему, строгий образ преподавателя не нарушен.

Несколько таких комплектов Дита вложила в мой заказ без примерки — и я была ей благодарна. Ничего подобного на девушках я не видела ни в Квартале мастеров, ни в какой-либо из прошлых жизней.

— Да, ваша невеста просто молодец — она придумала то, до чего я сама ни за что не додумалась бы.

— Моя… а, Дита? — мне показалось или у мастера слегка изумленно дрогнули брови? Что же у него — не одна невеста? Или просто он не считает модистку таковой? Впрочем, вполне возможно, я действительно многого не знаю о нравах людей этого круга. — Вы правы, она умница.

— Ваша сестра сейчас с ней?

— Нет, — мужчина качнул головой. — На занятиях. Она уже учится в общественной школе, — это он сообщил с заметной гордостью. — Учителя даже хвалят ее. Только когда занятий нет, приходится просить кого-нибудь присмотреть… в своей мастерской я много работаю с алхимическими зельями, и Агнешке не стоит дышать их испарениями. У нее… аллергия.

Я хмуро качнула головой. Выходит, со здоровьем девочки уже не все в порядке, если она как-то нетипично реагирует на алхимию… или дело в том, что ее брат использует в работе какие-нибудь кустарные смеси вместо лицензированных зелий?

Ох, да конечно же, использует! Как и все они там, в Квартале мастеров. Кому-то, наверное, везет обойтись без последствий. А кому-то не очень. Никогда мне не понять этой безответственности. Разумеется, это дешевле проверенных средств, на которые наложены все печати и знаки, гарантирующие безопасность. Но никакие деньги не могут стоить рисков для здоровья! Неужели они сами не понимают этого? Как могут взрослые, неглупые вроде бы, отнюдь не бездарные — судя по тому, что я видела в Квартале мастеров — люди быть настолько беспечны?

— Почему вы бросили учебу? — выпалила я наконец.

Наверное, это прозвучало бестактно. Но этот вопрос не давал мне покоя. Судя по собранному папой досье, студент Дорин Сабо отлично учился. Да, благодаря Ратко я уже понимала, что отчисление стипендиатов, наверное, не всегда может быть однозначным, кого-то могут отчислить и по ошибке… но Дорина никто не отчислял. Он ушел сам, добровольно.

В принципе, такое тоже не было редкостью. Я даже слышала такие разговоры: какой смысл тянуть весь срок обучения, тратить столько времени и средств, если по окончании обучения все равно возвращаться куда-нибудь в родное село? Денег на услуги лицензированного мага там все равно ни у кого нет. В маленьких заштатных провинциях, пожалуй, найдутся свои зажиточные люди, но там наверняка и маг уже есть, на двоих клиентуры попросту не хватит.

Конечно, мелкие магические услуги нужны всем — и крестьянам, и небогатым горожанам. И лицензия — последнее, что они спросят у мага, готового им помочь за небольшие деньги.

Так что — да, были студенты, которые поступали в университет на одну из практических специальностей, осваивали основы профессии — и бросали учебу, уезжая обратно в родные края.

— Вы серьезно? — мастер сначала чуть насмешливо изогнул бровь, однако видя, что я действительно ожидаю ответа, переспросил едва ли не враждебно. — А вы-то как думаете?

— Не могу предположить, — я пожала плечами. — Я знаю, иногда бросают учиться студенты, планирующие вернуться в свои провинции — считают, что им лишнее образование попросту не нужно. Но вы живете в столице. Вы что-то изобретаете. И лицензия бы вам точно не повредила. Да и, как я заметила, вы ничего не имеете против ее получения.

— Считают, что им не нужно? — медленно со злостью повторил мастер. — Вот как думают золотые мальчики и девочки из старых семей, да?

Вот теперь я тоже разозлилась. Слишком много сил мне пришлось потратить, чтобы ко мне перестали относиться как к «золотой девочке из старой семьи».

В конце концов, у нас в королевстве равные права! И возможности тоже. Даже не имея ни гроша за душой и происходя из самой бедной семьи, можно получить образование, занять любой самый высокий пост.

Да, во многих странах на континенте все иначе. Там есть аристократия, которой изначально позволено куда больше, чем простолюдинам. К ним даже обращаться следует как-то по-особенному. Но ведь у нас не так! Старые семьи — не аристократия в полном смысле слова.

Старые семьи — это… просто часть истории страны. Или даже мифологии.

По легенде, когда-то, тысячи лет назад, здесь были бесплодные земли, на которые не претендовали даже живущие в других частях континента варварские племена. А потом откуда-то появились несколько десятков человек… кто-то говорит, что они были любимцами богов, которые щедро их одарили. Кто-то уверяет, что они прибыли с далеких звезд. А кто-то — что выпали из портала в другой мир. Последняя теория представляется мне наиболее вероятной — хотя бы потому что магия этих людей не была похожа на магию нашего мира. У каждого из них был какой-то свой, совершенно уникальный дар — и это выглядело настоящими чудесами. Они-то и основали королевство на месте пустынных степей и изменили эти края, а их предводитель стал первым королем. Потомков тех пришельцев неизвестно откуда и называют теперь старыми семьями.

Постепенно их кровь смешалась с кровью варваров и разбавилась. Теперь у нас, праправнуков основателей, есть и самая обычная магия — такая же, как у жителей всего континента и островов. А вот родовые дары ослабли, да и достаются теперь не каждому в роду.

Скажем, согласно уже семейной легенде, далекий предок Морришей мог возвращаться в прошлое не после смерти, а в любой момент по своему желанию. Конечно, с таким даром он мог быть… не то чтобы всемогущ и неуязвим, но недалеко от того. Никогда не совершать ошибок, всегда иметь возможность все исправить или узнать заранее. Не знаю, правда это или нет, но если так, то родовой дар Морришей сейчас — лишь жалкий отголосок могущества нашего предка.

И да, у нас традиционно уважают старые семьи. Большинство из них богаты. И родовые дары дают некоторые преимущества. Кое-кто из таких родов заседает в Королевском совете — наряду с людьми самого простого происхождения, между прочим. А еще есть некоторые традиции, связанные с браком и рождением детей в старых семьях — это и отличает нас от всех остальных.

Но работаем мы наравне со всеми. Те же Вежецкие всегда служили в армии и никогда не уклонялись от своего долга. Морриши всегда держали множество предприятий.

И училась я точно так же, как все. Своим умом. На одном курсе с детьми самых обычных лавочников. Никогда не задирала нос. Для меня всегда имели значение интеллект и образованность собеседника, а не его происхождение!

Но «золотой девочкой» меня не раз называли. Сначала — пока училась. Потому что почти бездарок, с минимальным резервом и, как вскоре выяснилось, врожденной неспособностью к его увеличению. Кто-то поговаривал, что, не будь я Морриш, меня вообще не приняли бы в университет, да еще на два года раньше обычного возраста.

Потом — когда начала уже преподавать. И когда выпускала первые статьи в научных журналах. Надо мной смеялись, называли оторванной от жизни наивной мечтательницей — я ведь «золотая девочка из старой семьи». Разве что декан Вуйчик всегда верил в мои способности — ну так он видел, что я действительно училась и работала, как одержимая. И все равно, как я понимала теперь, относился к моим «фантазиям» довольно снисходительно. Просто видел во мне потенциал.

Я не просто так снимала скромную мансарду и жила подчеркнуто не лучше других преподавателей — все пыталась что-то доказать, не хотела выделяться.

Злость накатила — и тут же схлынула. Да, в первой жизни я потратила немало сил, пытаясь что-то доказывать всем вокруг. Но сейчас мне это попросту не нужно. Главное — я знаю, кто я есть. И мнение окружающих ничего в этом не изменит.

Вот только еще я не раз уже убеждалась, что за две прошедшие жизни очень многого умудрилась не увидеть вокруг себя. В первой была слишком погружена в научный мир. Во второй — вообще почти не выходила из дома. И теперь я знала будущее, но, похоже, до сих пор не знала людей.

— Так объясните мне, как следует все понимать на самом деле, — спокойно попросила я, глядя мастеру в глаза.

11.2

Мастер со свистом втянул в себя воздух — и выдохнул, явно успокаиваясь под моим пристальным взглядом. Хорошо.

— Как по-вашему, — он дернул уголком рта, — много ли у этих студентов — стипендиатов из провинции, как я понимаю — шансов остаться в столице?

— Столько, сколько и у всех остальных, — возразила я. — Да, местным жителям, несомненно, проще. Но каждый из них, доучившись и получив диплом и лицензию, может устроиться на работу или даже открыть собственное дело и снять квартиру. Как сделала я сама.

— Вы сами, — с демонстративно-понимающим видом покивал мужчина. — А теперь попробуйте вообразить на минуточку, что вы сами вдруг лишились всякой поддержки от свой замечательной семьи. Вы заканчиваете университет. Из общежития вас в тот же день выставляют. Найти работу — дело не одного дня. И даже когда вы ее найдете — никто не заплатит вам в тот же день. Ждать денег придется еще месяц. И все это время вам придется где-то жить и что-то есть. И приходить на свою работу в пристойном виде, а не таком, будто вы ночевали под забором. В реальности дело все равно кончится тем, что вы будете вынуждены возвращаться туда, откуда приехали — если, конечно, у вас остались еще деньги на билет. Студенты, которые бросают университет, не доучившись последние курсы, просто все это отлично понимают. Им все равно придется возвращаться. И даже в провинции — особенно в провинции! — найти достойное место работы для лицензированного мага, не имея каких-либо связей, не так просто. Эти студенты предпочитают возвращаться до того, как из общежития их выкинут. А еще у многих из них есть семьи. Родители, братья и сестры. И помогать им со своей стипендии они никак не могут. И предпочитают начинать работать, как только чувствуют себя в силах изготовить приемлемый артефакт для отпугивания крыс или зелье для борьбы с саранчой — то, что им реально понадобится. Эти студенты — просто реально смотрят на вещи, потому что мечтать о прекрасном будущем можно не в их положении.

Я едва шевелилась, выслушивая эту отповедь. Это… действительно звучало ужасно. За аренду моей мансарды заплатил отец. Потом, конечно, я принципиально и демонстративно жила исключительно на свою университетскую зарплату — весьма скромную. Но я как-то никогда не задумывалась о том, как важна была эта поддержка на самом старте. И все-таки…

— Работу в университете мне предложили сразу, — я не столько возражала, сколько пыталась все расставить по местам для самой себя. — И многим талантливым студентам, в том числе стипендиатам, рабочие места предлагают еще до окончания университета.

— И многим с вашего курса предложили?

— С моего — никому… для теоретиков вообще работы немного, но на теорию и не поступают, чтобы проучиться пару курсов. А из моих знакомых ровесников, — я прикрыла глаза, мысленно подсчитывая, — четверым. Боевик, алхимик и пара бытовиков.

Наверное, боевика можно было и исключить из списка — в этом времени Марек еще не закончил университет. Но, во-первых, предложение о работе он, скорее всего, уже получил. А во-вторых, без него список выглядел бы совсем куце.

— Вот видите, — мастер Сабо невесело усмехнулся. — На это могут рассчитывать единицы. А звезды с неба хватает далеко не каждый. Повторюсь — они просто реально смотрят на вещи… и на свои шансы.

— Но вы, кажется, вполне… хватали звезды с неба, — я решила напомнить, с чего начался этот разговор. — И на многое могли бы рассчитывать. Так почему все-таки ушли из университета вы сами?

Мой собеседник отвернулся, будто внимательно разглядывая проплывающую мимо улицу, и на какой-то миг мне показалось, что ответа я так и не дождусь.

— А у меня не было выбора. Родители погибли, на руках осталась сестренка. В студенческой столовой ее бы не стали кормить. А учиться и одновременно зарабатывать достаточно, чтобы достойно содержать ребенка… может, кто-то и смог бы. Я не справился.

Все это звучало так просто и так… почти самоочевидно. Наверное, я могла бы додуматься до всего этого и сама — если бы логически рассуждала о судьбах людей, а не только о закономерностях магических потоков. Если бы это… хоть сколько-то интересовало меня.

Я сглотнула. Жгучим стыдом буквально ошпарило — так, что трудно стало дышать. Я так всегда презирала тех, кому, как я считала, не хватало ума или воли, чтобы, имея магию, получить соответствующее образование — а с ним и любые возможности. Я искренне всегда считала, что эти возможности есть у всех. Потому и обитатели Квартала мастеров представлялись мне… просто безответственными людьми, не думающими о последствиях своих действий.

…Пожалуй, не повредило бы прежде посмотреть в зеркало…

И тут же одернула себя. Хватит. Я уже прожила одну жизнь, изводя себя и обвиняя во всем. Сейчас — время не казниться, а исправлять ошибки.

— Простите, — я пристально посмотрела на Сабо. — Я… полагаю, видела ситуацию не с той стороны.

Мастер ответил прямым взглядом, а потом молча кивнул, чуть расслабив плечи. Видимо, это должно было означать, что извинения приняты.

Кэб остановился, и Сабо, не оглядываясь на меня, соскочил с подножки и остановился, разглядывая ворота университетского городка. Наверное, не рассчитывал, когда-нибудь войти в них снова.

— Постойте, — я спустилась сама, не дожидаясь, подаст ли он руку. Вспомнилось вдруг кое-что. — Вы сказали, что ваша сестра на занятиях… но я готова поклясться, что слышала ее голос!

— О, — мужчина, бросив на меня взгляд, пожал плечами. — Да… я испытываю записывающий артефакт нового типа, с воспроизведением без громоздких специальных устройств вроде патефонов. Пока записи выходят совсем короткими и с искажениями… словом, неважно. Это просто… игрушки.

Я хмыкнула. Выходит, мастер Сабо не перестает что-то изобретать.

— Не скажите… если, скажем, соединить ваши короткие записи с почтовой шкатулкой… что ж, вам тем более пригодится лицензия.

11.3

Первым, что встретило нас за воротами академгородка, было конское ржание. Определенно нервное и недовольное. А еще — топот, крики и чей-то визг.

Как тут же выяснилось, топотал (а также скакал, ржал, вставал на дыбы и взбрыкивал) мой старый знакомец — Белый Ветер. Визжала парочка студенток. В унисон им выводила рулады престарелая кэри Нигон — комендант женского студенческого общежития. Кричали сразу несколько голосов — и несколько же магов пытались набросить на беснующегося коня чары парализации. Однако Белый Ветер был как заговоренный: он умудрялся мгновенно затормозить и вильнуть в сторону каждый раз. Будто видел летящие в него ленты магии.

При этом, судя по всему, магические знаки нет-нет да достигали цели. Просто не той, в которую их создатели надеялись попасть. Но какой-нибудь достигали. Так что предшествующий путь Белого Ветра можно было проследить по статуям студентов и преподавателей, замерших там и сям в самых причудливых позах.

Разумеется, знакомую рыжую макушку я разглядела сразу. Ратко крутился, размахивая руками, чуть ли не под копытами коня, так что оставалось только гадать, каким чудом его до сих пор не затоптали и не обездвижили.

Что не менее удивительно, практически параллельно с рыжим анималистом крутился еще один молодой человек, еще более худощавый и на голову ниже него — и умудрялся не только не попадать под копыта, но и орать на Ратко.

— Это…что? — с непередаваемым выражением на лице поинтересовался Дорин Сабо. Да… неверное, цирк с конями — не, что ожидаешь увидеть первым делом, направляясь в храм науки.

— Наш лаборант, — откликнулась я самым светским тоном, на какой только была способна. — Очень талантливый юноша. Выводит единорогов.

Возникла секундная пауза.

— Куда? — уточнил наконец Сабо. — Куда он их выводит?

— Ну, в целом выводит, — я покрутила руками в воздухе. — Разводит… возрождает!

— А, — понимающе показал мастер. — Я сразу так и предположил. А вам не кажется, что ему стоит еще подумать над методологией?

— Ну что вы, — я пожала плечами. — Поверьте, мальчик прогрессирует на глазах! В прошлый раз дело закончилось массовым звериным побегом и забегом по городу.

— Так вот что это было!

Тем временем на дорожке произошли изменения. Откуда-то выскочила троица студентов-боевиков — Марек и его приятели. Мгновенно сориентировавшись, они сформировали огненную стену — и конь едва в нее не влетел, лишь в последнюю секунду успев встать на дыбы.

В этот-то момент корпулентная кэри средних лет — одна из преподавательниц с факультета анималистики, если мне не изменяет память, и сумела наконец накинуть чары — и Белый Ветер замер, стоя на двух копытах.

Зрители и зеваки выдохнули. А корпулентная кэри, Ратко и оравший на него мелкорослый юноша разом развернулись и принялись… орать на боевиков. Едва ли не хором. Марек с приятелями наверняка считали себя героями-спасителями, но вот о безопасности ценного коня как-то не задумывались.

— А что, слухи докатились даже до Квартала мастеров? — полюбопытствовала я, наблюдая эту картину.

— О, слухи разошлись по всему городу. Причем в процессе, как вы понимаете, обросли невероятными подробностями. Болтают уже о целом табуне сказочных не то единорогов, не то жирафов, сбежавших из секретных лабораторий.

— Носорог, — пробормотала я. — Там был носорог.

— Ну надо же! — восхитился Сабо. — Все-таки нет дыма совсем без огня! Кстати, в газетах об этом казусе тоже писали. Но до того туманно, что слухи про жирафов и то выглядели достовернее. А еще какой-то журналист писал, что направил в городское управление предложение в честь этого события организовать ежегодные скачки прямо на городских улицах. С участием самых разных животных и без жокеев. Это, мол, может стать эксклюзивным и уникальным мероприятием, которое привлечет к нам туристов.

— Звучит довольно бредово, — честно сказала я. — Без жокеев все поскачут куда захотят. Или пойдут. Или остановятся. Кто вообще дошел до финиша, тот и победил? Да и как можно сравнивать скорость разных животных? А безопасность горожан как обеспечивать?

— Да, того журналиста сразу высмеяли, — кивнул Сабо. — Но, если честно, это звучит настолько бредово, что такое стоило бы сделать.

Между тем события на дорожке у ворот продолжали развиваться. Троица боевиков под руководством кэри анималистки, пыхтя и багровея от натуги, левитировала коня. Следом за ними плелся Ратко — не менее багровый и заранее вжавший голову в плечи в ожидании взбучки.

Глава двенадцатая

— Итак, вы надеетесь, что магический поток можно… расщепить? — Дорин Сабо с комфортом устроился за одним из столов в лаборатории, расчищенной и до блеска отмытой моим рыжим лаборантом, и просматривал мои заметки.

— Нет, — откликнулась я. Я устроилась напротив — не слишком удобно, но мое привычное место занял мастер. Что ж, над рабочими местами мы еще подумаем. — Не надеюсь. Я знаю, что его можно расщепить. Осталось только подвести теоретическую и экспериментальную базу, чтобы можно было запатентовать методику. Теоретическую — мне нужно только расписать и оформить. Что касается экспериментальной, этим занимается Ратко… уже знакомый вам юноша. Он появится позже… и, надеюсь, объяснит, что опять натворил.

Последнее я пробормотала себе под нос.

— Вот как… и какое же место вы отводите мне? И, кстати, — вы действительно полагаете, что я и сам бы додумался до того же самого?

— Нет, — я снова качнула головой. Мою теорию во втором варианте развития событий так никто и не выдвинул — а значит, и не доказал. — Вы… вероятно, экспериментальным путем — случайно или намеренно — наткнулись бы на один из методов такого расщепления и использовали его… в одной установке. Сложно сказать, поняли бы вы, как именно это работает, или нет. Но поскольку у вас бы не было теоретического обоснования самого принципа, распространить его на другие области применения магии вы не смогли бы. Или, возможно, просто не успели. Откровенно говоря, я не знаю, что именно использовали бы вы. Возможно, вам удалось… то есть удалось бы найти принципиально другую технику расщепления.

— Методом ненаучного тыка, — с серьезным видом кивнул Сабо.

— Приблизительно, — хмыкнула я.

В деканате мы уже побывали — точнее, даже в двух деканатах. На факультете теории я оформила Сабо как подсобного рабочего — благо, заранее это согласовала. А на факультете артефакторики мы подали заявку на внеочередное прохождение испытаний на получение магической лицензии — под мое поручительство. Необходимую сумму я тоже внесла сразу. Декан артефакторного факультета, разумеется, удивилась, однако заявку утвердила.

— Ратко сейчас перебирает магически инертные материалы в разнообразных комбинациях и с использованием всевозможных дополнительных и предварительных магических знаков. Чтобы можно было зафиксировать это в исследовании.

Магически инертных материалов на самом деле не так уж мало — некоторые камни, металлы, встречаются растения. Есть даже жидкие вещества, обладающие этим свойством.

На самом деле полностью или частично магически инертные материалы ведут себя при взаимодействии с магическими потоками по-разному: одни рассеивают их, другие отражают, третьи — нейтрализуют. При этом фактически это взаимодействие никто специально не изучал. В артефакторике такие материалы непригодны. Большинство из них, если и используются магами, то только для создания своего рода изоляции — скажем, если необходимо удержать границы магического воздействия, и для этого годятся только полностью инертные вещества. Но мне нужно было найти то, что сможет не просто изолировать, а рассечь магический поток, причем без потери энергии. То есть способно частично пропустить через себя магию, но в ограниченном объеме, отразив излишек на самого мага.

В теории я высчитала искомые параметры, необходимые коэффициенты отражения и рассеивания. Оставалось только найти материал, который бы им соответствовал.

Нужное решение я в своей первой жизни нашла почти случайно.

Кольцо с зумрином хранилось в моей шкатулке среди немногочисленных украшений — я всегда была совершенно равнодушна к драгоценностям, что приводило в отчаяние мою маму. И это кольцо — тоже приводило. Потому что оно — никакая не драгоценность, а дешевая бижутерия. Я увидела его в детстве на одном из пестрых прилавков во время уличной ярмарки, где мы гуляли с родителями. Простое медное колечко, выкованное в форме свернувшегося узкого листика с единственной зеленой капелькой «росы» из зумрина — поделочного камня, только на первый взгляд напоминающего изумруд. Оно очаровало меня тогда, хотя надеть его я могла разве что на большой палец. И папа без возражений купил. Мама все переживала, что у меня ужасный вкус: мало того, что дешевка, так ведь еще и медь — с моим-то холодным типажом!

Но как бы там ни было, то колечко нравилось мне по сей день. Надевала, конечно, редко, оно в самом деле не соответствовало моему статусу и мало к какой моей одежде подходило. Да и в целом кольца я носила редко, особенно когда предстояли лабораторные опыты. Но в тот день почему-то надела. И частью эксперимента оно стало действительно почти случайно — я вдруг вспомнила, что зумрин тоже считается частично магоинертным материалом и решила — почему бы и нет? Кристалла зумрина у меня не было, и я использовала свое кольцо. И оказалось, что именно в сочетании с медью, обладающей отличной магопроводностью, зумрин дает тот самый эффект. Пришлось еще немало поэкспериментировать, чтобы найти оптимальный угол направления магического потока, выработать схему работы с собственной энергией — как оказалось, для идеального расщепления распределять ее на выходе все же надо чуть иначе, чем при привычной работе — не так, как получается естественным образом.

В итоге все, что нужно магу, чтобы в повседневном применении использовать расщепленные чары, — это освоить особую технику концентрации потока и, разумеется, иметь при себе зумрин, предпочтительно в медной оправе, чтобы пропускать поток через него.

Разумеется, для артефактов и магомеханических устройств постоянного действия пришлось разрабатывать специальные расщепители, причем в каждом случае — отдельные, поскольку необходимо было рассчитывать еще и взаимодействие зумрина и меди с материалами, из которых изготовлено это устройство, с учетом их магопроводности. Но этим занимались уже преимущественно маги-практики, которым я давала ограниченные права на разработки, оговаривая каждый раз назначение будущего прибора или артефакта.

А колечко с зумрином я стала тогда носить, не снимая. Во второй жизни хотела было его выбросить, но… не смогла. Оно стало практически частью меня. Как и привычка использовать магию в самых обычных бытовых ситуациях — с моим резервом я не могла этого делать так просто, как более сильные маги. Я все-таки оставила его. И именно его отсутствие на пальце — первое, что бросилось мне в глаза в этой, третьей жизни. Его я надела, как только вернулась в тот день в свою мансарду.

Сейчас крупный кристалл необработанного зумрина стоял на одной из полок на лабораторном стенде — как и моток медной проволоки рядом. Это — для последнего этапа экспериментальной части исследования, который я буду проводить сама.

— Вы так и не ответили, кэри Морриш, — вклинился в мои мысли голос мастера Сабо. — Зачем все это нужно мне — кажется, очевидно. А вот для чего я понадобился вам, мне все еще неясно до конца. Насколько я успел познакомиться с вашей братией и учитывая все, что вы рассказали мне, я понимаю, что я для вас — в каком-то смысле конкурент. Правда, довольно слабый конкурент, поскольку вы утверждаете, что опередить вас мне все равно не удастся. Так какую роль вы отводите мне?

12.2

Друзья, спасибо вам за терпение! На всякий случай, если вдруг вы не видели закрепленного комментария: после Нового года я заболела, подхватила какой-то вирус и больше недели пролежала с температурой. Сейчас наконец-то прихожу в себя и возвращаюсь в привычный график. Постараюсь дальше не выбиваться из него. И поздравляю вас с прошедшими праздниками и предстоящим Старым Новым годом!

…Если бы только я сама могла ответить себе четко на этот вопрос! По большому счету — я прежде всего рассчитывала, что, устранив (а точнее, использовав самостоятельно) возможные рычаги влияния на этого человека — от запугивания судьбой сестренки до соблазнения перспективами и возможностями — я смогу обезопасить от него мир. Вдобавок — я надеялась, что, находясь рядом, мы с большей вероятностью сможем вычислить, что именно произошло в наших прошлых судьбах и почему.

А если из угрозы Дорин Сабо превратится в союзника, это можно считать приятным бонусом.

— А вам, кэр Сабо, — взвешивая каждое слово, произнесла наконец я, — я даю карт-бланш. Однажды вы опытным путем наткнулись бы на способ расщепления потоков… спустя много лет и не имея никакой возможности применить этот способ для чего-то полезного. Я даю вам его сейчас. За нами с Ратко — теория и доказательства. За вами — практика. Вы, пожалуй, лучший механик-артефактор, какого мне когда-либо доводилось встречать, без шуток. И у вас первого в руках — инструмент, с помощью которого можно изменить мир. Творите.

— То есть, — недоверчиво начал он, — вы предоставите мне возможность фактически бесконтрольно работать с вашим еще не запатентованным открытием?

Я понимала его сомнения. Это был огромный риск для меня. Не думаю, что на такое пошел бы хоть кто-то из моих коллег.

Магическое патентное право — палка о двух концах, и для магов-практиков — в первую очередь именно изобретателей в области механики и артефакторики, да и алхимиков-исследователей — оно всегда было непреходящей головной болью. Разумеется, главная задача магического патента — защитить права изобретателя или первооткрывателя. Но есть и другая сторона вопроса: одновременно эта защита нередко тормозит прогресс.

Скажем, я в первой жизни открыла принцип расщепления потоков магии, а затем разработала и запатентовала метод такого расщепления. При этом я сама — не практик, я не занимаюсь непосредственно созданием механизмов и артефактов. А каждому, кто занимается и хотел бы использовать в своей работе мой метод, необходимо было мое разрешение с личным магическим оттиском. То есть маги даже с другого конца мира были вынуждены приезжать ко мне, рассказывать о своих проектах и просить разрешения. Каждый. И от каждого такого изобретения с использованием моего метода я вдобавок должна была получать отчисления при его коммерческом использовании. Наверняка без всех этих ограничений прогресс развивался бы куда более быстрыми темпами.

С другой стороны, магическое сообщество все равно ни за что не пойдет на то, чтобы отказаться от системы патентов. В конце концов, те же маги-практики защищают свои изобретения тем же способом.

Но здесь и сейчас мой метод еще не защищен патентом. Его вообще не существует для магической общественности. Что бы Сабо ни создал сейчас на его основе, он не обязан будет даже делиться со мной доходами. Более того — имей он прямо сейчас магическую лицензию, он вполне мог бы заявить о своем первенстве в моем же методе, попытавшись опередить меня.

При текущем раскладе сделать этого он, конечно, не может. Но может при желании подпортить мою репутацию после, уже получив лицензию, если заявит, что якобы был первым — и сможет в доказательство предъявить свои работы.

Я усмехнулась. Дорин Сабо принципиально не продавал никому права на свои изобретения. Да, это говорит о том, что у него есть собственные амбиции. Но не только об этом. Тот, кто так трепетно относится к собственным детищам, едва ли захочет прославиться за счет чужого.

А кроме того — у Дорина Сабо более чем достаточно собственных идей. Зачем ему присваивать чужие?

— Вы поняли все верно, — я уверенно кивнула. — Правда, как вы понимаете, будет считаться, что вы работаете под моим кураторством и научным руководством, в качестве стажера и в процессе подготовки к лицензионной комиссии. А сразу после получения лицензии сможете оформить патенты. Для начала на вашем месте я усовершенствовала бы ваш магофон. Подумайте — он может работать на любых расстояниях. Потом… впрочем, думаю, вы сами найдете, к чему можно приложить такие возможности.

Ответить Сабо не успел, поскольку в этот момент дверь лаборатории распахнулась, и в нее ввалился мой лаборант… правда, лаборанта я в нем опознала не в первую секунду. Ратко оказался до того пропылен, что даже приметная масть взъерошенных волос угадывалась не сразу, одежда в полнейшем беспорядке, сюртук местами порван, шейный платок сбился набок, а на лбу…

Недоверчиво присмотревшись, я едва удержалась от не слишком воспитанного замечания. А вот Дорин Сабо сдерживать себя не стал — присвистнул.

Это же не может быть… копыто, правда?

Увы, отчетливо отпечатавшийся на лбу след подковы — даже с проступающими гвоздиками! — практически не оставлял шансов воображению.

…Поразительно крепкая голова у моего лаборанта!

— Ясного дня, кэри Морриш! — привычно-жизнерадостно возвестил юноша и широко улыбнулся, похоже, искренне не замечая собственного вида. — Простите, я немного задержался на отработке в зверинце. Вы просто не поверите!..

— Кэр Милич, — осторожно начала я, — у вас на лбу… эээ…

— А, — парень, потерев лоб, махнул рукой. — Мы немного повздорили. Ерунда!

— С конем? — я приподняла бровь.

— И с ним тоже, — вздохнул Ратко. — Зато я теперь точно знаю, что был прав!

12.3

В чем был прав Ратко, он мне тут же немедленно и поведал, по обыкновению бурно жестикулируя и едва не подпрыгивая от восторга.

Как показало углубленное исследование — и только Ратко знает, чего это исследование стоило ему лично — у Белого Ветра действительно был собственный магический контур. Не внешний, не встроенный в генетическую структуру манипуляциями магов-анималистов — а свой, врожденный. Как у человека-мага, разве что очень слабого мага, слабее даже меня — поэтому его магический фон никогда и не привлекал внимания, воспринимаясь как остаточный от использованных защитных заклинаний.

Разница заключалась в отсутствии точки концентрации силы — магического источника, который позволяет человеку использовать магию сознательно. Фактически этот конь — природный живой артефакт с замкнутой структурой. На что он использует собственную магию — пока можно только предполагать. Возможно, например, он чуть быстрее других животных восстанавливается после травм. Или магия дает ему повышенную выносливость — не зря же он чемпион.

Проблема с его магической структурой в том, что она очень медленно восстанавливается. Как и у артефактов, постепенно заряд энергии рассеивается. Как у людей-магов, он так же постепенно самовосстанавливается. Только уж слишком постепенно. И вот поэтому-то с Белого Ветра так быстро «слетают» все защитные чары — на самом деле он их попросту впитывает, встраивая «халявную» магию в собственную энергетическую структуру. Возможно, будь предполагаемый потомок единорогов обычным конем, ездовым или рабочим, его врожденный магический контур со временем попросту затух бы естественным путем. Но скаковых лошадей буквально заматывают в защитные чары, как в кокон, перед каждыми скачками и даже в процессе тренировок — так что структуры Белого Ветра получали регулярную подпитку.

Ратко предположил, что у собственно единорогов — далеких предков Белого Ветра — энергетическая структура могла быть полноценной, сравнимой с человеческим магическим источником, хотя, вероятно, и устроенной иначе.

Соответственно, можно предположить, что и необычный облик, и специфические свойства единорогов, о которых мы можем судить исключительно по легендам, обусловлены именно магической природой этих животных. А значит, чтобы восстановить вид, нужно понять, какой должна быть эта самая магическая структура. Тогда можно будет попытаться модифицировать геном, усилить нужные наследственные признаки и, возможно, через несколько поколений получить жеребят исчезнувшего вида.

Подозреваю, что восстанавливать предполагаемую магическую структуру волшебного коня следовало бы сначала в теории, с формированием объемной схемы-копии и осторожным прощупыванием предполагаемых дефектов. Но Ратко был юн и нетерпелив, и ему очень хотелось достичь каких-то зримых результатов здесь и сейчас. Поэтому не слишком долго сомневался, когда ему пришло в голову провести самый простой и очевидный на первый взгляд эксперимент: накачать Белого Ветра магией под завязку, до предельного для него и недостижимого в обычном режиме уровня — и… подозреваю, просто посмотреть, что из этого выйдет.

Не то чтобы я его так уж осуждала. Решение выглядело действительно очевидным. И будь я сама в его возрасте… то есть будь я на самом деле в своем нынешнем возрасте… в общем, не уверена, что сама удержалась бы на его месте.

Советоваться с научным руководителем Ратко благоразумно не стал. Потому что тот наверняка запретил бы без миллиона предварительных проверок и подготовительных мероприятий. И вообще предаваться греху подпольного экспериментаторства студент предпочел без лишнего шума… ну, он надеялся обойтись без лишнего шума. Просто пошел на свою обычную отработку провинности в зверинце и вместо чистки загонов прокрался к будущей жертве своего неуемного научного любопытства.

В целом я бы сказала, что сделал Ратко все правильно: он использовал схемы и плетения, которые применяют в медицинской магии для истощенных магов, чтобы восстановить резерв в кратчайшие сроки. Просто максимально растянул схему и накинул на коня…

Точнее, он думал, что только на коня.

Как выяснилось, факультет анималистики, заключив договор с ипподромом и владельцем Белого Ветра об «аренде» чемпиона для научных исследований, был вынужден также согласиться на допуск на территорию зверинца для чемпионского жокея. Лошади скаковой породы — действительно особенные, и мало кого признают и подпускают к себе. Жокей обычно закрепляется за тем или иным животным, и никого постороннего на своей спине такой конь попросту не потерпит. И оставлять такое животное без регулярных тренировок тоже нельзя. Словом, пришлось договариваться о том, что жокей Белого Ветра будет его навещать и заниматься с ним.

И в тот самый момент, когда к стойлу со скаковым конем приближался движимый порочной научной страстью анималист, в этом же стойле общался со своим питомцем жокей. Как все жокеи — крохотного роста, хрупкий и жилистый. В целом, неудивительно, что долговязый Ратко не заметил его. Возможно, в тот роковой момент профессиональный наездник зачем-то пригнулся. Или его попросту загораживала массивная туша коня… или просто мой лаборант не слишком обращал внимание на что-либо вокруг, захваченный своей высокой целью.

Так или иначе, когда он кинул свои восстановительно-медицинские чары с максимальным зарядом, на какой был способен, накрыло ими не только коня. И жокею, пожалуй, крупно повезло, что основной удар принял на себя все-таки конь. Потому что, в отличие от Белого Ветра, жокей не был ни магическим животным, ни магом, и к усваиванию магической подпитки способен, соответственно, тоже не был.

…В первое мгновение Ратко показалось, что эксперимент его увенчался невиданным, но неожиданным результатом: конь вдруг заорал человеческим голосом. Причем орал он отчетливо нецензурное.

А потом, не дав экспериментатору времени впечатлиться поразительным успехом, из-за крупа коня выбрался, собственно, отчаянно матерящийся жокей со стоящими дыбом волосами. Сам жокей тоже в целом стоял дыбом, а одежда на нем потрескивала от магических разрядов. Конь, подумав пару секунд, тоже встал дыбом и одним небрежным взмахом копыт смахнул недавно восстановленное ограждение своего стойла.

Часть дальнейшего представления я, собственно, и застала на дорожке университетского парка. В его финале, как выяснилось, боевики во главе с Мареком почти долевитировали коня до стойла (едва не размотав на это дело свои немалые резервы — конь все же весит изрядно и конфигурация у него не самая удобная для переноски). А потом красавец Белый Ветер отмер прямо в воздухе, успев «впитать» и парализующие чары. И рухнул, молотя копытами, едва не на головы боевикам. Кажется, где-то в этот момент Ратко и получил копытом по лбу. Впрочем, любознательного анималиста это обстоятельство не только не остановило, но и не особенно смутило.

…Коня в стойло в итоге все же загнали. И на месте Ратко я бы, пожалуй, постаралась не встречаться в темном переулке с боевиками. Насколько я знаю Марека, месть его может быть… впечатляюща. Что-то я уже слегка опасаюсь за своего анималиста.

…Даже любопытно, каким образом бедолагу Ратко будут наказывать теперь, когда его отработки уже и без того расписаны до горизонта и немного дальше?

Впрочем, самого экспериментатора, похоже, вообще абсолютно ничего не смущало. Потому что главное он успел увидеть: пусть магический заряд достался коню не весь, частично Белый Ветер действительно «впитал» его, и на какое-то время его энергетические каналы почти заполнились. Так что предусмотрительно надевший гогглы экспериментатор успел-таки что-то там важное углядеть. Более того — судя по тому, с какой скоростью с коня слетели парализующие чары, по мере заполнения энергетических каналов скорость, с которой он «засасывал» магическую энергию, не снижалась, а, наоборот, возрастала. И, кажется, Ратко уже пытался строить по этому поводу какие-то гипотезы. Правда, пока не мог их внятно сформулировать, поскольку слишком захлебывался восторгом.

— А мне-то университет казался довольно унылым местечком, — пробормотал за моей спиной Дорин Сабо.

— Да, я тоже начинаю думать, что не умела в студенческие годы веселиться как следует, — покивала я, не оборачиваясь.

— А это еще что⁈ — Ратко, только что с энтузиазмом размахивавший руками, подпрыгнул на месте, лишь теперь заметив «лишнего» человека в нашей лаборатории, и с подозрением уставился на мастера.

Глава тринадцатая

Дверь захлопнулась чуть резче, чем если бы ее просто прикрыли, и я несколько секунд еще смотрела на нее, не мигая. Это что сейчас было?

То есть… нет, внешне вроде бы все благопристойно. Правда, мой лаборант, обнаружив неожиданного свидетеля своего рассказа, отчего-то преисполнился какой-то непонятной подозрительности… я бы даже сказала — враждебности. И новости о том, что мастер Сабо, готовящийся к получению лицензии, будет теперь работать с нами, отчетливо не обрадовался.

Как не обрадовался знакомству и Дорин Сабо. Тоже вдруг преисполнившийся подозрительности. И в итоге как-то очень быстро удалившийся — мастер заявил, что ему необходимо тщательно обдумать направление своей дальнейшей работы в свете моей теории. А думается ему лучше, разумеется, в собственной мастерской.

И… что это сейчас было⁈

Неужели… может, Ратко, как и мне совсем недавно, свойственны предубеждения в отношении мастеров?

Хотя… странно вообще-то. Он ведь сам едва не вылетел из университета. Нет, в Квартал мастеров он, конечно, не попал бы — специальность не та. Квартал мастеров — место, где официально обитают механики и фабриканты… а на деле — еще и артефакторы и алхимики — нелегалы. Все об этом знают. Все отлично представляют, куда обращаться, если нужен амулет или зелье без гарантий, зато подешевле. Стражи порядка наведываются туда с ревизиями, как к себе домой, но обычно безрезультатно. У каждого мастера-нелегала найдется вполне законное дело — вроде той же ремонтной мастерской Сабо. Да и взятки там наверняка платятся немалые.

А вот анималисту там делать в самом деле нечего. Издержки непрестижной специальности, — тут, как и с теормагом, без лицензии совсем немного остается возможностей. Разве что поехать куда-то в село, повышать удойность коров. Только вряд ли фермеры будут много платить. Ну или — как Ратко предлагали, на подпольные звериные бои.

Но так или иначе, предубеждений к мастерам Ратко не должен бы испытывать… наверное?

— Кэр Милич? — настороженно произнесла я наконец. — Вы не хотели бы… объясниться?

Ратко какими-то тоже чересчур рваными движениями смешивал ингредиенты в колбе — по плану работ у него сегодня опыты с магинертными жидкостями и зельями.

— А что объяснять? — фыркнул он, устанавливая колбу над нагревательной плитой. Наклонился к плите, одновременно сдвигая со лба на глаза гогглы и внимательно всматриваясь в значения температур. Удовлетворенно кивнул, перевернул песочные часы и отступил от лабораторного стола, стягивая с рук перчатки. Все верно, теперь смесь должна нагреться и прокипеть несколько минут, чтобы компоненты приобрели нужные свойства.

А тем временем — остается только ждать. Можно сидеть над столом, напряженно всматриваясь в жидкость. Так обычно делают первокурсники, для которых каждое магическое действие — в новинку, а все, происходящее в лаборатории, — таинство.

Ратко со скучающим видом подошел к окну и взгромоздился на подоконник, не глядя на меня. Основы алхимии и практического зельеварения проходят на всех факультетах — а на анималистике это вообще сквозной курс на все годы обучения. Само собой, к старшим курсам всякий пиетет к обыденным магическим действиям теряется. Зелье меняет цвет и запах в соответствии с плановыми значениями — значит, все в порядке и можно не обращать внимания, пока песок в часах не пересыплется.

— Что за блоха вас укусила? Чем вам не угодил мастер Сабо? — конкретизировала я. Ратко по-прежнему на меня не смотрел и я, вздохнув, отложила свои записи. Доделать расчеты, которые помню наизусть и сразу пишу набело, можно в любой момент. А разобраться с раздраем в моей едва сформировавшейся команде лучше прямо сейчас.

Поднявшись со своего места, я присела на широкий подоконник рядом с Ратко. Юноша, покосившись все-таки на меня, чуть отодвинулся, давая возможность разложить мои юбки. И даже, кажется, слегка покраснел, когда я задела его краем подола. Впрочем, рыжие действительно краснеют легко и по любому поводу — в этом я уже убедилась.

— Ну так в чем дело? — настойчиво повторила я, повернув голову.

— Я… — Ратко запнулся, упрямо отворачиваясь, и пару секунд помолчал. А потом все-таки выпалил на одном дыхании. — Вы почему-то доверяете ему! Вы… доверили ему свою теорию — без патента! Это… это…

Он задохнулся, не в силах найти слов, а я едва облегченно не рассмеялась.

Вот оно что. Все лишь ревность — к счастью, не как к женщине, а как к научному руководителю. Который почему-то доверился новичку сходу, в то время как Ратко пришлось до всего додумываться собственными силами.

Строго говоря, я Ратко Миличу и не научный руководитель — я всего лишь руковожу его отработкой и не имею никакого отношения к его собственному направлению исследований. И все же… почему-то он уже воспринимает меня именно так. Возможно, потому что работать со мной ему определенно интересно.

— Это попросту опасно для вас! — сердито продолжил он наконец. — Вы… я знаю, это все наверняка ваш дар, вы ведь из старой семьи… откуда бы еще вы могли точно знать, состоятельна ли ваша теория? Но этот человек! Он ведет себя так, как будто знает… вообще все! Чуть ли не то, в чем заключается ваш дар! Вы… так же нельзя! И почему вы улыбаетесь⁈

Удержать улыбку не получалось. Взъерошенного сердитого рыжего воробушка хотелось погладить по голове. А еще… я поняла вдруг, что на самом деле вот как раз ему я действительно почему-то доверяю куда больше, чем кому-либо еще — за исключением разве что своего отца. Просто потому что… он, пожалуй, один из тех немногих, кто совершенно точно не может иметь отношения ко всему, что произошло в моем неслучившемся будущем. А еще — чуть ли не все, что я рассказала Дорину Сабо, Ратко Милич попросту… вычислил. У него действительно удивительно ясный ум. И делать выводы он умеет. Но его я могу не бояться.

— Это не опасно, — легко усмехнулась я. — Видите ли… это было бы опасно для меня, будь мы с ним в равном положении. Но… он, конечно, получил возможность работать с моим методом до того, как я его запатентовала. Вот только у меня уже есть магическая лицензия и некоторый, пусть пока и небольшой, вес в научном сообществе. А у него — нет. И он официально работает под моим научным руководством. В этой ситуации, попробуй он уже после получения лицензии заявить свои права и присвоить что-то из моих разработок, он… вряд ли чего-то добьется. Вполне возможно, кто-то ему даже поверит. Вот только… все ученые мужи так делают. Присваивают чьи-то разработки, покупают изобретения у мастеров. Это в худшем случае слегка подмочит мою репутацию — и то в глазах очень немногих. Большинство будет уверено, что я и так слишком много сделала для мастера, у которого могла бы просто выкупить все.

На самом деле, конечно, все было не настолько просто… точнее, просто, но не лично для меня. Потому что в первой жизни моя репутация в научных кругах была абсолютно безукоризненна. Все знали, что свою теорию я действительно разрабатывала сама, что гениальна — именно я, а не кто-то, чьим положением я воспользовалась.

И лишаться этого мне не хотелось бы. Но… это скорее мои личные ощущения. На самом деле я действительно почти ничем не рисковала. И я все же надеюсь на порядочность и щепетильность этого мастера. Если мои надежды оправдаются, то и моей репутации ничто не угрожает. Если нет… что ж, фактически в моем положении все равно ничего не изменится.

Зато такой ход обеспечивал мне доверие Дорина Сабо. Никто не мог бы предложить ему больше, чем я.

А прямо сейчас Ратко Милич смотрел на меня каким-то новым, потрясенным взглядом.

— Вы…

Договорить он не успел. Потому что именно в этот момент раздался взрыв.

13.2

Всю свою жизнь (все свои жизни!) я считала технику безопасности при лабораторной работе перестраховкой. Ну что, в самом деле, может случиться такого при студенческих и аспирантских (да хоть бы и докторских!) опытах?

Оказалось, многое.

И оказалось, что обязательное надевание амулетов защиты от физических и алхимических воздействий при входе в лабораторию (даже если там планируется только помыть колбы!) — вовсе не пустая мера предосторожности. А еще оказалось, что окна в университетских лабораториях тоже заговорены на совесть — раньше я бы сказала, что избыточно.

При взрыве такой силы мы двое, сидящие на подоконнике, должны были бы попросту вылететь в окно третьего этажа спинами вперед — вслед за самим окном. Может быть, и выжили бы… кто знает.

Но в реальности именно окно-то и уцелело. Похоже, чары накладывались на стекла и рамы — так что разбить или вынести это окно стало практически нереально.

А вот прочность перекрытий осталась стандартной — тут в самом деле никто не рассчитывал, что проводимые на факультете теормага опыты могут пойти настолько не так, чтобы их снести.

Как бы там ни было, в первый момент анализировать происходящее было невыполнимо. Я просто почувствовала сначала, как меня резко вжало спиной и затылком в стекло. В лицо полетели какие-то обломки — и осыпались, остановившись в ладони от меня. Сработала стандартная защита. А потом мир рухнул на меня сверху…

Как впоследствии оказалось — не совсем, конечно, мир. Всего лишь потолок. Впрочем, под ногами тоже что-то дрогнуло и поплыло в тот же момент.

И спасло нас с Ратко как раз окно — заговоренное на совесть и упавшее в итоге наискось над нашими головами.

Кажется, на пару секунд я все же потеряла сознание. Потому что отчетливо потом могла вспомнить только эти первые секунды, грохот, что-то, летящее в лицо. И еще руки, схватившие меня и рывком стащившие с подоконника. А потом сразу — почти полная темнота, крохотный огонек над лицом и встревоженный голос Ратко Милича, трясущего меня за плечи:

— Кэри! Кэри Морриш!

Я судорожно вдохнула и тут же закашлялась — воздух оказался наполнен какой-то мелкой пыльной взвесью.

— Я… кх-х… в порядке, — прохрипела наконец, открывая глаза.

Ратко, облегченно выдохнув, тут же чуть отстранился. Впрочем, выдержать приличную дистанцию у него сейчас все равно не было шансов.

Прямо над нами, упираясь в устоявший подоконник, наискосок стояло окно. Сквозь стекло в свете огонька над ладонью Ратко видны были какие-то насыпавшиеся сверху обломки.

Я попробовала пошевелить руками и ногами. Я лежала, скрючившись, под подоконником — а рядом, в такой же неудобной позе, опираясь на локоть одной руки и почти нависая надо мной, согнулся мой лаборант.

Кажется, все цело. Несколько ушибов и саднящий затылок — ерунда при таких обстоятельствах. Будь благословенна типовая лабораторная защита! Покосилась на Ратко. Кажется, он тоже цел, судя по тому, как ерзает, да еще и поддерживает огонек.

Значит, действительно все в порядке.

— Нас отсюда скоро выкопают, — констатировала я то, в чем не сомневалась. — Интересно, насколько пострадал корпус?

— Кэри Морриш! Клянусь, это не я! Я все правильно! Я… вы же не думаете, что это я⁈

Голос студента был таким отчаянным, что захотелось рассмеяться.

Вообще-то… эпицентром, несомненно, была колба, оставленная на нагревательной плите — это я успела точно увидеть. Это она взорвалась — и вызвала магическую волну, с которой уже прореагировали другие ингредиенты, хранящиеся в лаборатории.

Вот только я точно знала, что ингредиенты, запланированные для сегодняшних опытов, попросту не могли дать такой реакции — ни при перегреве, ни при нарушении пропорций… да я вообще не могла представить, что ее могло дать! Должен был получиться магически инертный состав. Инертный! А здесь… такое чувство, будто готовился, наоборот, магический усилитель, в который бросили файербол.

В принципе, самым простым и очевидным было бы предположить, что это именно лаборант сделал что-то не так. Перепутал компоненты, к примеру. Добавил что-то не то, сильно превысил дозировку, неверно смешал, неправильно вплел магическую компоненту…

Действительно очевидно. Особенно когда речь идет о студенте, знаменитом своей способностью устроить светопреставление на ровном месте.

Вот только… Ратко Милич доучился до четвертого курса анималистики по стипендиальной программе. Это значит, что в числе прочего три года он каждый семестр сдавал основы алхимии и зельеварения только на отличные оценки. И едва не отчислили его за незачет по другому предмету. А за лабораторным столом он действительно знал, что делать.

Да, строго говоря, не рекомендуется отходить от нагревательной плиты в процессе приготовления зелья. Может быть даже, стой Ратко над колбой и следи за ней неотрывно, он успел бы заметить, что реакция идет неправильно, и остановить ее…

Вот только в реальности никто этого правила не придерживается — включая меня саму. Если зелье нет необходимости помешивать или посекундно добавлять ингредиенты, а готовится оно достаточно долго — какой смысл торчать над ним и таращить глаза? Это рутина исследовательской работы.

И да, наверное, демонстративно отходить от нагревательной плиты во время опыта — это рисовка. Вот только… она свойственна буквально всем, кто не первый день этим занимается, и занимается вполне успешно. Старательно придерживаются инструкции обычно или новички, или действительно криворукие маги, у которых в любой момент может что-то пойти не так — из-за перепутанных или неправильно отмеренных ингредиентов, например.

Ратко с первого взгляда выглядит именно таким криворуким. А не с первого… он по-прежнему маг-анималист, доучившийся до четвертого курса по стипендии. Отличник. Как я знаю совершенно точно, — удивительно внимательный к деталям.

Другой напрашивающийся вариант — диверсия. Кто-то, заглянув в план экспериментов, который я выдала Ратко, намеренно подменил один из ингредиентов, да еще, скорее всего, зарядил его магически, иначе такого впечатляющего эффекта не достичь. И тогда первая напрашивающаяся кандидатура — Дорин Сабо, который был в лаборатории и имел доступ ко всем материалам.

Вот только он все время был у меня на глазах. И он был здесь впервые — а значит, не мог знать заранее, к чему готовиться и прихватить с собой что-то настолько убийственное. А еще у него нет ни единого мотива для такой странной диверсии.

Что это вообще могло быть? Попытка убить меня и Ратко заодно? Но о свойствах стандартной лабораторной защиты знают практически все, кто когда-либо учился в университете. На эту тему среди студентов ходят шутки, байки и даже легенды. В конце концов, она одинаковая для теоретиков и тех же боевиков, которые действительно при обычном учебном опыте вполне способны разнести здание. Другое дело, что в их корпусах соответствующей защитой снабжено вообще все, а практические занятия проводят только на полигоне. Словом… погибнуть мы, конечно, теоретически могли бы. Но уж очень это ненадежно.

И тогда получается… что у нас получается?

— Нет, кэр Милич, я не думаю, что это вы, — произнесла я наконец, снова прикрыв глаза и стараясь вдыхать не слишком глубоко. Все-таки заряд стандартного амулета не бесконечен, а судя по тому, как неприятно дышать этой пыльной взвесью, алхимическая защита уже едва держится. Если держится вообще. — И мне действительно интересно, кому хотелось бы подставить вас и лишить меня лаборанта… или подопечного мастера.

13.3

— Вы думаете… — Ратко дернулся, и огонек над нашими головами дернулся вместе с ним. Юноша, виновато покосившись на него, сделал отсоединяющий жест. Молодец, вспомнил. Так, конечно, «светильник» придется периодически подпитывать, чтобы не гас, зато свет не будет подпрыгивать и моргать.

— Предполагаю, — я пожала плечами.

Студент только вздохнул. Вряд ли он мог строить гипотезы о злоумышленнике — для этого ему не хватало данных.

— Интересно, долго нам тут сидеть… то есть лежать… — он покосился на стекло над нами и тут же удушливо покраснел — так густо, что это было заметно даже в тусклом свете магического огонька.

Я снова едва не рассмеялась. Ну да, действительно. Есть от чего смутиться — лежим мы тут самым непристойным образом вдвоем под завалом…

— Думаю, зависит от того, насколько пострадал этаж, — старательно сохраняя серьезный вид, произнесла я очевидное, и парень энергично закивал.

Похоже, взрывная волна пошла вверх — и нам крупно повезло, что находились мы именно на верхнем, третьем этаже корпуса. На нас всего лишь обрушилась крыша. А непробиваемое окно просто сложилось внутрь под ее весом, укрыв нас, как низким шатром. Перекрытие под нами тоже уцелело — как и, судя по непоколебимо стоящему подоконнику, несущие стены. По крайней мере, частично. Значит, нижние этажи не пострадали. В любом случае, оттуда всех уже должны были эвакуировать. Вопрос лишь в том, рухнул потолок только над нашей лабораторией или зацепило соседние. Если первое — мы двое единственные потенциально пострадавшие, так что нас и будут первым делом искать. Если второе… ждать, возможно, придется дольше.

Как бы там ни было, нам остается только ждать спасателей. Если пытаться выбраться самостоятельно — хоть с помощью рук, хоть магией, есть риск обрушить себе на головы еще что-нибудь.

Главное, чтобы достать нас отсюда успели до того, как мы начнем задыхаться. Впрочем, об этом, пожалуй, лучше просто не думать — смысла никакого, а впадать в панику в таких обстоятельствах не особенно продуктивно.

И еще не стоит думать о том, что руки и ноги уже затекли от неудобной позы, а в бок впивается что-то острое.

Лучше разговаривать.

— А вы можете рассказать… ну, что можете? — кажется, мой лаборант пришел к тому же выводу. Вот еще бы при этом изъяснялся яснее! — Я понимаю, что про родовой дар нельзя рассказывать… я вот слышал, вы в старых семьях даже мужьям и женам не рассказываете! А это правда?

— Правда, — я изумленно покачала головой. Надо же, какая неожиданная тема для беседы под завалом! А впрочем, почему бы и нет? — Но не вся. Мы рассказываем — после рождения ребенка, если он унаследовал родовой дар. В этот момент не рассказать нельзя, потому что решается, какую фамилию будет носить ребенок. Ну и… второму родителю стоит быть в курсе, чего можно ожидать от дорогой деточки.

— То есть… как это? — парень вытаращил глаза.

В целом, его изумление было понятно. Старых семей не так уж много, и студент из небогатой семьи наверняка никогда не сталкивался ни с кем из их представителей. А брачные традиции старых семей — не то, о чем говорят на каждом углу. В целом, эта информация не закрытая… скорее просто не особенно обсуждаемая.

В отличие от аристократов из иных стран континента, представители старых семей никогда не зацикливались на том, чтобы вступать в брак только друг с другом — иначе давно бы выродились, слишком немного их было. Скорее даже наоборот — брак между двумя представителями разных старых семей, как вышло у нас с Мареком, это довольно редкое исключение.

Женщины и мужчины из старых семей при заключении брака никогда не меняют фамилий. А вот фамилия ребенка будет зависеть от того, обнаружится ли в нем семейное наследие — и какое именно, если породнились две старые семьи.

Родовой дар всегда наследуется только один. Двух родовых даров у одного человека быть не может. При рождении ребенка проводится особая церемония, на которой новорожденного осматривает некий человек в маске — тоже обладатель дара, способный видеть чужие способности. Маска — чтобы скрыть, какой именно род обладает этим даром. Хотя, честно говоря, мне всегда казалось, что уж этот-то дар можно было бы и не прятать.

Интересно еще, что дар может быть активным — как у меня. А может быть и «спящим» в генах, как у приснопамятного дяди Горана — того самого, который жил, чтобы умереть и выиграть в казино. Раз фамилию рода он получил, значит, дар в его крови все же обнаружился, и он мог бы передать его потомкам. Но он погиб и в прошлое так и не вернулся — значит, активного собственного дара у него не было.

Когда дар определен, младенец получает фамилию соответствующего рода. Ну и второму родителю раскрывают правду о даре. Само собой, предварительно ему придется принести магическую клятву о неразглашении.

Обо всем этом я вкратце и рассказала Ратко, который слушал предельно внимательно, как интереснейшую из лекций… вот бы на обычных лекциях все студенты так слушали!

— Ясно, — пробормотал он. — Но я хотел спросить… я знаю, что вам нельзя говорить, как есть. Но я ведь верно догадался — вы знаете что-то о будущем?

Я осторожно кивнула.

— Скорее, о… его возможных версиях, — уточнила я.

— Я знаю! — подхватил Ратко. — Я слышал, что будущее нельзя предсказать, потому что оно еще не существует. То есть, получается, вы знаете вероятности… а… родовые дары ведь не повторятся в разных семьях? То есть — больше никто не может эти вероятности тоже знать?

Глава четырнадцатая

…Какие удивительно правильные вопросы задает студент Милич!

Точно никто больше не мог возвращаться в прошлое — это дар моей семьи, и за последние три поколения он срабатывал только у меня.

Но что если речь идет не о возвращении?

Я попыталась вспомнить, что мне известно о существующих дарах. В общем-то, не так уж много. Наверное, по-настоящему что-то об этом знает только тот самый род, что определяет чужие способности. Только ведь и их фамилию не узнать… пожалуй, вот и причина скрываться для них. Если известно, кто владеет информацией, его всегда можно так или иначе прижать, чтобы использовать эту информацию в своих целях.

Или… какая-то мысль крутилась на краю сознания, но ухватить ее за хвост никак не удавалось.

А из открытых источников — есть общедоступная легенда. Точнее, специалисты до сих пор спорят, что считать легендой, а что — историческими фактами. В некоторых старых книгах упоминались отдельные имена и конкретные способности прародителей… был ли среди них кто-то с даром предвидения? Наверняка есть какие-то исследования на эту тему, с перечислением всех предполагаемых предков старых семей. А может — кто знает? — и их способностей? Просто я никогда не интересовалась особенно этой темой. Надо будет покопаться в университетской библиотеке.

Мысли путались.

— Кэри Морриш? Вы…

Наверное, все же тратить воздух на разговоры было не самым разумным решением. Или просто затылок не зря саднил?

…Может, нас все же пытались убить? Но зачем? Я ведь…

Интересно, это шумит у меня в ушах или нас все-таки спасают?

…И темнеет — у меня в глазах или просто гаснет огонек Ратко?

Первым, что я увидела, был потолок. Белый.

И стены — тоже белые.

Я лежала на одной из двух узких коек, между которыми примостились две тумбочки и два стула. Второе спальное место пустовало. Вместо потрепанного при взрыве платья я оказалась облачена в просторную до безразмерности ночную рубаху.

На пробу глубоко вдохнула и едва не рассмеялась от нахлынувшего облегчения. Целительское крыло в академии сложно с чем-то спутать. И раз я здесь, а не в городской лечебнице, значит, со мной все в относительном порядке. Наверняка уже и подлатать успели… хочется верить, что все же кто-то из преподавателей. Это пострадавших по неосторожности студентов чаще всего отправляют «на опыты» к их же ровесникам — недоучкам с целительского. В основном в воспитательных целях. Хуже всего приходится тем, кто пострадал по собственной вине, нарушив технику безопасности на практических занятиях — на этих бедолагах отрабатывают навыки младшекурсники.

Надеюсь, они мне там лаборанта не залечат. Все же ситуация выглядит… неоднозначно.

Ох… а ведь у Ратко и без того положение в университете шаткое. Как бы вопрос о его отчислении снова не встал. Надеюсь все же, мои показания тоже учтут. Я практически уверена,что юноша сделал все правильно и не имел отношения к тому, что произошло.

И надеюсь, что никто больше не пострадал.

Ох, и лаборатория… восстановить свои записи и выкладки мне будет несложно. А вот эксперименты Ратко под запись, возможно, придется начинать сначала, чтобы доказательная база моей диссертации выглядела безукоризненно… и работа теперь замедлится. Если в корпусе теормага будет идти ремонт…

Додумать мысль я не успела.

— А-а, очнулись, кэри Морриш? Славно, славно… заставили же вы нас поволноваться!

Дверь открылась без стука, и декан Вуйчик вошел в сопровождении тоненькой девушки в целительской форме. Впрочем, последняя только наскоро окинула меня взглядом, небрежно очертила в воздухе какой-то знак — видимо, сканирующее плетение, кивнула и так же молча вышла, прикрыв за собой дверь.

А вот мой декан и научный руководитель остался, окинул палату беспокойным взглядом и взгромоздился на стул у моей кровати, пристроив рядом свою неизменную трость.

Я чуть нахмурилась. Обыкновенно такая бесцеремонность кэру Вуйчику не свойственна. Впрочем, он всегда относился ко мне покровительственно и чуть снисходительно — как к умненькому и способному ребенку, успехам которого неизменно умиляются. Наверное, он действительно немало переволновался.

— Целители говорят, что с вами ничего серьезного, — бодро начал он, не дожидаясь вопросов. — Отлежитесь немного и будете готовы… ммм… хоть плясать!

Я хмыкнула. Плясать — последнее, чего бы мне сейчас хотелась. Впрочем, я никогда не была любительницей этого занятия.

— А мой лаборант?

— Лаборант? А, этот шебутной юноша-анималист… немного целительного сна, и будет как новенький. Похвально, что вы так переживаете о нем, похвально, несомненно!

— Благодарение небу! — я чуть перевела дух. — Расследование уже началось?

— Расследование? — декан непонимающе нахмурился, а потом тряхнул головой, будто отгоняя неприятную мысль. — Не думаю, что об этом вам следует волноваться. В конце концов, жертв удалось избежать, а что до ущерба… ваш отец, насколько мне известно, уже обратился к семейному адвокату. Уверен, руководство университета согласится отказаться от большей части претензий.

Я окончательно перестала что-либо понимать. При чем здесь папа и тем более семейный адвокат? Какие… претензии?

Тем временем кэр Вуйчик, замолчав лишь на пару мгновений и не дав мне времени обдумать всю эту нелепицу, как-то преувеличенно жизнерадостно заговорил совершенно о другом.

— Должен сказать, студенты-первокурсники уже не один час обивают порог корпуса, совершенно измучили несчастных целителей вопросами о вашем здоровье…

У меня на мгновение потеплело на душе. А глава факультета теормага продолжал свой монолог, будто нарочно его репетировал.

— А уж этот юноша, что нес вас на руках! — декан многозначительно двинул бровями. — Боевик, если не ошибаюсь. Он, кажется, вовсе вознамерился жить под вашей дверью. Весьма настойчивый молодой человек! А ведь он, пожалуй, одних с вами лет, не так ли? На вашем месте стоило бы присмотреться!

Я нахмурилась. При чем тут… вообще-то Марек даже старше меня. В том, что речь именно о нем, я как-то ни на минуту не усомнилась. Ни один другой боевик ко мне интереса не проявлял. Нес на руках?..

И с каких пор мой научный руководитель занимается настолько нелепым сводничеством? Что он вообще несет?

— … Что ж, все, возможно, и к лучшему… в конце концов, в каждом возрасте есть своя прелесть, согласитесь! Вовсе ни к чему посвящать себя без остатка пыльным лабораториям и бесконечным расчетам в ваши юные годы! Да, возможно, было несколько опрометчиво с моей стороны… но ваши несомненные успехи не давали повода сомневаться…

— Подождите, — я непонимающе мотнула головой, приподняв руку. — Кэр Вуйчик, о чем вы говорите? При чем тут Ма… какой-то боевик? И… возраст?..

— Ну как же, дорогая моя кэри Морриш, — декан печально вздохнул и развел руками, — вас допустили к преподаванию и самостоятельной исследовательской работе на правах младшего научного сотрудника, невзирая на крайнюю юность… я сам допустил! Признаю, это только моя вина. Многие были недовольны этим решением. Ведь вы, в конце концов, моложе некоторых из наших студентов. Я уверил всех, что вы чрезвычайно ответственная юная кэри… увы, мне следовало бы принять во внимание, что некоторое легкомыслие в самом деле свойственно вашему возрасту. Безусловно, вы, как всякий истинный ученый, увлекающаяся натура! Будущий ученый, я хотел сказать. Однако проведение опасных и несогласованных экспериментов со взрывчатыми веществами в лаборатории со стандартной защитой, да еще в присутствии студента… вы ведь понимаете, материальный ущерб, сопутствующие риски… о-о-о, нет-нет, я не сомневаюсь, что ваша семья в состоянии рассчитаться с академией. К счастью, никто серьезно не пострадал, так что, надеюсь, удастся замять инцидент и судебное разбирательство нам с вами не грозит, но, поймите… я уверен, что со временем вы сможете вернуться к научной и даже преподавательской деятельности…

Голова как-то разом закружилась. Было ощущение, что мне снова, как там, под рухнувшим потолком, не хватает воздуха.

Опасные эксперименты?Будущий ученый⁈ Вернуться со временем⁈

Этого просто не могло быть. Может быть, я просто надышалась испарений от реактивов и все еще брежу?

Должно быть расследование! Они не могут просто обвинить меня, это нелепо…

— Выводы независимой комиссии будут, разумеется, предоставлены вашему адвокату…

Голос декана доносился теперь как сквозь вату.

Меня ведь не могут в самом деле… отстранить от работы?

14.2

Декан Вуйчик давно ушел, а я все никак не могла прийти в себя и поверить в то, что это происходит на самом деле. Я переживала за Ратко Милича, боялась, чем может для него аукнуться взрыв в лаборатории… но в самом нелепом сне, в виде самого идиотского предположения мне не могло бы прийти в голову, что в инциденте обвинят меня.

Зачем вообще декан явился? Чтобы лично сообщить мне о грозящем отстранении? Так ведь еще не могло быть ничего решено. Если расследования как такового не было, мои представители еще даже не прибыли… о какой компенсации вообще может идти речь⁈

В самом деле, звучит на редкость бредово.

Признаться, очутившись в родной и знакомой по первой жизни академической среде, я нередко забывала о том, что сейчас, в этом времени я ничего еще, по сути, не добилась, и окружающие видят меня вовсе не знаменитой ученой, а… девчонкой, чудом занявшей свое место. Состоявшейся ученой, уважаемому преподавателю таких обвинений просто не могли бы предъявить. Или, по крайней мере, тщательно бы все предварительно расследовали. Но сейчас… я преподаватель без году неделю, сама еще фактически не вышла из студенческого возраста. И никакого веса и авторитета в научных и академических кругах у меня попросту еще нет. Его только предстоит заработать. Все, что у меня есть, — разве что известная фамилия. Впрочем, в глазах многих как раз она — свидетельство того, что я — избалованная «принцесса», от которой можно ожидать чего угодно.

И все равно это выглядит странно. Ведь непосредственно практическими экспериментами занимался Ратко. Обвинить его без доказательств было бы тоже преждевременно и опрометчиво — но, по крайней мере, более логично и очевидно. А еще мне всегда казалось, что кэр Вуйчик искренне благоволит ко мне и гордится моими успехами.

Если только…

Компенсация.

Что будет, если виновным в обрушении крыши корпуса признают безродного студента, с которого попросту нечего взять? Или если сочтут произошедшее несчастным случаем?

Факультет теории магии всегда финансировался по остаточному принципу. Конечно, сейчас необходимость ремонта корпуса очевидна, и все-таки… ремонт на средства казны, вероятно, затянется надолго. И экономить придется на всем, чем только возможно. А факультету тем временем — ютиться где придется или кочевать по корпусам, подстраиваясь под чужое расписание. И это не говоря уже о пропавших реактивах, лабораторном оборудовании и прочих учебных материалах. Выбивать на них средства придется с боем.

А вот если взрыв устроила по недосмотру или по глупости кэри Петреска Морриш… тогда богатая семья Морришей, конечно, сделает все, чтобы избежать официального судебного разбирательства. Оплатит ремонт (а то и строительство нового корпуса!), компенсирует ущерб — а может быть, даже моральные страдания перепуганных преподавателей.

А что до карьеры означенной кэри Морриш — так ведь кэри попросту неприлично юна. Позанимается годик-другой своими проектами в частной лаборатории, а там можно и вернуться к официальной работе — кто вспомнит ошибки юности?

А может, кэри и вовсе со временем пожелает выйти замуж и оставить научную работу — кто знает? Девушки в этом возрасте так ветрены.

Пожалуй… как бы хорошо ни относился ко мне декан Вуйчик и какой бы перспективной ни считал, факультет для него куда важнее. А если исходить из блага факультета, то… увы. Повесить все на меня — лучший выход.

А еще у декана есть, пожалуй, и собственный интерес. Как мой научный руководитель он лично согласовывал план исследования и отчасти несет за него ответственность. Если «что-то пошло не так», пусть и по недосмотру или халатности, в ходе утвержденных им экспериментов, к его компетентности тоже появятся вопросы. Это я — как и он! — знаю, что даже при неверной дозировке, нарушенной технологии или перепутанных реактивах ничего подобного произойти не могло. В конце концов, перепутать что-то можно только с другими ингредиентами, которые есть в лаборатории в открытом доступе.

А значит… значит, в интересах кэра Вуйчика — чтобы все считали, что я сознательно проводила не согласованные ни с кем и не внесенные в план исследования опыты, да еще привлекла к этому студента.

Может быть, некрасиво с моей стороны настолько плохо думать о том, кто всегда меня поддерживал. Но своя карьера для него наверняка значит куда больше, чем моя. А угрызения совести не так уж сложно успокоить.

Но если будет проведено серьезное расследование, вряд ли меня удастся в чем-то обвинить. Пожалуй, единственный способ это сделать — это убедить меня саму, что так будет лучше, что именно я виновата или что свою невиновность мне все равно не доказать, что мне самой проще со всем согласиться и замять дело, не слишком в нем копаясь.

Вот за этим декан и приходил, поспешив успеть до прибытия моих представителей. Правда, не особенно успешно справился с задачей — но тут уж вряд ли стоит его винить, все же едва ли у него в таких делах большой опыт. Бедолаге, надо думать, самому не по себе.

Убеждать человека в том, что ему стоит самостоятельно закопаться за свой же счет, вообще непросто. Да и для меня речь идет далеко не только о моей карьере. Шансов у него не было.

Поэтому, когда дверь снова без стука распахнулась, я успела составить мысленный план действий — нужно только выйти из целительского корпуса и…

— Доченька! — мама буквально ворвалась в палату первой и едва не задушила меня в объятиях, окутав заодно родным ароматом своих духов с нотками пряностей и свежей выпечки.

— Мам! Мам, все хорошо, я в порядке! — родительницу я, конечно, расцеловала с удовольствием и даже позволила себя ощупать и осмотреть, насколько это возможно, не выковыривая «больную» из-под одеяла.

Но поговорить больше всего хотелось не с мамой.

Папа ободряюще улыбнулся из-за ее плеча.

А вошедший последним кэр Любек Потапчик аккуратно прикрыл за собой дверь, нежно прижимая к груди папку с какими-то бумагами.

Кажется, без этой папки я нашего семейного адвоката не видела никогда. Невысокого роста, светловолосый и сравнительно молодой — а на вид казался еще моложе из-за вечной застенчивой улыбки — пожалуй, с первого взгляда он и сам мог бы сойти за студента. Этакого отличника в очках и всегда безупречном костюме. Правда, присмотревшись, можно было заметить морщинки в уголках глаз и даже намечающуюся на макушке лысину. И очень немногие догадывались, что за этой застенчивой улыбкой прячутся по-настоящему акульи зубы блистательного юриста. Другого папа не нанял бы.

— Ясного дня, кэри Петра, — негромко поздоровался он. — Я тут набросал кое-какие варианты… у меня только один главный вопрос: мы намерены замять дело или драться?

— Ясного дня, кэр Потапчик, — светски кивнула я. — Разумеется, драться!

Папа снова чуть приподнял уголки губ и обернулся к адвокату.

— Я же говорил. Можно было и не спрашивать!

14.3

— Превосходно! — вот теперь наш адвокат улыбнулся мне широко и открыто и уверенно прошел к одному из двух стульев, чтобы усесться, закинув ногу на ногу.

Мама пристроилась прямо на моей кровати, а отец — на втором стуле.

— Итак, что мы имеем на текущий момент…

— Погодите, кэр Потапчик, — я подняла ладонь, — для начала расскажите, что с корпусом теормага. Он сильно пострадал? И… больше точно никого не задело?

Из бессвязного бормотания декана я уже знала, что с момента взрыва прошло не так уж мало времени. В лаборатории мы с Ратко работали вечером после завершения всех занятий. Взрыв произошел уже в сумерках, а завалы разбирали и вовсе в темноте. После этого нас обоих погрузили в целительский сон и подлатали. Сейчас — утро уже следующего дня. И судя по тому, что родители только приехали, а не примчались еще ночью, весточку им отправлять не спешили.

Зато кэру Потапчику папа явно почтой отдал распоряжения еще до того, как выехал сам — раз тот уже успел не только выяснить все самое необходимое, но даже набросать какие-то планы.

— Помимо вас и кэра Милича, несколько студентов и преподавателей обратились в целительский корпус с мелкими травмами — ушибы, ссадины, не более того. К счастью, корпус был почти пуст. Что касается здания… у меня есть первичная оценка стоимости восстановления, — юрист покопался в папке и протянул мне одну из бумаг.

Длинные столбцы с описью имущества я пробежала глазами и остановила взгляд на подчеркнутой цифре внизу. Несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. Сколько⁈

— Там что, разнесло все здание? — неверяще уточнила я. Как мы вообще тогда остались живы?

— Ну что вы. Обрушилась только крыша, и то частично, и несколько внутренних стен. Полностью уничтожена лаборатория, в которой вы находились, и помещения, расположенные в непосредственной близости от нее. Есть трещины на стенах, экспертная оценка состояния перекрытий ниже еще не проводилась. Как я и сказал, это весьма приблизительная цифра. И это, разумеется, всего лишь копия с черновика документа, который ваш секретариат начал готовить по распоряжению ректора. Большая часть корпуса уцелела. Но проводить в нем занятия до полного восстановления невозможно, и это тоже приплюсовали к ущербу. И, конечно, стоимость оборудования, реактивов и иных материалов, находившихся в лаборатории.

— Понятно, — я вздохнула. Ничего сверхценного ни в лаборатории, ни в пустых аудиториях по соседству не было, но кто теперь это докажет?

— Следователь из городского управления порядка прибыл на место сразу, осмотрел место происшествия и опросил свидетелей. Однако главные свидетели, они же пострадавшие, — вы и кэр Ратко Милич, находились на тот момент без сознания. Кроме того, завал на месте вашей лаборатории только частично успели разобрать. Эпицентр взрыва установлен, а вот его причины пока не определены — эксперты только собрали образцы для анализа. Вам предстоит беседа со следователем… и должен предупредить, что он может быть предубежден против вас. Он уже побеседовал с вашим деканом. Тот дал показания, кто и над чем работал в той самой лаборатории. Охарактеризовал вас… как весьма перспективного будущего ученого, однако чрезвычайно увлекающуюся натуру. — Тут я невесело хмыкнула. И ведь ни слова неправды! — Также он сделал экспертное заключение о характере взрыва и возможных причинах, которые могли дать такую картину. Словом… обвинения в ваш адрес не прозвучали напрямую. Но, как я понял, выглядели очевидно.

— А мой лаборант? Ему ничего не грозит?

— О! — адвокат усмехнулся краешком губ. — Об этом юноше можете не беспокоиться. Его собственный декан дал показания… на самом деле выступил с пламенной речью, что его студент — чрезвычайно ответственный молодой человек, не способный на ошибку в лабораторной работе. И опасные эксперименты, по его словам, тот мог проводить только по вашему указанию. Само собой, все это — эмоции, а не факты, и в расследовании ваши имена еще не раз будут фигурировать.

На душе неожиданно потеплело. Эмоции кэра Капойского никому ничего не докажут, но, по крайней мере, Ратко с научным руководителем, кажется, повезло. В отличие от меня.

14.4

— Собственно, главная задача сейчас — не позволить свернуть расследование…

— Свернуть? — я нахмурилась. — Такое вообще возможно?

— Не совсем, но… видите ли, кэри Морриш, сейчас делом занимается городское управление порядка. Однако если следователь уверится, что никакого криминального состава преступления здесь нет — дело можно будет попросту вывести из его юрисдикции. Злого умысла нет — только глупость и халатность. Жертв нет, пострадавших, кроме виновников, тоже нет — остается только материальный ущерб, а этот вопрос может мирно решиться между учебным заведением и семьей Морриш. Будет внутреннее расследование университета и судебный иск о компенсации ущерба. Это как… вообразите, что маг-боевик пришел в гости и случайно поджег дом. На место, конечно, прибудут стражи порядка, но, если никто не пострадал, а боевик признал вину и согласился нести материальную ответственность, то и расследовать нечего. Эксперты оценят размер ущерба, суд обяжет виновного все оплатить. Или даже обойдется без суда, если владелец дома сочтет компенсацию достаточной. Говоря откровенно… следователю из городского управления тоже выгоднее всего именно такой поворот дела. Если вы признаете вину, а руководство университета договорится с семьей Морриш, то и расследовать ничего не нужно. В противном случае — расследование грозит затянуться. Непонятно, за что в нем можно зацепиться, какими и у кого могут быть мотивы для настолько нелепого преступления. С учетом стандартной защиты лабораторий взрыв такой силы едва ли мог быть покушением на вашу жизнь — слишком ненадежно.

— Уничтожены материалы моего исследования, — я со значением посмотрела на отца. Тот задумчиво нахмурился.

— Диссертационная работа одной из соискательниц ученого звания? — хмыкнул адвокат.

Действительно, звучало не слишком серьезно. Мои исследования могли заинтересовать кого-то или помешать кому-то только если… если Ратко прав, и кто-то, как я сама, заранее знает, насколько они важны и к чему все это может привести.

Хотя если бы кто-то вознамерился спасти мир от моих открытий, логичнее было бы все же убить меня. Не боится же этот кто-то, что я снова вернусь? Предположить, что он еще и знает точно о моем даре, — это уже слишком много маловероятных допущений.

Эта мысль натолкнула меня на еще одну. Все же Ратко был прав кое в чем еще — и мне стоит попробовать собрать информацию из всех возможных источников. А раз уж до библиотеки мне пока не добраться…

— Пап, — я старательно подбирала слова, — скажи, а тебе ничего не известно о… дарах других старых семей? Прежде всего — меня интересует дар Вежецких и других родов, которые могут сейчас иметь отношение к университету.

Мама негромко ахнула. Никто никогда открыто не демонстрировал интерес к дарам других родов, а задавать вопросы о чужом даре всегда считалось почти неприличным — это внутрисемейное дело. Но… что уж там, я уверена, что многие на самом деле не отказались бы знать такое.

Сейчас я сделала просто предположение, но оно казалось мне не лишенным смысла. Отец вел дела всех семейных предприятий — и очень неплохо с этим справлялся, хотя, в отличие от многих своих предков, никогда не возвращался в прошлое и ничего не знал наперед. Просто он всегда старался собрать всю возможную и невозможную информацию о каждом из своих партнеров — а среди них попадались и представители других старых семей.

В конце концов, Ратко был не первым, кто предположил, что дело может быть в даре предвидения. Папа тоже допускал такую возможность — и именно в разговоре о Вежецких. Пришло ли это ему в голову случайно или были какие-то основания? Он мог не счесть нужным сообщать об этом, если речь идет о не слишком надежных источниках или чьих-то домыслах.

— Милая, о таком не принято говорить… — начала было мама.

Папа и кэр Потапчик переглянулись.

— Кэри Лианна! — оживленно вскочил вдруг адвокат, подхватывая маму под руку, — Вы ведь хотели еще навестить того юношу, который пострадал вместе с кэри Петрой! Между прочим, он выпустил весь резерв, до последнего стараясь очистить воздух для кэри Петры! Уверен, он заслужил нашу благодарность!

— Да-да, этот мальчик… — мама растерянно оглянулась, но я ободряюще улыбнулась и кивнула, позволяя нашему замечательному юристу увлечь ее из палаты. Похоже, папа предпочтет обойтись без лишних ушей — чьими бы они ни были.

— Кх-кхм, — папа действительно кашлянул чуть растерянно. — Видишь ли, дочь… нет, о чужих дарах мне ничего неизвестно в точности. Но… пожалуй, есть кое-что, что я могу рассказать. Но это в самом деле весьма… — он оглянулся на уже закрывшуюся дверь, — конфиденциальная информация. И я даже не уверен, что тебе она чем-то поможет.

14.5

— Это касается… братьев Вежецких.

Я нахмурилась. О чем таком конфиденциальном папа мог до сих пор умалчивать? Тем более, что о том, каким может быть дар Марека, мы с ним уже говорили, и папа ни словом не обмолвился о том, что ему что-то известно.

— Видишь ли, дочь… это не моя тайна. И… скажем так, это тайна весьма деликатного свойства. Я и сейчас не уверен, что имею право, но… боюсь, если я промолчу, а это окажется важно, после не смогу простить себе. Ты взрослая… давно, учитывая твои прошлые жизни. Там, в будущем, ты была даже замужем. И, думаю, тебе уже не нужно объяснять, что брачные узы… не всегда так прочны, как кажется.

— Что⁈ — сказать, что я была шокирована — ничего не сказать. — Хочешь сказать, что ты…

Поймав в глазах отца отблеск собственного шока, я облегченно выдохнула. Нет. Папа сам не может поверить, что я так о нем подумала, хоть на долю мгновения. Стало даже стыдно.

— Я⁈ Нет, разумеется, нет. Мы с твоей мамой поженились, потому что выбрали друг друга — и поверь, это был верный выбор. К сожалению, так везет не всем. Речь идет о твоем дяде Лиоше.

Я кивнула. На самом деле Лиош Маренич вовсе не приходился мне дядей или даже родственником — просто я с детства привыкла его так называть. Дядя Лиош был папиным лучшим другом еще со студенчества. Я была ребенком, когда он уехал на острова. С тех пор иногда приезжал в гости, всегда привозил подарки для меня и мамы, останавливался в нашем доме.

Мареничи — еще одна из старых семей.

А еще дядя Лиош никогда не был женат — ни в одной из жизней.

— Еще в студенческие годы Лиош встретил девушку, в которую влюбился, и она ответила взаимностью. Собирался жениться на ней… а потом ее выдали замуж. Не за него.

— То есть как⁈ — я почувствовала, как брови сами собой взлетели. Выдать замуж против воли — что за дикость⁈ Нет, я слышала, что такое бывало — в других странах, особенно в аристократических родах, особенно в прошлом… но у нас, в наши годы?

— Думаю, ее как-то убедили… в любом случае, это было их внутрисемейное дело. Она сама разорвала все связи с Лиошем. Ту девушку звали Марьяна Вежецкая.

— Подожди… мать Марека⁈ Разве они Вежецкие по матери? Или… но их отец носит ту же фамилию!

С семьей своего мужа в будущем я общалась мало. Почему-то всегда было… не по себе от них. Отец Марека — властный, суровый, всегда меня недолюбливал непонятно за что. Впрочем, в первой жизни он даже говорил о том, что женщина не должна посвящать все свое время работе. А во второй — я уже сама старалась держаться подальше. Что до Марьяны… она казалась бледной тенью за спиной своего мужа и как будто ни о чем не имела отдельного собственного мнения.

А вот то, что Марьяна получила фамилию именно в замужестве, я всегда считала само собой разумеющимся — раз уж у всех членов семьи фамилия одинаковая. Как в семье моих собственных родителей: мама — простого рода, она вышла замуж за папу, а значит, все их дети однозначно принадлежат к роду Морришей и могут быть носителями только дара Морришей.

— Марек и Томаш — Вежецкие по обеим линиям. Марьяна вышла замуж за своего троюродного кузена. Не знаю уж, почему ее семья сочла этот брак таким важным… может, надеялись таким образом усилить родовой дар. Но их надежды, увы, не оправдались… по крайней мере, с первым сыном. У Марека сильный магический дар, а вот родовой дар, похоже, оказался слабее, чем надеялся его отец… а может, вовсе ему не достался. А потом… однажды Лиош явился ко мне изрядно выпившим. Тогда же он упомянул, что старший сын Вежецких стал разочарованием отца… об этом говорила ему Марьяна. Лиош хотел забрать ее и уехать с ней на острова. Из его нетрезвой болтовни я понял… кое-что такое, что ни за что не стал бы никому рассказывать — повторюсь, это не моя тайна. Марьяна снова была беременна. Не знаю, оставались они любовниками все эти годы или все произошло случайно… уезжать она отказалась, осталась с мужем. Томаш получил фамилию Вежецкий, поскольку это род обоих его официальных родителей. Но…

Но дар ему мог достаться рода Мареничей, это папа так и не произнес.

— Его дар ведь должны были проверять, — негромко произнесла я.

Папа неопределенно пожал плечами.

— Лиош оставался в столице до рождения Томаша — и уехал спустя два дня. Один. Что бы там ни показала проверка, если она была, род Вежецких предпочел об этом умолчать. Никакого скандала не случилось.

Я прикрыла глаза. Меньше всего хотелось бы копаться в грязном белье дяди Лиоша и бывших-будущих родственников по мужу.

Итак, что мне все это дает? У Марека и Томаша может быть разный родовой дар. При этом у Марека — слабый или отсутствующий. У Томаша… неизвестно. Братья никогда не были особенно дружны, по крайней мере, напоказ, но…

Час от часу не легче. Я пыталась разгадать ребус с одним неизвестным, а теперь их, возможно, два.

Глава пятнадцатая

Неизбежный визит следователя — малоприметного человека неопределенного возраста и абсолютно незапоминающейся, усредненной какой-то внешности — оставил не самые приятные впечатления. По счастью, кэр Потапчик при этом разговоре присутствовал и пресекал порой не слишком вежливые вопросы. Похоже, меня в самом деле хотят выставить виноватой… а я упрямлюсь и заставляю отвлекаться от дел занятого человека.

К счастью, все равно или поздно заканчивается — и в конце концов я наконец осталась в своей палате одна. Целители готовы были отпустить меня хоть сейчас — но с условием, что в ближайшие сутки я буду под присмотром, а ехать к родителям я отказалась.

Из головы не выходила давняя семейная история Вежецких.

Что я знаю о семье бывшего мужа? На самом деле совсем немногое. И все-таки — возможно, подсказку удастся отыскать именно в собственных воспоминаниях? Я дважды становилась частью этой семьи.

И если это так, то искать ее надо в той части воспоминаний, к которой я даже мысленно все это время старалась не возвращаться — во второй моей жизни.

Вторая смерть, вторая гибель всего — это чудовищно, но… в каком-то смысле она меня освободила. Сняла тот непомерный груз вины, под которым я практически себя уничтожила. Я снова стала… собой. Настоящей. Там, во второй жизни, я будто была кем-то другим. Бледной тенью, живущей чужую жизнь. Такой, как… как Марьяна Вежецкая.

Мысль заставила нахмуриться. Занятно. Марьяна, судя по папиному рассказу, была несчастна в браке с нелюбимым человеком. Вдобавок отец Марека — властный и суровый человек. Ничего удивительного, что его жена боялась лишний раз сказать слово.

А я? Я ведь никогда такой не была. И с Мареком мы любили друг друга… любили ведь? Но разве любовь не должна давать силы, чтобы жить, — а не отнимать их? Почему же всю вторую жизнь я только глубже и глубже погружалась в беспросветное чувство вины перед всеми и вся? Мог ли вообще человек, который знает и любит меня, одобрить решение уйти из науки, которой я бредила с детства, и запереться в доме? Папа, к примеру, пытался меня отговаривать…

Я судорожно вздохнула, прикрыв глаза. Надо просто представить, что все это происходило не со мной. Я плохо разбираюсь в людях и их мотивах. Зато я умею анализировать и сопоставлять. Это просто задача, в которой нужно найти ответы.

Я потянулась к стопке бумаг, оставленных адвокатом на тумбочке у кровати. Прекрасно. На оборотах полно свободного места. Надо упорядочить свои мысли. Вот и карандаш.

Итак… во второй жизни я оказалась в том же самом моменте второго знакомства с Мареком. Эмоции тогда… зашкаливали. Я только что погибла, осознала свое возвращение, поняла, что все живы… Он меня не узнал, а я кинулась ему на шею. Назвала свое имя, напомнила о детстве. Вышла из аудитории вместе с ним, непрерывно что-то говорила, не осознавая до конца, что именно.

Папку с планом исследований оставила на подоконнике и нашла после в деканате. Пометка на полях: выяснить, кто мог находиться в корпусе. Сузить круг.

Марека тогда мой напор, кажется, напугал — он едва не сбежал от меня.

Кого мы встречали тогда в коридоре? Декана Вуйчика — с ним я едва поздоровалась, в деканат зашла позже. Группу первокурсников теормага… был ли Томаш среди них? Не помню. Мог быть.

А на следующий день Марек сам меня нашел и пригласил на свидание. И заверил, что просто пошутил, а вспомнил на самом деле с первого взгляда.

Пометка на полях: изменившееся поведение, нетипично для Марека. За ним бегали девицы всего университета, и он не особенно ценил тех, кто сам вешается на шею.

Тогда я этого не замечала — вообще мало что замечала. Как только схлынула эйфория от того, что все живы, неподъемной плитой навалилось чувство вины. Отношения с Мареком казались единственным, что позволяло держаться на плаву.

Наш роман во второй жизни развивался невероятно стремительно. Как мне тогда казалось — потому что мы связаны и наш союз неизбежен. Очень скоро я познакомилась с семьей жениха и мы объявили о помолвке. Вежецкий-старший меня одобрил, едва взглянув.

Пометка на полях: до сих пор казалось, что он и не мог не одобрить. Все же я из старой семьи, мой род богат и влиятелен — вряд ли можно найти более завидную невесту. Но теперь я знаю, что в прошлом поколении род Вежецких почему-то не одобрил дядю Лиоша — вообще-то тоже весьма завидного жениха, с которым мало кто мог бы соперничать. Если речь шла об усилении или сохранении родового дара, то и я была не лучшим выбором — ведь дети от меня могли унаследовать дар Морришей, а не Вежецких. Значит, для них предпочтительнее могла быть невеста из простого рода. Что не так с их даром и почему меня они приняли?

И еще я бросила университет. Марек только обрадовался, папа отговаривал. А еще — неожиданно вспомнилось — отговаривал Томаш Вежецкий. Говорил что-то о призвании и моем таланте… Старший брат только кривился и просил его не лезть не в свое дело.

Поженились мы тоже как-то очень быстро — почти до неприличия. Мне не хотелось пышных празднеств. Я… замкнулась в себе, не хотела выходить из дома. Отказывалась ходить в гости, в театр, куда угодно, и постепенно Марек перестал меня звать куда-то с собой. Кажется, его все устраивало. Тогда мне казалось, что это тоже потому что он любит меня и готов принимать любой. Но не отказываться же ему самому от нормальной жизни!

Перед глазами отчетливо всплыла картинка:я подхожу к входной двери нашего дома, кладу пальцы на ручку, пытаюсь нажать…

Кажется, мне взбрело в голову прогуляться по городу. Я так давно этого не делала. Захотелось просто подышать свежим воздухом.

Ручка не поворачивается. Я нажимаю еще и еще. На плечо ложится чья-то ладонь. Кто-то из прислуги. Прислуги так много, и они так часто меняются, что я не запоминаю их лиц и имен. «Кэри Петра, вам не следует утомляться… приготовить вам чай?»

Что-то хрустнуло, и я, вздрогнув, опустила глаза. Карандаш сломался.

Пожалуй, эту сцену я записывать не буду.

Я ведь сама тогда решила, что не хочу никого видеть и никуда ходить. Сама оградила себя от всего мира. Сама практически похоронила себя заживо без малого на двадцать лет.

Сама же?

15.2

Прошлая жизнь восстанавливалась в памяти неохотно — будто все это было не со мной. Забавно… первую жизнь я сейчас помню куда отчетливее, чем вторую. Именно ее события воспринимаю как недавние. А вот вторая — будто подернута туманом. Может быть, потому что дни и годы в ней были неотличимы друг от друга.

По сути — я просидела почти двадцать лет, запершись в доме и почти ни с кем не общаясь. Эта жизнь не дала мне ни опыта, ни новых знаний. Только опыт боли и бесконечного чувства вины, в котором я захлебывалась. Умерев снова, я будто… очнулась. Снова самой собой.

Нужно отстраниться от эмоций. Структурировать события второй жизни — так, будто все это было с кем-то другим. Просто промотать, как кадры в синематографе. В каком-то удивительно беспросветном и бесконечном фильме. Его героиня… пожалуй, даже раздражает своей беспомощностью и никчемностью. Ну сколько можно себя изводить и жалеть?

Да, пусть это будет… какая-то героиня. Не я.

Она никого не хотела видеть. Или…

«Любовь моя, эти встречи тебя расстраивают. Может, не стоит? Поверь, никто не станет тебя винить, если ты откажешься».

Тогда я…она думала, что Марек удивительно хорошо ее чувствует — ведь он не знал, сколько всего связано для нее с университетскими знакомыми. Просто видел, как она замыкается в себе… и старался оградить.

«Петра, твои родители… я очень уважаю твоего отца, но не хотел бы, чтобы он вмешивался в твою жизнь. Нашу жизнь. Он слишком… привык всем управлять и думает, что знает, как для тебя будет лучше. Но ведь это должна решать только ты!»

Она и решала… ей казалось, что сама. С прежними знакомыми перестала общаться практически сразу. С родными виделась с каждым годом все реже. Это случилось как-то само собой.

Муж окружал ее теплом и заботой… особенно поначалу. Потом стал пропадать где-то все чаще, уезжать куда-то. У него была его служба, светская жизнь, какие-то друзья.

«Жаль, что ты не можешь пойти со мной. Все будут с женами… что поделать. Не вини себя, дорогая».

Она виновата, опять виновата, и перед ним тоже — всегда! Наверняка он вынужден как-то оправдываться за то, что нигде не появляется с супругой. Но мысль о том, чтобы оказаться где-то в толпе, среди нарядно одетых людей, в числе которых наверняка будут лица из прошлого, вызывала теперь панический ужас. Пусть… пусть он сам.

Я зажмурилась, стиснув в пальцах карандаш. Надо наточить его. Правда, все равно непонятно, как записывать весь этот сумбур.

Кажется, прежде всего стоит признать очевидное… и ставшее очевидным почему-то далеко не сразу: Марек двадцать лет тонко, изощренно подпитывал мое саморазрушительное чувство вины. Нет, я не сама решила запереться в доме на годы — меня в нем фактически заперли. Сейчас вспоминалось отчетливо: дверь не раз оказывалась закрыта, когда я хотела выйти. Просто мое внимание тут же отвлекали. Прислуга… слуги обращались со мной так, будто я была больна.

Нет, разумеется, я выходила из дома — но всегда вместе с мужем или кем-то из слуг. Изредка даже виделась с родителями — но тоже никогда не наедине. И никогда с того момента, как вышла замуж, не говорила с ними откровенно и по душам.

Иногда у нас бывали и гости. Нечасто, но такое случалось. На своей территории, в своем доме мне было проще. На таких приемах все называли меня безупречной хозяйкой и идеальной женой. Говорили о том, как повезло со мной Мареку. Еще бы, я так старалась… правда, знала, что никогда не было безупречно все. Он обязательно находил что-то, что я сделала не так — подвядшие цветы в вазе, не совсем уместное платье, не слишком оживленная беседа за столом. А еще я всегда вела себя как-то не так — говорила слишком громко, смеялась не к месту, вмешивалась в разговор. Он замечал все это мимоходом — но, конечно, прощал мне…

Невероятно. Невероятно, что это была я. Жила в этой беспросветности и не замечала.

И при всем этом… Мареку каким-то образом удавалось сделать так, чтобы я продолжала искренне считать, что он заботится обо мне. Что он — тот единственный, на кого я могу опереться. Единственный, кто не только любит, но и понимает меня. И… прощает. Самая я себя простить не могла, а другие не знали, что им есть за что прощать.

Даже теперь, в новой жизни, я осознала все это далеко не сразу. Понадобилось время, чтобы я смогла взглянуть на прошлую жизнь со стороны.

А еще любопытно, насколько отличается поведение Марека в первой и во второй жизнях. Но я как будто для чего-то была нужна ему всегда. Интересно, хоть в какой-нибудь из них он был в меня действительно влюблен?

А ведь я понятия не имею, как должен вести себя по-настоящему влюбленный мужчина. У меня всегда был только он — других я просто не замечала. Девичьи разговоры про парней никогда не были интересны, как и романы о любви.

За окном потихоньку сгущалась темнота. Я и не заметила, как прошел день. Визит родных, разговор со следователем, пара осмотров целителей, невразумительная столовская каша на обед и ужин с доставкой в постель. И воспоминания, которые никак не желали складываться в общую стройную, логичную картинку. Что я упускаю?

Негромкий стук заставил резко обернуться. Надо же… все сегодняшние визитеры входили без стука, как будто на пациентов целительского корпуса не распространяются правила вежливости.

В дверь снова поскреблись. Надо, наверное, ответить.

— Кэри Морриш? — неуверенно спросили по ту сторону, и я едва не рассмеялась.

— Прошу вас, кэр Милич!

Дверь едва приоткрылась — так же неуверенно, и в образовавшуюся щель просунулась рыжая голова. Я, светски улыбнувшись, приглашающе кивнула, и Ратко бочком вошел.

С виду вполне цел. Только одет в несуразную хлопковую пижаму с коротковатыми штанинами, а поверх нее кутается в одеяло, поджимая пальцы на босых ногах. И к груди прижимает какой-то сверток.

— Простите за мой вид! — тут же начал оправдываться он, и я пренебрежительно пожала плечами. Можно подумать, я одета приличнее! Впрочем, свое одеяло все же стоит натянуть повыше. Хотя и без того нельзя сказать, чтобы больничная рубашка открывала взгляду что-то лишнее.

— Ничего страшного. Вам стало скучно? Целители говорят, вам досталось больше, чем мне.

— Ерунда, — парень мотнул головой и сделал еще один неуверенный шаг, покосившись на стул. — Я подумал, ну… вам, наверное, тоже эту жуткую кашу приносили. Ко мне матушка заходила с сестрами, они печенья напекли, я вот подумал, может, вы…

Перекусить на ночь глядя домашним печеньем, сидя в ночной рубашке наедине с молодым мужчиной, да еще и своим студентом? Какое вопиющее нарушение приличий! Марек из той, второй моей жизни наверняка не одобрил бы. Восхитительно!

Я широко улыбнулась. В конце концов, отвлечься от мрачных воспоминаний мне и впрямь не повредит. К тому же каша в самом деле была чудовищна.

15.3

— … А потом шкаф как взвоет! И подпрыгнул до потолка… ну, Яника уверяла, что точно до потолка. Сам я не видел и вообще считаю, что ну максимум он мог слегка вздрогнуть. Но как выл, я сам слышал, издалека! В нем без одежды такая акустика оказалась роскошная, кто бы только подумать мог. Как в бочке, ей-небо! В общем, кота пришлось оставлять на реабилитацию, а потом матушка к нему и сама привязалась. А Борек добился чего хотел, заметьте. Правда, кот до сих пор его побаивается. А приручать эту зверюгу, разумеется, пришлось мне. Зато вырос больше нашего дворового пса, толстый, важный — всю улицу в страхе держит!

Я весело расхохоталась. Живот уже, говоря откровенно, болел от смеха, но перестать и не смеяться над проделками братишек и сестренок Ратко оказалось решительно невозможно.

Удивительно — я провела уже столько времени бок о бок со своим лаборантом и, как оказалось, не знала о нем решительно ничего. Ну то есть… мне казалось — знала. Увлеченный маг-анималист, будущий блестящий ученый, а еще — бывший стипендиат, у которого нет семьи, способной оплатить его обучение. Почему-то мне представлялось, что он сирота.

Оказалось — семья у него очень даже есть, просто совсем-совсем небогатая. Зато любящая, веселая и многочисленная. Историям о бесчисленных разновозрастных братьях, сестрах, кузенах и кузинах, бабушках и дедушках, а также многоюродных дядюшках и тетушках не было конца, и перед моим мысленным взором проходили, мельтеша, сталкиваясь и выкидывая разнообразные коленца, вереницы рыжеволосых мальчишек, девчонок, мужчин и женщин. Просто невообразимо много огненноволосых Миличей. Наверное, у всех них в детстве шкодная улыбка и любопытный взгляд. А вот магов среди них до сих пор не рождалось, и успехами Ратко все родные гордились невероятно.

Почему-то, слушая Ратко, я думала о своей семье — и сравнивала услышанное с ней. Я была единственным, зато любимым ребенком. И мои родители тоже по-настоящему любили друг друга. Почему-то эта огромная и, судя по рассказам, шумная и слегка бестолковая семья без всяких громких фамилий казалась мне неуловимо похожей на мою собственную маленькую семью. Только тепло в ней умножено на множество любящих друг друга людей. И у этого огромного очага тянуло погреться.

Анималист устроился на кровати напротив, забравшись на нее с ногами и скрестив их — может, поза и чересчур вольная, но мне сейчас это было совершенно безразлично. Моя собственная постель оказалась уже усыпана крошками печенья из бумажного пакета — и печенье это, хоть и выглядело как катастрофа, на вкус оказалось просто божественно.

Сидеть так, в ночной рубашке, уплетая домашнее печенье, и слушать бесконечные истории о бесчисленных Миличах и еще более бесчисленных питомцах и подопечных Ратко — было очень странно и в то же время как-то неожиданно невероятно уютно. Как будто это именно то, что было необходимо мне.

О моих заметках анималист не спрашивал, хотя, несомненно, видел и даже не раз скашивал на них глаза — они, увенчанные сломанным карандашом, открыто лежали на тумбочке рядом со мной.

…В конце концов… что я теряю? Вот непредвзятый посторонний человек, который не раз уже демонстрировал блестящие аналитические способности.

— Кэр Милич, — осторожно начала я, прервав подзатянувшуюся паузу, — а как вы считаете… сугубо теоретически. Что вы предположили бы, если бы знакомый вам человек вдруг начал вести себя и реагировать на все совсем не так, как ему свойственно? Так, будто это не он? И ведет себя так годами? И сам не замечает, что с ним что-то не так?

— Сугубо теоретически… — взгляд юноши посерьезнел, — всякое может быть. Может, случилось что-то. Знаете, иногда от потрясения меняются. Горе там большое или еще что. Правда, обычно с годами все же люди, ну, восстанавливаются, что ли. Становятся прежними. Еще может быть… ну, всякое криминальное. Если кому-то это выгодно. Магическое воздействие — запрещенные печати разные и все такое. Вплоть до какого-нибудь родового дара, мало ли какой он может быть. Или дурманящие зелья.

Я кивнула. Пожалуй, примерно в этом направлении и следовало думать. Взгляд со стороны видит самое очевидное. Кому-то выгодно… видимо, да. Почему — пока неясно. Но кем бы ни был выгодополучатель — исполнитель, кажется, очевиден. Специфический родовой дар… тоже возможно. Я ведь как раз об этом и думала.

Смущало во всем этом одно — я две жизни любила Марека Вежецкого! И даже в этой — как будто по инерции поначалу продолжала. Верила ему безоговорочно. Магия может влиять на волю, действия и физические реакции — иначе не было бы запрета на определенные печати и знаки. Но на чувства? Общеизвестно, что никакая магия, никакие дары и даже магические аномалии не могут изменять глубоких чувств.

А вот другие вероятности…

— А что за знаки и зелья? — я постаралась задать вопрос так, будто ответ ничего для меня не значит — просто любопытство. Но, кажется, никого этим не обманула: Ратко нахмурился еще больше.

— Я не то чтобы специалист в запрещенных зельях и знаках… Просто, ну… я же анималист, у нас разные есть направления. Мне не все нравятся. И, знаете, животных тоже приручают… разными методами.

15.4

Я поперхнулась. С животными меня еще не сравнивали. Домашними животными! Или дикими. Прирученными.

Впрочем, Ратко ведь не знает, что речь идет обо мне.

А еще, кстати, он не знает и того, что было кому… приручать. Нашелся такой дрессировщик. Но что-то в этом, пожалуй, есть. Животные… животные бывают преданны своему человеку — каким бы мерзавцем он ни был. Прощают что угодно — и продолжают любить.

— Ну, понимаете, для исследований или создания новой магмодификации иногда бывает нужен именно дикий зверь. А с ним сложно иметь дело. Тогда применяются магические печати… ну, похожие на те, запрещенные. То есть… — парень чуть смущенно почесал нос, — вообще-то они и есть. С некоторыми изменениями, в зависимости от вида, но база общая. Подавление воли, подчинение, вот всякое такое. Их строжайше запрещено использовать на людях по законам всех цивилизованных стран. А на животных — вроде как можно. Их даже в книгах по анималистике печатают — обычно варианты для самых распространенных видов животных. И, наверное, при желании можно выделить ту самую базу и рассчитать вариант для человека. Еще зелья бывают… подавляющие сопротивление. Если по-честному — отупляющие. Они тоже запрещенные к применению на людях, но там уже исключения есть — по-моему, психам всяким буйным дают понемногу, по крайней мере, зельевары-аспиранты это дело изучают открыто. Но вот продавать их можно только дипломированному целителю, и то не всех специализаций. Или анималисту с разрешением на исследовательскую работу в определенных направлениях.

Я сосредоточенно кивнула. То, что в принципе можно купить, не обязательно покупать легально. Вопрос цены. Те же аспиранты, как и студенты, чаще всего не прочь подзаработать, как только представится возможность. А незаконность и сомнительная этичность останавливает далеко не всех.

— Вы не подумайте, — торопливо добавил Ратко, — там и ингредиенты редкие, их оборот контролируют. И сложность зелий высокая, мало кто справится. Но, наверное, кому надо, тот найдет.

Значит, нужен или талантливый зельевар с законченным образованием, а то и ученой степенью, или сильный анималист, вдобавок неплохо подкованный в теории магии — с учетом необходимых расчетов для нужного знака-печати.

Впрочем, какая разница… главное, что это в принципе возможно.

— Кэр Милич, а при использовании таких печатей или зелий может возникать… нездоровая привязанность? Вы ведь говорили о приручении. Животные под таким воздействием начинают любить и слушаться хозяина?

— Не совсем… тут уже больше дрессировка. Но, знаете, животные, как и люди, в стрессе быстрее привязываются. А с подавленной волей… вообще-то можно на самом деле даже не подавлять волю, если так-то. Не маги вообще-то и без этого всего обходятся. Скажем, представьте собаку, которая голодала, которую били. И вот появляется человек, который ее кормит и говорит ласково. Может и ударить за что-то, но дает понятные правила. Если поступать так, бить не будут. А если так, то получишь еду. Этот человек становится как бы… единственным хорошим, что есть. В общем… это все даже без магии работает. Просто с магией — быстрее… с человеком, наверное, сложнее, но…

Мог ли Марек все годы травить меня? И никто ничего не заметил, включая моих родителей? А может, достаточно было сделать это в самом начале — пожалуй, тогда я действительно была уязвима. А может… может быть, магии и не понадобилось? Наверное, подробностей я уже не узнаю. Но подумать точно есть о чем.

Я запустила руку в бумажный сверток, нащупала последнее печенье и озадаченно приподняла брови, рассматривая этот шедевр кондитерского искусства. Все предыдущие печенюшки были вырезаны формочкой в виде цветочков — некоторые с отломанными лепестками. Однако это оказался вылепленный из теста зверек — не то котенок, не то зайчик. Почему-то без хвоста, но с рогами и с широкой, тщательно выдавленной улыбкой по всю морду.

— Это Ляна, — в очередной раз покраснел Ратко. — Или Анника. Сестренки, они вечно на кухне крутятся, когда матушка готовит.

Да, поразмыслить есть о чем… но лучше не сейчас.

Я мысленно сопоставила услышанное с непростой историей отношений Ратко с одним белым конем и усмехнулась.

— А вы, кэр Милич, значит, не сторонник таких методов приручения?

Парень насупился.

— Естественные привязанности устанавливаются дольше, зато они самые прочные! — тут он тяжко вздохнул. — Правда, в процессе установления всегда можно получить копытом в лоб…

Глава шестнадцатая

— Да, — Дорин Сабо изумленно качнул головой, не отрывая взгляда от здания факультета теормага, и сдвинул шляпу к затылку, — определенно это местечко стало куда оживленнее со времен моей учебы. Я-то рассчитывал на скучную работенку.

Я смотрела в ту же сторону, стоя рядом и сложив на груди руки.

Из лекарского крыла меня отпустили утром — но домой я зашла только чтобы переодеться и привести себя в порядок. У меня слишком много дел, чтобы отдыхать.

Посмотреть было на что: изрядная часть верхнего этажа обрушена внутрь. Если присмотреться, можно заметить, как по разрушенной части здания медленно и осторожно передвигаются человеческие фигурки. А если надеть гогглы, станет видно еще и целую сеть заклинаний, буквально опутывающих факультет. Одни не дают зданию продолжать рушиться, другие консервируют все, что осталось под развалинами, третьи помогают искать зацепки и улики. Рабочих сюда пока не пустили — все-таки моя семья и наш замечательный адвокат не дали свернуть расследование.

— Все мои предложения остаются в силе, — поворачивать голову к собеседнику я не стала.

— Разве вас не отстранили от работы? — он изумленно вскинул брови и наконец оглянулся на меня — это я заметила краем глаза.

— Только от преподавания — и временно, пока ведется расследование. Я все еще числюсь в штате университета, да и магической лицензии у меня никто не отнимал. В конце концов, даже если мне не найдется места в лабораториях других факультетов, есть то, чего у меня не отнимет никто, — я все еще Морриш. При необходимости я могу арендовать и оборудовать собственную лабораторию. И даже созвать независимую комиссию для вашей экзаменовки — хоть с Алесских островов пригласить. Это обойдется дорого, но семье Морриш вполне по силам. Надеюсь, впрочем, что до этого дело не дойдет. Так или иначе, я держу свои обещания и всегда выполняю взятые на себя обязательства. А вы?

Мастер помолчал несколько мгновений.

— Агнешка была на осмотре, — сообщил наконец он — будто без всякой связи с предыдущим разговором. — Ей не нравится в клинике. Но целитель предложил оставить ее для дополнительного обследования. Какие-то у него там… неясные результаты.

Я молча кивнула. Пусть. Если я права и девочка может начать болеть из-за полученной когда-то порции ядовитых испарений, чем раньше начнется лечение, тем лучше. К тому же это даст повод раньше инициировать новое расследование по тому «фабричному» делу. И, возможно, спасти чье-то еще здоровье.

— А скажите мне, кэр Сабо, — я наконец повернулась и встретилась взглядом с разноцветными глазами, — работая над своими изобретениями, вы ведь не действуете наобум, не так ли? Вам приходит в голову идея, вы ищете пути решения задачи… как это происходит?

— Не понимаю вопрос, — он нахмурился.

— Ну… вы ведь не просто крутите магические потоки в разные стороны, пока что-то не получится, не так ли?

— Разумеется, нет, — фыркнул мужчина. — Я ищу решения исходя из тех же магических законов, что и все. Смею напомнить, я почти доучился в университете и немало занимался самообразованием. Я комбинирую разные магические печати, ищу возможности их упрощать или объединять, создаю новые на основе известных принципов… к чему вопрос?

— Я так и думала, — я раздумчиво кивнула.

В целом, я уже поняла это, мне нужно было только подтверждение. В этом и разница между изобретателем-практиком и теоретиком-исследователем: первый создает что-то новое, исходя из известных принципов магии и границ возможного. Второй — пытается раздвинуть эти границы и нащупать невозможное.

Дорин Сабо — несомненно, талантливый и даже, возможно, гениальный изобретатель. Но ему едва ли пришло бы в голову пытаться расщепить магический поток или сделать его самовосстанавливающимся — просто потому что все известные ему законы магии говорят, что это невозможно. Если бы кто-то поручил ему создать сверхмощную военную магическую установку, способную уничтожать целые города, он создал бы, вероятно, конструкцию вроде той, что в настоящем времени еще используется для обеспечения безопасности дирижаблей — то есть состоящую из множества узлов и печатей, на поддержание которых нужны усилия нескольких сильных магов одновременно. Кто-то должен был дать ему этот самый новый принцип, на основе которого работала «черная паутина».

Выходит, в определенном смысле «черная паутина» в обеих прошлых жизнях именно моих рук дело. Все дело может быть только в той самой папке. И если наброски и гипотезы вчерашней студентки кто-то не только принял всерьез, но и нашел возможность реализовать таким образом — этот кто-то совершенно определенно не хуже меня знал, насколько они важны.

Осталось подтвердить еще кое-какие предположения.

— Так или иначе, — я снова окинула взглядом здание факультета, — полагаю, сегодня мы с вами можем быть свободны. Мне лучше пока не мозолить глаза декану Вуйчику, а вам без меня сложно будет кому-то объяснить, что вы здесь делаете.

— Думаете, у следствия больше не возникнет к вам вопросов?

— О, они несомненно возникнут. И даже к вам.

Но допросы подождут. А пока мне нужно нанести кое-какие визиты.

В прошлой жизни я очень не любила видеться с семьей своего мужа. Даже с его матерью.

Но иногда смотреть в зеркало бывает полезно.

16.2

Я в сопровождении мастера Сабо направлялась уже к выходу из академгородка, когда нас нагнал торопливый перестук каблучков. Я обернулась.

Невысокая девушка в очках широко улыбнулась мне, и тут же сменила выражение лица на озабоченно-серьезное.

— Кэри Морриш! Я вас из окна увидела. А нас к артефакторам отправили, а у них все аудитории захламленные. А на практику вообще к алхимикам, туда бегать приходится, хорошо, что лекция была, из того корпуса я бы вас не увидела… а…

Девушка говорила быстро, слегка еще задыхаясь после быстрой ходьбы, и от этого казалась совсем не похожей на себя, какой я обычно видела ее на лекциях — всегда сосредоточенной и собранной. Касажина Вилларчик, талантливая первокурсница с факультета теормага. Всегда одна из самых активных. Зачем я ей понадобилась?

— Ясного дня, кэри Вилларчик, — я вежливо кивнула.

— Мы еще вчера к вам в лекарское крыло пытались прорваться, а нас не пустили… ну, мы с ребятами.

Я только изумленно моргнула. В самом деле, мне ведь говорили, что первокурсники порывались навестить… может быть, возникли какие-то вопросы по последней теме? Но кто-то же должен меня замещать, наверняка без преподавателя их не оставили.

— Кэри Морриш, вы не думайте, мы все за вас! Мы знаем, что вы ни в чем не виноваты! Даже думали всем курсом не ходить на лекции по специальности. Ну, в знак протеста. Они не должны были вас отстранять! Мы вас отстоим обязательно!..

— О, — я изумленно распахнула глаза. Было… неожиданно. Я работаю с этими ребятами всего ничего, еще даже не всех запомнила по именам. А они готовы заступаться… за меня, преподавателя? Это оказалось странно и ново. Интересно, в первой жизни студенты так же меня любили?

— … Я кэру Вуйчику так и сказала, вы самый лучший преподаватель, мы другого не примем. Я всегда думала, что теория — это скучно. Если честно, я… ну, собиралась со второго курса на алхимию переводиться. Просто при поступлении резерва не хватило, вот и пошла, куда получилось. А теперь я хочу доучиваться на теории. Я хочу быть как вы!

…Кажется, нет. По крайней мере, эта конкретная студентка в первой версии будущего в самом деле перевелась на другой факультет. Интересно… будущее продолжает меняться. Кто знает, как повлияет на него теперь Касажина Вилларчик. И на сей раз для этого оказалось достаточно нескольких интересных лекций.

Мастер Сабо замер рядом со мной, не мешая разговору и внимательно слушая.

— Кэри Вилларчик… Касажина, — протянув руку, я коснулась ее плеча. Прежде я никогда не позволяла себе фамильярничать со студентами — держать дистанцию казалось невероятно важным. Но эта девочка не побоялась пойти к декану, чтобы высказаться в мою защиту. — Даже не думайте пропускать лекции. Я обязательно к вам вернусь. Это только на время расследования.

— Но декан Вуйчик сказал…

— Неважно, что он сказал, — я невесело усмехнулась. — К сожалению, декан Вуйчик сейчас не вполне… соотносится с реальностью. Будь все так, как он полагает, расследование бы уже завершилось, а с моей семьи взыскали компенсацию. Однако, как видите, господа из управления все еще здесь. Как и я. Увольнять меня нет никаких оснований — а без них избавиться без шума от представителя старой семьи не так просто.

Да, у знаменитой фамилии есть кое-какие преимущества. Я всегда предпочитала ими не пользоваться… и поступала глупо. Мне пригодятся любые инструменты, какими я обладаю. Всегда вопрос только в том, как их применять.

— Но…

— Я вам обещаю, Касажина. А сейчас — у вас вот-вот начнется лекция. Вам не стоит опаздывать.

Девушка несколько раз кивнула, едва заметно выдохнув и, торопливо попрощавшись, поспешила к корпусу артефакторов.

— Они действительно вас любят, — не без удивления протянул мастер Сабо, стоило нам снова двинуться в направлении ворот академгородка. Я рассеянно кивнула. Да… кто бы мог подумать. Раньше я всегда относилась к преподаванию как к своего рода повинности. Просто без него нельзя претендовать на ученую степень. Кажется, теперь что-то изменилось.

Пожалуй, в прошлом я никогда и не пыталась снискать любовь окружающих — только их признание. Ощущение оказалось странным и… пожалуй, теплым.

Свободный кэб неторопливо двигался мимо ворот, и я взмахнула рукой. Пока — академические дела подождут. А к своим студентам я непременно вернусь. Я обещала.

16.3

В отличие от моих родителей, которые предпочли для жизни тихий пригород, Вежецкие выбрали жизнь в столице — их дом возвышался на одной из самых престижных улиц города. Не в шумном центре, где вечно кипела жизнь и бурлила торговля, а ближе к окраине — и к королевскому дворцу тоже.

Пожалуй, три самых главных точки притяжения в столице находились именно на окраинах — причем на максимальном удалении друг от друга: Университет магических наук, Квартал мастеров и королевский дворец с примыкающим к нему богатым районом. Каждый из углов этого треугольника — как отдельный мирок, мало пересекающийся с остальными. В центре же располагались торговые лавки, ремесленные мастерские, доходные дома и всевозможные городские службы. Жилые дома там строили во множество этажей, а люди селились порой по нескольку человек в одной комнате. Театры и дорогие ателье располагались уже ближе к дворцовому району.

Во второй жизни я тоже жила в этом районе — мы с Мареком купили дом сразу после свадьбы. Выбирал, конечно, Марек.

Как бы редко я ни выходила из дома, за годы жизни здесь я изучила этот район как свои пять пальцев. Извозчика я попросила остановить кэб за несколько домов от нужного мне.

Дома здесь не прижимались к мостовой и уж точно не теснились друг к другу, как в том же Квартале мастеров, а степенно возвышались за коваными воротами, отделенные от мостовой газонами и клумбами. Здесь не увидеть было продуктовых лавок и шныряющих по улицам городских мальчишек — товары с рынка сюда привозили на подводах ранним утром, пока господа спят.

Я шла вдоль улицы, стараясь не концентрироваться на воспоминаниях. Ничего еще не было. И, надеюсь, не будет.

Лучше бы придумать предлог, под которым я собираюсь наведаться к едва знакомым людям и задавать странные вопросы. Как назло, в голову не приходило ничего, кроме туманного «разговора о будущем» младших Вежецких. Марек — даже не мой студент, а Томаш… Томаш мой, но что я могу о нем сказать такого, что стоило бы личного визита преподавателя к родителям?

Придумывать ничего не пришлось. Наверное, в глубине души я надеялась именно на это — Марьяна Вежецкая всегда очень любила свои розы и ухаживала за ними только лично. Колючие кусты каких-то, кажется, редких сортов плотно обступили подъездную дорожку к дому Вежецких. И сейчас моя несостоявшаяся свекровь бережно подрезала какие-то ветки. Кажется, она даже мурлыкала что-то себе под нос. Пожалуй, такой умиротворенной она выглядела только за этим занятием.

Я приостановилась у редкой ограды, будто залюбовавшись цветами, а потом и «случайно» заметив их хозяйку.

— Изумительные розы, кэри Вежецкая! — окликнула я, и женщина, вздрогнув, вскинула взгляд. Однако тут же как-то чуть растерянно улыбнулась.

— О, маленькая кэри Петра! Вас давно не было видно. Чудесно выглядите, дорогая моя.

Надо же — в отличие от Марека, она узнала меня с первого взгляда, хотя, как и он, видела в последний раз, когда я была ребенком. В обеих прошлых жизнях мы знакомились с ней заново, когда Марек официально представил меня как свою невесту.

— А я все ждала, когда мой сын наконец приведет вас знакомиться с семьей, — продолжала она, торопливо стягивая с рук рабочие перчатки. — Но я полагала, что сейчас у вас занятия, он даже не предупредил…

Я замерла.

— Приведет знакомиться?..

— Возобновить знакомство, разумеется. Мы ведь должны узнать получше будущую невестку!

Наверное, мой вид был слишком красноречив — потому что кэри Вежецкая вдруг запнулась и изменилась в лице. Кажется, только теперь она осознала, что я одна, а Марек вовсе не отстал, его просто здесь нет.

— Или… он еще не сделал вам предложения?

Не сделал. И вряд ли в этой жизни у него будет такая возможность. И у него нет ни единой видимой причины для того, чтобы планировать это. Да мы почти не общались!

И тем не менее, кажется, его мать уверена, что Марек не только сделает мне предложение, но и получит согласие.

16.4

— Вы уж простите, моя дорогая, — кэри Марьяна кивнула служанке, и та принялась разливать чай из пузатого белого чайника с тонким изогнутым носом и розами на боку. — Марек столько о вас рассказывал, что я подумала… я все же мать, вы понимаете. Должно быть, приняла желаемое за действительное. Да вы наверняка и сами знаете — уверена, ваша матушка точно так же мечтает о вашем замужестве.

Я вежливо улыбнулась.

Напроситься в гости после такого вступления оказалось проще простого — собственно, мне ничего и делать не пришлось, Марьяна Вежецкая и сама жаждала загладить свою оплошность и заставить забыть о ней.

Однако кое в чем она ошибалась. Моя мать, разумеется, хотела, чтобы я вышла замуж — в ее представлении, именно это необходимо для счастья каждой молодой женщине. И все-таки в нашей семье было принято слушать и слышать друг друга, а еще — уважать чужой выбор. Мой путь она приняла, даже если он не вызывал у нее восторга. Я всегда знала, что она в любом случае гордится мной.

А еще она точно не стала бы выдумывать мне несуществующих отношений.

Хозяйка дома жестом отпустила служанку и та, отступив от стола, вышколенно замерла в дверном проеме, сложив перед собой руки в полной готовности в любой момент встрепенуться по первому слову или знаку.

Я отвела взгляд. В доме моих родителей прислуги всегда было немного — не из бедности, а просто… как-то так повелось. И я не могла себе представить, чтобы, скажем, наш бессменный мажордом Гашпар вот так стоял, пока мы чаевничаем. У старика, в конце концов, колени скрипят… да и неуютно под таким взглядом.

В первой жизни в нашем с Мареком доме прислуги тоже было немного. И правила в доме я завела самые простые — главное, чтоб не мешали мне и над душой не стояли. А вот во второй я вот так и жила — непрерывно под чьим-то взглядом. И правила тогда уже устанавливала не я.

— Удивительно, — я светски улыбнулась, — что кэр Марек что-то обо мне говорил. На самом деле он даже не узнал меня при первой встрече. А кроме того, я ведь теперь преподаватель, а кэр Вежецкий — еще студент. Едва ли между нами уместны были бы какие-то отношения.

— Пустое, — моя собеседница легко дернула плечом. — Вы ведь ровесники. Он даже, кажется, старше вас немного, разве нет?

Я только хмыкнула. Преподавательскую этику, тем не менее, никто не отменял. В первой жизни наши отношения по-настоящему начались только после того, как Марек получил диплом. А во второй — когда я уволилась из университета. В этой жизни я просто не собираюсь делать подобных глупостей.

— В любом случае мы почти не общались с вашим старшим сыном. А вот кэр Томаш учится на моем факультете — и должна сказать, он весьма одаренный молодой человек.

Рука кэри Марьяны дрогнула, и чай из ее чашки плеснул на скатерть. Хозяйка дома вскинула глаза на меня.

— Одаренный? — как-то нервно переспросила она.

— Ну разумеется. Он на лету схватывает теорию магию, а это дано не каждому.

— Ах вот как, — моя собеседница уже взяла себя в руки и вежливо улыбнулась, однако я успела заметить мелькнувшее в ее глазах облегчение. — Да, Томек всегда был сообразительным мальчиком.

Горничная, бесшумно возникшая за ее плечом, быстро провела рукой над столом, и пятно со скатерти испарилось. Серьезно, прислуга с магическим даром? Неужели в доме Вежецких настолько хорошо платят? Наверняка девушка тоже из недоучек, ей нельзя делать зелья или артефакты и амулеты на продажу, но с умением использовать хотя бы простейшие плетения в быту она наверняка могла бы найти место и получше.

А еще любопытно, чего испугалась Марьяна Вежецкая. Томаш — юноша с минимальным магическим даром, однако действительно старательный студент. А она отреагировала так, будто я озвучила не дежурный комплимент студенту, а что-то, чего не должна была знать.

Эта семья становится все интереснее.

16.5

Как спросить у едва знакомого человека о том, чем не принято делиться даже с супругами до самого рождения общих детей? Точно нет смысла задавать прямые вопросы. Если бы меня кто-то прямо спросил о родовом даре, я бы сочла его сумасшедшим.

Мы просто ведем ни к чему не обязывающий светский разговор. Я просто несу что взбредет в голову. И, разумеется, каждой матери приятно поговорить о собственных детях.

— Удивительно, как природа порой распределяет таланты, не так ли? Ваш старший сын — один из сильнейших боевиков! Конечно, для рода Вежецких это и неудивительно. Наверняка ваш супруг очень гордится им!

— Мой супруг… — кэри Марьяна быстро опустила глаза. Странно, она, как и всегда, держала идеальную осанку — как и положено благовоспитанной кэри из хорошей семьи. Однако почему-то, стоило мне упомянуть ее мужа, как показалось, что женщина разом как будто… сгорбилась, поблекла, выцвела. — Д-да… разумеется.

— А у Томаша дар совсем слабый — но ведь у него есть другие таланты, не так ли? — продолжала гнуть свое я.

— Другие… — едва слышным эхом откликнулась кэри Марьяна, а потом вдруг вскинула на меня лихорадочно блестящие глаза. — Не сомневайтесь, милая кэри Петра, ваши дети тоже будут одарены!

— Мои… — тут уже запнулась я. О чем она вообще?

— Ваши с Мареком.

Я недоуменно нахмурилась. Мы ведь уже выяснили, кажется, все, она только что сама уверяла, что просто приняла желаемое за действительное! А теперь… будто заговаривается.

— Томек говорит, что лучше не найти. Значит, все сложится. Томек знает. Томек превосходно играет в шахматы. Просто нужно подождать.

Женщина вдруг хихикнула, а на ее щеках вспыхнули лихорадочные алые пятна.

Да ведь она безумна. Этот осознание оказалось таким неожиданным, что я молча сглотнула, не зная, что сказать и что думать.

Я ведь общалась с ней в обеих прошлых жизнях — и не заподозрила ничего. Мы виделись редко, да… и никогда не наедине. Рядом всегда был Марек, Томаш, их отец — кто-нибудь, кто притягивал к себе все внимание и вовремя перехватывал нить разговора. А она… она почти всегда молчала.

— Кэри Марьяна, вы утомились, — бесшумно возникшая за плечом хозяйки дома горничная деликатно подхватила ее под локоть, помогая встать.

Я поднялась следом.

— Да, да, нужно прилечь, — пробормотала Вежецкая, уже не глядя на меня.

— Кэри Маряна! — мой оклик заставил ее вздрогнуть. — Вы позволите снова заглянуть к вам… на чай?

— Разумеется, моя дорогая. Буду счастлива видеть вас.

К выходу меня провожала другая горничная, и я лишь косилась на нее, гадая — интересно, а эта — тоже маг? Что может та служанка, что неотступно сопровождает хозяйку? Только ли убирать со скатертей пятна? Может, она и сиделка заодно? Или… надсмотрщик?

Как можно было не заметить безумия свекрови за две жизни?

Но как бы там ни было, она дала мне немало пищи для размышлений. «Томек превосходно играет в шахматы» — это часть бреда или что-то значит? Перед этим мы говорили о талантах ее сыновей.

Шахматы… одаренные дети. Если, как я думала, кто-то в этой семье обладает даром предвидения, то он попал пальцем в небо. Ни в прошлой, ни в позапрошлой жизни детей у нас с Мареком так и не родилось.

Кто-то? Кажется, уже нет сомнений, что все дело в даре Томаша. Только предвидения ли?

Глава семнадцатая

Из дома Вежецких я вышла, погруженная в свои мысли, и едва ли что-то видя перед собой.

Из задумчивости меня вывел вид знакомой нескладной фигуры и рыжей макушки — до того неуместной на этой улице, где ожидаешь встретить только безупречных лощеных франтов, что я запнулась, не сразу осознав даже, кого именно вижу перед собой.

— Кэр Милич? — справиться с удивлением в голосе удалось не сразу. — Разве у вас не должно быть сейчас занятий?

— Меня как пострадавшего отпустили! — широко улыбнулся Ратко. — Ну, то есть в целительском корпусе меня отпустили, но я поговорил с одной милой целительницей, и она не отказалась подтвердить для деканата, что мне стоит еще отлежаться дома…

Я чуть нахмурилась. Милой целительницей?

— М-м-м… понятно… но… что вы делаете здесь? Отчего-то мне казалось, что ваша семья живет… в другом районе. Откровенно говоря, я готова уже подумать, что вы преследуете меня!

Ратко, пристроившийся уже рядом со мной и пытающийся подстроить шаг под мой темп, запнулся и по обыкновению густо покраснел. Я покосилась на него — так и есть, уши прямо-таки малиновые, даже веснушек не видно.

— Я… я не преследую, кэри Морриш! Я… присматриваю!

На этот раз едва не споткнулась я. «Присматривает»⁈ То есть… этот юноша действительно здесь не случайно. И он действительно здесь именно потому, что проследил каким-то образом за мной.

— Зачем? — озвучила я свои мысли. Ей-небо, подозревать всех и вся в чем угодно входит уже у меня в привычку, но… нет, кажется, подозревать в чем-то недобром Ратко Милича я все же не готова.

— За вами нужно присматривать, — неожиданно серьезно и убежденно откликнулся тот. — Мы ведь с вами оба понимаем, что тот взрыв не был случайностью. И раз ни вы, ни я, в нем не виноваты, значит, кто-то что-то задумал. Может, и не против именно вас… но мне спокойнее знать точно, что с вами прямо сейчас все в порядке. А вы еще… доверяете всем подряд.

Я моргнула. Мой лаборант… беспокоился обо мне. И решил проследить за мной, чтобы… каким-то образом меня охранять, видимо. Не знаю, как он планировал это делать — как маг Ратко, конечно, сильнее меня, но все же не боевик, да и что он мог бы сделать против того же взрыва? Да и сомневаюсь, что кто бы то ни было стал бы преследовать меня в моих хаотичных перемещениях по городу, чтобы как-то навредить. Такие вещи планируются заранее.

Хотя папа все равно пытался навязать мне какого-то охранника в сопровождение — именно так, чтобы чувствовать себя спокойнее. Отбиваться пришлось всеми силами.

А Ратко Милич вот… ничего не пытался. Он, конечно, и не смог бы нанять квалифицированного охранника. Поэтому просто… решил следовать за мной лично. С теми же целями.

Я покачала головой. Мотивы папы я, по крайней мере, могла понять.

— Я, знаете, в семье привык за младшими присматривать, — невозмутимо продолжал юноша. — У меня братьев и сестер много, а младшие вечно во что-нибудь там влипают. Ну вот как вы!

Я закатила глаза, а потом, не удержавшись, расхохоталась.

— И это говорит мне человек, крадущий коней и лезущий под копыта в экспериментальных целях!

— Во-первых, у меня все было просчитано, — сообщил Ратко. — А во-вторых, у меня лоб крепкий. Кстати, у меня кэб здесь, за углом, я велел дожидаться… вы ведь в район университета?..

Я только покосилась на молодого человека, неопределенно хмыкнув. То есть все то время, что я чаевничала с кэри Марьяной, он дожидался здесь и держал кэб…

Привык присматривать за младшими, это надо же! И ничего, что я преподаватель и руковожу его отработкой?

— А ко мне в палату с утра кэр Капойский лично заходил, — без паузы продолжал Ратко, придерживая меня за локоть и направляя за угол, где действительно дожидался кэб с задремавшим извозчиком. — Кажется, он даже рад, что я, как он выразился, «временно обезврежен».

Юноша тяжко вздохнул.

….За кэб я, конечно, сама заплачу. Не представляю, сколько может запросить извозчик за такое долгое ожидание. Для меня-то это ерунда, но о чем думал студент, только по счастливой случайности сумевший оплатить хотя бы свое обучение⁈ Он уж точно не может себе позволить лишней роскоши!

…С другой стороны, поймать свободный кэб здесь мне было бы не так просто. Большинство обитателей дворцового района пользуются личными выездами, и наемные кэбы здесь скорее редкость.

— … Ругался страшно. У Белого Ветра, оказывается, после моих последних экспериментов какие-то начались изменения в магических потоках. А чего вот ругаться? Кэр Капойский сам, между прочим, оказывается, не все мне говорил. Я вообще-то считаю, что это нечестно, это же мой проект! А он вообще с разными ипподромами связался и нашел какую-то кобылу, вроде как такую же, как Белый Ветер. С собственной магией. Предположительно. Аж на Алесских островах. Пытается с владельцами договориться, чтобы ее к нам выписать. Хочет пойти по пути обратной селекции… ну, это из анималистики, вам неинтересно, наверное… в общем, вывести из разных потомков того, кто будет похож на предка. А теперь, говорит, непонятно, чего вообще от Белого Ветра ждать. А я вот считаю, что надо и ту кобылу магией напитать, и тогда…

Лошадь неторопливой рысью трусила по городу, и голос моего спутника сливался с перестуком копыт. Я едва слушала, занятая собственными мыслями.

— … А вы?.. Сумели что-то узнать?

17.2

Друзья, спасибо вам просто огромное за вашу поддержку!! Она действительно много для меня значит.

— … А вы?.. Сумели что-то узнать?

Настойчивый голос Ратко выдернул меня из задумчивости.

— Может быть. Не знаю.

В одном из навесных карманов на моем кожаном поясе лежала салфетка. Салфетка, которой Марьяна Вежецкая промокала губы и которую я… попросту украла со стола, пока горничная уводила под локоть хозяйку дома. Наверное, мне должно было быть ужасающе стыдно — благовоспитанные кэри из хорошего общества не крадут испачканных салфеток в домах, куда их пригласили на чай. Но я почему-то совершенно об этом не волновалась — жаль было только, что чайную чашку невозможно так же незаметно припрятать в карман. Пришлось довольствоваться чем есть. Не знаю, можно ли по следам на салфетке что-то определить — но очень на это надеюсь. Во всяком случае, я попробую. Не сама, разумеется, в алхимии я все же не специалист. Но на кафедре алхимии наверняка кто-нибудь из аспирантов не откажется от небольшой подработки.

Чай в доме Вежецких, как и во всех хороших домах, разумеется, разливают из отдельного чайника для каждого гостя. Мне просто интересно, не было ли каких-то… необычных ингредиентов в чае кэри Вежецкой.

Впрочем, всегда есть вероятность, что я попросту излишне мнительна. Но я, пожалуй, предпочту знать это определенно.

— Вы ведь отправитесь теперь домой — отдыхать?

Хм…

— Нет, — тут же приняла решение я. Раз уж мне все равно придется возвращаться в академгородок… — Пожалуй, на сегодня у меня еще есть дела в университете.

Подумаешь, временно отстранили от преподавания. Статуса сотрудника меня никто не лишал. А значит, все мои доступы действуют. Включая библиотечный.

— Я с вами! — тут же с энтузиазмом откликнулся студент.

— Хм… кэр Милич, вы всерьез полагаете, что со мной случится что-то еще — и снова на территории университета?

— Нет, что вы, — юноша смотрел на меня самыми честными глазами. — Просто с вами всегда интересно.

— Даже не знаю… что интереснее всего — отмывать загаженные пробирки или лежать под завалами рухнувшей лаборатории?

— Как получится, — Ратко пожал плечами, и я хмыкнула.

— Что ж, на этот раз могу предложить вам разве что глотать библиотечную пыль.

Мысль, пришедшую в голову, пока лежали под тем самым завалом, стоило проверить.

— Занятие ничем не хуже прочих!

Как оказалось, глотать библиотечную пыль вдвоем куда продуктивнее, чем в одиночестве. Признаться, я привыкла работать в секторе, где размещены книги по теории магии, и мало интересовалась несмежными сферами, в особенности всем, что касается гуманитарных областей знания. Сейчас же меня интересовала история старых семей — и я совершенно не представляла, где можно искать подобную информацию.

Собственно, и сама эта часть библиотеки оказалась самой пыльной и безлюдной.

А вот Ратко Милич превосходно ориентировался в разделах истории и мифологии.

— Но как же! Это же мой прямой профиль! — изумился он моему непониманию, и тут же важно пояснил, — область моих научных интересов — вымершие животные, а также животные, считающиеся мифологическими. Это же как с единорогами — всегда может оказаться, что никакой это не миф. А упоминания о таких животных и их описания часто только в легендах и отыщешь. Вот единороги… ладно, вам это не очень-то интересно, я же понимаю. Но по родоначальникам старых семей, если честно, информации может быть еще меньше, чем по единорогам. И приблизительно той же степени достоверности. Зато я примерно знаю, где искать.

— Ваши таланты поистине неисчислимы и неоценимы, кэр Милич! — я только изумленно качнула головой. В самом деле — здесь мне не помогла бы наша старушка-библиотекарь. Она может отыскать любую книгу по названию или автору, но не очень-то представляет, какого рода информацию где нужно искать.

Очень скоро на столе передо мной высилась целая башня, составленная из толстых томов, справочников и монографий: «Легенды и сказания Поллара», «История цивилизованного мира», «Земля чужаков. Основание Поллара — гипотезы, факты и мифы», «Теория множественности миров», «Природа магии: закономерности и догадки»… Последние два названия заставили меня изумленно вздернуть брови. Здесь-то какая связь? Да и прочие… пожалуй, не слишком внушают доверие. Впрочем… сама я все равно не знаю даже, с чего начать.

Рядом с первой «башней» воздвиглась еще одна. И третья.

— Начнем с мифов! — уверенно объявил Ратко. — Мы ведь ищем какой-то конкретный дар?

— Что-то, связанное с предвидением будущего, предзнанием или чем-нибудь в этом роде. Хотя… возможно, это будет не так называться и описываться, — я нахмурилась.

На самом деле есть специальное плетение для поиска информации по ключевым словам — его невозможно применить к целой библиотеке, зато вполне можно найти нужное слово в конкретной книге, если оно там есть.

Проблема в том, что искомый дар может называться как-то совершенно иначе. Скажем, дар Морришей с предвидением как таковым не связан, и по такому ключевому слову никто бы его не нашел. Вдобавок найти мы можем только упоминания о талантах прародителей, а они тоже могут изрядно отличаться от того, что досталось потомкам. Скажем, то, что современные Морриши, в отличие от своего первопредка, возвращаются в прошлое не по собственному желанию и только после смерти, — информация, которую ни из какой старой книги не почерпнешь.

А еще разрозненные данные по дарам старых семей никто и никогда не пытался систематизировать — эта тема считается табуированной. По крайней мере, в широком доступе таких материалов точно не найти.

— Мы ищем… любую доступную информацию о механике семейных даров, — обреченно произнесла наконец я.

Ратко окинул стопки на столе долгим взглядом.

— Что ж, — философски изрек он наконец, — возможно, мы состаримся здесь… но, по крайней мере, в хорошей компании!

— На вашем надгробии напишут «Ему было интересно», — подхватила я.

— Чрезвычайно, — тоскливо протянул юноша и потянулся к «Легендам и сказаниям».

17.3

…Разумеется, я не рассчитывала всерьез найти что-то важное в первый же день. Учитывая, что информацию, которая меня интересует, никто и никогда не структурировал и не систематизировал, а найти ее можно только по крупицам и упоминаниям вскользь — работы предстоит еще немало.

Нет, кое-что нам удалось отыскать. Но — пока даже сложно сказать, что здесь важно, а что не имеет отношения к моей задаче. Вот, к примеру, как понимать найденное в одной из легенд упоминание, что кто-то из первопредков «видел братьев своих сквозь, а тако ж и иных людей»? В целом, здесь может идти речь и о возможности видеть чужие дары, и о целительском таланте, например. А что? Диагностика — это тоже «видение насквозь». Почему-то внешность обладателя дара описывалась куда подробнее, чем сам дар. Известно, что «видящий сквозь» был «высок и власами темен».

Хотя вообще-то можно понять, почему такая внешность привлекала внимание — у большинства жителей Поллара волосы светлые. Хотя, к примеру, тот же дядя Лиош Маренич, возможный отец Томаша Вежецкого, как раз темноволосый. И, кстати, высокий. Хм…

А вот у Томаша, как и у его брата, волосы светлые. Интересно — темный цвет волос обычно доминантный. Но глаза… глаза темные, карие. У Марека — серые, как у его матери.

…Или вот в другой легенде упоминался еще один первопредок, способный «обращать вино в воду, воду — в зелье целительное, а зелье то — в яд». В целом суть дара понятна — выходит, речь об изменении состава и свойств веществ. Этакая встроенная алхимическая лаборатория. Но во что мог трансформироваться такой дар в потомках — ослабленный и разбавленный?

…Из библиотеки мы уходили поздним вечером, не успев разобрать и четверти томов, где гипотетически что-то можно было найти. Нашей добычей стала тетрадь с таблицей, куда мы начали вписывать найденные упоминания о дарах — и все, что было известно об их обладателях. Кто знает, что может оказаться важным. Увы, пока в таблице было заполнено удручающе мало строк.

Распрощались с Ратко уже за воротами университетского городка — ему предстояло ловить кэб, а мне — подниматься в свою мансарду напротив ворот.

…А в мансарде ожидала почтовая шкатулка — кажется, едва ли не подпрыгивающая и готовая вот-вот лопнуть.

Я, не переобуваясь, прошла в свой кабинет и откинула крышку шкатулки. Стопка конвертов вспухла над ней, будто пружина, сжатая до сих пор и наконец отпущенная. Надо же… и кому я вдруг понадобилась?

От папы… это, понятно, главное, его стоит отложить в сторонку — чтобы просмотреть первым делом.

От семейного адвоката — это тоже важно. Похоже, не смог меня сразу найти и спешит сообщить новости по разбирательству.

От отдела дознания… хм.

Из королевской городской лечебницы. А это о чем?

От ректора. Любопытно, уж ему-то ничего не стоило разыскать меня в университете… а впрочем, это обычно меня легко найти по расписанию лекций, а сегодня я бродила по академгородку вольным привидением.

От… хм, кэри Малены Милич? Фамилия знакомая, но никакой Малены я определенно не знаю. Какая-то родственница моего бесценного лаборанта и помощника?

Нахмурившись, я распечатала конверт — простой, из дешевой сероватой бумаги.

«Досточтимая кэри Морриш, я пишу вам, уповая на ваше благоразумие…»

Мама. Мама Ратко. И она…

Уверена, что сын ее в меня страстно влюблен. А я не то чтобы на эту страсть отвечаю, но то ли из тщеславия, то ли по еще какой причине, поощряю. А может, и не замечаю даже, что мне как натуре возвышенной простительно, но вот для мальчика…

В общем, мама переживала. Потому что осознавала отлично, что пары из нас никакой не выйдет, правда, не по тем причинам, что имеют значение для меня. И несчастному юноше предстоит страдать. В ее глазах — девица из старой семьи, да еще богатого рода, никак не может всерьез обратить внимание на молодого человека вроде Ратко — у которого за душой ничего, кроме толпы родственников. В общем, обыкновенного…

Тут я хмыкнула. Кем-кем, а обыкновенным я бы Ратко точно не назвала — он талантливый, он нестандартно мыслит, он…

Влюбленный? Как-то я иначе представляла себе страстно влюбленных.

Впрочем, что я о них знаю на самом деле? Марек… наверное, не лучший образец.

Еще, кажется, кэри Милич считала меня изрядно старше, чем я есть на самом деле.

В общем, взывала она к моему благоразумию и умоляла не поощрять фантазий бедного запутавшегося мальчика. И лучше бы вообще не общаться с ним.

Просила она об этом, надо сказать, исключительно уважительно.

Ох… а вот лишиться Ратко почему-то совсем не хотелось. Пожалуй, из всех людей, которых я не посвящала в свою историю целиком, с ним я могла говорить свободнее всего — он очень о многом догадывался сам. Да и помогал мне немало.

Честно говоря, мне даже не сразу удалось собраться с мыслями — уж очень неожиданным оказалось это послание. Да ведь Ратко сам говорил, что опекает меня примерно так же, как своих сестер! И ему… интересно со мной.

С другой стороны… как все это выглядит со стороны? Ну да, ну да. Парень, страстно увлеченный собственным исследованием, вдруг с головой погружается в совершенно чужую тему. Да еще «присматривает» в поездках, помогает вне лаборатории — что даже в отработку ему не запишется. Наверняка и говорит обо мне немало. В целом, матушку его можно понять. Надо попросить его при встрече, чтобы успокоил родных.

И, пожалуй, стоит уточнить на всякий случай, не влюбился ли он в меня, часом. Все же это было бы исключительно некстати.

Еще раз изумленно качнув головой, я отложила письмо и взяла в руки следующий конверт.

17.4

Письмо из королевской городской лечебницы оказалось предсказуемым. Меня вежливо уведомили, что если я желаю принять дальнейшее участие в судьбе девицы Агнешки Сабо, следует явиться в лечебницу для решения «формальных вопросов». Надо полагать, диагноз маленькой Агнешки более или менее прояснился и теперь нужно оплатить лечение.

Семейный адвокат кэр Потапчик сообщил, что в расследовании взрыва обнаружены некие новые улики и меня, возможно, вызовут еще на допрос. Заклинал не ходить без него. И не подумала бы! Хотя ох как не хочется влезать еще и в это расследование — его-то есть кому провести и без меня. Достаточно с меня расследования того, что еще не случилось.

Ректор в своем письме витиевато и иносказательно предлагал мне новенькую лабораторию и лучшие условия для исследований… намекая, что с моей стороны было бы весьма любезно все же взять вину за взрыв на себя. Ну надо же — блестящая идея моего декана нашла самый горячий отклик!

Письмо отца оказалось коротким и довольно туманным.

'Ясного дня, дочь. Во-первых, хочу сообщить, что всю семью Морриш пригласили на церемонию имянаречения сына Горичей. Надо полагать, ты, как всегда, не явишься и нам с твоей мамой придется выдумывать этому вежливое объяснение.

Во-вторых, тебе передавал привет твой дядя Лиош. Давненько он не бывал в Полларе, да и в этот раз прибыл совсем ненадолго по делам семьи. Догадываюсь, что ты хотела бы поговорить с ним, но — увы. Разумеется, он не мог не навестить нас, однако пробыл не более часа и ушел незадолго до заката, а уже ночью отбывает его черепаха назад на Алесские острова. Его служба не позволяет отсутствовать слишком долго. Но могу тебя утешить — едва ли он бы стал отвечать на те вопросы, что больше всего тебя интересуют. Впрочем, полагаю, если поразмыслить, кое-какие вопросы могут ответить на себя сами, не так ли?'

Нахмурившись, я отложила письмо. Зачем папа его вообще писал? На первый взгляд, он не сказал вообще ничего. Точнее — да, визит дяди Лиоша — это действительно важно… было бы, будь у меня хоть один шанс успеть с ним поговорить. Действительно, вероятность, что он вопреки всем традициям расскажет о родовом даре своей семьи, ничтожна, но я бы хоть попыталась.

Если только… папа не пытался намекнуть мне на то, что не рискнул доверить бумаге — все-таки он уважает чужие тайны, даже если догадаться о них оказалось на удивление просто.

Что за «семейные дела» требуют обязательного присутствия дяди Лиоша? В прошлом году погиб от случайно сработавшего защитного артефакта его старший брат, а следом слегли и родители — так что сейчас Лиош единственный взрослый и дееспособный член своей семьи. По крайней мере, по крови — а значит, и по дару. В Полларе остались еще его невестка и племянница, но той всего лет десять.

Можно было бы предположить, что необходимо решить какие-то вопросы с семейным имуществом… если бы не такое странное время визита. Лиош явился, выходит, ближе к вечеру — и сначала зашел в гости к старому другу, моему отцу. Видимо, оставалось немного времени после прибытия черепахи. А решать «семейные дела» отправился после заката. Какие такие семейные дела требуют его обязательного присутствия, отнимают совсем немного времени, но решаться должны именно ночью?

Если только…

Я никогда не посещала светских мероприятий и особенно — традиционных торжеств старых семей, на которые меня как одну из Морришей, конечно, традиционно же каждый раз приглашали. Мама с папой давно привыкли давать моему отсутствию какие-то формальные объяснения — на самом деле, конечно, никого не интересующие. Так зачем сообщать мне об этом приглашении?

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз слышала о рождении ребенка в какой-то из старых семей. Кажется, это было еще до прошлого года… значит, брат Лиоша был еще жив. А сейчас его нет, и, возможно, Лиош — единственный, кто может…

Проверка младенца на родовой дар проводится по традиции перед церемонией имянаречения — чтобы вместе с именем могла быть названа и фамилия. И вот она как раз обычно проводится ночью — незадолго до торжественной даты.

И выходит…

Очень похоже на то, что именно Мареничи — семья, родовой дар которой — видеть чужие родовые дары. И одна из немногих старых семей, чей дар почти бесполезен для них самих, но необходим всем остальным. А потому у них как подданных Поллара есть обязательства. Это они после публичного объявления о рождении ребенка в любой из старых семей отправляют в эту семью анонимное письмо с назначенной датой проверки дара. Это они являются в масках в дом счастливых родителей, устанавливают наличие и уровень дара ребенка и приносят магическую клятву молчать о его сути.

И это значит, что, если Томаш Вежецкий унаследовал дар от своего возможного отца, то и он… всего лишь видит чужие таланты.

Вот только мне отчетливо показалось, что Марьяна Вежецкая пыталась намекнуть мне на что-то, связанное с даром ее младшего сына. И это никак не могло быть видение чужих даров. Или то был просто бред сумасшедшей?

С тем же успехом Томаш мог унаследовать и дар Вежецких по материнской линии. Значит — тупик?

Покачав головой, я вздохнула и сложила письма аккуратной стопкой.

Взгляд упал на соседнюю стопку — толстых тетрадей, папок и даже переплетенных рукописных книг. Записи предков, которые никак не находится времени как следует проштудировать до конца. По меньшей мере дневники прадеда Матеуша могут быть полезны.

Я сняла со стопки верхнюю тетрадь — ту самую, которую не дочитала в прошлый раз, и открыла на первой попавшейся странице. Взгляд зацепился за верхнюю фразу. Узловые точки… я моргнула и перечитала еще раз, а потом перевернула страницу назад, чтобы прочесть абзац с начала.

'…Пусть позже на два года, но его величество Велислав все равно взошел на трон, а бунтовщики были казнены. И это — несмотря на то, что все события с самого начала шли по совершенно иному пути. Записи моих предшественников свидетельствуют, что это не первый подобный случай — а значит, можно говорить о закономерности.

И я делаю вывод, что в конечном счете время стремится к самовосстановлению. Отдельные судьбы для временного потока не имеют значения — судьбу одного человека можно и изменить. Многое можно отменить, перестроить, переделать. Брошенная вскользь фраза, один разговор, встреча — и события начинают идти совершенно другим путем.

Но ключевые, узловые точки времени, масштабные события, меняющие мир, все равно произойдут так или иначе. Реальность будто сопротивляется изменениям…'.

Я подняла глаза. Если все так, выходит…

Выходит, появление и запуск «черной паутины» — именно такая узловая точка времени, которая неизбежна. Во второй моей жизни это произошло на пять лет позже, чем в первой, но события все-таки восстановились. Значит, что бы я ни делала, это не изменится — со мной или без меня.

Но, с другой стороны, мой родовой дар возвращает в ту точку, откуда можно изменить события, которые привели к смерти. И если я гибну вместе со всем миром, значит, должен быть какой-то способ эту гибель предотвратить. И как разрешить это противоречие, я пока не понимаю.

Я вздохнула. Как бы там ни было, завтра мне предстоит насыщенный день. А подумать о загадках, оставленных прадедом, еще будет время. Конец света пока не скоро.

Глава восемнадцатая

Тому, что Ратко Милич с утра поджидал меня у ворот академгородка, я уже не удивилась. Надеюсь только, он не собирается вовсе забрасывать учебу и собственный проект. Впрочем, для этого он, пожалуй, слишком предан своему делу.

— Ясного дня, кэри Морриш! — радостно провозгласил он. — Сегодня мы снова в библиотеку?

— Непременно, — я кивнула. — Но не сейчас. Для начала нам стоит заглянуть в алхимический корпус. Уверена, кэри Сориш уже закончила с моей маленькой просьбой. И, думаю, там наверняка найдется для нас свободная лаборатория — в первой половине дня не так много практических занятий.

Казалось, молодой человек слегка удивился — явно не предполагал, что я намерена возобновить свои исследования именно сейчас. Но у меня были кое-какие свои соображения.

Как там писал ректор в письме? «Принимая во внимание ваши юность и неопытность, университет, разумеется, не станет налагать взысканий и как-либо ограничивать ваши дальнейшие исследования. Поверьте, мы ценим перспективные молодые кадры. Уверен, для вашей работы найдется прекрасная новая лаборатория. Речь будет идти лишь о материальной компенсации. Вы должны понимать…»

Я в самом деле понимаю все, кэр ректор. Но не намерена оправдывать ничьих надежд.

Уже направляясь по дорожке к алхимическому корпусу, я кое-что вспомнила и обернулась к своему спутнику.

— Кстати, кэр Милич, мне писала ваша матушка. Она переживает за вас. Успокойте же меня, ответьте, вы ведь не воспылали ко мне преступной страстью?

— Почему преступной? — юноша определенно удивился. — Обычной.

— То есть… — я поневоле вытаращила глаза и даже приостановилась. Не было печали! — воспылали⁈

Он на пару мгновений задумался.

— Знаете, вот мне как-то не нравится, как это звучит — воспылал… и вообще, — тут он недоуменно пожал плечами. — Страсти какие-то. Неужели порядочный студент не имеет права влюбиться?

— Но… — я беспомощно всплеснула руками, — не в преподавателя же! Вы ведь понимаете, что это несколько… неуместно? И, выходит, ваша матушка не зря беспокоится!

— Матушка моя всегда беспокоится, такой уж у нее характер, — Ратко хмыкнул и уверенно зашагал вперед. Мне пришлось двинуться следом, чтобы не отстать. — А вот скажите — я вот слышал, вы, кэри Морриш, экзамены досрочно сдавали, а поступали в университет и вовсе почти ребенком… так по возрасту вы, выходит, мне примерно ровесница… ну или около того. А преподаватель вы, между прочим, не мой, а другого факультета. И вообще — не вечно же мне студентом быть! Мне доучиться-то совсем чуть-чуть осталось. А потом я тоже в аспирантуру пойду. И единорогов выведу. И стану самым знаменитым анималистом в мире. Вы тоже свою теорию докажете. Может, будем вместе с лекциями по университетам мира ездить.

Я оторопело моргнула. Однако… далеко идущие планы у юноши!

— Да вы не переживайте так! — Ратко покосился на меня через плечо. — Я ведь не предлагаю вам ничего прямо сейчас! Я же понимаю, у вас этика преподавательская и все такое. Вас это вообще ни к чему не обязывает. Мало ли в вас студентов влюблялось. Да наверняка каждый второй. Вы не обращайте пока внимания! У нас с вами еще слишком много дел.

Я, вздохнув, покачала головой. В чем-то он прав — нам и впрямь предстоит немало работы. И лишиться Ратко, успевшего стать незаменимым помощником, очень не хотелось бы.

…А может, он прав? Нет, конечно, не в своих прекрасных планах, как мы счастливой семейной парой будем вместе ездить с лекциями. Просто и впрямь — мало ли студенты влюбляются? Это я влюбилась один раз и на всю жизнь — даже на две жизни, и сразу вышла замуж. А другие встречаются и расходятся в юности, и влюбляются заново. В конце концов, я вовсе ничего не знаю об этой стороне жизни своего незаменимого лаборанта — может, он влюбляется каждую неделю? А его матушка каждой новой пассии пишет встревоженные письма.

Надеюсь, все так и есть. И хорошо, что он не предлагает мне ничего прямо сейчас. До своего выпуска наверняка успеет встретить не одну прекрасную девушку.

А прямо сейчас мы уже подходили к алхимическому корпусу.

…Вообще-то вчера я рассчитывала нанять для анализа следов на салфетке Марьяны Вежецкой кого-нибудь из лаборантов или аспирантов алхимического факультета. Но почему-то, когда я спросила на кафедре, к кому можно обратиться, и продемонстрировала эту самую салфетку, одна из старших преподавательниц буквально вцепилась в нее, выхватила у меня из рук, едва не обнюхала, капнула из какой-то склянки — а потом заверила, что лично проведет анализ и непременно сообщит мне о результатах. Что настолько заинтересовало уважаемую кэри Сориш, оставалось только догадываться. Точнее, я, конечно, предполагала, что кое-что могло быть нечисто, но по виду испачканной салфетки ничего подобного уж точно бы не предположила. Впрочем, я и не алхимик.

На стук в дверь нужной лаборатории никто не ответил, и я решилась приоткрыть дверь, а затем и войти.

Кэри Сориш больше всего походила ведьму из сказки — седая, сухощавая, со скрюченными пальцами, крючковатым носом, под который она вечно что-то бормотала. Вот разве что колдовала она не над котлами, а над колбами и пробирками. В ее лаборатории со всех сторон что-то кипело, булькало, дымилось и парило, а чад стоял такой, что оставалось только гадать, как эта крохотная бойкая старушка вообще способна дышать здесь. Кажется, я больше не буду удивляться, отчего после алхимиков в наших лабораториях всегда так грязно — да они в процессе своих опытов просто ничего не видят в этом чаду!

— Кэри Сориш? — я постаралась дышать через раз. Глаза мгновенно заслезились. — Ясного дня! Прошу прощения, что прерываю, я хотела только узнать, провели ли вы анализ, о котором я…

— А как же, милая! — преподавательница, которую боготворил и перед которой трепетал весь алхимический факультет до его декана включительно, улыбнулась до того ласково, что мне захотелось самой залезть в печь, пока меня туда не посадили. Кажется, я начинаю понимать, почему ее студенты говорят о ней с таким почтительным придыханием! — и анализ, и практическую работу для своих оболтусов… по выявлению запрещенных веществ. К слову, душечка, вы ведь понимаете, что об этом мы с вами должны заявить?

— О чем? — я чуть наклонила голову. — Вы ведь даже не знаете, где я взяла эту салфетку?

— Так зато вы знаете! — еще лучезарнее улыбнулась кэри Сориш.

Я переглянулась с Ратко. Кажется, не напрасно я занималась хищением мусора.

18.2

Зелья бывают разные. И запрещенные зелья в том числе.

Скажем, есть такие, что нельзя использовать на людях, зато они вполне допускаются для животных.

Или те, что можно купить только по рецепту от лицензированного медикуса.

Или…

Словом, разные бывают.

А бывают еще такие, которые запрещено не только продавать, но и производить. И даже хранить или копировать рецептуру. Если вы нашли рецепт такого зелья, как законопослушный гражданин Поллара (да и любой другой цивилизованной страны) вы должны уничтожить его немедленно — разумеется, под протокол и с множеством клятв…

И если кэри Сориш говорит о дознавателях, еще не зная, при каких обстоятельствах в мои руки попала эта самая салфетка, значит, зелье именно из таких — само существование которых под запретом.

Я прищурилась. А ведь мне крупно повезло. Кэри Сориш — такой свидетель, что лучше и не придумать. И для дальнейших моих планов тоже. Эта женщина давным-давно могла бы занять пост не только декана своего факультета, но и, при желании, ректора университета — заслуги и уважение в научных кругах вполне позволили бы. Просто она не рвалась к административной работе и предпочитала пост простого преподавателя. Но ее имя весит немало — а значит, и ее слово.

— Кэри Сориш, что вы обнаружили? — напрямик спросила я.

Особенно любопытно, что такого она увидела буквально с первого взгляда на мятую салфетку.

— А вот, взгляните-ка, моя дорогая, — она торжественно указала на ту самую салфетку, размещенную на предметном стекле. Над ней едва заметно светился мини-купол защитного поля. Я пожала плечами. Что я должна здесь увидеть? — Не видите… впрочем, ничего удивительного, здесь нужен определенный навык. Вот здесь, обратите внимание. Следы — насколько понимаю, от обычного травяного чая. Но если посмотреть немного под углом — можно заметить легкий лиловый оттенок. А если еще и понюхать… лаванда и базилик. Запах почти неощутим, но опытный алхимик обязательно насторожится. Правда… вот этот оттенок, увы, можно заметить только на подсохшем следе — в жидкости он неразличим. А запах легко маскируется среди других пряностей.

Я задумчиво кивнула. В самом деле, если заметить эти тонкости может только квалифицированный алхимик, скрывать такое можно очень долго. При этом специалист должен не просто оказаться за одним столом с предполагаемой жертвой, но и обратить внимание на едва уловимый оттенок на фактически мусоре, да еще принюхаться — довольно маловероятное стечение обстоятельств.

— Но лаванду и базилик, знаете ли, редко когда сочетают, — продолжала алхимичка. — Впрочем, в этом чае наверняка их и нет. Этот сложносоставный запах и оттенок свойственен даже в сверхнизких концентрациях одному редкому алхимическому зелью, абсолютно запрещенному во всех странах мира. Разумеется, для подтверждения подозрений потребовался полный анализ. Так называемое зелье самоубийц…

Я почувствовала, как в легких закончился воздух. Нет… это не может быть яд! Ведь не может? Когда я уезжала, Марьяна Вежецкая была жива! А…

— О, не волнуйтесь, моя дорогая, — алхимичка небрежно взмахнула рукой. — Это не яд… в полном смысле слова. Видите ли, в высоких дозах это зелье действительно вызывает у большинства людей желание свести счеты с жизнью — усиливая и концентрируя все негативные эмоции и уничтожая все позитивные… в самом деле, мало кому удается справиться с этим эффектом. Поэтому — в самом деле, не яд, приводящий, тем не менее, к летальному исходу… Однако в сверхмалых концентрациях, каковую мы и наблюдаем здесь, эффект несколько иной… собственно, если прием зелья в таком разведении однократный, это вызовет лишь приступ легкой депрессии. А вот при длительном приеме — возможны навязчивые состояния, вплоть до полного уничтожения воли к жизни… да и любой воли. Над человеком начинают довлеть самые ужасные переживания — страх, боль, чувство утраты…

— Чувство вины, — негромко подсказала я.

Вторая жизнь вдруг предстала передо мной в совершенно новом свете. Мое чувство вины за гибель всех, кого я знала, — изначально огромное, всепоглощающее — казалось бы, с годами должно было бы поутихнуть. Ведь вот они, все, кто погиб из-за меня — живы, здоровы, счастливы! Мои родители, Марек, коллеги, сокурсники… Можно все изменить и прожить по-другому. Можно многое исправить. Но вина как будто только разрасталась, заслоняя собой все. Я чувствовала себя виноватой уже и за все, что происходило в этой новой жизни. Двадцать лет — будто сквозь туман, в котором я задыхалась.

— Да, пожалуй, — донесся до меня голос кэри Сориш. — Или чувство вины. Что любопытно — стандартный осмотр у медикуса даже не выявит ничего особенного в состоянии такого человека, нужен углубленный анализ крови на специфические маркеры. То есть — нужно определенно знать, что ищешь. Зелье совершенно не вредит физическому здоровью — и в этом его коварство. Зато человеком в таком состоянии легко управлять. Он целиком полагается на того, кто дает иллюзию опоры. Зелье самоубийц абсолютно запрещено к распространению и производству во всех странах мира.

— Я поняла вас, — я сухо кивнула. — Вы не возражаете, если в дознавательский отдел мы с вами отправимся вместе? Более того, я попросила бы вас поприсутствовать… при небольшом эксперименте. Здесь, в вашей лаборатории. Это не займет много времени.

18.3

На допрос меня вызвали, как и ожидалось. А кэри Сориш была так любезна (или так любопытна), что согласилась не только поприсутствовать на эксперименте, но и навестить вместе со мной и Ратко корпус теоретической магии, чтобы еще раз осмотреть место взрыва. Завалы на месте лаборатории уже расчистили, а нижние этажи уцелели, так что туда даже можно было относительно безопасно подняться. Возможно, меня бы туда и не пустили, но вот не пустить куда-то кэри Бажену Сориш — задача не для рядовых сотрудников следственного управления. Особенно когда она на своей территории и абсолютно не сомневается в своем праве.

Там-то, уже на выходе из корпуса теормагии, меня и отыскал наш семейный адвокат кэр Потапчик — вместе с вызовом в управление порядка.

— Я пойду с вами! — не терпящим возражений тоном объявил Ратко. Кэри Сориш только усмехнулась, а мой адвокат нахмурился.

Я, в свою очередь, окинула задумчивым взглядом своих спутников. М-да… многовато сопровождающих для допроса, на который вообще-то вызывали меня одну. И если без адвоката и авторитетного незаинтересованного свидетеля мне не обойтись, то вот…

— Кэр Милич, — не менее решительно объявила я, — для вас у меня будет отдельное поручение. Мы с вами только начали наши изыскания в библиотеке… и, боюсь, поиски наши были слишком общими.

В самом деле — мы пытались отыскать любую информацию о дарах старых семей, надеясь, что один из них натолкнет на нужную мысль. Но что, если начинать надо с другой стороны? Да, любая информация может быть полезна, но иногда лишние данные только сбивают с толку и смазывают картину.

Скажем, в прошлый раз мне запомнилась встреченная в одной из легенд история о врожденном алхимическом даре кого-то из прародителей. Обычным алхимиком, смешивающим ингредиенты и вливающим в зелья силу, может стать любой маг. Но дар менять самостоятельно свойства алхимических веществ может дать огромные возможности. И наверняка они есть у какой-то из старых семей.

И при первом размышлении мне подумалось, что это может превосходно объяснять, почему Вежецких никто не поймал за руку, если они годами травили сложным и редким ядом своих жен — как минимум меня во второй жизни и Марьяну — во всех трех. Ведь если они сами могут менять свойства веществ, то ловить за руку некого. Нет цепочки производитель — продавец — покупатель. Нет никаких связей с подпольными алхимическими производствами или поставщиками редких ингредиентов. И даже собственного алхимического образования, которое позволило бы изготавливать эту гадость самостоятельно, и то нет.

Но… вот на этой-то мысли я и запнулась. Насколько я поняла довольно путаные и туманные объяснения из старой книги, для того, чтобы превращать вино в воду и наоборот, даже алхимик с особым даром должен знать вкус и состав и понимать свойства и воды, и вина.

А еще у каждой из старых семей есть свои родовые традиции. И логично заключить, что традиции эти связаны именно с особенностями семейного дара. По крайней мере, в нашей семье — это именно так. Скажем, никто из моих родичей — за редкими исключениями — не увлекается азартными играми и скачками. Но ставку на ежегодных Больших скачках Морриши делают всегда. Иначе бы не столь уж частые, но крупные выигрыши членов нашей семьи слишком бросались бы в глаза. Еще Морриши традиционно делают ставки на бирже, продают и покупают акции компаний, реже — перспективные земли. Словом, мы занимаемся теми делами, в которых знать наперед — значит выиграть. Такие знающие бывают не в каждом поколении, но этого хватает, чтобы обеспечить фундамент благосостояния семьи надолго.

А вот Вежецкие всегда традиционно шли по военной стезе. Почти все они заканчивают военный факультет. Младшие сыновья обычно служат в реальной армии, наследники добиваются высоких постов в военном ведомстве. В истории Поллара было немало прославленных генералов с этой фамилией.

Не значит ли все это, что родовой дар Вежецких должен быть как-то полезен именно для военных? Дар-оружие? Хм… нет, пожалуй, здесь что-то другое. Вежецкие — офицеры, а не солдаты.

В любом случае, алхимический дар с военной карьерой не слишком вяжется.

— Кэр Милич, — я отозвала упрямо нахмурившегося молодого человека в сторону, — мне в самом деле нужна ваша помощь. Ищите следы дара, который может быть полезен в военном деле и командовании, — Ратко закусил губу, и я усилила нажим, — Это действительно важно. На допросе вы едва ли сможете чем-то помочь мне, а вот…

— Я понял, — он тяжко вздохнул. — Я найду. Точно найду.

Управление порядка — ничем не примечательное серое здание в самой шумной центральной части города. Три этажа, унылый фасад без украшений и излишеств, ряды одинаковых окон. Пожалуй, выделялось оно именно этой неприметностью — там, где каждый пытается привлечь внимание окружающих, именно нарочитая серость особенно бросается в глаза.

Я вдруг поймала себя на том, что удовлетворенно улыбаюсь, разглядывая это здание и внутренне собираясь.

Кэри Сориш, поймав эту улыбку, в свою очередь, чуть заметно дернула уголком рта.

— И отчего мне кажется, моя дорогая, что вы собираетесь не отвечать на вопросы, а задавать их? — не дожидаясь ответа, она первой шагнула к входной двери.

18.4

Уже знакомый мне следователь — такой же неприметный и усредненный, как само это здание — ожидал в своем кабинете на втором этаже. Меблировка кабинета тоже оказалась скудной и исключительно функциональной — массивные, хоть и добротные, но изрядно не новые письменный стол, несколько набитых папками шкафов и стеллажей, стол поменьше — за которым пристроился, ссутулившись, не то секретарь, не то младший следователь. И три на вид одинаково жестких стула. Два — следовательских, за столами. На единственном свободном, торчащем посреди кабинета, очевидно, предполагалось устраиваться со всеми неудобствами мне.

— Присутствие посторонних при допросе свидетеля… — с видимым неудовольствием начал был кэр следователь, однако мой адвокат тут же выразительно хмыкнул, перебивая его.

— Смею напомнить, что этот вопрос мы с вами уже обсуждали. Я не посторонний, а законный представитель кэри Морриш, — скромно сообщил он.

— А я — законный представитель университета, — нахально добавила преподавательница алхимии и почему-то подмигнула мне. А потом только величественно повела бровью в сторону не-то-секретаря-не-то-стажера, и тот с грохотом вскочил, схватился сначала за спинку собственного стула, тут же отпустил ее и унесся куда-то в коридор — чтобы через каких-то несколько секунд вернуться, волоча за спинку еще один стул, и торжественно водрузить его перед кэри Сориш.

Умеют же некоторые внушать уважение с первого взгляда! Может, и я когда-нибудь научусь? Хотя вряд ли в ближайшие лет пятнадцать-двадцать, как показала практика…

Как бы там ни было, кэр следователь, хоть и снова недовольно поморщился, более не стал высказывать никаких возражений.

Кэри Сориш величественно опустилась на свое место с таким видом, будто явилась в театр на представление. Разве что бинокля не хватало. Я с примерным видом пристроилась рядом.

Кэр Потапчик, нисколько не смущенный отсутствием места для него, встал за моей спиной, облокотившись о спинку стула — будто намеревался не просто защищать мои интересы, а в буквальном смысле прикрывать мне спину.

— Итак, — господин следователь сверлил меня взглядом, сцепив перед собой руки, — Кэри Морриш. Ваш непосредственный начальник и научный руководитель дал показания, а также предоставил имеющийся в его распоряжении план вашего исследования. Вас он характеризовал как особу весьма увлеченную и склонную к некоторому излишнему новаторству.

То есть витающую в облаках и безответственную, надо полагать. Судя по тому, как хмыкнула рядом со мной кэри Сориш, она услышала между строк примерно то же самое.

Но как бы там ни было, никакая характеристика не может быть основанием для обвинений. Поэтому я только приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Согласно утвержденному в деканате плану исследований, вы собирались проводить опыты с магически инертными материалами. Согласно показаниям кэра Вуйчика, наполнение лаборатории, в которой произошел взрыв, было стандартным учебным, то есть ничего опасного там храниться не могло. Между тем нашими экспертами на месте взрыва были найдены следы тареллита — вещества, замечу, именно магически инертного, однако чрезвычайно легковоспламенимого, а при определенных условиях и взрывоопасного. Очевидно, что эксперименты с ним ваш научный руководитель утвердить не мог. Согласно заключению экспертов, эпицентром взрыва стала горелка с зельем. По свидетельству вашего помощника, он изготавливал зелье из указанных вами ингредиентов. Самостоятельно принять решение о подмене ингредиента он едва ли мог — у него нет для этого мотива, да и добыть недешевый тареллит ему бы едва ли удалось. Таким образом, становится очевидно, что именно вы решили расширить ваше исследование. У вас есть для этого мотив — ваша одержимость своими изысканиями. И возможность, разумеется. Деньги вашей семьи предоставляют сколько угодно возможностей.

— Какая великолепная чушь! — прервала его кэри Сориш. Рот она открыла одновременно с моим адвокатом, но заговорить успела первой. — Начнем с того, что тареллит не используется в зельях — только в сухих составах. При разведении в жидких средах он попросту теряет свои свойства — включая, кстати, воспламенимость. Как вы вообще это себе представляете, юноша? К слову, студент Милич, лаборант кэри Морриш — весьма многообещающий молодой человек, должна сказать, — сегодня воспроизвел в моем присутствии тот самый эксперимент, после которого и произошел взрыв. Как ведущий алхимик университета, могу уверенно подтвердить, что эксперимент абсолютно безопасен. Также я в присутствии ваших сотрудников осмотрела место взрыва и собрала кое-какие образцы. По остаткам зелья на уцелевших осколках колбы я также могу подтвердить, что эксперимент проводился без изменений и зелье полностью идентично. Разумеется, вам стоит провести лабораторный анализ и сравнить образцы, но я с высоты своего опыта могу…

Следователь уныло подпер щеку ладонью.

— Кэри Сориш, — прервал он наконец, — вот хоть вы можете мне объяснить наконец, что это было за зелье и для чего? Наши эксперты смогли разобрать его состав, но не объяснить назначение.

— Проверка гипотезы, разумеется, — пожала плечами алхимичка. — С отрицательным результатом в данном случае. Но надо понимать, что отрицательный результат еще не опровергает гипотезу, только…

— То есть вы взорвали лабораторию без определенной цели, из чистого научного интереса? — он перевел взгляд на меня.

— Ну что вы, — я кротко улыбнулась, — уважаемая кэри Сориш только что компетентно объяснила вам, почему я никак не могла взорвать лабораторию.

— К слову, тареллит не входит в стандартный набор ингредиентов, хранящихся в каждой лаборатории университета, однако имеется в университетских хранилищах и, как и другие потенциально опасные вещества, выдается только сотрудникам под запись, — скромно добавила преподавательница алхимии. — Хотя взрывоопасен он только в сочетании с кое-какими другими ингредиентами — и вдобавок при длительном нагревании. И лично я вижу только один вариант, при котором тареллит мог быть нагрет во время приготовления зелья, но при этом никак не контактировать с зельем — которое при контакте бы его нейтрализовало…

— Да почему нейтрализовало! — почти взвыл уже следователь, вскакивая с места. Его помощник, неслышно подойдя, протянул стакан с водой. Следователь, взглянув на стакан, поморщился, отмахнулся и снова плюхнулся на свой стул.

— У вас проблемы с памятью? — с нежной акульей улыбкой поинтересовалась кэри Сориш. — О, не волнуйтесь так, я могу порекомендовать вам отличное зелье для улучшения когнитивных функций… так о чем это я? Ах да. Ваши проблемы с памятью. Как я уже говорила, любое зелье — это жидкая среда. В жидкой среде тареллит теряет свои свойства. Значит, с зельем он не контактировал. И я вижу только одну возможность, чтобы он нагревался одновременно с зельем: если тареллит, причем заранее смешанный с активатором, еще до начала опыта был помещен под лабораторную нагревательную пластину. Не сомневаюсь, что если внимательно рассмотреть найденные вашими людьми улики, они подтвердят эту версию. Очевидно, что случайно такое произойти никак не могло. И очевидно, что у кэри Морриш, как и у ее лаборанта, не было ни единого мотива так поступить, подвергая опасности самих себя. Перед нами несомненная диверсия.

— Да кому и зачем это нужно⁈ — снова вспылил следователь.

— Вам виднее, — пожала плечами кэри Сориш. — Это же ваша работа — выяснять такие вещи, не так ли?

Я снова поневоле злорадно улыбнулась. Не иначе эту женщину послало мне само небо! В целом — все те же самые выводы могла сделать и я сама, вот только мои слова не имели бы веса. Или декан Вуйчик — но он почему-то не захотел. Или, в целом, кто угодно с достаточной подготовкой в области алхимии. Но когда все это озвучивает в качестве эксперта алхимик с мировым именем, отмахнуться уже не получится — это поставит под сомнение компетентность уже следственной группы.

— Могу дать вам небольшую подсказку, — все так же снисходительно продолжила преподавательница алхимии. — Очевидно, злоумышленник — это кто-то, имеющий доступ к университетским хранилищам и даже, вероятно, возможность взять оттуда что-то без записи. А еще кто-то, обладающий достаточными знаниями в специфических областях алхимии. Необязательно именно алхимик, просто человек с законченным академическим образованием. В то же время это должен быть человек, у которого есть возможность появиться в корпусе теоретической магии, не вызывая ни у кого вопросов. Все вместе неизбежно указывает на кого-то из сотрудников и даже преподавателей университета.

— И возникает вопрос, отчего декан теоретического факультета кэр Вуйчик столь настойчиво пытался представить все как небрежность или некомпетентность кэри Морриш, — влез мой адвокат.

Я кивнула одновременно ему и своим мыслям, пристально глядя в глаза следователю и с интересом наблюдая, как на его лбу выступают мелкие капельки пота.

— И второй вопрос, — добавила уже я, — отчего вы, кэр следователь, приняли эту версию как несомненную еще до всяких проверок… и почему ваши эксперты не сделали тех же вполне очевидных выводов, что и кэри Сориш? Что это — небрежность… или некомпетентность? — я будто в задумчивости чуть наклонила голову. — А может быть…

Побагровевший следователь резко хлопнул ладонью по столу, одновременно дернув шейный платок у горла.

— Дополнительная экспертиза будет проведена с участием независимых специалистов, — каркнул он, и я снова удовлетворенно кивнула. — Полагаю, после этого мы сможем официально исключить кэри Морриш из числа подозреваемых.

Алхимичка и мой адвокат хмыкнули одновременно. В самом деле — еще бы он сказал что-то другое!

В конце концов, не прозвучавшее, но подразумеваемое предположение, повисшее в воздухе, наверняка придет в голову не только мне. У такого небрежного расследования действительно могут быть только две причины. Или ведущий его следователь стремился избавиться от дела побыстрее — и попросту закрыл глаза на нестыковки. Или закрыть глаза его кто-то убедительно попросил. Едва ли это мог быть кто-то сильный и высокопоставленный, кто мог бы дать ему безусловную защиту — иначе он сейчас так не нервничал бы.

Во всяком случае, замять дело, свалив все на меня, теперь точно не выйдет. А мне и в самом деле любопытно, кому настолько помешала я… или моя работа. Особенно если учесть, что сейчас, в этом времени, это всего лишь диссертационное исследование одной из многочисленных соискательниц ученого звания.

Глава 19

День в самом деле выходил насыщенным — впрочем, это было ясно еще накануне.

Контактами почтовых шкатулок мы с Дорином Сабо обменялись сразу, так что предупредила я его с самого утра, и у входа в Королевскую городскую лечебницу мы с ним появились одновременно.

— Ясного дня, кэри Морриш, — хмуро кивнул мне мастер. — Не понимаю, почему они отправили сообщение вам, а не мне. В конце концов, речь идет о моей сестре.

Я неопределенно пожала плечами и отвела взгляд. Потому что это я оплатила обследование Агнешки, настояла на проведении совершенно определенных анализов и… да, попросила сообщать обо всем именно мне. Возможно, это немного цинично, когда речь идет о здоровье маленькой девочки, но мне важно, чтобы Дорин Сабо не забывал, благодаря кому это здоровье будет спасено. Слишком многое поставлено на кон.

В кабинет лечащего целителя Агнешки нас провели незамедлительно.

Медикус оказался высоким худощавым мужчиной. Как у всех в лечебнице, на его плечи была накинута белая мантия, а на голове красовалась белая же шапочка.

— Ясного дня, кэр, кэри, — он чуть привстал и хмуро кивнул на стулья для посетителей. — К сожалению, у меня для вас не самые лучшие новости. С другой стороны, мы успели вовремя, так что все еще может обойтись без серьезных последствий… вот, прошу вас, ознакомьтесь.

Он протянул бумаги с заключением, но Дорин выхватил их прежде, чем я успела даже пошевелиться. Впрочем, мне бы и в голову не пришло осуждать его за это — мужчина действительно беспокоился за свою сестренку.

К тому же я примерно предполагала, что может быть в заключении медикусов.

Здоровье девочки внешне только-только начало ухудшаться — но на самом деле оно было подорвано много лет назад, когда она получила отравление на фабрике, где работали ее родители.

В первой жизни я специально читала и запоминала все, что было в открытом доступе по делу этой фабрики — как делали это на протяжение многих поколений все представители моей семьи в случае подобных происшествий со множеством жертв. Состав, который применил владелец фабрики для обработки металлов, гораздо позднее был тщательно изучен и признан крайне опасным. Его испарения действовали подобно некоторым излучениям. В высокой концентрации, как получили, например, родители Агнешки и Дорина, они приводили к скорой смерти. А вот в низкой, как у самой девочки, поначалу не вызывали никаких симптомов — однако токсины не выводились из организма обычным путем, накапливаясь в костях и тканях и со временем приводя к тяжелым заболеваниям. На текущий момент эти исследования уже проведены, состав запрещен к применению на промышленных предприятиях. А вот о том, что он использовался на одной из фабрик в Квартале мастеров, пока никому неизвестно.

В прошлых моих жизнях расследование «фабричного» дела было проведено спустя несколько лет от сегодняшнего дня — когда для большинства бывших работников фабрики сделать что-то было уже слишком поздно.

— Зная, с чем имеем дело, полагаю, мы сможем вывести токсин, — барабаня пальцами по столу, проговорил медикус. — Однако я вынужден задать несколько вопросов… и передать информацию в следственное управление. Думаю, у следователей тоже возникнут вопросы… вероятнее всего, к опекуну девочки. Вы ведь ее брат, как я понимаю?

На Дорине не было лица. Казалось, он даже не понимает, о чем его спрашивают.

Собственно, подозрения медикуса вполне оправданны и предсказуемы: опекун девочки — ее брат-мастер, а мастера-самоучки нередко используют малоизученные составы и зелья в своей работе. Никто бы и не усомнился, что девочка могла отравиться, играя в мастерской собственного брата. И, разумеется, в итоге все это могло грозить ему — судебным разбирательством, а ей — детским приютом за отсутствием других опекунов.

— Кэр медикус, как я понимаю, сейчас мы имеем дело с последствиями остаточного отравления закисью фераделина, верно? — я поспешила вмешаться. — Вы не могли бы описать симптомы такого отравления… в острой форме?

— Не понимаю, для чего вам это нужно, — мужчина пожал плечами, по-прежнему пристально наблюдая за буквально посеревшим Дорином. — Однако извольте. Фераделин не так давно был полностью запрещен к применению, до этого, помнится, кое-кто даже считал его перспективным вариантом для промышленной обработки металлов. При остром отравлении парами в течение нескольких суток появляется черная сыпь по всему телу, затем кожные покровы начинают буквально отслаиваться. Одновременно появляется одышка, затрудненность дыхания, повышается давление. Смерть в самых тяжелых случаях наступает из-за стремительно нарастающего отека легких. Человек просто мгновенно задыхается.

На этот раз Дорин побелел.

— Это же… так умерли мои… наши с Агнешкой родители. Оба, много лет назад. Но их осматривал медикус — хозяин фабрики, на которой они работали, позаботился своих работниках, и оплатил услуги медикуса для всех заболевших. Тот сказал, что это был какой-то вирус… на фабрике тогда заболели несколько человек, четверо умерли, включая моих родителей. Мама несколько раз брала Агнешку с собой на работу…

— Что ж… это многое меняет, — хозяин кабинета посмотрел на Дорина на сей раз с сочувствием и сцепил пальцы перед собой. — В целом, вполне вероятно, что тот медикус в самом деле предположил вирус, исследований фераделина тогда еще не было… но я все же буду признателен, если вы сумеете вспомнить имя этого кэра. Оно, несомненно, также заинтересует следователей. Теперь я тем более обязан передать им эту информацию… и, разумеется, мы сделаем все, чтобы юная Агнешка была здорова.

— Я бы предложила еще провести осмотр всех сотрудников той фабрики, — скромно добавила я. — Включая бывших. Если необходимо, семья Морриш оплатит обследование.

— Нет нужды, — медикус качнул головой. — В таких случаях корона заботится о своих гражданах… впрочем, полагаю, после того, как виновник происшествия будет установлен, ему придется компенсировать казне все затраты, а пострадавшим — ущерб их здоровью.

— Благодарю вас, — я церемонно кивнула.

Я-то уже знала имя виновника. Да, в целом, думаю, в этом мало кто сомневался. Хотя владелец фабрики, разумеется, попытается еще свалить вину на своих работников. В прошлых жизнях у него это не вышло — а в этой мне придется проследить за этим лично. Или даже попросить об этом Дорина. В конце концов, он здесь самое заинтересованное лицо. Надеюсь, теперь-то он начнет доверять мне чуть больше.

И еще надеюсь, что на этот раз удастся вовремя начать лечение тех работников фабрики, которые в прошлой жизни погибли.

Из кабинета мы с Дорином Сабо вышли вместе. Мужчина все еще выглядел оглушенным, я же уже прокручивала в голове свои дальнейшие планы на сегодня.

— Я должен зайти к Агнешке, — Дорин остановился и неожиданно схватил меня за руку. — Спасибо вам.

— Я… — я запнулась, не зная, как на это реагировать. В целом никогда не одобряла излишней фамильярности, однако, надо признать, буря эмоций, явно бушевавших сейчас в душе мастера, вполне могла его оправдать. Разные глаза Дорина блестели буквально лихорадочно. — Надеюсь, с вашей сестрой все будет в порядке.

— Спасибо, — повторил он и поднес мою руку к губам — чтобы едва тронуть ими кожу запястья. Его губы оказались сухими и горячими. Впрочем, он тут же отпустил мою кисть, и мне удалось сделать шажок назад, чтобы прервать эту смущающую ситуацию.

— Светлого пути, кэр мастер!

19.2

В университет я возвращалась в задумчивости. Направлялась я в деканат факультета теормага, временно размещнный в соседнем корпусе, однако на полпути меня перехватил Ратко Милич.

Просто поразительно — этот юноша будто чувствовал, когда я оказываюсь неподалеку! И ведь это без всякого особого дара — он из самой простой семьи, какая только возможна.

Впрочем, эта мысль, мелькнув, тут же исчезла, потому что Ратко, завидев меня, кинулся навстречу, делая своими длинными ногами такие широкие шаги, что я невольно улыбнулась. Наверное, прогуливаясь с сестрами, ему приходится делать над собой серьезное усилие, чтобы они успевали шагать рядом.

— Кэри Морриш, кэри Морриш! Я нашел! — завопил он еще издалека, сделал еще несколько огромных шагов навстречу, чтобы наконец оказаться рядом — и иметь возможность понизить голос. — То есть, я думаю, что нашел. Мне так кажется. Нам обязательно нужно сходить с вами в библиотеку! Я покажу.

С некоторым усилием мне удалось вспомнить, о чем шла речь. Верно, я же оставляла Ратко поручение в библиотеке…

— А потом нам с вами непременно нужно будет сходить в зверинец при моем факультете! — тут я моргнула, окончательно переставая понимать, что происходит и при чем тут зверинец, однако Ратко было не остановить. — Там кобылу привезли! Ну, мою. То есть не мою, конечно, но ту самую! Для Белого Ветра. Такую же! Я сам ее еще не видел, мы обязательно должны сходить с вами!

— Кэр Милич, — я попыталась вклиниться в этот безудержный поток, — я-то вам там зачем?

Вообще я слышала, что студенты-анималисты даже во время свиданий, случается, водят девушек на экскурсии в зверинец. Там, помимо носорога и всевозможных копытных, предостаточно и милых пушистиков, на которых большинств девушек так падки.

Правда, я к этому большинству никогда не относилась. Откровенно говоря, никакие пушистики никогда не вызывали у меня особенного умиления, и даже в детстве я не заводила питомцев. Разумеется, никогда не обидела бы живое существо. Но животных я всегда рассматривала исключительно как часть природы или с точки зрения их пользы — как, скажем, тех же реликтовых черепах. Не лучший транспорт, но безопасных альтернатив ему для дальних расстояний пока нет.

Наверное, Ратко, влюбленному во все живое и обожающему выбранную профессию, сложно такое понять.

— Ну как же… — казалось, юноша даже растерялся. — Она… кобыла же! Лошадь. С собственным магическим контуром! Красивая. Я от нее однажды единорогов выведу! — Ратко снова бросил на меня косой взгляд и как-то потух, вздохнув и опустив плечи. — То есть, конечно, если вам неинтересно…

Смотреть на это было невыносимо. Поэтому я сама не поняла, как ободряюще прикоснулась к его плечу.

— Разумеется, я схожу с вами. Уникальное магическое явление — это всегда интересно. Даже если оно… хм… кобыла. Так что вы там нашли в библиотеке?

— О! — лицо юноши мгновенно просветлело, и он широко заулыбался. — Я уверен, что это то, что нужно. У одного из первопредков старых семей был дар… сложно подобрать этому название. Я даже не уверен, что этот дар можно назвать магическим. Точнее, он магический, конечно, потому что это не математика, скорее интуиция, просто…

— Кэр Милич, ммм… а можно по порядку?

— О! Да, разумеется. Словом, это нечто вроде расчетов, только мгновенных. Этот первопредок умел просчитывать шаги. То есть последствия — каждого шага. Исходя из… в общем, вообще всего вокруг. Данных о характерах окружающих, погоды и направления ветра, вообще любой известной ему информации. Часто это выглядело как предсказательный дар, но это не он. Ну, знаете, как в шахматах — когда хороший игрок просчитывает шаги соперника, только он мог так в реальной жизни, и не с известными двумя десятками фигур, а со всеми тысячами переменных в реальном мире, которые считываются и просчитываются мгновенно.

— Шахматы! — я даже запнулась — и сама схватила Ратко за локоть. Впрочем, тут же его отпустила, чуть смутившись. — Кэр Милич, вы действительно нашли! Кэри Марьяна сказала — «Томаш прекрасно играет в шахматы». Это должно быть оно! Стратегический дар, вот как это можно назвать. И это то, что несомненно может быть полезно высокопоставленным военным…

Вот только в последние несколько поколений семья Вежецких не так уж и процветает, говоря откровенно. Похоже, не очень-то и хорошо они просчитывают свои шаги.

Безусловно, дар в потомках первопредка мог значительно ослабнуть — как и у всех старых семей. А может быть, в их семье давно не рождались потомки со сколько-нибудь значимым родовым даром.

И тогда становится понятнее и почему Вежецкий-старший так решительно был настроен на женитьбу на кузине, что готов был на все — очевидно, какой-никакой дар у него все-таки был, и он позволил просчитать, что при соединении двух ветвей семьи удастся усилить родовые способности потомков. Возможно, и мою кандидатуру в жены Мареку так же «просчитали» — как выгодную по каким-то причинам для дальнейшего процветания семьи.

19.3

Белая кобыла была… хм, белой. С первого взгляда — по крайней мере, моего непросвещенного взгляда — она казалась вообще неотличимой от Белого Ветра. Разве что чуть поменьше.

Сам Белый Ветер стоял в соседнем стойле. Впрочем, не столько стоял, сколько приплясывал, взбрыкивал, фыркал и ржал, всячески привлекая внимание своей копытной дамы. Дама стойко игнорировала попытки кавалера и с любопытством тянулась к Ратко, который, конечно, принес для нее мелких яблок.

— Ее зовут Саэра, — с влюбленным видом сообщил Ратко, протягивая белой красавице подношение. Та, вытянув шею, деликатно сняла яблоко с его ладони губами. — Вы только взгляните на нее!

Я, хмыкнув, потянулась к собственной макушке, чтобы опустить на глаза гогглы.

В самом деле… выраженный магический контур, совсем как у Белого Ветра. Я обернулась к жеребцу и изумленно распахнула глаза. Да он практически сияет! Неужели методы Ратко действительно подействовали?

Я тронула юношу за локоть, подбородком указывая на коня. Ратко обернулся, понятливо опуская, в свою очередь, гогглы на глаза. Впрочем, тут же, чуть слышно выругавшись себе под нос, стянул их вовсе с головы.

— Разряжаются быстро, — досадливо пояснил он, прокручивая винтик на дужке очков, чтобы подзарядить их собственной энергией.

Я понимающе кивнула. Гогглы — необходимый инструмент любого мага независимо от направления. Собственно, мага в любой толпе легко отличить по сдвинутым на макушку гогглам — мало кто снимает их надолго. Но качественный артефакт вроде моего стоит недешево, студенты обычно обходятся чем-то попроще. А Ратко… вполне возможно, он и вовсе приобрел что-то нелицензированное в дешевой лавке в Квартале мастеров. Подобные поделки часто ломаются и не особенно долго служат. Я прищурилась. В самом деле, контур артефакта дырявый, неудивительно, что энергия утекает, как сквозь решето.

Кобыла тем временем, прожевав яблоко, снова потянулась к своему благодетелю, однако тот только досадливо дернул плечом и попытался отстраниться.

Не тут-то было! Казалось, белая лошадь твердо вознамерилась следом за яблоком зажевать и гогглы — так настойчиво она к ним тянулась. Ратко со вздохом шагнул в сторону, убирая артефакт из-под носа Саэры — и тут же изумленно вскрикнул и отшатнулся — увы, не успев спасти свое имущество из цепких зубов Белого Ветра.

Жеребец сделал движение челюстью, будто пережевывая гогглы. Мой отважный лаборант самоотверженно кинулся к коню, чтобы попытаться разжать его челюсти.

— Кэр Милич, кэр Милич! Их уже не спасти, вам придется купить новые гогглы! — я попыталась его остановить, памятуя о прошлых происшествиях с участием этих двоих.

— Да причем тут гогглы, — отмахнулся юноша, вцепившись в морду коня. — Он же подавится!

В этот момент Белому Ветру наконец надоело происходящее, он резко мотнул мордой, стряхивая с себя студента, а потом… прицельно плюнул в него гогглами!

Совершенно, кстати, неповрежденными на вид.

— Что ж, — Ратко, мгновенно оправившись, отряхнулся и протер линзы полой сюртука, — их, наверное, уже не восстановить…

— Хм… — я своих гогглов так и не сняла, так что смотрела по-прежнему в магическом спектре. И то, что я видела, оказалось неожиданно. — Я бы сказала, скорее наоборот… кажется, больше они не будут разряжаться так быстро.

— Что вы имеете в виду?

— Не верю, что сейчас это скажу, — я покачала головой, — но, кажется, лошадь починила ваши гогглы.

Это казалось невероятным, но магический контур артефакта теперь действительно был цел и невредим. И даже, по-моему, куда более стабилен, чем у большинства дешевых гогглов.

— Хм… — Ратко натянул артефакт на голову, посмотрел сквозь линзы и шумно выдохнул. — Невероятно…

— Судя по тому, что я вижу… похоже, этот конь стабилизирует магию, — предположила я.

— Не только он, — юноша покусал губы, — Саэра, похоже, тоже почувствовала дисбаланс, поэтому тянулась так настойчиво. А еще… в сохранившися легендах о единорогах их рога, кости, кровь и шерсть из грив часто назывались в качестве одного из ценнейших алхимических ингредиентов. Теперь мы можем сделать вывод, для чего эти ингредиенты были предназначены. Может быть, потому единороги и вымерли — их просто истребили ради бесценных рогов.

— Вполне возможно, — я кивнула. — Что ж… надеюсь, вам удастся вернуть их.

— Теперь точно удастся, — уверенно кивнул Ратко, погладив Саэру по морде.

19.4

До деканата я в конце концов добралась только к вечеру. И оказалось, что декана Вуйчика уже нет на месте. В его временном кабинете за вторым столом обреталась только кэри Нилецки — его бессменная секретарша на протяжение последних нескольких десятков лет. По крайней мере, сколько я себя помню, кэри Нилецки всегда сидела в деканате на страже, помнила по фамилиям не только всех преподавателей, но и всех студентов факультета, точно знала, у кого когда отпуск и где какая бумажка лежит в ее бездонных шкафах для документов.

— Я бы хотела сменить научного руководителя, — я перешла к делу сразу после приветствия, и кэри Нилецки изумленно вздернула брови.

— Вы серьезно? Черепаху не меняют прямо в воздухе, знаете ли.

— К сожалению, у нас с кэром Вуйчиком возникло некоторое… недопонимание.

Интересно, можно ли назвать недопониманием попытку подставить собственную подопечную? В любом случае, называть вещи своими именами никогда не считалось хорошим тоном.

— Говоря откровенно, я не думаю, что кто-то из преподавателей факультета будет рад взять вас под свое крыло… в данный момент, — со значением сообщила кэри Нилецки.

Я вздохнула. Да, в этом я даже не сомневалась. Наверняка декан Вуйчик вполне успешно настроил против меня большинство своих подчиненных. А даже если и нет — кому нужны проблемы с деканом?

Жаль, что моим научным руководителем не может быть кто-то с другого факультета.

— И должна сказать, что даже если вам удастся найти кого-то, кто согласится взять на себя научное руководство, на вашем месте я бы привела в порядок план исследования и прочие материалы. Это кэр Вуйчик видел их в изначальном виде, а для кого-то иного, боюсь, разобраться в этой мешанине будет непросто.

— Мешанине? — я нахмурилась. — Что случилось с моими бумагами?

— С ними случился криворукий студент, а затем не менее криворукие следователи. Ну, вы же понимаете, что декан Вуйчик передавал ваш план работ в следственное управление. Они вернули, но…

— Погодите, а что за студент?

— О, — кэри Нилецки досадливо дернула плечом, — этот ужасный юноша. Штрафник. Его направили на отработку за драку. На первом курсе, вообразите себе! Как какого-то… боевика! Драчливые теоретики — это как будто мир перевернулся солнцем вниз, не меньше. Так мало того — он ведь должен был помочь мне с классификацией документов, а он, напротив, принялся путать бумаги, что-то терять, а что-то и вовсе испортил. Ваша папка особенно пострадала от его усердия. Я отправила этого юношу помогать на кухне. Так и сказала декану Вуйчику — можете сколько угодно выгораживать наших студентов, но если юноша-теоретик ведет себя, как безмозглый боевик, пусть и картофель чистит, как боевик!

Первокурсник-штрафник… в моей голове щелкнуло. Драка. Попытка занять место моего лаборанта.

— Юношу звали Томаш Вежецкий, не так ли? — уточнила я.

Кажется, напрасно я тогда решила, что его целью было именно занять место в моей лаборатории… та самая папка, что исчезла и снова появилась в деканате в первой жизни. Кто-то ведь ее туда принес… и я, кажется, точно знаю теперь, кто именно. В этой жизни я не оставляла папку без присмотра — и за ней пришлось охотиться в деканате.

Вопрос только в том, откуда Томаш мог знать о важности моего исследования. Даже если он прирожденный стратег — ему должно было не хватать вводных.

Глава 20

— Не вяжется! — я с досадой скомкала лист бумаги, на котором в последние полчаса бездумно рисовала что-то абстрактное — просто чтобы занять руки, пока в мыслях напряженно пытаюсь выстроить хоть какую-то логичную схему.

Новая лаборатория, которую мне выделили на факультете алхимии, оказалась оборудована даже лучше, чем прежняя, на факультете теормага. И мое диссертационное исследование продвигалось вперед огромными шагами — но, говоря откровенно, не столько моими стараниями, сколько силами моих бесценных помощников — Ратко Милича и Дорина Сабо. Оба проводили со мной столько времени, что я иногда начинала задумываться, когда один из них успевает учиться и заниматься собственным исследованием, а другой — работать.

Расследование «фабричного» дела тоже шло полным ходом — как и следствие по делу о взрыве в лаборатории факультета теормага. Главу той самой фабрики уже взяли под стражу, а ее бывших сотрудников поместили в лечебницу. А для меня это означало еще и то, что Дорин Сабо теперь ни за что не станет помогать моим противникам — кем бы они ни были.

Меня, в свою очередь, полностью восстановили в преподавательской должности. А вот декан Вуйчик меня заметно избегал — что было не слишком удобно, учитывая, что он все еще мой научный руководитель.

Зато Томаш Вежецкий попадался мне на глаза куда чаще, чем любой другой первокурсник, а еще регулярно крутился около деканата. Не приходилось даже прилагать особых усилий, чтобы наблюдать за ним.

А Марек как-то незаметно перестал меня донимать — будто исчез из моей жизни. В целом, не было ничего удивительного в том, что я редко его вижу — ведь военный факультет и его полигоны расположены в другой части университетского городка. Но раньше он сам постоянно искал встречи. Один раз только я застала его у нашего корпуса вместе с братом — и мне показалось, что они ссорились. Впрочем, оба юноши мгновенно замолчали при виде меня.

И вот сейчас я ломала голову, пытаясь понять, что же не так с родовым даром Томаша.

Скрывать что-либо от Дорина и Ратко я давно перестала — искать ответы вместе куда эффективнее, а у них обоих светлые головы.

— Что не вяжется? — Дорин Сабо поднял голову от стола, по другую сторону которого склонился Ратко.

— Дар Томаша Вежецкого. Если это стратегическое планирование, это объясняет многое… допустим, он мог бы просчитать значимость моего исследования для будущего. Но зачем Вежецким могла понадобиться я сама? Я имею в виду, в качестве жены для Марека.В Том числе в версии будущего, где свои исследования я не продолжила самостоятельно.

— Ваш дар? — предположил Дорин.

— Это имело бы смысл, если бы они знали, какой он. Да вообще были уверены, что он у меня есть. В старых семьях бездарные не так уж редки, знаете ли.

Об этом я уже думала. Человек, знающий о нашем родовом даре, как и в случае с другими семейными дарами, мог бы попытаться использовать его в свою пользу. Скажем, в качестве последней страховки: сдружиться с кем-то из Морришей, помочь в чем-то — лишь бы носитель дара считал тебя другом и близким человеком. Так, чтобы если этот Морриш вернется в прошлое, он обязательно дорогому другу помог, подсказал и подыграл. А если вдруг случится в твоей жизни что-то совсем дурное — можно и «помочь» тому Морришу вернуться, чтобы все исправить. Главное, не убивать своими руками, чтобы он ни в коем случае в друге не разуверился. И обязательно предотвратил случившуюся с тобой в будущем беду.

Словом, иметь друга, способного возвращаться в прошлое и исправлять твои ошибки — это удобно. Теоретически. Не говоря уже о любящей жене или невестке.

А еще, если играешь по-крупному и с большими рисками, такая страховка может быть вовсе неоценима. Какой бы ни была цель создания «черной паутины», вряд ли ее творец действительно намеревался уничтожить все вокруг. То есть, вполне возможно, страховка сработала.

Как ни странно, в пользу этой версии говорит моя вторая жизнь. Мой брак в ней, как я понимаю сейчас, был ужасен, но… в том-то и дело. На протяжение всей второй жизни я продолжала думать, что люблю Марека, он — моя единственная опора, единственный, кто действительно обо мне заботится. Мой неслучившийся муж делал все для того, чтобы я продолжала так думать. А Томаша, кстати, я считала своим единственным другом.

Занятно, но теперь я даже не могла толком вспомнить, почему мне так казалось. То есть не было — насколько удается восстановить события — никаких особенно доверительных разговоров и близости. Просто… я была фактически изолирована от мира и готова была тянуться к любому, кто проявлял какое-то участие. И сейчас я думала, что и это тоже Томаш мог просчитать — как сделать меня управляемой, зависимой. Увы, не только в зелье дело.

Вот только если у Томаша стратегический дар Вежецких, то не может быть дара определения чужой магии от дяди Лиоша. Значит, и неоткуда ему точно знать об этом. Он мог бы, конечно, как сделали мы — поискать информацию о первопредках, сопоставить ее с историей и известными традициями моей семьи… но это все равно было бы не более чем предположением. Маловато для такой масштабной аферы.

— Может быть, у них разные дары? — предположил Ратко. И тут же густо покраснел, — ну, вы же сами говорили, что один из братьев Вежецких может быть не совсем… Вежецким.

— Может, — я вздохнула. — Вот только у Марека может быть только дар Вежецких — он-то определенно сын своего отца. А кэри Марьяна упомянула шахматы, говоря о Томаше. Если это не было бредом, то у Томаша тоже дар Вежецких, а не Мареничей!

Сейчас головы подняли оба мужчины — явно обдумывая мои слова. Их взгляды встретились над столом, и пару секунд Доран напряженно хмурился, а Ратко шевелил губами, будто что-то объясняя самому себе.

— Химера, — сказал он вдруг вслух. — А если химера⁈

— Эмм… кэр Милич? — изумленно переспросила я.

— Приятель, если хочешь что-то сказать нам, попробуй еще разок, — с серьезным видом посоветовал мастер. — И мой тебе совет: используй глаголы…

Мастер периодически панибратски «тыкал» моему лаборанту, но того это не слишком смущало.

Ратко только досадливо отмахнулся.

— Я, понимаете, я… вот у мастера Сабо разные глаза. И тут меня осенило! Химеризм! Ну, то есть чаще всего гетерохромия — штука наследственная…

— У моего отца тоже были разные глаза, — вставил Доран.

— Ну, вот я и говорю, — продолжил Ратко. — У кошек с гетерохромией тоже обычно наследственность… но я не о том! Понимаете, кэри Морриш, иногда, в редких случаях, так бывает. Одной из причин гетерохромии может быть химеризм!

— Подождите, кэр Милич! — я уже отчаялась уследить за его мыслями. — При чем здесь вообще мастер Сабо? Мы же говорили о Вежецких!

— Да мастер Сабо совершенно ни при чем, — пожал плечами юноша. — Просто меня осенило из-за его разных глаз. И я вспомнил об этом явлении. У животных иногда такое тоже бывает, можно получить интересные генетические отклонения… то есть дело не в этом. В общем, химеризм — это когда изначально в утробе матери развиваются два плода, и у них могут быть разные генетические признаки. Но иногда так случается, что один из эмбрионов погибает, а второй поглощает его клетки и ткани… фактически два эмбриона сливаются в один. И уже он может обладать генетическими признаками обоих изначальных близнецов, понимаете? Один человек может получить только один родовой дар, даже если оба его родителя — из старых семей… но что если этот человек — химера? Тогда теоретически у него могут быть два дара.

— Хочешь сказать, малыш Томек сожрал своего братца? — хмыкнул Доран. — Еще одного братца.

— Ну, технически это могла быть и сестра, — уточнил Ратко.

— Младенцы, пожирающие младенцев, — покивал мастер. — Какая замечательная семья!

— Дело не в семье, — строго поправил Ратко. — В природе это явление нечасто, но встречается. А кроме того, моральные нормы едва ли могут быть применимы к эмбрионам на ранней стадии развития. Вряд ли кто-то из них может эти процессы контролировать.

Я изумленно качнула головой. А ведь если принять это предположение…

Да, Томаш Вежецкий в таком случае — уникум. Представители старых семей не так уж часто вступают в браки между собой и производят на свет общих детей. И если такой ребенок оказался химерой, значит, в нем встретились разом два редких явления.

Ох, да нет, даже не два… еще и многоплодная беременность, при которой оба близнеца оказались одаренными, причем наследовали разные дары.

Словом… неудивительно, что никто никогда не слышал об обладателях двух родовых даров разом.

Но если Томаш получил от матери дар Вежецких, а от дяди Лиоша — дар Мареничей, это может многое объяснить.

Особенно если оба дара достались ему сильными. Что если он может определять не только сам чужой дар, но и его потенциал, и использовался ли он? В первой жизни Томаш как стратег мог увидеть потенциал и одновременную опасность моего исследования, а как видящий дары — обнаружить, что я же могу послужить страховкой на случай, если что-то пойдет не так, и вернуться в прошлое. В то же время, будучи стратегом, он отлично сознавал, что шансов жениться на мне самому у него немного — зато у Марека эти шансы максимальные с учетом моей детской влюбленности.

Во второй жизни он мог видеть, что я уже возвращалась в прошлое — и значит, могу быть весьма полезна для получения подсказок о будущем. А еще он мог видеть потенциал для еще одного возвращения — и это означало, что со мной необходимо поддерживать максимально теплые отношения на случай, если все придется начинать сначала.

Впрочем, даже если Томаш видит только суть дара… Что ж, тогда он понимает, что я могу возвращаться в прошлое. Не факт, что он знает, при каких условиях это происходит, и сознает, что для этого мне надо умереть. В любом случае это может сделать меня полезной или опасной.

— Я должна с ним поговорить, — решительно объявила я, вставая со своего места.

— С Томашем? — уточнил Ратко.

— Что? О, нет, разумеется, нет!

Если Томаш Вежецкий именно тот, кто в своем юном возрасте дергает всех за ниточки — третью жизнь подряд! — мне едва ли удастся добиться от него правдивых ответов на свои вопросы. Он Скажет то, что выгоднее всего для него в данный момент. И поскольку он, вероятно, способен просчитывать последствия на куда большее число шагов вперед, чем я, вряд ли мне удастся даже понять, где подвох и где правда.

Зато Марек… как бы там ни было, я две жизни была за ним замужем. И думаю… надеюсь, я достаточно хорошо его знаю, чтобы суметь задать вопросы правильно.

20.2

Дорин и Ратко переглянулись.

— Кэри Петра, — осторожно начал мастер, — поправьте меня, если я что-то понял неверно: вы намерены отправиться к сильному боевику, настроенному к вам очевидно враждебно, чтобы устроить ему допрос и обвинить в чем-то его брата?

— Ну, в целом… а почему враждебно?

На самом деле это было даже странно — но я по-прежнему не воспринимала Марека как врага или даже противника.

Мужчины снова переглянулись и одновременно закатили глаза.

— Кэри Морриш, вы вообще не в курсе, что происходит за пределами лаборатории и о чем говорят примерно… да все вокруг⁈ — уточнил Ратко.

— Ну, слухами я определенно не интересуюсь, — я пожала плечами.

Собственно говоря, не только слухами. Работа над диссертационным исследованием, изучение записей предков и попытки понять все произошедшее, найдя причины всех событий и мотивы всех участников, поглощали меня без остатка — так что, пожалуй, я в самом деле почти ничего не замечала вокруг. Если это, разумеется, не касалось моих дел напрямую.

— Кэри Сориш передала в следственное управление образцы со следами «яда самоубийц». Ведется следствие, — кратко проинформировал мастер.

Я кивнула. Это я знала — меня даже один раз вызывали на допрос как свидетеля. Допрашивал на этот раз новый, незнакомый следователь — и был исключительно вежлив и уважителен. Что, впрочем, неудивительно в присутствии моего адвоката. Мой рассказ просто записали, попросили меня подписать показания и… все. Меня по этому поводу больше не беспокоили.

Честно говоря, я была уверена, что уж это-то дело изрядно затянется, учитывая, что его фигурант — человек весьма влиятельный, и у него вполне может хватить возможностей все замять. Правда, кэр Потапчик обещал лично проследить за ходом следствия, да и Бажена Сориш — свидетель, чье слово имеет вес…

— Вообще-то, по-моему, кэри Сориш просто стало скучно. Она лично съездила в гости к Вежецким и добыла еще один образец. Так что теперь она и выступает главным свидетелем по делу. Говорят, материалы дела хотели закрыть, все-таки речь о чиновнике из военного ведомства, но кэри Бажена успела поднять шумиху, теперь журналисты осаждают управление порядка. Вся прислуга из дома Вежецких под арестом, — здесь мои брови изумленно поползли вверх. Вот это скорость! — Ищут канал поставки и производства запрещенного препарата.

— Погодите! Прислуга… а сам Вежецкий-старший?

— Ну… об аресте, по крайней мере, ничего не слышно. Наверное, человека его положения не так-то просто в чем-то обвинить. Но поговаривают, что его могут уволить из военного ведомства — а то и уже… Кэри Марьяна в реабилитационном пансионате. А обоих Вежецких-младших то и дело таскают на допросы — пытаются выяснить, знали ли они о чем-то. Весь университет только об этом и говорит. Старший, ну, тот, который боевик, вообще на занятия перестал ходить. А младший вроде ничего, учится, по крайней мере, точно появляется в университете, но он и раньше-то особенно ни с кем не общался… честно говоря, я даже не понимаю, где вы собираетесь искать этого Марека. Но он точно вряд ли настроен к вам… благожелательно. После всего. Он наверняка знает о вашей роли в неприятностях его семьи.

Я кивнула. Нет, я не думаю, что Марек знал, что отец травит его мать, или как-то участвовал в этом. Меня — может быть или даже скорее всего… но не в этой жизни.

Думаю, что сыновья, которые всегда знали свою мать слабой, безвольной и болезненной, просто считали это нормальным для нее. Действительно думали, что она такая. И наверняка для них узнать правду сейчас было настоящим шоком.

Но как бы там ни было — у них была семья и какие-то сложившиеся отношения в ней. А теперь все разрушено, отец под следствием, мать должна проходить лечение… и виновата в этом я. То есть очевидно, что на самом деле нет, но винить в чем-то близкого человека — всегда сложно. Куда легче назначить виновником того, из-за кого все пошло не так, как привычно.

Словом… да, думаю, да. Едва ли Марек сейчас будет рад меня видеть. Но ему придется.

— Полагаю, я сумею его найти… и нет, уважаемые кэры. Вам не стоит идти со мной. Уверена, что мне ничего не грозит.

Вряд ли я могла бы сейчас объяснить эту свою уверенность. Но точно знала одно: откровенничать при незнакомцах он не станет. А я должна получить ответы.

Марека я нашла там, где и ожидала — в его любимом питейном заведении. В первой жизни любимом, я имею в виду. Не то чтобы он был завсегдатаем, но любил иногда пропустить здесь бокал-другой в компании приятелей, и иногда звал меня с собой. У меня, правда, редко находилось на это время. Во второй жизни… я думаю, он тоже сюда захаживал. Просто меня уже не звал.

А сейчас он сидел за столом в углу один, с наброшенной на лицо легкой иллюзией из типового артефакта — меня такая не обманет, я слишком хорошо его знаю.

И подозреваю, что пустой стакан перед ним был не первый. Впрочем, мне это не помешает. Скорее даже наоборот.

Я остановилась перед деревянным столом, сложив на груди руки.

Собственно, столы и лавки — единственное, что здесь было деревянного. Все остальное, включая барную стойку, — из переплетения каких-то металлических труб и конструкций с шестеренками и винтами — скорее декоративными, чем действительно для чего-то предназначенными. Даже люстра с несколькими магсветильниками под потолком выглядела как бесформенный клубок из трубок и проволоки. И никаких занавесок, скатертей или, небо упаси, букетиков на столах. Это место предназначалось скорее для мужских компаний, чем для свиданий или семейных застолий.

Марек заметил меня не сразу. Думаю, взгляд он поднял в конце концов, чтобы подозвать кого-нибудь из обслуги и заказать еще выпивки.

— Петра? — Он моргнул. — Что ты здесь… то есть, виноват, кэри Морриш. Не ожидал встретить вас здесь.

Я, вздохнув, обошла скамью напротив него и опустилась на сиденье.

— Брось, Марек. Я видела тебя штанов. Невозможно всерьез называть почтенным кэром того, кого видел с голым задом.

Как-то вдруг действительно показались глупыми все эти расшаркивания. В конце концов, мы столько лет были женаты. Даже если он об этом не помнит.

Зато он не может не помнить собственного детства — в котором тоже была я. И никто из нас не раскланивался тогда при встрече.

— Когда это ты видела меня с голым задом? — от неожиданности он тоже мгновенно перешел снова на «ты».

— Когда ты разорвал штаны сверху донизу, пытаясь забраться в сад кэри Потоцки. За сливами.

За сливами мы потом забрались вместе — сквозь дыру в заборе, через который Мареку так и не удалось перелезть. И Томек ужасно обижался, что брат взял с собой на это приключение девчонку и не взял его.

— Ты же клялась, что сразу отвернулась! — возмутился несостоявшийся муж.

— Ну разумеется, я подсматривала, — я пожала плечами, а он фыркнул, невольно улыбнувшись.

— А сливы были кислющие, — опустив голову, неожиданно произнес Марек.

— И червивые через одну, — я кивнула. — Садовник кэри Потоцки не слишком-то себя утруждал… но было весело.

— Да, — он тоже кивнул.

Я подняла взгляд на подошедшего подавальщика.

— Стакан лимонада, будьте так любезны. А моему другу… повторите ром. С двойным льдом.

— Этого ты не можешь помнить из детства, — Марек проводил подавальщика хмурым взглядом, а я пожала плечами.

— Считай, что у меня отличная интуиция.

— И у тебя тоже? — он дернул ртом. — Понятно…

На несколько минут повисло тяжелое молчание. Нам успели уже принести напитки, когда Марек наконец, подняв голову, снова заговорил.

— Зачем ты пришла?

— Чтобы получить ответы, разумеется.

— Тоже будешь спрашивать, не помогал ли я травить свою мать? — он криво усмехнулся и отхлебнул рома. Лед в стакане звякнул.

Я качнула головой.

— Нет. Я знаю, что не помогал.

— Я вообще во все это не верю, ясно? У мамы слабое здоровье. Ей нужно ее лекарство!

Я опустила глаза и побарабанила пальцами по столу.

Марек действительно всегда любил мать. К отцу же у него было своеобразное отношение… не то любовь, не то страх. Он всегда и всеми силами старался заслужить отцовское одобрение.

Мог ли он во второй жизни не подозревать сам, что травит меня?

В целом… наверное, мог. То, что я была тогда абсолютно не в порядке, заметно было невооруженным взглядом. И если кто-то, кому он доверяет, сказал, что некое лекарство, отлично помогающее его матери, способно помочь мне…

Нет, Марек никогда не был безупречным героем, каким представлялся мне в детстве. Он, наверное, не слишком хороший человек. Точнее — без всяких «наверное». В своей второй жизни я узнала это совершенно определенно. Даже если тогда еще не была способна этого осознать.

Но подозреваю, что не столь многие люди способны с честью выдержать испытание абсолютной властью над другим и не воспользоваться этой властью. Под действием «яда самоубийц» я была абсолютно внушаема и послушна. И Марек этого испытания не выдержал.

Но он, пожалуй, не был и законченным мерзавцем.

Теперь, в этой новой жизни, я поначалу… просто закрыла свои мысли и чувства от болезненных воспоминаний. Даже когда осознала все произошедшее раньше. Даже когда поняла. Особенно когда поняла.

Потому что Марек был… единственным мужчиной, которого я когда-либо любила. Не знаю, настоящее ли это было чувство… по крайней мере, не думаю, что я способна на что-то большее. Романтические истории никогда не увлекали меня. Но с ним я чувствовала себя… цельной, наверное.

А потом оказалось, что он использовал меня. Каждый раз — использовал. И я просто запретила себе чувствовать.

Да, я помню признание Ратко. И я видела взгляды Дорина. Я не слепая, не глухая и не наивный ребенок. Да, с каждым из них были причины, чтобы не отвечать и не реагировать, намеренно закрывая глаза. Да, у меня есть дела поважнее, чем думать о том, кто и как на меня посмотрел, что хотел сказать… но дело ведь в конечном счете не в этом, не так ли? Я просто не разрешала себе. Потому что это… больно. И страшно.

Любить — значит быть заведомо уязвимой. Дать кому-то власть над собой. А я однажды уже дала другому слишком много этой власти.

— Ты же понимаешь, что однажды тебе придется принять все как есть, да? И, возможно, что-то решать по этому поводу, — я неотрывно смотрела на своего неслучившегося мужа. Он в ответ только нервно дернул головой, не поднимая глаз. — Извини. Вообще-то я хотела поговорить о другом.

— А что, общественность интересуют еще какие-то грязные подробности?

Да, скандал в одной из старых семей наверняка привлек все внимание, какое только возможно. Не сомневаюсь, что и газеты пестрят громкими заголовками.

— Не имею ни малейшего представления, что интересует общественность. Я действительно хотела поговорить о другом.

— И о чем же?

— О нас.

Выражение лица Марека в этот момент было бесценно.

Да уж… подозреваю, что подобных разговоров с девушками Марек, звезда военного факультета, признанный герой и любимец студенток всех потоков и факультетов, всегда избегал как огня. А прямо сейчас у него рушится жизнь. И какая-то девица именно в этот момент решила выяснить с ним отношения. Пожалуй, меньше всего он мог ожидать, что это буду именно я.

— Спокойно. Я просто хочу понять. Ты пытался за мной ухаживать. Более того — твоя мать была уверена, что ты намерен сделать мне предложение. А потом ты просто исчез. Что произошло?

— Ты серьезно сейчас⁈

— Более чем. О, не волнуйся, меня интересует не почему ты исчез, а почему вообще заинтересовался мной. А еще — что вашей семье было нужно от Дорина Сабо из Квартала мастеров? В целом, у меня есть предположения, мне только нужно их подтвердить. Это твой отец, верно? Он отдавал тебе распоряжения? Или твой брат? Или ты сам — у тебя ведь есть родовой дар? К слову, я знаю, какой он. Просто не волнуйся об этом.

— Что⁈ Ты… ты сумасшедшая, знаешь об этом?

Ну еще бы. Говорить о чужих родовых дарах — абсолютное табу в старых семьях. Это просто не обсуждают, даже с близкими, если они не родственники. Да что там — мы за годы брака никогда об этом с Мареком не говорили! А вот так запросто вывалить на человека, что знаешь самую тщательно скрываемую тайну его семьи — ну, выглядит в самом деле почти безумно.

— Марек, я абсолютно серьезно. Это важно. И…

— Да в целом — какая разница, — хмыкнул вдруг молодой человек, прерывая меня, шумно отхлебнул из стакана и со стуком поставил его на стол.

А я только в этот момент вдруг осознала, насколько он на самом деле пьян. Нет, взгляд не расфокусированный, руки не дрожат, голос звучит вполне твердо. Просто едва заметно изменились черты лица, просто чуть-чуть растягиваются слова, просто движения как будто слегка отличаются… никто не заметил бы, не знай он этого человека так, как я. Марек всегда умел пить.

И сейчас он был пьян до изумления.

— Какая разница? — продолжил он. — Кого волнуют эти тайны… ах да, нашего отца. Нашего безупречного отца, которого его сыновья разочаровали, едва успев родиться. Тебе не приходилось быть разочарованием отца? Нет, конечно, ты же у нас идеальная. Самая молодая преподавательница, многообещающая ученая…

Ну да, а еще слабосилок с околонулевым магическим резервом. Все зависит от угла зрения. А еще — от того, насколько тебе повезло с близкими. Мои гордились мной независимо ни от чего.

— Ты вообще-то лучший студент военного факультета, — негромко напомнила я. — И считаешься героем.

— Как ты это отлично сказала — считаюсь! Вот именно — считаюсь…

Все оказалось до смешного просто. Я ведь и раньше отлично знала, что пьяным Марек не слишком-то умеет следить за языком. Конечно, он не стал бы откровенничать о семейных тайнах с кем-то посторонним. Но… в том-то и дело, что я посторонней не была и знала о нем куда больше, чем он мог бы подумать — и из памяти прошлых жизней, и из этой. И я ведь уже дала понять, что и без того все знаю — можно не сдерживать себя. Достаточно было вовремя задавать нужные вопросы, поддакивать… и внимательно слушать.

Наверное, можно было бы считать это своего рода истерикой — Марека действительно прорвало. И, может быть, было бы не слишком красиво пользоваться этим. Но… не в моем случае. Сейчас хороши почти все средства.

А еще Марек подтвердил многие мои догадки — хотя и сам знал далеко не все.

…Мужчины семьи Вежецких традиционно шли по военной стезе. Этому способствовал и родовой дар, и обычно сильный магический резерв. Стандартная карьера представителя этой семьи — военный факультет, затем служба. Нет, разумеется, у них был выбор! Они могли выбирать в зависимости от склонностей и характера — продолжать служить всю жизнь в действующих армейских частях или вернуться через пару лет в столицу, чтобы делать карьеру чиновника в военном ведомстве.

Вот только в последних поколениях родовой дар сильно ослаб — да и дети с ним рождались все реже. В целом, ничего удивительного — это происходило со всеми старыми семьями.

А еще действительно серьезных военных конфликтов давно не случалось — разве что мелкие стычки на границе вроде той же Лерейской кампании, в которой успел отличиться и даже «заслужить» награду Марек. И влияние военного ведомства в королевстве все слабело, сдавая позиции ведомству дипломатическому.

И род Вежецких, когда-то сильный и влиятельный, род, в котором рождались герои и полководцы, все больше уходил в тень.

В Гашпаре Вежецком родовой дар едва теплился — но все-таки был. Как и в его троюродной кузине Марьяне. И он рассчитывал, что, объединив две ветви семьи, сумеет возродить ее былое величие. Особенно учитывая, что дар куда чаще передавался именно по женской линии.

И оба сына стали его разочарованием.

Сначала Марек — родившийся с великолепным магическим резервом, как и большинство его предков. Марек, который мог стать — и стал — сильным боевым магом. Вот только родового дара у него не оказалось. Совсем. Так нередко бывает в старых семьях, просто его отец рассчитывал на другое.

У второго сына Вежецких родовой дар буквально сиял. Правда, тот человек в маске, что явился определить дар новорожденного, отчего-то очень долго разглядывал Томаша, что-то бормотал себе под нос и будто не хотел говорить. Но в итоге все же объявил о том самом «сияющем» даре. И время показало, что он был прав — Томаш действительно будто видел людей насквозь и знал все наперед. Всегда. Как лучшие из Вежецких.

— Знаешь, этот гаденыш тогда сразу сказал, что я упаду с забора и порву штаны. Мне казалось, что он сам как-то это сделал. Я ему потом морду начистил… а потом отец отлупил меня. Потому что я же должен был слушаться мелкого паршивца! Я — его! Потому что он, видите ли, рассчитал мои физические данные, высоту забора, что-то там еще про декоративные элементы и про прочность бездновых штанов. А я не способен рассчитать даже неизбежность расстройства желудка от кислых слив старой ведьмы Потоцки!

Язык у Марека нисколько не заплетался. Просто его несло.

Увы, и младший сын разочаровал отца — обычной магии у него почти не оказалось, и поступить на военный факультет он не мог.

Наверное, Гашпар Вежецкий хотел бы, чтобы вместо двух «неудачных» сыновей у него был один — с магическим резервом Марека и родовым даром Томаша. Но иметь дело приходилось с тем, что есть.

Поэтому он принял решение, что карьеру, достойную славного рода Вежецких, будет делать один сын — а руководить им станет другой.

Наверное, сложно было бы придумать что-то, что настолько надежно вбило бы клин между братьями. Томаш был вынужден всегда оставаться в тени своего блистательного старшего брата. Марек, в свою очередь, чувствовал себя кем-то вроде автоматона или игрушки-марионетки, которую дергают за ниточки. И в то же время оба они с самого детства отчаянно и болезненно пытались заслужить одобрение своего авторитарного отца — и честно играли отведенные им роли.

Со временем едва ли не все решения в семье стал принимать Томаш — отец, в котором родовой дар был куда слабее, советовался с ним по любым вопросам, брал его с собой на работу в ведомство, посвящал в какие-то тайны. А Марек стискивал зубы, завидовал… и послушно выполнял указания. Потому что Томаш действительно всегда оказывался прав. Это раздражало, бесило, но от этого было никуда не деться.

О втором даре своего брата и о том, что Томаш, по сути, бастард, мой неслучившийся муж, похоже, понятия не имел, и я не стала его просвещать. То, что младшенький иногда удивительно точно угадывал способности других представителей старых семей, Марек тоже относил на счет непостижимых для него расчетов Томаша — «бездна его знает, из чего».

— Он увидел тебя на кафедре и что-то там понял. Нес какую-то чушь про прошлое и будущее. Сказал, что я должен на тебе жениться. И что мне это будет легко. И что ты можешь дать больше данных. Главное — чтобы ты была в меня влюблена и не сомневалась, что я тоже. Отцу он просто сказал, что ты — страховка… что бы это ни значило. И отец согласился. Моего мнения, конечно, никто не спрашивал. Кого вообще интересует мое мнение?

Во второй жизни Марек, застав младшего брата в нашем доме, не раз выгонял его со скандалом. А потом… спрашивал моих советов. Он тогда сделал неплохую карьеру в военном ведомстве — благодаря этим советам не в последнюю очередь.

Кажется, теперь я понимаю, почему. Он привык полагаться на чужое мнение. Привык, что решения за него всегда принимает кто-то другой — и что эти решения обязательно должны оказываться верными. И в то же время не хотел зависеть от брата. Я со своим знанием будущего стала ему своего рода заменой.

— Ты не подумай, я вообще-то не против был, просто жениться не собирался, и вдруг — ты… но ты мне понравилась. Странная… я решил, надо присмотреться…

Интересно, в самой первой жизни он он присмотрелся — и в конце концов привязался ко мне по-настоящему или по-прежнему был просто «не против»? Так хорошо играл роль? Вжился в нее?

Наверное, уже неважно.

Марек все больше растягивал слова, и я со вздохом качнула головой. Кажется, большего от него сейчас не добиться. Разве что…

— А мастер Сабо?

— Кто?

— Дорин Сабо. Ты ездил к нему в Квартал мастеров. Зачем?

— От-ткуда я знаю? Будто мне вообще что-то объясняют. Томек сказал, надо припугнуть этого мастера и предложить работу. Как всегда — великие планы Томаша Вежецкого и его глупый никчемный брат.

— Ясно…

Я смотрела на Марека и видела сейчас перед собой… почему-то не того, с кем прожила вместе столько лет. Не своего мужа и тюремщика. Я видела мальчишку, в которого была когда-то влюблена.

А ведь, пожалуй… прямо сейчас Марек испытывает нечто очень похожее на то, что чувствую я: ему больно и плохо из-за предательства того, кого он считал самым близким, кому доверял безоговорочно и на кого без колебаний опирался.

Не знаю, что произошло на самом деле во второй жизни. Может быть, меня травил вовсе не он, а его отец, и Марек виноват только в том, как вел себя по отношению ко мне. А возможно, с годами, пытаясь заслужить уважение отца, он все больше походил на него. И тогда он мог уже не видеть ничего дурного в «яде самоубийц».

В любом случае — в той жизни меня он так или иначе предал.

Но в этой, прямо сейчас — еще нет.

И, наверное, если я разрешила себе не испытывать вины за то, чего еще не сделала, и за то, что сделали другие, то… может быть, не стоит и его винить в том, чего уже не случится?

Возможно, время и стремится к самовосстановлению. Возможно, у мира есть неизменные узловые точки. Но вот люди — люди меняются безвозвратно. Это я знаю по себе. А значит, и у Марека прямо сейчас есть шанс пойти в другую сторону.

Надеюсь, на сей раз это будет действительно его выбор.

— Слушай, а почему ты… ну, девушкам я обычно нравлюсь. Да ты же еще в детстве за мной таскалась! И Томек сказал. А ты… мастера этого выбрала, что ли? Думаешь, у нас ничего бы не получилось?

Я усмехнулась, качнув головой.

— Я просто не выбрала тебя.

Я точно знаю, что у нас могло бы все получиться. Была ведь у нас первая жизнь и наш вполне счастливый брак. Наверное, тогда в наших отношениях все тоже было не совсем так, как мне представлялось, но это не так уж важно.

Просто теперь я знаю, что я была тогда счастлива с тобой не потому что — с тобой, а потому что — счастлива.

Я сделала знак подавальщику. Пожалуй, пора попросить счет.

— Знаешь, здесь наверху, кажется, сдаются комнаты. Думаю, тебе стоит подняться туда и поспать. Хватит на сегодня рома.

Вряд ли ему сейчас стоит видеться с кем-то из родных. А вот поспать в самом деле не помешает.

Дорин и Ратко ждали меня сразу за дверью, подпирая стену по обе стороны от нее — и я даже не стала удивляться. Как будто я этого не ждала.

Дверь закрылась за моей спиной, и я не стала оглядываться.

Прошлое должно оставаться в прошлом. Хотя бы для того, чтобы дать будущему шанс.

Глава 21

— Да ты совсем спятил со своими лошадьми! Сказано тебе — замкнутая система безопасности на расщепленных потоках. Нормальная! Стабильная! Система! Да такая же, как есть, уже проверенная, только дешевле и с меньшими энергозатратами!

— А балансир позволит повысить безопасность! С безопасностью в воздухе перебора не бывает!

— Ну да, а лучше вообще не слезать с черепах — они-то уж точно безопасны!

Я закатила глаза. С тех пор, как мои помощники кое-как нашли общий язык, споры между ними не утихали. По любому поводу!

Ратко завершил подготовительный этап экспериментов. Изначально я планировала на этом и закончить его отработку, а практические опыты, те самые, что, собственно, и дадут результат, который станет основой моей диссертации — уже с зумрином и готовыми, отработанными в первой жизни плетениями — выполнить самой. Но как-то так само собой сложилось, что вопрос об уходе Ратко даже не поднимался.

В этот раз моя защита станет еще более ранней и еще более блистательной. Потому что я смогу не только описать невероятные перспективы своего открытия — но и продемонстрировать практические артефактные наработки Дорина на его основе. То, на что в первой жизни у меня ушли годы, теперь, с готовыми результатами и талантливыми помощниками удалось повторить за считанные месяцы. Лицензию для мастера Сабо мы планируем защищать одновременно с моей диссертацией. И представим и обновленный беспроволочный магофон, работающий на больших расстояниях, и многое другое.

Более того — работая все вместе, мы смогли существенно усовершенствовать мои прежние наработки. Даже над моим неизменным кольцом с зумрином мастер Сабо немного поработал, слегка изменив огранку, и теперь работа с ним требовала вдвое меньше знаков — самовосстановление нити силы теперь было заложено в печати на самом камне.

Но спорить Дорин и Ратко не прекращали. Сейчас, например, мы обсуждали создание надежной системы безопасности для дирижаблей на основе сверхтонких магических потоков. Разумеется, ту систему, которую я отлично помнила из первой жизни, мы решили тоже усовершенствовать. И теперь наш анималист пытался доказать, что в узловых артефактах системы в качестве балансира обязательно нужно использовать волосы из гривы единорогов — на случай дестабилизации или попадания в нестабильные потоки. Мало ли что может случиться!

— Кэр Милич, — осторожно начала я, — вы ведь… понимаете, что единорога у нас нет? А тех, ммм… фрагментов, которые были найдены археологами, вряд ли хватит, чтобы закрыть потребности транспортной системы? Да и едва ли их выдадут нам с вами для опытов. Да-да, я знаю, что вы того и гляди выведете единорогов заново, я в этом нисколько не сомневаюсь. Но… это ведь случится еще не сегодня, верно? Кобыле наверняка понадобится некоторое время на беременность.

— Жеребость! — запальчиво поправил анималист, и я покивала.

— На нее, именно. Кроме того, для восстановления исходного вида, вероятно, понадобится несколько поколений, каждое из которых пожелает несколько лет расти, прежде чем продолжать благородное дело разведения.

Ратко сконфуженно сморщил нос. Кажется, эту мелочь он упустил из вида.

— Но безопасность… — начал было он.

— Боюсь, дирижабли начнут падать раньше, — вздохнула я. — И их признают опасным и бесперспективным видом транспорта, — это я точно знала по второй жизни, когда система безопасности на основе моей теории так и не была создана. — Так что нам пока придется работать с тем, что есть. Поверьте, система достаточно надежна… и, разумеется, в будущем ничто не помешает нам ее усовершенствовать.

Юноша кивнул с тяжким вздохом. Компромиссы всегда давались ему непросто.

После разговора с Мареком время будто понеслось галопом — со скоростью призового жеребца скаковой породы. Я едва успевала отмечать события, сменявшие друг друга, как стеклышки в калейдоскопе.

Но одно оставалось неизменным: неуловимость Томаша Вежецкого и декана Вуйчика. Оба как будто присутствовали в университете. Я даже видела их иногда… издалека. В целом, учитывая, что наш корпус еще не восстановили и занятия факультета проводились то тут, то там, а территория университетского городка огромна,

в этом не было бы ничего удивительного — если бы речь не шла о моем студенте и моем же научном руководителе. Томаш ходил на занятия — только не на мои. И подстеречь его возле какой-то из аудиторий или в студенческой столовой никак не удавалось — все осложняла еще и моя собственная работа. Что до Вуйчика, то каждый раз, когда я приходила в деканат, оказывалось, что он «вот только что был».

Вдобавок ко всему никак не удавалось найти способ надежно защитить свои разработки от использования во зло. Над этим бились и мой отец, и наш адвокат — но увы. По всему выходило, что даже если сейчас я остановлю Томаша, после моей смерти годы и поколения спустя кто-то из моих потомков-наследников вполне сможет повторить то же, что сделал он. Поэтому мне жизненно необходимо было поговорить с ним начистоту, понять, что именно и зачем он попытается сделать в будущем — и как это можно предотвратить.

Вдобавок и следствие по делу о взрыве в лаборатории очевидно застопорилось. У любого студента или преподавателя факультета была возможность проникнуть в лабораторию раньше меня и сделать все необходимое, ни у кого не вызывая вопросов и подозрений — да и вообще не привлекая ничьего особого внимания. Даже не только факультета теормага — в конце концов, алхимики и артефакторы тоже частенько пользовались нашими лабораториями при накладках в расписании. Проблема в том, что ни у кого не было для этого хоть сколько-нибудь понятного мотива, и в это все упиралось. На попытку убийства кого-либо из нас оно все-таки не тянуло — любой преподаватель или студент знает о стандартной защите лабораторий, слишком ненадежно. Единственный результат — разрушения, загубленные реактивы и задержка в моей работе. Выходило тщательно подготовленное и абсолютно бессмысленное преступление.

— Думаю, достаточно на сегодня, почтенные кэры. Я еще хотела зайти в лабораторию к кэри Сориш, поинтересоваться новостями. Кэр Милич, вы помните, что у вас завтра семинар по магогенной инженерии? Да, я знаю, что вы к нему готовы, но наверняка не помешало бы и выспаться. И, кэр Сабо, Агнешка такими темпами скоро забудет, что у нее вообще есть брат, и решит, что ее новый дом — в модной лавке кэри Диты.

Мои помощники одновременно оглянулись на окно, за которым сгущались сумерки, и виновато переглянулись. Мы в самом деле частенько засиживались допоздна. Правда, безусловно, для Сабо, как и для меня, речь шла о его будущем — в том числе и о возможности зарабатывать в этом будущем достаточно, чтобы достойно обеспечивать сестренку. Но, полагаю, во внимании брата девочка нуждалась едва ли не больше, чем в деньгах. Из лечебницы ее выписали, и теперь девочка только навещала медикусов время от времени. А дни по-прежнему проводила среди манекенов и рулонов ткани. Просто раньше ее брат пропадал только в своей мастерской, а теперь — еще и в моей лаборатории. Даже, кажется, преимущественно в ней.

— Кэри Петра, погодите! — Сабо окликнул меня уже в дверях. — Я хотел еще, чтобы вы взглянули на кое-какие наброски.

Вернувшись, я подошла к его столу и неверяще уставилась на слишком знакомый чертеж.

Точнее… нет, кажется, не совсем тот. Просто… похожий. Даже не чертеж еще — действительно, скорее набросок.

— Что это? — пересохшими губами уточнила я.

— Я подумал… если честно, пока не знаю, к чему это приспособить, но возможности! Я просчитал кое-что на основе ваших самовосстанавливающихся «нитей». И понял, что если не закладывать ограничений и не замыкать контур, распространяться они могут фактически до бесконечности, на любую площадь! Практического применения я пока не нашел, это только прототип — установка для преобразования нитеобразных потоков в бесконечно самовоспроизводящиеся. Только не замкнутые, как мы делали для вечных светильников, а…

— Я поняла вас, — я сглотнула.

В первой жизни я сама это придумала — не установку, конечно, а сам принцип. Пока работала в проекте военного ведомства. Установку создавали уже мастера-артефакторы. Придумала, как, наверное, сейчас Дорин — из чистого научного любопытства — «не знаю еще, зачем, но получится ли вот так?». А потом… осознала, что получу в результате. Вот тогда я и разорвала контракт с военным ведомством, выплатила неустойку, а направление по магии глобального распространения закрыла.

— Мастер Сабо, — с трудом выговаривая слова, я отвернулась. — Сожгите это. Прошу вас.

Кэри Сориш тоже еще не ушла — правда, на удивление, на этот раз она не летала по лаборатории, разводя, как обычно, кипучую деятельность, а понуро сидела за столом, перелистывая какие-то журналы и, кажется, даже не глядя в них толком.

— Ясного дня! Кэри Бажена? Все в порядке?

— О, кэри Петра! Проходите, моя дорогая. Да… все замечательно. Не желаете чаю?

Я растерянно оглянулась, в глубине души подозревая, что увлеченная алхимичка сейчас предложит мне чая из лабораторных пробирок. Однако она выглядела по-настоящему расстроенной, и я кивнула.

— Вижу, вы воспользовались моей рекомендацией и обратились к кэри Дите, — начала я ни к чему не обязывающий светский разговор. На кэри Сориш было платье удивительно знакомого покроя — с запахом, под которым, я могла бы поклясться, скрывались брюки.

— Да, замечательная девушка и превосходная портниха… — рассеянно кивнула та. — Садитесь же, моя дорогая!

Чашки оказались самыми обычными, фарфоровыми. А вот кипяток грелся предсказуемо на лабораторном нагревательном круге в пузатом сотейнике довольно подозительного вида, на который я решила не обращать внимания.

Как и на отсутствие сахара, которого сама кэри Сориш, кажется, не заметила.

— Новости в самом деле прекрасные. Гашпар Вежецкий наконец арестован.

Я едва не подпрыгнула на стуле.

— Так это же великолепно! Я почти уже и не верила!

— Одна из служанок дала против него показания, — кэри Бажена кивнула. — Поговаривают, она решилась на это после того, как некий кэр Потапчик, известный адвокат, взялся защищать в суде ее интересы.

Вся прислуга, работавшая в доме Вежецких, до сих пор молчала, как заговоренная — даже при том, что за чистосердечное признание в пособничестве и сотрудничество со следствием им полагалось смягчение наказания.

— Замечательно! И… вас это расстраивает?

— Нет, что вы, — кэри Сориш отхлебнула остывающего чая. — Я рада. А еще — уже через самого Вежецкого — удалось наконец выйти на алхимика, который ему помогал.

Она замолчала, и я не сразу нашлась, что сказать. Неужели…

Она заговорила первой.

— Как думаете, кэри Петра, почему я взялась за все это дело с таким энтузиазмом? Признайтесь, вы полагали, что мне стало скучно на старости лет, вот я и решила ввязаться в детективную историю?

— Что вы! — запротестовала я. — Вы вовсе…

— Не надо льстить, девочка. Я в самом деле изрядно старше вас. Я давно преподаю здесь. И люблю свою работу. Люблю алхимию и своих студентов. Особенно — увлеченных студентов. Видите ли… «зелье самоубийц» — не из тех, какие способен намешать любой недоучка. Оно требует терпения, точности, огромной выдержки и скрупулезности. Да что там — без подготовки и с первого раза я сама не уверена, что воспроизвела бы его с успехом. А кроме того, его рецепт запрещен так же, как и само зелье — его не найти ни в учебниках, ни в каких иных книгах. Возможно, у кого-то в частных собраниях могли остаться книги с настолько опасными рецептами — но тогда это должен быть род с древнейшей алхимической традицией. Такие можно пересчитать по пальцам, и одной руки более чем хватит. Либо — гипотетически можно экспериментальным путем воссоздать состав, имея образец или зная алхимическую формулу. Ее, разумеется, тоже никто не дает первокурсникам, да и просто обычным студентам, даже алхимического факультета. Но я — я даю ее на расширенных факультативных занятиях. Видите ли, чтобы подобрать противоядие, всегда нужно знать яд. Я и сама не смогла бы правильно идентифицировать вещество на салфетке, если бы не знала его формулы. Я в самом деле давно здесь преподаю… и могу смело сказать, что все одаренные алхимики Поллара последних десятилетий прошли через мои руки. Все они — мои ученики. Я… сказать откровенно, я все это время отчаянно надеялась, что это окажется кто-то… чужой. Пришлый.

Я сглотнула, уже понимая, что она скажет, и не зная, что на это можно ответить.

— Но это был мой ученик. Один из любимчиков, талант, большой умница. В целом, я должна была догадаться, подумать о нем первым делом — да никто, кроме него, попросту не справился бы.

— Вам придется… давать показания в суде?

Старая женщина — а ведь я и впрямь не задумывалась, насколько она немолода! — вздернула подбородок и подняла на меня абсолютно сухие глаза.

— Разумеется, я буду свидетельствовать! Этот мальчишка предал мою науку!

Что ответить, я по-прежнему не знала.

Вот разве что обнять ее.

Дорин догнал меня уже на выходе из корпуса и предложил руку. Я привычно с улыбкой чуть покачала головой. Этот ритуал не менялся уже который день. Мастер провожал меня через университетский городок к воротам — оттуда мне оставалось лишь перейти через дорогу к своему дому, а ему — поймать кэб.

— Кэри Петра, — заговорил он наконец, — я все никак не могу вас разгадать. Вы подаете противоречивые сигналы, знаете?

Я только изумленно вздернула брови.

— Едва ли я задумывалась о каких-либо сигналах, — ответила абсолютно искренне, и мужчина тяжко вздохнул.

— Да, пожалуй… это я предпочитаю толковать в свою пользу все, что возможно, а вы по-прежнему похожи на снежную деву… знаете, на севере зимой из снега лепят белых дев и водят вокруг них хороводы. В сказках они оттаивают, если сумеют полюбить, и…

— Если снежная дева оттает, то превратится в лужу, — практично заметила я.

— Хм… пожалуй, — вынужден был повторить мужчина и вдруг остановился. — Знаете, это ужасно. С вами не работают никакие заготовки. Нет в вас романтики, видите ли.

— Безусловно. Это я могла бы вам и сама сказать. А что за заготовки?

— А, — Дорин махнул рукой и снова зашагал рядом со мной. — Неважно. Вы цените прямоту, и я попробую говорить прямо. Что вы скажете, если я приглашу вас на свидание? Вы ведь не планировали снова весь выходной день провести в лаборатории?

— Вообще-то именно это я и планировала. А что скажет на это кэри Дита?

— А причем здесь Дита? — он недоуменно нахмурился, и я чуть нахмурилась в ответ.

— Мне показалось, вы довольно близки.

Поначалу я и вовсе была уверена, что эти двое помолвлены — уж очень явно они демонстрировали близость. Сейчас я уже не была в этом так уверена. Я видела и то, как Дорин флиртовал со встречными студентками, и какие пламенные взгляды бросал порой на меня. Все это, разумеется, могло ничего не значить, но…

— М-м… ну… в определенном смысле, пожалуй. Мы давно знакомы, я помогал ей отлаживать автоматоны в ее лавке, она позволяет мне оставлять у нее сестренку, и…

— И она в вас влюблена.

Помощь помощью, но не всякая женщина согласится просто так каждый день присматривать за чужим ребенком, да еще во время собственной работы. Да и… видела я, как эта девушка смотрела на мастера. И как о нем говорила.

— О, кэри Петра, вы неверно все поняли. Видите ли, в нашем кругу нравы несколько более… вольные, чем вы привыкли. Дита — замечательная девушка, мы в самом деле были в отношениях какое-то время, и она по-прежнему мой добрый друг…

— И она в вас влюблена, — уверенно повторила я.

— Это… не исключено.

— И вы не отвергаете ее любовь, — я была неумолима. — Позволяя ей питать надежды.

В целом, все понятно и вроде бы — вроде бы! — нет ничего здесь предосудительного. Люди не всегда выбирают тех, кто выбирает их. Дорин — молодой привлекательный свободный мужчина. Дита — очаровательная девушка. Да что там — нравы в Квартале мастеров! Как будто Марек до женитьбы на мне жил как-то иначе. Многие студенты и студентки университета тоже не слишком себя ограничивают.

В конце концов, зачем отказываться, если тебе предлагают любовь, не требуя ничего взамен? Да еще помогают, соглашаются присматривать за ребенком… удобно.

Пожалуй, и у меня с ним мог бы сложиться такой вот ни к чему не обязывающий роман. В конце концов, какой бездны? Он хорош собой, умен, талантлив. И действительно нравится мне.

— Но…

— Знаете, — мы уже дошли до моего дома, и я остановилась, повернувшись к мастеру лицом к лицу, — на вашем месте я бы с ней об этом поговорила. И если она для вас и в самом деле только добрый друг и она дорога вам как друг — ей стоит точно об этом знать. Или вы однажды потеряете друга. Если же не только… тогда вам тем более стоит поговорить. Или хотя бы определенно решить это для себя.

— Я… подумаю об этом.

— Подумайте. Знаете, люди не любят, когда их используют те, кого они считают близкими. От этого они испытывают боль. Светлого пути, кэр Сабо.

Записки предков стали уже привычным чтением перед сном. Некоторые из них я перечитывала уже не по одному разу, что-то — например, личные переживания и метания — просто пролистывала. А иногда вдруг натыкалась на что-то, что умудрилась пропустить. Порой сложно было понять, что действительно важно.

«Дары старых семей ослабевают с каждым поколением, и для генетиков в этом нет ничего удивительного — кровь пришлых первопредков разбавляется все больше. Но тем необъяснимее, что иногда случаются вспышки — когда дар в ком-то из потомков вдруг сияет и дает огромные возможности… что если все мы неверно понимаем суть и назначение своих даров?..»

Прадед Матеуш под старость вовсе ударился в философию, и подобными размышлениями были заполнены многочисленные страницы, но я вдруг зацепилась взглядом за эти строчки. Интересно… вспышки. Я сама — такая «вспышка». Конечно, я не возвращаюсь в прошлое в любой момент по желанию. Но я вернулась дважды, чего никогда раньше не случалось, да еще на много лет назад. Почему?

Не потому ли, что моя задача на самом деле — спасти не только себя одну, а целый мир, и с первого раза я с этим не справилась?

Если у родовых даров есть действительно какая-то истинная цель, важная для мира… Томаш, по словам Марека, называл меня «страховкой». Он видел в моем даре страховку для себя.

Но что если дар Морришей — страховка для целого мира? Возможно, и дары ослабевают на самом деле потому что мы забыли их истинное предназначение?

Я отложила тетрадь на тумбу возле постели. Бездна знает до чего можно так додуматься.

Глава 22

Утро началось со странного ощущения. Пожалуй, я даже не сразу осознала, что чувствую — потому что уловить это ощущение никак не удавалось. Тонкий звон на грани или за гранью слышимости — тоньше комариного писка. Или дрожание воздуха — едва заметное или незаметное вовсе, но почему-то ощутимое.

Я тряхнула странно потяжелевшей головой. Вроде бы никаких непроверенных зелий накануне я не пила. Возможно, просто погода меняется?

Даже завтракать не хотелось. Пожалуй… лучше сразу пойти в лабораторию.

На выходе из дома я застала знакомую картину — приставная деревянная лестница прислонена к стене у входа в кафе, а рядом, запрокинув голову и почесывая затылок, задумчиво смотрит на вывеску кэр Бораш.

В глубине души шевельнулось смутное беспокойство.

— Кэр Бораш? Все в порядке?

— А-а, кэри Петра? Ясного дня! Да вот… Не знаю, стоит ли и лезть самому, — досадливо поморщился он, указывая вверх. — Может, вы посоветуете кого из магов — подзарядить? Или снять от греха да снести тому мошеннику, что продал лампы? Должны были год светить!

Я подняла взгляд. Над вывеской кэр Бораш закрепил две крохотные маголампы, которыми очень гордился — не у каждого кафе вывеску издалека видно даже вечером! Лампы загорались, как только начинало смеркаться, и гасли после полуночи.

Но сейчас было светло, а лампы то и дело вспыхивали, мерцали и гасли снова. Собственно, так они не должны были себя вести ни в какое время суток.

— Я попрошу мастера Сабо взглянуть. Только, прошу вас, не лезьте сами!

Обменявшись еще парой вежливых фраз с домовладельцем, я направилась к воротам университетского городка.

А уже на территории университета столкнулась с несущимся куда-то Ратко Миличем.

— Кэр Милич? Что-то случилось?

— Я… да… нет… вы не видели кэра Капойского? — молодой человек дико озирался, будто надеялся, что его научный руководитель вот-вот выскочит из-за ближайшего куста.

— Я только пришла. А что…

— Белый Ветер будто взбесился. И Саэра тоже. Я не знаю, что делать, Саэра жеребая, ее нельзя в стазис, а она спятила!

— А что произошло?

— Ничего! Они просто стояли в стойлах, а потом взбесились — разом оба, как по команде!

— Подождите… — я замерла, чувствуя, как пересыхает горло, и вцепилась в руку Ратко. — Кони, чувствительные к магии и ощущающие дисбаланс потоков, вдруг одновременно взбесились, так?

— Да, я же и говорю! — молодой человек попытался высвободить руку, чтобы бежать дальше, но я сейчас попросту не могла разжать пальцы — их свело как судорогой.

Губы шевелились, и я даже не осознавала до конца, говорю ли все это вслух.

— Этот звон. Он был и тогда, в прошлый раз. Оба прошлых раза. И лампы. Дисбаланс. Артефакты начинают вести себя странно. Даже простейшие, вроде ламп.

Свободной рукой я дернула гогглы на макушке, опуская их на глаза, и, кажется, выдернула заодно клок собственных волос.

Мир сквозь стекла артефактных очков показался будто подернутым мутной дымкой. Как будто мои превосходные, сделанные на заказ гогглы из лучшей артефактной мастерской столицы разом превратились в дешевую поделку вроде той, что носил Ратко. Я резко сдернула очки, снова сдвигая их на макушку, и еще сильнее вцепилась в руку молодого человека.

— Простите, кэр Милич, но сейчас не до единорогов, — лихорадочно забормотала. — Все ускоряется. Не знаю, как это возможно.

В прошлых жизнях «черная паутина» появилась много лет спустя. Но сейчас я ускорила работу над своим исследованием — и, может быть, ускорилось что-то еще?

Я не знаю, как кто-то мог проделать такую работу, не имея, в отличие от меня, готовых ответов и результатов. Но это определенно было оно!

Не знаю, как Ратко ухитрился понять мой бессвязный поток сознания. Но по его расширившимся зрачкам я видела: понял.

— Прямо… сейчас? — прошептал он.

Я, сглотнув, оглянулась вокруг и глубоко втянула воздух. Как я сразу не узнала это ощущение?

Во второй жизни, пожалуй, вовсе не определила его почти до конца. Все это вот… едва уловимое. Но оба раза началось все не сразу.

— Думаю, у нас еще есть несколько часов до конца света, кэр Милич.

— Отличная новость! — он нервно улыбнулся и уже сам сжал мою руку. — Куда бежать?

Я оглянулась, просчитывая варианты. Сейчас утро. Большинство студентов, живущих в городе, сейчас только едут на занятия. Это Ратко — ранняя пташка, потому что перед первыми лекциями он всегда заходит в зверинец проверить своих драгоценных питомцев.

Да и…

Я закрыла глаза, вспоминая. Нет, оба раза паутина распространялась не с университетской территории. Скорее, со стороны…

— В дом Вежецких!

Назад по дорожке я кинулась бегом, так и не выпустив почему-то руку Ратко.

— Кэри Морриш! — похоже, моего спутника охватил вдруг странный азарт… или кураж. Во всяком случае, теперь он действительно широко улыбался на бегу. — А как вы полагаете, если мы, возможно, скоро умрем — я могу теперь обращаться к вам по имени?

Я невольно фыркнула, а потом и рассмеялась. Дорин — тот даже не спрашивал!

— Думаю, можете… кэр Ратко! Но я бы предпочла жить долго и счастливо!

— Мы постараемся!

Объективно поездка не заняла так уж много времени — я пообещала кэбмену двойную плату, если он поторопится, и он в самом деле спешил изо всех сил — насколько это возможно на городских улицах, где то и дело прогуливаются или спешат по делам прохожие.

Но мне она показалась едва не вечной. Вдобавок напряжение, разлитое в воздухе, словно нарастало с каждой секундой — и я больше не была уверена в своем прогнозе насчет нескольких часов.

Из остановившегося кэба мы едва ли не вывалились — и одновременно кинулись ко входу в дом.

На отчаянный стук дверного молотка предсказуемо никто не откликнулся — в доме ведь больше не было прислуги.

— Кэр Ратко, вам когда-нибудь доводилось вскрывать замки и вламываться в чужие дома? — еще тяжело дыша, поинтересовалась я.

— За кого вы меня принимаете⁈ — оскорбился молодой человек.

— За бывалого конокрада, — я пожала плечами.

— Коней не держат в домах!

— Можно подумать, вас бы это остановило, если бы там прятали от вас Белого Ветра!

Впрочем, это я говорила уже снова на бегу — огибая дом и почти таща за собой своего лаборанта.

Черный ход в домах богатых семей нередко остается открытым весь день — он ведет на кухню, где всегда есть кто-то из прислуги, и через него то и дело снуют туда-сюда люди. И, к счастью, я отлично знала этот дом — и помнила, куда бежать.

Расчет оказался верным — хотя на кухне никого и не было. На столе лежала разделочная доска со сморщившейся половиной моркови — вторая половина, мелко порезанная, была рассыпана вокруг. На холодной нагревательной плите стояла кастрюля с закрытой крышкой — запах от нее, тем не менее, шел ужасающий.

— Похоже, сюда никто не удосужился зайти с момента ареста прислуги, — отметил очевидное Ратко. — Но что они тогда едят?

— Надо полагать, то, что подают в ближайшем кафе, — я пожала плечами, не думая останавливаться.

Нам надо… и куда нам надо?

— Вряд ли кто-то стал бы собирать потенциально опасную установку в собственной гостиной, — вслух предположила я. — Особенно учитывая, что владелец дома под арестом и в эту самую гостиную в любой момент снова могут нагрянуть следователи.

В спальнях, пожалуй, маловато места. И то, что придумала когда-то я, и то, что рисовал в этой жизни кэр Сабо, занимало немало места.

— Подвал? — предположил Ратко.

— Пожалуй, — я оглянулась. Вот в подвале дома Вежецких-старших мне бывать не доводилось. Как-то случая не представлялось.

Но по логике вещей ход в него должен располагаться как раз из кухни или рядом с ней. Из кухни, помимо входной, ведет только одна дверь. К ней я и кинулась — чтобы оказаться в полутемном коридоре, сразу за кухней заканчивающемся тупиком с единственной дверью. В другую сторону коридор уходил, похоже, к жилым помещениям — оттуда проникало немного света.

— Думаю, сюда.

Я толкнула дверь — и кивнула самой себе, обнаружив уходящие вниз, в темноту, ступеньки.

— Погодите, — Ратко стремительно вычертил знак у меня над плечом, и вспыхнувший магический огонек поплыл в воздухе перед нами.

Я и сама могла бы, но так действительно рациональнее. Из нас двоих я более опытный маг, а у Ратко больший резерв. Впрочем, расщеплять магические потоки, чтобы не расходовать лишнюю энергию, теперь умеем мы оба — кольцо с зумрином красовалось теперь и на пальце моего лаборанта.

Голоса мы услышали уже на середине лестницы — и тогда же откуда-то снизу начал пробиваться свет. Ратко без подсказки потушил огонек — и мы пошли крадучись, пытаясь расслышать, что говорят те, кто сейчас внизу.

И вскоре голоса стали вполне отчетливо различимы — особенно с учетом повышенных тонов. Мужские голоса. И их обладатели ссорились.

— Я все же полагаю, молодой человек, что вы несколько поторопились, не дождавшись меня и последних перерасчетов! Мне нужно больше времени! — сердито выговаривал декан Вуйчик.

— Пока вы тянете время, — а этот злой голос — определенно Томаш Вежецкий, — они успеют первыми и все запатентуют. Как вы собираетесь выводить что-то из-под патента, если мой идиот-братец не смог даже жениться на ней? Может, сами на ней женитесь?

— Вы заверили меня, что установку они не собираются патентовать!

— Какая разница! Она основана на принципе расщепления потоков, вы плохо учили патентное право, декан Вуйчик?

— Не смейте так со мной разговаривать, юноша!

— Думаете, есть смысл дать им доругаться? — шепотом уточнил у меня Ратко, и я невольно усмехнулась в темноте.

— Думаю, у них еще будет время объясниться во взаимных чувствах, — в тон ему ответила я.

Ратко в последний раз ободряюще сжал в руке мою ладонь — и отпустил, чтобы первым шагнуть в освещенный дверной проем. Для этого ему пришлось чуть опустить голову — проем оказался низковат для его роста. Я скользнула следом.

Первое, что я увидела, — круглый циферблат, похожий на часовой, только с множеством мелких пронумерованных делений.

Как и на чертеже-наброске Дорина, больше всего установка походила на прялку — только выполненную из металла, а еще «украшенную» множеством движущихся деталей. Вместо колеса в этой «прялке» и красовался циферблат — и как раз сейчас стрелка на нем показывал шесть делений от верхней точки… уже пять.

Дорин объяснял мне, что это колесо с обратным отсчетом — нечто вроде таймера. Пока оно проворачивается, устройство аккумулирует из пространства энергию, необходимую для запуска системы. Видимо, поэтому и меняется общий магический фон — причем на изрядном расстоянии от установки. В это же время устройство автоматически проверяется на холостом ходу — и если где-то обнаруживается неполадка, энергия запирается в одном из блоков устройства, а запуск блокируется.

«Прялка» была установлена в центре помещения — превосходно освещенного, к слову, множеством маголамп. Вдоль стен были установлены стеллажи и металлические столы, на которых располагалось в безупречном порядке лабораторное оборудование и множество каких-то деталей и инструментов. У столов были сдвинуты пара металлических же стульев.

Томаш и декан Вуйчик стояли перед установкой и упоенно ругались, не замечая ничего вокруг — в том числе непрошеных свидетелей.

— Бросьте трусить, это просто тестовый запуск! Я не собираюсь снимать ограничитель!

— Ваш тон недопустим! Ученые не трусят, а проявляют разумную осторожность, зарубите себе это на носу, юноша!

— Вы со своей осторожностью так и сидели бы в своем деканате и завидовали своим ученикам! Хотите, чтобы они все равно нас опередили⁈

Завидовал? Всего-навсего? И это — мотив человека, который помог устроить такое⁈

Передо мной снова, будто в синематографе, задом наперед стремительно прокручивались кадры. Все так… просто и очевидно.

В самой первой жизни у меня все получилось. Я добилась всего. А научный руководитель моей диссертации остался… просто моим научным руководителем. Мое имя знали все в том будущем мире — даже дети. А его едва ли помнили разве что собственные выпускники. Учитель… как всякий учитель, он поддерживал меня. Или мне так казалось. И отчаянно завидовал.

К своим довольно преклонным годам декан Вуйчик так и не совершил ни одного действительно значимого открытия, а слава многих из его бывших учеников давно затмила его собственную.

Но, думаю, в той версии будущего ему не досталось бы и сомнительной славы разрушителя.

Я сама во время работы на военное ведомство создала принцип, по которому была сконструирована ведомственными артефакторами подобная установка. Да, я разорвала контракт и благодаря патенту запретила использование и воссоздание установки, опасаясь, что на ее основе может быть создано самое разрушительное оружие, какое только существовало когда-либо в нашем мире.

Но Марек по совету Томаша женился на мне и в конце концов сумел подстроить мою временную «недееспособность». Воспользовавшись лазейкой в законе, Марек по указке Томаша разрешил военному ведомству продолжить разработку — и она была запущена.

Во второй жизни я оставила проклятую папку на подоконнике. Там были только планы и теория в первой, самой еще черновой версии, — но Томашу с его даром этого хватило, чтобы понять перспективы.

Думаю, декан Вуйчик и тогда остался без своей доли славы.

Благодаря отцу Томаш был вхож в военное ведомство. Однако он не мог представить ведомственным артефакторам абсолютно сырую теорию. Ему нужен был кто-то, кто сможет провести исследование по этому плану и разработать рабочую методику расщепления потоков. Сам он этого сделать не мог — все же это не задача для первокурсника. Поэтому он стал искать человека, достаточно талантливого и образованного, чтобы справиться с задачей, и достаточно беспринципного или отчаявшегося, чтобы за это взяться. И нашел Дорана. А заодно — и рычаг давления на него: Агнешку с ее первыми симптомами. Именно Доран в той жизни провел мое исследование, пусть и не получил никакой славы. У него на это ушло куда больше времени, чем у меня — все-таки это моя теория. А потом он, как и в этой жизни, из чистого любопытства придумал, как самовоспроизводящуюся систему сделать незамкнутой — а значит, бесконечной. И это заинтересовало не только Ратко, но и военное ведомство, — в ведомстве они и встречались.

Марек к тому времени занимал должность там же и работал под началом своего отца. К нему на работу я никогда не ходила — такое случилось только однажды, когда меня вдруг настиг приступ паники, а Марека слишком долго не было дома. Тогда двери еще не запирали. Тогда-то я и столкнулась в коридорах ведомства с Дораном Сабо. И испугалась его.

Откровенно говоря, меня пугало тогда все вокруг.

Марек, пытаясь меня успокоить, говорил, что это просто мастер, он работает на ведомство вне штата, занимается какой-то там научной ерундой про расщепление потоков, строит какую-то установку. Информация наверняка была секретной, но Марек знал об этом от брата и не считал чем-то важным — и запросто озвучил мне.

Тогда со мной случилась истерика. Именно тогда я поняла, что все может повториться — даже без меня.

Меня накачали успокоительным и отвезли домой. После этого-то меня и начали запирать.

И когда все случилось, я точно знала, как зовут того, кто совершил это зло. Точнее, так я тогда думала.

В этой жизни… все пошло не так для Томаша. И вот теперь-то и настал звездный час для декана Вуйчика.

Папку я не забывала. Но Томаш увидел меня на кафедре, понял благодаря дару Мареничей, что я вернулась из будущего, и заинтересовался моей работой. Ради нее проник в деканат, понял ее перспективы. Проследил за мной — и, вероятно, видел мою случайную встречу с Дорином Сабо. Я реагировала на него не как на незнакомца — и для стратега-Томаша стало ясно, что этот человек чем-то важен. Изучение персоны Сабо, как и в первой жизни, показало, что это идеальный кандидат для исследования.

Вот только я успела перехватить Сабо — и завербовать его не удалось. Пришлось искать другие варианты.

Увы, другого мастера, который мог бы блестяще выполнить разом всю работу, пусть на это и ушло бы много времени, не удалось. А между тем приходилось торопиться — ведь мои исследования продвигались быстро, и вдобавок Томаш знал, что я уже побывала в будущем и, значит, могу на самом деле в любой момент представить готовые результаты и подать заявку на магический патент.

И Томаш нашел — не идеального кандидата, но достаточно беспринципного и способного выполнить, по крайней мере, теоретическую часть.

Была здесь, разумеется, загвоздка. Декана Вуйчика Томаш просчитал так же, как и всех остальных — и понимал, что тот вполне способен при возможности украсть перспективную разработку у кого-то из собственных учеников. Проблема была в том, что разработки вчерашней студентки он вовсе не считал такими уж перспективными. В отличие от Томаша, он не видел, к чему они могут привести, и не особенно верил в возможность расщепления потоков.

И, разумеется, слушать в этом вопросе студента-первокурсника декан бы не стал.

Думаю, тут пришлось задействовать Гашпара Вежецкого. У старшего из мужчин в роду, главы одной из старых семей был достаточный авторитет и пост в военном ведомстве. Этого вполне достаточно, чтобы намекнуть, что ведомство заинтересовано в исследовании — и в том, чтобы полного патента на его результаты я не получила и не могла запретить дальнейших разработок.

Вот с такой, пусть и негласной, поддержкой за спиной трусоватый декан обрел решимость. И он взялся за теоретические исследования параллельно со мной… вот только провести их быстрее меня у него не было ни единого шанса. Нужно было как-то замедлить мою работу.

Никто, разумеется, нас с Ратко не пытался убить — уж декан-то точно знает, как работает система безопасности в лабораториях факультета. Но он, очевидно, надеялся, что пострадают мои записи и наработки, а в идеале — и я могу надолго отправиться на койку в лечебнице. Вдобавок декан рассчитывал, что удастся свалить все на меня же — и добиться моего увольнения. Похоже, этот план он с Томашем не согласовывал.

А вот дальше, очевидно, вмешался уже Томаш — видящий, что опередить нас невозможно. Да и, в конце концов, зачем полагаться на трусоватого союзника, если все можно получить у соперника? Наверняка если хорошенько поискать в моей новой лаборатории, там найдутся следящие и записывающие артефакты. Внешний вид установки слишком точно повторяет наброски Дорина.

Наверное, для ее сборки пришлось все-таки привлечь ведомственных артефакторов. Или они справились своими силами? Первое вероятнее… хотя бы потому что последние перерасчеты не проведены, а тестовый запуск проводится в подвале дома Вежецких. Скорее всего, отдельные детали создавались в ведомственных лабораториях. А вот окончательная сборка состоялась уже здесь. Заговорщики остались без поддержки ведомства — Вежецкий-старший теперь под следствием и не может отдавать никаких приказов артефакторам.

В одном декан Вуйчик совершенно прав — такие вещи нельзя запускать даже в тестовом режиме без множества перепроверок и перерасчетов. Но Томек торопится, по-прежнему боясь, что я успею опередить…

Неясным для меня оставалось только одно — за какой бездной все это было нужно Томашу? Чего добивался все эти жизни он, совершая преступление за преступлением?

На самом деле все эти мысли пронеслись в голове за какую-то минуту — и стрелка на циферблате успела сдвинуться на еще одно деление. Осталось четыре.

— Кэр Вежецкий, — напряженно окликнула я, — остановите запуск. Вы уничтожите все.

Спорящие, разом вздрогнув, обернулись — и лишь теперь заметили наше вторжение. Впрочем, быстро окинув нас взглядом и убедившись, что за нашими спинами нет ни стражей, ни следователей, они тут же заметно расслабились.

Томаш, набычившись, встал так, чтобы заслонить собой установку, и сложил на груди руки.

Получилось, откровенно говоря, так себе. Ни ростом, ни широким разворотом плеч старшего брата он похвастаться не мог.

— Вам просто обидно, — фыркнул он. — Ну да, я буду первым. Вы не сможете мне запретить.

— Томек, прекрати! — у меня сжались кулаки. — Ты же погибнешь первым! Здесь все будет уничтожено!

Краем глаза я видела, как Ратко попытался, пока Томаш отвлекся на меня, обойти установку, чтобы подойти к ней с другой стороны — но на его пути встал декан Вуйчик.

Мы теряем время!

Три деления.

Я бросила быстрый взгляд на установку. Чертеж я помнила хорошо — в том числе и расположение спускового рычага. Нужно всего лишь отжать его.

Ратко решительно сдвинул сухонького декана со своего пути — и Томаш, в ту же секунду заметивший это, просто прыгнул на него. От неожиданности Ратко покачнулся — и оба, сцепившись, покатились по полу, нанося друг другу удары.

Я кинулась к установке — и меня тут же цепко перехватил Вуйчик, обхватив со спины так, чтобы прижать мои локти к бокам и не дать мне двинуться. Я попыталась дернуться — в целом силы были почти равны. Вуйчик — мужчина, но он немолод… и оба мы никогда не утруждали себя физическими тренировками. Наверное, со стороны наша возня могла бы показаться смешной. Но мне смешно не было.

— Прекратите! — вскрикнула я. — Томек, ты идиот!

— Как невежливо, — выдохнул мне в ухо декан Вуйчик. — Не волнуйтесь, милая кэри, это просто тестовый запуск… с ограничителями!

— Ограничителями⁈ — я нервно рассмеялась. — То есть уничтожит не весь мир, только Поллар? Или столицу? А может, вообще этот дом? Подвал?

— Надо было… не соваться… может, они сами бы себя распылили! — это уже Ратко.

— Я ничего не собираюсь уничтожать! — пропыхтел Томаш откуда-то из-под него. — Ты просто завидуешь, что сама не дотянула!

Два деления.

Кого я обманываю? Ограничители… безднова узловая точка времени, она никуда не денется! Всегда, что бы я ни делала…

Я попыталась локтем двинуть в живот декана, но тот ловко увернулся и еще плотнее меня сжал.

— Томек, ты идиот! Ты не понимаешь⁈ Я была там! В будущем! Это уже было! Что бы ты ни пытался сделать — ты ошибся!

Одно деление.

Декан замер на мгновение, осмысляя мои слова, и я воспользовалась этим, засадив каблуком по его ноге. Вуйчик, вскрикнув, ослабил хватку, и я резко вывернулась — чтобы кинуться к установке, почти дотянулась до рычага… и тут же что-то снизу дернуло меня назад.

Я оглянулась — Томаш, не вставая с пола, вцепился в мой подол. Впрочем, он тут же поднялся на колени и попытался меня ударить — но все-таки не успел. Удар тяжелым металлическим стулом по затылку — достаточно весомый аргумент, чтобы не приставать к дамам. Стул держал за ножки Ратко, а декан почему-то уже валялся под его ногами.

Стрелка дрогнула у последнего деления.

Я дернула рычаг.

И в следующее мгновение Ратко, снова подняв стл над головой, резко опустил его на установку.

Послышался хруст.

И нас обоих отбросило воздушным ударом.

Упала я на что-то… не то чтобы мягкое, но не на пол точно.

Несколько секунд я просто лежала, бездумно глядя в потолок. Живы. Мы снова живы. По-прежнему.

— Ратко! — окликнула я.

— Да? — как-то нервно откликнулись справа от меня.

— Вы тоже идиот, — сообщила я. Надо же, никогда не позволяла себе таких эпитетов в адрес студентов. А тут за каких-то несколько минут одарила сразу двоих! — Вы помните, что такое накопленный магпотенциал?

— Да-а? — осторожно протянул молодой человек.

— Вы понимаете, почему не следует колотить металлическими стульями по артефактным установкам с накопленным магпотенциалом?

— Нас могло распылить? — предположил он.

— Могло, — констатировала я.

— Но не распылило! — возрадовался он.

— Хвала мастеру Сабо с его системой предохранителей.

— Угу, — не слишком довольно буркнул Ратко и приподнялся на локте, так что теперь я видела его лицо. — Кстати, вы лежите на кэре декане.

— Оу! То-то мне показалось, что-то костлявое…

— Но знаете, во всем этом есть кое-что хорошее! — Ратко действительно просиял. Рыжие волосы сейчас торчали взъерошенным нимбом вокруг его головы, и не улыбнуться в ответ на эту довольную улыбку было непросто. — Вы впервые назвали меня в самом деле просто по имени… Петра.

Глава 23

— Мы больше не умираем! И не смейте ронять мой авторитет, кэр студент!

— Как скажете! — с готовностью кивал Ратко, деловито наматывая вокруг декана очередной слой проволочной обмотки. — Хотя строго говоря, это вопрос философский. Всякая жизнь стремится к смерти, в свете чего…

— Кэр Милич!

— Как скажете…

Что поделать, веревок мы в подвале не нашли, а оставлять преступную парочку на свободе опасались. Поэтому для импровизированного допроса решили привязать прямо в подвале к тем самым металлическим стульям. По крайней мере, с ними далеко не убегут. И привязывали… чем нашлось.

— Может, все-таки стоит вызвать медикусов? — я оглянулась на все еще бесчувственного декана. Томаш уже пришел в себя — и молчал, стиснув зубы, все время, пока Ратко художественно обматывал его его же собственной проволокой.

И тут же непроизвольно потерла локоть. Синяки будут определенно.

Ратко проводил это движение тяжелым взглядом и мстительно пнул ножку деканского стула.

— Этому, — сообщил он, — еще мало! А тот, — он пнул второй стул, — потерпит!

Я вздохнула. И откуда такая кровожадность в таком милом и славном Ратко? Кто бы мог подумать!

— А знаете, кэр Милич, — светски заметила я, — мы кое-чего не продумали.

— Да?

— Здесь нет других стульев.

Молодой человек оглянулся и тяжко вздохнул.

— Я могу поискать в доме…

Я бросила взгляд в сторону дверного проема.

Ратко сейчас избит — и куда больше, чем я. А там ступеньки.

— Думаю, мы прекрасно посидим немного на полу.

Ратко стремительно содрал с себя сюртук и с готовностью бросил его на пол.

— Немного запылился, — сконфуженно уточнил он, — но другого нет. Надо было с этих снять… до заматывания. Присаживайтесь, кэри Морриш!

Я постаралась опуститься на сюртук, не слишком по-старчески кряхтя. Ратко опустился рядом просто на пол, скрестив ноги.

— Что ж, кэр Вежецкий, — для того, чтобы смотреть нашему «подследственному» в лицо, теперь приходилось поднимать голову, — вы расскажете нам, зачем все это затеяли?

— С чего бы? — фыркнул Томаш.

— Ну… вы могли бы просто удовлетворить любопытство дамы. А еще нам нужно решить, что с вами делать.

Вообще-то вопрос был отнюдь не праздный. Самый напрашивающийся ответ — «сдать в управление порядка» — не подходил совершенно. Потому что… а что мы могли заявить?

Строго говоря, это мы с Ратко вломились в чужой дом и напали на одного из хозяев и его гостя. То, что они украли наши разработки, надо еще доказать. В то, что они едва не уничтожили все вокруг, вообще никто не поверит. С точки зрения любого следователя — здесь просто парочка ученых проводила опыты в домашней лаборатории. Причем один из них — лицензированный маг, а другой — его студент. То есть абсолютно ничего даже странного, не то что противозаконного. И зачем мы вообще сюда вломились, объяснить будет ох как непросто.

Томаш только презрительно скривился.

— Может, попросить у кэри Сориш какое-нибудь зелье правды? — предложил Ратко, и я улыбнулась уголком губ. Я-то знала, как и старшекурсник Ратко, что зелье правды — зелье очень ограниченно разрешенное и со множеством побочных эффектов, так что вряд ли преподавательница алхимии согласится выдать его абы кому неизвестно для чего. А вот первокурсник Томаш мог этого и не знать. Впрочем, он только еще больше скривился.

— А может, позвать кэра Сабо? — задумчиво предложила я. — Вдруг у него найдутся методы убеждения? Кэр Милич, у вас ведь при себе прототип магофона?

Не то чтобы я всерьез собиралась бить или пытать Томаша или рассчитывала, что на это согласится мастер Сабо. Но внушительный крупный мужчина вполне может быть сам по себе аргументом при допросе. Томек-то не знает, на что мы готовы или не готовы.

— Конечно! — оживился Ратко. — Где-то под вами… в кармане сюртука.

— О… — я поерзала. — Если это его детали так колются, то нам придется собирать новый прототип. Имейте в виду, он таким уже был, когда я на него села!

— Не сомневаюсь, — тяжко вздохнул Ратко.

В самом деле, драться и кататься по полу с хрупким магустройством в кармане — изначально идея так себе!

Я, вздохнув в свою очередь, тяжело поднялась с пола и подошла к стеллажу.

В конце концов, зачем спрашивать? Томаш не мог не делать записей в процессе работы. О, вот и копия чертежа Дорина…

— Не смейте там копаться!

Я обернулась.

— Мне не слишком хочется этого делать. Но что нам остается? Может, все-таки поговорим? Томек, зачем?

На пару секунд повисло молчание.

— Я правда кого-то убил? Ну… в будущем? — спросил Томаш наконец, и я невесело кивнула.

— Всех. Ты убил всех. Дважды.

Плечи юноши опустились.

— Так не должно было быть! Не… я же просто хотел… моя разработка!

— Твоя? — иронично переспросил Ратко, так и не вставая с пола. — Да ты же просто украл его у кэри Морриш!

— Ничего подобного! — Томаш снова презрительно скривился. — Она всего лишь хотела дать слабосилкам «костыли», чтобы они могли колдовать… а я придумал, как сделать так, чтобы слабосилков вообще не было!

Ничего себе «всего лишь»! Да на этих «костылях» весь мир годами процветал!

Но озвучивать я это не стала. Хвастаться еще не сделанным перед непризнанным «гением»? Еще чего не хватало!

Правда, когда Томаш объяснил подробнее, что он имел в виду, я несколько изменила свое мнение.

Да, Томаш Вежецкий основывался на моей теории и на моей же методике расщепления магических потоков. Вот только он действительно предложил нечто совершенно оригинальное. И потенциально — способное изменить мир. Сделать его… еще лучше, чем тот, что я помню из прошлой жизни. Сделать магию действительно доступной без ограничений.

Магические частицы рассеяны в воздухе, и именно они подпитывают резерв магов и созданные ими контуры и артефакты. Как удалось доказать мне, поток магии поддается расщеплению, а свехтонкие магические нити толщиной в одну магочастицу способны самовосстанавливаться до бесконечности — и остается только замкнуть такую нить в контур, чтобы он работал сколь угодно долго.

Но Томаш пошел куда дальше в своих идеях. Что если при создании такой сверхтонкой магической нити задать программу-плетение, чтобы она не тянулась линией, а сплеталась в паутинную структуру, распространяясь все шире? Если не задавать ограничителей, такая «паутина» может накрыть какие угодно площади и пространства — вплоть до всего мира. И распространяться она будет до тех пор, пока не затянет в себя абсолютно все свободные магические частицы.

И что мы получим в результате? В теории, разумеется. Теории, которая пока не только не подтверждена, но и дважды привела к катастрофическому исходу.

Так вот, в безупречно выглядящей теории мы получаем структурированную, а не хаотичную магию, рассеянную в воздухе. Готовые нити, которыми может пользоваться любой маг — без ограничений и независимо от собственного резерва. Без сложных предварительных манипуляций, артефактов и вспомогательных средств.

Более того — Томаш предположил, что с артефактами использовать такую свободную структурированную магию смогут даже не маги. Это предположение тоже пока ничем не подтверждено, хотя выглядит весьма многообещающе.

Что интересно — установку для бесконечного воспроизведения сверхтонких нитей придумал Дорин, не ставя себе определенных целей… по крайней мере, в этой жизни. В прошлой — вероятнее всего, Томаш давал ему именно такое задание. Так или иначе, идея «паутины» не приходила в голову и Дорину.

— А при чем здесь военное ведомство?

— Да в целом ни при чем, — Томаш пожал плечами. — Мне нужен был теоретик для расчетов и артефактор или маг-инженер для создания установки. Для теории я нашел Вуйчика. Тот еще слизняк, но полезный. А для практической части отец предложил использовать его спецов. Создал под это какой-то там сверхсекретный проект…

Я кивнула. Не исключаю, что Вежецкий-старший в действительности планировал именно создание сверхэффективного оружия на основе моей теории, но Томаша это не слишком интересовало — только установка, которую ему пообещали.

Гашпар Вежецкий в любом случае уже получит свое наказание. У проекта ведомства, если он существует, не будет теоретической базы. А Томаш…

Все это время Томаш всего лишь хотел сделать мир лучше… ну и получить мировую славу и признание, разумеется. А еще — заставить отца гордиться собой. Наконец. Именно им — Томашем. Больше не слабосилком — потому что не будет больше самого такого понятия. Личный резерв перестанет иметь значение.

Небо, все это безумие — из-за амбиций одного мальчишки! Который вместо того, чтобы прийти ко мне со своей идеей, предпочел действовать тайно, в одиночку, красть и лицемерить, манипулировать людьми, выплетая свою паутину… во всех смыслах.

Амбиции я очень даже могла понять. А вот все остальное — нет.

— Я должна увидеть ваши расчеты.

— Вам мало того, что я рассказал? Хотите еще…

— Кэр Вежецкий, — строго прервала я, — вы осознаете, что ваша идея — гениальна? Мы должны найти, где вы ошиблись!

— Мы? — обалдело переспросили Ратко и Томаш хором.

— Вы видите другие кандидатуры? — я демонстративно оглядела подвал и наткнулась взглядом на по-прежнему привязанного к стулу декана. Тот наконец пришел в себя и теперь таращил глаза на всех нас по очереди. Я вздохнула. — Кэр Милич… думаю, этих кэров следует развязать… хотя проще будет снять проволоку кусачками, полагаю. Среди инструментов наверняка найдутся.

— Вы уверены? — Ратко неприязненно покосился на Томаша.

— Несомненно. Едва ли кэр бывший декан в состоянии бегать. Ему необходимо к медикусам. В вашем почтенном возрасте, кэр Вуйчик, следовало бы уже больше думать о своем здоровье и, по крайней мере, не ввязываться в драки… то есть, разумеется, в сомнительные эксперименты. И сразу заявим в управление порядка, что кэр Вуйчик признался в организации взрыва в лаборатории… скажем, с целью скрыть недостачу реактивов.

— Что⁈ — старик еще больше вытаращил глаза.

— А что, вы хотели бы признаться еще и в попытке украсть разработки собственной подопечной и покушении на нее?

— Вы ничего не докажете! На меня оказывали давление!

— Как знаете, — я пожала плечами. — Ах да… кэр Вуйчик, вы ведь не откажитесь засвидетельствовать магической клятвой, что не собираетесь разглашать тайну дара Морришей?

— С чего бы это? — фыркнул он.

— Ну, можете не давать, разумеется. Кэр Милич, как вы считаете, как скоро кто-нибудь найдет здесь кэра бывшего декана?

— Судя по кастрюле на кухне — нескоро! — широко улыбнулся Ратко, а Вуйчик выругался.

Научной карьеры Вуйчику определенно уже не видать. Даже если я не стану заявлять о попытке кражи исследовательских наработок — такое в самом деле сложно доказывать — слухи в академических кругах пойдут неизбежно. Что касается взрыва в лаборатории — там наверняка будет не так уж сложно доказать, если знать, что искать. Решение всегда проще, когда знаешь ответ.

Что до давления — никто не поверит, что в этой преступной парочке главным был именно первокурсник Томаш. Хотя если его привлекут к ответственности как пособника — что ж… по заслугам.

Но моих планов на этого, несомненно, талантливого юношу это не отменяет.

Он попытался разом откусить кусок, которого физически не мог проглотить. В конце концов, стоило подождать несколько лет, вынашивая свою идею — и ему не пришлось бы настолько полагаться на исполнителей, которые могут ошибаться. Он сам был бы уже подготовленным теоретиком и мог попытаться выполнить все расчеты самостоятельно.

…Декана пришлось почти тащить — мне было жаль смотреть на Ратко, который и сам кривился при неосторожном движении, но увы, предложить помощь я не могла: втроем в ряд мы на лестнице все равно бы не поместились.

Томаш оставался в подвале последним. Я уже выходила, когда он меня окликнул.

— Кэри Морриш? Вы… действительно хотите продолжить мои разработки? Вместе со мной? Почему?

— Вы не понимаете?

Я приостановилась и оглянулась, оперевшись спиной о стену.

Юноша дернул плечом, болезненно скривившись.

— Обычно, если мне делают заманчивое предложение или делают что-то для меня, это значит, что от меня хотят чего-то взамен. Все чего-то хотят. Мой отец всегда хотел, чтобы я был идеальным. Или хотя бы помог сделать вид, что идеален мой брат. Брат хотел, чтобы я подсказывал ему, но не мешал ему быть звездой. Вуйчик хотел, чтобы я сделал из него знаменитость. Разве что мама ничего от меня никогда не требовала. Но и она хотела, чтобы я хранил от отца кое-какие ее тайны… Я хотел занять ваше место. И вы делаете вид, что готовы простить меня. Чего хотите от меня вы?

— Знаете, кэр Вежецкий… вы, безусловно, наломали дров. Но прежде всего — это не отменяет той пользы, которую может принести ваша идея, если ее удастся воплотить. И того вреда, который она все еще может причинить, если ее снова кто-то попытается воплотить криво. А еще… знаете, мы с вами похожи кое в чем. Я совершала ту же ошибку, что и вы, — разве что с другим вектором. Но результат был столь же плачевный. Я пыталась взять на себя вину за целый мир. Вы — ответственность за него же. Вот только, видите ли… никто не может тащить целый мир на себе. То, что вы надорветесь, — еще полбеды. Беда — если мир рухнет. Не знаю, как вы, а я больше не намерена тащить его одна. Я не хочу больше бороться с будущим в одиночку. Но мне и не нужно. В моей команде — сплошь гении, блистательнейшие умы. Присоединяйтесь! Вряд ли вам когда еще выпадет такое предложение. Вы не сможете всегда все контролировать. Иногда нужно просто доверять.

— Просто… присоединяться? — Томаш все также стоял, неверяще глядя на меня — будто не мог — в кои-то веки! — просчитать, — без условий?

— Без условий. Впрочем, нет, будет одно — умоляю, не устраивайте больше концов света до завтрака!

Томаш моргнул, дернул уголком рта — и все-таки несмело улыбнулся.

— Не понимаю! — я с досадой отложила очередной лист. — Они безупречны!

Расчеты, сделанные деканом Вуйчиком по проекту Томаша, действительно были безукоризненны.

— Как по учебнику, — кивнул Дорин, давным-давно, как и я, изучивший их вдоль и поперек.

— Это должно работать! И не работает! Точнее, уж лучше бы совсем не работало.

Теперь в лаборатории нас было четверо. Не могу сказать, чтобы Дорин и Ратко приняли новенького в команде с распростертыми объятиями — я бы сказала, что теперь они скорее объединились перед лицом общего «недруга» и дружили против Томаша. Но удивительным образом продуктивности работы это только помогало.

— Может быть, — Томаш сглотнул, не поднимая глаз от лабораторного стола, — нужно просто уже забыть об этом? Уничтожить это все. Ведь ваш метод точно работает. А это…

— Не поможет, — я покачала головой. — Я пробовала «забыть, уничтожить». Оказалось, со знанием это не работает. Если мы все уничтожим — рано или поздно кто-то просто додумается до того же самого, сделает ту же ошибку, которую мы никак не можем найти, и… хорошо, если там окажется одаренный Морриш. Но я предпочту не перекладывать эту проблему на своего же неизвестного потомка. Думаю, такую кашу достаточно заварить один раз, не стоит повторять уникальный рецепт до бесконечности.

— А если не уничтожать? — предложил Ратко. — Наоборот, опубликовать как научный казус. Мол, вот, казалось бы, все идеально, а не работает. Увы, увы. Не пытайтесь повторить.

— Да это просто приглашение — попытаться! — хмыкнул Дорин. — Точно кто-то попробует.

Я кивнула.

— К тому же мы не сможем объяснить, откуда знаем, что это приведет к катастрофе, не раскрывая дар Морришей. Точно кто-то захочет повторить хотя бы для того, чтобы посмотреть, что будет.

Все разом печально вздохнули. Научное любопытство никому здесь не было чуждо. И, по сути, каждый понимал, что сам бы как раз и попробовал.

— Проблема не в знании, — продолжила я. — Это я уже проходила. Любое знание будет открыто рано или поздно. Все скрытое и даже уничтоженное будет однажды найдено. Словом… все это — только пути, чтобы отложить проблему. Проблема — всегда в том, как мы используем знание.

А еще — я не знала точно, можно ли считать, что тот самый момент «узловой точки» времени состоялся? «Паутина» не была запущена. По словам Томаша, на тестовый запуск он ставил ограничение площади. Я подозреваю, что как раз площадь ограничения он тогда рассчитал неправильно — судя по тому, что магические искажения ощущались из другого района города. Так что, вполне возможно, город бы все-таки пострадал. А в лучшем случае — погибли бы только сам Томаш и декан Вуйчик. Когда Томаш по-настоящему осознал то, что ему-то мы с Ратко определенно спасли жизнь — попутно избив, связав проволокой и назвав идиотом — он довольно долго ходил исключительно молчаливый.

Но если это была не «узловая точка» — значит, все по-прежнему впереди. Через десять лет, пятнадцать или двадцать — но «паутина» будет запущена.

И лучше бы нам найти эту безднову ошибку — чтобы запустить «паутину», но в другом качестве. Тогда наконец время вернется в свою колею, а мир устоит.

— А может быть, дело не в ошибке расчетов? — подал вдруг голос Доран, глядя почему-то на Томаша. — Может быть… какое-то редкое явление, эффект, что-то такое, что случается редко — но случилось именно в этот раз?

Я тоже посмотрела на Томаша и хмыкнула. Да уж — самое редкое и даже уникальное явление или событие, если оно не является невозможным, рано или поздно случается. Наша химера не даст соврать.

Но что может быть такого редкого и уникального в восстановлении магических потоков? Само явление известно веками, полное восстановление — открыто мной и использовалось в первой жизни много лет по всему миру.

— Вроде эффекта Лоренда? — я усмехнулась, показывая, что это шутка.

— Пожалуй, — задумчиво кивнул мастер.

— Что за эффект? — Томаш с любопытством наклонил голову.

— О, это… своего рода научный анекдот. Кормак Лоренд — это алесский маг-теоретик позапрошлого века, создатель многих бытовых схем и знаков, которые сейчас используются повсеместно. В частности, именно он создал универсальный очищающий знак. Сейчас даже сложно представить, как без него когда-то обходились. А тогда, как и каждый новый знак, он должен был пройти проверку на безопасность и эффективность, чтобы научное сообщество признало его, одобрило и включило в справочники. Можете себе представить, что универсальный очиститель прошел такую проверку не с первого раза? Вообразите, прямо во время презентации Лоренд ухитрился что-то напутать — и вместо очищения его с ног до головы окатило неизвестно откуда взявшейся грязью! Лоренд, говорят, был человеком гордым, и он крайне не любил признавать своих ошибок. Поэтому он всю жизнь уверял, что сделал тогда все правильно. И даже выдумал для этого основание. По его предположению, при каких-то сверхредких условиях магические потоки меняют вектор — и в результате мы можем получить от любого знака или печати результат, прямо противоположный запланированному. Вывести закономерность и как-то обозначить эти условия ему так и не удалось — ну, потому что сверхредкие условия такие… сверхредкие. Разумеется, было очевидно, что он просто ошибся от волнения и что-то перепутал во время презентации. А эффект, который он описывал, стал вот таким… анекдотом.

— Постойте, — Томаш нахмурился. — А ведь это… могло бы объяснить. «Паутина» задумана как структурированная магическая система. Инструмент созидания. Если она обращается в свою противоположность — мы получим как раз… хаос и разрушение.

— О… — я вспомнила, о чем думала буквально только что. — Чисто гипотетически — если предположить, что такой эффект существует, пусть и предельно редко, то на бесконечности он неизбежно где-то произойдет. А наша «паутина» — по сути и есть бесконечно самовозобновляемая система. И значит, именно для нее сколь угодно редкий эффект неизбежен.

— А как только эффект случается, происходит цепная реакция по всем нитям «паутины», — подхватил Томаш, широко распахнув глаза.

— Но… тогда наша проблема нерешаема. Сверхредкие условия по-прежнему… сверхредки. Лоренду не хватило жизни, чтобы их выявить. Да и за два века после его смерти об этом эффекте ничего не было слышно. Как мы можем выявить и исключить заранее то, что случается реже, чем раз в двести лет?

— А если ничего не исключать? — оживился вдруг Ратко. — Оставить за скобками как предположение. Так или иначе — мы имеем дело с неким дисбалансом системы. Нужно ее сбалансировать!

— Только не начинай опять про своих коняг! — застонал Дорин.

— Почему не начинай? — искренне изумился Ратко. — Да, на выведение полноценных единорогов понадобятся годы… но нас же никто не заставляет запускать «паутину» прямо сейчас! У нас есть в запасе эти годы. В течение которых мы можем провести углубленное исследование на тему вот таких «курьезных» случаев — кто сказал, что Лоранд был единственным? Наверняка какие-то случаи просто не получили такой широкой огласки! Вполне возможно, что вместе мы сможем найти и систематизировать такие случаи — и выявить закономерности. А единороги будут… — тут он задумался и взглянул на меня, — страховкой.

— И как ты собираешься использовать своих единорогов в установке? — Томаш явно попытался представить свою «прялку» верхом на лошади. — Стричь их будешь, что ли? Или рога спиливать?

— Доить еще можно, — услужливо подсказал Доран.

— Неа, — Ратко помотал головой. — Никаких стрижек!

— А доек? — с серьезным видом уточнил мастер.

— Да чтоб тебя… В общем, я экспериментировал с Белым Ветром. С Саэрой пока нельзя… но их жеребенок будет еще лучше! Когда подрастет. То есть я не о том. Так вот, если разбалансированная магия творится непосредственно в присутствии Белого Ветра, она самовосстанавливается. Главное, не класть печати непосредственно на него, тогда его магический контур их поглощает. А так — одного его присутствия достаточно! Правда, срабатывает только на слабеньких и маломощных печатях или на легких сбоях. Но он ведь и не единорог, он только потомок. И уже предок!

— То есть ты просто приведешь коня на запуск установки? — постарался конкретизировать Томаш.

— Единорога!

— Рогатого коня.

— Единорога! И да, приведу.

— Ну… а дальше? Допустим, он как-то исключит дисбаланс при запуске. Но мы же говорим о бесконечном самовозобновлении, и на этой бесконечности по-прежнему неизбежен сверхредкий эффект…

— А дальше — в том-то и прелесть! Кэр Капойский, это мой научный руководитель, предположил — и я склонен с ним согласиться! — что в древние времена, когда единороги существовали, они служили балансирами магии в мире. Заметьте, сейчас в мире существуют области, лишенные или почти лишенные магии, с разреженным магическим фоном — там всегда медленно восстанавливается резерв. Об этом на первых курсах рассказывают, даже Томаш должен был проходить. А вот в легендах о древних магах вообще не упоминается, что сильному магу после битвы или какого-то подвига может быть нужно много времени на восстановление. Он просто идет и совершает следующий подвиг, как будто магии где угодно — как в магуниверситете.

— Так это же легенды, — хмыкнул Томаш.

— Как показывает история с самими единорогами, в любой легенде может найтись зерно истины. Кэр Капойский предположил, что единороги могли быть частью своего рода магической экосистемы. Живые регуляторы потоков. Само их существование в мире делало магию стабильной. И значит, если к моменту запуска «паутины» у нас будет хотя бы несколько жеребят, у нас будет и балансир.

— То есть по сути мы перезапустим магическую экосистему — причем в лучшем качестве? — переспросила я, и Ратко довольно кивнул. — А мне нравится, как это звучит!

— Серьезно? — Дорин смеялся глазами.

— А почему нет? — я пожала плечами. — Знаете, почтенные кэры… я жила долго и знаю эту жизнь — да-да, не смейтесь, уже третью! Моя семья всегда делала ставки на Больших скачках…

Кое-чего можно было и не произносить вслух — здесь все это понимали. В первой жизни я делала все совершенно логично и правильно. Занималась любимым делом, развивала свою теорию, вышла замуж за человека своего круга, с которым была знакома с детства. Это была прекрасная жизнь, вот только коротковатая. Во второй жизни… я пошла другим путем, но вроде бы тоже логичным — отказалась от исследований, которые привели к катастрофе. А катастрофа все равно случилась.

И как будто логичных путей у меня не осталось. Оставалось только… буквально делать ставку на мифического единорога. На невозможное, странное, нелогичное.

Первым выбором было — отказаться от брака, который давал мне опору две прошлых жизни. И оказалось — мне не нужна опора. Мне нужна поддержка. Это было правильное решение. Вторым таким выбором было — продолжать исследования, которые, как я уже знала, должны привести к катастрофе. Именно для того, чтобы катастрофы не случилось. Третье — взять в лаборанты анималиста, студента предельно далекого от моего направления, да еще едва не вылетевшего из университета. И это тоже было самое правильное решение. Четвертое — привлечь на свою сторону того, кого считала врагом в прошлой жизни. И пятое — протянуть руку тому, кто едва не стал моим врагом во всех жизнях разом.

— Все мои ставки сыграли. И Ратко не даст соврать — единороги всегда приходят к финишу первыми.

Эпилог

Людское море волновалось. И с каждой — буквально каждой! — макушки бросали солнечных зайчиков зеленые стеклышки гогглов. Кажется, нам в самом деле поверили. Не-маги готовятся увидеть чудо — и адаптированные артефакты уже раскупают, как горячие пирожки.

Я была против шумихи. А вдруг что-то пойдет не так?

Дорин мрачно шутил, что если что-то пойдет не так, переживать все равно будет некому, так что стоит хотя бы заранее насладиться триумфом.

Ратко без конца ерошил волосы, так что они стояли у него на голове дыбом, и повторял, что жеребятам вредно так нервничать. Я даже не до конца уверена, что под жеребятами он имел в виду, собственно, своих драгоценных жеребят, а не себя или нас. Потому что им-то с чего нервничать?

Томаш просто ходил белый, как бумага, иногда вздрагивал, дико озираясь, и, кажется, в красках воображал распространение «черной паутины» из моих рассказов о прошлых жизнях.

Я заламывала руки, мысленно повторяла себе, что все точно получится, и почему-то немного стучала зубами.

Словом — все были предельно собранны и готовы к запуску величайшего проекта за всю историю магии.

Первые тестовые запуски с заложенным ограничением мы проводили на полигоне вдали от городов. Но сейчас мы вчетвером стояли посреди помоста на главной городской площади столицы. Только что приветственную речь произнес лично его величество. А площадь была запружена людьми от края до края, люди свисали с балконов и крыш, и кажется, только оцепление из королевских магов не давало им затоптать нас от восторга и предвкушения. Даже в небе над площадью завис дирижабль. Уверена, если посмотреть на него в бинокль, можно обнаружить множество лиц, прилипших к каждому из окон.

Ближе всех к помосту стояли почетные гости — все те, кого мы любим, кто нам дорог и кого действительно хотели видеть. Мои мама и папа — в обнимку. Кэри Бажена Сориш и адвокат Потапчик. Дядя Лиош приехал с Алесских островов специально и сейчас со слезами смотрел на Томаша. Рядом с ним — закутанная в шаль кэри Марьяна. И, конечно, Марек, все-таки помирившийся с братом. Кассажина Вилларчик — одна из моих лучших выпускниц, за которой уже который год безуспешно ухаживал Томаш. Модистка Дита рядом с Агнешкой Сабо — уже почти взрослой девушкой и настоящей красавицей. Большое полыхающее всеми оттенками рыжего пятно — все семейство Миличей в полном составе.

С ближайшего балкона вдруг что-то сорвалось — и стремительно полетело в нас. Королевские маги сделали было стойку, готовясь открыть щит, — и тут же расслабились.

Я бы сказала — зря. Потому что сплетен-то венок был из цветов, а вот перевит декоративной лентой с шестеренками. В общем, весил он изрядно. И, по-моему, чуть не выбил глаз нашему анималисту. Ратко едва успел прикрыться рукой, чтобы отбить «снаряд» — а потом еще и наклонился, чтобы рассмотреть этот… хм, знак внимания.

— Быть знаменитым ученым всегда так опасно? — Ратко наклонился ко мне, демонстрируя сомнительный дар. Я взвесила венок на ладони. Хм, в самом деле, таким при некотором старании можно и убить.

— Вам виднее, — я пожала плечами. — Эта точно из ваших фанаток.

Лента с нашитыми шестеренками была розовой. С вышитыми с обоих концов белыми единорогами.

И да, судя по восторженному визгу на балконе, девица попала именно в того, в кого целилась.

Наша команда работает вместе шестой год. И вообще-то на счету у каждого из нас, помимо общих работ, есть значительные личные достижения, признанные как в научном сообществе, так и в народе. Так, в небе то и дело мелькают стремительные росчерки маленьких двухместных самолетов — последней разработки Дорина. Томаш неожиданно отличился в создании медицинских плетений — преимущественно востребованных в лечении душевных заболеваний. Увы, его мать по-прежнему нуждается в помощи, но Томек не теряет надежды. Мой метод расщепления потоков, как и в первой жизни, востребован буквально везде.

Но никто из нас при всем этом не снискал такой народной любви, как Ратко, всеми силами этой любви и внимания избегавший. Просто больше никто не вывел очаровательных волшебных белых лошадок с золотым рогом во лбу.

Лошадок вообще-то было пока всего две. Да и лошадок-то тех… жеребята пока были ростом с собаку. Зато получить полноценных особей когда-то вымершего вида Ратко удалось всего за два поколения — это были внуки Белого Ветра и Саэры.

С тех пор, как о жеребятах опубликовал статью в столичной газете какой-то ушлый журналист, Ратко буквально осаждали поклонницы. Бедолага уже всерьез подумывал о том, чтобы перекрасить волосы — уж слишком заметен он был в любой толпе со своим непомерным ростом и этим факелом на голове.

Кэр Капойский поднялся на помост с обратной стороны, ведя жеребят в поводу.

— Спасибо! — Ратко, обернувшись, благодарно кивнул своему когда-то научному руководителю и соавтору нескольких работ, и принял повод.

— Ну что? — я оглянулась на установку за нашими спинами. — Запускаем?

На последнем слове голос предательски взвизгнул, и я едва снова не прикусила язык.

Дорин и Томаш с двух сторон стиснули мои руки — и отпустили, а Ратко, держащий за поводья жеребят, ободряюще улыбнулся.

Установка выглядела куда солиднее, чем та, что стояла когда-то в подвале дома Вежецких. Еще бы! — мы столько над ней работали.

Я протянула руку к рычагу и закрыла глаза.

Пусть в этот раз будет по-другому.

Пожалуйста, пусть.

Зажмурилась покрепче и дернула рычаг.

Несколько секунд я продолжала стоять, не дыша, слушая абсолютную тишину.

А потом толпа взволнованно ахнула.

— Отомри! — кто-то приобнял меня за плечи, и я узнала голос Ратко. — Это волшебно!

Только тогда я смогла выдохнуть и открыть глаза.

Толпа вокруг шумела, блестя зелеными стеклышками, и я поспешно опустила гогглы на глаза. И уже сама едва удержалась от восторженного ахания. Все вокруг пронизывали тончайшие нити магии — будто весь мир затянуло золотым кружевом.

Интересно, а черная паутина была видна невооруженным глазом.

Я протянула руку к ближайшей нити и попробовала свернуть из нее простейший знак — огонек. Крохотный язычок пламени тут же вспыхнул на моей ладони. А прореха в кружеве тотчас затянулась.

— Кэри Петра, — обратился ко мне Ратко, — не желаете ли отсюда сбежать, пока нас не настигло благодарное человечество?

Надо же, а только что был на «ты»! Мне ведь не показалось?

Только сейчас я осознала, что рука анималиста все еще лежит на моем плече. Это было… не скажу, что неприятно. Просто странно.

А где же его драгоценные жеребята?

О… лежат смирно, как гербовые животные, по обе стороны от нашей установки. Ну, хоть кто-то здесь ни капли не волновался.

— Да все мы тут желаем, — подал голос Дорин. — Но человечество нас найдет.

— Это смотря как прятаться, — хмыкнул Ратко. Уж он-то в этом вопросе уже эксперт!

Томаш молча смотрел на площадь сквозь гогглы. И улыбка на его лице была абсолютно невменяемо счастливой.

Сбежать нам все-таки удалось — но только после поздравлений лично от его величества и атаки журналистов (клянусь! Они в самом деле едва нас не затоптали!). От торжественного ужина в честь начала новой эпохи магии удалось отвертеться, отдав на растерзание одного Томаша — впрочем, тот, казалось, искренне наслаждался происходящим.

А мы с Дорином и Ратко накинули на лица легкие иллюзии из заранее заготовленных артефактов — и поспешили раствориться в толпе.

С площади мы выбрались уже без Дорина — тот заметил кого-то из знакомых мастеров.

— Он наконец сделал Дите предложение, вы знаете? А Томек все-таки добился от Кассажины Вилларчик согласия на свидание.

Я с улыбкой кивнула на то и другое.

— Кэри Петра? Скажите, а вы… у вас есть планы на сегодняшний вечер?

Забавно, с тем же Томашем мы давным-давно перешли на «ты» — сказалось еще детское знакомство. Дорин и вовсе довольно бесцеремонный кэр, так что он тоже довольно быстро начал называть меня по имени без всяких «кэри».

И только с Ратко после всех этих лет совместной работы мы все еще сохраняли дистанцию.

— М-м, дайте подумать… пожалуй, этим вечером я намереваюсь лежать на постели, глядя в потолок и осознавая, что мы сделали. Учитывая, насколько я чувствую себя вымотанной, это наверняка будет лучшим выбором. Самый бессмысленный и прекрасный вечер за все безумное последнее время.

Я действительно чувствовала себя одновременно выжатой, как лимон, и абсолютно счастливой.

Мы действительно это сделали. Узловая точка пройдена. Мир будет жить. И он будет прекрасен.

Больше никакого прошлого-будущего. Все будущее — только впереди. И оно тоже прекрасно.

— О, — Ратко как-то сник. — Простите, я не подумал.

— Кэр Ратко, — я остановилась, одновременно поворачиваясь к собеседнику, и ему пришлось сделать то же самое. — Мне показалось или вы сейчас планировали пригласить меня на свидание?

Я смотрела на него и сравнивала. С тех пор, как мы познакомились, Ратко, пожалуй, несколько раздался в плечах. И, кажется, даже еще слегка вырос. Или он всегда таким был? Давно уже не мальчишка — привлекательный молодой мужчина. И не студент — сейчас он всемирно известный ученый, мечта множества девушек, пишущих ему восторженные письма и вырезающих его снимки из газет.

А вот волосы ерошит все так же забавно — и они встают вокруг головы нелепым и милым одуванчиком.

И еще краснеет так же стремительно и удушливо.

— Простите, кэри Петра.

— За что же?

Он тяжко вздохнул, будто тяготясь необходимостью объяснять такие простые вещи.

— Вы знаете, как я к вам отношусь. И если вы не отвечаете, мне не следует вас беспокоить.

— Вы полагаете?

— Думаю, когда вы будете готовы, вы дадите мне это понять, — а вот это прозвучало неожиданно уверенно. Как будто моя готовность — только вопрос времени.

Вспомнилось неожиданно, как давным-давно Ратко говорил о том, что мы оба станем большими учеными — и будем вместе ездить с лекциями по всему миру.

Интересно, когда он это запланировал?

А все прочее, что он делал, — тоже было в рамках плана?

…Прикрывал меня собой от обломков и светил мне огоньком, чтобы мне не было страшно лежать под завалами рухнувшей лаборатории.

…Приносил мне печенье в больничную палату и смешил, рассказывая истории.

…Провожал, чтобы со мной ничего больше не случилось.

…Без раздумий бросился за мной в подвал чужого дома, где могло ждать что угодно.

…Просто поддерживал и заботился — во всем. Каждый день.

Я невольно усмехнулась. Планирование — это у нас про Томека. А Ратко… Ратко доверяет миру. И себе.

И мне тоже, кажется. Пожалуй, мне давно бы стоило поучиться у него этому доверию.

Доверять — уже почти не страшно. По крайней мере, когда точно знаешь, что именно этот человек никогда не будет на тебя давить.

— Знаете, я ничего не имею против свидания, — произнести это оказалось неожиданно легко. А у Ратко, кажется, перехватило дыхание. — Только все же не сегодня. Сегодня я и в самом деле смертельно устала. И еще для свидания, кажется, полагается надевать красивое платье и… что-то еще там нужно. Я спрошу у Диты. Она наверняка знает.

— Наверняка, — завороженно повторил он.

А в следующую секунду мне на нос упала первая капля дождя.

Я запрокинула голову.

— Кэр Ратко, у вас случайно не найдется с собой зонта?

Еще капля… и еще.

Он растерянно похлопал себя по карманам сюртука, будто зонт в самом деле мог нечаянно там обнаружиться.

— Увы…

Дождь полил уже увереннее.

— Какой бездны ни один маг до сих пор не придумал заклятия зонтика?

— Надо будет подкинуть эту мысль Томеку, — предложил Ратко. — У него хорошо получается с бытовыми.

— Да, — я кивнула. — Он наверняка что-нибудь придумает. Но, наверное, не сегодня.

— Точно. Тогда… побежали?

И мы побежали — взявшись за руки и разбрызгивая воду из мгновенно набежавших луж. Дождь лил уже стеной, так что почти ничего перед собой не было видно. Собственно, я и не думала, куда бегу — просто следовала за рукой Ратко. И почему-то это было ужасно весело.

Увы, запыхалась я довольно быстро. Все же, пожалуй, знаменитым ученым стоит уделять чуть больше внимания спорту.

— Стойте! — задыхалась я от смеха и от бега одновременно. — Не могу больше. И какой смысл бежать, если мы уже все равно промокли до нитки?

— И то верно! — не менее весело откликнулся Ратко. — Зато мы почти добрались до вашего дома.

Почему-то теперь, напротив, захотелось идти помедленнее. Да кому какое дело до дождя?

У входа мы остановились.

— Значит… до завтра? — он сжал мою руку, и я ответила на пожатие.

— Да. До завтра.

— Не забудьте про красивое платье и что-то там еще, — серьезно посоветовал он.

— Непременно, — я церемонно кивнула, и Ратко наконец отпустил мою руку. Ладони мгновенно стало холодно. Я отвернувшись, шагнула к двери.

— Петра?

Я стремительно обернулась.

Кажется, шаг навстречу друг другу мы сделали одновременно. А кто первый потянулся для поцелуя, я не заметила.

Просто, оказывается, это удивительно хорошо — целоваться под проливным дождем.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Ставь на единорога