Глава 1. Я пережила подобное!

Я зашла в старый дореволюционный храм и огляделась. Он был в аварийном состоянии, хотя всё в нём притягивало взгляд. Я давно хотела попасть в это место. Недаром прошла несколько километров, чтобы к нему добраться.

Выдохнула, аккуратно ступая по сгнившему деревянному полу, и вдруг заметила что-то поблёскивающее в углу. Этот блеск буквально ослепил мне глаза, и я пошла вперёд, ведомая какой-то невидимой силой: так отчаянно мне захотелось разузнать, что это такое.

Наклонилась, подняла неведомый предмет и увидела в руках большой оловянный ключ — совсем новый, буквально тёплый, даже горячий. Что это? Откуда?

И вдруг я будто куда-то провалилась — не телом, а душой. Всё завертелось перед глазами, меня унесло потоком, в котором слились и время, и пространство, и основы мироздания. Меня несло куда-то далеко-далеко и, наконец, выбросило, как рыбу, на берег посреди… чужого двора.

Двор был просторный и откровенно странный. Взгляд сразу зацепился за утоптанную до каменной твёрдости землю, испещрённую следами копыт и полозьев. Чуть поодаль тянулись потемневшие от времени постройки с резными наличниками и перекошенными дверями, а у ворот как раз напротив меня находилась тяжёлая кованая решётка, словно сошедшая со старинной гравюры.

Я смотрела перед собой и не могла понять, что вижу. Меня пошатывало от слабости и ужасной тяжести в теле, и вдруг в разум ворвались крики — громкие, пронзительные, от которых захотелось поморщиться и спрятаться.

Неподалёку стоял огромный, грузный мужчина отталкивающего вида. Одет он был в какой-то меховой балахон — тяжёлый, несуразный. Крупное лицо с чёрной курчавой бородой было искажено яростью. Он размахивал крупными руками с мясистыми пальцами и кричал так, будто хотел меня оглушить.

— Бесстыдница! — орал он. — Змея подколодная! В собственном доме, под моей крышей, с конюхом гуляла!!! Я тебя из грязи поднял, я тебе имя дал, а ты опозорила меня! Не боялся бы людской молвы, придушил бы гадину собственными руками!!!

Слюна брызгала в разные стороны. Он стал красным, как помидор, а я чувствовала нарастающую боль в голове от этого вопля.

Боже, что со мной происходит? Где я нахожусь? Кто этот мужчина и почему он на меня орёт? Я чувствовала вязкую дурноту и усталость. А ещё было очень холодно.

Только сейчас заметила лежащие то там, то здесь кучки грязного снега. Подожди-ка, какой снег? Ведь сейчас в разгаре лето!

Я обняла себя за плечи, пытаясь согреться, и обнаружила на себе незнакомое шерстяное платье темно-коричневого цвета. Таких нарядов я отродясь не носила! Начала оглядываться по сторонам, полностью игнорируя надоедливый вопль, и заметила, что чуть в стороне, на коленях, стоит странного вида молодой человек. Я бы назвала его симпатичным: широкие плечи, крепкое телосложение, длинные светлые волосы, завязанные в небрежный хвост. Да и лицо ничего так, но смотрел он только на крикливого мужчину и умоляюще кривил рот. Меня оттолкнуло подобострастие, с каким он это делал.

— Помилуйте, господин, помилуйте, пожалуйста!!! — умолял он, едва не рыдая.

Закружилась голова, и я мучительно закрыла глаза, как вдруг в мой разум ворвались яркие картины, которые я однозначно видела впервые в жизни, но почему-то мне хотелось назвать их воспоминаниями.

Воспоминания были туманными, но из них я узнала, что крикливого толстяка этого зовут Трофим Петрович, и он… мой муж! Боже, что за бред! Я вообще-то не замужем. А парня того на коленях Фомой величают, и он служит у моего «мужа» конюхом. А меня зовут… Катерина Павловна, и дочь я бесславно погибшего в недавнем бою поручика Ржевского, а ныне – круглая сирота.

Стоп!

Кажется, мне снится яркий, красочный сон. Да, это сон. Конечно же, сон… Я почувствовала облегчение. Только так происходящее и можно объяснить. Однако слабость, разливающаяся по телу, была слишком реалистична.

Попыталась сделать пару шагов вперёд и едва не упала. Между тем толстяк-муженек приблизился и, схватив меня за руку, сильно встряхнул. Меня едва не стошнило от ударившего в нос запаха табака.

— Ты слышишь меня? Выгоняю я тебя, жена!!! Выгоняю из дома. Чтобы духу твоего здесь не было — убирайся! Иди куда хочешь. Можешь в лесу подохнуть, если тебе так больше нравится. Или пусть тебя этот, — он презрительно кивнул в сторону конюха, — кормит да потчует, если только порку переживёт! Не жена ты мне больше. Прочь!!!

Он грубо толкнул меня в сторону ворот, и я едва не растянулась на грязном дворе. Хотела возмутиться, но даже не поняла, как оказалась за ограждением, и ворота с противным лязгом закрылись.

Ледяной порыв ветра сорвал заколку с волос, и они тяжело волнами рассыпались по плечам. Стоп, у меня ведь уже много лет короткая стрижка…

Какой странный сон. Но почему в нём так отчаянно холодно?

Платье на мне было зимним, утепленным, но на такую погоду, вот-вот обещавшую морозец, его отчаянно не хватало. Ноги мерзли в тонких красных сапожках. На плечах обнаружился серый пуховой платок. Я поспешно накинула его на голову, но задрожала ещё сильнее, потому что порывы ледяного северного ветра стали более сильными и продолжительными.

Я развернулась и взглянула на поместье, из которого меня только что изгнали. Оно было большим, двухэтажным. На окнах от ветра поскрипывали ставни.

Двор оказался неожиданно пуст. Толстяк, прихватив с собой конюха, убрался прочь, а я почувствовала неожиданно накатившее отчаяние.

Боже, когда я уже проснусь? — подумалось мне, но в этот момент что-то в голове щёлкнуло, и я точно поняла: не сплю. Не сплю я, а всё происходящее вокруг — это новая жизнь в ином мире и в ином теле. в новом мире, в новом теле.

Откуда пришло это знание — трудно было сказать, но я тут же отбросила всякие сомнения и ужаснулась. Взглянула на руки — и действительно: нежная кожа, узкие ладошки, как у меня в молодости, лет в двадцать, но не сейчас. А эти волосы…

Господи, так если всё это реальность, и я не собираюсь просыпаться, то что же делать?

Холодно! Уже ногти начали синеть. Стоять на месте было невозможно. Проситься обратно? Нет!

Вспыхнувший в сердце бунт чувства собственного достоинства оказался выше отчаяния и холода. В народе его ошибочно называют гордостью, что не совсем верно. Не гордость это, а осознание того, что ты не тряпка. Нет, этого крикливого мужика я ни о чём просить не стану!

Но что же делать? Пойду, куда глаза глядят…

Закутавшись в платок, я двинулась по широкой, утоптанной дороге. Прошла всего несколько шагов, как вдруг из-за дерева кто-то выскочил — мелкий, юркий, странный...

Этот кто-то ринулся ко мне и… прилип к моей ноге. Ребёнок? Через пару мгновений большие синие глаза на чумазом лице уставились на меня в отчаянной мольбе.

— Госпожа, возьмите меня с собой! – заскулил мальчишка лет десяти на вид. Он был грязным, лохматым и очень несчастным. Боле того, я заметила, что у него весьма странная осанка, а память, оставшаяся видимо от прежней хозяйки этого тела, подсказала: ребенок был болен и совершенно никому не нужен. Всеми презираемый сирота, мать которого – нежная голубоглазая девушка – скончалась пару лет назад, отчаянно боялся остаться без меня, потому что… только я, точнее, девушка, обитавшая ранее в этом теле, проявила к нему толику доброты…

Рука сама потянулась приобнять его, и я поняла, что не оставлю его здесь. Чужая память медленно сливалась с моей в одно целое, принося с собой яркие эпизоды странной и очень непростой жизни. Но это были лишь эпизоды, которые не давали большого количества сведений. Но теперь я точно знала одно: я и сама сирота, и податься мне некуда.

Матери в этом мире у меня никогда не было. Отец, ставший под конец жизни карточным игроком и должником, умер. Меня взяли замуж как раз за эти долги, но теперь я осталась без крыши над головой и без средств к существованию…

Видимо, отчаяние и заставило душу девушки, обитавшей в этом теле, покинуть этот мир, а на ее место пришла я. Пришла для чего? Но точно не для того, чтобы умереть!

Дело в том, что… нынешняя ситуация сильно напоминала мою собственную: десять лет назад я пережила такое же изгнание на улицу со стороны ушлых родственников и выжила. Более того, встала на ноги, заработала себе на квартиру, приобрела уважение среди коллег и… стала свободной.

Я знаю, что нет ничего невозможного, если не потерять веру в себя, а еще… веру во Всевышнего, Который точно есть над всеми мирами.

— Ты меня сюда послал, - прошептала я в сизое небо, затянутое неприветливыми облаками, - Ты и проведёшь!

Тут же почувствовала отклик в душе, и тихое спокойствие согрело сердце.

Мальчишка дёрнул меня за рукав и прошептал хриплым голосом:

— Госпожа, мы можем спрятаться в домике лесника. Там есть печь, там можно согреться!

Я улыбнулась и мягко потрепала ребёнка по волосам.

— А вот и первая помощь пожаловала!

Мы двинулись по дороге, чтобы через пару минут свернуть в густой хвойный лес.

Я выживу. И поднимусь. И на хоромы заработаю!

Где наша не пропадала!

Дорогие читатели! Представляю вам свою новинку. С нуля начинать всегда трудно, но… кто не сдается, тот всегда победит! История женщины, которая переломила ход новой жизни благодаря упорству и твердости характера. А сколько нового и интересного ждет ее впереди!

Буду благодарна вашей поддержке. Не забывайте ставить «звездочки» и комментировать.

Глава 2. Домик лесника...

Домик лесника оказался совсем крохотным. Снаружи это была низкая тёмная изба с покосившейся крышей, занесённой снегом, и узким оконцем, затянутым мутной слюдой; у стены темнела поленница, припорошенная инеем.

Мальчишка, которого звали Тимошка, уверенно дёрнул за кольцо на деревянной двери, и она тут же открылась — похоже, он уже не единожды здесь бывал.

— Проходите, госпожа, — засуетился он, освобождая проход. - Сейчас печь растопим. Будет вам тепло-тепло.

Я наклонилась, потому что дверь была слишком низкой, и вошла в единственную комнатку, из которой состоял весь дом.

Внутри находились простая русская печь с закопчённым устьем, деревянный стол, лавка вдоль стены, грубо сколоченная кровать с соломенным тюфяком и сундук в углу. На стене висели крюки с рабочей одеждой и старый топор, а у печи стояли кочерга и чугунок.

В воздухе пахло морозом. Похоже, некоторое время здесь уже никто не жил, но сухие дрова у очага были аккуратно сложены и уже ждали своего часа.

Я отчаянно продрогла. Действительно, очень хотелось тепла. Чтобы согреться, сняла с крючка старое, съеденное молью пальто и, не брезгуя, накинула себе на плечи.

Тимошка засуетился у печи. Он очень быстро сложил дрова, черкнул камнем о камень и зажёг огонь. Сделал он это так легко и просто, будто был взрослым с огромным опытом. Я глядела на него с восхищением.

Вскоре тепло начало распространяться по комнатке. Я почувствовала, что перестаю дрожать, и огляделась ещё раз.

В углу стояла простая полка с несколькими глиняными мисками и кружками, рядом — деревянный ящик с крышкой, в котором обнаружились мешочек с крупой и несколько засушенных ломтей хлеба. Под лавкой виднелся узелок с тряпьём, а на печи лежал чугунок и старая сковорода.

— А откуда ты знаешь об этом домике? — спросила я мальчишку.

Тимошка расплылся в улыбке.

— Я дружил с лесником. Всегда бегал к нему, особенно когда в поместье работы не было. Он научил меня стрелять. А ещё — заготавливать ягоды и грибы на зиму.

— А где же он сам? — осторожно уточнила я.

Тимошка выдохнул.

— Господин выгнал его. Слишком стар уже стал Семёныч. Наверное, недели три, как домик пустует. Но я за ним присматривал. Он же мне как родной дом.

И я поняла, что мальчишка привёл меня, по сути, к себе домой.

— Но вы отдыхайте, госпожа, — засуетился он. — А я сейчас поесть что-нибудь приготовлю.

Честно говоря, я чувствовала себя так плохо, что от этого предложения не отказалась. Улеглась в кровать на холодное покрывало, закрыла глаза и тут же провалилась в сон.

Было бы, наверное, прекрасно, если бы мне приснился прежний мир и чтобы тот сон никогда не закончился. Или, может было бы полезно, если бы мне приснилось прошлое девушки, в тело которой я попала, чтобы лучше её понять и не учиться заново жить в этом мире. Но мне снилось нечто совершенно другое.

Снились крепкие мужские руки, обнимающие меня. Мягкие, ласковые губы, целующие в шею. Мне снилось счастье, которое я как будто украла и отчаянно не хотела возвращать….

Резко открыла глаза.

Уставилась в тёмный потолок, по которому прыгали лунные зайчики. Неужели уже ночь? Как долго я спала…

Присела и увидела, что Тимошка свернулся на лавке, укрывшись какой-то тряпкой. Вместо подушки у него была собственная рука. Мне стало стыдно: я заняла всю кровать.

В доме было прохладно — печь уже потухла. Я тихонько поднялась с кровати, стянула с себя пальто и укрыла им мальчишку. Единственное окно с пыльными стёклами пропускало яркий лунный свет.

Уставилась на лунные дорожки, протянувшиеся по полу. Я не вернулась домой и не проснулась. Мне теперь здесь жить. Самое лучшее, что могу сделать с этого дня, — это укрепиться. Этот домик на некоторое время станет убежищем, а там видно будет. Главное — не отчаиваться.

Расспрошу у Тимошки обо всём необходимом, он должен знать. Мальчишка смышлёный, помощник из него отменный.

В своё время, когда я осталась на улице благодаря «любящей» тётушке, рядом со мной не оказалось никого. Пришлось выкручиваться самой. В первое время я жила буквально на улице, спала на лавках. Поесть забегала в церковь. Потом получилось найти работу посудомойкой. Работала в две смены, почти не спала. И смогла выдержать весь этот ад только потому, что поставила перед собой чёткую цель: я не погибну. Не умру. Меня не растопчут. Я всё смогу. Я пойду и смогу победить!

На самом деле воля человека имеет центральное значение в этом деле. Только если человек захочет, только если постарается и не отступит при первых же трудностях, он сможет очень многое.

И уже прямо сейчас я готова намечать свои следующие шаги.

Крыша над головой есть, хотя бы ненадолго. Еды хватит, пожалуй, на несколько дней. Нужно определиться с тем, как заработать деньги. И где заработать. Есть ли поблизости города или большие посёлки, где можно было бы устроиться…

Приняв подобное решение, я почувствовала облегчение. Однако вдруг меня качнуло. Отчаянно закружилась голова. В желудке образовался ком, накатила ужасная тошнота.

Я зажала рот руками, борясь со странными симптомами.

Да что ж такое?

Обнаружила на столе кувшин с водой и отпила оттуда несколько глотков. Вода показалась очень вкусной, но была холодной. Я выдохнула, переживая приступ дурноты.

Что происходит? Почему я ощущаю себя так?

Больна? Голодна? Ослаблена?

Значит вылечусь и укреплюсь. Всем бедам назло…

Глава 3. Как подменили...

Утром Тимошка развёл бурную деятельность. Снова затопил печь, сварил кашу в котелке, добавив в неё каких-то терпких ягод и таким образом компенсировав отсутствие соли или сахара. Я ела эту кашу с таким удовольствием, будто совсем оголодала.

Наевшись, почувствовала слабость и подсела погреться к очагу. Правда, снова накатила тошнота, но вскоре быстро прошла.

Мальчишка тут же юркнул на улицу, чтобы вымыть чугунок и тарелки в снегу. Какой же всё-таки молодец! Просто удивительно смышлёный и работящий ребёнок. К сожалению, ему пришлось слишком рано стать самостоятельным. И не поймёшь сейчас, кто о ком заботится — то ли я о нём, то ли он обо мне. Пока что точно второе.

Когда мальчик вернулся, я начала расспрашивать его: далеко ли отсюда город, чем обычно занимаются женщины и можно ли найти какую-то работу…

Тимошка воскликнул:

— Госпожа, вы не сможете работать! Вы же госпожа…

Я рассмеялась.

— И что ты предлагаешь? Всю жизнь жить в доме лесника?

— А почему нет? — удивился ребёнок. — Здесь, конечно, немного запасов, но я могу изготовить настоящий лук и стрелы. Меня Семёныч научил. Застрелю косулю — у нас будет мясо. Мы можем даже продавать то, что я поймаю на охоте! Я ведь мужчина, могу о вас позаботиться!

Он был очень взбудоражен и воодушевлён.

— Мне кажется, что этот лес, а значит, и домик кому-то принадлежит, — осторожно напомнила я. — Кому он принадлежит?..

Тимошка тут же опустил голову.

— Вашему мужу, — пробормотал он и тяжело выдохнул.

Я поморщилась. Так и знала. Чудесное, спокойное местечко не могло дать нам настоящего приюта. Может быть, только на несколько дней, пока сюда никто не заявился. Хорошо, что мы можем отсидеться здесь хотя бы немного…

И словно прочитав мою мысль, неудача загремела во дворе чужим присутствием.

Тимошка вздрогнул, услышав фырканье лошади и приглушённый мужской голос. Он вскочил на ноги и бросился к окну, но оттуда ничего не было видно. Тогда приоткрыл дверь и выглянул в щёлочку.

Через мгновение развернул ко мне с лёгким удивлением и испугом.

— Госпожа! Приехал мужчина… но он мне не знаком.

Я тут же поднялась на ноги, чувствуя, что испытание пришло раньше, чем мы его ждали.

— Отойди в сторонку, — тихо попросила я. — Будем гостя встречать…

Высокий, крепкий мужчина, лет сорока, переступил через порог. На валенках налипло много снега. Шапка-ушанка была тут же сдёрнута с головы. И хотя вид у него был крайне простецкий, взгляд оставался суровым и тяжёлым.

— Я приехал забрать вещи отца, — бросил он с вызовом, а лицо Тимошки вытянулось.

— Так вы сын Семёныча? — прошептал он, а потом бросился к мужчине и вцепился ему в одежду. — А как он сам? Где он сейчас? Здоров ли?

Увидев такой искренний интерес к судьбе отца, мужчина слегка смягчился.

— Болеет уже. Слёг совсем, — произнёс он. — Слишком любил он свою сторожку. Теперь тоскует. Заповедал мне ружье его забрать да нехитрый скарб. Месяц назад мой младший брат его к себе забрал, на юг. Там теплее. Дай Бог, чтобы здоровье отца укрепилось, и он прожил еще много-много лет...

Тимошка тяжело выдохнул и заметно расстроился.

И тут мужчина обратил более пристальное внимание на меня. Несколько мгновений разглядывал, а потом брови его полезли на лоб.

— Так вы же… вы же Катерина Павловна, жена этого самодура Трофима Петровича Терешкова!

Как только мужчина меня узнал, взгляд его сразу же наполнился жгучей неприязнью.

— Значит, отца моего выгнали, чтобы домиком воспользоваться? Да разве ж он вас не пустил бы за просто так? Старика обидели ни за что, в могилу его свели!

Он стал отчитывать меня так, будто я лично участвовала в этом беспределе. Тимошка попытался вмешаться:

— Дяденька, дяденька, не ругайте госпожу, она ни при чём!

Но тот не слушал. Много ещё всяких слов сказал — возмущённых, обидных. Но я вообще не обиделась. На что обижаться? И без того заметно, что ситуация неординарная.

Этот Трофим Петрович – типа муж - умел всякого обидеть — по причине или без, не важно. А я, как его жена, невольно приписывалась в соучастницы.

Когда мужчина наконец высказался, я постаралась мягко улыбнуться.

— Да что же вы на пороге стоите? Проходите, погрейтесь у очага. Тимош, сделаешь какой-нибудь чай? Может, травок каких найдёшь?

Мальчишка мигом бросился к столу. И действительно, уже через пару мгновений в домике потянуло приятным ароматом лета…

Сердце Афанасия Ивановича горело праведным гневом, когда он спешил к лесной сторожке, откуда три месяца назад несправедливо изгнали его старика-отца. Трофим Петрович, злобный барин, не просто лишил того любимой работы, но и обвинил во многих несуществующих грехах.

Старик так горевал, что совсем слёг и уже был одной ногой в могиле. Поэтому Афанасий мечтал о справедливом наказании для жестокого человека. Но как его накажешь? Сам в темницу попадёшь да сгинешь. Трогать таких нельзя. Поэтому он решил, что просто заберёт отцовы вещички и уедет восвояси.

Вдруг оказалось, что в домике уже кто-то есть. Там обнаружился мальчишка — мелкий, юркий, смотрящий на него с испугом. А когда Афанасий перевёл взгляд на барышню, перед глазами всплыла картина.

Вот Трофим Петрович — огромный, грузный, едва передвигающийся на собственных ногах — стоит посреди двора и гневно отчитывает старого лесника, понося его жестокими словами. А рядом, за его спиной, мнется испуганная девица — красавица небывалая: кудри золотые, глаза большие, синие. Но она полностью на стороне своего муженька. Может, из страха, может, ещё по какой причине, но она даже кивает головой в такт его словам!

Узнал её. Та самая, что кивала, женушка деспота! А ведь, как поговаривали, жену-то свою барин нередко поколачивал: вся синяя ходила. Как же одобряет после этого, не понятно…

Неприязнь накатила волной. Высказал ей в лицо всё, что думал. А она в ответ… на чай пригласила! Глаза светлые, лучистые, улыбается мягко, будто ангел. Смутился Афанасий, потоптался немножко на пороге и всё же зашёл.

Сидели потом за травяным чаем. Дедовы байки вспоминали. Особенно много Тимоша рассказывал. Хороший мальчишка. Весёлый. Только жаль — больной. Сутулый. Спина не выпрямляется. Видимо, горбом природа наградила…

Афанасий на Катерину Павловну смотрел с непониманием и удивлением. Что это она здесь делает, так далеко от дома? Уж не сбежала ли от деспота, не выдержав тирании?

А она вдруг выдала:

— А вы случайно не в город едете? Не подвезёте ли?

Афанасий очень удивился.

— Да, еду в город. Живу на окраине. А вам для чего туда надо?

Молодая женщина опустила глаза.

— К законнику мне надобно, — произнесла она с неизменной мягкой улыбкой. — Дела накопились. Нужно порешать.

Афанасий почесал затылок.

— Дык… к законнику отвезу. Живёт там один, на соседней улице. Примет с самого раннего утра.

Сказал это — и замер, с удивлением поняв, что… барыня-то успела расположить его к себе. За столь короткий срок сердце его растопила, что он так и не понял, как ей это удалось. Только что злился на неё, видеть не хотел, а сейчас — с лёгкостью соглашается помочь!

Ох, хороша! Хороша госпожа. И красавица. И улыбка нежная. И расположить к себе умеет. Вот как у неё получается? — восхитился Афанасий. Будто подменили её. Была забитая и нелюдимая, а стала как солнышко светлое, рядом с которым улыбаться хочется…

Пока болтал, разглядел: что-то в лице её было совсем неземное. Смотрел бы и смотрел. Как будто действительно с неба спустилось. Или она из мира другого пришла. Совсем не такая, как раньше, когда стояла за спиной своего тучного мужа…

— Спасибо, — улыбнулась она, и на душе Афанасия от благодарности этой стало тепло-тепло. — Вы очень меня выручили…

На том и порешали. Вот только оказалось — у барыни-то и одёжки с собой нет, кроме платья. Снял с себя Афанасий кафтан и накинул ей на плечи. Даже одежду свою отдал!

Что за чудеса?

Глава 4. Как убедить законника...

Афанасий Иванович, сын лесника, слово своё сдержал. Я куталась в его кафтан, сидя сзади на телеге, которая подпрыгивала на каждой кочке. Тимошка остался хозяйничать в сторожке, хотя очень просился со мной. Я наказала ему собрать дров, может быть, сбегать в деревню, выменять пару монет, найденных у меня в кармане, на продукты и быть готовым к моему возвращению. Крепко обиделся он на меня за то, что я не взяла его с собой, но всё-таки смирился.

Афанасий Иванович, чтобы не замёрзнуть, надел на себя отцовы старые вещи, забрал ружьё, а посуду и остальную утварь оставил нам. С ружьём, сказал он, мальчонка не управится, а барышне оно ни к чему.

Я была безумно благодарна, но сейчас, сидя в трясущейся телеге, рассматривая унылые зимние пейзажи, проносящиеся мимо, и замерзая под старой деревенской одёжкой, понимала, что мне придётся нелегко. Просто потому, что здесь всё по-другому. Нет привычных удобств, да и менталитет людей, как я вижу, совершенно иной.

Хотя вот какая странность: те, кто побогаче, по большей части крайне избалованные и жестокие. А простой люд, представители крестьянства, наоборот, довольно добросердечные. Но ничего — человек ко всему привыкает, и я привыкну. Если уж судьба направила меня сюда, значит, в этом есть какой-то смысл.

Сердце наполнялось странной, щемящей радостью от мысли, что я здесь на какой-то миссии и что оказалась в этом мире не просто так. Может быть, нужно наказать зловредного Трофима Петровича Терешкова? Да, возможно. А может, мне надо было спасти маленького Тимошку? Очень может быть! Я обязательно во всём разберусь…

Город меня безумно удивил. По привычке ожидала каких-то массивных построек или чего-то подобного, но улицы с раздолбанными дорогами и небольшими домами мало напоминали город. Вскоре мы куда-то свернули и остановились перед невысоким домишкой.

Афанасий Иванович соскочил со своего места и коротко объяснил:

— Домой заехал на минуточку. Сейчас я сбегаю к жене и обязательно отвезу вас к законнику.

Он умчался, но вернулся крайне быстро — и не один.

Вместе с ним вышла его жена, как я поняла. Миловидная, интересная женщина, лет тридцати пяти, полноватая, в платке, но очень приветливая. В руках она держала тёплое, поношенное пальтишко.

— Вот, возьмите, барышня, — протянула его мне. — Наденьте, вместо мужниного кафтана. Вам надо выглядеть, как женщина…

Я не стала отказываться — не в моём положении быть чрезмерно скромной. Искренне, от всего сердца поблагодарила и надела пальто, сразу почувствовав себя гораздо лучше. Оно было мне великовато, но выглядело новее и приличнее кафтана.

— Когда-нибудь я обязательно отплачу вам за доброту, — добавила я.

Женщина смутилась и отмахнулась.

— Не волнуйтесь. Бог воздаст!

Афанасий Иванович привёз меня к законнику.

Через пару улиц город заметно изменился: мелкие домишки сменились более богатыми, сложенными из белого кирпича. Когда мы остановились перед двухэтажным домом с приличными коваными воротами, я даже удивилась. Надо же, как резко всё стало по-другому!

— Идите, — бросил Афанасий, — а я вас подожду.

— Да что вы! — смутилась я. — У вас же, наверное, дела.

— Нет, — отмахнулся он. — Взялся вас везти — довезу и обратно.

Я едва не прослезилась от такого участия, поблагодарила ещё раз, спустилась с телеги и направилась прямиком ко входу в дом.

Законником оказался мужчина лет пятидесяти — невысокий, коренастый, представительный. Он посмотрел на меня из-под круглых очков и расплылся в вежливой улыбке.

— Добрый день, барышня. Вижу, вы у меня впервые.

Он откровенно пялился на крестьянское женское пальтишко и, должно быть, считал меня какой-то простолюдинкой. Впрочем, в душе я такой и была, на самом деле, хотя никакого смущения перед мужчиной не чувствовала.

Уселась в предложенное кресло и, когда он спросил, для чего пожаловала, решила говорить, как есть.

— У меня простой вопрос, — начала я. — Если брак зарегистрирован официально, имеет ли право муж изгнать жену из дома, не подписав бумаги о разводе? Может ли он подписать их без присутствия супруги? И имеет ли право изгнанная жена получить часть его имущества в случае требования с его стороны развода?

У законника даже челюсть отпала — настолько он удивился моим речам.

— Простите, — смущённо начал он, — а вы кто, собственно? Может быть, имя назовёте, фамилию, чтобы я знал, с кем имею дело.

— Ну тогда нам стоит представиться обоюдно, — улыбнулась я. — Как вас зовут?

Мужчина почему-то снял очки, пытаясь рассмотреть меня, будто они вдруг начали ему мешать.

— Надо же… ваша речь сильно расходится с тем, что видят мои глаза! Вы аристократка? Итак, моё имя — Геннадий Филимонович Рябчиков. Законник в третьем поколении. А вас как звать-величать?

— Я — Катерина Павловна Терешкова, в девичестве Ржевская. Нынче у меня случилась неприятность… - я всеми силами старалась говорить в местной манере, используя устаревшие слова. Важно было не отличаться от окружающих. - Муж изгнал меня на улицу, лишив возможности к существованию. Я желаю оспорить это, потребовать компенсации за причинённое насилие и изгнание. Насколько я помню, развод должен быть зарегистрирован официально, поэтому считаю, что муж преступил закон. Прошу вас стать моим представителем, если дело дойдёт до суда. Я намереваюсь забрать определённую сумму у своего супруга, которая покроет мои страдания и нужды. Из неё я также выделю оплату за ваши услуги…

Я, конечно, не смогла бы сказать всё это так чётко и ясно, если бы во мне не осталось некой остаточной памяти прежней хозяйки тела. Некоторые знания всплывали в разуме сами собой.

Например, я прекрасно знала, что мой брак с необъятным муженьком абсолютно законен, а также была уверена, что изгонять жену из дома вот так запросто строжайше запрещено. Поэтому и чувствовала себя свободно, произнося все эти слова. Эх, тяжело бы мне пришлось, если бы памяти не было вовсе!

Геннадий Филимонович некоторое время рассматривал меня прищуренным взглядом, а потом сказал:

— Знаете, пожалуй… я не смогу вам помочь, барышня, — начал он несколько напряжённо. — Не подумайте ничего дурного, я профессионал своего дела, берусь за самые разные случаи, но с Трофимом Петровичем я бы не желал связываться. Как вы наверняка знаете, у него очень много связей — и в судах, и в адвокатских конторах. Это дело изначально проиграно, говорю вам. Он не поскупится, чтобы посадить вас в лужу, будьте уверены…

Я презрительно фыркнула.

— Простите, если мои слова вас оскорбят, но… вы же даже не попробовали! Неужели готовы заранее признать своё поражение? А где же тогда ваш профессионализм?

Мужчина посмотрел на меня с лёгкой обидой.

— Ну что вы сразу так грубо? — начал он оправдываться. — Я просто объясняю вам реальную картину происходящего.

— Но ведь я обратилась за помощью к опытному, взрослому, мудрому мужчине! — продолжила я, слегка повышая голос. — Не выбрала какого-то простого, только что вышедшего из института мальчишку, который за копейки возьмётся за любое, даже самое провальное дело. Я пришла к специалисту и надеялась, что именно вы поможете восстановить справедливость. Но, боюсь… я переоценила вас.

Сказав это, я поднялась на ноги, извинилась и развернулась, чтобы уйти. Но Геннадий Филимонович резко окликнул меня:

— Подождите, барышня!

Я медленно обернулась и посмотрела на него слегка прищуренным взглядом. Мужчина смутился.

— Ладно… вы, конечно же, правы. Я специалист, опытный, зрелый мужчина, и в подобных ситуациях бывал уже не раз. Но должен предупредить вас: шансы на победу весьма невелики.

Я расплылась в мягкой улыбке.

— Однако шансы есть, а это уже очень обнадёживает. И я уверена, что с вашими способностями можно победить любого человека, ведь закон на вашей и моей стороне!

Мужчина вдруг улыбнулся в ответ. Черты его смягчились, взгляд стал чуть лукавым.

— Ах, как мило вы умеете льстить, дорогая Екатерина Павловна! Вот уж не думал, что у Трофима Петровича настолько интересная и мудрая супруга.

Я улыбнулась ещё шире.

— Нет-нет, что вы! Я просто обрисовала вам ситуацию, а вы приняли единственно верное решение, потому что вы очень дальновидный человек. Это видно с первого взгляда. Спасибо вам. Скажите, как мы будем действовать теперь?

Я вернулась на место и заглянула мужчине в глаза. Не знаю, что он во мне увидел, но законник замер и несколько мгновений даже не моргал, глядя мне в лицо.

И в этот момент я поняла: помимо моих личных способностей к убеждению — а они, безусловно, есть, опыт земной жизни многому меня научил — в этом мире я обладаю неким магнетизмом. Ведь девушка, в тело которой я попала, весьма хороша собой. У неё отменные манеры, и я чувствую — они никуда не делись. Мы словно соединились с ней в одно, и получилось нечто целое: лучшие черты её остались, лучшие черты меня добавились.

Соединившись в одного человека, я стала лучшей версией себя и, наверное, лучшей версией её. Это странное ощущение единства с несчастной незнакомкой придало мне ещё больше уверенности. Что ж, думаю, впереди я увижу ещё не одно чудо.

— Ладно, уговорили меня, — прервал мои размышления Геннадий Филимонович. — Сегодня же составлю бумаги. Завтра приезжайте рано утром на это место, и мы с вами сразу поедем в дом вашего супруга. Попробуем пока уговорить его без суда…

Я почувствовала всплеск торжества.

Думаю, у нас всё получится!

Аж хочется посмотреть на то, как этот самоуверенный толстяк растеряет хоть немного высокомерия.

Стоп… а ведь местная Катерина отчаянно ненавидела своего мужа! Ненавидела лютой ненавистью, но была бессильна против него! Теперь я поняла это как никогда ясно.

Бедняжка, он ее все-таки добил.

Но со мной такой номер не пройдёт…

Глава 5. Грозный Трофим Петрович...

От законника я вышла очень довольной.

Афанасий Иванович посмотрел на меня так… взволнованно, что я даже смутилась.

— Вот что, - заявил он, как только я подошла к телеге. — Не отпущу я вас, барышня, обратно в сторожку! Не дело это — сидеть посреди леса. Знаете ли, и волки у нас бывают, и медведи. А у вас ни ружья, ни ножа какого захудалого…

Я изумлённо приподняла брови, а он подтолкнул меня, чтобы я скорее забиралась в телегу, и добавил:

— Я за Тимошкой съезжу, привезу его. Пока у нас с Марьей поживёте.

Я смутилась еще больше.

— Да как же так? Я не хочу вас стеснять!

— Ничего, — отмахнулся Афанасий. — В тесноте, да не в обиде. Люди, попавшие в беду, друг другу помогать должны. Таков закон Божий. И если кто поступает по этому закону, будет ему и удача, и здоровье, и всё самое лучшее.

Возразить мне было нечего, и расположение этого простого, доброго человека растрогало меня до глубины души.

— Спасибо вам, — прошептала я, и телега стремительно тронулась в путь.

Тимошку Афанасий привёз очень скоро — часа через два. Паренёк был хмур и недоволен: мол, и сам о госпоже бы позаботился, чай, не маленький. Но когда зашёл в тёплый дом и стал отогреваться у печи, сразу же притих.

— Садись, садись, Тимушка, — подтолкнула его к столу Марья, жена Афанасия Ивановича. — Горячей еды, видимо, целый день не ел. Поешь и успокойся.

Меня уже накормили, и я отдыхала у печи на лавке. Было тепло и уютно, и я почувствовала себя крайне уставшей.

Меня так разморило, что я просто уснула и проспала до самого утра. Проснулась с рассветом. Марья уже хозяйничала в доме: замесила тесто на хлеб, подмела пол и начала варить кашу на завтрак.

После завтрака я сообщила Афанасию, что собираюсь обратно к законнику, а потом мы вместе с ним поедем в хозяйский дом. Мужчина засуетился и начал собираться.

— Я вас отвезу. Отвезу лично, чтобы не беспокоиться!

Вышла во двор, вдохнула морозного воздуха и укрепилась духом. Верю — вот верю в свою победу и торжество. Бог есть. Он мне поможет…

У Трофима Петровича Терешкова сегодня совсем не было аппетита, поэтому с самого утра он позавтракал всего лишь двумя ломтями утиного жаркого, миской рассыпчатой каши, куском запечённой свинины и тарелкой холодных закусок. А вот гору пряников, пять румяных пирожков и мясного рулета так и не отведал.

Встал из-за стола полуголодным: желудок был растянут до такой степени, что этот «легкий» завтрак ничуть не прибавил сил. Но в голове было слишком много мыслей, которые отбивали всякий аппетит.

Слуги поспешно и со страхом убрали со стола. Кухарка на всякий случай наготовила на целый день несколько видов мяса, пять или шесть пирогов, два вида каши, казанок щей, суп и подливу. А то вдруг у хозяина аппетит разыграется ни с того ни с сего, как уже бывало многократно. И тогда всем будет худо, если ему придётся еду хоть немного подождать.

Трофим Петрович был человеком с крайне тяжёлым характером. Тяжесть этого нрава, казалось, измерялась буквально его собственным весом. Был он сварлив, требователен и считал себя крайне уважаемым человеком. Ещё бы — столько золота у него в закромах, столько власти и земель видимо-невидимо! Хотя по документам земли было всего несколько сотен десятин, как у любого помещика средней руки.

В последние дни настроение у него было крайне дурное. Ещё бы! Стали поговаривать, что жена его, Катерина, с красавцем конюхом загуляла. Мол, видели её, заходящей в конюшню, когда тот там убирался. А ещё не раз заговаривала с ним, и слуги слышали, как они смеялись. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы обвинить жену в прелюбодеянии. А как ещё объяснить подобное?

Ведь Катерина всегда была тихой и незаметной: сидела в своей комнате, шила-вышивала и носа не показывала. Со слугами не общалась, к гостям выходила редко — да и то лишь потому, что Трофим Петрович не любил показывать её посторонним.

А тут вдруг сама пошла и начала общаться. И начала смеяться, не пойми с кем. Значит, согрешила. Значит, виновна. В этом у Трофима Петровича не было ни малейших сомнений.

Ярость жгучая, безумная поднялась изнутри. Трофим Петрович готов был и пришибить её с конюхом заодно, но помешала проклятая угроза со стороны столичных дознавателей.

Дело в том, что недавно, месяц назад, провинился у помещика управляющий. Оказалось, воровал он — и воровал не слабо. В приступе гнева Трофим Петрович управляющего забил до смерти. Казалось бы, что тут такого? Сам виноват, нечего было воровать! Но дознаватели-таки прицепились.

Кто их вызвал, было непонятно, и мужчина подозревал буквально каждого в доме, пообещав вычислить предателя и обязательно его наказать. В итоге дознаватели расследовали дело и оштрафовали Трофима Петровича на очень кругленькую сумму, пообещав, что если хоть один человек в его доме умрёт снова, то от тюрьмы он уже не отвяжется.

Ох и злился он тогда! Ох и бушевал! И только это остановило его от расправы над неверной супругой. Посчитал, что такая немощная и ни к чему не приспособленная девица быстрее помрёт где-то в лесу или в городе от руки какого-нибудь проходимца. Посчитав это достаточной платой за своё унижение, Трофим Петрович постарался о жене забыть.

Осталось всего лишь развестись с ней как-нибудь. Втихомолку он наймёт хорошего законника, провернёт это дело так, чтобы и комар носа не подточил, — и будет ему счастье. Найдёт себе ещё супругу. Эту объявит пропавшей, а потом и погибшей, и будет свободен. Хотя хороша была. Красавица, каких свет не видывал. Глазища огромные, коса золотая. Ну да ладно. Красавиц в мире много. Ещё найдётся, даже краше этой будет.

Вдруг залаяли собаки во дворе. Залаяли так, словно чужака увидели. Трофим Петрович как раз восседал в своём огромном кресле в кабинете, когда к нему ворвался новый управляющий.

— Господин, — лицо у мужчины было каким-то испуганным, — к вам законник пожаловал.

Трофим Петрович нахмурился.

— Я никого не звал. Чего ему надобно?

Слуга громко сглотнул.

— Господин, он приехал не один. С ним… супруга ваша, Катерина Павловна. Аудиенции просят.

— Что?! — вздрогнул толстяк и ударил кулаком по столу так, что чернильница подскочила и благополучно нырнула на пол, растекшись по дорогому ковру уродливой кляксой.

Управляющий смотрел на это всё в ужасе и даже отступил назад.

— Неверная пожаловала? — Трофим с большим трудом поднялся с кресла и насупился так, что у управляющего коленки друг о дружку застучали.

— Так мне позвать их? Впустить их, господин? Или собак на них натравить?

Толстяк некоторое время думал, тяжело дыша, а потом сказал:

— Пусть проходят. Я хотя бы на физиономию этого законника посмотрю, да фамилию узнаю: пригодится, когда по нему вскорости поминки справлять будем!

Слуга убежал, аж пятки засверкали, а Трофим Петрович крепко сжал челюсти. Ну что ж, он этих двоих на завтрак вместо пирога съест и кости их измельчит зубами. Не будь он Трофим Петрович Терешков, самый влиятельный помещик во всей округе!

Глава 6. Что со мной???

Геннадий Филимонович держался очень уверенно. Он не смутился грозного выражения лица толстяка, не стал лебезить, и я невольно зауважала его.

— Разрешите присесть, — произнёс он и, не дожидаясь разрешения, уселся в кресло.

Я присела на софу сбоку, а в это время Трофим Петрович буравил нас по очереди яростным взглядом разъярённого вепря. Сходство с животным усиливалось курчавой бородой и раздувающимися ноздрями.

Казалось, он вот-вот раздуется и лопнет — настолько красным, яростным и убийственным он выглядел в тот миг. Законник же сохранял полнейшее спокойствие.

— Меня зовут Геннадий Филимонович Рябчиков. Я представляю интересы вот этой барышни, как я понимаю, вашей законной супруги Екатерины Павловны Терешковой, в девичестве Ржевской. Она сообщила, что вы незаконно изгнали её из дома, подвергнув опасности жизнь, лишив возможности забрать свои вещи, в том числе принадлежащие ей лично украшения, доставшиеся от матери, одежду и многое другое, что является исключительно её имуществом. Также вы лишили её средств к существованию и тёплого дома, что является злостным преступлением против гуманности в нашем княжестве.

— Она изменила мне с конюхом! — буквально взревел толстяк.

— Где доказательства? Где решение суда, которое позволяет вам применять по отношению к вашей супруге какие-либо взыскания и наказания? — мгновенно парировал Геннадий Филимонович. — Более того, вы не имеете права лишить её чего-либо, кроме собственной фамилии. Поэтому в данном вопросе вы являетесь преступником, нарушившим закон, и я, как её представитель, сообщаю, что мы собираемся подать в суд на отчуждение части вашего имущества в пользу обиженной Екатерины Павловны.

— Что?!

Трофима Петровича аж затрясло.

— Да я сейчас удавлю вас обоих собственными руками! — заорал он, на удивление резво для своего веса выскочил из-за стола и буквально кинулся на Геннадия Филимоновича.

Я закричала от ужаса. Бедный законник едва успел отскочить в сторону, а грозный толстяк влетел в его кресло и на мгновение замер, застряв в нём, как в ловушке.

— Немедленно успокойтесь! — вскричал Геннадий Филимонович. — Иначе я напишу заявление, обвиняя вас в попытке убийства, что непременно приведёт вас в темницу! Будьте уверены, от настоящего срока вы не отвертитесь!!!

Трофим Петрович продолжал рычать, безуспешно пытаясь подняться. Он размахивал руками, но тяжёлый живот тянул его вниз, не позволяя встать. Я смотрела на него в ужасе, осознавая, что он в данном случае олицетворяет множество пороков.

Нет, дело было вовсе не в его весе. Я знала немало добродушных, хороших и замечательных толстяков. А этот человек был не только крайне злонравен, но и совершенно лишён контроля над собственной жизнью. Довести так своё тело и при этом поддаваться столь диким эмоциям — да какое сердце такое выдержит?

Наконец Трофим Петрович поднялся и медленно развернулся к нам. Он был красным, буквально багровым, как помидор, тяжело со свистом дышал и разглядывал нас помутневшим взглядом.

— Убирайтесь немедленно! — наконец процедил он. — И не вздумайте возвратиться, иначе поплатитесь жизнью. Я вам это обещаю!

— Что ж, — возмущённо вздёрнул подбородок законник, — тогда ждите приглашения в суд. Пойдёмте, барышня!

Геннадий Филимонович развернулся и поспешил к выходу. Я не стала стоять столбом и бросилась вслед за ним. Мы очень быстро покинули дом.

Прокатившись на двуколке обратно в столицу, мы высадились у дома Геннадия Филимоновича. Всю дорогу он молчал и выглядел хмурым и раздражённым, а уже у калитки повернулся ко мне и сказал:

— Барышня, снова предупреждал вас, что дело будет сложным. Как видите, ваш супруг не готов идти навстречу. Значит, мы будем обращаться в суд. Однако суд — дело непростое, он может длиться не одну неделю.

— Я должна добиться справедливости, — произнесла я твёрдо. — Должна!

— У вас есть деньги? — уточнил он.

Мне пришлось признать, что нет, ничего нет.

Законник тяжело выдохнул.

— Что ж, поступим так. Я могу заплатить за вас, но мы должны составить расписку, что в случае поражения в суде вам придётся отработать вложенные деньги собственным трудом. Найму вас секретарём или гувернанткой. Согласны?

Это было очень щедрое предложение, особенно учитывая обстоятельства, поэтому я согласилась.

— Хорошо. Я согласна. Но много ли у нас шансов выиграть этот суд?

— Немного, — честно сказал законник. — Но я, со своей стороны, постараюсь изо всех сил.

Он на мгновение замер, пристально глядя мне в глаза.

— У меня есть свои счёты с Трофимом Петровичем. Так что в моих интересах посадить его в лужу. Увидимся. Я пришлю вам письмо.

Сказав это, законник вошёл в дом.

А я выдохнула. Дело пошло. Но… я не могу сидеть сложа руки. Сейчас я фактически на шее у добрых людей, а законник собирается платить за меня из собственного кармана. Мне срочно нужно найти дело, чтобы заработать деньги!

Марья огромным деревянным крючком вязала круглые дорожки из тряпок. В нашем мире таким часто занимаются бабушки. Я наблюдала за её движениями, погружаясь в собственные размышления.

Прошло три дня с тех пор, как я обосновалась у этих добрых людей. Афанасий был предельно вежлив, его жена — добродушна, но я всё равно чувствовала себя неуютно. А от законника не было никаких вестей. Возможно, суд будет нескоро. Возможно, дело вообще окажется провальным. А сидеть сложа руки — ужасная пытка.

Тимошка тоже не высидел. Сегодня целый день бегал по городу, нанялся разносчиком газет. О, как я его понимала! Я бы и сама разносила, но, во-первых, это не солидно — надо хоть немножечко соответствовать. А во-вторых, кто станет покупать газеты у барышни? Здесь этим занимались только мальчишки.

Марья закончила вязать и подошла ко мне.

— Катерина Павловна, — произнесла она мягко, — я обещала вам сегодня баньку растопить. Искупаться надобно. Она уже готова, можете идти. Вот, я приготовила для вас чистую одежду.

Она достала своё собственное платье, пуховый платок, тёплые чулки, кофту. Я поблагодарила её — от всего сердца, мне было ужасно неловко. Эти добрые люди так заботились обо мне, создавали все условия, называли исключительно по имени-отчеству и на «вы», хотя я просила о другом. Но они не могли переступить через собственные представления. В их глазах я была и оставалась аристократкой, которой следует оказывать уважение, несмотря ни на что.

Баня оказалась совсем небольшой, но очень-очень жаркой. Сперва всё шло хорошо. Я была счастлива смыть с себя грязь и пыль, однако в какой-то момент мне стало дурно.

Накатила тошнота, закружилась голова, сердце буквально выскакивало из груди. Я поспешно выбралась из бани, на скорую руку оделась и, едва держась на ногах, вернулась в дом. Никому ничего не говоря, присела на лавке, пытаясь унять странные позывы в желудке.

Что происходит?

Марья первая заметила моё состояние.

— Госпожа, вам плохо? — всполошилась она.

— Нет, нет, — я попыталась отмахнуться, — всё в порядке.

Но она не отступала. Подошла, присела рядом.

— Что у вас болит? Что происходит?

Я вкратце сказала, как себя чувствую, и она встрепенулась, посмотрела на меня более внимательно.

— А… не носите ли вы дитя под сердцем?

Я округлила глаза и уставилась на неё изумлённым взглядом.

— Да нет, конечно, откуда?

Но тут же осеклась.

Стоп. Этоя не могу иметь детей. Этоя не могу быть беременной. Я — настоящая. Но ведь здесь другое дело. Местная Катерина… она ведь была замужем некоторое время.

О Боже, неужели я могу быть беременной от этого борова?

Мысль пронзила меня, словно стрела. Я замкнулась в себе, с ужасом прижав руку к животу. Только не это! Оказаться в чужом мире, посреди стужи, изгнанной и бесправной — это одно. Но носить ребёнка под сердцем при этом, да ещё ичьего ребёнка — принадлежащего этому крайне дурному человеку, — это совсем другое!

Я закрыла глаза, пытаясь справиться с накатившим отчаянием, как вдруг перед внутренним взором вспыхнул тот самый сон. Чувственный, волнующий сон, который снился мне почти каждую ночь…

Сон, где человек, которого я люблю… точнее, которого любила хозяйка этого тела, касается меня. Сон, в котором я — то есть она — безумно счастлива, и мы любим друг друга со всей страстью, на какую только способны.

Нет. В этом сне нет борова… Там кто-то другой.

И я уверена — это не просто сон. Это воспоминание.

Стоп… я что, могу оказаться беременной от конюха???

Глава 7. Кружева...

В последующие три дня я убедилась в том, что ношу под сердцем ребёнка. Как по мановению волшебной палочки утренняя, невыносимая тошнота усилилась в несколько раз. Стоило мне проснуться и уловить запах готовящегося теста, как накатывали рвотные позывы, и я едва успевала выскочить во двор.

Когда я возвращалась, Марья смотрела на меня то ли с жалостью, то ли с укором, хотя за что ей было меня укорять? Я и сама чувствовала себя просто отвратительно — как физически, так и морально.

А ещё я ощущала дикую, почти иррациональную злость на бывшую хозяйку тела. Она, значит, исчезла из этой ситуации, а на меня оставила ребёнка — в чужом мире, посреди холода и полной бесправности!

Впрочем, я была несправедлива. На моём пути встретились добрейшие люди. Они приютили меня, обогрели, позаботились, как о родной.

Да и законник не подкачал — проявил настоящее усердие и взялся за моё, казалось бы, безнадёжное дело, пойдя на большой риск.

Нет, я не права в своём ропоте. Однако ребёнок… бедное дитя, изначально будет расти без отца! Когда я представляла беременность, предстоящие роды в нынешних условиях и туманное будущее, меня охватывало живучее волнение. Впрочем, длилось это недолго.

После очередного приступа тошноты я на некоторое время осталась стоять посреди двора и посмотрела в сизое небо. Совесть требовательно обличала меня: от отчаяния, волнения, злости и слёз толку никакого нет. От этого не станет теплее, светлее и легче. Наоборот — всё только усугубится.

И если уж я живу, если уж дышу и существую, значит, нужно искать выход. А он всегда найдётся. Это закон любой человеческой жизни. Кто ищет — тот найдёт. Кто стучится — тому отворят. Кто просит — тому дано будет.

— Боже, — прошептала я в небо, которое хоть и принадлежало другому миру, но было таким же, как моё земное. — Если Ты послал меня сюда, значит, знал, в каком положении я окажусь. Помоги мне. Я хочу быть сильной и всё преодолеть…

Этой короткой молитвы оказалось достаточно, чтобы сердце окончательно успокоилось, а внутри поселился мир. Не буду роптать — буду радоваться. Встречу этот вызов с высоко поднятой головой. Всё будет хорошо. Хорошо бывает у тех, кто в это верит…

Когда я вернулась в дом, Марья снова посмотрела на меня испытующе и, заметив перемену в моём лице, удивилась.

Кое-как позавтракав тёплой густой ряженкой с хлебом, я почувствовала, что желудок наконец успокаивается.

Афанасий вышел кормить скотину, а Марья достала вязание. Коврик, который она закончила ещё вчера, уже лежал у порога и радовал глаз. Теперь Марья вязала кружево, но достаточно грубое, с простым геометрическим рисунком.

Я заинтересовалась. Дело в том, что в молодости я увлекалась вязанием кружев и всякого рода тонкой работой, так что это дело было мне знакомо. Пальцы женщины двигались быстро и ловко, но я замечала, что рисунку не хватает изящности. И дело было не в нитях — они, наоборот, были достаточно тонкими. Не хватало более нежных, утончённых узоров.

Например, как на моём платье, в котором я попала сюда. Оно было выстирано и высушено — Марья постаралась. Я достала его и осторожно развернула подол. По краю нижней юбки тянулась широкая полоса кружева, мягко обрамляющая ткань и чуть заметно выглядывающая из-под верхней юбки. Узор был тонкий, изящный, с плавными переходами и воздушными петлями, словно сплетёнными из самого воздуха.

Эти кружева заметно отличались от того, что вязала Марья. Для меня рисунок был вполне понятен. Тот, кто хоть сколько-нибудь занимается вязанием крючком, знает: определить узор по готовому изделию совсем несложно.

Я подозвала Марью и спросила, нравится ли ей это кружево. Она с удивлением рассматривала работу, а потом её лицо просветлело. Женщина посмотрела на меня с робкой надеждой и проговорила:

— Очень нравится! Но я не знаю, как создать подобное.

— Я покажу, — улыбнулась я.

Марья удивилась ещё больше.

— Разве… такие богатые барышни, как вы, занимаются таким рукоделием? Я знаю, что у аристократов принято вышивать, но вяжут обычно только в салонах.

— А я умею, — произнесла я, комично скривившись. — Это с вышивкой у меня как раз не очень…

Марья рассмеялась, я подхватила её смех, а потом попросила у неё крючок и нитки. Она достала новый клубок, и я начала показывать ей новый узор. Буквально через полчаса часть кружева была готова. Оно в точности повторяло то, что было нашито на моём платье.

Марья всё схватывала на лету. Она была так счастлива и увлечена, что проработала до самого вечера, в итоге показав целый моток готового изделия.

— Спасибо вам, Катерина Павловна, — расчувствовалась женщина. — Я смогу продать это кружево намного дороже!

— Ты вяжешь не для себя, а на заказ? – удивилась я.

В сердце тут же вспыхнул интерес.

— Да, конечно. Например, у соседей скоро свадьба. Им нужно много кружева на свадебное платье.

Я задумалась, сердце взволнованно застучало в груди.

А что, если это мой шанс?

— А расскажи-ка поподробнее. Много ли у тебя заказов? И много ли мастериц, которые могли бы создать что-то подобное? — я указала на новое кружево.

— Нет, что вы, Катерина Павловна, — покачала головой Марья. — Такое у нас не вяжут. Никто не умеет. Поэтому такую красоту будут разбирать даже те, кому она сейчас не особенно нужна. В приданое положат.

— А где ты берешь пряжу? — уточнила я.

Как оказалось, нити Марья сама не делала — покупала у мастера, который занимался этим много лет. Жил он в этой же деревне, так что стоило всё довольно дёшево.

Я предложила:

— Давай вязать вместе. Я бы хотела отработать своё проживание здесь, да и лишняя копейка не помешает.

Марья обрадовалась.

— А может быть, вы знаете ещё какие-нибудь узоры?

Я задумалась. Решила, что могу порыться в памяти — вспомнить то, что любила вязать в юности. Да и придумать что-то новое тоже не проблема.

— Знаю, — ответила я.

Марья пришла в полный восторг.

Наступил вечер. Марья усердно вязала кружева и всё время поглядывала на Катерину Павловну, сидевшую напротив. Та словно из воздуха выдумывала новые узоры. Марья едва дышала, глядя на рождающуюся красоту. Боже, это же такие возможности, о которых она не смела и мечтать!

Сердце женщины ликовало, и она в который раз убеждалась: истинно слово Божье, говорящее о том, что добрые дела обязательно возвращаются сторицей. Они с мужем помогли этой барышне, просто проявив человеческое участие. Некоторые соседи даже насмехались над ними — мол, взяли два лишних рта, будто богачи какие-то.

Марью эти слова смущали. Она даже чувствовала некую вину за то, что расходует не такие уж огромные запасы на совершенно чужих людей — барышню и мальчишку. Однако всё равно отмахивалась. Делая добро, не стоит унывать и слушать всяких глупых, жадных людей. Бог воздаст! Она повторяла себе это день за днём, пытаясь победить сомнения.

И победила, окончательно решив не сомневаться в своём выборе.

И вот сейчас, наблюдая за Катериной Павловной со стороны, видя её светлое лицо, исполненное внутреннего сияния, чего-то прекрасного и почти небесного, Марья понимала: Бог уже воздал. Если госпожа научит её новым узорам — таким красивым и особенным, — у неё не будет отбоя от клиентов.

Женщина слыла достаточно искусной мастерицей во всей округе. К ней приезжали, когда готовились к свадьбам, к праздникам или когда семьи собирали приданое для дочерей. Конечно, у Марьи были конкурентки, но теперь они не смогут ничего. И всё — благодаря этой барышне с удивительно светлым взглядом.

Марья не могла налюбоваться на Катерину Павловну. Та казалась неземным созданием. И это впечатление не прошло даже тогда, когда госпожа прожила здесь уже больше недели.

Странно. Таких людей Марья ещё никогда не встречала. Людей будто не от мира сего. Кто они? И правда ли, что если сделаешь кому-нибудь из них добро, то обязательно будешь благословлён?

А ещё она носит под сердцем дитя. Кем вырастет этот ребёнок? А может, он станет новым правителем или же великим пророком, кто его знает…

Марья выдохнула, радостно трепеща. Она чувствовала: с этого дня её жизнь кардинально изменится…

Глава 8. Суд...

Поутру, дней через пять, когда я уже даже привыкла к размеренному ритму этого дома и к тому, что каждый день начинается с тошноты, кашля и вязания, в окно постучали.

Афанасий как раз собирался выйти к хлеву, поэтому открыл быстро. Марья, которая развешивала у печи влажные полотенца, вздрогнула и обернулась. Я же в это время считала петли на новом узоре и вдруг почувствовала глубокое волнение в груди. Сейчас что-то будет!

Стук был уверенный, торопливый.

Когда Афанасий открыл, в сени вошёл человек, волосы которого были запорошены снегом. Сразу было заметно — не крестьянин. Он снял перчатку, отряхнул рукавицы и несколько сурово произнёс:

— Я от Геннадия Филимоновича Рябчикова. Он просил передать барышне Екатерине Павловне, что сегодня будет суд. Я буду ждать во дворе, собирайтесь. Велено явиться сразу же и не опаздывать!

У меня в груди будто что-то оборвалось и тут же натянулось обратно, до боли. Суд прямо сегодня? Да, я ждала вестей от законника, но не того, что меня пригласят прямиком в суд, и была не готова.

Вскочила на ноги так резко, что нитки и крючок упали на пол.

— Сегодня? — выдохнула я. — Вы в этом уверены?

— Уверен, — коротко и бесстрастно ответил мужчина. — Время уже назначено. Геннадий Филимонович просил передать, что всё готово и ваша явка нужна непременно, если вы хотите выиграть.

Он помедлил и, несколько смущённо, добавил:

— И ещё просил отметить для вас, что… держитесь.

Я выдохнула. Да, надо держаться. Никаких лишних эмоций.

Марья, которая всё это время стояла у стола, посмотрела на меня тревожным взглядом, но, заметив воцарившееся во мне спокойствие, и сама выдохнула. Подойдя ближе, она шепнула:

— Вы сильная, Екатерина Павловна. Соберём вас — и вы там всех победите.

Я не удержалась от улыбки. Как хорошо, что есть кто-то, кто действительно беспокоится обо мне! И это было почти чудо.

И хотя внешне я выглядела собранной, на самом деле сердце бешено стучало в груди, а ладони стали холодными. Я подошла к сундуку, где лежало моё платье — то самое, принадлежавшее бывшей хозяйке тела. Марья даже отутюжила его на днях.

Быстро переоделась за ширмой, вдыхая приятный запах мыла, привела волосы в порядок.

— Барышня, — сказала Марья, протягивая мне своё пальтишко, — прошу вас, в зале суда его снимите. Больно оно ветхое, не для вашего аристократического лица.

Моя улыбка стала шире.

— Спасибо, милая, но я твоей одежды не стыжусь.

Женщина выдохнула и тоже улыбнулась. Казалось, моё настроение передавалось ей.

— Бог вам в помощь, Катерина Павловна! Господь любит правду, а она с вами. Вы ни в чём не виноваты, и Он это видит. Так что всё у вас получится…

Афанасий уже стоял во дворе, натягивая рукавицы. На лице его читались упрямство и решимость.

— Я тоже поеду, — заявил он. — За вашей каретой поеду. Буду на суде. Вы должны быть с кем-то, кто точно на вашей стороне.

Я хотела возразить, но не смогла. Действительно, как это важно — знать, что рядом есть хоть кто-то свой.

Мы выехали быстро. Я — в карете вместе с посланником Геннадия Филимоновича. Афанасий — следом за нами.

В городе было людно, шумно и очень холодно. Снег был повсюду: лежал на крышах, на обочинах, на подоконниках. Наконец мы свернули на широкую улицу, в центре которой возвышалось величественное здание суда.

Оно было каменным, двухэтажным, с тяжёлыми дверями и широкими ступенями у входа. На воротах висела табличка, на крыльце стояли двое людей в форме, у входа толпились посетители.

Я вышла из кареты и на мгновение остановилась. Пальто Марьи было тёплым, и в нём я чувствовала себя уютно. Потом подняла голову, прошла через ворота и направилась к дверям.

Посланник законника шёл чуть впереди, помогал открывать двери и указывал направление. Работники суда, проходившие мимо, смотрели на меня с любопытством и легким презрением — вероятно, принимая за простую женщину из-за пальто.

— Сюда, барышня, — наконец указал провожатый, распахивая большие двустворчатые двери. — И ничего не бойтесь.

— Спасибо, — ответила я. — Я не боюсь.

И это была истинная правда.

Огромное помещение оказалось очень холодным. Большую его часть занимали лавки, забитые людьми. На этот суд собралось удивительно много зрителей. В воздухе пахло бумагой и чернилами. Высокие окна пропускали много света.

Перед судьёй стоял длинный стол, застеленный бордовой скатертью. Неподалёку располагались скамьи для присяжных и места для противоборствующих сторон. Писарь, держащий перо наготове, выглядел особенно напряжённым.

И, конечно же, я безошибочно узнала Трофима Петровича.

Грузный, раскрасневшийся, он развалился сразу на двух стульях. Живот выпирал вперёд, руки он сцепил в замок и положил на него. При этом смотрел прямо на меня. Смотрел с ненавистью.

Нет, он не просто злился — он будто хотел прожечь меня этим взглядом, уничтожить, растоптать, стереть в порошок.

Посланник Геннадия Филимоновича подвёл меня к месту неподалёку от своего начальника. Законник выглядел собранно, деловито. Рядом лежали бумаги, сложенные в аккуратную стопку. Геннадий Филимонович поднял на меня глаза, коротко кивнул и предложил присесть.

— Здравствуйте, — тихо поздоровалась я.

— Здравствуйте, Катерина Павловна, — ответил он так же тихо, но не улыбнулся. Казался почти суровым. Я присела.

Он наклонился ближе и добавил:

— Главное, держите лицо. Мы можем выиграть это дело, хотя будет крайне непросто. Говорите уверенно. Говорите так, чтобы затронуть присяжных. Это важно. Покажите всем и каждому, как бесчеловечно поступил ваш муж. И знайте: для меня этот процесс особенный. Я вложил в него огромное количество сил. Мы должны выиграть. И мы это сделаем!

Уверенность мужчины придала мне сил. Я кивнула. Внутри стало совершенно спокойно. И не потому, что исчез страх. Просто я будто на интуитивном уровне поняла: мы на пороге справедливости, которая обязательно встанет за нас.

Вошёл судья. Все поднялись. Мужчина, седой, в очках, занял своё место. Писарь тут же зашуршал бумагами. Люди притихли. Судья оглядел зал и коротко объявил начало.

Поднялся судебный работник и заговорил:

— Рассматривается дело по иску Екатерины Павловны Терешковой к Трофиму Петровичу Терешкову. Истец утверждает, что ответчик незаконно изгнал её из дома на мороз по ложному обвинению, лишил возможности забрать личные вещи, а также средств к существованию. Истец требует компенсации, возвращения имущества и раздела имущества в рамках законного брака.

В зале загудели. Я снова почувствовала, как на меня накатывает волна взглядов.

А потом поднялся адвокат Трофима Петровича. Мужчина в дорогом сюртуке, с гладким лицом и холодными глазами. Он заговорил весьма красноречиво, громко и уверенно.

Говорил о том, что жена обязана хранить честь. Говорил о позоре и о том, что Екатерина Павловна предала своего супруга, чем и заслужила подобное к себе отношение. Всякий муж вправе пресечь бесчестие, ведь измена — тяжкий грех. Он приводил примеры разных падших женщин, имён которых я не знала, говоря о том, что каждая из них закончила очень плохо, и справедливость всегда была на стороне обманутых мужей.

Когда же Геннадий Филимонович возразил и потребовал привести факты измены, адвокат пафосно заявил:

— Было множество свидетелей, которые видели Екатерину Павловну вместе с конюхом. Их доверительные отношения были налицо. Они слишком вольно разговаривали друг с другом, смеялись, флиртовали. Этого достаточно, чтобы факт измены был доказан!

И хотя последнее утверждение было абсурдно, зрители всё равно охали и качали головами. Почти все смотрели на меня с осуждением. Я чувствовала, как градус напряжения растёт.

Хотелось встать и закричать, что это абсолютная ложь, и что смеяться с кем-то — не измена. Что за бредовые разговоры? Но я сдерживалась, как и просил Геннадий Филимонович.

Когда адвокат закончил, в зале осталось дикое напряжение. Трофим Петрович злорадно улыбался, раздувая ноздри и косясь на меня с презрением. Он был уверен, что прямо сейчас уже раздавил меня.

Поднялся мой защитник.

Он не говорил громко и пафосно, как адвокат. Не размахивал руками, но вещал чётко и по делу. И от этого его слова звучали ещё сильнее.

Начал с того, что обвинение в измене не подтверждено ничем, кроме слухов. Потребовал назвать свидетелей, которые видели именно прелюбодеяние. Утверждал, что даже если муж подозревает жену, даже если у него есть какие-то доказательства, он не имеет права наказывать супругу самовольно. Это должно быть сделано по порядку, через суд. Лишить, к примеру, имущества, приданного, фамилии — можно только законным путём.

Изгнание женщины, в любом случае, на мороз, без вещей и средств к существованию — прямая угроза жизни. Жену нельзя лишить личного имущества без решения суда!

— Суд вызывает истицу для объяснений, — прозвучало со стороны судьи.

Я встала. Ноги подрагивали, но шла я ровно. Ощущала на себе десятки взглядов, слышала шорохи, шёпот, чувствовала каждой клеткой тела ненависть Трофима Петровича. Покосилась на присяжных, которые пытались сохранять нейтральные выражения на лицах, но тоже были людьми и, похоже, пока что не на моей стороне.

Я остановилась там, где нужно, и заговорила.

Сперва шло тяжело. Мне казалось, что голос подрагивает. Но потом будто второе дыхание открылось, будто какое-то озарение сошло на меня, и я заговорила так, как не говорила раньше никогда.

Рассказала, что меня вытолкнули на мороз, когда было ужасно холодно, и зуб на зуб не попадал. Не было ни денег, ни тёплой одежды, ни крыши над головой — и только смерть ждала меня за следующим поворотом. Лишили украшений, оставшихся от матери, платьев, не позволили взять ничего, что мне принадлежит.

Я бы умерла, и эта смерть вполне устроила бы моего мужа.

Пока я говорила, начали всплывать воспоминания. Не мои — прежней хозяйки тела. Я видела, как она сидит в комнате, шьёт, а он кричит на неё за дверью, обзывает всякими словами. Вспомнила, как он оскорблял её при прислуге. А ещё ощутила ужасный страх: боязнь даже из комнаты выйти, чтобы не нарваться на безумного Трофима Петровича. Он запрещал улыбаться, запрещал разговаривать, держал в доме как бесправную вещь.

Вспомнила холод. Не на улице — внутри дома, внутри брака. Вспомнила унижение, которому он подвергал меня много-много раз. И это придало особенную силу моей речи. Я говорила, приводила эти яркие примеры бесчеловечного отношения.

Добавила, что, если женщина смеётся, это не значит, что она грешит. Если женщина разговаривает с кем-то и приветлива, это не значит, что она изменяет!

— Меня обвинили без доказательств, — наконец произнесла я. — Наказали без суда! Я не прошу милости, я требую справедливости закона!!! Если в нашем княжестве существует суд, если наши присяжные честно ходят перед Богом и если у каждого из находящихся здесь есть совесть, то они обязаны защитить слабого от нападок сильного. Иначе зачем мы вообще живём?

В зале стало тихо.

Я увидела: присяжные были потрясены. Зрители перестали шептаться и смотрели на меня с каким-то особенным выражением. Судья задумчиво крутил в руках перо, адвокат Трофима Петровича недовольно поджимал губы, а сам муж впервые за всё время перестал улыбаться. Лицо его подёргивалось, как от нервного тика. Дышал он тяжело, даже посвистывал. Пальцы, прежде самоуверенно сжатые в замок, опустились вдоль тела.

Судья задал мне несколько коротких вопросов, уточнил то, что уже звучало.

Потом вызвали мужа. Он выкрикивал что-то бессвязное, всячески поносил меня злыми словами. Был в ярости. Это стало его самой большой ошибкой. Наконец судья не выдержал и попросил его вернуться на место.

Но Трофим Петрович не захотел. Он был слишком горд, чтобы слушаться даже представителей закона. В итоге его подхватили под руки и вывели из зала суда. Это было феерично.

Присяжные поспешно удалились, но ненадолго. Вернулись очень скоро и расселись по своим местам.

Судья поднялся на ноги, все последовали его примеру. Он начал говорить. Речь была официальной, строгой.

Объявил, что обвинение в прелюбодеянии не доказано. Изгнание супруги без решения суда и без возможности забрать личные вещи признано незаконным. Истице, то есть мне, подлежит возвращение личного имущества. Также ответчик обязан выплатить некую компенсацию единоразово. Раздел имущества будет рассмотрен отдельно, по дополнительному прошению.

Я слушала, затаив дыхание. Боже, неужели получилось? Победа?

Повернулась к Геннадию Филимоновичу и увидела, как тот расплывается в улыбке. Улыбке уставшей, крайне напряжённой, но счастливой.

Мы справились. Это чудо. Слава Богу!

Судья Николай Иванович Боголюбов задумчиво попивал чай из фарфоровой чашки. Суд закончился всего полчаса назад, а мужчина всё никак не мог о нём забыть.

Дело в том, что исход этого судебного разбирательства был очевидно предрешён с самого начала. Трофим Петрович Терешков обвинял жену в измене, и всё, чего она хотела добиться, — это обвинить его в незаконном изгнании. Да никто из присяжных не встал бы на её сторону! Женщины нынче пошли наглые, порочные, беспорядочные. К тому же Трофим Петрович имел много денег и много связей.

Однако что-то неожиданно произошло. Когда супруга его, Катерина Павловна, вышла свидетельствовать против мужа, на зал суда снизошло нечто необычайное. Она говорила мягко, приглушённо, но очень вдохновенно, и лицо её будто светилось, словно исполненное небесного огня. Каждое слово достигало сердец и заставляло трепетать.

Она говорила о несправедливости, о злостном нраве Трофима Петровича, что ни для кого, конечно же, не было секретом, о том, что совесть каждого человека должна быть чувствительна к поиску истины и правды. И эта совесть будто бы проснулась у всех разом.

Никто не мог понять, что происходит, но, когда она закончила, присяжные были полностью на её стороне. И даже судья не смог закончить суд иначе, кроме как в её пользу.

Нет, не то чтобы он брал у Трофима Петровича взятку. Брать не брал, но подумывал, что тот придёт с благодарностями, если суд изберёт его сторону. Однако совесть не позволила. И судья всё никак не мог понять, как такое возможно.

Кто она, эта Катерина Павловна? И почему рядом с ней всё видится иначе? Как не от мира сего, честное слово…

Мужчина вздрогнул и тряхнул головой. Что за бредни в голову лезут? Будто он наслушался религиозных речей и впал в дурость.

Теперь с Трофимом Петровичем испортятся отношения. Ладно, ничего. Невелика потеря. Таких, как он, ещё десятки. Одним больше, одним меньше — как-нибудь переживёт.

Лишь бы брат его, Евгений Петрович Терешков, не явился для разбирательства.

Этот настырный молодой человек был откровенной занозой в заднице. И упрямым, как осёл. Если уж брался чего-то добиваться, то брал измором…

А невестку свою – Катерину Павловну – он всегда на дух не переносил. То-то попьет он её кровушки, когда о поражении брата узнает.

Она даже не представляет, что её в итоге ждёт…

Глава 9. Два брата...

Трофим Петрович Терешков был в полнейшем шоке. Он до сих пор не мог поверить, что его не только выкинули из зала суда, но и обвинили в том, что он причинил вред своей неверной супруге-змее.

Да как такое возможно? Как этот гадкий судья посмел встать на её сторону? Он будет жаловаться, будет судиться с ним! Но в то же время мужчина прекрасно понимал, что выиграть суд заново не получится.

Он уволил адвоката, с которым сотрудничал лет десять, сиганул плетью кучера, который слишком долго вёз его домой, оттолкнул слугу, который хотел его поддержать по дороге через двор, и тот сломал себе руку…

Но и это не удовлетворило Трофима Петровича в его ярости.

Он, переваливаясь с ноги на ногу, вошёл в холл своего поместья и заорал во всё горло:

— Арсений, быстро ко мне!

Через пять минут в кабинете толстяка были расставлены два десятка кувшинов. Эти кувшины были истинным олицетворением порока, потому что Трофим Петрович осушил не один и не два за всю дальнейшую ночь.

В итоге наутро, когда он разлепил опухшие глаза и попытался сесть, его хватил удар. Он грузно повалился под ноги перепуганному слуге, а тот поднял крик. Вскоре позвали человек десять мужчин из прислужников и с огромным трудом дотащили хозяина до его спальни. Вызвали лекаря.

Сгорбленный, сухонький старичок, осмотрев больного, сообщил, что дела у Трофима Петровича плохи и он может больше не подняться, потому что гнев и горячительные напитки очень дурно отразились на его здоровье.

Толстяк тяжело дышал, едва мог говорить. Он впал в вялое, апатичное состояние и никого не хотел видеть. Даже ел с трудом. Впервые за много лет не потребовал с утра пять перемен блюд, как обычно, а кое-как выпил бульону и пару кружек молока.

Верный помощник тут же послал за его братом, Евгением Петровичем Терешковым, который обитал в центре столицы и старшего родственника своего весьма почитал.

Евгений Петрович появился в доме Трофима Петровича буквально через час. Сдёрнул с себя плащ, бросил его на пол и, перескакивая через две-три ступени, взбежал по лестнице наверх. Ворвался в спальню к брату и замер.

Высокий, в меру крепкий мужчина с тёмными длинными волосами и весьма приятной наружности смотрел на Трофима Петровича с откровенной жалостью.

— Что случилось? — выкрикнул он наконец и бросился к кровати.

Трофим Петрович попытался приподнять голову, но у него не вышло. Ему было тяжело дышать, он чувствовал себя на краю погибели и первым делом начал проклинать несносную Катерину.

— Это всё она, — хрипел он гневно. — Это всё она сотворила! Она подкупила судью, и я проиграл суд. Из-за неё я сейчас в таком состоянии, она доконала меня до смерти! Сыщи способ отомстить ей, брат!

Евгения Петровича потряхивало. Он схватил брата за руку и присел на край кровати.

— Всё, не говори ничего. Молчи, дыши лучше. А с этой бабёнкой я разберусь!

Голос его дрожал, челюсти жёстко сжались.

Он некоторое время молчал, а потом всё-таки не удержался от упрёка:

— А я говорил тебе, брат, не женись на ней. Не женись на милом личике, ибо сведет тебя в могилу! Ты ведь мог просто взять её служанкой, она бы отработала долги отца и ушла восвояси. Нет, вздумал взять её себе в жёны, а теперь так жестоко расплачиваешься! А она, хитрая бестия, так и жаждала получить и титул твой, и деньги.

— Прекрати, — прохрипел Трофим. — Былого не вернуть. Сейчас я бы её и служанкой не взял. По миру пустил бы за долги, окаянную!

— Подожди-ка, — встрепенулся Евгений Петрович. — А где твой перстень?

Разглядывая пухлые пальцы брата, он не мог найти родового перстня, который переходил от отца к старшему сыну многие поколения.

— Ты его потерял? Или его украли?

Для Евгения Петровича этот перстень значил очень многое. С самой юности он трепетал при виде него на руке отца и бессмысленно мечтал однажды надеть его сам. Бессмысленно — потому что перстень должен был перейти старшему брату, которого Евгений, маленький Женечка, всегда обожал.

Разница в возрасте у них была огромной. Трофиму Петровичу было уже за сорок, а Евгению Петровичу едва стукнуло двадцать семь. Но отношения братьев сложились замечательные, потому что младший всегда был на стороне старшего.

Трофим Петрович к Евгению относился благосклонно. Ему нравилось видеть обожание в глазах брата. А ещё нравилось, что тот всегда готов постараться, если его об этом попросить. И денег одолжить, и дело раскрутить, и клиента найти, и о сотрудничестве договориться. У Евгения была отличная деловая хватка, и Трофим Петрович это очень ценил.

И сейчас толстяк чувствовал лёгкое удовлетворение, зная, что мерзкую Екатерину Евгений теперь в покое не оставит.

— Наверняка эта змея забрала мой перстень, — прохрипел он с трудом. — Она тут нынче вещички свои паскудные забирала и наверняка перстень наш утащила. Пойди к ней и забери!

Взгляд Евгения Петровича исполнился гневом. В правдивости слов брата он ни капли не сомневался. Была бы воля этой Катерины, она бы и полдома вынесла. Жадная, бессовестная, ужасно меркантильная — она всегда вызывала у него жгучее отвращение.

— Да, брат, не волнуйся, — поспешил утешить Евгений толстяка. — Я наведаюсь к ней. Она отдаст наш перстень, как миленькая! Ещё и заплатит за него приличную сумму. Ты говоришь, она требует части твоего имущества? Так вот не получит она ни гроша!

Трофим Петрович криво усмехнулся.

— Действуй, Женя, — произнёс он и устало закрыл глаза.

Я рассматривала нехитрый скарб местной Катерины Павловны и чувствовала себя странно. Личных вещей у неё оказалось совсем немного. Пара платьев, несколько чулок, сапоги, туфли, две шляпки, довольно тонкое пальтишко, зонт, две или три книги, набор для письма, буквально парочка драгоценностей. Я даже засомневалась, что камни в них действительно драгоценные, хотя кто их знает.

В памяти что-то шевелилось. Я чувствовала, что эти вещи были очень дороги Катерине, и испытывала лёгкую тоску.

Также мне выдали, по решению суда, небольшую компенсацию — три золотые монеты, которые даже для Марьи и Афанасия не казались целым состоянием. Но это было подспорье, на которое я могла опереться хотя бы некоторое время.

Марья в честь победы устроила целый пир. На столе стояли густые щи с мясом, румяная каша с маслом, печёная птица, хлеб, ломти солёного сала, миска с квашеной капустой и горшочек с мёдом.

Глаза Тимоши горели. Кажется, он очень давно не ел столько вкусного сразу. Я потрепала его по волосам и придвинула ближе тарелку с мясом.

— Смотри, не объешься, — шепнула в ухо и рассмеялась, когда он посмотрел на меня с удивлением.

Наверное, ребёнок никогда в жизни не ел вдоволь, не то, что объедался. Ну хорошо, я буду его контролировать.

Афанасий поднялся на ноги, совершил молитву, и мы принялись за еду. Всё было очень вкусно. Я чувствовала глубокое удовлетворение. Теперь можно начинать новую жизнь, так сказать, с нуля. И я была счастлива, что уже имею, пусть маленькую, но всё-таки опору под ногами.

После еды я помогла Марье прибраться со стола, хотя та всячески противилась этому. А потом мы принялись за вязание. Я показывала ей всё новые и новые узоры, и женщина приходила в полнейший восторг.

Но позанимались мы совсем недолго, минут пятнадцать, не больше, как вдруг во дворе послышался шум.

Тимоша, который в это время как раз бегал на улице, вбежал в дом, раскрасневшийся и запыхавшийся.

— Госпожа! — воскликнул он, глядя на меня испуганно. — Там, там… господин Терешков приехал.

— Что? — я вскочила на ноги, с ужасом представляя, как сюда войдёт Трофим Петрович.

Но мальчик мотнул головой.

— Нет, не ваш бывший муж, а другой… - он запинался. — Это его брат, ваш деверь, Евгений Петрович.

Деверь? Я нахмурилась. Что-то не припоминаю такого. В памяти будто пустота.

— Чего он хочет? — уточнила я.

Но мальчишка лишь пожал плечами.

— Я не знаю. Требует разрешения войти.

Я посмотрела на Афанасия, и тот послушно кивнул. Я тоже кивнула, понимая, что должна принять гостя, даже если ничего хорошего от него ждать не приходилось…

Но мы не успели пригласить его в дом — Евгений Петрович Терешков вошел сам…

Глава 10. Что между ними???

Евгений Петрович Терешков глубоко поразил меня своим внешним видом. Я ожидала увидеть дурную копию своего мужа, а вместо этого обнаружила высокого, широкоплечего и весьма привлекательного молодого человека.

У него были длинные тёмные волосы до плеч и безупречная аристократическая одежда с меховым воротником. Как только он вошёл, пространство вокруг будто наполнилось его присутствием, и мне резко перестало хватать воздуха.

Это было очень странное состояние, не поддающееся описанию. Разум отмечал какие-то непривычные детали в нём, а сердце колотилось быстро-быстро, будто в прошлом бывшая хозяйка тела имела к этому человеку крайне неоднозначное отношение.

Что со мной? Почему я будто теряю над собой контроль?

Однако взгляд, которым одарил меня Евгений Петрович, был убийственно холодным, так что меня буквально приморозило на месте. Я замерла, не сводя с него ошеломленных глаз, а сердце вообще начало отбивать чечётку.

Перед глазами пронеслись стремительные и туманные воспоминания, принадлежащие, очевидно, не мне: Евгений Петрович входит в дом брата, Евгений Петрович холодно здоровается, Евгений Петрович суров и строг… В общем, один сплошной негатив. Но при этом я различила в собственных чувствах отголосок чего-то… тёплого. Скрытой нежности, помноженной на досаду и тоску.

Боже, неужели местная Катерина Павловна была влюблена в этого человека?

Это открытие повергло меня в шок, хотя полноценные выводы делать было рано. Может быть, это что-то другое, в чём мне ещё предстоит разобраться.

— Мне нужно поговорить с тобой, — фамильярно бросил аристократ, категорически игнорируя Афанасия и его жену, будто они были мебелью.

Мне это сразу же не понравилось, и мои собственные чувства — возмущение и раздражение — легко перекрыли поток эмоций прежней хозяйки тела. Нежность растворилась без следа, и я наконец-то смогла трезво оценить обстановку.

Афанасий спохватился и, позвав Марью, вышел из собственного дома. Моё негативное впечатление о брате мужа только усилилось, потому что он повел себя с этими замечательными людьми, как с пустым местом.

Я демонстративно уселась на лавку, решив отплатить высокомерному наглецу той же монетой.

— Во-первых, прошу мне не тыкать, — поспешила заявить я. — А во-вторых, прошу закончить разговор побыстрее. У меня слишком много дел.

Замешательство, возникшее на породистом лице Евгения Петровича, доказало мне, что настоящая Катерина Павловна никогда не позволяла себе разговаривать с ним подобным образом. Но аристократ быстро справился со своими чувствами и вновь заледенел.

Он сделал несколько шагов вперёд, отчего мне пришлось сильнее задрать голову, и произнёс:

— Во-первых, — похоже, он меня передразнивал, — ты зря надеешься на уважение с моей стороны. Для этого нет никаких оснований. Ты всегда была девицей лёгкого поведения, которая искала претендентов в мужья по толщине их кошелька.

Он сделал короткую паузу и продолжил:

— Во-вторых, ты выслушаешь меня, несмотря ни на что, потому что словами я не разбрасываюсь, а они многого стоят. И в-третьих, ты можешь сразу же забыть о том, чтобы разбогатеть за счёт моего брата!

Его голос резко наполнился яростью и желчью.

— Ты едва не погубила его, и за это заплатишь! Денег не жди — их не будет. И немедленно верни перстень, который ты бессовестно украла у него!!!

Я смотрела на этого наглого мужчину и искренне не могла понять, как он может быть настолько грубым, циничным и противным. Сколько ненависти было в его глазах! За что?..

Я поджала губы и, скрестив руки на груди, произнесла:

— О каком перстне идёт речь? Я ничего не брала, так что прекратите обвинять меня в том, в чём я невиновна. Вы не имеете права мне грубить, даже если мы родственники…

— Какие к чёрту родственники?! — вспылил аристократ, и весь его лоск тут же слетел с него. – Ты мне никто!!!

Я увидела всю глубину его отвращения к Катерине Павловне и впала в ступор. Я предположила, что она любила его? Нет, это же полный бред! Как можно любить такого грубого и жестокого мужчину? Это невозможно.

Хотя… вдруг между ними всё-таки что-то было, и такое поведение Евгения Петровича — всего лишь последствие их ссор и размолвок? Например, Катерина выбрала не Евгения Петровича, а его брата, вот и взъелся он на неё…

Но от этой мысли сразу же стало мерзко. Нет, ничего девушка не выбирала. Чувствую это всей душой…

Но тогда в чем дело? Была ли между ними связь или нет?

Господи, а вдруг и ребёнок во мне тогда тоже от него?..

Эта мысль обожгла ужасом. Лучше бы от конюха, честное слово… хотя нет. Ни от кого. Все эти самцы и гроша ломаного не стоят, один хуже другого.

Но всё же… в чём правда? Как выудить её из памяти Катерины и быть в ней уверенной?

Я несколько мгновений рассматривала аристократа, не моргая, а после процедила сквозь зубы:

— Знаете, меня воспитывали всегда говорить правду и не брать ничего чужого. Судя по всему, вам в жизни подобного воспитания не хватает, потому что вы видите во мне то, чем больны сами. Повторяю вам ещё раз: я не брала чужой перстень, я не воровка, но раздел имущества к этому вопросу не относится. Если суд решит, что я имею право отсудить какую-то часть, значит, права у меня действительно есть. Или вы готовы обвинить суд в нечестии и некомпетентности? Тогда все претензии — не ко мне, а к нему. А сейчас я требую, чтобы вы покинули этот дом. И впредь не врывайтесь сюда без приглашения, иначе я с удовольствием спущу на вас собаку!

Сказав это, я встала на ноги. В глазах плескался вызов, и Евгений Петрович этот вызов заметил. Лёгкое замешательство мелькнуло в его чертах, но совсем ненадолго.

Похоже, моя речь его ничуть не впечатлила, потому что в тот же миг аристократ произнёс:

— Не думайте, что я оставлю вас в покое, Катерина… - о, неужели он всё-таки перешёл на «вы»??? — Вы угробили моего брата, буквально подвели его к могиле, поэтому я не позволю вам жить припеваючи за счёт нашей семьи! Не видать вам счастья, притворщица! Не видать…

С этими словами Евгений Петрович развернулся и поспешно вышел из дома, оставив после себя ощущение ненависти и аромат лаванды.

Я обессиленно плюхнулась на лавку, чувствуя, что мне становится дурно. Накатила тошнота, отчаянно застучало сердце. Я положила руку на живот и замерла.

— Малыш, всё будет хорошо, — прошептала одними губами. — Мы не поддадимся на угрозы этого страшного человека. Он никто!

А перед глазами вдруг возникла картина, как Евгений Петрович неторопливо снимает с себя рубашку, обнажая совершенное тело и шикарный пресс.

Я вздрогнула, ощутив накатившее непонятно что. В душе снова родилось то самое чувство, будто этот человек для Катерины что-то значил.

Но… не лучше ли обо всём этом забыть и начать жизнь с нуля?

Глава 11. Просьба законника...

Начать жизнь с нуля — это значит прошлое подвести под ноль, обнулить его, забыть о нём или даже не вспоминать. Воспоминаний прежней хозяйки тела и без того было крайне мало, а теперь всякий раз, когда они возникали в голове, я всячески отворачивалась от них внутри себя. Главное — смотреть вперёд.

Я очень активно взялась за вязание кружев вместе с Марьей. Во-первых, так было легче освобождаться от ненужных дум. Во-вторых, я жаждала развиваться. В-третьих, мне же нужно было чем-то заниматься.

Мария начала распродавать плоды нашей работы по знакомым. Брали охотно, она радовалась, но я понимала, что это малость по сравнению с тем, о чём теперь мечтаю. А мечтала я о великом: о создании собственного магазина или, ещё лучше, бренда, о том, чтобы построить настоящую компанию, занимающуюся созданием уникальных, прекрасных, эксклюзивных кружев.

В вещах бывшей Катерины Павловны нашла достаточно бумаги и даже два грифельных карандаша. Благодаря этому я смогла зарисовывать схему нынешних и будущих кружевных узоров. Мария заинтересовалась этими непонятными значками, и я подробно объяснила ей, как изображать ту или иную петлю. Она была в восторге, называя это буквами вязания.

Я посмеивалась и чувствовала удовлетворение. Наконец-то я не сижу на шее у добрых людей!

Мы стали одной семьёй, Тимошу они приняли как дорогого племянника. Афанасий очень заботился о нём, учил заниматься домашними делами, хотя мальчишка большую часть из них и так освоил в совершенстве.

Наконец немного оживилась торговля. Слава о наших кружевах стала распространяться по ближайшим посёлкам.

К нам стали приезжать не меньше трёх раз в неделю, чтобы купить тот или иной моток кружев. Я старалась не показываться приезжим на глаза. Не хотела, чтобы слава обедневшей аристократки, которая теперь живёт среди крестьян, разносилась по деревням, хотя женщины, которые приходили к Марье, всё время любопытствовали, откуда у неё такие красивые узоры и кто её научил. Марья по моей просьбе отмахивалась, говорила, смеясь:

— Секрет фирмы.

Да, это была моя фразочка. И хотя никто не понимал, что же такое «фирма», всех, как будто, это объяснение удовлетворяло.

Утренняя тошнота начала отпускать. Я была очень рада, что токсикоз оказался не слишком тяжелым. Всякий раз принося мне по утрам кислого молока, которое облегчало состояние, Марья с каким-то особенным выражением оглядывала мой ещё совершенно плоский живот и вздыхала.

Мне было неловко спрашивать её о детях, и однажды она заговорила сама. Сказала, что детей у них с Афанасием так и не получилось. И, наверное, уже не получится никогда. Ей было почти сорок, а она ни разу так и не забеременела. Это было её болью, и я искренне, от всего сердца, посочувствовала женщине.

Может, поэтому они так привязались к Тиму, что он по факту стал восприниматься ими как сынишка. Правда, Тимофей был с характером — всё время норовил доказать всем и каждому, что он взрослый мужчина и всё может. Афанасий часто журил его за это, говоря, что человеку следует быть скромным. А если уж он собирается быть героем, то геройство своё нужно делать тихо и неприметно, а не трубить перед собой.

Несколько раз я ходила к законнику, к Рябчикову. Спрашивала, как продвигается моё дело о передаче имущества от уже бывшего мужа. Мужчина уверял меня, что всё идёт прекрасно, подготовительные работы завершены, и уж Трофим Петрович теперь точно не отвертится.

Я жаждала получить это имущество, потому что хотела продать его и где-то найти жильё. Хотелось самостоятельности и возможности развиваться далее.

Недель через пять после суда Геннадий Филимонович неожиданно заехал к Афанасию посреди дня и позвал меня на разговор. Я вышла к нему, кутаясь в шаль. Удивилась, потом с надеждой подумала о том, что, возможно, моё дело уже подходит к концу.

Мужчина улыбался, выглядел хорошо одетым и воодушевлённым.

— Дорогая Екатерина Павловна, — торжественно произнёс он, а я приготовилась услышать прекрасную новость. — Нижайше прошу вас о помощи. Не могли бы вы сопровождать меня сегодня вечером на приём к барону Козловскому? Мужчинам нынче не принято приходить без дам, и я оказался в несколько затруднительном положении. Мне совершенно некого пригласить, а от этого во многом зависит моя репутация. Не могли бы вы помочь мне и сходить сегодня на этот приём?

Я вытаращила на него глаза.

— Простите, Геннадий Филимонович, но какой приём? У меня даже одежды подходящей нет, да и не умею я бывать на таких мероприятиях.

— Не скромничайте, Екатерина Павловна, — отмахнулся законник. — Я слышал, что до замужества, когда ещё ваш батюшка был жив, вы частенько блистали на званых ужинах, и отбоя от кавалеров у вас не было. Прошу вас, исполните мою просьбу! Я ведь помог вам, правда? — он улыбнулся. — Требую вознаграждения!

Говорил мужчина шутливо, но это была явная форма давления.

— О наряде не беспокойтесь, я уже всё подготовил.

Он указал на большую коробку, которую неподалёку держал кучер.

Я не смогла ему отказать, хотя вся эта ситуация мне ужасно не понравилась. Но Геннадий Филимонович сказал правду — он очень сильно мне помог. Как я могла оставить его, так сказать, в беде?

Поспешно искупалась в баньке. Когда уже в доме открыла коробку, то увидела нежное платье светло-кофейного оттенка. Оно было действительно прекрасным, хотя меня смутило довольно глубокое декольте. К нему прилагался тёплый меховой плащ, высокие сапожки и нитка жемчуга.

Марья ошеломлённо глядела на всё это богатство и не могла насмотреться.

— Какая ткань… какая обувь… — шептала она. — Я просто в восторге.

Но мне пришла в голову одна идея: почему бы не украсить это платье моими лучшими кружевами? Кажется, они сделают его еще более прекрасным и нежным, да и немного прикроют зону декольте. Марья быстро пришила кружево к лифу, и я просто влюбилась в этот наряд.

С замиранием сердца надела его и посмотрела на себя в мутное зеркало.

Красивая…

Я действительно выглядела очень хорошо. Чудесный цвет лица, большие глаза, аккуратная, хоть и очень простая причёска. Я даже не стала завивать локоны, просто уложила волосы высоко и заколола булавками. Всё было идеально, но на душе оставалось неспокойно.

В карете мы тряслись совсем недолго. Вскоре остановились перед воротами огромного особняка. Геннадий Филимонович выглядел очень важным, когда подавал мне руку, чтобы я могла выбраться, и на нас оглядывались.

Он взял меня под руку и повёл по аллее.

Геннадий Филимонович был похож на павлина, который очень гордится своим хвостом. В роли хвоста на сей раз была я. Мне стало смешно, и я едва сдерживала смех.

Ладно, причуды этого мужчины понять можно. Наверное, общество создаёт такое сильное давление, что людям просто-напросто приходится соответствовать.

В огромном зале, где уместилось несколько сотен человек, было очень душно. Плащ я отдала слуге ещё на входе, но теперь оголённые плечи щипало от чужих взглядов.

Быстрее бы это закончилось, и я вернулась домой…

Однако буквально через несколько шагов, оглядывая пеструю толпу аристократов, я наткнулась на знакомый и весьма недружелюбный взгляд.

Боже, этот человек тоже здесь!

Глава 12. Он не может быть отцом...

Как только наши взгляды с деверем встретились, я поспешила отвернуться, нацепив на лицо мягкую улыбку. Его настрой был мне очевиден, и лучший способ избежать неприятностей — стойко его игнорировать.

Геннадий Филимонович широко улыбался своим знакомым, останавливался, здоровался, представлял меня, но не называя фамилии. Просто «Катерина Павловна». Я отвечала вежливым кивком, всеми силами изображая беспечность и расслабленность. Правда, взгляды, которыми меня одаривали, очень нервировали, ведь платье действительно оказалось довольно-таки вызывающим.

Я украдкой разглядывала других дам и видела, что их вырезы на платьях гораздо более скромные. Постепенно начала испытывать раздражение по этому поводу. Почему законник принёс мне именно такой наряд — слишком фривольный и открытый для подобного общества? Так и знала, что надевать так не стоит. Лучше бы я сюда не приходила.

Хорошо, что хоть кружева нацепила. Они хоть немного улучшили вид.

Но сожалеть было уже поздно. Моя задача — продержаться столько, сколько смогу. Потом всегда можно сослаться на усталость или ещё что-нибудь и уйти отсюда, чтобы больше никогда не принимать подобных предложений. Вот и получается, что некоторые люди делают добро лишь затем, чтобы потом воспользоваться должниками в своих интересах. Насколько же Афанасий и Мария не такие — они творят добро ради Бога!

Когда мы обошли, может быть, половину зала и поздоровались с большинством присутствующих, Геннадий Филимонович наконец-то удовлетворённо выдохнул. Можно сказать, остался доволен своей спутницей и теперь готов был немножечко расслабиться.

— Посидите здесь, дорогая, — он усадил меня на диванчик, стоящий у стены. — Я скоро вернусь, мне нужно переговорить с некоторыми высокопоставленными людьми наедине.

Улыбка его была весьма милой и добросердечной, но мне стало противно. Зачем он посвящает меня в свои планы? Как будто я имею к нему какое-либо отношение. У нас сделка, не более того. Точнее, я просто отдаю долги. Мне неинтересны его личные дела…

Когда Геннадий Филимонович бодренько ушёл в сторону группы пожилых мужчин, я тоже облегчённо выдохнула. Что ж, небольшая передышка пришлась как нельзя кстати.

Однако не тут-то было.

Будто намеренно подкараулив меня, рядом появился Евгений Петрович Терешков собственной персоной. В руках, в отличие от остальных гостей, он ничего не держал — значит, не выпивает. Смотрел на меня озлобленным, прищуренным взглядом, хотя при этом на губах его играла презрительная усмешка.

— Что ж, ваша испорченность превзошла все мои ожидания, — произнёс он с откровенным отвращением. — На данный момент вы всё ещё жена моего брата — насколько я знаю, вы не разведены с ним — а уже щеголяете на приёмах с другими кавалерами? Не думал, что вы настолько бессовестная. Ни совести, ни стыда — готовы прыгнуть в постель к любому, даже к старику!

Я слушала это поношение с нарастающим возмущением. Кто он такой, чтобы тыкать мне носом в то, куда и с кем я прихожу? Я не делаю ничего предосудительного, веду себя прилично.

Хам!

От злости я не удержалась и язвительно бросила:

— Что вы попрекаете меня стариком? Как будто ваш брат был великим красавцем… И вообще, к чему всё это? Это откровенно не ваше дело, где я нахожусь и что делаю! Это месть? Но повторяю ещё раз: никакого перстня у меня нет, я его не брала. И если суд решит отдать мне причитающееся имущество после окончания брака, это будет справедливое решение — суда, а не моё личное.

— Месть вам? — Евгений Петрович презрительно рассмеялся. — Слишком много чести! Я просто констатирую факты, которые очевидны, и делюсь с вами своими наблюдениями. Например… для кого вы так вырядились? - Он красноречиво опустил взгляд в моё декольте. — Решили, что можете подцепить кого-то побогаче, чем даже ваш спутник? Вынужден вас разочаровать: все прекрасно знают, кто вы такая и как поступили со своим мужем. Не надейтесь, что кто-то позарится на потасканную, алчную бабёнку, коей вы, безусловно, и являетесь. И это ещё мягко сказано!

Я вспыхнула от ярости.

— А может быть, вы просто завидуете? — бросила ему гневно. — Тому, что я вся такая распрекрасная, досталась однажды не вам, а вашему брату! Иначе как объяснить ваше мерзкое поведение?

— Что??? — воскликнул Евгений Петрович, будто всерьёз оскорбившись. — Да чтобы я позарился на такую, как вы? Чур меня! Да я вас пальцем никогда не трону и на полметра к вам не подойду! Настолько вы мне омерзительны. Я предпочитаю проводить время в компании благочестивых девушек, а не таких отвратительных потаскух, как вы!

Сказав это и, будто бы удовлетворив свою ненависть, Евгений Петрович развернулся и широким шагом ушёл прочь.

Меня же подколачивало от гнева. Придурок! Наглец!!! Бывают же такие…

Однако в этом разговоре мне удалось узнать кое-что ценное. Я не просто так спровоцировала его на ответ. Мне важно было понять, было ли что-то между Катериной Павловной и этим мужчиной в прошлом. Судя по его словам — не было. Или он очень хорошо лжёт. Однако почему-то мне кажется, что это правда…

Он не может быть отцом моего ребёнка.

Тогда кто?

Впрочем, почему я опять об этом думаю? Разве это имеет значение? Воспитаю ребёнка сама…

Выдохнула. Так хотелось уйти отсюда поскорее, но нужно держать лицо.

Посидев еще немного, я поднялась на ноги и повернулась к окну.

За стеклом медленно падал снег. Он мягко укрывал просторный двор и крыши хозяйственных построек. Город вдалеке светился бледными огнями, чужой и холодный, совсем не похожий на тот мир, который я знала прежде. Над ним раскинулось тёмное зимнее небо, глубокое и спокойное.

Да, путешествие в другой мир оказалось полным великих испытаний. Мало того что изгнанная и беременная, да к тому же ненавидимая всеми…

— А вот и она, — раздался сзади женский голос. — Простите…

Я развернулась и с легким удивлением уставилась на трех пожилых женщин, которые разглядывали меня с любопытством.

— Простите, барышня, что потревожили, — произнесла одна из них, мило улыбаясь, — но у меня с подругами завязался спор. Я утверждаю, что эти кружева, — она указала на моё платье, — привезены из-за границы. Люся считает, что такие узоры плетут на юге нашего княжества. А Зина уверяет, что это работа местных мастериц. Не могли бы вы просветить нас, чьих это рук дело?

Несколько мгновений я разглядывала женщин с удивлением. Их действительно интересовали исключительно кружева?

Глава 13. Неприличное предложение...

Баронесса Софья Андреевна Голицына и её подруги, Людмила и Зинаида, действительно интересовались исключительно кружевами. Они так восхищались ими, так вздыхали, что я невольно умилилась.

— Милочка, так расскажите, пожалуйста, как нам приобрести нечто подобное?

Я несколько растерялась, но сердце застучало быстрее. А ведь передо мной открывались возможности. Значит, этот приём оказался для меня не таким уж пустым делом.

Мыслительный процесс заработал на полную катушку. Если я приобрету богатых клиентов, мне откроется путь в высшее общество, а это уже попахивало удачей.

Я мило улыбнулась и произнесла:

— Уважаемые дамы, конечно же, я могу поделиться с вами контактами. Чтобы упростить весь процесс, я буду выступать посредником между вами и вязальщицей. Вы можете передавать мне свои заказы и пожелания, и всё будет выполнено в наилучшем качестве.

Женщины переглянулись.

— Правда? Вы будете заниматься посредничеством? Почему?

Вопрос был закономерен.

Я улыбнулась шире:

— Эта рукодельница — настоящий бриллиант для мира моды. Мне не хотелось бы, чтобы о ней узнали раньше, чем она определится, с кем будет сотрудничать. Ну, вы понимаете…

— Понимаем, — протянула Софья Андреевна, лукаво улыбнувшись. — Что ж, ваше право. Если вы действительно единолично открыли такой талант, значит, вам её и курировать. Давайте встретимся где-то через месяц. К этому времени мы с подругами решим, какие именно украшения и изделия хотим видеть в своём гардеробе.

Я, конечно, немного огорчилась, что ждать придётся ещё целый месяц, но всё равно это было замечательное и перспективное дело.

Мило поболтав с женщинами ещё некоторое время, я наконец попрощалась с ними и вернулась на своё место.

Оставшаяся часть вечера прошла довольно скучно и обыденно. Деверя я мельком видела то здесь, то там, но он уже не обращал на меня никакого внимания, и это, честно говоря, радовало.

Всякий раз, когда я глядела на него, меня начинали разрывать слишком противоречивые чувства. Я нынешняя его совершенно не переваривала: хам и грубиян. Но что-то во мне, оставшееся, видимо, от прежней хозяйки тела, трепетало всякий раз, когда мои глаза останавливались на его лице. И это раздражало больше всего.

Как? Как можно было влюбиться в подобного человека? Он же просто отвратительный!

Наконец часы пробили полночь, и я начала всерьёз задумываться о том, чтобы покинуть приём. Думаю, дело своё я сделала: перед глазами многочисленных аристократов показалась. Дальше уж Геннадий Филимонович как-нибудь разберётся сам.

Конечно, стоило бы его найти и сообщить об этом. Правда, как я буду добираться обратно? Можно воспользоваться его же каретой, а потом вернуть её. Заплачу кучеру из своих сбережений — и все дела.

Решив это, я встала со своего места и начала прогуливаться по залу в поисках своего спутника.

Но его нигде не было.

Я нахмурилась. Может быть, вообще ничего ему не сообщать? Но от него всё-таки зависел исход моего дела, а я не могла пренебрегать мужчиной без веской причины. Всё-таки нужно его найти.

Я даже начала расспрашивать слуг, не видели ли они законника. Наконец один из них сообщил, что несколько минут назад Геннадий Филимонович направлялся в малую гостиную для приватных бесед, расположенную в боковом крыле особняка.

Я вышла из зала в полутёмный коридор. Здесь было заметно тише: гул приёма оставался позади, а под ногами мягко поскрипывал деревянный пол. Я прошла мимо нескольких закрытых дверей, уже собираясь повернуть назад, как вдруг одна из них распахнулась.

Из комнаты вышел Геннадий Филимонович.

Увидев меня, он оживился и даже всплеснул руками:

— Дорогая Екатерина Павловна! Я как раз шёл искать вас. Да-да, именно вас!

В голосе его прозвучала какая-то фальшивая радость. Я уже открыла рот, чтобы сообщить, что собираюсь уезжать, как он вдруг добавил:

— Знаете, я не очень хорошо себя чувствую. Хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз. Всплыли некоторые нюансы по поводу нашего с вами дела… о разделе имущества вашего мужа. Давайте пройдём в эту комнату. Обсудим всё без суеты, без лишних ушей.

Мне это предложение не понравилось, но повод был достаточно серьёзным.

Я помедлила лишь мгновение, а затем вошла вслед за Геннадием Филимоновичем в помещение.

Законник усадил меня на диван и сам уселся рядом — слишком близко, как мне показалось, и я осторожно отодвинулась в сторону.

— Итак, я вас слушаю, — произнесла напряжённо. — Хотелось бы закончить этот разговор побыстрее.

Я попыталась намекнуть на то, что спешу, но Геннадий Филимонович с жаром перебил меня:

— Ах, дорогая Катерина Павловна, я хотел сказать, что сегодня вы выглядите просто ослепительно! Насколько же унылы, скучны и безлики все дамы на этом приёме по сравнению с вами…

Столь яркая и неуместная лесть заставила меня поморщиться. Он что, пьян?

По блеску глаз можно было предположить, что Геннадий Филимонович набрался, хотя внешне определить его состояние всё-таки было трудно. Может быть, дело в полумраке или в том, что я просто не знаю его как человека. Но мне захотелось отодвинуться ещё дальше.

— Давайте перейдём к делу, — попросила напряжённо.

И мужчина сразу спохватился:

— Да-да, конечно. Итак, должен вам сообщить, что возникли некоторые сложности с этим делом. Вы знаете, у вашего мужа… бывшего мужа - до вашего развода осталось всего ничего… очень много связей. Он подключил их, поэтому некоторые чиновники стали чинить препятствия в этом вопросе. Мне придётся вложиться материально, и не единожды, чтобы продвинуть ваше дело и привести его к успеху. А я, знаете ли, человек хоть и зажиточный, но не сверхбогатый. Мне, знаете ли, нужны гарантии, что эти средства не пропадут зря…

Меня посетило дурное предчувствие. Что за странное вступление?

— Вы можете поконкретнее? — произнесла строго.

В этот момент мужчина резко придвинулся ко мне ближе, так что мы соприкоснулись коленями. Он схватил меня за обе руки и потянул на себя.

В первое мгновение я даже не смогла сориентироваться и не вырвала руки обратно — настолько была шокирована.

А Геннадий Филимонович весь переменился в лице, глаза ярко засверкали, и он, захлебываясь от эмоций, зашептал:

— Дорогая Екатерина Павловна, вы просто удивительно красивая женщина! Думаю, мы сможем договориться с вами о том, что устроит нас обоих. Вы в бедственном положении — бедная, несчастная, разведённая женщина. Вы же знаете, что с таким статусом мужа вам точно не найти. Всё, что вам светит, — это место какой-нибудь содержанки. Но, учитывая репутацию вашего бывшего мужа, никто не станет с вами связываться, поверьте. А вот я… я могу стать очень-очень удобным для вас партнёром. Заплачу за весь ход вашего дела. Добьюсь, чтобы вы получили максимально много средств от Трофима Петровича. Буду одевать вас в шелка, одаривать золотом. Только станьте моей! Это будет незабываемое время для вас. Время, когда вы будете блистать на балах, когда будете опираться на крепкое плечо настоящего мужчины. Посмотрите на меня — я гораздо лучше, чем ваш бывший муж. Вы должны сравнить и, безусловно, оценить это!!!

Он выпалил всё это на одном дыхании, а я наконец возмущённо вырвала руки из его пальцев.

— Да как вы смеете! — прошептала я. — Предлагаете мне стать вашей любовницей? Шантажируете меня исходом дела?

Услышав эти слова и разглядев выражение моего лица, Геннадий Филимонович сразу помрачнел. Глаза его снова блеснули, но теперь — злобно и непримиримо. Он сжал губы, сразу став похожим на разгневанного гнома, и презрительно бросил:

— Это не шантаж, а констатация факта. Вам никто не поможет, кроме меня. Вы нигде не найдёте такого дурака, который стал бы вкладывать свои средства в дело ненадёжного клиента. Если вам не помогу я, вы останетесь без гроша в кармане. Так и будете проживать у крестьянина на шее. Станете крестьянкой в тот же миг, как только я закрою ваш вопрос! Более того, как только кто-то из этих господ узнает, что вы нищая, как базарная баба, никто даже не захочет смотреть в вашу сторону. У вас вообще нет альтернатив, кроме меня. То, что я вам предлагаю, — великая милость. И вы должны хвататься за моё предложение как за единственную возможность выжить. Так что предлагаю не упираться, милочка, и не строить из себя недотрогу. Вы были замужем. Что такое жить с мужчиной, вы прекрасно знаете. Так что будьте добры, не упорствуйте. Не надо быть гордячкой. Если уж разводитесь с мужем, станьте покладистой — и весь мир будет у ваших ног!

Внутри меня всё кипело от отвращения и ярости. А ведь человек казался весьма положительным. Я ведь доверяла ему. Боже, какая низость — шантажировать женщину, попавшую в подобные обстоятельства!

Мне стало настолько противно, что я готова была плюнуть в эту разожравшуюся физиономию.

Вскочила на ноги и, глядя на него сверху вниз, гневно процедила:

— Я не собираюсь платить своим телом за вашу работу. У нас был договор. Вы выигрываете дело, а я отдаю вам приличную часть тех средств, которые ко мне придут. Но вы стали слишком жадным, Геннадий Филимонович. Не надо давить на жалость и пугать меня трудностями. Думаете, я не проживу без покровителя? Глубоко ошибаетесь! Очень глубоко… Если не одумаетесь и не прекратите вести себя по-свински, значит, мы с вами быстро распрощаемся.

Сказав это, я развернулась и поторопилась к двери.

Геннадий Филимонович бросился за мной.

Он успел схватить меня за руку, но я вывалилась в коридор, пытаясь оттолкнуть его. Он вцепился в меня, как репей, споткнулся на нетвёрдых ногах, упал на одно колено, но всё равно не отпустил мою руку.

— Катерина Павловна, — взмолился он, будто на колени встал намеренно, — прошу вас, не будьте такой категоричной. У нас всё получится, вот увидите! Это будет замечательно…

Я не могла поверить, что не разглядела в этом человеке настолько подлую натуру.

И тут рядом раздался презрительный голос:

— Ах ты ж… девка продажная! Устраиваешь шуры-муры прямо в чужом доме??? Разведись с моим братом, а потом вытворяй что хочешь!!!

Я резко развернулась, пытаясь вырваться из хватки Геннадия Филимоновича, и наткнулась на разъярённый, просто взбешённый взгляд своего деверя.

Евгений Петрович был похож на медведя, готового вот-вот броситься на жертву и разорвать её в клочья.

Я не успела опомниться, как он схватил меня за руку и потащил за собой, оставляя Геннадия Филимоновича стоять посреди коридора на одном колене и беспомощно смотреть нам вслед.

— Отпустите меня! — закричала я, пытаясь вырваться.

— Ну уж нет! — процедил Евгений Петрович. — Я не позволю марать имя своего брата и втаптывать его в грязь. Я лучше запру тебя где-нибудь, пока ваш развод не состоится. А потом падай куда хочешь! Хоть в яму, хоть в саму преисподнюю, где тебе самое место!!!

Не успела я очнуться, как оказалась затолканной в карету. Туда же уселся деверь – прямо напротив, и карета покатила прочь, оставив празднество и мой плащ позади.

— Куда вы меня везёте?! — прохрипела я внезапно севшим голосом.

— Поживёшь в моём доме узницей, — бросил Евгений Петрович злобно, — пока развод с моим братом не войдёт в законную силу. Я не позволю тебе шляться по мужикам, пока ты носишь его фамилию!

Я замерла, пытаясь переварить услышанное. Что-то не вмещалось в моей голове.

Как мне кажется, деверь не совсем честен со мной. И смотрит он как-то странно, честно говоря…

Боже, этот взгляд... Он по-прежнему волнует меня. Точнее, ту часть меня, которая осталась от прежней Катерины Павловны.

Но я это ненавижу!!!

— Если вы немедленно не отпустите меня, - процедила сквозь зубы, - я посажу вас в темницу за похищение!..

Глава 14. Сбегу!

Он запер меня.

Евгений Петрович притащил меня в своё мрачное поместье, находящееся буквально в центре столицы, и запер в одной из спален, не оставив даже свечи. Перед этим мне с презрением было предложено лечь и поспать, «чтобы дурь из головы выветрилась». Я даже не успела достойно ответить — он ушел хлопнув дверью, и теперь меня душила ярость.

Да как вообще можно так обращаться с человеком? Я ему что, собственность? Или тот факт, что я была женой его брата, даёт ему право так себя вести? Или дело в том, что я женщина? Женщины в этом мире бесправны?

Хотелось рвать и метать. Хотелось кричать от собственного бессилия, но я не позволяла себе впадать в подобные крайности. Это всегда проявление слабости. Сильные способны успокоиться и трезво обо всём поразмыслить.

Успокоилась. Начала размышлять.

Если я буду поступать на эмоциях, ничего хорошего не выйдет. Мне кажется, Евгений Петрович, будь он неладен, будет только счастлив, если увидит меня в подобном состоянии. Ухмыльнётся и назовёт меня истеричкой или кем-нибудь подобным.

Я должна уйти отсюда! Не знаю как, но я не позволю ему держать меня взаперти. Тимоша будет волноваться, Афанасий тоже, Марья — так вообще. Боже, а ещё утренняя тошнота. Что я буду с ней делать?

Представила, как переживу подобное без простокваши, заботливо поданной Марьей, и мне стало дурно уже сейчас.

Так, нужно что-то делать. Без паники. Нужен план.

План так и не сформировался, но я резко успокоилась. Почему-то интуитивно чувствовала, что обязательно смогу выкрутиться и обмануть этого жуткого наглеца.

Решив так, я действительно легла в кровать, прикрылась одеялом и уснула. Мне нужны силы. Силы, чтобы достойно встретить завтрашний день и его вызовы.

Наутро я проснулась с рассветом — наверное, проспала всего часа три. Поднялась, чувствуя необычайную бодрость. Правда, через некоторое время действительно начало подташнивать.

Я выпила воды из кувшина, стоявшего на столе. Не сильно помогло, но я глубоко и тяжело вдыхала, приказывая себе держать себя в руках.

Где-то через час послышался осторожный стук в дверь, ключ в замке повернулся, и в комнату вошла служанка. Я, напрягшаяся для отражения любой атаки, немного расслабилась.

Служанка — это мой шанс.

Мгновенно изобразила нужное выражение на лице: кислое, огорчённое, будто сейчас разревусь от ужаса.

— Помогите мне!

Я двинулась навстречу девушке, изрядно её напугав.

— Мне срочно нужно поесть, мне плохо! Пожалуйста, принесите чего-нибудь. Может быть, чашку молока, простокваши или ещё чего-то подобного. Мне очень-очень тяжело.

Девушка растерялась. Похоже, ей действительно приказали обо мне позаботиться, но она не ожидала, что я обрушу на неё такие умоляющие просьбы.

— Хорошо, госпожа, — поспешно сказала она. — Сейчас… сейчас я приду.

— Нет-нет! - я подбежала и схватила её за руку. — Пойдёмте на кухню вместе. Я уже не могу терпеть…

Девушка снова смутилась. Она была растеряна, не зная, как поступить, но всё-таки кивнула, решив, наверное, что я никуда не денусь, так как буду находиться рядом с ней.

Мы вышли из комнаты и пошли по широкому коридору. К кухне добрались нескоро — поместье оказалось огромным. Вчера в темноте я толком его не разглядела.

Здесь суетилась парочка слуг. Завтрак ещё даже не начали готовить, и это хорошо — боюсь, от всевозможных запахов мне стало бы совсем нехорошо.

Девушка быстро нагрела молока в печи и протянула чашку. Я выпила его залпом и сразу почувствовала облегчение. Желудок наполнился, тошнота начала отступать.

Я вернула чашку служанке с улыбкой, а потом снова состроила умоляющее выражение.

— Скажи, милая, где мы находимся? Ваш хозяин был слегка нетрезв вчера и привёз меня сюда по ошибке. Я бы хотела знать, как далеко это от моего дома.

Девушка помрачнела. Похоже, Евгений Петрович запретил ей что-либо мне рассказывать.

— Простите, госпожа, — произнесла она, — но… господин приказал только ухаживать за вами, а общаться запретил.

Что ж, я так и знала, подумала я, но улыбка стала шире.

— Ну что ты, конечно, я понимаю. Не буду тебя напрягать. Просто в моей комнате так душно. Где мне можно подышать свежим воздухом, прежде чем я вернусь туда?

— Можно выйти на балконную террасу, — произнесла она. — Здесь, на втором этаже.

Мы поднялись по лестнице и свернули на второй этаж. Через несколько поворотов я оказалась на балконной террасе, открывавшей вид на окрестности.

Город жил своей жизнью — гудел, шумел, перекликался десятками звуков. Стук колёс по мостовой, крики извозчиков, лай собак, звонкие голоса торговок, хлопанье дверей, скрип телег — всё это сливалось в плотный, живой гул столицы.

Воздух освежил и прояснил разум.

Девушка мялась позади меня, и я, обернувшись, беспечно сказала:

— Не могла бы ты принести мне какой-нибудь плед? Здесь довольно холодно.

— Да, конечно.

Девушка бросилась исполнять приказание, а я тут же развернулась к двери.

Это мой шанс. Наверное, единственный.

Подхватив юбки, рванула следом, но побежала в противоположную сторону. К счастью, служанка направилась к другому крылу.

Я, ступая на носочках, чтобы не производить ни малейшего шума, подбежала к лестнице и спустилась вниз. Холл был пуст — на счастье. Поэтому я беспрепятственно оказалась во дворе.

Через главные ворота мне не пройти — у входа наверняка охрана. Значит, должен быть чёрный вход для слуг.

Я оббежала здание. Боже, какое оно огромное! И действительно оказалась на заднем дворе.

Неприметная калитка открылась легко, безо всяких премудростей, поэтому мне не составило труда оказаться за оградой.

Я рванула вперёд, напугав пару крестьянок, переходивших дорогу. Скрылась за следующим зданием — и только здесь перевела дух.

Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, но душа ликовала.

Мне удалось! Я сбежала прямо из-под его носа!

Ух, негодный Евгений Петрович! Ты у меня ещё попляшешь, только попадись на пути! Я тебе подобного отношения никогда не прощу.

Злость придала сил.

Я прошла ещё половину улицы, прежде чем позволила себе поймать пустую двуколку. К счастью, несколько монет всегда были при мне.

Заплатила извозчику, и он довёз меня к дому Афанасия и Марьи.

Когда вошла в дом, первым ко мне бросился Тимошка. Он схватил меня за руку, глядя в лицо испуганными глазами.

— Госпожа, где вы были? Мы так испугались! Вы не вернулись, как обещали. после полуночи. Афанасий ездил на пир, но там сообщили, что вы уже уехали. Он и сейчас ищет вас по городу, а вы здесь!

Я почувствовала, как сердце наполняется гневом на негодного Евгения Петровича, заставившего моих дорогих друзей волноваться.

— Не волнуйся, Тимоша… - подавила в себе гнев, чтобы спрятать яростный блеск в глазах. — Такого больше не повторится, будь уверен. Теперь я буду предельно пунктуальной и осторожной во всём.

И в тот же миг пообещала себе, что никогда больше не поверю ни одному мужчине на свете.

И законник Геннадий Филимонович, и этот Евгений Петрович — отныне мои лютые враги…

Глава 15. Перспектива...

Я не призналась Афанасию в похищении — не хотела беспокоить. Нет уж, с этим негодником Евгением Петровичем я как-нибудь разберусь сама. И больше никаких приёмов, мне там делать нечего, по крайней мере, под ручку с каким-нибудь кавалером. Однако хотелось бы через месяц обязательно повидаться с Софьей Андреевной Голицыной. У меня большие надежды на серьёзный заказ.

С того дня жизнь потекла своим чередом. Мы с Марьей много вязали. Я старалась изо всех сил, хотя мне стыдно было признаться своим друзьям, что никакого имущества теперь не будет. В то, что законник продолжит работать над моим делом и добьётся раздела имущества бывшего мужа, я уже не верила. Но легко перевернула эту страницу. Хочу забыть обо всём.

Взлечу с нуля!!! Эти слова поддерживали меня всякий раз, как начинало наваливаться огорчение. С нуля можно даже империю построить, если постараться и захотеть!

За неделю мы продали столько кружев, сколько Мария в прошлом продавала за четыре месяца. Она была в восторге и неустанно меня благодарила. Но мне этого было, безусловно, мало, а время тянулось так медленно.

Погода начала изменяться. И хотя ещё вовсю лютовала зима, приход весны обещал быть скорым. Иногда по вечерам я выходила на порог, чтобы полюбоваться звёздами. В эти моменты невольно, машинально, клала руки на живот, будто пытаясь почувствовать присутствие своего ребёнка. Да, я воспринимала его исключительно своим и даже не чувствовала, что нахожусь в чужом теле. Жизнь местной Катерины Павловны стала моей собственной жизнью, и я понимала, что будет очень-очень нелегко. В такие моменты мною овладевала решимость добиться хоть чего-то значимого, пока дитя еще не родилось. Мне нужны заказы, нужно развитие. Как быть? Я должна разузнать о том, насколько этот бизнес развит в этом княжестве!

Помощь пришла с неожиданной стороны. Как-то раз мы с Марией спешили на рынок с утра. Сбыть часть кружев можно было у одного торговца, продающего ткани. Мы решили идти через центр, там, где высились огромные магазины с яркими вывесками.

В одном из них на витрине я увидела роскошное платье, сшитое, казалось, из одних кружев. Свадебное, похоже, — подумала я и остановилась, разглядывая его. Сразу же обратила внимание на структуру узора. Простая, крайне простая, даже примитивная. Не хватает нежности. Угловатая. Не доведённая до совершенства, но, возможно, это вершина местных возможностей.

— Давай зайдём, — бросила я Марии, но она смутилась.

— Простите, госпожа, но я не могу.

— Почему? — удивилась я, внимательно разглядывая её лицо.

— В такие магазины крестьянок не пускают, нас выгонят с позором. Я не хочу этого.

Во мне взыграло возмущение.

— Пойдём. Никто нас не выгонит. Я не позволю!

Я потащила её за собой. Может, не стоило, конечно, но мне было противно от мысли, что кто-то может повести себя с нами таким образом.

Колокольчик на двери зазвенел в тот миг, когда мы открыли тяжёлую дубовую дверь. Вошли в магазин, сразу же окунувшись в яркий цветочный аромат. Здесь, конечно, было очень богато: вдоль стен стояли высокие зеркала в позолоченных рамах, на манекенах красовались готовые платья, в застеклённых шкафах лежали рулоны дорогих тканей, ленты, кружева и коробки с фурнитурой. Здесь продавали готовые платья, здесь же можно было заказать особый наряд по меркам.

Из-за прилавка тут же вышла дама. Одета она была в строгое тёмное платье с кружевным воротником, волосы убраны в аккуратный пучок, а на переносице поблёскивали тонкие очки. Но, как только она разглядела наше небогатое одеяние (по крайней мере Мария выглядела той, кем была по сути), женщина нахмурилась.

— Простите, — произнесла она, ничуть не раскаиваясь. — Если вы спросить по поводу вакансии уборщицы, то это место уже занято, — бросила она презрительно.

— Нет, мы не для этого! - я постаралась улыбнуться. Мария же буквально спряталась за моей спиной, стараясь не показываться работнице магазина на глаза. Я держалась независимо и, наоборот, смотрела на женщину пристально и несколько высокомерно, показывая, что с собой вести себя грубо не позволю. Та слегка стушевалась под моим взглядом и стала немного мягче.

— Что вам надобно? Для чего пожаловали?

— Я хотела бы узнать, почём у вас моток кружева? Метров на пять.

Женщина удивилась и сообщила о том, что кружев у них аж десять видов, цены, соответственно, разные, зависят от толщины и качества нитей. Я попросила показать все десять, и женщина неохотно вошла за прилавок.

Рассматривая эти мотки, я понимала, что у меня есть все шансы добиться многого. Кружева казались тонкой работой, но отчего-то в этом мире рукодельницам отчаянно не хватало вдохновения и фантазии. Всё сводилось к каким-то геометрическим фигурам или однотипным цветочным мотивам. Кружева, по сути, были похожи друг на друга и отличались только по ширине и количеству завитков. А ведь можно создать что-то настолько оригинальное, что будет отличаться от этих образцов полностью.

— Ну что, вы будете покупать или нет? — наконец продавщица потеряла терпение.

— Знаете что? — произнесла я со снисходительной улыбкой. — Эти кружева несколько простоваты для меня. В одной лавке на рынке я видела кружева гораздо лучшего качества. Пожалуй, куплю что-нибудь там.

Это был удар ниже пояса, понимаю. Женщину перекосило. Она бросила на меня гневный взгляд и воскликнула:

— Что вы городите? У нас самое лучшее кружево! Его создают лучшие кружевные артели нашего княжества! Вы решили посмеяться надо мной? Уходите немедленно!

Я развернулась и, подхватив Марию под руку, пошла к выходу, однако, поразмыслив, всё-таки бросила напоследок через плечо:

— Имейте в виду, что у вас существует ещё не очень прославленный, но серьёзный конкурент. Готовьтесь побороться за своё место!

После этих слов мы выскочили из магазина, и я почувствовала небывалую радость. Кажется, победа уже в моих руках. Вот серьёзно, я смогу создать что-то особенное, когда открою этому миру все возможности человеческой фантазии. Платья станут намного милее и наряднее, когда будут одеты в мои кружева.

Мария глядела на меня с непониманием, и, когда я поймала её взгляд, то заметила в глубине её глаз удивление и восхищение.

— Что такое? — уточнила я с улыбкой.

— Вы так сияете! Знаете, у вас такое особенное лицо, особенный взгляд! Мне иногда кажется, что вы буквально пришли с неба…

— Ну что ты! — рассмеялась я. — Не совсем с неба. Просто из другого мира.

Это было подано как шутка, хоть шуткой не было. Мария рассмеялась и с удовольствием сжала мою руку покрепче.

— Ваше кружево лучше, чем в том магазине, — с довольством произнесла она. - Даже аристократки не могут похвастаться такой красотой, которая теперь есть у нас!

— Это точно, — произнесла я с улыбкой. — Скоро у нас не будет отбоя от клиентов, вот увидишь!

— Знаю, — ответила Мария уже серьёзно. — Потому что вас не остановить никому…

Глава 16. Невестка раздражающая и... красивая

— Как сбежала?

Евгений Петрович смотрел на плачущую служанку яростным взглядом.

— Ты оставила её одну, и она сбежала? Как ты могла?

Девушка всхлипнула и отступила назад.

— Простите, господин… Госпожа казалась такой кроткой и послушной. Я вышла всего на несколько мгновений, чтобы принести теплую накидку. Она хотела постоять на террасе и посмотреть на город. Я не думала, что она исчезнет. Но, когда вернулась, госпожи уже на месте не было.

— Ты весь дом проверила? Может, она где-то прячется?

— Нет, нет, её здесь нет, — ответила девушка удручённо. — Мне мальчишки со двора сказали, что видели, как какая-то дама выскочила через чёрный вход на улицу и скрылась.

Евгений Петрович готов был рвать и метать. Он был так зол, что хотелось рушить всё, что попадется под руку, но молодой человек сдержался. Служанка и так была напугана до смерти. Он жестом её отпустил. Нет смысла наказывать — девчонка неопытная. Он сам виноват, что отдал распоряжение заботиться о Катерине Павловне именно ей. Надо было приставить к ней солдата.

Служанка стремительно ретировалась.

Евгений Петрович замер, глядя в окно и испытывая мучительное ощущение унижения. Какая хитрюга! Ишь, как обвела его вокруг пальца! Когда она только успела?

Бывшая невестка всегда была хитрой и алчной, но чаще всего выглядела инфантильной и никчёмной. В таком человеке удивительным образом сочетались предприимчивость и лень. Всё, чего эта дамочка желала, — так это жить за чужой счёт и жить хорошо.

Однако Евгений Петрович не мог не отметить, что в последнее время стал различать в ней совершенно другие черты. Может быть, он всё это время был слеп к ней? Или же она хорошо притворялась?

Перебирая в уме эпизоды их последней встречи, он вдруг поймал себя на том, что еще тогда посчитал девчонку неожиданно привлекательной. Впервые в жизни. Правда, подумал он об этом в таком контексте, что мужчины не зря западают на её личико. Было время, когда её красоту воспевал брат Евгения, Митрофан. Сам же Евгений Петрович не видел этой красоты в упор. Да, смазливая, но смазливость-то противная! Да, глазёнки большие, но глупые, как у оленихи. А повадки — просто смотреть противно!

Однако что-то изменилось с тех самых пор, как Катерина Павловна устроила бунт и покинула мужа. Слишком смелой стала, слишком независимой. Во взгляде исчезла глупость, появилось дерзновение, которое раздражало ещё больше. Лучше бы она строила из себя тупую!

А сейчас сбежала. Ввела в заблуждение служанку, каким-то образом нашла дорогу посреди чужого поместья, не побоялась остаться посреди улицы одна, хотя Евгений Петрович всегда считал девицу крайне изнеженной. А может, она и вовсе заблудилась, отправившись куда-нибудь в трущобы?

От этой мысли ему стало неприятно. Там её быстро оприходуют, церемониться не станут.

Но… зачем ему об этом думать? Неужели совесть начинает обвинять в том, что он притащил её в свой дом? Ну а как можно было не притащить? Она же флиртует с мужчинами налево и направо, позоря фамилию, которую ещё носит!

Его дико разозлила сцена в коридоре, когда она выскочила из комнаты вместе со своим любовником. Он стоял перед ней на коленях, подумать только!

Фу, какая мерзость! Надо же, нашла себе старика. Впрочем, кто на неё ещё позарится?

Теперь понятно, чем эта Катерина заплатила законнику за то, чтобы он защищал её в суде, — своим телом.

Евгения Петровича начало трясти от ярости, и он поспешно выскочил из поместья, желая во что бы то ни стало её вернуть. Но прежде ему нужно было в одно место — поговорить с другом. Для разговора с другом он не стал брать карету, здесь было недалеко. Выйдя на просторную улицу, он стремительно направился вперёд.

Однако вдруг неподалёку от него из одного магазина выскочили две женщины. Выскочили стремительно, вслед им понеслись проклятия, а они смеялись, как сумасшедшие.

Евгений Петрович остолбенел, в одной из них узнав Катерину Павловну собственной персоной. Она выглядела такой счастливой, непринуждённой, держала под руку женщину постарше, одетую в крестьянский наряд. Они выглядели как близкие подруги. Евгений Петрович узнал вторую. Та самая крестьянка, в доме которой Катерина Павловна теперь обитала.

Значит, невестка не потерялась, значит, ей ничего не угрожает. Она беспечно разгуливает по улицам, смеётся, улыбается, как ни в чём не бывало, пока её муж, доведённый ею до приступа, медленно угасает в своей кровати.

Скверно!

Евгений Петрович решительно направился вперёд и схватил Катерину Павловну за руку до того, как она заметила его приближение. Молодая женщина вскрикнула и повернулась к нему с испугом, но, разглядев, кто перед ней, нахмурилась. Попыталась вырвать свою руку из его хватки и процедила сквозь зубы:

— Отпустите меня немедленно, или я закричу.

— Кричи сколько угодно, — презрительно бросил молодой человек. — Никто тебе не поможет. Ты сейчас никто.

— Вы так думаете? — ответила она нагло. — Если я объявлю, что вы пытаетесь изнасиловать меня, думаю, равнодушным не останется никто.

От такого заявления Евгению Петровичу стало не по себе, и он машинально отдёрнул руку. Да, она способна на такое. Способна обвинить в том, чего не было и в помине.

— Нам нужно поговорить, — угрюмо бросил он, заведя руки за спину.

Молодая женщина вздёрнула бровь.

— С чего вдруг я должна разговаривать с тем, кто ведёт себя как последний преступник?

Её глаза яростно пылали, щёки залились румянцем гнева, и в этот момент Евгений Петрович поймал себя на том, что удивлённо рассматривает её лицо. Какое это было лицо! Совсем не такое, каким он помнил его в прошлом. Болезненная бледность сменилась здоровьем. Хитрый и лукавый взгляд притворщицы стал прямым, честным и решительным.

Она больше не пыталась флиртовать с ним, как делала это много раз в прошлом. Всякий раз, как он приходил проведать брата, девица томно и с особенным выражением смотрела на него из-под ресниц, явно приглашая к себе в постель. Он помнил это очень хорошо. И потому презирал её ещё больше.

А однажды она вообще зашла столь далеко, что заявилась в его спальню, выделенную ему братом в его поместье. Заявилась поздно вечером в одном халате, держа перед собой свечу. Волосы были распущены, глядела она на него своими огромными оленьими глазами и дрожала от страха.

— Помогите, Евгений Петрович, — шептала искусительница испуганно. — В моей комнате крыса. Вы не могли бы помочь?

Разглядев её нежную красоту и поняв, что наглая девица откровенно соблазняет его, Евгений Петрович с криками выгнал её прочь. А она разрыдалась и ушла к себе, как несправедливо обиженная.

Да-да, много чего было в прошлом, но теперь ничего этого не осталось. Похоже, Катерина Павловна искренне его ненавидит. Что ж, это понятно. Надежды на то, чтобы завоевать его, не осталось никакой. Зачем же продолжать играть эту роль? Она просто решила переключиться на кого-то еще…

— Вы пойдёте со мной туда, куда я скажу! — процедил Евгений Петрович жёстко.

— А вот и нет, — заявила молодая женщина решительно. — Оставьте меня в покое. Мне не нужно ваше имущество. Забирайте, пользуйтесь на здоровье. Я проживу и без ваших подачек!

Аристократ нахмурился. О чём она говорит? Согласна отказаться от делёжки имущества?

Он криво усмехнулся.

— Тогда отдавай перстень.

— Нет у меня никакого перстня, — вспылила она. — Убирайтесь из моей жизни! Видеть вас не хочу никогда более!!! Ещё раз приблизитесь ко мне — я за себя не ручаюсь.

С этими словами она подхватила свою крестьянскую подружку под руку и стремительно ушла прочь. На них уже оборачивались. Перепалка посреди улицы была интересным зрелищем, и Евгений Петрович решил не преследовать их.

Но был зол. Зол на то, что она не покорилась его требованиям. На то, что она продолжала действовать ему на нервы. На то, что не признавалась в краже драгоценного перстня и что… становилась краше с каждым днём.

И почему-то последнее беспокоило его больше всего…

Также приглашаю в свою НОВИНКУ по этому же миру.

Доктор-попаданка. Встать с колен и расправить крылья...

https:// /shrt/-Yby

Я оказалась в теле девушки, у которой в жизни абсолютный крах. Иномирная Таня — покорная, морально сломленная и привыкшая соглашаться абсолютно со всем. С унижением. С презрением. С ролью «глупой блудницы», об которую вытирают ноги все, кому не лень. Она готовит, шьёт, терпит холод и голод, терпит слова и взгляды, от которых хочется исчезнуть. Её втоптали в грязь — и она смирилась. Но теперь внутри неё я — попаданка. Врач. Женщина, которая знает цену жизни — и своей тоже. И я не позволю так с собой обращаться! Уйду от сожителя, сдам экзамены в университет и докажу, что нищета — не приговор, а прошлое — не приговор тем более. Я заставлю этот мир увидеть во мне не ничтожную подстилку, а человека, специалиста, женщину с характером и принципами! Профессор Волконский ненавидит меня с первой встречи. Для него я — женщина-блудница, коварная соблазнительница студентов и пятно на его репутации. Он презирает моё происхождение, моё прошлое и не верит ни единому слову. Между нами — жёсткое противостояние, и всё искрит... Я не позволю ему победить, даже если у него имя, статус и власть! Он считает себя неотразимым ни в одном болоте? Ха! Попробуй и сразись со мной, профессор! Это история пути из глубокой ямы наверх. История женщины, которая отказалась быть мусором. История любви, рождающейся там, где начиналась ненависть… Подняться с колен и расправить крылья...

Глава 17. Сон-воспоминание...

Я лежала без сна на своей лавке, глядела в маленькое окошко, через которое пробивался лунный свет, и всё время прокручивала в голове ситуацию, произошедшую в центре столицы.

Поведение Евгения Петровича было возмутительным, но что-то не давало мне покоя. Он так негативно настроен… Что-то между ним и настоящей Катериной Павловной произошло. Что-то, что было мне непонятно и не вязалось в ту картину, которую я насобирала из кусочков чужих воспоминаний и недавних событий.

То, что они не были любовниками, было очевидно. Евгений Петрович не раз уже доказал это своими словами, да и поступками тоже. Не думаю, что он притворяется, утверждая, что Катерина для него исключительно противна.

Тогда кто же? Кто же отец этого ребёнка?

Я положила руку на живот. Он был ещё совершенно плоским. Но ребёнок там был. Дитя, отца которого я даже не знаю. Может, всё-таки муж? Может быть, собственные чувства меня обманывают?

Но какой смысл об этом думать? Всё равно я не побегу к этому отцу, даже если узнаю, кто он такой.

Ладно, надо спать. Впереди так много работы. Если буду избегать светских приёмов и прочей ерунды, возможно, не встречу больше этого Евгения Петровича. Хотя наша встреча в центре была в какой-то степени странной и роковой случайностью.

Конечно же, мне нужно как-то увидеться с моими потенциальными заказчицами, но я придумаю, как их найти. А ещё нужно вязать. Много-много вязать. Мне нужны образцы. Те самые, которые я дам им посмотреть при встрече.

В идеале нужно было бы создать некую книгу образцов. Хорошо бы иметь картон. Из этого картона сложить страницы, но… в этом мире я ничего подобного точно не найду.

А что, если использовать узкие доски? Тоненькие-тоненькие, из нетяжёлой древесины, и на них гвоздями прибивать образцы? Много, конечно, досок на себе не унесёшь, но на одну можно было бы прицепить до пяти штук кружев. Две доски — десять образцов, а это немало. Три, что тоже вполне реально, — это уже пятнадцать. Отличная идея! Может быть, Афанасий мог бы мне в этом помочь?

Удовлетворившись подобной мыслью, я наконец уснула.

Но на самом деле ночь для меня только-только начиналась…

Сон был настолько реалистичным, что я едва отличала его от яви. Однако я точно знала, что вижу все эти картины впервые в жизни.

Это были чужие воспоминания.

Я видела себя, то есть Катерину Павловну, в небольшой спальне. Полумрак. Кажется, ночь. Девушка собирается лечь спать, снимает с себя тёплый халат, оставаясь в тонкой полупрозрачной ночной рубашке. Хочет забраться в постель, однако вдруг слышит приглушённый шум, как будто мышь скребётся в углу.

У неё паника. Паника такая, что ей становится дурно. Лично я мышей не боюсь ни капельки, но Катерина Павловна была другой.

Она запрыгнула в кровать и тут же укрылась одеялом. Просидела так, может быть, минуту, выглянула наружу и заметила приличного размера тушку, бегающую на коротких лапах. Длиннющий хвост тянулся за ней следом.

Это была крыса, а не мышь!

Девушку накрыла паника. Она мышей боялась до ужаса, а тут — крыса.

Крик застрял в горле, она реально не могла вымолвить ни слова. Ей бы служанку личную позвать, но та, как назло, сегодня отпросилась к родителям с ночёвкой, а больше в этом никто ей не поможет, даже если она будет просить о помощи.

Мужа звать бесполезно. Этот грубый, эгоистичный боров видит в ней только вещь, у которой нет мозгов. Всё время называет её глупой, постоянно подчёркивает её ничтожество, что она никому не нужная сирота, а дочь должника, которого он милостиво простил.

Муж уже не придёт, даже если тут будет бегать сама смерть.

Крыса повернула морду в её сторону и зашевелила длинными усами. Глаза-пуговки поблёскивали в лунном свете.

Екатерину Павловну начало колотить. Паника душила изнутри, слёзы побежали по щекам. Она начала неистово молиться.

Накрывшись одеялом, она стучала зубами, но ей всё время казалось, что крыса карабкается наверх и забирается сюда, к ней, разрывая мелкими острыми зубами одеяло.

Наконец, не выдержав паники, Катерина Павловна резко сбросила с себя одеяло, прыгнула на пол, удачно приземлившись в собственные тапочки, схватила с кресла халат и выскочила в коридор.

Закрыла за собой дверь, чувствуя, что от паники и жуткого сердцебиения вот-вот лишится чувств. Куда бежать? К кому обратиться? Может быть, найти другую комнату? Хотя муж-скряга все до одной запирает на ночь ключами, будто кто-то может его ограбить…

Но не спать же ей в коридоре! Да и вообще, она этой ночью не сможет заснуть. Ей слишком страшно. Больше никогда, никогда она не отпустит от себя служанку!

Катерина Павловна прошлась по коридору до самого конца и нашла на приставном столике под окном подсвечник и незажжённую свечу. Зажгла её и замерла.

Настойчиво мысль пульсировала в мозгу: а может… попросить о помощи своего деверя Евгения Петровича?

При воспоминании о высоком, статном молодом человеке её сердце дрогнуло. Она не могла не волноваться, вспоминая его, хотя всеми силами запрещала себе думать о нём. Отныне она — чужая жена.

Впервые она увидела этого мужчину чуть более полугода назад. Тогда ещё был жив отец, хотя он уже был диким должником. Тогда ещё жизнь казалась полной надежд и хоть каких-то ожиданий от будущего. Тогда ещё она надеялась, что будет счастлива…

И тут появился он.

На одном из приёмов Евгений Петрович пришёл с опозданием. Много лет он жил в другой провинции. Кажется, учился где-то или занимался созданием собственного прибыльного дела.

Катерина Павловна, когда увидела его, с первого взгляда поняла, что этот мужчина особенный, по крайней мере для неё. И дело было не только в броской внешности. Она будто сердцем своим почувствовала, что они с ним созданы друг для друга. По крайней мере, так показалось романтичному девичьему сердцу.

Он холодно поздоровался с окружающими, равнодушно отвернулся от угодливых взглядов дам и девиц. Безусловно, молодой человек понравился всем. К тому же оказалось, что он довольно богат и не женат.

Дело у него было крайне специфическим. Он руководил крупной кружевной мануфактурой — целым предприятием, где нанятые рукодельницы плели кружева на продажу под его началом…

Глава 18. Что это?

Екатерина Павловна подошла к двери в спальню, в которой ночевал Евгений Петрович. Сердце её бешено колотилось в груди. Что она скажет? Не покажется ли ему её поведение безумным? Но она вспомнила ужасную крысу и задрожала еще сильнее. После этого тут же постучала в дверь.

Та оказалась незапертой, и Катерина тихонько вошла, держа свечу перед собой.

— Евгений Петрович, — голос её дрогнул. — Простите, пожалуйста, что беспокою, я… мне нужна помощь. Там… там крыса у меня в комнате. Мне нужна помощь, чтобы… Мне негде спать.

Она мямлила, язык заплетался, руки дрожали так, что свеча едва не упала на пол.

Евгений Петрович, сонный, полуобнажённый, со всклоченными длинными волосами, ореолом лежащими вокруг головы, смотрел на неё непонимающим взглядом несколько мгновений. Девушка невольно оглядела его мощный торс, крепкие плечи, мускулистые руки, и сердце заколотилось ещё сильнее — теперь от совершенно другого чувства. Он был очень красив, ещё лучше, чем она представляла. Идеальное телосложение, прекрасное лицо — совершенство. Дыхание стало частым, поверхностным, голова закружилась, и тут Евгений Петрович наконец-то широко распахнул глаза.

В этих глазах неожиданно вспыхнул гнев.

— Вы что это удумали, Катерина Павловна? — зарычал он, как зверь, скрежеща зубами. — Что это вы вытворяете в доме собственного мужа? Да как вы посмели явиться в такое время, в таком виде? Бесстыдство! Уходите немедленно, покуда я не позвал брата!

Катерина Павловна отшатнулась. Что происходит? Она ведь ничего дурного не думала, но там крыса!

— Там крыса… — попыталась снова сказать она.

Но он гаркнул на неё так, что молодая женщина выскочила в коридор, тут же залившись слезами. Это были слёзы отчаяния и слёзы разбитого сердца. Чем она заслужила такую ненависть? Она ведь не сделала ничего дурного, просто попросила о помощи в отчаянной ситуации. Почему он обвинил её непонятно в чём?

Она бросилась по коридору, едва сдерживая отчаянный вопль. Металась из угла в угол, пока не увидела лестницу, ведущую на первый этаж, туда, где обитали слуги. Спустилась вниз, потом пробежала по коридору и нашла дверь в одну из гостиных. Уже там, опустившись на диван, замерла, беззвучно рыдая.

Свеча, брошенная на полу, давно потухла. Было холодно. Катерина укуталась в халат и не могла успокоиться, ощущая, что это стало последней каплей в чашу её отчаяния. Отец разрушил её жизнь. Из-за его долгов и скоропостижной гибели она стала жертвой, которую выдали замуж без её воли.

И выдали за кого?

Мало того, что её муж — этот страшный, эгоистичный мужчина был грубым, жестоким и отталкивающим, так ещё он — родной брат человека, в которого она была безумно влюблена.

И этот возлюбленный люто её ненавидит. Это факт. Она всеми силами пыталась обманывать саму себя всё это время. Холодные взгляды Евгения Петровича списывала на приличия. Его отрывистые ответы ей — на занятость. Но на самом деле он лелеял к ней презрение и ненависть всё это время.

И это было так больно, просто невыносимо больно… Будто жидкая горячая лава разливалась внутри, причиняя нестерпимую боль.

Я вынырнула из этого сна-видения вся в слезах. Боль прежней Катерины Павловны колотилась в груди, и я ощущала полное отчаяние — не своё, её, и мне было эту девушку безумно жаль. Что же это происходит? Выходит, Евгений Петрович действительно очень грубо с ней обращался, как и муж. Они просто изжили её со свету!!!

Бедная Екатерина потеряла волю к жизни после этого, а она ведь ни в чём не была виновата. То, в чём обвинил её Евгений Петрович, — полная чушь и не соответствует действительности.

Мне стоило немалых усилий, чтобы успокоиться, но гнев на Евгения Петровича с этого момента стал ещё сильнее. Честно говоря, мне отчаянно захотелось ему отомстить. Просто чтобы он на своей шкуре почувствовал, каково это — быть отверженным и обвинённым ни за что. Пришла искушающая мысль соблазнить его, а потом жестоко бросить. Наказать и не помиловать!!!

Но разве месть не заставит меня застопориться в личном деле, в личном развитии? Нет, пожалуй, не стоит разменивать своё будущее на ненужные вещи. Бог ему судья!

К тому же этот сон снова подтвердил: у Катерины с Евгением Петровичем ничего не могло быть. Ребёнок не его.

Неожиданно что-то внутри меня прошептало: «А жаль…»

«Что? — возмутилась я. — Ничего не жаль! Слава Богу, что этот заносчивый мужлан не имеет ко мне никакого отношения!»

…В последующие недели я развила бурную деятельность. Афанасий по моей просьбе выстрогал и отшлифовал три тонкие гладкие дощечки. Я начала усиленно вязать свои лучшие орнаменты. Некоторые из них хранила в памяти, некоторые придумала сама, но они выгодно отличались от всего того, что я видела раньше.

В итоге двенадцать шикарных образцов были аккуратно прибиты к дощечкам и выглядели отменно. Это моя реклама. Именно с ней я намереваюсь идти и покорять высший свет.

Помня имя своей потенциальной заказчицы, я смогла разузнать её адрес. Прошло три недели с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Если Магомед не идёт к горе, значит гора придёт к Магомеду.

Чтобы сэкономить деньги, пошла пешком, неся дощечки в аккуратной вязаной сумке. Кстати, сумку эту я связала сама и украсила собственным кружевом. Пока шла, увидела, что несколько женщин обернулись ко мне, разглядывая сумочку. Я улыбалась. Кажется, у меня есть ещё одна идея. Возможно, она будет воспринята местными дамами на ура.

Наконец я остановилась перед богатым особняком с коваными воротами. Привратник был хмур и не хотел меня впускать, пока я не сообщила, что хозяйка ждёт меня и у него будут крупные неприятности, если он меня не пропустит.

Мужчина недовольно заворчал, но всё-таки пошёл узнавать. В итоге меня приняли.

Аристократка встретила меня в холле очень радушно.

— Дорогая Екатерина Павловна! — она всплеснула руками. — Вы пришли лично? Я думала, служанку свою пришлёте.

Я улыбнулась, пытаясь скрыть смущение (служанки-то у меня и в помине нет!).

— Нет, что вы! Я считаю своим долгом лично показать всё, что может вам понравиться.

— Конечно, конечно, проходите, — произнесла она, проводя меня в богато убранную гостиную. — Я вся во внимании. Мне очень интересно узнать, что сотворила ваша мастерица на сей раз… Боже, а что это? — она уставилась на мою сумочку. — Это тоже сделала она???

Глаза Софьи Андреевны загорелись…

Глава 19. Кого напоминает мальчишка?

Софья Андреевна была в таком восторге, что уговорила меня продать сумочку за баснословные пять серебряных монет. Конечно, цена была невообразимая, и я думаю, что заплатила она такие деньги на эмоциях. Конечно же, я для виду поупиралась (ну, чтобы набить цену своему изделию), но потом милостиво уступила, и на лице женщины проявилось настоящее счастье.

Честно говоря, я была в лёгком недоумении. Мне казалось, что мои работы хоть и хороши, но не настолько. Однако реакция окружающих говорила об обратном. Всё-таки женщины — народ своеобразный. Им только что-то новенькое подавай и оригинальненькое.

Также мне удалось принять заказ на изготовление нежной белой шали, основы для летнего кружевного зонтика и тонких изящных перчаток до локтей. Конечно, для меня это был вызов. Одно дело вязать узоры, другое дело — целое изделие. Но у меня был некоторый опыт. А теперь, понимая, что за этим всем может стоять оглушительный успех, я была готова на всё.

На работу взяла месяц. Придётся трудиться день и ночь. Просто потому, что у меня нет готовых схем, по которым можно было бы связать все эти изделия достаточно быстро. Придётся выдумывать их на ходу, используя мастерство. Но, думаю, Марья тоже поможет. Всё-таки, кроме кружев, она вязала и платки, и головные уборы, и рукавички. Рукавички и перчатки — принцип схож.

Конечно же, я не призналась Софье Андреевне, что вяжу сама. Было бы несолидно с моей стороны. Приняв заказ и с удовольствием позвякивая монетками в кармане, я покинула особняк. Вернулась к себе той же дорогой, изрядно утомившись, но была счастлива.

Марья, ожидавшая меня с нетерпением, вышла навстречу.

— Ну что, госпожа, получилось?

Я расплылась в широкой улыбке.

— Получилось! Вот только образцы свои пришлось нести просто в руках.

Я вынула дощечки, зажатые в подмышке, и коротко рассмеялась.

— Представляешь, аристократка выкупила мою сумку!

Марья несколько мгновений смотрела на меня с недоумением, а потом захлопала в ладоши.

— Как здорово! А я говорила: то, что вы делаете, прекрасно! И вы сама — свет, и все ваши изделия несут свет, люди это чувствуют.

— Ты снова меня перехваливаешь, — смутилась я и отмахнулась. — Ладно, пойдём-ка, сбегаем в пару лавок, пока они не закрылись. Я хочу сегодня устроить пир в честь такого дела. Да и Тимошу нужно как следует угостить…

В итоге мы прекрасно провели вечер. Я чувствовала себя спокойно и уютно в кругу этой семьи. И, честно говоря, если раньше я планировала поскорее уйти от Афанасия и Марьи, то теперь понимала, что буду по ним безумно скучать. Они же в свою очередь не спешили выдворять меня прочь, да и с Марьей у меня образовалось одно дело. Может быть, останусь пока?

Правда, уже когда стемнело, в дверь неожиданно постучали. Афанасий нахмурился и пошёл открывать. На пороге появилась незнакомая крестьянка — крепкая высокая баба в пуховом платке.

— Здравы будьте, хозяева добрые, — поклонилась она в пояс. — Не откажите страннице в крове да в тёплом углу, пустите на ночлег!

Незнакомка пропела всё это с широкой улыбкой, как будто поддразнивая хозяев. Афанасий тут же отмахнулся.

— Полно тебе, Зарина, пустое молвить, — проходи, коль пожаловала. Рассказывай, что хотела.

Марья тут же засуетилась, доставая ещё одну тарелку, чтобы налить Зарине горячей похлёбки с ломтем хлеба, мяса и сыра. А женщина поохала-поохала, присела на лавку и, прежде чем начать говорить, проглотила всё с неуёмным аппетитом. Потом покряхтела от удовольствия, сложила руки на животе и произнесла:

— А говорят, что у тебя, Марьюшка, помощница дивная завелась, - она покосилась на меня с хитрецой во взгляде. — И говорят, мол, вы вместе вяжете, да так, что все окрестные сёла обзавидовались. Может, возьмёте меня третьей?

«Ишь, какая ушлая, — подумала я. - Будет сейчас навязываться на чужие доходы. Нам такого не нужно…»

Но я не спешила встревать в разговор. Всё-таки это знакомая Марьи, однако я переживала, что подруга проявит слабость и пригласит эту женщину к нам третьей лишней. Однако Марья удивила. Она с непроницаемой улыбкой произнесла:

— Ну что ты, Заринушка, дело у нас обычное и ладится только по благословению Божьему. И если дела наши пошли в гору, так это потому, что усердно трудимся. Но в деле этом пока лишних мест нет. Едва двоим хватает. А те, кто завидуют, пусть знают: зависть — это грех.

В глазах Зарины вспыхнул огонёк разочарования, но она быстренько скрыла его за широкой улыбкой.

— Ай да Марья, ай да языкатая! Ну ладно, потом ещё спрошу. Если будут нужны дополнительные руки, позовите.

Я облегчённо выдохнула и порадовалась, что Марья оказалась твёрдой, как скала. Казалось, что теперь Зарина наконец-то закончит свой визит, но она не спешила уходить. Потихонечку таскала со стола всякие вкусности, жевала, болтала обо всём.

И тут вдруг обратила внимание на Тимошку. Тот наелся до отвала и уже посапывал, сидя. Мне хотелось бы отправить его спать, но было ещё слишком шумно.

— А это кто? — женщина приподняла брови. — Личико такое знакомое. Где я его видела?

— Вряд ли бы могли где-то видеть мальчика, — наконец произнесла она. Честно говоря, эта женщина мне не нравилась. — Он со мной.

Крестьянка едва удостоила меня взглядом, а сама продолжила разглядывать мальчишку. Он, проснувшись, смутился и насупился.

И вдруг Зарина воскликнула:

— Я поняла, кого мне напоминает этот мальчик! Да... да… напоминает помещика, живущего тут неподалёку от города. Как его там... Трофима Петровича Терешкова, огромного такого, с большим животом. В юности точно такой же был: мелкий, юркий, раздобрел позже. Лицо прям один в один.

Я замерла, ошеломлённо глядя на эту женщину. Что она городит?

Тимоша помрачнел и сжал губы.

— Вы врёте! — наконец воскликнул он с обидой. — Я вообще на него не похож, я сам по себе!

— Тише, тише, — Марья схватила мальчика за плечи. — Не нужно кричать. Это некрасиво, даже если тебе говорят неприятные вещи.

— Вот-вот. Воспитывать мальчишку надо, — начала недовольствовать Зарина.

Я же почувствовала, как внутри закипает гнев. Разве можно так разговаривать с ребёнком?

— Думаю, вам уже пора, — процедила я сквозь зубы.

Женщина вытаращила глаза и уставилась на меня в изумлении.

— Да что я… да как я… да что я такого сказала?

Я, конечно, понимала, что изгонять эту женщину из дома не имею права, я здесь не хозяйка, но больше не могла терпеть её присутствие. Она явно причинила Тимоше боль. Причём я не представляю, чем это вообще аукнется ему в будущем.

Но Афанасий неожиданно меня поддержал.

— Да, Зарина, мы уже будем отдыхать. Спокойной ночи.

Он поднялся на ноги, вынуждая крестьянку встать вслед за ним.

— Да, гостеприимство у вас так себе, — бросила она напоследок и вышла из дома.

Я же замерла, всё ещё приходя в себя, а потом осторожно покосилась на Тимошу. Неужели похож? Боже, не дай Бог! Не дай Бог мальчик может оказаться внебрачным сыном этого гадкого человека – моего бывшего мужа…

Глава 20. Аромат хвои...

Тимоша, к счастью, от глупых слов этой крестьянки отошёл быстро. По крайней мере, он отправился спать с мягкой улыбкой на лице. Я облегчённо выдохнула: лишь бы не переживал ни о чём, лишь бы не обращал внимания на глупые разговоры.

В ту ночь я долго не могла уснуть, всё время ворочалась, чувствуя себя какой-то уставшей. А ещё лезли настойчивые мысли: туманные воспоминания настоящей Катерины Павловны смешивались с личными. Хотелось бы забыть об этих братьях Терешковых навсегда, но они так или иначе появлялись на горизонте.

Наконец уснула, но и сон покоя не принёс. Снова возвратились прежние чувственные сны с участием горячего мужчины. После них я проснулась вся в холодном поту и... возбуждённая. Присела. Луна всё ещё заглядывала в окно своим единственным белым глазом.

Кто мне снится? Отец ребёнка? Он был так нежен тогда с Катериной, шептал всякие глупости... Это точно не мог быть Евгений Петрович! Этот грубиян на подобное не способен. Но кто, если Катерина любила только его? В чьих объятиях она нашла покой? Всё-таки конюх? Тьфу!

Голова пухла от всего этого.

Чтобы избавиться от всяких глупостей, я с самого пробуждения начала работать. Во-первых, Афанасий закупил достаточно белых нитей. Я выделила для этого собственные деньги. Их было немного, но для старта хватило. Также пришлось заказать новые изящные крючки. Те, которыми пользовалась Марья, были слишком крупными и грубоватыми для тонкой работы.

Получив их через пару дней, я взялась за вязание с большим воодушевлением. Целую неделю я почти не вставала и не выходила на улицу. Пришлось много раз перевязывать, переделывать, потому что это был первый раз, первая попытка связать то, что должно было стать началом моей головокружительной карьеры вязальщицы.

Наконец получилось: получилась изящная тонкая перчатка. Цветочный узор выглядел отменным. А я ощутила, что вложила в это изделие половину собственной души.

Марья была в восторге, Тимоша тоже оценил. В последнее время он работал как не в себя, всё время помогал Афанасию по дому, бегал продавать газеты, подрабатывал также чистильщиком обуви. Чем он только не занимался, но исправно приносил монетки.

Я даже иногда останавливала его, прося отдохнуть, обещая купить сладости, но он упрямо мотал головой и убегал дальше. Меня это начало беспокоить, но я решила пока его не трогать.

Кстати, пальтишко его совсем прохудилось. Мне бы купить ему что-то новое, но пока не получу деньги от нового заказа, пожалуй, не смогу себе этого позволить. И нужно покупать что-то такое, что немножко скрасит его нездоровую осанку, чтобы она не так сильно бросалась в глаза.

Тема Тимошкиного здоровья была негласным табу. Мы — то есть я, Афанасий и Марья — вели себя с мальчишкой как с совершенно обычным ребёнком. Он таким и был. Именно это я хотела вложить в его сердце: что он вообще особенный, что никакие болезни не делают его хуже других. А он смотрел на меня своими преданными глазами и трепетал. Не знаю отчего. Был покорным, послушным, улыбался и, кажется, беззаветно меня любил.

Милое дитя, как же хочется пожелать тебе счастья в жизни!

Я взялась за вторую перчатку, теперь уже работа шла легче. Я знала все пути, все неудобства, все трудности, с которыми должна встретиться. Поэтому работа шла споро.

Однако ещё через неделю пришла скорбная весть. Умер двоюродный брат Афанасия, и друзья засобирались на похороны. Марья хлопотала по дому, оставляя нам на пару дней лепёшек, сухарей, каши.

— Да не волнуйся ты так, — говорила я ей. — Я могу сварить нам что-нибудь поесть, мы с голода не умрём.

— Ну что вы, госпожа, вам работать надо. А через два дня мы вернёмся.

Марью отговорить было невозможно.

Наконец они уехали. В доме сразу стало пусто и холодно, но я воодушевлённо улыбалась Тимоше и говорила, что наша жизнь будет становиться только лучше и лучше. Сегодня он даже не вышел на работу: нужно было топить печь, помогать мне по хозяйству. Я была рада — пусть посидит в тепле и покое.

Целый день вязала, почти не отрываясь. И даже пропустила обед. Очнулась уже тогда, когда начало темнеть.

Ой, Тимоша ведь голодный!

Отложила вязание, с трудом встала на ноги, почувствовала головокружение и начала оглядываться в поисках мальчишки. Увидела, что он спит прямо на лавке. В такое-то время? Странно!

Подойдя к нему, я обнаружила, что всё лицо его горит, а сам он горячий, как печь.

— Боже, неужели ты заболел? — пробормотала в ужасе. - Проснись, проснись!

Я разбудила его, заставила улечься на более удобном месте, кинула на плечи одеяло, потому что его начал трясти, и дала выпить тёплой воды. Целый кувшин.

Меня начала накрывать паника. Была бы здесь Марья, она бы точно знала, что с этим делать. Нужен доктор, лекарства.

Я порылась в карманах, нашла монеты, повернулась к мальчику и сказала:

— Лежи, не вставай, я скоро вернусь. Сбегаю в аптечную лавку, куплю что-нибудь жаропонижающее.

Тимоша кивнул, а я оделась и выскочила наружу.

К сожалению, пришлось идти пешком. Шла я, наверное, полчаса, пока не добралась до улицы, на которой начинались многочисленные магазинчики, лавки и салоны.

В ближайшем аптечном магазинчике встретили меня любезно, но ничего толкового предложить не могли. Совали всякие травы, за которые невозможно было ручаться. Я же настойчиво просила лекарства, которое собьёт высокую температуру.

Наконец аптекарь развёл руками.

— Простите, барышня, нужный травяной сбор как раз закончился. Сейчас, говорит, эпидемия назревает. Завтра утром будет подвоз. Приходите пораньше. Я оставлю для вас.

— Ну что же мне делать этой ночью? — пробормотала я.

Он сунул мне в руку несколько баночек.

— Этим разотрите, это дайте попить, а этим пусть подышит. Всё-таки лучше, чем ничего.

Я заплатила за это деньги и поспешно вернулась к себе.

Всю ночь пришлось дежурить у постели мальчишки. Повышенная температура почти не сбивалась, но мы вывезли. Я обтирала его водой с уксусом. За всю ночь не сомкнуло глаз, но к утру Тимоша так и не пропотел.

Поэтому, как только рассвет вступил в свои права, я помчалась обратно в аптечную лавку. К счастью, аптекарь обрадовал. Сказал, что сбор привезли, и отсыпал мне травы в большой бумажный пакет. Я заплатила большую сумму за этот сбор, но была счастлива.

Развернувшись, поспешила выйти на улицу, и в тот же миг всё передо мной завертелось. Я почувствовала, что уплываю в темноту, и с запозданием поняла, что забыла позавтракать утром. А ведь мне категорически нельзя пропускать этот важнейший прием пищи! Токсикоз начинает проявлять себя в агрессивной форме, если я не заполню желудок…

Какая же я глупая! Если сейчас хлопнусь в обморок, меня просто ограбят. И лекарств лишусь, и денег. А Тимоша там совсем один…

Я попыталась совладать с дурнотой, устоять на ногах, но меня снова качнуло. Ужасная тошнота заставила сложиться надвое, и в этот момент чьи-то крепкие руки меня подхватили.

Я уткнулась носом в чужое плечо, аромат хвои ударил в нос. Ощутила, что головокружение заставляет разум плавать в каком-то непонятном желе, но этот хвойный запах прояснял голову.

Я вдохнула глубже, сердце начало успокаиваться, и мне стало неожиданно спокойно-спокойно, будто произошло что-то хорошее.

И этот запах... почему он такой знакомый?

И вдруг...

Это же аромат из моих снов, из тех, где я в объятиях нежного, любимого мужчины. Точнее, не я — Катерина, но теперь это мои воспоминания тоже. Этот мужчина так же нежно обнимал, а я также блаженно вдыхала его запах…

Боже, он! Я его нашла! Хоть не искала, но нашла!

Я поспешно распахнула глаза и уставилась в до боли знакомое лицо… Евгения Петровича Терешкова.

Но вместо нежности в его взгляде блестел гнев…

Глава 21. Его безумие...

Евгений Петрович на некоторое время позабыл о причине своих волнений. Занялся делом. Ему захотелось перенести в столицу основную мануфактуру вместе с работницами. А лучше, конечно, набрать новых вязальщиц и открыть еще и филиал.

Дело его процветало, но требовало больших вложений и труда.

Брату стало немножечко легче, хотя он до сих пор с кровати не вставал. Всё лежал, постанывал, жаловался на судьбу да на негодную супругу. Но в последнее время Евгений Петрович посещал его довольно редко.

Правда, в последний раз, когда он бывал в доме брата, рядом тёрлась ушлая девица из служанок. И выглядела слишком довольной около Трофима Петровича. Тот ей подмигивал, а на столе стояла подозрительно опустошенная наполовину бутылка горячительного.

Выгнав служанку, Евгений Петрович брата отругал.

— Тебе о здоровье заботиться надо, а не баб в постель впускать и выпивать! — возмущался он. — Подумай о себе, не занимайся глупостями. Одной ногой в могиле!

Трофим Петрович ворчал, что такого, как он, никому не одолеть, и всё в этом духе, что вызывало в Евгении Петровиче безотчётную злость…

И вот, наконец, он закончил основные приготовления по переезду своего дела в столицу, и мысли вернулись в прежнюю колею.

Была одна хорошая новость, посетившая его за последнюю неделю. Законник, который занимался тяжбой негодной Катерины Павловны, отказался продолжать её дело, и теперь она уж точно не получит ни гроша.

Это должно было бы Евгения Петровича порадовать, но почему-то он чувствовал внутри глубокое неудовлетворение.

Так и будет жить у крестьян под боком? Значит, окончательно опустится и станет такой же, как они? Поделом ей! Поделом ей, обманщице, вертихвостке!

Но радости, которую он подсознательно ожидал, не приходило. Более того, постоянно вертелись в голове мысли, что крестьяне то от голода мрут, то от чумы, то от плохого питания.

Да какая ему разница! Пусть хоть по миру пойдёт, ему-то что?

Но что-то внутри не давало покоя.

Он злился на себя, даже негодовал, пытался отвлечься от мыслей об этой негодной женщине, забегая в таверны. Однажды даже начал флиртовать с официанткой, которая была бы не против пригласить его к себе на ночь.

Ничего из этого не помогло.

Неужели он начал её жалеть? Боже, совсем уже опустился!

С такими мыслями Евгений Петрович ранним утром одного дня вышел из конторы и направился вдоль по улице. Вдруг наперерез ему из аптечной лавки вывалилась девица.

Всё бы ничего, если бы она не начала заваливаться назад, будто пьяная.

Совершенно машинально Евгений Петрович подставил руки и подхватил её. Она бы точно расшибла себе лоб, если бы не его благородное вмешательство.

Но когда девица оказалась в его руках, он ошалело распахнул глаза.

Это была Катерина Павловна собственной персоной!

Бледная, с тёмными кругами под глазами и заострившимися чертами, она показалась ему такой отощавшей, больной и убогой, что аристократ вдруг испугался. Испугался, что она может прямо сейчас умирает — от голода, от болезни или еще чего-нибудь…

Сердце Евгения Петровича бешено заколотилось в груди, совесть подала голос, говоря о том, что это он собственными руками лишил её всех средств к существованию.

Может, не стоило? Пусть бы жила себе как-нибудь, лишь бы подальше от его брата. Уже и мстить как-то перехотелось.

Евгений Петрович разозлился. Даже не на неё на сей раз, а на себя, на свою мягкотелость, на какую-то чрезмерную впечатлительность, которой раньше за собой не наблюдал.

А девица взяла и открыла глаза, уставившись на него своим ангельским взглядом, полным смятения, тоски и боли.

Сердце Евгения Петровича ухнуло вниз, в самые пятки. Он почувствовал, как по позвоночнику пробегает дрожь.

В голове начали проноситься странные картины, будто вырванные из какого-то сюрреалистичного сна: нежное тело ее в его объятиях, шелковистые волосы её, распущенные по обнажённым плечам…

Боже, что это? Его тайные фантазии?

Неужели он мечтал провести с ней ночь, и сейчас это вырывается наружу в каком-то безумии?

Евгений Петрович ошеломлённо сглотнул и задержал дыхание, не в силах отвести взгляда от нежного лица столь ненавидимой им бывшей невестки…

Глава 22. Поговорили...

Меня бросило в краску. Я вздрогнула, ошеломлённо осмысливая свои собственные чувства. Что же это всё значит? Почему? Почему ассоциации сна так сильно кричали об Евгении Петровиче? Или это просто выдумки моего мозга? Неужели именно его я представляю в роли того самого пылкого любовника? Ребёнок от него? Нет, нет, это безумие.

Если бы он и Катерина вместе провели ночь, он бы помнил об этом и постоянно бы ей, то есть мне, этим пенял. Но не может же в самом деле взрослый мужчина забыть о том, с кем спал! Да и скрывать ему это ни к чему. Странно всё.

А ещё… а ещё я не могу больше находиться к нему так близко.

Начала лихорадочно выбираться из его объятий, и мужчина резко пустил меня на землю. Я отшатнулась от него, как от чумного, глядя испуганно и смущённо. Однако быть неблагодарной за то, что он меня удержал, не могла.

— Спасибо большое, — склонила голову. — Я пойду.

А у самой… голова кружится, в желудке ужасное чувство. Меня снова шатнуло, и я едва не споткнулась на ровном месте, и чужая рука снова поддержала меня.

— Да что с вами такое? — грубо гаркнул на меня Евгений Петрович. — Вы что, больны? Уже успели какую-то заразу подцепить? Чего и следовало ожидать с таким-то образом жизни.

Я посмотрела на него возмущённо.

— С каким это таким образом жизни? У меня вполне хорошая, благопристойная жизнь. Работаю, никого не трогаю. А то, что вы небылицы обо мне рассказываете и гадости говорите, так это не моя проблема, а ваша собственная!

Я выпуталась из его хватки и посмотрела на мужчину воинственно. Он прищурился и переплёл руки на груди, самоуверенно так, даже насмешливо.

— Чего же вы шатаетесь, будто пьянае? Это, по-вашему, благопристойно?

Я раздражённо поджала губы.

— Не ваше дело, шатаюсь да и шатаюсь. Идите своей дорогой, а я пойду своей.

И в этот момент мой желудок предательски заурчал. Заурчал, как самый голодный на свете, и Евгений Петрович этот звук расслышал. Брови его точёные и смоляные поползли вверх. Он посмотрел на мой живот и хмыкнул.

— Всё ясно, от голода пухнете!

Боже, неужели уже виден живот? Я невольно приложила руку и поняла, что при тактильном контакте уже чувствуется. Отчего-то краска залила щёки, будто беременность была чем-то постыдным. Я поспешно отвернулась и пошла вперёд, надеясь, что мне не станет дурно в очередной раз. Хоть бы отвязался, хоть бы ушёл, но Евгений Петрович не унимался.

— Пойдёмте, накормлю вас, горемычная, а то упадёте при дороге.

— Да какое вам дело до того, что со мной происходит? — не удержалась я, резко остановившись и развернувшись к нему. — Чего прицепились ко мне? Я уже не претендую на имущество вашего брата. Наверное, вы об этом слышали. Так почему вы не можете оставить меня в покое?

— Эй, дамочка, кажется, это я шёл по своим делам и никого не трогал, а вы, именно вы, вывалились прямо на меня из аптечной лавки. Так что нечего говорить о том, что я вас преследую. Скорее, это вы провоцируете меня на якобы случайные встречи!

— Да и в мыслях не было с вами встречаться! — воскликнула я возмущённо, и несколько прохожих обернулись.

Я устыдилась. Нас, наверное, в городе уже запомнили. Постоянно ругаемся посреди улицы. Стыд-то какой!

Евгений Петрович заметил некую заминку во мне, поэтому весьма нагло схватил за руку и потащил через дорогу прямо в какой-то захудалый паб. Честно говоря, я даже не поняла, как оказалась сидящей за приземистым деревянным столиком, а разбитная подавальщица пришла узнавать, какой у нас заказ.

Евгений Петрович развалился на стуле напротив и заказал горячую наваристую похлёбку с мясом, мясной пирог и салат. Подавальщица убежала, не преминув подмигнуть ему, а мужчина долго смотрел ей вслед, разглядывая, наверное, шикарную задницу. И почему-то я разозлилась на это. Жёстко так разозлилась, прямо вспыхнула. Захотелось сказать что-то колкое, едкое, обозвать кобелём или кем-то подобным. А потом очнулась. Мне-то какое дело? Пусть смотрит на какой угодно зад, если ему нравится. Неужели во мне так сильны чувства прежней Екатерины Павловны, и она его безумно ревнует?

Боже, что я здесь делаю? Почему я сижу напротив своего лютого врага, когда он смотрит на меня насмешливо и снисходительно? Неужели я буду есть пищу, которую он мне подаст? Зачем? Но желудок так ныл, а голова так сильно кружилась, что я реально боялась: сейчас встану и опять свалюсь в обморок. Поесть надо.

Сама за себя заплачу, решила я, и когда подавальщица принесла еду, я поблагодарила её и с улыбкой сунула в руки несколько монет. Девушка расплылась в улыбке, поблагодарила и умчалась прочь, а Евгений Петрович сразу же помрачнел.

— Вы, наверное, не расслышали, — произнёс он так, будто я задела его гордость, — что я заплачу за эту пищу. Почему вы не послушались меня?

Я нахмурилась и посмотрела на него вопросительно.

— А с чего я должна вас слушаться? Вы мне никто. Вы мне ни муж, ни друг, ни товарищ, ни покровитель. Вы просто человек, который зачем-то меня сюда притащил. Я бы даже сказала: совсем не друг и совсем не товарищ. Найдите мне причину, по которой я должна была быть покорной вам.

В глазах Евгения Петровича вспыхнуло раздражение.

— Может быть, просто потому, что мы цивилизованные люди и знаем, что такое этика отношений? — произнёс он пафосно.

— Мне до ваша этика отношений до лампочки... то есть, совсем неинтересна! — парировала я. — Знаю одно: я доверяю искренним простым людям. Лукавым и жестоким не доверяю. В какой категории находитесь именно вы, по-моему, вполне очевидно.

— Правда? — он заломил свою тёмную бровь. — То есть вы считаете, что я недостоин ни доверия, ни уважения, и во мне нет чести?

— Я так не говорила, — осторожно произнесла я, — но вы ведёте себя странно, и мне это не нравится! Говорю вам в последний раз: сегодняшняя наша встреча — совершенная случайность. Если это происки судьбы, то я не знаю, чего она добивается. Давайте разойдёмся мирно и забудем друг о друге. Давайте в следующий раз, когда встретимся на улице, сделаем вид, что незнакомы. Кажется, это наилучший способ избавиться от прошлого.

— Правда? — странным тоном поинтересовался Евгений Петрович. — А что вы сделаете с тем фактом, что ваш бывший муж до сих пор не встаёт с кровати и очень болен? И виной тому вы и ваша испорченность!

— Это неправда, — твёрдо возразила я. — Абсолютная неправда. Трофим Петрович выбрал свой собственный путь. Если он и несёт последствия, то только из-за этого самого выбора. А теперь мне пора.

Я не притронулась к еде и попыталась подняться на ноги.

— Сядьте немедленно, — властно проговорил Евгений Петрович, — или мне придётся кормить вас насильно!!!

Глава 23. Эффектно попрощалась...

Евгений Петрович явно перестал себя контролировать. Это произошло с ним в тот момент, когда эта наглая девица пристально, с очень короткого расстояния посмотрела ему в глаза. И он утонул. Почему он раньше не замечал, что эти глаза так блестят?

И тут её желудок громко заурчал на всю улицу. Евгений Петрович встрепенулся. Так она голодна, и поэтому её шатает??? Он сам не понял почему, но что-то внутри него вспыхнуло.

Чувство вины усилилось, и он буквально силком потащил её в соседний паб, намереваясь накормить. Всеми силами хотел казаться фамильярным, нёс всякую чушь, отчаянно хотел её задеть, чтобы она гневалась, злилась. Хотелось просто втоптать её в грязь, но при этом она обязательно должна была поесть!

Он и сам не понимал, почему зациклился именно на мысли, что голодную не отпустит ни за что, вдруг бывшая невестка упадёт ещё где-то по дороге и станет жертвой каких-нибудь преступников.

Ну вот зачем она соблазнилась на деньги его брата? Зачем была слишком жадной и меркантильной?

Нашла бы себе какого-нибудь небогатого мужа-ремесленника и жила бы спокойно в тёплом доме, у мужа под боком и не тыкалась бы теперь непонятно где совершенно голодная!

Однако при этом Евгений Петрович постоянно ловил себя на всяких странных мыслях. Представляя сидящую напротив девицу замужней, он ощущал раздражение. Представляя её униженной и растоптанной, испытывал чувство вины. Представляя опозоренной и умоляющей о милости, не испытывал никакого удовлетворения.

Да что же это происходит?

Но однозначно она его раздражала своей самоуверенностью, своим вызовом. И почему раньше он этого вызова не замечал?

Может, потому что она тщательно скрывалась? Её глаза были вечно печальными, и она всё время заглядывала ему в лицо с таким выражением, будто жаждала его сочувствия. Бледная, несчастная, притворявшаяся тихой и незаметной, Екатерина Павловна всегда вызывала в нём лютый дискомфорт. Он будто чувствовал, что она за ним следит, будто знал, что она слишком много обращает на него своё внимание, и ему это не нравилось.

Да и вообще, не верил он ей, но… сейчас всё изменилось. Сейчас он волновался о ней так сильно, что это раздражало с каждой минутой всё сильнее.

Катерина Павловна вдруг собралась уйти, проигнорировав его щедрость. Вскочила на ноги, возмущённо глядя на него горящими глазами, и он её осадил:

— Немедленно сядьте, или мне придётся накормить вас насильно.

И она на удивление села, однако подбородок был высоко поднят, глаза горели яростью. Если даже предположить, что всё это время она очень тщательно скрывала свою огненную натуру, то ей нужно поставить памятник за актёрское мастерство.

Евгений Петрович удивлялся. Это словно два совершенно разных человека — та Катерина Павловна и эта.

Выдохнул. Сердце бешено колотилось в груди, и он просто не знал, что делать с собственными чувствами. Да, правильно. Нужно не думать, нужно действовать!

Подавальщица принесла две порции горячей похлёбки, и Евгений Петрович принялся молча есть с завидным аппетитом. Екатерина Павловна несколько минут не двигалась, но потом все-таки робко потянулась к ложке, вызвав у молодого человека самодовольную полуулыбку.

Заставил-таки.

Она ела. Ела осторожно, будто боялась притронуться к еде. Но потом, очевидно, появился аппетит, и он даже не заметил, что перестал жевать, разглядывая, как она уплетает одно блюдо за другим.

Когда же Екатерина Павловна потянулась к булочке, которую принесли на десерт, Евгений Петрович оттолкнул её руку.

— Хватит с вас! Вы, видимо, давно не ели, это вредно — наедаться до отвала после такого.

Она будто оскорбилась, а потом прищурила глаза и спросила прямо в лоб:

— Зачем вы это делаете? Совсем недавно вы поносили меня злыми словами, хотели стереть меня в порошок. Это было только ради того, чтобы я отказалась от имущества вашего брата? Вы из-за этого теперь такой добрый?

Евгений Петрович неожиданно для себя смутился. Ему хотелось ответить колко, грозно, но почему-то не выходило.

— Я просто жалею вас, — бросил он как можно более высокомерно. — У вас действительно очень жалкий вид. Считайте это проявлением обычного человеческого милосердия.

И вдруг Катерина Павловна усмехнулась.

— То есть это подаяние? — она указала на свою пустую тарелку.

— Можно и так сказать, — усмехнулся Евгений Петрович в ответ, а сам подумал о том, что этот разговор принимает странный оборот.

Тотчас улыбка сползла с её лица, и она посмотрела на аристократа строго. А он замер, затаив дыхание, жадно рассматривая каждую её черту.

Почему её лицо кажется сияющим? Почему от неё будто свет изливается, и этот свет заполняет всё вокруг?

Она стала наваждением. И чем дольше он находится рядом, тем сильнее это наваждение действует!

— Знаете что, — процедила молодая женщина сквозь зубы, — мне не нужны ваши подачки! Моя жизнь в порядке, и вскоре она станет ещё лучше. Так что давайте отныне попрощаемся навсегда!

Она встала на ноги, глядя на него сверху вниз, с гневом, как оскорблённая фурия. Умудрилась сунуть подавальщице деньги и бросила:

— Я вас не знаю, вы меня не знаете. Мы чужие люди. Навсегда. Прощайте, Евгений Петрович. Всего вам доброго.

Развернулась и ушла.

А молодой человек остался сидеть без движения, будто каменное изваяние. Это было очень эффектно — её прощание. Свет и огонь, которые она источала, никуда не делись, даже после того, как она ушла.

Евгений Петрович чувствовал, что начинает утопать в каком-то странном безумии. Бывшая невестка отчётливо западала ему в душу, и это пугало не на шутку…

Глава 24. Предложение...

Последующий месяц пролетел так быстро, что я не успела и оглянуться. Дни сливались в один непрерывный поток. Утром я перематывала нитки. Днём вязала, распускала, считала петли. Вечером, игнорируя усталость глаз и пальцев, упрямо доводила начатое до совершенства.

Вязала как не в себя, потому что от этого зависело всё. Любая ошибка могла перечеркнуть моё будущее. Пальцы ныли, спина болела, иногда темнело в глазах, но я не позволяла себе останавливаться. Перчатки, шаль, основа для кружевного зонтика — всё требовало тщательного внимания, точности и терпения.

Первые дни давались тяжело: нити часто путались, узор не слушался. Я злилась, кусала губы, распускала целые ряды, пытаясь достичь совершенства. Но постепенно работа наладилась.

Наконец, когда всё было закончено, я разложила изделия на столе и долго смотрела на них. В груди рождалось тихое, осторожное чувство довольства. У меня получилось. Я смогла.

Марья, подошедшая поглазеть на изделия, ахнула. Осторожно взяла в руки перчатки, надела их, разгладила ткань на пальцах.

— Госпожа, да это же чудо! — прошептала она, не скрывая восторга. — Посмотрите, какие они совершенны, как прекрасно сидят! Узор будто живой!

Она поворачивала руки, разглядывая каждую петлю, потом касалась шали, проводя ладонью по мягкому полотну. Глаза её сияли, и я почувствовала, как резко отступила усталость. Ничего, отдохну и буду искать другой заказ.

В этот же день произошло ещё одно событие.

Я сидела у окна, работая над последними штрихами, как вдруг почувствовала едва заметный толчок. Замерла. Подумала, что показалось, но через мгновение снова ощутила лёгкое движение внутри живота — осторожное, но настойчивое.

Я отложила вязание, приложила ладонь к животу, и сердце бешено заколотилось.

Ребёнок. Он шевелится!

Волнение накрыло так резко, что на глаза навернулись слёзы. Я даже не знала, отчего плачу. Мне было и радостно, и тревожно, немножко страшно. Само осознание того, что внутри меня растёт человек, ошеломляло.

Я долго сидела неподвижно, боясь спугнуть это ощущение, боясь, что всё исчезнет, но толчок повторился, и я выдохнула.

— Всё будет хорошо, — прошептала беззвучно. — Мы с тобой выкрутимся, малыш.

В этот момент ко мне подошёл Тимоша. Он часто в последнее время прижимался ко мне, словно искал подтверждения, что я рядом и никуда не денусь. Обнял меня за колени и уткнулся лбом в складки платья.

Я машинально потрепала его по волосам, всё ещё прислушиваясь к себе. Но вдруг заметила, что он какой-то непривычно тихий.

— Тима, — я мягко коснулась его подбородка, заставляя посмотреть на себя. — Что с тобой? Тебе снова нездоровится? Как ты себя чувствуешь?

Я всё ещё помнила, как месяц назад он серьёзно заболел. Я тогда металась по городу, рванула в аптеку, и сердце разрывалось от страха. Слава Богу, когда я вернулась, температура у него упала сама. Он быстро пошёл на поправку, а я ещё долго корила себя за то, что задержалась в городе из-за этого глупого Евгения Петровича.

Да, были все шансы, что без еды я вообще домой не дойду. Никогда больше на голодный желудок никуда не побегу! Но всё равно мне не стоило соглашаться на предложение Терешкова. Не стоило сидеть с ним рядом. Не стоило позволять ему смотреть на меня. Не стоило вообще ничего!

Как только вспоминала о нём, всё внутри закипало. Гордый, высокомерный, противный. Всё в нём раздражало: тон, взгляд, мнимая снисходительность и даже милость в виде подаяния. Ишь ты! Надеюсь, больше никогда не встретимся, хотя такое вряд ли возможно.

Хотелось забыть о нём навсегда, вычеркнуть, стереть из памяти. Даже если настоящая Катерина Павловна была в него безумно влюблена — что мне до того?

Но мысль о том, что он всё-таки может оказаться отцом ребёнка, точила меня изнутри.

— Но этого… этого не может быть, — пыталась я убедить себя. — Он утверждает, что ничего не было, а я толком ничего не помню. Мне, наверное, показалось сходство, не более того.

Однако отвергнуть туманные воспоминания было трудно. Я тут же заставляла себя отмахиваться от мыслей о нём, стараясь сосредоточиться на работе.

— У меня будет будущее, в котором таких субъектов не будет. И точка. Заказ готов, скоро будут деньги, всё наладится.

Я присела перед Тимошей на корточки и попыталась улыбнуться.

— Посмотри на меня. У нас всё будет замечательно. Скоро богатые люди начнут заказывать моё вязание. Мы будем работать, и наша жизнь станет лучше.

Мальчик кивнул, улыбнулся в ответ, но улыбка вышла натянутой. Во взгляде его всё равно оставалась непонятная тень. Я чувствовала, что его что-то грызёт изнутри. Какая-то мысль, которую он не решается произнести.

Я хотела спросить ещё раз, настоять, чтобы он открылся, но испугалась. Вдруг сделаю хуже? Вдруг заставлю рассказать то, к чему он сам ещё не готов? Лучше подождать.

Поэтому просто обняла его.

И вот наконец настал день, когда всё было окончательно завершено.

Чтобы произвести впечатление на баронессу, Афанасий своими руками выстрогал деревянную шкатулку — гладкую, аккуратную, с резным узором на крышке. Он трудился над ней несколько вечеров. Когда закончил, я была в восторге: шкатулка выглядела достойно.

Мы аккуратно сложили внутрь шаль, перчатки и основу для зонтика, закрыли крышку.

Афанасий подвёз меня на телеге поближе, но высадил неподалёку от двора баронессы, а не прямо перед воротами. Я понимала: не стоит портить впечатление о себе.

Дальше пошла пешком. Сердце колотилось от волнения, ладони вспотели. Я шла, прижимая к груди шкатулку, и повторяла про себя, что всё будет хорошо.

Когда меня впустили, баронесса вышла встречать лично. Её глаза горели любопытством.

— Дорогая, вы уже закончили? Боже, не могу дождаться, когда я на всё это посмотрю!

Когда я протянула ей шкатулку, и она открыла крышку, восторг на её лице стал явным. Руки подрагивали, когда она доставала мои работы. Она провела пальцами по тонкому кружеву, поднесла ближе к свету, медленно надела перчатки, разгладила по запястьям и замерла.

— Дорогая, — голос её дрогнул, — мастерица просто гениальна. Я ещё никогда не видела такой тонкой работы!

Она подняла руки, повернула их, рассматривая узор.

— Это можно сравнить только с товаром, привезённым из южных стран. Но у них узоры специфические. Мне они не очень нравятся. А здесь всё наше — цветы, листья, стебельки. Просто потрясающе!

Я улыбалась. Внутри разливалось счастье и удовлетворение. Я чувствовала, что этот день оправдал мои ожидания.

Наконец Софья Андреевна отложила моё рукоделие и, так и не найдя ни одного изъяна, не торгуясь заплатила мне даже больше, чем мы договаривались. Звон серебряных монет в мешочке придал ощущение уверенности. Будущее перестало казаться туманным.

Однако просто так она меня не отпустила.

— Послушай, — мягко сказала баронесса и усадила меня на диванчик. Сама налила чай, пододвинула чашку ближе. — У меня есть предложение.

Я насторожилась.

— Я давно подумываю о том, чтобы открыть своё дело, — продолжила она. — Муж умер, средства, которыми я располагаю, невелики, и они заканчиваются. Я не хочу сидеть сложа руки. Хочу работать. Создать что-то своё.

Она наклонилась ко мне ближе.

— После того как я увидела работу твоей мастерицы, я подумала о вязании. Скажи, не могла бы твоя мастерица стать моей работницей? Я буду платить тебе часть. Думаю, хорошую часть. Она мне так нужна, понимаешь?

Я почувствовала, что сердце ускорило ход.

— А какие именно условия вы предложите для этой мастерицы? — осторожно уточнила я.

Софья Андреевна оживилась.

— Отдельное помещение. Я готова снять дом или предоставить просторные комнаты. Все материалы — за мой счёт. Регулярное жалованье, процент с каждой проданной вещи, защита моим именем. Я введу её в лучшие дома княжества! Заказы будут стабильными.

Она на секунду замолчала.

— А позже я найму девушек — простых, но способных. Твоя мастерица обучит их. Мы создадим настоящую мастерскую с отличной репутацией.

Я слушала её и понимала: раздумывать нечего. Подобного предложения, скорее всего, больше не будет. Это возможность выйти на иной уровень.

Но была одна проблема — мне нужно признаться, что мастерица я сама. А вдруг это оттолкнёт баронессу? Не усомнится ли она во мне?

Я выдохнула. Будь что будет…

— Знаете, — начала тихо, — я должна сказать вам правду. На самом деле никакой мастерицы нет. Эти вещи связала я.

Софья Андреевна замерла, уставившись на меня широко раскрытыми глазами.

— Как? Ты шутишь?

— Нет.

— Но это невозможно, дорогая!

Я улыбнулась.

— Это действительно сделала я.

Несколько мгновений она смотрела на меня, не веря, а потом резко встала.

— Боже! Да ты же чудо!

Она схватила меня за обе руки и заглянула в глаза.

— Никогда не думала, что это можешь быть ты. Я не знала, что ты вяжешь. Насколько я слышала, ты росла в другой среде, ведь батюшка твой был военным…

Я печально улыбнулась и пожала плечами.

— Есть вещи, которые надёжно скрыты от других.

Женщина всё ещё не отпускала моих рук.

— Тогда всё ещё проще, — решительно произнесла она. — Прошу, будь моей компаньонкой. Не просто работницей — партнёром. Я предоставлю тебе возможность работать для лучших домов княжества. У тебя будет имя, обещаю!

Она чуть потупила глаза и добавила тише:

— Конечно, есть один нюанс. Не всем понравится, что аристократка занимается таким делом. Люди бывают злыми… Я слышала недавно, что ты развелась с мужем. Думаю, не потому ли ты занялась вязанием, что у тебя теперь сложное положение?

Глава 25. Поразительная правда...

Месяц спустя…

Евгений Петрович хмуро вошёл в холл поместья своего брата. Слуги, увидевшие его, поспешили скрыться, но он не стал никого окликать и решительно поднялся по лестнице наверх, к спальне Трофима.

Тот спал и громко храпел на всю комнату. На столике рядом стоял целый десяток пустых тарелок. Кажется, брат стал ещё толще за последние месяцы. Он редко вставал, мало ходил, но ел отныне так же, а то и больше, чем всегда.

С болью Евгений Петрович посмотрел на опухшее, заросшее лицо Трофима.

«Он точно губит себя. С ним происходит что-то ужасное!» - подумал он в отчаянии.

Было страшно представить, чем всё это может закончиться.

Родители уже умерли, у Евгения Петровича не осталось никого ближе Трофима, но тот губил себя, проедая и пропивая своё здоровье. Евгений Петрович редко захаживал к нему, а когда заходил, то всеми силами пытался убедить Трофима остановиться, подумать о себе, о своём будущем. Но тот всё время ныл, что жизнь его слишком безрадостна, и хоть в чём-то он должен получать удовлетворение.

— Ты зря волнуешься, — добавлял он, алчно поглядывая на очередную булку. — Ничего со мной не случится. Я… я, наоборот, укрепляю своё тело на подвиги.

— Да какие подвиги, очнись! — возмущался Евгений Петрович. — Ты же едва двигаешься. Начни выходить на прогулку, дышать свежим воздухом. Ты, наверное, даже с женщиной уже спать не способен!

Трофим оскорбился.

— С чего вдруг я не способен? Очень даже способен. Что ты такое говоришь?

Он обиделся на младшего смертельно, отчего Евгению Петровичу пришлось даже прощения попросить.

И вот сейчас, спустя три недели, он вернулся снова, а картина стала только хуже.

Евгений Петрович почувствовал злость от абсолютного своего бессилия и боль от мысли, что вскоре останется в этом мире совершенно один.

Он развернулся и поспешно вышел, чувствуя, что сейчас может сорваться. Вернулся в холл, поймал за шкирку бегущего мимо мальчишку и потребовал привести личную служанку Трофима Петровича. Парень, смотря на Евгения Петровича расширенными от ужаса глазами, поспешно закивал и умчался прочь.

Вскоре к Евгению Петровичу робко вышла девица, которую он запомнил ещё с прошлого раза — та самая, которая вертелась вокруг брата, строя ему глазки. Как же ему хотелось высказать ей всё, что он о ней думает! Но молодой человек понимал, что глупо срывать злость на бесправных слугах. Ему нужно было сейчас дать правильные указания и вообще разузнать о том, что на самом деле происходит.

Он завёл её в библиотеку, закрыл дверь и посмотрел на девицу крайне строго.

Та съёжилась под его взглядом и опустила глаза.

— Ты должна сказать мне правду, — голос Евгения Петровича прозвучал жёстко и властно. — Только правда может помочь тебе сохранить место в этом поместье.

— Господин, — встрепенулась девушка, — прошу помиловать, я не сделала ничего дурного. Прошу…

Она взглянула на него умоляюще и сложила руки в замок.

Евгений Петрович понял, что надавить на неё оказалось не так уж сложно.

— Тогда говори: как часто мой брат призывает тебя, чтобы ты согревала его в постели? Или у него есть ещё кто-то, кроме тебя?

Девушка слегка смутилась, но тут же решительно произнесла:

— Вы не совсем понимаете, господин. Ваш брат уже давно не может спать с женщинами. Я просто пыталась скрасить его жизнь добрым словом, мягким взглядом. Ведь если хорошо хозяину — хорошо и слугам.

Лицо Евгения Петровича вытянулось.

— Как не может? Выходит, он обманывает?

Девушка стала пунцовой от волнения.

— Простите, господин, что скажу прямо, но какой мужчина признается в собственной слабости? Ваш брат, наш господин, болен уже больше двух лет.

После этих слов лицо Евгения Петровича вообще перекосило.

— Да ты что такое говоришь?! — воскликнул он недоверчиво. — Я могу понять, если он ослаб после болезни, после образа жизни, который ведёт сейчас. Но два года? Да он женат был всего несколько месяцев назад!

— В том-то и дело, — заявила служанка уже без всякого смущения. — Видимо, только вы об этом и не знаете. Они не были настоящими мужем и женой и не спали вместе. Потому и злился Трофим Петрович на Екатерину Павловну, что не мог ею в полноте обладать.

Евгений Петрович замер, переваривая эту безумную информацию.

Как не спали вместе? Не может этого быть! Но ведь это невозможно! Решительно невозможно!

Трофим всегда хвалился жаркими ночами, которые проводил с женой. Евгений Петрович был уверен, что именно этим Екатерина Павловна и удерживала мужа так долго. И дальше бы удержала, если бы не связалась с конюхом и не была такой ветреной.

— Я не верю тебе, — бросил он служанке с презрением. — Такого не может быть.

А девушка неожиданно оскорбилась.

— Думаете, я лгу? Но это не так. Вы можете спросить любого в этом доме. Все это знают. Более того, мой дядя — главный конюх этого поместья. Трофим Петрович часто призывал его покутить вместе и много раз жаловался ему на то, как давно уже не чувствует себя полноценным. Вы сами спросили, господин — я и ответила. Попросили говорить правду — я и сказала. Зачем же обвиняете меня во лжи?

И в этот момент Евгений Петрович понял, что всё действительно так и есть. Вот нутром своим почувствовал, что служанка не врёт. А значит, всё ещё запутаннее, чем можно было предположить.

Так значит, Катерина Павловна так и не стала полноценной женой его брату???

Глава 26. Новый шаг вперед...

Оживление в доме Софьи Андреевны было очень бурным.

Пожилые дамы и их юные родственницы с восторгом разглядывали ажурные зонтики, несколько пар перчаток, сумочки, связанные мною за несколько недель. Здесь же, в коробке, лежали несколько кружевных воротников и манжет, а также что-то наподобие косметички — это я связала на пробу. Похоже, такого аксессуара этот мир ещё не знал. Вместо застёжки-молнии я использовала пуговицы и крючки.

В комнате шелестели шёлковые юбки, звенел фарфор на чайном столике, а коробка с мелкими изделиями переходила из рук в руки. Одна из дам осторожно провела пальцами по узору перчатки, словно проверяя мягкость вязки, другая тут же примерила пару и с явным удовольствием вытянула руку, рассматривая пальцы.

Мы с Марьей постарались на славу. Работали день и ночь, не покладая рук, потому что закончить такое количество изделий всего за месяц было практически фантастикой. Но мы это сделали. На всех, конечно, не хватит, но реклама получилась отличная.

Софья Андреевна неустанно восхваляла мои работы и наблюдала за происходящим с довольной улыбкой, словно заранее знала, какой переполох вызовут мои вещи.

Всем окружающим было объявлено, что мастерицей являюсь я. Марья называлась моей помощницей.

Честно говоря, бо́льшая часть присутствующих женщин смотрели на меня свысока. Ещё бы. Во-первых, весть о том, что я ушла от мужа, разведясь с ним, уже облетела всё княжество. Не то чтобы Трофим Петрович был слишком знаменит, но, как всегда, кумушки обожали перемывать кости аристократам, и громкий развод стал темой номер один во всей столице. Я вообще удивлялась, что весть об этом просочилась так поздно.

Во-вторых, теперь в глазах всех этих женщин я была обычной прислужницей, которая вяжет за деньги. Аристократки таким однозначно не занимаются. И хотя происхождение Катерины Павловны было достаточно достойным в их глазах, человеческое достоинство я будто бы потеряла, выбрав такой способ заработка.

Однако я смирилась. На самом деле подобное отношение не очень-то меня трогало. Главное — идти вперёд.

К тому же после разглядывания наших с Марьей изделий глаза женщин загорелись алчным блеском. Всем захотелось иметь что-то подобное. Очень понравились перчатки. Одна из юных барышень, примерив перчатку, бросила быстрый взгляд на мать, явно намекая, что такую вещь непременно нужно купить.

К так называемой косметичке отношение сперва было прохладное и настороженное, но я на глазах у всех открыла её и показала лежащую внутри маленькую расческу, зеркало, крошечную коробочку с рисовой пудрой, баночку с помадой для губ на основе воска, небольшой флакончик духов и крохотный мешочек с ароматными травами.

Послышались восторженные возгласы. Кажется, дамы поняли предназначение подобного предмета. Многим эта идея понравилась.

— Ах, посмотрите-ка, — произнесла одна пожилая дама, осторожно заглядывая внутрь. — Как удобно! Всё сразу под рукой.

— Это ведь похоже на несессер, — задумчиво сказала другая. — У меня супруг такой в дорогу берёт, только там бритвенные принадлежности.

— Верно, верно, — подхватила третья. — Но здесь исполнение куда изящнее. Для дамы самое то.

— И гораздо красивее, — добавила молоденькая барышня, разглядывая узор вязки. — Мне очень нравится.

Дамы зашумели ещё громче, обсуждая новинку и передавая её из рук в руки. Кажется, эта вещица заинтересовала их даже больше, чем я ожидала.

В итоге было распродано абсолютно всё, а я обзавелась почти дюжиной новых заказов. Это не могло не радовать.

Когда дамы наконец удалились, Софья Андреевна с восторгом в глазах обратилась ко мне. Её тонкие пальцы всё ещё сжимали кружевной платочек, а на лице играла живая, почти девичья улыбка, так не вязавшаяся с её почтенным возрастом.

Изящная, седовласая, с аккуратно уложенными локонами и тонкой сеточкой морщин вокруг глаз, она сейчас выглядела удивительно оживлённой.

— Дорогая, ты произвела фурор! Но мы не должны останавливаться на достигнутом. Я считаю, что ждать больше не стоит. Нужно набирать группу вязальщиц, чтобы ты обучила их. Представляешь, сколько изделий мы сможем делать, имея десяток помощниц?

Она на мгновение задумалась, глядя куда-то в сторону, будто уже видела перед собой целую мастерскую, полную работающих девушек.

— Ах, сколько можно будет придумать… шали, перчатки, сумочки, воротники… — тихо добавила она, словно разговаривая сама с собой.

Я хоть и разделяла её ажиотаж, но понимала, что обучение — это уже совершенно другой уровень. Если я начну обучать других, то вряд ли смогу сама вязать достаточно много, а нам очень нужны деньги прямо сейчас.

Заметив некоторые сомнения с моей стороны, Софья Андреевна очнулась от своих мечтаний и произнесла:

— Дорогая, тебя что-то беспокоит?

Я не стала юлить и сказала, как есть.

Она всплеснула руками.

— Ах, какая малость! Не волнуйся. Я буду платить тебе независимо от того, сколько ты свяжешь. Если возьмёшься за обучение, я буду платить тебе как учителю!

— Но где мы сможем расположиться? Десять человек — это очень много, — вставила Марья, как будто именно это волновало её больше всего.

Софья Андреевна задумалась.

— Это, конечно, вопрос непростой. К сожалению, в этом доме я разместить никого не могу. Репутация, знаете ли, дело серьёзное. Меня поднимут на смех. Нам нужно что-то, что воспримется обществом как можно более благосклонно.

Она немного помолчала, потом вдруг оживилась.

— А что, если мы присоединимся к мануфактуре? У нас в городе есть один владелец, который сдает помещения под мастерские в старом Гостином дворе — небольшие светлые помещения, которые арендуют портные, вышивальщицы и прочие мастера. Там стоят длинные столы, лавки, хорошие окна. Мы могли бы снять один из таких залов. Мне приходилось бывать там однажды еще с супругом. Да и… конкурент будет под рукой.

Я напряглась. Какой ещё конкурент? Не хотелось бы соприкасаться с кем-то ещё в этом вопросе, но, как бизнес-леди, в данном случае я должна быть готова на любое противостояние, хотя конкуренты могут рассматривать работу моих учениц, подслушивать уроки…

Ну да ладно. Двигаться вперёд необходимо.

Я отбросила всякий страх и согласилась.

Мы договорились, что ровно через неделю, когда я немножечко отдохну, а Софья Андреевна соберёт желающих научиться вязанию, мы встретимся возле здания Гостиного двора и проведем пробный урок.

Я нуждалась в отдыхе.

Беременность становилась всё заметнее. Платья у меня были довольно широкими, и живот благодаря этому был почти незаметен, но, если встать определённым образом, он всё-таки уже просматривался.

Ребёнок активно пинался.

Я думала о том, как назову его.

Если родится мальчик — это будет Паша. Павел, в честь моего отца. А если девочка, то пусть будет Анечка.

Я уже предвкушала, как встречу его в этом мире. И хотя будет очень непросто с ребёнком на руках, но я верила, что мой подъём, начавшийся в недавнем прошлом и так стремительно длящийся до сих пор, не остановится.

Как хорошо, что удача и благословение с неба на моей стороне!

Афанасий привёз меня и Марью к зданию Гостиного двора ранним утром.

Мы вышли из экипажа и поднялись по широким каменным ступеням. Внутри нас встретил длинный коридор — высокий, холодный и немного гулкий. Каменные стены отдавали прохладой, а из разных дверей доносились женские голоса и смех. Где-то дальше звучал мужской голос, отдающий короткие распоряжения.

К нам подошла молодая девушка в простом платье служанки и, почтительно склонив голову, спросила:

— Вы к Софье Андреевне?

Я кивнула.

— Тогда прошу за мной.

Она провела нас по коридору и остановилась у двери по другую сторону. Толкнув её, девушка впустила нас внутрь.

Зал оказался небольшим, но светлым. Высокие окна без штор пропускали холодный утренний свет. На них стояли тяжёлые решётки. К кирпичным стенам прижимались длинные столы и несколько лавок — все они станут нашими рабочими местами.

Посреди комнаты стояла Софья Андреевна. Сегодня она выглядела особенно деловито: строгое платье тёмного цвета, аккуратная причёска, прямая осанка. Напротив неё выстроились тринадцать девушек.

Все как на подбор — крестьянки в простых платьях и платках. Руки, загрубевшие от тяжелого труда, одежда скромная, но глаза… глаза горели любопытством и надеждой. Им была нужна работа.

Софья Андреевна обернулась и торжественно произнесла:

— Позвольте представить вам мастерицу, о которой я говорила. Это Катерина Павловна. Она будет обучать вас вязанию.

Все взгляды тут же обратились ко мне.

Я глубоко вздохнула.

Ну что ж… начинается новый этап в моей жизни.

И вдруг из коридора послышался громкий мужской голос:

— Эй, ты! Позови сюда Степана!

Я вздрогнула.

Как же этот голос мне знаком…

Глава 27. Что это?

Евгений Петрович задумчиво теребил в руках изящный, вязаный из тонких белых ниток воротник женского платья.

Узор на нём был потрясающим. Тонкие нити переплетались в сложный, почти воздушный рисунок: мелкие цветы соединялись между собой лёгкими дугами, будто паутинками, а по краю тянулась изящная волнистая кайма, напоминавшая лепестки. Кружево мягко ложилось на ладонь и казалось почти невесомым.

Работа выглядела удивительно тонкой и аккуратной. Ни одной грубой петли, ни одного неровного стежка. Всё было настолько ровно и изящно, что казалось — кружево соткано не руками, а каким-то волшебством.

Этот узор выгодно отличался от привычных работ, которые Евгению Петровичу приходилось видеть до сего момента. Те, хоть и были добротными, часто казались тяжеловатыми, немного грубоватыми, а линии узора — слишком прямыми и простыми. Здесь же всё было лёгким, изящным, почти невесомым.

Подобное чудо, связанное в незнакомой технике, попало мужчине в руки совершенно случайно.

Одна знакомая мамзель пыталась устроить с ним свидание, навязываясь во время прогулки в парке. Вообще женщины любили Евгения Петровича, постоянно флиртовали, искали встреч, писали любовные письма. Да что там говорить — даже замужние дамы никогда не отказывали себе в удовольствии состроить молодому человеку глазки.

Он был довольно привлекателен, а ещё успешен, а ещё недосягаем. А как известно, запретный плод сладок.

Дело в том, что Евгений Петрович ужасно ненавидел всякого рода интриги и предательства. На замужних он не смотрел принципиально, а девиц незамужних отправлял прочь восвояси только потому, что ему было противно подобное заигрывание.

На самом деле была у него лёгкая проблема: всех без исключения женщин молодой человек считал ветренными пустышками, потому что только подобные ему по жизни и встречались. Чего же греха таить, даже мать его, по слухам, не была верна отцу.

Может быть, это повлияло на его мировоззрение, а может, и что-то другое, но Евгений Петрович оставался холоден со всеми, кого только ни встречал.

И вот эта претендентка в любовницы пыталась охмурить его ласковыми улыбками и будто бы случайными прикосновениями. Евгений Петрович ужасно раздражался на её присутствие, пока вдруг не заметил этот воротник.

Яркий узор приковал его внимание, и он несколько мгновений буквально пялился на шею барышни.

Та, разумеется, решила, что он поддался её чарам, и почти сразу повисла у него на руке, кокетливо смеясь и что-то шепча. Но Евгений Петрович интересовался только ажурным воротничком.

В итоге, чтобы угодить молодому человеку, девица буквально сорвала с себя этот воротник и протянула ему, будто вручая и себя в придачу.

— Ах, дорогой, жду вас… жду вас всей душой. Приходите, мои двери всегда открыты для вас!

Кажется, в какой-то задумчивости Евгений Петрович кивнул и даже пообещал ей прийти, а сам поспешил поскорее убраться прочь и направился прямиком в кабинет возле своих мастерских.

И вот уже несколько часов он сидел здесь. Правда, прежде поговорил со своими мастерицами и довольно быстро понял, что это точно не их рук дело.

Теперь пытался понять, откуда взялась эта красота.

Надо было спросить у той настойчивой барышни, где она приобрела подобное. Почему не спросил? Да хотя бы потому, что имени её не запомнил.

А между тем для него подобная техника — это просто истинное богатство.

Ах, если бы подобную красоту создавали иноземные мастера! Он мог бы связаться с кем-то из них, пригласить к себе на работу, предложить щедрую плату и лучшие условия.

Но не дай Бог, если это делает кто-то из княжества.

Тогда у Евгения Петровича большие проблемы. Подобной конкуренции он может не перенести и очень много потеряет.

А ведь на данный момент его мануфактура по производству кружев и кружевных изделий является самой успешной в столице, да и во всём княжестве.

Наконец молодой человек поднялся с дивана, расправил плечи, вышел из кабинета и направился в один из арендуемых им залов, где вовсю кипела работа.

Девушки при его появлении вздрогнули, многие смущённо заулыбались — они обожали своего работодателя. Большинство работниц происходили из среды крестьян и ремесленников. Брал он в основном молодых — чтобы шустрые были, но нескольким работницам уже перевалило за сорок.

Ко всем аристократ относился с уважением, но всегда держался немного отстранённо. Однако даже эти женщины не оставляли надежд. Да, да, набиться в любовницы пытались даже креастьянки, но таких он безжалостно увольнял. Так что охотниц за его богатством и смазливым лицом со временем заметно поубавилось.

Евгений Петрович медленно прошёлся между длинными столами. Он привычным внимательным взглядом скользил по работе мастериц: где-то тихо постукивали коклюшки, где-то тонкие спицы мелькали между пальцами, а на некоторых столах уже лежали аккуратно сложенные воротники и манжеты. В воздухе стоял тихий шелест нитей и приглушённый стук деревянных инструментов.

Иногда аристократ останавливался на пару мгновений, чтобы внимательнее рассмотреть узор или аккуратность работы, но замечаний не делал.

Наконец он подошёл к одному из столов, положил кружевной воротник на столешницу и произнёс:

— Кто сможет повторить этот узор, тому я выдам премию — пять золотых!

Работницы ахнули. Это была по-настоящему огромная сумма.

Многие поднялись со своих мест, подошли ближе, осторожно наклонились над столом, разглядывая тонкий узор. Некоторое время в зале стоял только тихий шёпот. Потом женщины начали возвращаться на свои места, озадаченные и задумчивые.

— Это непростая техника, — произнесла женщина постарше, слегка прищурившись. — Но мы постараемся.

— Постарайтесь, — спокойно ответил Евгений Петрович. — Мне обязательно нужен хороший результат. От этого может зависеть наше будущее.

Сказав это, он покинул мастерскую и вышел в коридор, намереваясь выйти на улицу и подышать свежим воздухом, чтобы привести мысли в порядок.

Но в этот момент вдруг услышал женский голос. Знакомый женский голос.

На противоположной стороне коридора, за закрытыми дверями, какая-то барышня громко и с жаром что-то объясняла своим слушателям. Голос звучал живо, уверенно, иногда даже чуть повелительно — словно она не просто говорила, а учила.

Евгений Петрович нахмурился и невольно остановился.

Где он уже слышал этот голос?

И почему в груди вдруг шевельнулось странное, тревожное чувство, будто совсем скоро ему предстоит столкнуться с чем-то крайне нежелательным…

Глава 28. Жажда...

Евгений Петрович уже больше недели пытался разыскать того, кто создал это необычайное кружево, но все его усилия пока не приносили результата.

Сначала он расспросил своих работниц — не видели ли они подобной работы раньше, не слышали ли о мастерице, владеющей такой техникой. Но женщины только разводили руками.

Затем он отправил приказчиков пройтись по городским лавкам и торговым рядам, где продавались ткани, нитки и готовые кружевные изделия. Приказал внимательно расспросить торговцев: не приносил ли кто-нибудь на продажу подобные вещи.

Но и там никто ничего похожего не видел.

После этого Евгений Петрович связался с несколькими купцами, которые привозили товары из других государств. Он показал им воротник и напрямую спросил, не встречали ли они подобную работу за границей.

Купцы долго разглядывали тонкое кружево, переглядывались, но в конце концов только открестились.

— Нет, барин, — уверяли они. — Такого товара мы не привозили и не видали.

Несколько дней спустя Евгений Петрович даже навестил двух старых мастеров-кружевников, которые считались людьми знающими. Старики долго щурились, перебирали нити пальцами, но в итоге лишь покачали головами.

— Такой техники нам видеть не доводилось.

Он даже несколько раз прогуливался по аллеям парка, надеясь снова встретить ту настойчивую барышню.

Но она будто сквозь землю провалилась.

И чем больше Евгений Петрович думал об этом кружеве, тем сильнее росло его беспокойство. Потому что подобная работа означала только одно — где-то появился мастер, способный перевернуть всё ремесло. И если этот человек начнёт работать на кого-то другого, ему самому придётся очень нелегко.

На восьмой день отчаянных поисков он наконец встретился со своей новой конкуренткой — пожилой женщиной, которую сразу же узнал, едва взглянув ей в лицо.

Это была баронесса София Андреевна Голицына.

Когда-то они уже встречались — несколько лет назад, на одном из зимних приёмов в доме губернатора Аркашина. Тогда Евгений Петрович только начинал расширять своё дело, а баронесса слыла дамой умной, наблюдательной и весьма влиятельной в свете. Она тогда долго расспрашивала его о мануфактуре, о мастерицах и о том, как именно создаются кружевные узоры. Евгений Петрович помнил, что беседа их получилась неожиданно живой и даже приятной. Хотя баронесса слегка насторожила его своей чрезмерной заинтересованностью.

Теперь она стояла перед ним в коридоре Гостиного двора.

Увидев его, она сразу узнала молодого человека и улыбнулась той спокойной, чуть насмешливой улыбкой, которая так шла её тонкому, уже немолодому лицу.

Евгений Петрович вежливо поклонился, взял её руку и почтительно коснулся губами тонкой перчатки.

— Баронесса… Какая неожиданная встреча. Признаться, я не ожидал увидеть вас здесь….

А сам замер, точно узнав в перчатке те самые ошеломительные узоры, которые мучали его уже больше недели.

Сглотнул, посмотрев на нее иным взглядом.

— Ах, Евгений Петрович, — мягко ответила она, — мир куда теснее, чем нам кажется.

Она говорила спокойно, почти лениво, наслаждаясь вниманием молодого красавца.

— Позвольте поинтересоваться, что привело вас в эти стены? — продолжил Евгений Петрович учтиво, не желая спрашивать прямо, чтобы не выдать своего волнения. — Место это, признаться, не самое привычное для светских прогулок.

Баронесса усмехнулась.

— Боюсь, мне придётся вас немного разочаровать. Я здесь вовсе не из праздного любопытства. Видите ли, я тоже… решила заняться кружевным делом.

Она произнесла это с такой лёгкостью, будто речь шла о новом развлечении.

— В последнее время это ремесло кажется мне весьма занимательным. К тому же, как выяснилось, оно может приносить немалую пользу. У меня теперь есть небольшая группа мастериц. Мы только начинаем, но, признаюсь, дело это оказалось куда увлекательнее, чем я ожидала.

Евгений Петрович сохранил на лице вежливую улыбку, хотя напрягся до невозможности.

— В таком случае могу лишь пожелать вам успеха, баронесса, - суховато произнес он, догадавшись, что на самом деле происходит.

Скорее всего те самые прекрасные кружева создаются как раз напротив его цехов. Боже, какая подстава!

— Благодарю, — ответила женщина с лёгким кивком. — И вам, разумеется, того же.

Они обменялись ещё несколькими любезностями и вскоре распрощались.

Но когда Евгений Петрович направился дальше по коридору, шаг его стал заметно медленнее.

Внутри нарастало безумное напряжение. Досада накатывала волнами. Он не привык проигрывать и не привык бояться. Но сейчас его охватило странное паническое чувство, будто он может потерять всё на свете в одночастье.

С тех пор Евгений Петрович всякий раз, проходя по коридору, невольно замедлял шаг. Иногда он ненадолго останавливался и прислушивался к тому, что происходило в комнатах напротив.

И снова слышал тот самый знакомый голос. Но никак не мог вспомнить, кому он принадлежал.

По всему было ясно, что какая-то девушка являлась здесь учителем и наставляла кружевниц в работе. Слова её доносились приглушённо, и смысл он разбирал не всегда, но из тех обрывков, которые удавалось уловить, Евгений Петрович понимал: наставляет она очень грамотно и уверенно.

В её голосе звучали спокойствие и твёрдость человека, хорошо знающего своё дело.

Это вызывало у него невольное уважение. И вместе с тем — всё большее любопытство.

Значит, именно эта мастерица – и есть его главная угроза? Она – творец тех шедевров, которые могут его разорить? Кто она? Откуда? Где научилась этому?

Теперь ему отчаянно хотелось увидеть эту преподавательницу лицом к лицу. Посмотреть на неё внимательно, встретиться взглядом и наконец понять, почему этот голос кажется ему таким знакомым.

Будто он сможет разгадать тайну мирозданья, лишь взглянув ей в глаза…

Но вот странность: на сей раз идти напролом и врываться посреди чужих занятий он не стал. Не смог. Господи, откуда такая робость? Он стареет, что ли???

Как-то Евгений Петрович задержался допоздна: сумерки уже опускались на землю. Заметив, что к зданию подъехала карета, встрепенулся.

Вот его шанс! Он как раз сможет увидеть таинственную преподавательницу, когда они с баронессой будут садиться в карету.

Успев выскочить в коридор, молодой человек увидел обеих женщин со спины.

Игнорируя баронессу, он впился взглядом в стройную женщину, одетую в довольно простое, непритязательное платье. Оно было аккуратным, тёмным, без лишних украшений, и всё же сидело на ней удивительно ладно.

Она из ремесленников? Скорее всего. Аристократка не стала бы наниматься на работу, а крестьянка не может выглядеть настолько изящной и утонченной.

Движения у неё были мягкими, плавными. Она что-то говорила баронессе, держа её под руку, и тихо смеялась.

И снова невероятное ощущение, что он точно знаком с этой загадочной женщиной, посетило его.

Евгений Петрович на мгновение замер, всматриваясь в её силуэт, в лёгкий поворот головы, в походку. Всё казалось до странности знакомым, но память упрямо отказывалась подсказывать ответ.

И вдруг он решился.

Аристократ буквально бросился вслед за ними, пытаясь самым бесцеремонным образом остановить женщин.

Никогда ещё — никогда — он не позволял себе подобной порывистости. Обычно молодой человек был сдержан и осторожен, чтобы, не дай Бог, никто не разгадал его истинных намерений или интереса.

Но сейчас им овладела неуемная жажда, и остановить себя он уже не мог…

Глава 29. Шок Евгения Петровича...

Евгений Петрович не узнавал себя. Нёсся вперед, как одержимый, забыв и о приличиях, и о гордости, и о том, что вообще-то никогда не позволял себе бегать за женщинами.

— Постойте! — вырвалось у него громче, чем следовало.

Женщины замерли у самого выхода. Баронесса обернулась первой — с лёгким удивлением на лице. А вторая... вторая медленно повернула голову, и Евгений Петрович буквально впился взглядом в её профиль.

Сердце пропустило удар.

Нет. Этого не может быть!

Она обернулась полностью, и он увидел её лицо — освещённое тусклым светом масляных ламп, обрамлённое завитками светлых волос, но такое до боли знакомое, что у него перехватило дыхание.

Катерина Павловна…

Его бывшая невестка. Та самая, которую он презирал. Та самая, которую обвинял во всех смертных грехах. Та самая, что не давала ему покоя…

Евгений Петрович моргнул. Раз. Другой.

Картинка не менялась.

Он смотрел на неё и не верил собственным глазам. А она изменилась. Причем, невероятно. Он в очередной раз вспомнил забитую, вечно испуганную девицу, что когда-то путалась под ногами в доме брата и пыталась нелепо соблазнить его однажды ночью.

Сейчас перед ним стояла женщина, от которой исходила какая-то необъяснимая сила. Спокойная, уверенная — она смотрела на него с легкой насмешкой и не смущалась ни капли.

И этот взгляд... Боже, этот взгляд пробирал до костей.

— Катерина Павловна? — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло, будто чужой. — Это вы? Но что вы здесь делаете?

Он нахмурился, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, но запутался окончательно. В голове проносились десятки теорий, одна бредовее другой.

— Я здесь работаю, — произнесла молодая женщина наконец ровным, чуть напряжённым голосом. — Но нам уже пора. Простите, Евгений Петрович…

Она чуть заметно дёрнула головой, будто отгоняя наваждение, и добавила, обращаясь к баронессе:

— Пойдёмте, Софья Андреевна.

И, подхватив пожилую даму под руку, решительно направилась к выходу.

Евгений Петрович не мог сдвинуться с места, будто вкопанный.

Он смотрел, как она удаляется , как мягко колышется тёмная юбка, как бывшая невестка чуть наклоняет голову, что-то тихо говоря баронессе. И чем дальше она уходила, тем сильнее росло внутри какое-то дикое, нестерпимое чувство — будто сейчас случится непоправимое, будто он потеряет что-то бесконечно важное, даже не успев это обрести.

— Постойте! — выкрикнул Евгений Петрович и сам удивился собственной резкости.

Бросился следом, едва не поскользнувшись на гладком мраморном полу. Догнал женщин уже за порогом, и холодный вечерний воздух ударил в лицо.

— Простите, — выпалил он, обращаясь к баронессе, и голос предательски сорвался от волнения. — Простите, ради Бога... А где та мастерица, с которой вы работаете? Та, что ведёт уроки? Мне бы очень хотелось познакомиться с ней.

Евгений Петрович чувствовал себя последним глупцом, но остановиться уже не мог.

В глазах Софьи Андреевны мелькнуло что-то странное — то ли удивление, то ли насмешка. А потом она улыбнулась той самой хитрой, понимающей улыбкой, от которой Евгению Петровичу стало не по себе.

— Я весьма удивлена, Евгений Петрович, — произнесла она с лёгкой издевкой. — Неужели вы совершенно ничего не знаете о своей бывшей невестке?

Выдержала паузу, наслаждаясь его замешательством.

— Катерина Павловна и есть та мастерица, с которой я нынче работаю, и вы даже не догадывались об этом, не правда ли? Как же разобщена была семья Терешковых всё это время!

Евгений Петрович ошеломленно выдохнул и уставился на бывшую невестку с недоверием.

Что??? Она и есть та самая мастерица??? Но это решительно невозможно! Он всегда считал её ленивой, никчёмной пустышкой, неспособной ни на что, кроме как строить глазки да искать богатого мужа! А баронесса утверждает, что она — та самая мастерица, чьи кружева сводили его с ума больше недели...

— Не может этого быть, — выдохнул он ошеломлённо. —ьКатерина Павловна... она никогда не занималась рукоделием. Аристократки в принципе не занимаются подобным ремеслом, это всем известно. И потом... она ни разу не упоминала об этом!

В его голосе звучало столько искреннего, почти детского недоумения, что баронесса не выдержала — рассмеялась.

— А должна была? — спросила она насмешливо. — Неужели женщина обязана кричать на каждом углу о своих достоинствах? Думаю, Катюша просто слишком скромна, чтобы трубить о своём таланте налево и направо.

Она поправила муфту на руках и добавила с лёгким поклоном:

— Но теперь вы знаете. Думаю, мы станем достойными конкурентами друг другу. А теперь прощайте, Евгений Петрович. Нам действительно пора.

И, не дожидаясь ответа, подхватила Катерину Павловну под руку.

Та за всё время не проронила ни слова. Только один раз, мельком, взглянула на молодого человека с очевидным укором, от которого Евгению Петровичу неожиданно стало не по себе.

Женщины сели в карету, и экипаж поспешно тронулся с места, чтобы исчезнуть в темноте уже через полминуты.

А Евгений Петрович так и остался стоять на пороге, глядя ей вслед.

В голове было пусто. Только одна мысль билась настойчиво, не давая покоя: «Я действительно её совсем не знаю! Может… я ошибался? Кто же она на самом деле, черт возьми?!!»

Глава 30. Мысли...

Девицы оказались на удивление смышлеными. Схватывали на лету, так что мне не приходилось повторять дважды. Пальцы у многих уже были привычные к работе — не чета моим аристократическим, что за последние месяцы успели покрыться мозолями. И это радовало.

Правда, со схемами вышла заминка.

— Госпожа, а как же это понимать? — тыкала пальцем в рисунок круглолицая Фрося. — У нас так не принято. Мы всегда с головы вяжем, как бабка учила, как память подскажет.

— А если память подведет? Если узор сложный, и в нем больше сотни петель? — терпеливо объясняла я в сотый раз. — Тогда схема выручит. Смотрите: каждая клеточка — это петля, каждый значок — действие.

Девушки кивали, но в глазах все равно плескалось сомнение. Не привыкли. Их учили по-другому: смотри на руки мастерицы, запоминай, повторяй. Из поколения в поколение. А тут — бумажки с закорючками.

Ничего, привыкнут.

Я рисовала схемы одну за другой. Благо Софья Андреевна на бумагу не скупилась — привозила целыми стопками, белую, плотную, дорогую. «Для такого дела ничего не жалко», — говорила она, и в глазах ее горел тот самый азарт, который я чувствовала и сама.

Марья помогала как могла: объясняла самым бестолковым, поправляла, если петля сбивалась, иногда просто сидела рядом и вязала молча — своим присутствием успокаивала.

Тимоша забегал после работы, садился в уголке и смотрел на всех своими синими глазищами. Иногда дремал, прислонившись к стене, и тогда я укрывала его старой шалью. Худой, бледный, но упрямый — работать не переставал, сколько ни просила поберечься.

Жизнь налаживалась.

Но одна мысль не давала покоя, свербела где-то внутри, как заноза, которую никак не вытащить.

Евгений Петрович и наша последняя встреча.

Я ловила себя на том, что прокручиваю её в голове снова и снова. Вспоминаю во всех подробностях, как он вылетел за нами за порог, как запыхался и смотрел на меня ошалело, не веря своим глазам. А когда баронесса выдала ему правду... Боже, что было на его лице!

Смешно.

Честное слово, смешно до колик. Этот высокомерный, вечно недовольный тип, который считал меня ничтожеством, пустым местом, — он стоял и хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. И не мог вымолвить ни слова.

— Не может этого быть, — повторял он, будто заевшая шарманка. — Она никогда не занималась рукоделием...

А я смотрела на него и чувствовала почти детское торжество.

Вот так вам, господин душнила! Не так уж я ничтожна, как вам казалось! Не так уж бесполезна. И где сейчас ваши драгоценные кружева, которыми вы так гордитесь? Я могу создавать такие, какие вам и не снились!

Это было торжество - чистое, светлое, заслуженное.

Но... что-то было не так.

Потому что я ловила себя на том, что думаю о нем не только с насмешкой. Что вспоминаю не только его растерянное лицо, но и то, как он смотрел на меня потом — когда уже пришел в себя, когда уже переосмыслил услышанное.

В этом взгляде было что-то... другое.

И от этого взгляда почему-то холодело внутри и одновременно разливалось странное тепло.

— Катерина Павловна, — вывел меня из задумчивости голос Марьи. — Вы третью петлю пропустили. Распускать придется.

Я моргнула, уставилась на свою работу и чертыхнулась про себя. Действительно, ошибка. Целый ряд коту под хвост.

— Ох, спасибо, Марьюшка, — вздохнула я, принимаясь распускать. — Задумалась что-то.

Она посмотрела на меня внимательно, с хитринкой, но ничего не сказала. Только улыбнулась в ответ и снова уткнулась в свое вязание.

А я поймала себя на мысли, что краснею.

Да что ж такое-то?

Наваждение просто… Привязался этот Терешков, как репейник к собачьему хвосту! И не выкинешь из головы, хоть ты тресни…

Я злилась на себя. На то, что вспоминаю его взгляд — не высокомерный, как прежде, а растерянный и смущенный. На то, что прокручиваю в голове его голос.

Глупо. Опасно. Бессмысленно.

— Так, — сказала я вслух, сама себя одергивая. — Хватит лясы точить. Работаем, девочки. Времени мало, заказы не ждут!

Девицы зашевелились активнее, застучали крючками. А я снова склонилась над схемой, приказывая себе не думать о нем.

Не думать. Забыть. Вычеркнуть из памяти.

— Госпожа, — снова позвала Фрося, — а здесь что за значок? Я такой первый раз вижу.

Тряхнула головой, окончательно отгоняя наваждение, и пошла объяснять. Работа — лучшее лекарство от глупых мыслей. Особенно когда эти мысли касаются тех, кого лучше забыть навсегда.

Вечером, когда вернулась домой и закрыла глаза, образ Евгения Петровича снова нагло возник передо мной. Я бы поняла, если бы подобное происходило с прежней хозяйкой этого тела – она ведь была в него влюблена. Но я-то нет! Так почему же???

Долго не могла уснуть.

Просто лежала в темноте, слушала, как ворочается на лавке Тимоша, как тихо потрескивают дрова в печи, и думала.

Думала о том, что завтра снова пойду в мастерскую. Что снова буду учить, вязать, рисовать схемы. Что жизнь продолжается, и она прекрасна.

Думала о том, что могу снова встретить Евгения Петровича и с торжеством посмотреть ему в глаза. Да, я хочу увидеть его только ради этого торжества. Только! Но это объяснение звучало как-то слишком жалко…

Две недели спустя…

Четырнадцать дней я не видела Евгения Петровича. Совсем. Ни в коридорах Гостиного двора, ни на улице, нигде.

И знаете что? Меня это бесило.

Точнее, я пыталась убедить себя, что меня это радует. Мол, хорошо, что высокомерный тип больше не попадается на глаза.

Но где-то глубоко внутри, в самой темной и честной части души, ворочалось иррациональное разочарование. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, что вскидываю голову каждый раз, когда открывается дверь.

И каждый раз — пусто. Не он.

Глупо.

Чего я от него жду? Новых оскорблений? Или... чего-то другого?

Ребенок в последнее время сильно пинался, так что перехватывало дыхание.

Я переживала ужасно. Хватает ли ему питательных веществ? Достаточно ли я ем? Правильно ли? Еще в бытность на Земле слышала, что это может быть признаком анемии…

А еще я ужасно боялась… родов. До дрожи в коленях. Здесь нет роддомов. Нет нормальных врачей. Нет обезболивания, нет УЗИ, нет ничего, к чему я привыкла в прошлой жизни.

Как здесь рожают? Бабки-повитухи, травки, молитвы? И надежда на лучшее.

Местная статистика не радовала: много детей умирало во младенчестве.

И от этих мыслей холодело внутри, а потом начинала кружиться голова.

Головокружения случались все чаще. Я списывала на усталость, на давление, на нервы. Но легче не становилось.

— К доктору бы сходить, — вздыхала Марья, глядя, как я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

— К кому? — усмехалась я горько. — К шарлатану, который кровь пускать начнет? Или к знахарке, что заговорами лечит?

Марья вздыхала, но не спорила. Сама знала — с медициной в княжестве беда. Богачи лечатся у заезжих немцев, а простые люди — как повезет. Чаще не везет.

Так и жили. На нервах, на страхах, на работе, которая одна и спасала от дурных мыслей.

А в тот день все пошло кувырком с самого начала.

Софья Андреевна, которая последнее время пропадала в мастерской чуть ли не больше моего, вдруг засобиралась. Примчался посыльный, запыхавшийся и красный, и сунул ей в руки пачку писем. Она пробежала глазами по конвертам, побледнела, потом покраснела и решительно заявила:

— Катюша, мне срочно нужно ехать. Сама не знаю, когда вернусь. Держи ключи.

И укатила.

Я закончила занятия. Девушки упорхнули веселой стайкой, щебеча о чем-то своем. Я собрала схемы, проверила, все ли убрано, закрыла помещение на ключ и направилась к выходу.

Внизу ждала карета — спасибо Софье Андреевне, теперь мы не таскались пешком. Я уже предвкушала, как заберусь в тепло, как прикрою глаза в темноте теплой избы...

И тут в здание кто-то влетел.

Буквально влетел — пулей, с размаху.

Я не успела ни отскочить, ни даже вскрикнуть. Сильный толчок в плечо, я теряю равновесие, пол уходит из-под ног, и я лечу вниз, на холодный каменный пол...

А в голове только одна мысль: «Ребенок!»

Глава 31. Снова его аромат...

Крепкие руки успели подхватить меня в тот самый миг, когда я уже чувствовала, как лечу в пропасть. Крик замер на губах, но испуг оказался настолько сильным, что я невольно вцепилась в чужую одежду, прижалась к тому, кто едва не сбил меня с ног — а теперь держал, не давая упасть.

Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. Я зажмурилась, пытаясь прийти в себя, и тут в нос ударил аромат.

Знакомый до боли.

Аромат хвои, чистого снега и чего-то ещё — мужского, глубокого, от которого кружится голова. Он ворвался в сознание вместе с яркими картинами, уже не смутными, не туманными, а чёткими, как никогда.

Нежные прикосновения к обнажённой коже. Мужское тело надо мной — сильное, горячее. Мягкие длинные волосы, скользящие по плечам. И шёпот на ухо — тихий, неразборчивый, но от которого внутри всё переворачивается. А этот запах… его запах, который невозможно забыть, который преследовал меня во сне и наяву.

Боже. Это же…

Я распахнула глаза.

Прямо передо мной было лицо Евгения Петровича Терешкова.

Он смотрел на меня взволнованно, изумлённо. Зрачки чуть расширены, ноздри раздуваются — дышит часто, тяжело. Будто тоже только что пережил что-то, что выбило его из колеи.

Мы стояли так несколько мгновений — слишком близко, слишком долго. Я чувствовала его дыхание на своей щеке, видела, как на скулах играют желваки, как в глазах мелькает что-то тёмное, непонятное…

Поспешно выровнялась. Отступила на шаг. Кутаясь в пуховый платок, пыталась унять бешеное сердцебиение и лёгкое головокружение, которое никак не проходило.

— Простите, — выдавил наконец мужчина из себя, и голос его звучал хрипло, непривычно сбивчиво. — Я был неосторожен. Едва не сбил вас с ног. Позвольте, я провожу вас к карете...

Мне хотелось отказаться. Очень хотелось. Сказать, что я сама дойду, что не нуждаюсь в его заботе, что пусть он убирается туда, откуда пришёл. Но отказать не получилось. Язык будто прилип к нёбу.

Он подхватил меня под локоть — бережно, почти церемонно, как заботливый дядюшка, — и вывел из здания на холодный вечерний воздух.

Боже, как неловко!

Но от его прикосновений жар накатывает волнами, и я ничего не могу с этим сделать. В голове — полный хаос. Его аромат снова окутывает меня и начинает сводить с ума, напоминая о страсти и нежности из тех снов, которые я принимала за чужие воспоминания.

А вдруг… вдруг это вовсе не воспоминания? Вдруг это просто мечты Катерины Павловны? Её фантазии, её тайное желание, которое она лелеяла так долго, что оно отпечаталось в самой душе?

Ведь он точно ничего не помнит. Он смотрит на меня спокойно, вежливо, чуть отстранённо. В его глазах нет и намёка на ту близость, что снилась мне почти каждую ночь.

Значит, ничего не было.

Это просто сны.

Но мне от этого не легче. Потому что прямо сейчас, наполненная этими снами и чужими эмоциями, я буквально… влюблена в этого проходимца.

Он довёл меня до кареты — той самой, что баронесса услужливо прислала за мной, — и помог забраться внутрь. Рука его была твёрдой, но осторожной, и я снова почувствовала этот проклятый жар, разливающийся по всему телу.

— Ещё раз прошу прощения, — произнёс Евгений Петрович, отступив на шаг. — Я был невнимателен.

Боже, мы теперь сплошная любезность. Аж противно!

— Ничего страшного, — выдавила я из себя, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстраненно. — Я тоже не смотрела, куда иду.

Он кивнул, развернулся и пошёл прочь — широким шагом, не оборачиваясь.

А я не могла оторвать от него взгляда до тех пор, пока возница не щёлкнул вожжами и карета не тронулась с места.

Схватилась за сердце одной рукой, за живот — другой.

Малыш стукнул — сильно, требовательно, будто говорил: «Мама, очнись!»

Что со мной происходит вообще?

Я закрыла глаза, прислонилась к холодной стенке кареты и попыталась унять дрожь. Не получилось.

Потому что перед глазами всё ещё стояло его лицо — растерянное, взволнованное, с расширенными зрачками. И аромат хвои всё ещё преследовал меня, въевшись в одежду, в волосы, в самую душу.

Господи, что же это такое?

Это не мои чувства. Не мои! Это ОНА – Катерина — любила его так отчаянно и бескомпромиссно, что даже уйдя, оставила мне это наваждение. А я — слабая, глупая — поддалась. Позволила чужим воспоминаниям или фантазиям стать своими. Позволила его запаху сводить меня с ума…

— Это не любовь, — прошептала в пустоту, пытаясь отрезвиться. — Это просто… сны. Выдумка, не более!

Но сердце не слушалось. Оно колотилось где-то у горла, и ребёнок внутри ворочался слишком активно, будто чувствуя моё смятение.

Карета тряслась по булыжной мостовой, а я всё думала. Думала о том, как Евгений Петрович смотрел на меня. Как держал в своих объятьях. Как дышал — часто, тяжело, будто тоже был сильно взволнован…

Но ведь это невозможно! Он тот еще ледяной айсберг – судя по воспоминаниям Катерины. Вечно отвергающий, презирающий, люто ненавидящий…

Однако в последнее время он немного изменился. Это факт. Притворяется?

Я прижала ладонь к животу, чувствуя, как малыш затихает, и вдруг поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы сны о близости с ним оказались всего лишь фантазиями безответно влюбленной девчонки.

И от этого стало страшно…

Глава 32. Уроки и откровения...

Утро выдалось неожиданно свободным. Софья Андреевна прислала записку с таким содержанием: «Отдыхайте, дорогая, сегодня у меня дела в другом конце города, а девицам дала выходной. Завтра работаем с новыми силами».

Я перечитала послание дважды, всё ещё не веря, что могу просто... ничего не делать. Марья, узнав новость, радостно всплеснула руками и принялась хлопотать у печи, собираясь заварить травяного чаю. Всё-таки работа в мануфактуре отнимала очень много времени и сил. Вскоре мне нужно будет отпустить Марью на хозяйство, потому что Афанасий всё в одиночку не потянет. Ну вот обучим наших девушек, и тогда я уже буду справляться сама…

Тимоша тоже буквально сиял. Он носился по дому, заглядывая во все углы, будто боялся, что внезапная свобода испарится, если он не успеет насладиться каждой её минутой.

— Госпожа, а мы будем сегодня дома? — спросил он, замирая посреди комнаты и глядя на меня своими огромными глазами. — Весь день? Правда-правда?

— Правда-правда, — рассмеялась я, глядя на его восторг. — И мне кажется, это отличный повод заняться тем, что мы всё откладывали.

Мальчик насторожился, будто ожидал, что сейчас его отправят колоть дрова или чистить снег во дворе.

Я подошла к сундуку, где хранились припасы, и достала стопку плотной бумаги, которую Софья Андреевна подарила мне ещё на прошлой неделе. Берегла для важного, но сейчас поняла — важнее этого момента ничего нет.

— Садись, Тима, — сказала я, укладывая листы на стол. — Сегодня наш первый урок.

— Урок? — Он смотрел на меня с недоумением, не понимая, о чём речь.

— Грамоте тебя учить буду, — пояснила я, беря в руки грифельный карандаш. — Читать, писать. Согласен?

Тимоша замер.

Я видела, как в его глазах что-то меняется — от непонимания к удивлению, от удивления к робкой надежде, а потом...

Он просиял.

По-настоящему, по-детски, беззаботно. Так, будто я подарила ему не просто урок, а целый мир.

— Госпожа, правда? — голос его дрогнул. — Вы меня научите?

— Правда, — мягко ответила я, пододвигая к нему лист. — Давай, бери карандаш.

Он взял инструмент так осторожно, будто тот мог рассыпаться от одного неловкого движения. Примостился на лавке, выпрямив спину насколько было возможно при его недуге, и замер в ожидании.

Я вывела на своём листе первую букву. Объяснила, как она называется, как пишется. Тимоша смотрел внимательно, не отрываясь, а потом принялся выводить свои каракули.

Старался он отчаянно. Язычок высунут, брови сведены к переносице, пальцы до посинения сжимают карандаш. Получалось не сразу — буквы косились, съезжали, превращались в непонятные закорючки. Но он не сдавался, а снова и снова повторял...

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается острая, щемящая жалость.

Спина его оставалась скрюченной, даже когда он старался сидеть ровно. Плечо одно выше другого, позвоночник искривлён так, что, наверное, каждое движение даётся с трудом. Внешнее несовершенство считается непростительным в обществе. Оно, это общество, будет давить на него, презирать, обходить стороной, тыкать пальцем…

Тимоше будет нелегко.

Но я видела его глаза. Живые, цепкие, умные. Он схватывал всё на лету. Буква за буквой ложились на бумагу, и к концу нашего первого урока он уже выводил их почти без моей подсказки. Конечно, криво, неуклюже, по-детски, но это были узнаваемые буквы.

— Госпожа, смотрите! — воскликнул он, показывая мне лист. — У меня получилось!

Я улыбнулась и потрепала его по волосам.

— Ты молодец, Тима. Настоящий талант.

Он покраснел от удовольствия и снова уткнулся в бумагу, выводя следующую букву с ещё большим усердием.

Его жажда к обучению поражала. Он не устал, не заскучал, не попросил передышки. Горел. Будто всё это время внутри него жил голод, который никто не замечал, а теперь я наконец дала ему пищу.

Смотрела и думала: с этого дня, что бы ни случилось, как бы ни уставала, я буду заниматься с ним. Каждый вечер. Хотя бы по полчаса. Потому что это — его шанс. Может быть, единственный. А когда мы разовьёмся, когда сможем позволить себе больше — я отправлю его в хорошую школу или найму лучшего учителя.

Он достоин большего, чем прозябать в грязи и презрении.

— Всё, Тимоша, — сказала я, когда заметила, что он начал тереть глаза. — На сегодня хватит. Завтра продолжим.

Мальчик посмотрел на меня с лёгкой обидой, будто я отбирала у него сокровище, но кивнул и аккуратно сложил исписанные листы. Даже лицо его посветлело — не только от радости, но и от какого-то нового, взрослого осознания своей значимости.

Он теперь не просто сирота Тимошка. Он ученик. У него есть будущее…

После обеда мы с Марьей устроились у окна с вязанием. Заказы не свяжутся сами по себе, поэтому нужно поднажать. И это и есть «ничего не деланье» в моем представлении. Немного смешно…

Пальцы работали быстро, почти механически. Я даже не смотрела на узор — так хорошо знала каждую петлю. Зато мысли... мысли разбегались в разные стороны, никак не желая выстраиваться в стройный ряд.

Марья искоса поглядывала на меня, но молчала. Я чувствовала её взгляд, но не поднимала головы, делая вид, что целиком погружена в работу.

Наконец она не выдержала.

— Вас что-то беспокоит? — произнесла женщина тихо.

Я вздрогнула и подняла на неё глаза, сначала с лёгким непониманием, словно не сразу осознала вопрос. А потом смутилась и на мгновение опустила взгляд.

— Так заметно? — прошептала с печальной улыбкой.

— Да, госпожа, — ответила Марья спокойно и твёрдо. — Я вас уже неплохо узнала. Вас что-то гложет. Поделитесь. Беду, как и радость, нужно делить с другим. Поделишься бедой — будет каждому по полбеды, поделишься радостью — будет двойная радость.

Я заулыбалась шире, глядя на неё. Милая, мудрая Марья. Действительно подруга, поддержка, замечательная помощница. Как же мне повезло, что судьба свела меня с ней и Афанасием!

Выдохнула, отложила вязание, и слова сами сорвались с губ:

— Меня беспокоит... Евгений Петрович.

Марья не удивилась, только чуть приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Мы столкнулись с ним вчера вечером, — продолжила я, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть. — И вообще... у меня с ним странные отношения. Мы то ли люто ненавидим друг друга, то ли... — я замялась, подбирая слова, — ну не знаю... хотим друг друга понять. Он никогда не бывает понятным, всё время разный. То чужой и непримиримый, то вдруг вежливый и внимательный. И смотрит так...

Я снова запнулась, неожиданно заливаясь краской до корней волос. Боже, ну и почему я так смущаюсь? Было бы из-за чего!

— ...странно, пристально, — закончила совсем тихо.

Замолчала, чувствуя, как сердце колотится от непонятного волнения. Глупость какая! Взрослая женщина, без двух минут мать, а веду себя как девчонка на выданье.

Марья заулыбалась, а потом наклонилась к моему уху и прошептала с заговорщическим видом:

— Вы ему нравитесь, госпожа! Зуб даю, что нравитесь!

— Что??? — я ошеломлённо уставилась на женщину, не веря собственным ушам. — С чего ты взяла?

Но Марья и не думала смущаться. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на меня с такой лукавой хитринкой, что я окончательно растерялась.

— Я же не слепая, — сказала она спокойно. — Думаете, у нас с Афанасием по-другому было? Нет, мы друг друга поначалу терпеть не могли. Он такой суровый был, всё бурчал, огрызался. А я — гордая, упрямая. Всё норовила ему назло сделать.

Она усмехнулась, вспоминая, и в глазах её засветилось что-то теплое, ностальгическое.

— Но чем больше ругались, тем сильнее привязывались. А потом бах — и любовь, да такая, что ни минуты больше друг без друга прожить не могли. Во как!

Она развела руками, показывая, какая это была великая история, а потом вдруг опустила глаза.

— Только жаль... детишек Бог не дал.

В её голосе прозвучала такая тихая, непривычная грусть, что у меня сжалось сердце. Я хотела что-то сказать, ободрить, но она тут же тряхнула головой, отгоняя печаль, и снова посмотрела на меня с той же лукавой улыбкой.

— А вы, госпожа, не переживайте. Если он так смотрит — значит, всё у вас сладится. Просто время нужно.

Я всё ещё находилась под впечатлением от её слов, переваривая услышанное.

Я могу нравиться Евгению Петровичу? Как женщина?

Это же полный бред!!! Или… нет?

Глава 33. Состязание...

Утро следующего дня встретило меня привычной суетой. Мы с Марьей пришли в мастерскую затемно, чтобы успеть подготовить нитки и схемы до прихода девиц. Тимоша остался дома — Афанасий обещал присмотреть за ним, пока мы работаем.

Девушки появились с первыми лучами солнца, бодрые, румяные, готовые к подвигам. Я раздала задания, объяснила новые узоры, и работа закипела. Пальцы мелькали, крючки и спицы постукивали, в воздухе висело сосредоточенное напряжение — заказов накопилось столько, что мы едва успевали.

Я как раз склонилась над очередной схемой, когда дверь с грохотом распахнулась.

— Новости! Великие новости!

Софья Андреевна влетела в мастерскую, как ураган. Щёки её пылали, глаза сверкали, а в руках она держала какой-то свёрток, который тут же бросила на свободный стол.

Девушки вздрогнули и подняли головы. Марья уронила клубок.

— Баронесса, что случилось? — я поднялась на ноги, чувствуя, как внутри шевелится тревожное предчувствие.

— Князь! — выпалила она, хватая ртом воздух. — Князь повелел провести в столице состязание кружевниц! В этом году раньше срока!!!

Я моргнула. Состязание? Какое ещё состязание?

— Съедутся мастера и мастерицы с нескольких соседних государств! — продолжала в запале баронесса, не давая мне опомниться. — Южане приедут, северяне, западные мастера. Даже с острова Баджи обещают быть! И все они будут показывать свои работы. Судить будут лучшие знатоки, сам князь обещал присутствовать! Команда победителей получит мешок золота!!! Это такая удача!!!

Она говорила так быстро, что слова наскакивали друг на друга. Я с трудом успевала улавливать смысл.

— Южане? — переспросила Марья, поднимая клубок. — Те самые, что всегда побеждают?

— Именно! — Софья Андреевна всплеснула руками. — Они выигрывают уже три года подряд. Три года! Князь вне себя. На этот раз ему нужна победа нашего княжества любой ценой. Чтобы мы наконец показали, на что способны.

Я слушала и чувствовала смутное беспокойство. Какое отношение это имеет к нам? Мы всего лишь маленькая мастерская, пусть и с хорошими заказами, но до уровня княжеского состязания...

— И какие условия? — спросила осторожно.

Баронесса наконец перевела дыхание и принялась расхаживать по комнате, заламывая пальцы.

— От каждого княжества — одна команда мастеров. Одна! — она подняла указательный палец. — Команда должна представить полную коллекцию: кружевные воротники, перчатки, шали, зонтики и главное изделие — нечто уникальное, что определит победителя. Срок — три недели. Три недели, Катюша!

У меня перехватило дыхание. Три недели на полную коллекцию? Это безумие. Даже с нашими темпами...

— Но мы-то тут при чём? — подала голос Марья. — Мы же совсем молодая команда...

Софья Андреевна остановилась посреди комнаты и посмотрела на неё с выражением, которое мне совсем не понравилось.

— А вот тут самое интересное, — произнесла она медленно. — Князь приказал всем ведущим мастерам столицы объединиться. Я считаю, что мы готовы бросить вызов любому, так что давайте не умалять наших достоинств! Объединение с другими командами на время состязаний принесёт нам одни плюсы!

Повисла тишина.

Я смотрела на баронессу, она смотрела на меня. И вдруг до меня дошло.

— То есть... — я сглотнула, — мы должны будем стать одной командой с… Евгением Петровичем?

Софья Андреевна развела руками с таким видом, будто сообщала о неизбежности завтрашнего рассвета.

— Твой бывший деверь, Катерина — лучший управляющий кружевной мануфактурой в княжестве. Без него не обойтись.

— Нет! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Девицы разом прекратили вязать и уставились на меня. Марья прикрыла рот ладонью.

— Нет, — повторила я уже тише, но не менее твёрдо. — Я не могу с ним работать. Вы же знаете, Софья Андреевна, какие у нас... отношения.

Баронесса подошла ко мне вплотную и взяла за плечи. В её глазах не было и тени насмешки — только железная решимость.

— Можешь, — сказала она жёстко. — Должна. Речь идёт не о твоих чувствах и не о его. Ваши семейные размолвки ничто с великими целями князя. Речь о чести всего княжества. Если мы проиграем и в этом году, южане окончательно утвердятся в своём превосходстве. Князь потеряет лицо. А мы...

Она сделала паузу и продолжила уже тише:

— А мы упустим шанс, который больше не представится. Ты понимаешь, Катюша? Твои узоры, твои схемы — они могут стать тем самым уникальным поворотом, что принесёт победу. Я видела работы южан. Они хороши, но у них нет твоей фантазии, твоей лёгкости. Но одной тебя мало. Нужна команда, нужно производство, нужны ресурсы. Всё это есть у Евгения Петровича.

Я молчала. Внутри всё кипело и бурлило. Она права, чёрт возьми, права. Я знала это. Но как? Как я буду работать с ним бок о бок, чувствуя на себе его взгляд, зная, что он...

— Я не могу, — прошептала вновь, и голос предательски дрогнул.

Софья Андреевна вздохнула и отпустила мои плечи.

— Можешь, — повторила она мягче. — Ты сильная, Катюша. Я видела, как ты поднялась из ничего. Как выстояла против мужа, против всего света. Неужели один мужчина, пусть даже такой... — она усмехнулась, — ...такой, как Евгений Петрович, сможет тебя сломать?

Я подняла голову и посмотрела ей в глаза. В них читалась уверенность. И ещё что-то — лукавая искорка, от которой мне стало одновременно стыдно и смешно.

— Вы специально так говорите? — спросила я подозрительно.

— Нисколько, — она прижала руку к сердцу. — Я говорю чистую правду. Ты справишься. Более того, я уверена, что это состязание станет для тебя... откровением.

— Каким ещё откровением? — насторожилась я.

Но баронесса только загадочно улыбнулась и перевела взгляд на притихших девиц.

— А вы чего застыли? Работаем! У нас три недели, чтобы подготовиться. И за это время мы должны показать этим южанам, где раки зимуют!

Девушки зашевелились, застучали рабочими инструментами, но я видела, как они поглядывают на меня — с любопытством, с тревогой, с надеждой.

Я села на своё место, взяла в руки крючок, но пальцы не слушались.

Он будет рядом. Каждый день. Каждый час.

Боже, дай мне сил!

Марья опустилась рядом и тихо, чтобы никто не слышал, прошептала:

— А я говорила, госпожа. Судьба вас сводит. Видно, так надо.

Я посмотрела на неё, потом на свои дрожащие руки, потом — в окно, где за стеклом по голубому небу медленно плыли белые облака.

— Видно, так надо, — повторила я эхом.

Что ж, я так мечтала выбросить этого Терешкова из головы, но, видимо, не судьба.

Придется стать сильнее и потерпеть его рядом с собой еще немножко…

К тому же, это будет возможностью доказать Марье, что Евгений Петрович совершенно не видит во мне женщину. Я для него пожизненно останусь ненавистной бывшей его старшего брата…

Глава 34. Уже не холодность... а хуже!

Помещение, которое нам выделили, оказалось просторным и полным света, который лился из огромных окон. Мы с Марьей пришли первыми. Я выбрала место у окна, разложила схемы и выдохнула, настраивая себя на нужный лад.

— Госпожа, может вам немного мятно чая принести? — начала Марья шёпотом. – Шибко вы нервная сегодня…

— Не нужно, — перебила я. – Всё нормально.

А у самой дрожь внутри. И с чего вдруг? Никогда на подобное не жаловалась, а тут вдруг, как напасть…

Открылась дверь.

Евгений Петрович вошёл не сразу — сначала впорхнули две его мастерицы – молоденькие девушки лет по двадцать, потом зашла ещё одна — круглолицая и румяная, из другой мастерской. А после короткой паузы явился и он сам.

Я вздрогнула.

Не хотела так реагировать, но реакция была самопроизвольной. При этом пальцы разжались сами собой, и стопка моих схем веером рассыпалась по полу.

— Ой, госпожа! — Марья кинулась поднимать, суетливо собирая листы.

А я замерла, чувствуя, как начинает гореть лицо.

Евгений Петрович до сих пор стоял в дверях, неспешно снимая перчатки, и смотрел прямо на меня. Смотрел и… ухмылялся. Краешком губ, едва заметно. Потом отвернулся, будто ничего не произошло, и начал оглядывать комнату.

Я покраснела. До самых корней волос, до кончиков ушей. И разозлилась — на себя, на него, на эту дурацкую реакцию, которую не смогла сдержать. Почему я так волнуюсь? Почему сердце скачет, как заяц, стоит ему появиться? А он — самоуверенный, наглый — уже сделал какие-то выводы. Наверняка решил, что я волнуюсь именно из-за него. Чушь какая!

Хотя… хватит себя обманывать. Да, я сама не своя в присутствии этого человека!

Поджала губы и помогла Марье собрать последние листы, стараясь, чтобы руки не дрожали.

Послышались шаги — входили остальные. Работницы из других мастерских, те, кого княжеская воля свела в одной комнате. В группе новоприбывших я мельком отметила высокую сухопарую женщину с цепким взглядом, потом ещё одну, совсем молоденькую, с огромной корзиной ниток, которую она едва дотащила до стола. Последней появилась пожилая мастерица в очках, степенная, важная, — она оглядела всех с лёгким высокомерием, будто оценивая, с кем ей предстоит работать.

Всего нас набралось человек двенадцать — мастерицы из четырёх мануфактур. Баронесса Софья Андреевна, которая расположилась у окна с видом наблюдателя, в это число не входила.

Следом вошёл помощник министра торговли Аркадий Семёнович Стрельников — в строгом сюртуке, с аккуратной бородкой и голосом, поставленным для долгих казённых речей. За ним — писарь с папкой и молодой человек в форме.

— Внимание! Прошу построиться для официального объявления, — объявил Стрельников.

Мы выстроились. Мастерицы справа, мы с Марьей слева. Сам Евгений замер чуть в стороне, скрестив руки на груди. Получилась пёстрая, неровная шеренга.

Стрельников прохаживался вдоль нас, заложив руки за спину, и вещал долго, с пафосом.

— Князь возлагает на вас великую надежду. Южане трижды доказывали своё превосходство, но настало время показать, что наше княжество не уступает ни в мастерстве, ни в изяществе. Только вместе вы сможете создать то, что превзойдёт всё, что было прежде. Забудьте о личных амбициях, о разногласиях. Вы — одна команда. Княжество надеется на вас!

Я слушала краем уха. Все чувства были прикованы к… Евгению Петровичу, черт бы его побрал. Когда я наконец рискнула поднять глаза, то встретилась с его взглядом.

Он смотрел на меня. Не на Стрельникова, не на свою команду — на меня. И смотрел уже не холодно, как раньше. Теперь в его взгляде читалось что-то другое — нахальное, насмешливое, отчего внутри всё переворачивалось от возмущения.

Отвела глаза. Сделала вид, что внимаю каждому слову чиновника. Через минуту снова покосилась — он всё ещё смотрел. Уголки губ чуть приподняты, бровь изогнута, будто он знает обо мне что-то, чего не знаю я сама.

Ну и пусть! Пусть смотрит. Мне всё равно.

Но щёки горели, и я ненавидела себя за это.

— Сплочённость и уважение — залог победы, — продолжал Стрельников. — Работать будете здесь, все материалы за счёт казны. Срок — три недели. Никаких отсрочек.

Он наконец остановился и обвёл нас взглядом. Вопросов ни у кого не возникло.

— Тогда прошу ознакомиться с документацией, — кивнул он писарю. — Завтра приступаете. Сегодня — познакомьтесь, обсудите план.

С этими словами Стрельников удалился вместе со свитой.

Дверь закрылась. Наступила тишина.

Я глубоко вздохнула и шагнула к столу, где лежали общие документы. И в тот же миг Евгений сделал шаг туда же.

Мы столкнулись. Его рука задела моё плечо, и меня обдало жаром, будто от разгоряченной печи.

— Прошу прощения, — произнесла я максимально холодно, отступая. Голос, к счастью, не дрогнул. — Я вас не заметила.

Как благородному аристократу, чье звание он носил с такой гордостью, Евгению Петровичу стоило бы извиниться в ответ. Но он этого не сделал и даже не отошёл в сторону. Наоборот — чуть наклонился ко мне, и я снова ощутила тот аромат, который всегда приводил меня в смятение.

— Вы как будто… — он сделал паузу, разглядывая меня с нахальным, самодовольным видом, — сегодня очень рассеяны, Катерина Павловна. Сама не своя. Вы чего-то боитесь?

— Боюсь? — вскинула голову, и наши взгляды встретились. Я постаралась вложить в свой взгляд как можно больше холода и отторжения. — Чего же я, по-вашему, боюсь, Евгений Петрович?

Он не ответил сразу. Некоторое время смотрел пристально, насмешливо, и от этого взгляда у меня невольно пересохло во рту.

— Я не Бог, чтобы заглянуть вам в душу, — наконец произнёс он лениво. — Но… вы действительно подозрительно взволнованы. Вас так пугают предстоящие соревнования? Вы настолько не уверены в себе?

Я поджала губы.

— Вы сюда работать пришли или ковыряться во мне?

— Я пришёл работать, безусловно, — Евгений Петрович наконец выпрямился, а я невольно отступила к столу. — Но мой вам совет — прекратите дрожать. Вы можете в любой момент уронить что-нибудь важное, не только схемы.

Он заметил мою невольную слабость и теперь обращал её против меня! И вообще, чего он цепляется?

— Может, вам лучше заняться своими делами? — парировала я, глядя на него раздражённо. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать моё самочувствие и мои реакции. Займитесь собой, Евгений Петрович!

Аристократ не сдвинулся с места, только руки убрал за спину, обнажив напряжение плеч. Усмешка исчезла, но нахальный взгляд остался, став тяжёлым и изучающим.

— Между прочим, ваше самочувствие, — проговорил он медленно, — меня волнует ровно настолько, насколько оно может повлиять на наше общее дело. Теперь мы в одной команде. От каждого члена этой команды зависит общий успех. Если вы будете что-то ронять или станете несобранной во время работы…

— Я не собираюсь ничего ронять! — вспыхнула я и повысила голос, отчего окружающие повернулись к нам. Пришлось прикусить язык от досады. — Я вполне держу себя в руках, — добавила тише. — А вы, я смотрю, привыкли лезть не в свои дела. Особенно в такие, которые вас вообще не касаются!

Хотелось его придушить, честное слово! Что за высокомерный чурбан!!!

— Касаются, — ответил Евгений Петрович с достоинством, от которого мне тут же захотелось стукнуть его прямо в нос. — Ваши проблемы — мои проблемы, потому что я назначен главным в нашей команде.

Заявив это, он отвернулся и вышел вперёд. Развернувшись, призвал всех ко вниманию.

— Друзья, давайте определимся. Господин Стрельников назначил меня вашим управляющим. За мной последнее слово. От вас я жду предложений, скорости и слаженной работы. В первую очередь мы будем решать, какие именно узоры будут использоваться для создания тех или иных предметов одежды. Для этого вам достаточно предоставить свои рисунки или готовые изделия. Спорные моменты будем решать голосованием. Но учтите, я оставляю за собой право в любой момент изменить что-либо, если увижу, что это изменение требуется для нашей эффективной дальнейшей работы и победы.

Никто не роптал, хотя большинство работниц чувствовали себя неуютно под строгим взглядом нового начальника. Я покосилась на баронессу. Она выглядела спокойной. И я понимала почему. Как мастеру, Евгению Петровичу она доверяла. У него действительно был огромный опыт. Но мне смириться с его превосходством, с его язвительностью и некой властью надо мной было очень тяжело. Всё внутри бунтовало.

Марья тронула меня за локоть и, приблизившись, прошептала:

— Екатерина Павловна, вам нельзя волноваться. Помните о ребёнке!

Малыш толкнул меня, и я поняла, что действительно нужно успокаиваться. Евгений Петрович — этот наглый, противный тип… Как я вообще могла думать о нём в каком-то приязненном ключе? Он не достоин того, чтобы я из-за него волновалась и вредила своему ребёнку!

— Хорошо, Марья. Спасибо, — кивнула я.

И приготовилась быть настолько терпеливой, чтобы его колбасило от ярости. Ведь мой бывший деверь однозначно поставил себе целью выводить меня из себя. Что ж, посмотрим, у кого крепче нервы…

Глава 35. Прогнала...

На следующее утро я пришла в мастерскую затемно. Марья семенила следом, тихо вздыхала и поглядывала на меня с тревогой. Я понимала: она переживает, что я на взводе. И была права.

Помещение встретило нас запахом свежей бумаги и воска. Я заняла своё место у окна, разложила схемы, карандаши — приготовилась к битве.

Мастерицы подтягивались постепенно. Кто-то здоровался, кто-то молча рассаживался. Я старалась не смотреть на дверь, но краем глаза всё равно ловила каждое движение.

Когда вошёл Евгений Петрович — ровно в назначенный час, ни минутой позже — по комнате будто сквозняк прошёл. Он снял пальто, повесил на крючок у входа, окинул всех быстрым взглядом и сразу же взял быка за рога.

— Прошу внимания, — голос его звучал спокойно и властно. — Времени у нас мало, так что будем без раскачки.

Он вышел в центр, и все невольно повернулись к нему. Даже баронесса, которая расположилась у окна с чашкой чая, чуть подала корпус вперёд.

— Распределяю роли, — продолжил Евгений Петрович, скользя взглядом по лицам. — Возражения не принимаются, если только вы не предложите что-то лучшее сразу же. Спорные вопросы решаем голосованием. Моё слово — последнее.

Я поджала губы. Сколько самоуверенности!

Евгений Петрович начал перечислять, кто за что отвечает. Две его мастерицы берут на себя воротники и манжеты. Круглолицая румяная девушка из третьей мастерской — перчатки. Высокая сухопарая женщина — шали. Молоденькая с огромной корзиной — зонтики. Пожилая мастерица в очках — координацию и контроль качества.

— А вы, Катерина Павловна, — он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, — займётесь разработкой сложных узоров. То, в чём вы, как я слышал, сильнее всех.

Я вскинула подбородок. Он же не похвалил меня сейчас, а попытался задеть!

— Надеюсь, ваши таланты не ограничиваются умением рисовать красивые картинки, — добавил деверь, чуть прищурившись.

В комнате повисла тишина. Мастерицы переглянулись. Похоже, все уже давно поняли, что между нами что-то происходит. Мне это дико не нравилось, но уступать этому наглецу Терешкову я не собиралась.

Вместо гневной вспышки, на которую он, наверное, рассчитывал, улыбнулась — холодно, с вызовом — и ответила:

— Надеюсь, ваша гордость не помешает вам признать, когда я сделаю что-то лучше вашего!

В воздухе будто проскочила искра. Евгений Петрович задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем следовало, потом коротко кивнул и отвернулся.

— Приступаем.

Ишь ты! Даже отвечать на мою колкость не стал…

Мастерская зашумела. Я положила перед собой чистый лист и замерла, глядя на него.

«Сделаю лучшее ему назло! — повторила про себя. — Ещё как сделаю»…

Первые дни давались тяжело.

Мы работали в одном помещении с утра до ночи, прерываясь только на обед. Напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Евгений Петрович часто прохаживался между столами, иногда останавливался, давал короткие указания. Я старалась не поднимать головы, но каждый раз, когда он проходил мимо, спину покалывало от его близости.

К тому же меня начало подташнивать. Днем было терпимо, но ближе к вечеру желудок скрутило знакомым мерзким узлом. Я пила воду, мяла в пальцах край платка, надеялась, что само пройдёт. Марья как раз ушла на склад за нитками. Но я и не собиралась сообщать ей о своем состоянии: не хотелось, чтобы она волновалась. Всего час до конца работы. Потерплю.

Я наконец закончила схему для главного воротника. Сложный узор — цветы, переплетённые с вязью, воздушные петли, плавные переходы. Я гордилась собой.

— Покажите, — раздалось у самого уха.

Я вздрогнула. Евгений Петрович стоял рядом — так близко, что я снова почувствовала этот проклятый аромат хвои.

Протянула рисунок молча.

Он взял, рассматривал долго, хмурясь. Потом повернул, наклонил, снова поднёс к свету.

— Здесь переход слишком резкий, — наконец произнёс он с видом знатока, ткнув пальцем в одну из линий. — И эта петля не выдержит нагрузки. Будет рваться.

— Не будет, — ответила я, вставая. — Я проверила. На образце.

— На каком образце? — он приподнял бровь.

— На том, что связала вчера вечером. — Я достала из коробки вязанный узор, выполненный нитками. — Вот. Можете попробовать порвать, если сомневаетесь.

Деверь взял образец, повертел в руках, попробовал потянуть. Ничего не произошло — петли держали крепко.

— Хм, — только и сказал он, но в его голосе мне почудилось что-то новое. Не раздражение. Скорее… удивление?

— Как видите, — добавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — мои «красивые картинки» имеют под собой настоящую основу.

Евгений Петрович вернул мне и схему, и образец, ничего не ответив. Но я заметила, что он смотрел на мои руки, когда я складывала схему. Смотрел так, будто видел впервые.

И в этот момент меня накрыло.

Тошнота подкатила к горлу внезапно, что я едва не сложилась пополам. Попыталась сглотнуть, сдержаться — не вышло. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Извините, — выдохнула я, резко поднялась, опрокинув стул, и, не глядя на него, бросилась к выходу.

Вылетела в коридор, потом на задний двор. Свежий воздух ударил в лицо, но легче не стало. Я добежала до забора — и меня вывернуло наизнанку.

Стояла, согнувшись, хватала ртом воздух и молилась, чтобы никто не увидел. Голова гудела, в глазах темнело. Неужели я что-то не то съела? Или это опять этот проклятый токсикоз, который никак не отпускает? Но до такого еще ни разу не доходило, так что на токсикоз не похоже.

Хорошо, что здесь никого нет. Кажется.

— Вы не заболели? — раздалось у меня за спиной.

Я замерла. Сердце ухнуло в пятки, потом подскочило к горлу.

Нет. Только не он! Только не Евгений Петрович!!! Ну почему он побежал вслед за мной???

Боже, но показывать свое огорчение и стыд нельзя. Я выпрямилась и обернулась, стараясь выглядеть равнодушной, и только небо знает, как тяжело мне это далось.

Евгений Петрович стоял в двух шагах от меня, хмуро разглядывая. В глазах неожиданно плескалась тревога.

Щёки у меня горели. Я чувствовала себя ужасно — разбитой, больной, униженной. Блин, ну что за приставучий мужик? Я же со стыда сгорю!

— Со мной всё в порядке, — выдавила из себя, вытирая губы платком. — Просто… что-то не то съела.

Он не ответил. Только продолжал смотреть — и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.

— Вы нежно-зеленого цвета, — наконец произнёс он странным тоном. — И дрожите.

— От холода, — буркнула я, отворачиваясь.

— На улице плюс десять!

Я промолчала. Потому что врать больше не было сил. Потому что меня колотило, и голова кружилась, и ребёнок робко ударял ножкой внутри меня.

— Катерина Павловна, — голос Евгения Петровича стал тихим, почти мягким. — Вам нужно к лекарю.

— Не нужно, — как отрезала я. — Я сама могу о себе позаботиться!

— И как же? — деверь сделал шаг ближе.

Я подняла голову и твердо посмотрела Евгению Петровичу в глаза. В них не было холода. Не было насмешки. Было что-то на удивление теплое, будто этому человеку даже немного меня жаль…

Но я всё равно не желаю находиться под его контролем!

Перед глазами пронеслось прошлое – не моё, а настоящей Катерины. Однажды ночью она умоляла этого человека о сочувствии, но в ответ получила только гнев и презрение. Она мечтала погреться в лучах его заботы и сострадания, а имела только боль…

Так что его расположение мне не нужно!!!

— Лучшее, что вы можете сделать для меня, — процедила я глухо, — так это оставить в покое!

Евгений Петрович замер. Заледенел. Несколько мгновений холодно смотрел мне в глаза, после чего сухо и молча кивнул, развернулся и ушёл.

А я осталась стоять у забора, чувствуя, как начинается очередной приступ дурноты. Наверное, от волнения, потому что сердце мое на самом деле колотилось в груди, как сумасшедшее, а руки и ноги дрожали. Не только от недомогания, но от душевного волнения.

Я прогнала его! Это прекрасно!!! Но почему вдруг стало так отвратительно тоскливо на душе…

Приглашаю вас в свою новинку:

Попаданка против мужа, или МОЙ ЛИШНИЙ ВЕС - НЕ ТВОЯ ЗАБОТА!

https:// /shrt/87Qz

Она была идеальной невестой. Тихой, влюблённой, готовой простить любую жестокость. Но её сердце разбилось вдребезги, когда жених назвал её «ходячим бочонком» и посмеялся над её формами в кругу друзей.— Эх, господа, — он брезгливо поморщился, — У Натальи талия только из-за туго затянутого корсета угадывается, а в остальном теле сплошные округлости. Барышня, конечно, из хорошего рода, но фигура… Я вынужден буду тушить все свечи по ночам, чтобы не лицезреть столь отталкивающее зрелище на супружеском ложе!Бедная Наталья Борисовна рухнула в обморок от боли и отчаяния… И больше не очнулась.Потому что в её теле открыла глаза я.Наташка из современного мира. Та, которую не сломить лишними пятнадцатью килограммами. Та, у кого есть самоуважение, острый язык и привычка называть вещи своими именами.Итак, я — попаданка в теле несчастной барышни. У меня теперь длинные волосы до колен, фарфоровая кожа и толпа прислуги, падающей в обморок от моих «странностей». А ещё у меня есть жених. Тот самый красавчик, который мечтал тушить свечи, чтобы не видеть мои формы.Что ж, милый Алёшенька. Готовься к когнитивному диссонансу.Старая Наташа умерла. А новая — не прощает оскорблений. Имей в виду, болезный, что моя внешность — это точно не твоя забота!!!- бедовая попаданка без комплексов- боевая толстушка- аристократ попал- красота - дело весьма относительное- пятнадцать лишних кило ходячего очарования

Глава 36. Борьба и прикосновение...

Меня всё-таки стошнило. После этого стало легче. Я вытерла рот платком, но прежде, чем вернуться в мастерскую, забежала в буфетную при Гостином дворе — там служанка молча подала мне кувшин с водой, и я прополоскала рот, стараясь унять противный привкус и успокоить бунтующий желудок. Затем я постаралась вернуться в мастерскую, не выдавая своего истинного состояния, хотя внутри всё дрожало.

Когда же оказалась в помещении… то обнаружила, что не осталось никого, кроме Евгения Петровича.

Замерла, оглядываясь, и растерянно проговорила:

— А где все?

Евгений Петрович развернулся и посмотрел на меня серьёзным, даже суровым взглядом.

— Я всех распустил. На сегодня хватит.

— Но почему? — искренне недоумевала я.

— Вы ещё спрашиваете? — неожиданно разозлился мужчина и шагнул ко мне. — Когда вы серьёзно… нет. Возможно, вы серьёзно больны. Вам вообще нужно дома отлёживаться! Зачем вы сюда сегодня приехали?

Честно говоря, его наезд меня обескуражил.

— Но… мы ведь занимаемся важным делом. Я обязана здесь быть, это моя работа!

— Ваша обязанность в первую очередь — следить за своим здоровьем! — рявкнул Евгений Петрович, повергая меня в абсолютное ошеломление. — Сейчас вы немедленно отправляетесь к себе. Хотя нет, мы немедленно едем с вами к доктору! Здесь неподалёку есть больница для среднего класса.

— Никуда я с вами не поеду! — возмутилась я. — С чего вдруг вы мной командуете?

А сама с ужасом подумала о том, что он может узнать о моей беременности. Почему с ужасом? Потому что я не хотела, чтобы он о ней знал. Казалось бы, какая разница? Этого всё равно скоро не скрыть, но всё внутри меня сжималось от мысли, что он узнает. Подумает, что это его племянник, или же, что это вообще сын того конюха. А ведь это ни то, ни другое. Я даже не знаю, чей это ребёнок, но мне так ужасна мысль, что он посчитает меня мерзкой.

Боже, да что со мной? Я совсем с ума сошла??? И осознав вот этот свой страх, ощутила такое ужасное отвращение к самой себе, что даже не поняла, когда Евгений Петрович схватил меня за локоть и буквально потащил за собой прочь по коридору прямо на улицу.

Очнулась я уже около его кареты.

— Стоп, а где Марья?

— Уже уехала, — буркнул Евгений Петрович. — Я выпроводил её с баронессой. Так что не волнуйтесь. Садитесь немедленно.

Мне ничего не оставалось, как сесть в карету. Но когда Евгений Петрович забрался следом за мной, я твёрдо потребовала:

— Никаких докторов! Я нормально себя чувствую. Просто что-то не то съела. Везите меня домой.

Он несколько мгновений смотрел мне в лицо, а потом недовольно поджал губы.

— Ну что вы недовольствуете? — взорвалась я. — Какое вам дело до меня вообще? Мы с вами чужие люди, уже даже не родственники. Вам не нужно обо мне заботиться. Не переступайте границу наших деловых отношений!

— Я забочусь о вас только в рамках врождённого благородства, — бросил Евгений Петрович пафосно. — Я аристократ, и если даме нездоровится рядом со мной, кем бы она ни была, я обязан о ней позаботиться.

— Как-нибудь обойдусь без вашей заботы! — вспылила я и попыталась выбраться обратно.

Но он преградил мне путь и силой усадил обратно на сиденье, а сам повернулся к окошку и крикнул кучеру:

— Трогай давай!

Карета тут же затряслась, а я поняла, что сейчас от злости врежу ему. Дёрнулась, пытаясь вырваться, но Евгений Петрович решил, что я собираюсь выпрыгивать из кареты на ходу, поэтому пересел с сиденья напротив на место рядом со мной и сжал меня в объятиях — каменных, неприступных, из которых я бы точно не вырвалась, даже если бы захотела.

Однако я не собиралась успокаиваться.

— Да что вы себе позволяете? — билась в его руках, как раненая птица. — Куда вы меня везёте? Опять хотите запереть, не так ли? Это всё ваши хитрые уловки! Я вам не верю! Буду обращаться к князю! Буду жаловаться на вас гвардейцам!!!

— Успокойтесь, — молодой человек придвинулся к моему уху, раздражённо шепча. — Ничего я вам не сделаю. Не истерите, Катерина Павловна, вам не идёт!

Я замерла, а потом повернула голову так, что наши взгляды встретились. Однако встретились не только взгляды, но и… носы. В буквальном смысле — настолько близко мы находились друг ко другу. И меня просто выбило из колеи. Этот его аромат и взгляд… Я помню их! Они преследуют меня каждую ночь. Они мучают меня ежечасно, и это невыносимо!!!

Дыхание перехватило, тело буквально приморозило к сиденью, и я поняла, что уплываю. Уплываю в безумие, название которому — ошеломительное влечение.

Евгений Петрович меня завораживал. Его привлекательность в моих глазах зашкаливала. Его черты лица казались мне совершенными, и отчаянно захотелось коснуться его по-девичьи длинных ресниц и мягкой кожи…

Деверь тоже замер и тоже смотрел на меня, не дыша. Я не знаю, сколько мы так просидели, пялясь друг на друга, как вдруг он резко наклонился и…

О Боже! Его губы жёстко и решительно коснулись моих губ…

Приглашаю в еще одну свою НОВИНКУ!!!

Негодная невеста, или Массажистка из другого мира

МАССАЖ КАК БОЕВОЕ ИСКУССТВО!!!

https:// /shrt/AtaV

★ В КАЖДОЙ НОВОЙ ГЛАВЕ - ПРОМО ★ Я умерла в аварии и очнулась в теле ложно обвинённой и опозоренной аристократки, которую жених продал в бордель.Теперь я — «негодная невеста» и главная сплетня дома Романовых. Меня травят слуги, ненавидит будущая свекровь, а сам «жених» мечтает лишь об одном: чтобы я исчезла.Но они не знают: в этом теле теперь живу я — Лиза, лучший массажист из другого мира. Мои пальцы помнят каждую мышцу, каждую болевую точку. Я могу заставить врага потерять сознание одним прикосновением и вылечить того, от кого отказались лекари.Моё оружие — золотые руки, холодный ум и железный характер. Я не стану жертвой. Я переверну этот дом, найду тех, кто мне предан, и заставлю каждого ответить за свои слова.Попаданка с навыками современного массажиста против жестокого мира аристократов. Интриги, исцеление и настоящая любовь.# сильная героиня# противостояние с целым семейством# массаж – как боевое искусство# брат мужа и неожиданность от него# интриги и в конце концов любовь

Глава 37. Растерянность...

Чужие губы коснулись моих сперва жёстко и требовательно, будто Евгений Петрович имел полное право меня целовать. А потом... потом напор внезапно исчез, поцелуй стал мягче, движения стали неуверенными, будто мужчина вдруг испугался собственной дерзости и теперь не знал, как дальше поступить. Этот резкий переход от жёсткой требовательности к испуганной неуверенности окончательно лишил меня способности здраво мыслить.

Я чувствовала, что не могу отстраниться, что хочу этого поцелуя больше всего на свете, но при этом благоразумие вопило: подобное нужно прекратить и немедленно. Мои руки, которые всё ещё безвольно висели вдоль тела и которые я отчаянно хотела поднять, чтобы зарыться пальцами в его волосы, заледенели. И я вцепилась пальцами в край сиденья, чтобы ни в коем случае не позволить им действовать.

Наконец, Евгений Петрович отстранился, после чего очень резко пересел на сиденье напротив и странным образом посмотрел мне в глаза. В глубине его взгляда мелькнуло искреннее ошеломление, будто он и сам не ожидал от себя того, что сейчас сотворил, будто этот поцелуй оказался просто ошибкой, совершённой им по воле непонятных чувств.

Не выдержав, аристократ тут же отвернулся к окну и замер, всеми силами изображая полное спокойствие, будто ничего не случилось. Только напряжённые плечи, которые он не мог расслабить, выдавали его истинное состояние, да ещё сжатые в кулаки пальцы, которые он поспешно спрятал в карманы пальто. Я же сидела, прижимаясь спиной к спинке кареты, и смотрела прямо на него, не веря в реальность происходящего.

Тишина в экипаже стала почти осязаемой, нарушаемая лишь мерным цоканьем копыт по мостовой да редкими возгласами прохожих за окном.

Может, мне показалось? Может, это был сон наяву, порождённый моим воспалённым воображением? Или я уже окончательно схожу с ума, и теперь меня преследуют галлюцинации? Прямо-таки просилось на язык: «Это вы в реальности меня сейчас поцеловали или у меня уже глюки?»

Но я не успела и рта открыть, потому что в тот же миг карета резко затормозила, и снаружи раздался голос кучера:

— Приехали.

Евгений Петрович поспешно выскочил наружу, даже не взглянув в мою сторону. Потом он протянул мне руку — формально, вежливо, — и я вцепилась в неё, чтобы комфортно спуститься вниз. При этом мои пальцы дрожали, а губы всё ещё горели от его прикосновений.

Выпрыгнув из кареты, я подняла голову и замерла. Мы стояли перед домом Марьи и Афанасия. Даже в полумраке я узнала покосившиеся ворота, утоптанную дорожку, ведущую к крыльцу. Как быстро добрались!

Однако я не спешила уйти и повернулась к Евгению Петровичу. Он по-прежнему на меня не глядел, взгляд был устремлён куда-то в сторону — куда угодно, только не на меня. Что с ним? Настолько сожалеет?

Меня захлестнула злость. Значит, поддался порыву и теперь не знает, как это объяснить? Может, ему противно? По старой памяти именно с отвращением он всегда смотрел на местную Катерину, и, видимо, старые привычки никуда не делись. А я, дура, на мгновение позволила себе поверить, что ему нравлюсь.

— Значит, брать ответственность за свои действия вы не собираетесь? — процедила сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает обида, смешанная с разочарованием и горечью.

Евгений Петрович резко поднял взгляд, и в его глазах я увидела абсолютную дезориентированность — такую непривычную и неожиданную для этого всегда самоуверенного и всё держащего под своим контролем человека. Боже, куда делся тот гордый аристократ, который за словом в карман никогда не лез и который, казалось, знал ответы на любые вопросы? Передо мной будто стоял растерянный мальчишка, не знающий, что сказать и как оправдать свой поступок. От этого беспомощного вида мне стало даже смешно.

— Я… — начал Евгений Петрович, запнулся, провёл рукой по волосам, что выдало его волнение ещё сильнее. — Я…

Но чужой глухой голос прервал его, не дав договорить:

— Госпожа Катерина, этот проходимец чем-то обидел вас?

Я вздрогнула и обернулась.

У ворот стоял Афанасий. Лицо его было мрачным, кулаки сжаты до побелевших костяшек, а в глазах горел огонь гнева. Будто он готов был разорвать аристократа голыми руками на части, не спрашивая ни о каких причинах. Видимо, услышав шум подъехавшей кареты, он вышел на крыльцо, и теперь его крупная фигура заграждала проход.

За спиной Афанасия стоял Тимоша. В его глазах тоже пылал огонь — такой же, как у названого отца, только ещё более отчаянный.

— Вы снова обижаете госпожу? — выкрикнул мальчишка звонко и зло. — Я больше не позволю!

Афанасий нахмурился ещё сильнее и сделал шаг вперёд.

— Снова? — переспросил он, и голос его прозвучал угрожающе. — Вы и раньше госпожу обижали?

Он двинулся к Евгению Петровичу, и тот невольно отступил назад. На миг мне показалось, что высокомерный аристократ, владелец лучшей мануфактуры во всём княжестве, человек, перед которым трепетали даже чиновники, сейчас попросту струсит перед простым крестьянином. На его лице промелькнуло что-то неуловимое — смесь удивления и ещё большей растерянности, — и он не нашёл ничего лучше, чем сделать ещё один шаг назад, будто доказывая этим свою вину передо мной.

Пора было вмешаться, пока ситуация не вышла из-под контроля.

— Афанасий, всё в порядке, — сказала я как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно. — Евгений Петрович ничего такого не сделал. Идите в дом, мне нужно с ним договорить.

— Вы дрожите, госпожа, — заметил Афанасий, не сводя глаз с Евгения Петровича. — Вы очень бледная, и если этот человек…

— Я сказала, всё в порядке, — повторила я твёрже, делая шаг между ними, чтобы разрядить обстановку. — Правда. Тимоша, ты тоже иди в дом.

Мальчишка не сдвинулся с места. Он смотрел на Евгения Петровича с такой ненавистью, что мне стало по-настоящему тревожно.

— Я не оставлю вас с ним, госпожа, — выпалил он, и в голосе его зазвенели слёзы. — Этот человек плохой. Я помню, как вы плакали из-за него ещё тогда, в господском доме.

Я замерла, понимая, что у Тимоши для этого точно есть основания. Евгений Петрович громко сглотнул, подтверждая, что слова мальчика правдивы, но я всё равно должна была остановить происходящее.

— Тимоша, — я вздохнула и подошла к мальчику, положив руку ему на плечо. — Я уже дома. Всё прекрасно. Пожалуйста, дай нам договорить. Спасибо вам за заботу, но мне нужно поговорить с этим господином.

Наконец оба развернулись и ушли. На прощание Афанасий обернулся и проговорил:

— Если что, зовите, госпожа, я рядом.

— Спасибо, Афанасий, — попыталась улыбнуться. — Я буду знать.

Наконец мы остались стоять перед двором вдвоём. Я повернулась к аристократу и обнаружила, что он всё ещё на меня не смотрит.

— Евгений Петрович, — произнесла напряженно. — То, что произошло в карете… надеюсь, подобное больше не повторится.

Он вздрогнул и наконец поднял на меня взгляд.

— Простите, — наконец выдавил из себя, глубоко вздохнул, а потом неожиданно заявил: — Я требую, чтобы завтра вы остались дома и отдохнули! Не приезжайте!

У меня брови поползли вверх.

— Я в состоянии решить сама, приезжать мне или нет, Евгений Петрович. Думаю, вам не стоит переходить границы ни в чём. В прошлом вы вполне ясно дали мне понять, как ко мне относитесь. Поэтому не делайте вид, что испытываете ко мне что-либо, кроме глубокого отвращения. А теперь я пойду. Всего доброго!

И ушла, чувствуя, как сердце, раненое обидой, бьётся аритмично и дергано — моя собственная боль, перемешанная с обидой Катерины Павловны на всё то, что сотворил этот человек, как в прошлом, так и в настоящем, была очень сильна.

А ещё была горечь. Горечь от того, что даже его поцелуй оказался совершенно ненастоящим…

Подарок – промо на роман «Презренная госпожа. Леди-попаданка в деле»: U6x6gpK-

Глава 38. Признание???

Тошнота отпустила меня так внезапно, что я удивилась. Марья, однако, не успокоилась, пока я не выложила ей, что плохо себя чувствую. Женщина всплеснула руками и покачала головой, а потом уверенно заявила, что во всём виновата именно она. Точнее, её вчерашняя похлёбка, которая, как ей кажется, вышла слишком жирной, и мой желудок, избалованный лёгкой пищей, просто не справился с таким изобилием. Она тут же пообещала, что отныне будет варить еду для меня отдельно — что-нибудь постное и не раздражающее желудок. Я не стала спорить, потому что спорить с Марьей, когда она бралась заботиться о ком-то, было совершенно бессмысленно.

Афанасий не задал больше ни одного вопроса. Он был из тех мужчин, которые не лезут в чужие дела, — очень чуткий и хороший человек. А вот Тимоша весь вечер жался ко мне, как маленький испуганный зверёк: то садился рядом на лавку, то трогал меня за рукав снова и снова, будто проверяя, здесь ли я и не исчезла ли куда-то. Неужели он боится, что этот страшный господин Терешков вернётся и заберёт меня? Я гладила его по голове, успокаивала, как могла, говорила, что никуда не денусь, и он постепенно расслабился, хотя до самой ночи не отходил от меня ни на шаг.

Ночью, когда все уже уснули, я продолжала лежать с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, и думала, вспоминала. Вспоминала то, от чего бежала весь вечер. Вспоминала поцелуй. Вспоминала собственные мысли, чувства, всё, что произошло, и… злилась. Злилась на Евгения Петровича за то, что он бередит мне сердце своими глупостями. Внутри всё разрывалось от тысячи сомнений. Может, он поцеловал меня по-настоящему, потому что захотел? Но нет, нет, он же явно пожалел об этом! В итоге я забылась сном только под утро, и он снова мне приснился. Как всегда, мне привиделась прекрасная ночь, тихий шёпот на ухо, знакомый аромат и волна нежности. Проснулась я злая и раздражённая. Ну вот, опять всплывает то, о чём я не желаю вспоминать!

В мастерскую я, конечно же, поехала. Вчерашнее властное требование остаться дома стойко проигнорировала. Я не та женщина, которая позволяет какому-то мужчине, тем более такому, как Евгений Петрович, указывать мне, что делать. В мастерскую мы прибыли затемно, как обычно. Девушки из нашей команды появлялись одна за другой и привычно рассаживались по местам, доставали рабочие инструменты, нитки, схемы. Я всеми силами работала над своими схемами, рисовала всё новые узоры, которые мы должны будем обсудить чуть позже, а сама постоянно поглядывала на дверь.

Да, я ждала.

Когда дверь наконец открылась и Евгений Петрович переступил порог, я почувствовала, как всё внутри меня сжалось в тугой комок. Он вошёл не спеша, снял пальто, повесил его на крючок, а потом его взгляд нашёл меня — не случайно, не мельком, а целенаправленно, пристально. Он помрачнел, увидев меня, и на его лице появилась жгучая холодность. Он не сказал ни слова. Прошёл к своему столу, сел, взял какие-то бумаги и с этого момента стал вести себя так, будто меня не существует вовсе.

Когда проходил мимо — а Евгений Петрович проходил часто, потому что работы было много, — он не смотрел в мою сторону, не останавливался, не задавал вопросов. Ишь ты, будто обиделся, честное слово! Неужели ждал, что я действительно подчинюсь ему? Да кем он себя возомнил?

При этом он стал чрезмерно строг с остальными: делал замечания своим мастерицам, придирался к мелочам, отчитывал за каждую неровную петлю, и голос его звучал резко, раздражённо, будто он искал, на ком сорвать своё дурное настроение.

Я делала вид, что меня это не касается. Пусть думает, что ему угодно. Пусть злится. Пусть игнорирует. Мне всё равно. Но это было неправдой. Мне не было всё равно. И каждый раз, когда Евгений Петрович проходил мимо, не удостаивая меня даже взглядом, я чувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается, и эта боль была глупой, обидной, нелепой, но я ничего не могла с собой поделать.

К концу дня чувствовала себя выжатой, как лимон, и мечтала только об одном: поскорее уйти домой, упасть на свою лавку и ни о чём не думать, забыть этот день, а главное — перестать видеть это раздражающее холодное лицо, из-за которого я потеряла покой.

Наконец все начали расходиться, и так сложилось, что мы с Евгением Петровичем остались одни — Марья вышла на кухню, остальные ушли, и на меня нахлынуло волнение, которое с трудом удалось сдержать.

— Вы нарочно меня ждёте? — уточнила я, решив, что пора разобраться во всём одним махом.

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидела дикое напряжение, от которого он собирался взорваться.

— Вы не должны были сегодня приезжать, — процедил он с той долей надменности и властности, которая раздражала меня больше всего.

— А вы не должны были меня целовать! — выпалила я вдруг, не удержав накопившегося раздражения и иррациональной обиды. — Но раз уж это случилось, я хотела бы расставить все точки над «i». С чего вы решили, что имеете право упрекать меня в чём-то? Или ваш наглый поцелуй — это просто попытка взять надо мной контроль?

Боже, что я несу! Но остановиться уже не могу. Мне отчаянно хочется добиться от этого противного Терешкова полной капитуляции, чтобы чувства, которые испытывала к нему прежняя Катерина Павловна, наконец-то оставили меня в покое!

И вдруг Евгений Петрович сделал шаг ко мне, и я невольно отступила, упёршись спиной в край стола. Он замер в двух шагах от меня, сжав челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки.

— Я хотел извиниться, — произнёс он глухо, хотя вид имел какой-то свирепый. — За вчерашнее. Это было… неуместно.

— Неуместно? — переспросила я, и в голосе прозвучала такая горечь, что мне и самой стало неловко. — Вы считаете, что это просто неуместно, Евгений Петрович? Вы целуете женщину, которая вам не жена, не невеста, даже не подруга, а потом пытаетесь ею командовать, как будто имеете на неё все права? И это, по-вашему, просто неуместно? Мне кажется, вы просто… посчитали меня легкодоступной и таким образом выразили ко мне полное неуважение! Это был способ снова обвинить меня в распущенном поведении? Спасибо, я уже этого от вас наелась!

Евгений Петрович молчал и смотрел на меня дико напряжённым взглядом. В глазах то и дело вспыхивали искорки растерянности и волнения, но в запале я этого почти не замечала.

— Что мне сделать, чтобы вы наконец простили меня за это? — спросил он с досадой. — Предложить вам руку и сердце и этим загладить свою вину? Вы бы согласились?

Я замерла, но всего на мгновение, потому что в его ответе мне снова почудилось что-то оскорбительное.

— Хотелось бы, чтобы вы хотя бы объяснили, — тихо сказала я, насупившись. — Зачем вы это сделали? Что это было в конце концов?

Евгений Петрович смотрел на меня долго, очень долго, и я ожидала привычной издевательской усмешки с объяснением типа: да, это была просто проверка на «вшивость», так сказать. Вы слишком ветрены, Катерина Павловна, и я должен был это доказать…

Но аристократ резко отвернулся, шагнул к окну и замер, глядя в темноту за стеклом.

— Не знаю, — сказал он, и этот ответ прозвучал до противного искренне. — Я сам не понимаю, что со мной происходит, Катерина Павловна. Я не должен был этого делать, но я сделал. И я не могу обещать, что этого не повторится…

Меня приморозило на месте. Что?

Такого ответа я не ожидала совершенно, поэтому не смогла вымолвить ни слова. Он признаёт, что это был спонтанный порыв, и в будущем он собирается его повторить… возможно?

Вот это поворот!

А сердце предательски забилось чаще. Чёрт возьми, это немного напоминает признание в чувствах…

Глава 39. Жажда и запрет...

Евгений Петрович был дико смущён. Он вообще не понимал, что с ним творится, и из-за этого ощущал себя невообразимо беспомощным. Чем чаще он виделся с Екатериной Павловной, тем сложнее выходило не думать о ней. Её образ постоянно стоял перед глазами, взгляд всё время искал её среди остальных кружевниц. Он не раз находил себя в том, что разглядывает, как она тщательно чертит витиеватые узоры на бумаге, делая это с лёгкостью и изяществом профессионала. Он восхищался ею, её талантом, её упорством, хотя постоянно ругал себя за это.

Неуместные мысли и чувства он жестоко изгонял из себя, но они забирались обратно нагло и бесцеремонно, совершенно не считаясь с его желаниями. И в какой-то момент Евгений Петрович должен был признать, что ничего не может с ними поделать. И всё это привело к определённым, крайне неблагоприятным последствиям: он поддался порыву и просто-напросто поцеловал Катерину Павловну в карете. А поцеловав, едва не умер от… жажды обладать этой женщиной, кем бы она ни была.

Но ведь это безумие! Ведь он прекрасно знает, кто она такая. Да, мастер она замечательный, этого не отнять. Но как человек она совсем не подарок, совсем не женщина его мечты, и вообще… она — бывшая жена его брата.

Нет, нет, нет, он не должен думать о ней!

Ужасно разболелась голова от всей этой кутерьмы. Катерина Павловна упрямая, вредная, неискренняя. Всё это он повторял про себя, как заклинание, но прежнего отторжения к ней не чувствовал.

Вдруг в дверь кабинета постучали, и заглянувший слуга испуганно выпалил:

— Господин, вам срочное донесение из дома вашего брата. Кажется, Трофиму Петровичу стало хуже. Управляющий просит немедленно приехать.

Евгений Петрович вскочил на ноги, опрокинув на пол стопку бумаг и даже не заметив этого.

— Хуже? О Боже!

Он схватил с вешалки плащ и, даже не набросив его на плечи, выскочил во двор.

— Быстро коня мне! — закричал он.

Коня подвели через несколько минут. Евгений Петрович вскочил в седло с лёгкостью и изяществом, присущими только заядлым наездникам. Он мчался через весь город, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Боже, а если Трофим умрёт? Что он будет делать тогда?

…В спальне брата царил полумрак, пахло лекарствами и потом. Трофим Петрович лежал без сознания, тяжело, с присвистом дыша. Он казался ещё более раздутым, чем прежде — лицо отекло, веки набрякли, пальцы на руках напоминали распухшие колбаски. Рядом суетился сухонький старичок-лекарь, поправляя подушки и что-то бормоча себе под нос.

— Что с ним? — спросил Евгений Петрович, не скрывая тревоги.

— Дела плохи, господин, — лекарь развёл руками. — Большие проблемы с сердцем.

— Он умрёт?

Лекарь пожал плечами.

— Всё может быть. Состояние тяжёлое. Но будем надеяться на лучшее, на милость неба. Я прописал травы, служанка будет вливать их господину три раза в день.

Старик поклонился и вышел.

Евгений Петрович тяжело присел на стул, опустил голову, сцепив пальцы в замок. Внутри всё болело, разрывалось на части.

— Боже, Трофим, ну зачем ты довёл себя до такого? — простонал он и с отчаянием посмотрел в сторону кровати. — Твоя тучность однозначно и стала причиной подобного состояния!

Он почувствовал себя ужасно несчастным и одиноким, потому что в выздоровление брата верилось всё меньше. Вдруг Трофим Петрович зашевелился, задышал чаще, и Евгений, встрепенувшись, рванул к нему, наклонившись над больным.

Не открывая глаз, заплетающимся языком толстяк заговорила:

— Катерина… душенька моя… ах, как давно я ждал момента, когда вы станете моей супругой…

Кажется, ему снилось его собственное бракосочетание с Катериной Павловной. Сердце Евгения Петровича болезненно сжалось. Он замер, тут же ощутив волну стыда и раскаяния, вызванную словами брата. Трофим Петрович, несмотря ни на что, любил эту женщину, мечтал о ней, женился из искреннего желания видеть её рядом с собой. То, что у них не срослось, — это другая история. Но выходит, Евгений Петрович… предал его? Предал того, кого любил. По сути, он заявил права на женщину, которая не могла ему принадлежать. Да, они с Трофимом уже не женаты, разведены, но всё равно брату было бы очень больно узнать о поступке Евгения Петровича.

Боже, ему нужно прекратить всё это! Прекратить эти игры с Катериной Павловной. Она для него не существует. И не должна существовать никогда!

— Брат, — прошептал Евгений Петрович, беря пухлую руку Трофима в свою. — Выздоравливай. Приди в себя и возьмись за ум. Начни правильно питаться. Прекрати портить себе жизнь. А вдруг твоя любимая вернётся? Вдруг ты дашь ей второй шанс, а она возьмёт и согласится?

Ему было больно, очень больно говорить эти слова. Потому что он её уже давно простил. Потому что больше не сердился на самом деле. Потому что больше не считал её хищницей и не называл испорченной девицей. Нет, она всё-таки хорошая. Она всё-таки женщина, в которую очень легко влюбиться.

И кажется, он сделал это — влюбился себе на горе…

Глава 40. Накануне...

С того дня дни полетели однообразной чередой. Я очень много работала, мы закрывали долги по заказам, и кошельки наши пополнялись монетами, звон которых по вечерам казался самой приятной музыкой на свете. При этом мы усердно готовились к соревнованиям — княжеский конкурс кружевниц неумолимо приближался, и времени оставалось всё меньше. Я постоянно вносила коррективы в узоры, показывала девицам новые схемы, объясняла тонкости работы в своей технике, а ещё всеми силами старалась не смотреть в сторону Евгения Петровича и вообще не обращать на него внимания.

Впрочем, это оказалось несложно, потому что он ко мне резко охладел. Да-да, именно так. Всячески избегал меня, не смотрел в мою сторону. Впервые за долгое время мы ни разу не встретились взглядами. Даже когда он разговаривал со мной — а разговаривать приходилось, потому что работа требовала взаимодействия, — он смотрел в сторону, демонстрируя своё отторжение и презрение. Я злилась. Злилась настолько сильно, что руки чесались ущипнуть его. Ущипнуть за бок, чтобы заорал от неожиданности и чтобы эта его ледяная маска наконец треснула.

Значит, попробовал, наигрался, целоваться со мной не понравилось, и теперь строит из себя невесть что? С другой стороны… я же сама потребовала, чтобы он этого больше не делал, и он просто выполняет мою просьбу.

Эх, ну почему? Почему меня рвёт изнутри? Почему за всей этой холодностью я чувствую именно его высокомерие, и меня это ужасно, ужасно злит? Или мне просто обидно, что он так легко отступился?

Вообще ничего не понимаю!

Всеми силами пыталась уйти в работу. Ночью мне снилось вязание — петли, схемы, бесконечные переплетения нитей, — поутру я рисовала новые узоры, днём постоянно создавала что-то новое, пытаясь достичь какого-то безумного совершенства, которое, наверное, существовало только в моей голове. Команда у нас получилась довольно дружная, хотя некоторые мастерицы иногда выражали протесты, когда я пыталась исправить их косяки.

Однажды круглолицая румяная девушка из третьей мастерской, которую звали Настасья, отодвинула от себя мою схему и заявила с вызовом:

— Мы всегда так вяжем, как бабки учили. Нечего нам тут свои выдумки навязывать.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент за моей спиной раздался ледяной голос Евгения Петровича:

— Делайте, как сказала Катерина Павловна. Её узоры лучше ваших, и вы это знаете!

Я обернулась — он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то поверх наших голов, даже не взглянув на меня. Настасья покраснела, опустила глаза и покорно принялась перевязывать. А я почувствовала странное, совершенно неуместное удовлетворение, смешанное с досадой: он вмешался, но сделал это так, будто защитил пустое место.

В другой раз высокая сухопарая женщина, которую все звали просто Марфа, отказалась переделывать воротник, заявив, что «и так сойдёт». Евгений Петрович, не повышая голоса, произнёс:

— Марфа, немедленно перевязывайте. Иначе завтра можете не приходить.

Та мигом схватилась за крючок. А я снова поймала себя на том, что смотрю на Евгения Петровича, ожидая хоть какого-то знака — кивка, взгляда, усмешки, — но он стоял ко мне боком и невозмутимо листал какие-то бумаги, полностью меня игнорируя. И от этого равнодушия становилось ещё обиднее, чем от его прежних насмешек.

Наконец, до соревнования остался один день.

Сто раз перевязанные образцы лежали на длинном столе, и я смотрела на них с тихой гордостью, потому что они получились именно такими, как я задумывала, — а может, даже лучше.

Вот тончайшие перчатки из белых нитей, связанные в технике, которую я придумала сама: воздушные, почти невесомые, с узором из переплетающихся цветочных гирлянд. Каждый лепесток был вывязан отдельно, но вместе они создавали иллюзию живой ветки, оплетающей пальцы. Марья, когда впервые надела их, ахнула и сказала, что такие перчатки и в южных королевствах не делают. Я улыбнулась, но промолчала.

Рядом лежала кружевная шаль — нежнейшее полотно, в котором сложный ажурный узор переходил от плотного центра к прозрачным, почти невидимым краям. На её создание ушло три дня и две бессонных ночи, но результат стоил того: казалось, что шаль соткана из утреннего тумана, а не из ниток. Даже самые придирчивые мастерицы из команды Евгения Петровича, глядя на неё, только восхищённо вздыхали и качали головами.

Зонтик, который мы подготовили для коллекции, выглядел как настоящее произведение искусства: кружевная накидка на каркасе, с узором из виноградных лоз и гроздьев, была связана с такой точностью, что каждая ягодка казалась объёмной. В основании зонтика я добавила изящную кайму из мелких колокольчиков — они не звенели, конечно, но создавали впечатление, что вот-вот зазвучат.

А главное изделие — веер. Я придумала его в последний момент, когда поняла, что нам не хватает изюминки. Веер был связан из тончайших нитей цвета слоновой кости, с вплетёнными серебряными нитями, которые мягко мерцали при свете. Узор представлял собой павлиний хвост — сотни мелких петель, каждая из которых напоминала перо. В раскрытом виде веер казался живым, переливающимся, почти волшебным. Евгений Петрович, когда впервые увидел его схему, замер на несколько секунд, а потом коротко бросил: «Достойно». И отвернулся. Я не знала, радоваться мне или злиться на эту скупую похвалу.

Теперь же я чувствовала себя совершенно измотанной. К счастью, тошнота больше не возвращалась, и вообще я чувствовала себя гораздо лучше — видимо, Марьины лёгкие супы и отвары делали своё дело. Но тело уже давно было тяжелым, постоянно не хватало сил, и к концу каждого дня меня просто вырубало. Ребёнок внутри ворочался, иногда пинался так сильно, что я замирала на полуслове, но девицы, кажется, ничего не замечали — или делали вид.

И да, скрывать живот становилось всё сложнее. В этом мне помогали расшитые Марьей платья с завышенной талией и пышной юбкой. Наверное, сейчас я выглядела девицей, слегка располневшей на крестьянских пирогах.

Перед уходом по домам Евгений Петрович толкнул небольшую речь. Голос его звучал ровно, без привычной надменности, но и без тепла.

— Мы хорошо поработали, — сказал он, обводя взглядом комнату. — Завтра я надеюсь и верю, что победа будет за нами. У каждого из вас — лучшие изделия, которые я видел за последние годы. Сделайте последние проверки и отдыхайте. Завтра рано вставать.

Все заулыбались, зашептались, обмениваясь ободряющими взглядами. Напряжение висело в воздухе, но оно было каким-то… праздничным, что ли. Даже Марья, обычно сдержанная, сияла, как именинница.

Я же чувствовала лёгкое головокружение от усталости и изнеможения. Стояла у окна, привалившись плечом к косяку, и просто ждала, когда всё закончится и можно будет уйти домой, упасть на лавку и забыться сном без сновидений.

Наконец все начали разъезжаться по домам. Баронесса Софья Андреевна, которая всё это время держалась в тени, но внимательно следила за происходящим, засуетилась с бумагами, а потом довольно-таки бесцеремонно забрала с собой Марью, заявив, что та нужна ей «весьма срочно и что меня может подвезти кое-кто другой»…

Остальные мастерицы мгновенно исчезли в коридоре, а мы с Евгением Петровичем снова остались наедине.

Я растерялась. Меньше всего хотелось оставаться с ним с глазу на глаз после всех этих дней ледяного молчания. Накинув плащ, я засобиралась выйти из мастерской, но молодой человек подскочил и зачем-то любезно открыл дверь, пропуская вперёд.

Я посмотрела на него с изумлением, но потом благодарно кивнула и вышла. Дальше — больше. Евгений Петрович открывал передо мной каждую дверь, которую мы встречали на пути, а когда оказались на улице, предложил — вежливо, холодно, как предлагают незнакомой даме, — подвезти меня домой на карете. И я не отказалась, потому что других карет уже не осталось, а искать извозчика в поздний час не представлялось возможным.

Домой он меня привёз весьма быстро, был отстранён и вежлив при прощании, а я чувствовала себя иррационально оскорблённой. Признаюсь, это было глупо и по-детски.

Мы стояли у калитки дома Марьи и Афанасия. Он уже взялся за дверцу кареты, собираясь уезжать, и вдруг остановился.

— Я должен попросить у вас прощения, — произнёс он, глядя куда-то в сторону.

Я напряглась.

— За что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало.

Евгений Петрович опустил глаза. Во свете уличного фонаря его лицо казалось усталым, осунувшимся, почти беззащитным.

— За всё, — сказал он тихо. — За прошлое, за настоящее. Я был неправ относительно вас. Простите мою строгость и недоверие…

Я была озадачена и удивлена. Он имеет в виду прошлые ошибки Катерины? Точнее, якобы ошибки? Те самые, когда она пришла к нему ночью, напуганная крысой, а он выгнал её с позором? Или всё, что было потом — обвинения в краже перстня, в распущенности, в том, что она охотится за чужим имуществом?

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я осторожно, чувствуя волнение.

Евгений Петрович поднял голову, и на мгновение наши взгляды встретились. В его глазах не было насмешки, не было холода — только какая-то глубокая, почти болезненная усталость и… сожаление?

— Просто примите мои извинения, Катерина Павловна, — сказал он. — Без объяснений. И знайте… я больше не буду дурно о вас думать. Завтра мы должны быть единой командой.

Он попрощался кивком, забрался в карету и уехал, оставив меня стоять посреди двора с открытым ртом.

Что происходит??? Почему Евгений Петрович так сильно переменился? И почему я ощущаю себя… отвергнутой им?

Бред…

Глава 41. День соревнований...

Утро выдалось хмурым, но безветренным — словно сама природа затаила дыхание перед важным событием. Соревнования кружевниц проходили в главном выставочном зале столицы, огромном каменном здании с высокими арочными окнами, через которые внутрь проникал рассеянный свет, идеально подходящий для рассматривания тончайших узоров. Зал был украшен гербами княжеств и тяжёлыми бархатными знамёнами, свисавшими с колонн; вдоль стен ярусами поднимались скамьи для зрителей, и они были заполнены до отказа — здесь собрались не только столичные аристократы, но и приезжие купцы, чиновники, даже простые горожане, которым посчастливилось достать билеты. В первом ряду, за длинным столом, покрытым малиновым сукном, восседали судьи: главный княжеский советник по ремёслам, двое именитых мастеров из соседних княжеств, а также пожилой посол южного государства, чьё имя никто не мог выговорить правильно, но все почтительно кланялись.

Всего в состязании участвовало пять команд — от пяти крупнейших княжеств. Западные мастера привезли свои знаменитые филейные кружева, северяне славились плотными, почти бронзовыми узорами, восточные удивили всех цветными вставками из шёлка. Но главными фаворитами, как и всегда, считались южане — команда из тёплого приморского княжества, где кружевное дело возвели в ранг высокого искусства.

Когда команда Яковинского княжества выстроилась для торжественного представления, Евгений Петрович мельком взглянул на южан и невольно напрягся. Они выглядели… странно. Все до единой мастерицы являлись молодыми женщинами лет двадцати-двадцати пяти, одетыми в одинаковые строгие платья тёмно-синего цвета, с одинаковыми причёсками, с одинаковыми каменными лицами, на которых не читалось ни капли эмоций. Они стояли, не шевелясь, как солдаты на плацу, и от этого зрелища веяло чем-то неестественным, почти пугающим. «Словно нелюди», — подумал Евгений Петрович и почувствовал, как внутри зашевелилось беспокойство. Такая дисциплина и единообразие не могли быть случайными — за ними стояли годы жесточайшей выучки, и победить этих механических кукол будет ох как непросто.

Он перевёл взгляд на свою команду. Пёстрая, разношёрстная группа: его собственные мастерицы в обычных платьях, девушки Софьи Андреевны, круглолицая Настасья, сухопарая Марфа, Марья, сжимавшая в руках коробку с образцами, и… Катерина Павловна.

Она стояла чуть поодаль, бледная, сосредоточенная, с едва заметной складкой между бровей, выдававшей напряжение. В её глазах читалась та самая решимость, которую он видел в ней уже не раз — когда она спорила с ним о схемах, когда доводила до совершенства свои узоры, когда не сдавалась, несмотря ни на что. С таким же пристальным, почти воинственным вниманием она рассматривала южанок, оценивая противника, и что-то кольнуло в глубине сердца молодого человека, какая-то острая, неожиданная нежность, от которой перехватило дыхание, наполнила его изнутри.

Какая же она красивая!

Эта мысль промелькнула в его разуме, как стрела, выпущенная из тугого лука, — стремительно, неотвратимо, безжалостно. Она пронзила душу, заставила вздрогнуть и поёжиться, будто от сквозняка. Евгений Петрович опустил глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и тут же разозлился на себя.

Что я делаю? О чём думаю? Мы на соревнованиях, вокруг люди, а я пялюсь на неё, как идиот!

Он с досадой выдохнул, стараясь взять себя в руки. Его чувства к бывшей невестке становились всё бóльшим наваждением, с которым он не мог справиться, сколько ни пытался.

«Не буду, не буду думать о ней!» — твердил он сам в себе. — «Это глупо, неуместно, нечестно по отношению к брату, который лежит сейчас в бреду и зовёт её… И вообще, это всё её женские чары, которые каким-то непостижимым образом завладели моей душой…»

Но глаза снова нашли её, и Евгений Петрович снова смотрел. Смотрел и не мог оторвать взгляда, будто привязанный невидимой нитью, которая становилась только крепче с каждой секундой. Он даже перестал слушать то, о чём говорил главный организатор соревнований, представлявший команды и объявлявший правила. Голос чиновника превратился в монотонный фон, а всё существо молодого человека сосредоточилось на Катерине Павловне — на том, как она держит голову, чуть наклонив её вбок, как поправляет выбившуюся прядь волос, как нервно сжимает край плаща…

Как она сильна и при этом ранима, думал он, сам не замечая, как мысли уводят его всё дальше. Как она талантлива и как много в ней внутренней силы. Почему он раньше всего этого не замечал? Почему считал её пустышкой, дурнушкой, наглой охотницей за чужим богатством? Нет, теперь перед ним стоял совершенно другой человек — не та испуганная девица, что путалась под ногами в доме брата, не та хитрая бестия, что якобы строила глазки конюху, а женщина, которая способна сама выковать свою судьбу собственным упорством.

И невольно, как-то сам собой, Евгений Петрович начал впадать в другую крайность. Если раньше он унижал её, приписывая самые гнусные качества, то теперь, не замечая, начал слишком обожествлять, видеть в ней только хорошее, возводить на пьедестал, которого, возможно, и не было вовсе…

Он уже не замечал её недостатков — если те и были, — не замечал, что она тоже может ошибаться, уставать, срываться. В его глазах она становилась идеалом, недосягаемым совершенством, и это было очередной ловушкой, в которую он с радостью шагал, не видя подвоха.

— …и поэтому первый раунд — лучший кружевной зонтик! — голос организатора наконец пробился сквозь его оцепенение.

Евгений Петрович вздрогнул, тряхнул головой и вернулся в реальность. Кругом кипела работа: команды раскладывали свои изделия на длинных столах, судьи вставали со своих мест и начинали обход. Он заставил себя сосредоточиться, отогнать наваждение и думать только о деле.

Первый раунд прошёл ровно, без сюрпризов. Зонтики, созданные благодаря богатой фантазии Катерины Павловны, — кружевные, ажурные, с узором из виноградных лоз, — произвели на судей благоприятное впечатление, но южане выставили нечто невероятное: их изделие было связано в технике, напоминавшей чешую дракона, каждая пластинка переливалась и двигалась отдельно. Они получили максимальные баллы, а команда Евгения Петровича чуть меньше, что позволило остаться на втором месте.

Следующий раунд был посвящён кружевным перчаткам. Здесь работы собственной команды оказались вне конкуренции: тончайшая структура, воздушные цветочные гирлянды, иллюзия живой ветки, обвивающей пальцы, привели судей в восторг. Один из них, пожилой мастер с седой бородой, даже попросил разрешения примерить перчатки и долго вертел рукой, разглядывая узор на свету. Перчатки южан были безупречны с технической точки зрения, но лишены души — ровные, гладкие, без единой ошибки, но и без единой изюминки. Судьи поставили им высокие баллы, но команда Яковинского княжества получила чуть выше.

К концу второго раунда две команды — южане и команда Евгения Петровича — шли практически наравне, с минимальным отрывом. Остальные заметно отстали: их изделия были хорошими, качественными, даже красивыми, но совершенно обычными, ничем не выделяющимися, без той искры, что превращает ремесло в искусство.

Третий раунд был на лучшую кружевную шаль. Шаль, созданная по схемам Катерины Павловны, будто сотканная из утреннего тумана, с ажурным узором, переходящим от плотного центра к прозрачным краям, вызвала восхищённые вздохи даже у суровых судей. Но южане снова удивили: их шаль была сделана из нитей, окрашенных в цвета заката — оранжевый, розовый, золотой, — и узор имитировал волны, набегающие на берег. Это было красиво, необычно, но, как показалось Евгению Петровичу, слегка вычурно. Однако судьи были в восторге. Очки снова были в пользу соперников.

И вот настал черёд четвёртого раунда — представления главного изделия. У яковинцев был веер, у южан — нечто вроде кружевной накидки на плечи, расшитой жемчугом. Судьи долго совещались, рассматривали каждую деталь, и в итоге объявили, что веер яковинцев признаётся лучшим — его тончайшая работа, павлиний хвост из серебряных нитей, превзошёл даже искусную накидку южан. Счёт сравнялся.

Оставался последний, пятый раунд — проверка теоретических знаний. Именно здесь Евгений Петрович собирался блеснуть: он готовился к нему несколько недель, штудировал учебники, конспектировал, запоминал тонкости кружевного дела, чтобы лично отвечать на вопросы судей. Он уже мысленно перебирал возможные темы, когда неожиданно поднялся посол южного государства — пожилой вельможа с острым взглядом.

— Уважаемые коллеги, — произнёс он на ломаном языке яковинского княжества, — позвольте внести предложение. В этом году мы решили немного изменить формат последнего раунда. Теоретическая часть, конечно, хороша, но не лучше ли проверить практические навыки мастериц здесь и сейчас? Пусть каждая команда выставит по одной мастерице, и они свяжут небольшое изделие прямо на глазах у всех — на скорость, на качество, на оригинальность узора. Скажем, кружевную салфетку со сложным орнаментом. И тогда мы увидим истинное мастерство, а не только готовые результаты долгих месяцев работы.

По залу пробежал взволнованный гул. Судьи зашептались, советуясь. Евгений Петрович почувствовал, как холодок страха пробежал по спине. Теоретическая часть была его козырем — он готовился к ней несколько недель, а практика… практика была не для него. И среди его команды только один человек мог справиться с заданием такого уровня — только его бывшая невестка.

Он повернулся к Катерине Павловне. Их взгляды встретились, и в её глазах он прочитал точно такое же понимание.

И тогда она кивнула — коротко, едва заметно, но с такой решимостью и уверенностью, что у молодого человека перехватило дыхание. А потом Катерина Павловна шагнула вперёд, напомнив ему несгибаемого воина, спешащего на битву.

Сердце Евгения Петровича заколотилось в груди, как бешеное. Как она была хороша сейчас — хоть и немного бледная от волнения, но сосредоточенная, с ярким огнём в глазах, который он столь явно видел впервые. Как она восхищала его — своим мужеством, своим талантом, своей готовностью взять на себя ответственность!

Да что же это такое? Почему он был таким слепым идиотом всё это время? Почему не разглядел это сокровище раньше, чем его брат?

Глава 42. Последний раунд...

Я вышла в центр зала, где уже стояла моя соперница — молодая женщина из южной команды, и при виде неё я почувствовала волнение. Девица выглядела внушительно: высокая, строгая, с идеально прямой спиной и лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего — ни волнения, ни азарта, ни даже обычного человеческого любопытства. Её руки, уже державшие крючок и нить, казались инструментами, отточенными долгими годами беспощадных тренировок, и я с ужасом поняла, что передо мной действительно серьёзная соперница, возможно, даже сильнее меня. Живой робот, способный на невероятные вещи. Тягаться с такой будет очень и очень сложно…

От волнения внутренности скрутило узлом, и в тот же миг малыш, будто почувствовав мой страх, начал активно стучать ножками. Я глубоко вздохнула, стараясь успокоиться и унять бешеную пляску под рёбрами, и в то же мгновение ощутила, как на плечи навалилась дикая, свинцовая тяжесть — сказывалось напряжение последних дней, бессонные ночи и постоянная спешка.

Но я скрепилась. Собрала всю свою волю в кулак, заставила себя выпрямиться и посмотреть сопернице прямо в глаза, не отводя взгляда. Всякий страх затолкала в самый дальний угол души, приказав себе думать только о работе, только о нитях, только о том узоре, который должен родиться у меня в руках.

Раздался гонг — глухой, протяжный звук, зрители затаили дыхание, судьи в первом ряду подались вперёд, и в ту же секунду я полностью переключилась на достижение определённой цели.

На мгновение закрыла глаза.

Перед внутренним взором мгновенно возникла идеальная схема — сложная, почти нереальная, которую я вынашивала в разуме несколько дней, планируя заняться ею после соревнований. Кто же знал, что она пригодится мне раньше. В центре будущей салфетки распускался огромный, невероятно красивый цветок, а вокруг него, как лепестки, расходились листья-волны, переплетаясь в затейливый, живой узор. Я видела его так отчётливо, будто он был нарисован у меня перед носом, и мои пальцы, повинуясь этому внутреннему видению, начали двигаться.

Приоткрыв веки, я отдалась работе полностью.

Вязала с такой скоростью, что глаза просто не успевали следить за мелькающими пальцами, поэтому я периодически их закрывала, решив довериться только ощущениям, только чутью, которое никогда меня не подводило. Напряжение было сумасшедшим — каждая петля давалась с боем, каждый ряд требовал полной отдачи, и я действительно отдалась этому делу настолько безоглядно, что забыла обо всём на свете: о сопернице, о судьях, о зрителях, о самом существовании времени.

Перестала видеть перед собой что-либо, кроме этого цветка. Он рос, распускался, оживал на моих глазах — сначала робкий бутон, потом первые лепестки, потом пышная, тяжёлая сердцевина, а за ней — изящная кайма из листьев, обвивавшая край салфетки, как живая изгородь. Процесс доставлял почти физическое удовольствие — каждый удачный переход, каждая ровная петля отзывались внутри сладкой, щемящей радостью.

Салфетка обещала получиться небольшой, можно даже сказать миниатюрной. На что-то более грандиозное потребовалось бы намного больше времени, хотя это не умаляло безусловной красоты изделия.

И вдруг повторно раздался гонг.

Он прозвучал в самый последний миг, буквально на последней петле. Я чудом успела закрепить нить и резко оторвала её пальцами, чувствуя, как крючок выскальзывает из вспотевшей ладони и падает на пол.

Оглянулась, прищурившись — глаза дико устали, всё вокруг казалось размытым, нечётким, будто я смотрела сквозь мутное стекло. У меня было странное, почти мистическое ощущение, что я только что ныряла в какой-то другой мир, прожила там целую вечность, а теперь с трудом возвращаюсь обратно, в этот шумный, переполненный людьми зал.

К нам с соперницей уже подходили слуги — двое мужчин в строгой форме, которые должны были отнести готовые работы судьям.

Отдав изделия, я принялась ждать. Судьи склонились над двумя салфетками, долго перешёптывались, указывали на какие-то детали. Один из них, главный княжеский советник, даже достал лупу и долго рассматривал мою работу, а потом — работу соперницы. В зале стояла такая тишина, что я слышала только своё собственное сердцебиение.

Волнение захлестывало. Но потом, когда ожидание затянулось, а судьи всё ещё совещались, я вдруг успокоилась. Пусть это прозвучит банально, но на самом деле победа — это не главное. Мы сделали всё, что могли, выложились без остатка, и если даже сейчас проиграем, никто не сможет упрекнуть нас в том, что мы плохо поработали.

И в этот момент главный распорядитель соревнований поднялся на возвышение и откашлялся.

— Уважаемые дамы и господа, — произнёс он чётко и с расстановкой. — Работа мастерицы из южного княжества весьма хороша. Дракон на её салфетке выполнен в сложнейшей технике, потрясающе детализирован, и мы отдаём должное её мастерству…

У меня внутри всё опустилось. Значит, я проиграла. Разочарование попыталось наползти на душу, но я лишь крепче сжала кулаки.

Однако управляющий вдруг сделал паузу, а потом резко добавил:

— К сожалению, представительница команды южан немного не закончила работу, ей не хватило нескольких рядов, и край салфетки остался не закреплён. В то время как работа команды Яковинского княжества — не менее достойная, выполненная в потрясающей уникальной технике, была полностью завершена. Посему победителем последнего раунда и, соответственно, всего состязания объявляется… команда Яковинского княжества!

Несколько мгновений в зале стояла полнейшая тишина, а потом… потом всё взорвалось овациями. Люди вскакивали с мест, кричали, аплодировали, свистели, топали ногами. Кто-то из наших мастериц завизжал от восторга, Марья, стоявшая в первом ряду, закрыла лицо руками и заплакала.

А я не могла двинуться с места. Стояла, прижимая ладонь к груди, и смотрела на судейский стол, где моя салфетка лежала под стеклянным колпаком, как драгоценность. Несколько мгновений я просто приходила в себя, ощущая невероятное облегчение и зарождающийся восторг.

А потом прикрыла лицо ладонью, пытаясь удержать в себе чувства, которые рвались наружу, готовые выплеснуться слезами. Получилось! У нас получилось! Слава Богу!

Глава 43. Узнал...

Ликование было абсолютным. Наши мастерицы обнимались, плакали, смеялись. Зрители кричали «Браво!», а я стояла посреди этого шума, как в тумане, чувствуя, как внутри разливается лёгкость. Наконец-то недели бессонных ночей, трудов, стараний, споров и страхов отпустили душу, и теперь я будто плыла, не касаясь ногами земли.

Команду Яковинского княжества попросили пройти для торжественного награждения. Раздался голос распорядителя, и всех нас, двенадцать человек, выстроили в шеренгу перед судейским столом. Только тогда я заметила, что в глубине зала, на возвышении, затянутом пунцовым бархатом, находится княжеская ложа. Там сидел сам князь — я узнала его по портретам, висевшим в здании суда. Невысокий, плотный мужчина с седой бородой и острым взглядом — он смотрел сейчас именно на нас, на нашу пёструю разношёрстную команду, и в его глазах читалась нескрываемая гордость.

— Вы показали, на что способны настоящие мастера Яковинского княжества, — произнёс правитель торжественно. Голос его звучал негромко, но покровительственно. — Южане трижды были первыми, но сегодня вы доказали, что наше ремесло ничуть не уступает их таланту, а в чём-то даже и превосходит. Поэтому я повелеваю вручить вам не только обещанный мешочек золотых монет, но и памятные медали с изображением княжеского герба, а также каждому члену команды почётные грамоты, которые отныне будут давать вам право на снижение налогов при ведении собственного дела.

Зрители зааплодировали, а я почувствовала, как радость забилась в груди. Снижение налогов — это было не просто почётно, но и невероятно ценно для нашего с Марьей будущего дела, для той мастерской, которую мы с Софьей Андреевной только начали создавать.

Нас награждали по одному. Я едва ли не первой подошла к князю, принимая из его рук тяжёлую золотую медаль на ленте, а потом и грамоту — плотный лист пергамента с княжеской печатью. Всё внутри меня трепетало от счастья. Я, Катерина Павловна, бывшая жена, изгнанная мужем, женщина, которую вышвырнули на мороз без денег и крыши над головой, стояла сейчас перед князем и получала награду за свой талант. Это было невероятно, почти нереально, но я ощущала абсолютное, безоговорочное торжество.

Когда церемония закончилась и нас отпустили обратно в зал, я оглядела свою команду и вдруг поняла, что кого-то не хватает. Кого-то важного, кто должен был стоять рядом с нами и разделять этот триумф и радость. Стоп, где Евгений Петрович? Где неугомонный и очень вредный управляющий, который вёл нас к этой победе, кто принимал правильные решения, спорил, бушевал, но всё-таки был мудр?

Его не было.

Я огляделась ещё раз, но высокой фигуры аристократа нигде не было видно. Странное, необъяснимое беспокойство зашевелилось в груди. Хотя зачем мне, в конце концов, переживать о нём, об этом заносчивом и своенравном человеке? Но сердцу не прикажешь — оно колотилось в груди неспокойно и упорно.

Когда нас наконец отпустили, и толпа начала рассасываться, я схватила Марью за руку и потащила её через весь зал к выходу, на ходу спрашивая:

— Где Евгений Петрович? Ты его видела? Почему его не было на награждении?

Мы вышли во двор. Здесь уже стемнело, фонари отбрасывали неровные круги света на потрёпанную временем брусчатку.

Марья приблизилась ко мне и тихо произнесла:

— Госпожа, он уехал ещё тогда, когда вы только начали вязать салфетку. Обещал вернуться как можно скорее, но, к сожалению, так и не появился. Что именно случилось, никто не знает, но, наверное, что-то очень важное, потому что господин выглядел весьма взволнованным.

Я замерла, чувствуя, как внутри разливается глубокое разочарование, которое никак не могла подавить. Неужели Евгений Петрович не видел моего триумфа? Неужели он пропустил тот самый момент, когда моё изделие было готово и принесло нам победу? Мне так хотелось, чтобы он увидел всё это, чтобы увидел, как мне вручают награду, чтобы наконец понял, какая я на самом деле, чтобы оценил и восхитился. Осознание того, что он всё пропустил, причиняло почти физическую боль, и это повергло меня в уныние.

Я снова разозлилась на себя, на свои чувства, потому что никак могла выбросить этого мужчину из головы.

— Наверняка у Евгения Петровича были очень серьёзные причины уехать, — мягко продолжила Марья, будто прочитав мои мысли. — Он ведь не из тех людей, кто бросает дела на полпути.

Я кивнула, но ничего не ответила, потому что боялась выдать себя.

Между тем гости и участники соревнований постепенно разъезжались. Кареты одна за другой покидали двор. Вокруг становилось всё темнее и тише.

Мы с Марьей не спешили присоединяться к остальным, потому что должны были дождаться Афанасия, который обещал подъехать, когда схлынет основная толпа. Уже совсем стемнело, и я удивилась, как быстро наступила ночь. Неужели соревнования длились так долго?

Марья беспокойно оглядывалась по сторонам, а потом произнесла:

— Госпожа, я, наверное, выйду за ворота, поищу Афанасия. Может быть, он остановился где-то неподалёку и просто смущается подъезжать. Ведь наша телега здесь выглядит очень неуместно на фоне всякого рода дорогих карет.

— Да-да, конечно, — поспешно ответила я. — Ты права. Иди проверь, но далеко не отходи, уже темно, и неизвестно, кто может бродить по улицам в такой час.

— Не волнуйтесь, я мигом, — обрадовалась Марья и, подхватив юбки, убежала прочь, скрывшись за воротами.

Я осталась в темноте, немного озябшая, чувствуя, как усталость наваливается на плечи неподъёмным грузом. Тишина вокруг была такой же густой, как эта ночь, и я уже начала подумывать, не пойти ли мне вслед за Марьей, когда сзади вдруг послышались шаги — быстрые и торопливые.

Резко развернувшись, я увидела стоящего в нескольких шагах от себя запыхавшегося и взволнованного Евгения Петровича. Несмотря на полумрак, я хорошо различала черты его лица — резкие, точеные, освещённые тусклым светом единственного горящего фонаря. А блеск в его глазах заставил моё сердце биться чаще.

— Ну что? — он шагнул ещё ближе и остановился буквально вплотную ко мне, так близко, что я снова ощутила этот проклятый аромат хвои, от которого кружилась голова. — Чем всё закончилось? Я так ничего и не узнал. Мне пришлось срочно уехать. Я боялся, что не успею вернуться к финалу, и в итоге действительно не успел.

Он выглядел сейчас таким дружелюбным, таким простым и открытым — совсем не тем самодовольным, надменным вельможей, который представал передо мной почти всё время. И от этой перемены внутри сразу потеплело, хотя я не должна была быть такой доверчивой.

— Мы победили, — произнесла я взволнованно. — Наша команда получила главный приз, а князь вручил нам медали и почётные грамоты. Это было невероятно, Евгений Петрович. Южане были в шоке. Моя салфетка вышла именно такой, какой я задумывала, и нам начислили высший балл.

Я говорила и говорила, а Евгений Петрович слушал, не перебивая, и смотрел на меня с таким выражением на лице, будто… безмерно обожал.

И вдруг, прежде чем я успела понять, что происходит, он сорвался с места и схватил меня в объятия. Крепко, почти до боли, и даже немного закружил.

— Ты молодчина, Катерина Павловна, — зашептал он мне на ухо; голос его дрожал от волнения. — Ты просто невероятная! Ты справилась, победила. Я так счастлив, что не могу передать этого словами.

Честно говоря, я испугалась не столько его объятий, сколько того, что он так сильно меня трясёт. Ведь ребёнок внутри меня отозвался на каждое движение тревожным толчком. Я поспешно выровнялась и попыталась отстраниться, но в этот момент поняла, что мы прижимаемся друг к другу слишком плотно, слишком тесно. И мой живот — тот самый, который я так старательно скрывала под широкими юбками — упирался Евгению Петровичу прямо в бок.

Он замер. Я видела, как меняется его лицо: сперва на нём возникло недоумение, потом изумление, потом он нахмурился. Его рука, всё ещё лежавшая на моей талии, скользнула ниже, туда, где под тканью платья угадывался округлый твёрдый живот. И он замер, будто наткнулся на стену.

И в этот момент ребёнок, будто чувствуя чужое прикосновение, сильно стукнул ножкой прямо в ладонь Евгения Петровича.

Тот вздрогнул, словно его ударило током, и отшатнулся — сначала на шаг, потом на два. Его глаза, ещё совсем недавно полные огня и восторга, стали огромными и ошеломлёнными.

Он всё понял. Понял, что я жду ребёнка, что скоро стану матерью, что под моим сердцем бьётся маленькая жизнь, к которой он, очевидно, не имеет никакого отношения.

И я тоже кое-что поняла. Поняла, что с этого момента всё станет ещё хуже, чем раньше, что между нами выросла пропасть, которую не преодолеть никакими победами, медалями и доверительными разговорами. И почему-то осознание этого вызвало во мне отчаянную, полную безысходности боль…

Глава 44. Боль и холод...

— Вы… Вы ждете ребенка? — Евгений Петрович то ли спрашивал, то ли констатировал факт. Голос у него неожиданно охрип, смотрел он на меня ошеломленно, не веря своим глазам, и отступил еще на шаг.

Я чувствовала себя ужасно, как будто лишенная всякого достоинства. Но ведь это глупо и даже постыдно — так себя чувствовать! Я ни в чем не виновата, поэтому не собираюсь стыдиться того, что ношу этого ребенка, вот только есть один неприятный и сложный для меня факт: я действительно не знаю, кто его отец.

— И кто же его отец? — вторя мне, спросил Евгений Петрович, а потом, спохватившись, уточнил: — Я так понимаю, это мой брат? — но тут же тряхнул головой и сам себе возразил: — Нет, это не может быть Трофим…

Я нахмурилась. Чего вдруг такая перемена? Отчего он так уверен, что я беременна не от бывшего мужа?

Лицо Евгения Петровича стало жестче. Он смотрел на меня уже без прежней растерянности, даже холодно. И этот холод пронизывал меня до глубины души. Да, я боялась именно этого — больше всего на свете боялась его презрения.

— Отец ребенка — тот конюх, я полагаю? Значит, между вами что-то было? Значит, это правда? — разочарование в голосе молодого человека было для меня невыносимым.

Мои щеки горели, став пунцовыми от стыда. Отчаянно хотелось провалиться сквозь землю.

— Нет, это не он! — воскликнула я гневно и отвернулась.

— Тогда кто? — крикнул мне в спину Евгений Петрович с какой-то глухой злостью. — Кто отец?

И я поняла, что мне нечего сказать. Все, что мне оставалось, — это попытаться сохранить чувство собственного достоинства. Поэтому я резко развернулась, посмотрела на Евгения Петровича с вызовом и сказала:

— Я не обязана перед вами отчитываться. Это моя личная жизнь, и вы к ней не имеете никакого отношения!

Евгений Петрович побледнел. Я увидела это даже в полумраке. Линия его губ стала жесткой, тело напряглось. Он смотрел на меня с укором некоторое время, потом резко отвернулся и произнес:

— Ладно, это действительно не мое дело. Я подвезу вас, коль уж никого не осталось…

Последняя фраза прозвучала просто отвратительно — как будто он делал мне великое одолжение, да еще и с неудовольствием, с отвращением, можно сказать, терпя моё присутствие через силу.

— Как-нибудь сама доберусь, — выкрикнула во мне задетая гордость. — И без вашей помощи обойдусь!

А внутри всё выло и рвалось на части.

— Ну уж нет! — резко развернувшись обратно и сурово на меня посмотрев, произнес Евгений Петрович. — Мое благородство не позволит бросить одинокую беременную женщину посреди ночи непонятно где. Немедленно идемте со мной!

Он схватил меня за руку и буквально потащил за собой. Мне хотелось вырваться, но я понимала: сейчас свою гордость нужно засунуть куда подальше. Мне нужно домой, нужно в тепло, нужно отдохнуть. Необходимо думать о ребенке, а не о том, сколько боли сейчас в душе, не о том, что мне так отчаянно плохо.

Несмотря на сегодняшнюю победу, несмотря на признание моего таланта, в тот миг всё для меня померкло.

О, Боже, но почему? Почему этот человек — грубый, противный, несносный человек — стал для меня важным? Почему он? Почему не кто-то другой, более добрый, простой, приземленный, кто бы меня понял, поддержал? Наверное, я слишком многого хочу. Или, может, это кара какая-то…

Я вырвала руку из его хватки, подобрала юбки и пошла к его карете самостоятельно, напрочь забыв о том, что где-то неподалеку меня ожидают Афанасий и Марья — настолько сильным было потрясение от случившегося. У меня в голове всё перемешалось, и пульсировала только одна мысль: пусть подвозит, пусть заботится. Это его обязанность. Я как-нибудь переживу его отвращение. Как-нибудь переживу…

Карета тряслась на ухабах нещадно. Мы молчали и всеми силами не смотрели друг на друга всю дорогу. Я была напряжена до предела. Ощущения были такие, будто кто-то вынул из меня сердце, прожевал его и сунул обратно. Отчаянно хотелось сбежать и забыть об этом Евгении Петровиче навсегда.

Однако мы — соседи по ремеслу, будем часто встречаться. А, ну и пусть, плевать! Пусть он думает, что угодно. Я сосредоточусь на собственной жизни, рожу ребёнка, буду жить хорошо. Скоро всё пройдёт. Я просто дала волю ненужным эмоциям, вот и всё. Я забуду о нём. Растопчу все воспоминания и буду жить прекрасно. У меня ещё будет возможность жить припеваючи и радоваться жизни. А сейчас… сейчас мне нужно просто забыть, просто заставить себя не думать…

Наконец карета остановилась, и кучер выкрикнул, что мы на месте. Я первая вскочила с места, пытаясь выбраться из кареты, но Евгений Петрович подался наперерез. Из-за этого мы столкнулись с ним прямо у дверцы кареты. Замерли. Неловкость просто зашкаливала, и мне пришлось отступить на шаг назад.

Он стремительно выскочил и даже подал руку, а я её демонстративно проигнорировала. Не хватало ещё пользоваться услугами человека, который меня презирает. Ещё чего! Вышла сама, демонстративно не глядя ему в глаза. Думала вообще молча уйти, не сказав ни слова. Однако в конце концов замерла, развернулась и, посмотрев Евгению Петровичу в глаза, произнесла:

— Вынуждена поблагодарить вас за то, что подвезли.

Мои слова были пропитаны таким холодом, что Евгению Петровичу впору было замерзнуть на месте.

— К сожалению, нам придется встречаться мимоходом, случайно. У нас общие коридоры. Надеюсь, мы будем вежливы друг к другу и не более того. Мы с вами проделали большую работу, поучаствовали в одном общем деле. Но на этом наши пути расходятся. Надеюсь, навсегда. Всего вам доброго, Евгений Петрович. Прощайте.

Мне хотелось сказанным поставить точку, очертить между нами границу, преграду, линию — всё то, что отделит меня от этой боли, клокотавшей внутри.

Молодой человек несколько мгновений рассматривал меня без единой эмоции на лице.

— Что ж, вы правы, — наконец заявил он высокомерно. — Наши пути расходятся. Надеюсь, впредь вы будете вести себя благоразумно.

Он намекал на моё якобы распутное поведение, потому что я якобы забеременела от конюха.

Я скривилась с отвращением.

— Смею напомнить, что моя жизнь вас на все сто процентов не касается. Я буду жить так, как мне захочется. Поэтому прошу вас, оставьте свои пожелания при себе.

Сказав это, я развернулась и поспешила к воротам. Проскользнула во двор и закрыла за собой калитку с таким шумом, будто хотела её сломать.

Оказавшись отрезанной от Евгения Петровича этой хлипкой преградой, я почувствовала, что меня выворачивает наизнанку. Не тошнотой, нет — потоком слёз. Беззвучных, горьких и ужасно болезненных. Слёзы катились по щекам, как сумасшедшие, я не могла их остановить. Рыдания рвались из груди, но я зажала рот рукой и не позволяла себе издать ни звука, потому что Евгений Петрович не уезжал. Он почему-то стоял и не двигался с места, и только кони, запряженные в карету, нетерпеливо били копытами и фыркали, словно подгоняя глупого человека поскорее убраться отсюда.

Я рыдала и надеялась, что после этих слёз я просто умру — умру для любых эмоций, связанных с Евгением Петровичем. Надеялась, что эти слёзы очистят душу. Очень надеялась, что окаменею и больше никогда не вспомню о нём как о ком-то важном.

А он всё не уходил.

Ну и зачем ты здесь стоишь? Зачем ты душу мне наизнанку выворачиваешь?

И в это мгновение ребенок зашевелился в утробе, будто говоря: «Мама, не плачь. Всё ещё будет хорошо».

Приглашаю вас в свою НОВИНКУ:

Диетолог в теле толстушки. "Жирная корова" на тропе войны

https:// /shrt/J47G

★ В КАЖДОЙ НОВОЙ ГЛАВЕ - ПРОМО ★ В тридцать пять я наконец-то победила. Сбросила лишний вес, стала врачом-диетологом, выстроила жизнь заново и оставила прошлое позади. Прошлое, в котором был он. Эдуард. Первая любовь. Первая боль. Человек, который унизил меня так, что я едва выжила. Я думала, это всё осталось в прошлом. Пока не умерла. Очнувшись в другом мире, я обнаружила себя… в теле полной аристократки. И замужем. За ним. Только теперь он не просто самовлюблённый подлец — он мой муж, который с лёгкостью вышвыривает меня на улицу. Что ж, он ошибся. Я уже проходила через это. И в этот раз я не сломаюсь. Я выживу, изменю себя и, возможно… изменю весь этот мир, где высокопоставленные люди страдают ожирением по непонятной причине. Даже наследник империи смертельно болен из-за собственного образа жизни и нуждается в помощи профессионального диетолога! Стоп! А это что? Не может этого быть! Откуда в этом мире настоящие и страшно вредные продукты с Земли??? # сильная героиня # здоровое питание # интересный принц # властный и жестокий муж # интриги и тайны

Глава 45. Кольцо...

Не знаю, сколько времени я стояла у калитки, испытывая жгучую пустоту внутри. Вдруг за воротами послышались торопливые шаги, калитка открылась, и во двор ввалились Афанасий и Марья.

— Госпожа! Госпожа, вот вы где! Мы вас обыскались! — громко воскликнула Марья с беспокойством. — Думала, сердце разорвётся от страха. Хорошо, сторож подсказал, что вы с молодым человеком уехали в карете. Наверное, Евгений Петрович подвёз?

Я с запоздалым раскаянием осознала, что совершенно забыла о своих друзьях — настолько произошедшее выбило меня из колеи.

Марья бросилась ко мне, схватила за руки и заглянула в глаза, будто выискивая ответы на свои невысказанные вопросы.

— Мы уж думали, не случилось ли чего…

И тут меня прорвало.

Слёзы градом покатились по щекам. Я прижалась к плечу подруги и беззвучно зарыдала, ощущая себя слабой, ничтожной и безутешной. Это был редкий момент моей слабости. Недаром говорят, что беременные становятся чрезмерно эмоциональны…

Марья, увидев, в каком я состоянии, просто обняла меня, прижала к себе, и в этом жесте было столько материнского тепла и понимания, что я почувствовала себя маленькой девочкой, которой разрешили наконец выплакаться.

— Госпожа, что случилось? — тихо спросила она, гладя меня по спине. — Почему вы плачете? Вас кто-то обидел? Поссорились с Евгением Петровичем? Он сказал что-то плохое?

Я отрицательно покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Комок разочарования и боли сдавил горло. Марья больше ничего не спрашивала, давая мне возможность прийти в себя.

Афанасий нервно мялся в сторонке, то и дело сжимая и разжимая кулаки. В его глазах читалась такая ярость, что я на мгновение испугалась — не бросится ли он сейчас искать Евгения Петровича, чтобы на всякий случай за меня отомстить.

Наконец я почувствовала, что слёзы иссякли, оставляя после себя только тупую, ноющую пустоту в душе. Глубоко вздохнула, вытерла лицо и постаралась взять себя в руки, понимая, что не имею права тревожить этих замечательных людей своими слабостями.

— Всё в порядке, — наконец произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё ещё дрожало. — Никто меня не обидел. Просто иногда в жизни бывают разочарования, но они неизбежны. Не обращайте внимания.

Сказав это, я поспешила в дом, чувствуя спиной их взгляды — встревоженный Марьи и мрачный Афанасия.

Весь вечер я всеми силами старалась быть спокойной и даже весёлой — улыбалась, помогала накрывать на стол, расспрашивала Тимошу о том, как он провёл день, но, похоже, Марья и Афанасий мне не верили. Марья то и дело бросала на меня тревожные взгляды, а Афанасий вообще был мрачен и подозрительно задумчив. Он в принципе изначально недолюбливал Евгения Петровича и всё его семейство (думаю, было за что).

Наконец мы улеглись спать. Я долго ворочалась на своей лавке, вслушиваясь в тишину и пытаясь прогнать назойливые мысли, но они лезли снова и снова, не давая покоя.

А потом, уже далеко за полночь, я вдруг услышала тихий шорох. Приоткрыла глаза и увидела, как к моей постели крадётся маленькая фигурка. Через мгновение около меня стоял Тимоша — лунный свет, проникавший из окна, освещал его лицо, и я увидела, что он выглядит взволнованным, немного напуганным, но при этом очень решительным.

— Он злой человек, этот Евгений Петрович, — пробормотал мальчик, и в его голосе послышалась такая глубокая обида, что у меня сжалось сердце. — Они с братом очень злые и нехорошие, они всегда вас обижали и сейчас обижают. Не надо вам с ним встречаться, госпожа. Пожалуйста, давайте уедем отсюда. Мы где-то проживём в другом месте, подальше от них. Прошу вас.

Наверное, Тимоша видел мои слёзы во дворе, и это заставило его занервничать. Ну вот, напугала бедного ребёнка. Надо было думать не только о себе, но и о нём, о том, как мои переживания отразятся на его хрупкой душе.

Я привстала и слегка приобняла его за плечи, чувствуя, как он вздрагивает под моей рукой.

— Послушай, малыш, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и успокаивающе. — Тебе не нужно переживать. На самом деле Евгений Петрович — хороший человек. Просто мы разного круга, разного положения, у нас разное мышление. Нам просто сложно найти взаимопонимание. Но не беспокойся об этом. На самом деле всё хорошо.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Мы начинаем новую жизнь, Тимоша. Теперь, я думаю, у нас будет много средств, чтобы снять жильё, а потом и купить своё собственное. Думаю, жизнь станет намного лучше в ближайшее время, так что не волнуйся.

Он слушал, но в его глазах всё ещё стояла тревога.

— И всё же, — взмолился он тихо, — я… я боюсь за вас.

А потом вдруг замялся, покопался в кармане и что-то вынул оттуда.

— Дайте руку, — попросил он заговорщическим шёпотом.

Я с удивлением протянула ладонь, и через мгновение на ней оказалось кольцо с большим прозрачным камнем. Оно так поблескивало в лунном свете, переливаясь холодными искрами, что я сразу заподозрила в нём золото.

— Что это? — удивилась я, разглядывая украшение. — Откуда оно у тебя?

Тимоша опустил глаза, потом снова поднял их, и в его взгляде я прочитала решимость и злость.

— Это… это я забрал, — сказал он едва слышно. — Забрал у жестокого тучного господина, который довёл до смерти мою маму…

Это прозвучало так ужасно, что я едва смогла сделать вдох.

Смотрела на кольцо, и в один миг у меня перехватило дыхание.

Точно! Это был тот самый родовой перстень Терешковых, который так долго искал Евгений Петрович и в краже которого меня когда-то обвинял…

Глава 46. Конюх и его правда...

Евгений Петрович не мог сдвинуться с места.

Он всё ещё стоял там, где попрощался с Катериной Павловной, но теперь глядел лишь на неровные доски калитки, за которой она скрылась. Эта деревянная преграда казалась ему символом той непреодолимой стены, которая выросла между ними в последние полчаса. Ноги будто приросли к земле, а в разуме снова и снова прокручивались фразы из их последнего разговора, каждая из которых впивалась в сознание раскалённой иглой, оставляя после себя ноющую, пульсирующую боль.

Она беременна.

Боже, она беременна!

Как же это его злит! Разрывает на части, выводит из равновесия, вызывает жгучее, почти физическое ощущение брошенности, как будто она изменила ему лично, предала его доверие, растоптала все те хрупкие надежды, которые он сам себе позволял в последние недели.

Боже, что за бред? Что за выверт собственного сознания? Подобное даже в голове не укладывалось, но чувства не желали отступать, они накатывали волнами, захлёстывая разум и оставляя после себя только глухую, безысходную ярость.

Он был зол. Он сейчас ненавидел — только не знал кого. Конюха? Наверное, того самого конюха, который единственный оставался претендентом на роль отца после того, как Евгений Петрович узнал о слабом здоровье брата.

И вдруг он услышал всхлипывание.

Катерина Павловна плакала.

Он замер, прислушиваясь к этим тихим, почти беззвучным рыданиям, доносившимся из-за калитки, и его сердце, которое только что пылало гневом, вдруг сжалось в тугой, болезненный узел. Молодой человек впервые в жизни слышал её плач. Катерина Павловна была такой сильной, как воин, казалась несгибаемой, готовой выдержать любые удары судьбы, не проронив ни слезинки. При каждой встрече за последние недели она была спокойна и уравновешена, оставаясь выше любой слабости. А теперь… теперь она плакала, и эти слёзы были громче любых слов.

Собственная невыносимая буря эмоций накрыла Евгения Петровича с головой, и он, не выдержав этого напряжения, почти бегом бросился к карете, вскочил внутрь и выкрикнул кучеру, чтобы тот трогал. Карета поспешно сорвалась с места, нещадно трясясь на ухабах и причиняя лютый дискомфорт.

Сердце выскакивало из груди, дыхание перехватывало. Евгений Петрович чувствовал себя настолько паршиво, что ему отчаянно захотелось напиться — забыться, уснуть, не думать, не вспоминать и не копаться в том хаосе, который творился у него в душе.

Однако… почему? Почему он так зол?

Наверное, потому что некоторое время назад искренне поверил в её невиновность, поверил в то, что брат изгнал жену несправедливо, что все обвинения против неё были лживы и надуманы. Ещё совсем недавно он усиленно убеждал себя в том, что Катерина Павловна — жертва, что она — сильная, благородная женщина, которая не заслужила той участи, что выпала на её долю. Однако беременность доказывала обратное. Доказывала, что Катерина Павловна — лгунья, изменщица и что прекрасное новое впечатление, которое он составил о ней за последнее время, не есть правда. Это лишь очередная маска, которую он сам же на неё надел, желая видеть в ней идеал.

Вот из-за чего Евгения Петровича и рвало на части — потому что он влюбился. Влюбился по-настоящему, глубоко, безоглядно, как не влюблялся, кажется, никогда в жизни. И влюбился он в ту, которую считал прекрасной, умной, сдержанной, талантливой, трудолюбивой, исполненной благородства, терпения, силы и мудрости. А выходило, что это всё — ложь, притворство, игра, чтобы обмануть его и обольстить, чтобы заставить его поверить в её невиновность, хотя это совсем не так…

Выходит, на самом деле она вертихвостка!

Боже, да что же ему делать теперь?

Евгений Петрович схватился за волосы, едва не вырвал клок, застонал от ужаса и непонимания, чувствуя, как сознание раскалывается на две половины, каждая из которых кричит о своём. Так кто она тогда? Кто? Какая она настоящая? И кто всё-таки отец этого ребёнка?

Он должен найти этого конюха! Найти и набить ему физиономию — это было единственное, чего он хотел на самом деле, единственное желание, которое казалось сейчас понятным и достижимым. Хотелось стереть этого гада в порошок, заставить его ответить за то, что он посмел прикоснуться к женщине, которая ему не принадлежала.

Поэтому Евгений Петрович резко распахнул окошко кареты, высунулся наружу и крикнул кучеру, перекрывая шум ветра и стук копыт:

— Разворачивайся! Едем к поместью моего брата!

Кучер удивлённо оглянулся, но спорить не посмел, и карета, описав дугу, покатила в обратную сторону, увозя Евгения Петровича туда, где его ждал больной, разбитый Трофим и, возможно, ответы на вопросы, которые он так боялся услышать…

Евгений Петрович уже сворачивал во двор поместья брата, когда в полумраке, у конюшни, заметил знакомую фигуру. Он узнал этого человека, несмотря на сгустившиеся сумерки. Не дожидаясь, пока карета остановится, аристократ распахнул дверцу, спрыгнул на ходу и, в два широких шага настигнув перепуганного слугу, схватил его за шкирку и потащил в ближайший сарай.

— Господин! — завопил конюх, но тут же получил тяжёлую оплеуху, от которой у него искры из глаз посыпались.

— Молчать! — рявкнул Евгений Петрович, с силой швырнув парня на грязный пол деревянного строения.

Конюх жалобно застонал, но спорить не посмел, лишь съёжился в комок, закрывая голову руками.

— Не бейте, господин! — взмолился он, заикаясь от страха. — Я ничего не брал, клянусь! Я ни в чём не виновен!

— Говори! — прошипел аристократ, нависая над ним, как грозовая туча. — Только не смей мне врать, иначе я тебя четвертую! Ты… действительно соблазнил жену хозяина — Катерину Павловну? Отвечай!

Конюх вздрогнул и испуганно уставился на Евгения Петровича, широко распахнув глаза. Он громко сглотнул, но вместо ответа лишь затравленно молчал.

— Моё терпение не безгранично! — аристократ шагнул вперёд и с размаху ударил ногой по стоявшей рядом пустой бочке, так что та разлетелась в щепки. — Если будешь молчать, следующей будет твоя голова, понял меня?

Конюх побелел как полотно, затрясся всем телом и, захлёбываясь от ужаса, затараторил:

— Это ложь, господин! Всё ложь! Я не прикасался к госпоже, клянусь вам здоровьем матери! Это сам Трофим Петрович подговорил меня оболгать Катерину Павловну! Заплатил мне серебром, чтобы я взял вину на себя и ни в чём не признавался!

Евгений Петрович замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Что??? Это же полный бред!

— Ты лжёшь! — прохрипел он, сжимая кулаки. — Это невозможно! Брат не мог…

— Но это правда! — в голосе конюха проскользнуло отчаяние, он умоляюще заглянул в глаза аристократу, моля о снисхождении. — Клянусь вам всеми святыми!

— Зачем моему брату это понадобилось? Для чего ему было оговаривать собственную жену? — в голосе Евгения Петровича неожиданно для него самого прозвучала растерянность.

— Так вы у него самого спросите, господин, — конюх прямо на коленях пополз вперёд и протянул руки в умоляющем жесте. — Да и рассудите сами: если бы меня действительно уличили в настоящей измене с госпожой, разве хозяин оставил бы меня в поместье, да ещё и в целости и сохранности? Я бы и недели здесь не продержался, меня бы в два счёта со свету сжили!

Евгений Петрович замер, задумавшись. И то правда. Трофим был крут нравом и никогда не спускал слугам промахов. Если бы Катерину Павловну действительно уличили в измене с конюхом, этот парень давно бы гнил в земле или, на худой конец, побирался где-нибудь на большой дороге, подальше от господского гнева.

А он до сих пор жив, здоров и работает в конюшне как ни в чём не бывало. Значит, Трофим действительно его подговорил? Значит, Катерину изгнали намеренно, по ложному обвинению. Но почему? Зачем брату это понадобилось?

Почувствовав, как закружилась голова, Евгений Петрович развернулся и, качнувшись, вышел из сарая.

Значит, нужно спросить у Трофима напрямую…

Также приглашаю вас в НОВИНКУ по этому же миру:

Жена для деспота. Попаданка, которую не сломать

https:// /shrt/71HI

★ В КАЖДОЙ НОВОЙ ГЛАВЕ - ПРОМО ★ Она — сирота с шрамом на лице, привыкшая выживать и ни на кого не рассчитывать. Он — озлобленный аристократ, связанный браком с капризной красавицей, которую ненавидит. Одна случайная встреча с загадочной воронкой — и Дарья оказывается в чужом мире… в теле той самой жены, которую презирают все. Теперь у неё есть: — преображённая внешность — муж, готовый сорваться в любой момент, — разорённое имение, — и репутация избалованной истерички. Но Дарья не из тех, кто сдаётся. Она не будет такой, как прежняя хозяйка этого тела. Она выживет. Наведёт порядок. И ещё посмотрит — кто кого сломает. - возможность сказать «мама» - сирота с характером - шрамы бывают не только на теле - неоднозначные герои - сумасшедшая собачонка - духом сильная героиня

Глава 47. Отчаяние...

— Мне нужно поговорить с братом, — Евгений Петрович властно отмахнулся от девицы, стоявшей у него на пути.

Однако служанка ретиво замотала головой.

— Простите, но господин приказал не впускать никого!

Евгений Петрович нахмурился.

— Не думаю, что это касается меня, — бросил он напряжённо. — Возможно, Трофим Петрович не надеялся, что я приеду именно сегодня, поэтому… в сторону!

— Точно касается! — воскликнула девица слишком громко, но тут же побледнела, испугавшись, и добавила уже тише: — Господин упомянул и вас…

Евгений Петрович совсем уж разозлился. Он понимал, что служанка не лжёт и что Трофим действительно мог подобное приказать, но его дело не терпело отлагательств. Несмотря на болезнь брата, молодой человек не собирался отступать.

— Отойди немедленно! — процедил он сквозь зубы. — Я сам разберусь с недовольством твоего господина.

Служанка колебалась несколько мгновений, а потом всё-таки отступила, потому что Евгений Петрович был действительно страшен в гневе, и тягаться с ним было невозможно. Она стояла бледная и напуганная, и совесть в молодом человеке неожиданно заговорила… голосом Катерины Павловны. Он представил вдруг, как бы отреагировала она, услышав его суровый тон и жесткость. Сделала бы выговор — это точно, да с таким видом, будто он на бедную девицу руку поднял…

Евгений Петрович поёжился, а потом замер, сражённый осознанием того, что даже сейчас думает о Катерине Павловне. Она будто заноза в его душе — ненавистная и с другой стороны ставшая частью его самого. Боже, да как только он умудрился настолько увлечься ею? Впрочем, вся эта история с ней настолько запутана и настолько непонятна, что… как бы не оказались они с Трофимом в ужасной вине перед ней.

Служанка отошла, и Евгений Петрович властно толкнул дверь.

Воздух в комнате оказался спёртым и неприятным. Окна зашторены, вещи в комнате разбросаны несколько небрежно. Со стороны кровати слышалось сиплое дыхание.

— Кто пришёл? — хрипло выкрикнул Трофим Петрович и сразу же закашлялся. — Я же сказал — оставьте меня в покое!

Евгений Петрович не мог понять, что происходит. Судя по всей этой обстановке, брат в принципе гонит из комнаты всех, даже служанок, которые должны были прибираться и проветривать. Что происходит?

— Брат, что с тобой? — Евгений Петрович зашагал к кровати, и оттуда тотчас же послышалось недовольное сопение.

— Я просил никого ко мне не впускать… — попытался возмутиться Трофим Петрович и посмотрел на брата гневно.

Тот же замер, разглядывая жутко отекшее лицо и ставшее ещё более тучным тело.

— Боже, брат… тебе хуже? — выдохнул Евгений Петрович и покачнулся. На миг все предыдущие мысли вылетели из головы, и он, не удержавшись, тяжело опустился в кресло. — Если тебе хуже, почему с тобой рядом нет лекаря? И откуда такое свинство? — он обвёл комнату рукой. — Или у тебя слуги совсем от рук отбились?

Трофим Петрович засопел ещё громче. Вид у него был жалким, и Евгений Петрович почувствовал, что начинает дрожать.

Было очевидно: брат умирал. Он сглотнул, ощутив, как в районе сердца разрастается чёрная и болезненная пустота.

— Не выдумывай, — Трофим Петрович вяло отмахнулся от страшных слов. — Я просто… устал. Надоело вечное мельтешение вокруг, вот я и не впускаю никого лишнего…

Он замолчал, но оба понимали, что это полная чушь. Евгений Петрович, глубоко поражённый, ощутил, как глаза наполняются слезами, — благо полумрак помог это скрыть. Да как же так получается? Неужели у него действительно нет шансов? Брат! Единственная родная душа на всём белом свете…

— Нет, так не пойдёт! — Евгений Петрович решительно подскочил на ноги. — Мы немедленно едем в столицу, я отвезу тебя в лучшую лечебницу. Хватит уже испытывать судьбу, брат! Нужно действовать!

Но Трофим Петрович его осадил:

— Я никуда не поеду! Я… не хочу. Я устал. Хочу, чтобы меня оставили в покое!

Евгений Петрович ещё несколько раз пытался принудить старшего согласиться, но тот был упорен, и молодой человек начал отчаиваться.

— И ты собираешься оставить меня одного? Ты ведь ещё не стар, всё, что требовалось, — хоть немного позаботиться о себе!

— Хватит, — буркнул Трофим Петрович. — Я и без тебя знаю, что многое сделал неправильно…

Он на мгновение замолчал, а потом горестно продолжил:

— Я думал, что у меня всё ещё впереди, но эта проклятая болезнь… ты же знаешь, каково мужчине оказаться… слабаком. Знаю, что одна болтливая девица уже донесла тебе о моей слабости, — Евгению Петровичу пришлось кивнуть. — Я ей за это, конечно, месяц жизни попортил — она у меня за болтливость на нужниках работала. Но коли сказала, слова назад не вернёшь. Я не хотел быть слабаком, Женя. Не хотел видеть насмешку в глазах баб. Хуже нет, чем мужик, слабый в постели. Над таким даже низшие служанки будут потешаться, а уж жена… и подавно.

Евгений Петрович вздрогнул и посмотрел на брата долгим, испытующим взглядом.

— Ты поэтому оболгал Катерину Павловну и из дома её изгнал? — напряжённо уточнил он. — Стыдился себя? Но зачем было разрушать ей жизнь? Можно же было дать разводную!

— Да не мог я с ней развестись! — выкрикнул Трофим Петрович, подрагивая. — Она бы всему свету наплела о том, какой я недомужчина! Не мог я опозориться таким образом, не мог…

Евгений Петрович ошеломлённо выдохнул.

Боже, его брат — настоящий монстр. Значит, он действительно выгнал молодую жену на мороз только ради того, чтобы не быть униженным? Оболгал, выставил блудницей, фактически, обрек ее на смерть или нищенское существование!

Евгений Петрович застонал и отвернулся. Сердце разрывалось на части от отчаяния, боли и стыда. Он до ужаса не хотел терять брата, а теперь еще и выяснилось, что Катерина Павловна действительно была жертвой!!!

А как много гадостей он наговорил ей лично!

Евгений Петрович схватился за голову и вырвал клок волос.

Что же ему теперь делать?

Глава 48. Непростое решение...

Весь следующий день я не могла ни о чём думать, кроме как о перстне, который отдал Тимоша. Разум требовал обязательно вернуть эту вещь Терешковым. Но после всего, что произошло, я просто не могла заставить себя снова увидеть Евгения Петровича. Может, стоит прийти к Трофиму, к бывшему мужу Катерины, и вернуть кольцо ему? Так он же тут же обвинит меня в краже! Нет, это неправильно. Может, подбросить перстень анонимно? Но как это осуществить? Через кого? Я не находила ответа.

Промучилась весь день и из-за этой дилеммы перестала думать о своих личных переживаниях, связанных с Евгением Петровичем. Марья, видя моё состояние и считая, что я по-прежнему грущу из-за ссоры с ним, всячески пыталась меня поддержать: заговаривала, отвлекала, предлагала то чай, то вязание — и в итоге измучила меня просто смертельно. Под конец дня я сказала, что отойду ненадолго прогуляться. Знала, что тут, через две улицы, начинается река — туда я и направилась.

Минут через двадцать я стояла на берегу узкой речушки и смотрела на тёмную воду. Голова пухла от мыслей — я думала обо всём и ни о чём одновременно. Вдруг позади раздался шум. Я вздрогнула и резко обернулась.

Рядом со мной стояла Зарина — та самая женщина, которая оставила о себе не самое приятное впечатление, бывшая гостья Марьи и Афанасия, слишком болтливая и самоуверенная на мой взгляд.

— Ой, кто тут у нас? Вы ли это, госпожа? — пропела она с притворным удивлением.

Я едва сдержала гримасу недовольства. Женщина остановилась рядом и с каким-то непонятным, почти насмешливым выражением на лице уставилась вдаль, на противоположный берег реки.

— Да, хорошее место, чтобы поразмышлять о жизни, не так ли? — поинтересовалась она с очевидным умыслом, чуть прищурившись.

— Возможно, — холодно ответила я, не желая продолжать. — Что ж, я пойду.

— Постойте!

Она с нагловатой бесцеремонностью схватила меня за руку, не давая развернуться. Я посмотрела на неё с напряжением и удивлением, а потом осторожно, но решительно высвободила руку из цепкой хватки.

— Постойте, — повторила Зарина, и её взгляд стал пытливым и пронзительным. — Считаю себя обязанной сказать: вы просто обязаны помочь своему воспитаннику!

Я удивлённо приподняла бровь. Она явно имела в виду Тимошу.

— Я и так ему помогаю, — ответила ледяным тоном. — И думаю, сама разберусь, что и как делать.

Снова попробовала развернуться, но Зарина вновь меня не отпустила.

— Нет, не уходите, — в её голосе прорезались противные, властные нотки. — Возможно, вы не всё знаете и кое-чего не осознаёте. Я в жизни разбираюсь поболее вашего, так что вам стоит послушать меня…

Она чуть выше задрала нос, словно подчёркивая собственную значимость.

— Поэтому хочу дать вам один совет. Учитывая, что предполагаемый отец вашего воспитанника — Трофим Петрович — одной ногой уже в могиле, я бы посоветовала не мешкать и заявить о том, что Тимоша — его сын. Если вы, конечно, хотите дать мальчику причитающееся наследство.

Я нахмурилась.

— Трофим Петрович при смерти? — выдохнула удивлённо, глядя ей прямо в глаза. — Откуда вы знаете? С чего такие сведения?

Зарина поджала губы и пренебрежительно махнула рукой.

— Да кто ж об этом не знает? Кроме вас, так все. Только вы всё летаете где-то в своих мечтах, в облаках витаете. Умирает он. Лежит, не встаёт уже несколько месяцев. А вам, я смотрю, на бывшего мужа совсем наплевать.

Ох, как она меня раздражала, эта женщина — каждое её слово, каждый жест! Я посмотрела на неё с откровенным раздражением и собралась молча уйти, не удостаивая ответом. Но мысль о том, что в её словах есть некое зерно истины, заставила усмирить гордость и все-таки остаться.

— С чего вы решили, что подобное вообще возможно? — холодно поинтересовалась я.

Зарина хмыкнула, торжествуя, и с важностью ответила:

— Да кто ж, находясь при смерти, не захочет сделать хотя бы одного доброго дела? А всем известно, что Трофим Петрович мать мальчика со свету изжил! Может, совесть-то при виде сына проснется? Может, это шанс для маленького калеки не быть в будущем изгоем, а стать завидным женихом! И коль вы по-настоящему заботитесь об этом ребенке, попробовать просто обязаны!!!

Всё внутри меня рвалось на части. Было противно только от мысли появиться в том доме, но… не должна ли я подумать о мальчике и о его благе вместо того, чтобы лелеять своё отвращение?

Да, слишком эгоистично закрыть на всё это глаза.

И хотя Тимоша просил меня держаться подальше от Терешковых, отделиться от них, не связываться — но он ребёнок, который сейчас живет эмоциями, а я человек взрослый и должна мыслить практично. Не буду ли я потом всю жизнь жалеть, что даже не попробовала?

Безумная затея. Безумная!

Однако, даже когда я холодно развернулась и наконец ушла, оставив Зарину на берегу, её слова не выходили у меня из головы, впиваясь в сознание назойливыми занозами.

Промучилась всю ночь — не спала, ворочалась на лавке, перебирала доводы за и против. А на следующее утро встала с полной решимостью. Я пойду в дом бывшего мужа Катерины Павловны и попробую поговорить с ним. Возможно, он выгонит меня — значит, такова судьба. Но я хотя бы буду знать, что сделала всё, что могла, и ни о чём не пожалею…

Заодно и перстень верну, просто оставлю где-нибудь на видном месте, а там будь что будет…

Глава 49. Бывший муж...

Тимошу я крепко держала за руку, когда мы прошли через ворота усадьбы Терешкова Трофима Петровича. Привратник посмотрел косо, но — на удивление — пропустил. Я ожидала, что уже на этом этапе у нас появятся проблемы, но нет… мы прошли беспрепятственно через весь двор и остановились только в холле здания.

Пробегающие мимо служанки бросали на нас лишь заинтересованные взгляды и тут же скрывались, приводя меня в замешательство. Похоже, они знали, что я приду. Но как такое возможно?

— Тимоша, где находится спальня Трофима Петровича? — шёпотом спросила я.

Мальчик указал на вход справа от лестницы.

— Это там, — произнёс он. — Весной он всегда переходил в покои с солнечной стороны дома.

Я кивнула и потянула мальчишку за собой в указанном направлении. Наконец мы остановились перед широкой двустворчатой дверью с золотистыми ручками. Я волновалась, хотя была готова ко всему: и к позорному изгнанию, и к обвинениям, и к насилию.

На случай насилия я держала в сумке кинжал, купленный на рынке второпях. Никому его не показала — боялась показаться кровожадной, но Тимошу и ребёнка в утробе я должна защищать любыми способами. Плащ, наброшенный на плечи, полностью скрывал фигуру, так что беременность никто не заметит.

С Тимошей я поговорила заранее. Это был непростой разговор. Мне пришлось причинить ему душевную боль, сказав о том, что он действительно может оказаться сыном Трофима Петровича и что мы должны попробовать это доказать.

Мальчик даже обиделся немного, когда услышал о моих намерениях, но я нашла слова, которыми тронула его сердце. Просто попросила представить, чего бы хотела его мать.

— Как ты думаешь… — мягко говорила я, — была бы твоя матушка рада, если бы восторжествовала справедливость и ты стал бы наследником этого поместья? Хотела бы она такой судьбы для тебя, если твоё благородное происхождение будет доказано?

Тимоша долго молчал, глядя в пол, потом наконец кивнул и робко прошептал:

— И тогда уже никто не посмел бы обзывать меня горбуном, да?

В его голосе было столько надежды и боли одновременно, что у меня закружилась голова.

— Тебя кто-то обижает? — встревожилась я. — Кто?

Тимоша опустил глаза.

— Когда я на рынке приторговываю и газеты разношу, мальчишки, промышляющие тем же, вечно гонят меня. Говорят, что таким, как я, нет места в обществе…

Мальчик всхлипнул. Я поспешила обнять его:

— Не плачь, дорогой, — зашептала тут же, пытаясь забрать всю его боль ласковым прикосновением. — Не слушай их. Они ещё малы и не понимают жизни. Не смотри ни на кого — иди вперёд. Ты особенный человек, и у тебя будет совершенно особенная судьба…

После признаний Тимоши я ещё сильнее захотела разобраться в деле с его происхождением, хоть шансы на благополучный исход были весьма невелики.

Осторожно толкнув дверь в опочивальню, я нашла её незапертой и вошла.

Однако дорогу мне тут же преградила крупная, грудастая барышня. Она посмотрела на меня с таким укором, что я на мгновение смутилась. Из комнаты потянуло затхлым, тяжёлым воздухом. В полумраке я с трудом разглядела огромную кровать и лежащего в ворохе одеял крупного, сопящего человека.

Тошнотворный комок подкатил к горлу — желудок беременной женщины мгновенно начал бунтовать. Я прикрыла рот рукой, а из кровати послышалось хриплое:

— Соня, кто там?

Грудастая поспешно повернулась к Трофиму Петровичу и низким, как для женщины, голосом бросила:

— Это... ваша бывшая супруга пожаловала, господин. Впустить её или нет?

Трофим Петрович неожиданно закряхтел, а Тимоша испуганно прижался к моему боку. Мальчик вырос в этом доме, наполненный ужасом перед жестоким хозяином, и теперь наверняка испытывал мучительные чувства. Но нам нужно через это пройти.

— Пусть войдёт... — наконец послышался голос Трофима Петровича, и я не услышала в нём прежней ненависти.

Грудастая с недовольством отошла в сторону. Я шагнула вперёд, стараясь сдерживать накатывающую дурноту. Остановилась в нескольких шагах от кровати и с ужасом уставилась на бледное, расплывшееся лицо бывшего мужа Катерины.

Он выглядел ужасно. Мне даже стало отчаянно жаль этого человека. Пожинает плоды своей жестокости? Может, хотя бы на смертном одре раскается?

— Ты пришла? — уточнил он полувопросительно. — Я ждал тебя...

Я удивлённо изогнула бровь.

— Ждали? — проговорила максимально равнодушным тоном. — С чего вдруг?

Трофим Петрович криво усмехнулся.

— Я ожидал, что ты захочешь заявить о своих правах...

Я повыше вздёрнула подбородок.

— То, что вы изгнали меня из этого дома, я давно приняла, и лично мне от вас ничего не нужно. Но вот этот ребёнок... — я подтолкнула вперёд Тимошу, который вовсе не хотел идти, но покорно сделал шаг, — он нуждается в справедливости. Ходят слухи, что это ваш сын, и я пришла узнать... станете ли вы искупать свою вину перед его матерью?

Всё было сказано прямо в лоб. Я не стала тянуть кота за хвост — выложила всё сразу.

Трофим Петрович некоторое время сверлил меня тяжёлым взглядом, а потом опустил глаза на Тимошу. Тот выглядел ощетинившимся волчонком, хотя и дрожал от страха. Молчание между нами, казалось, длилось целую вечность. Наконец толстяк выдохнул и закашлялся.

Служанка тут же подбежала к нему со стаканом воды. Отпив пару глотков, Трофим Петрович крякнул и коротким жестом выпроводил её прочь. Когда же она добралась ко входной двери, он крикнул ей:

— Мальчишку с собой прихвати да... займи его чем-нибудь, чтобы не мешался...

Тимоша вцепился в меня, не желая уходить, но я наклонилась и шепнула ему на ухо:

— Не бойся, всё будет хорошо. Это твой дом, никто тебя не обидит.

Мальчик кивнул и послушно пошёл вслед за грудастой. А я выпрямилась, готовая к непростому противостоянию…

Глава 50. Раскаяние...

Когда шаги в коридоре затихли, на некоторое время в комнате воцарилась относительная тишина, только сопение мужчины усилилось — будто он волновался. Не знаю почему, но я видела на его лице печать смерти. То ли пережитое однажды перемещение в другой мир оставило во мне свои следы, то ли я была слишком впечатлительна, но сейчас я ощущала витающий повсюду могильный холод. Стало зябко. Я поёжилась и только усилием воли не позволила собственным рукам обнять себя.

— Я знаю, что этот мальчик… — хрипло начал Трофим Петрович, и я вздрогнула от неожиданности, — этот мальчик — мой сын. Его мать… она мечтала стать моей женой, но я бы никогда не женился на простолюдинке, а когда она родила больного… я… я…

— Это не важно! — я не хотела слушать дальше о его жестокости по отношению к Тимоше. — Понятное дело, что сына вы не приняли. Если бы что-то было по-другому, он бы не рос в служках и не сбежал бы из этого дома…

Трофим Петрович выдохнул и начал опять кашлять, но я не нашла в себе сил подойти и подать ему воды. К счастью, кашель прекратился, и он, тяжело дыша, продолжил:

— Я… умираю. Мой братец до сих пор так и не понял этого… — в голосе мужчины неожиданно зазвучали обречённость и тоска, и моё сердце дрогнуло.

А ведь он боится смерти, очень боится. Да и кто бы на его месте не боялся? Это, наверное, только праведники способны с улыбкой говорить о таком, а подобному грешнику, как Трофим Петрович, без страха думать о кончине невозможно. Ведь он не знает, что ждёт его там, за гранью… Я вот тоже не знала, а оказалась здесь. Но что-то мне подсказывает, что моё путешествие — это редкость, которая случается далеко не со всеми, и вряд ли Трофима ждёт подобное чудо.

Я покачала головой, отгоняя ненужные мысли, и почувствовала, как внутри закипает горькое, почти болезненное сочувствие к этому человеку. Не прощение — нет, на него у меня пока не хватало сил, но хотя бы понимание того, что он сам себя загнал в эту ловушку, из которой уже не выбраться.

— Если вы осознаёте это, — ответила я, и мой голос помимо воли дрогнул, — значит, можете пересмотреть свои прежние проступки и… раскаяться в них. Кажется, это самое важное и самое правильное, что вы можете сделать сейчас…

Я чувствовала себя исповедником, который взывал к умирающему грешнику, и, наверное, так оно и было в каком-то смысле. Своим появлением я пришла напомнить Трофиму Петровичу о том, каким он был жестоким.

И мужчина вдруг… расплакался. По пухлым дряблым щекам покатились слёзы, в глазах засверкало отчаяние, и я почувствовала, что сейчас грохнусь в обморок от волнения.

— Я не хочу умирать, Катерина, — прошептал он, всхлипнув, как ребёнок. — Я никогда не думал, что такое может произойти. Я думал, что силён как бык, что у меня ещё полжизни впереди. Скажи, что мне делать?

Он смотрел на меня как на ту, кто могла его спасти, но у меня не было такой власти. Я растерялась, совершенно не готовая к такому повороту событий.

Вдруг Трофим Петрович снова закашлялся, и на сей раз кашель не прошёл сам собой. Я не выдержала и бросилась к нему, поднося стакан с водой к его рту. Он сделал два неуклюжих и жадных глотка и начал успокаиваться.

Я убрала стакан в сторону, но мужчина вдруг схватил меня за руку и сжал её своими пухлыми, отёкшими пальцами.

— Катюша, помоги мне! Я чувствую, что меня ждут муки ада! Спаси меня!

Я замерла, глядя на него с ужасом. Хотелось вырвать руку и сбежать, но огромным усилием воли я заставила себя успокоиться. Сейчас передо мной не безумец, а несчастная душа, которая в полном отчаянии, и я, прошедшая через смерть и воскресшая к новой жизни, должна быть сильнее собственных потрясений.

Я сжала его руку в ответ и максимально мягко произнесла:

— Трофим Петрович, вам нужно раскаяться во всём, о чём кричит ваша совесть. Это снимет груз с вашей души. Попробуйте, проверьте…

Лицо мужчины неожиданно посветлело, будто он услышал то, что должен был услышать, и он сипло произнёс:

— Прости, Катерина, за то, что выгнал тебя и оболгал… Я… боялся. Боялся быть осмеянным. К тому же я всегда знал, что ты не любила меня. Я видел в твоих глазах отвращение, и это ужасно меня злило. К тому же, моя мужская слабость вызывала во мне ужасный страх, что ты втайне насмехаешься надо мной и начнешь судачить обо мне с другими! Я был ужасно зол, что женился на красавице, а вынужден оставить ее девственной!!! Но… сейчас я понимаю, что был слишком жаден. Посчитал, что мои богатства заставят тебя хотя бы делать видимость того, что ты влюблена. Так поступали все мои любовницы прежде, а ты… не стала так делать. Поэтому я решил тебя наказать… Прости меня! Прости…

Я сглотнула. Признание Трофима Петровича потрясло меня до глубины души, и я не сразу нашла, что ответить. Боже, значит Катерина ни в чем не виновата!!! Они с Трофим Петровичем даже не спали вместе!!! Но от кого же тогда ребенок???

Однако сейчас нужно что-то ответить этому умирающему человеку, а обо всем остальном я подумаю позже. Скрепилась, взяла себя в руки.

— Я прощаю вас, — сказала тихо и максимально спокойно, чувствуя, как сердце всё сильнее колотится в груди. — Прощаю и надеюсь, что Господь тоже простит вас, если ваше раскаяние искренне!

Трофим Петрович судорожно выдохнул и закрыл глаза, и мне показалось, что на его лице впервые за долгое время разгладились морщины страха и боли.

— Но это еще не всё… - прошептал он, вновь приоткрывая веки. – Это только начало…

Глава 51. Непростое решение принято...

Меня потряхивало. Я сидела на диванчике в холле, когда Тимоша подбежал ко мне, прижался к груди, обхватил меня всем телом и тихо заплакал.

— Давайте уедем отсюда, — всхлипнул он, — мне здесь не нравится! Я боюсь, что господин… прикажет избить меня или вас! Пожалуйста, госпожа, прошу вас!

Я приобняла ребёнка, чувствуя, как накатывает дурнота. Слишком непросто мне дались некоторые решения, слишком непросто. Но иногда нужно думать не только о себе… Трофим Петрович, которого я оставила ещё полчаса назад, подробно рассказал мне историю о его связи с матерью Тимоши.

Это была обычная служанка — юная, нежная, робкая, с огромными печальными глазами и тихим голосом, который боялся лишний раз прозвучать в присутствии хозяина. Звали её Анисьей, и появилась она в поместье совсем девчонкой, лет восемнадцати, после того как её прежние господа разорились и распустили дворню. Трофим Петрович, тогда ещё полный сил и здоровья, сразу приметил её среди прочих — слишком уж она была хороша собой, свежа, словно утренний цветок. Он не стал долго ждать и вскоре сделал её своей любовницей. Анисья не противилась, смиренно принимала всё, что ей выпадало, и Трофим Петрович был ею полностью удовлетворён — она не перечила, не требовала лишнего, не строила козней, как другие. Он даже начал поговаривать о том, чтобы сделать её постоянной фавориткой, но всему помешала другая служанка — та, что была его любимицей до Анисьи. Прежнюю зазнобу звали Матрёной.

Матрёна, узнав, что хозяин охладел к ней и теперь всё внимание достаётся новой сопернице, воспылала жгучей ревностью и решила отомстить. Она подсыпала яд в кувшин с напитком, которым угощались Трофим Петрович и Анисья после ужина. К счастью, девушка заметила странный привкус и выпила всего несколько глотков, но и этого хватило, чтобы вызвать сильнейшее отравление. Анисья пролежала в горячке почти две недели, и лекарь тогда сказал, что она едва не потеряла ребёнка — оказалось, что она уже была беременна, хотя сама ещё не знала об этом. Ребёнок в утробе каким-то чудом выжил, но вот здоровье самой Анисьи было подорвано навсегда.

А у Трофима Петровича после того отравления начались серьёзные проблемы с мужским здоровьем — сначала незначительные, потом всё хуже и хуже. Он пришёл в ярость, когда понял, что уже никогда не будет прежним. Матрёну, разумеется, нашли — она пыталась сбежать, но её поймали в соседнем городе. Трофим Петрович приказал забить её палками до смерти, и прислуга долго потом шепталась о том, как это было жестоко. Но здоровье ему это не вернуло, и с каждым днем ему становилось только хуже.

Вскоре Анисья родила ребёнка — мальчика, и когда Трофим Петрович увидел, что младенец родился больным (у него была искривлена спина и одно плечо выше другого), он пришёл в неописуемую ярость. Здорового бастарда он, возможно, ещё стерпел бы и даже решился бы воспитать, но больной был ему не нужен. Первым его желанием было вышвырнуть и мать, и ребёнка за ворота, но он почему-то передумал. Возможно, сказались старые чувства к Анисье, а может, он просто не хотел лишнего шума.

Вместо этого мужчина просто перестал обращать на них внимание. Вычеркнул из своей жизни, будто они были не людьми, а надоевшими насекомыми, которых не замечаешь, пока они не попадаются на глаза. Анисья получила отдельную каморку где-то на задворках поместья и скудное пропитание. То ли от печали, то ли прежнего отравления, но она начала медленно угасать, как потерявшая вкус к жизни, а через некоторое время и вовсе умерла. Мальчик же рос сам по себе, как беспризорник — никто за ним толком не смотрел, не учил, не заботился. Когда Тимоша случайно попадался Трофиму Петровичу на пути, тот гневался — мальчишка напоминал ему о его собственной слабости, о том, что он уже не тот мужчина, каким был прежде. Пару раз ребёнку даже досталось ни за что просто потому, что хозяин был не в духе.

А потом Трофим Петрович увидел её — Катерину Павловну, дочь обедневшего поручика Ржевского, и воспылал к ней страстью, надеясь, что с молодой красивой женой к нему вернётся былое мужское здоровье. Он выкупил долги её отца, а после его смерти потребовал от девушки либо расплатиться, либо стать его женой. Она выбрала замужество, но чуда не произошло — здоровье не вернулось, и с каждым месяцем Трофим Петрович становился всё более раздражительным и жестоким.

…Я вздрогнула, выныривая из тяжелых воспоминаний, а потом выдохнула и отстранила от себя мальчика, заглядывая ему в лицо. В глазах Тимоши стояли слёзы, и я поняла, что он ждал от меня какого-то ответа — то ли согласия уехать, то ли просто слова, которое успокоит его израненную душу.

— Послушай, — начала я осторожно, — в первую очередь ничего не бойся. Здесь тебя и меня никто не тронет, обещаю! Прошлое никогда не вернётся, поверь мне, но в нашей с тобой жизни назрели перемены. Мы… скорее всего останемся в этом доме, и тебя признают сыном хозяина. А я… я останусь здесь как твоя мать. Всё будет хорошо!

Глаза Тимоши широко распахнулись. Он уставился на меня, затаив дыхание.

— Останемся здесь? — проговорил наконец ошеломлённо. — Но разве хозяин позволит?

— Позволит, — я заставила себя улыбнуться и снова обняла его. — Всё будет хорошо, можешь мне верить…

А мысли снова перенесли меня в комнату Трофима Петровича, воспроизводя то, что случилось полчаса назад.

— У меня есть предложение, которое поможет вам, — сказал он тогда уже из последних сил. — Я призна́ю Тимошу своим сыном, и он унаследует всё моё богатство и земли, мой титул и это поместье. Я всё ему отдам, но с условием.

— Каким? — я страшно напряглась.

— С условием, что вы станете ему матерью — по-настоящему. Прошу вас снова вступить со мной в брак и остаться с мальчиком здесь. Когда я умру, вы станете хозяйкой и воспитаете из моего сына достойного человека. Соглашайтесь — только так я смогу умереть спокойно…

Я смотрела на Трофима Петровича в ужасе. Снова стать его женой? Это казалось невыполнимым, но… мужчина говорил справедливо. Если он признает Тимошу наследником, то мальчику придётся остаться здесь. И кто присмотрит за ним, кто воспитает его, кто станет для него опорой? Только я могу это сделать. Но не быть же мне гувернанткой! Я ему мать, хоть и не родная.

В этот момент ребёнок толкнулся в животе, а я вздрогнула. Трофим Петрович не знает о том, что я беременна, и говорить ему об этом я не хочу. Претендовать на его богатства я не собираюсь, хотя он упомянул, что перепишет на меня небольшой надел земли, поэтому отчитываться не стану. Однако, как же страшно! Но разве я могу отнять у Тимоши такую возможность только из-за опасений? Нет, не отниму…

А перед глазами почему-то всплыл образ Евгения Петровича… Что он подумает обо мне, когда узнает? Впрочем, какая разница, что именно он скажет? Мы чужие друг другу, и он крепко презирает меня… Я не должна думать о себе, я должна подумать о детях!!!

Поспешно был вызван законник, который за десять минут составил бумаги, и мы с Трофимом Петровичем поставили свои подписи, заново скрепляя брак. А прямо сейчас законник оформлял признание Тимоши его сыном и завещание, в котором делал его наследником всего своего состояния. Евгению Петровичу причиталась некоторая часть, и она была внушительной, но остальным должен был владеть только Тимоша.

Дело сделано. По документам я снова госпожа этого дома. И теперь должна остаться здесь.

Но больше всего меня пугала встреча с деверем.

Входная дверь резко открылась, и на пороге показался Евгений Петрович — бледный, измученный, не спавший, похоже, несколько ночей.

Я знаю, что он с самого утра уезжал в город. И хорошо, что уезжал — в его присутствии я не смогла бы согласиться на предложение Трофима Петровича. Но теперь он здесь, и мне придётся встретиться с ним лицом к лицу…

Глава 52. Ярость и бессилие...

Я обомлела, не смогла сдержать чувств, но тщательно скрыла их под маской невозмутимости. Евгений Петрович изменился в лице, когда увидел меня, потом перевёл взгляд на Тимошу и нахмурился.

— Что вы здесь делаете? — шагнул вперёд, весь такой грозный и отчего-то взволнованный, будто предчувствующий дурные новости.

Я задрала подбородок повыше, пытаясь защититься от бури, которая наверняка грядёт.

— Отныне, — начала я, не собираясь ходить вокруг да около, — мы с Тимошей будем жить здесь!

— То есть как это? — Евгений Петрович помрачнел и сделал ещё один шаг. — С чего вдруг вы решили вернуться?

О, как он был зол сейчас, будто я его предала! Как заходили желваки на скулах, как заблестели глаза — угрожающе, жёстко…

А я не стала отмалчиваться:

— С этого момента Тимоша — признанный сын Трофима Петровича, а я… снова его жена!

Я сказала это с вызовом, понимая, что после такого заявления Евгений Петрович возненавидит меня всеми фибрами души. И это случилось: я ещё никогда не видела в глазах человека столько тьмы! Она наползла, как грозовая туча, в глубине зрачков полыхнули молнии, руки Евгения Петровича сжались в кулаки.

— О чём вы говорите? — процедил он сквозь зубы. — Вы не можете стать его женой по одной только прихоти! Такие вещи не делаются так быстро!

Я постаралась как можно более беспечно пожать плечами.

— При желании достаточно вызвать законника на дом…

— При желании? — гаркнул Евгений Петрович яростно, перебивая меня. — Значит, всё это время вы лелеяли желание вернуться к моему брату? А строили из себя невинную овечку, которую нелепым образом оболгали! — он бушевал, как ураган, и на мгновение мне стало даже страшно. Казалось, в запале неконтролируемой ярости Евгений Петрович может и пристукнуть меня одной левой.

Но передо мной выскочил Тимоша и заорал:

— Не смейте кричать на госпожу! Не смейте угрожать ей! Я… я… я не дам её в обиду! Теперь она моя мама!

Он раскраснелся, тяжело дыша, и я испугалась за его здоровье.

— Прекратите орать, как свинья недорезанная! — гаркнула я в ответ, и взгляд мой на Евгения Петровича стал убийственным. — Пугаете ребёнка! И вообще… почему я должна перед вами отчитываться? Все свои вопросы я порешаю сама без вашего вмешательства!

Мужчина сопел, как разъярённый бык, ноздри его раздувались, на шее вздулись вены. Он несколько мгновений сверлил меня убийственным взглядом, а потом зарычал, как зверь, и, промчавшись мимо нас, устремился в ту сторону, где располагалась спальня Трофима Петровича.

Я выдохнула и тут же развернула к себе мальчика.

— Не бойся, — проговорила я, пытаясь казаться спокойной и расслабленной. — Евгений Петрович просто сильно удивлён. Он не ожидал, да и… — я осеклась, не зная, как правильно подобрать слова. — В общем… он успокоится и смирится. Вот увидишь! Всё будет хорошо!

И в моём голосе было гораздо больше уверенности, чем я чувствовала на самом деле.

Евгений Петрович был сам не свой. Изнутри жгло что-то горячее, болезненно невыносимое, и только одна мысль пульсировала в разуме: теперь она принадлежит другому!!!

Катерина Павловна снова его обманула. Она снова вывела его из себя, вывернула его нутро наизнанку, заставила чувствовать себя так ужасно! Жена брата? Она снова согласилась выйти за него замуж! Как? Зачем? Почему? И вообще, как такое могло произойти?

Он был раздавлен, сокрушён, просто уничтожен. Было так больно, словно его грудь клеймили раскалённым железом.

— Обманщица, вертихвостка! — цедил он сквозь зубы, шагая по коридору широким шагом. — Всё-таки добилась своего!

Так чего же она добивалась на самом деле?

В голове была каша. Он вообще не мог понять её мотивов и совершенно запутался.

Если брат выгнал её без причины, если она действительно не была виновна в измене, то откуда беременность? А может быть, всё-таки измена была, а она как-то выкрутилась? Проклятье, ничего не понятно!!!

Но ясно одно: сейчас, когда брат слаб, когда он одной ногой в могиле, она вернулась, чтобы претендовать на роль хозяйки! А это уже о многом говорит…

Да, всё выглядит именно так. Это её козни. Это её распутство, злой умысел!

Боже, как он вообще мог влюбиться в такую лисицу? Да, он влюблён, влюблён по уши!!! Всё сердце ему истерзала…

Он сбежал от разговора с ней в холле, потому что больше не мог на неё смотреть. А всё потому, что выглядела Катерина такой искренней, такой чистосердечной, такой невинной!

Но он не станет ей верить.

Нужно срочно поговорить с братом. Он не может пустить всё на самотёк.

Евгений Петрович ворвался в комнату к Трофиму в тот момент, когда из неё пытался выйти законник. Они едва не столкнулись лбами. Старик отшатнулся, с испугом глядя на раскрасневшегося и взъерошенного молодого человека.

— Ах, Евгений Петрович! — законник тут же узнал его и слегка поклонился. — Я уже ухожу.

— Подождите! — молодой человек схватил старика за руку и не позволил выйти. — Что происходит? Немедленно рассказывайте!

Старик выдохнул, чувствуя себя крайне неуютно под взглядом этого разъярённого человека. Он вкратце рассказал о замысле Трофима Петровича. Услышав, что мальчишка действительно стал признанным и единственным сыном брата, а также о том, что Трофим Петрович всё же заключил повторный брак с Катериной Павловной, Евгений Петрович почувствовал абсолютное опустошение.

— Я требую аннулировать этот брак! — произнёс он, но голос его прозвучал как-то жалко и бессильно.

Потому что он знал: ничего уже не изменишь. Трофим был таким же упрямым ослом, как и он сам, и если что-то вбил себе в голову, то никто обратно выбить это не сможет. Законник лишь беспомощно пожал плечами, и Евгений Петрович, пошатываясь, отошёл от него, понимая, что разговаривать нужно только с братом.

Трофим Петрович лежал в кровати с закрытыми глазами. Ему было трудно дышать, он дико устал. Мужчина буквально спал и где-то только на периферии чувств слышал голоса.

— Брат, как ты мог? Зачем? Почему? — Евгений Петрович даже не надеялся на ответ, но Трофим Петрович с огромным усилием открыл глаза.

— Я хотел поступить правильно, — с трудом произнёс он. — Я хотел искупить свою вину. Я же говорил тебе, что виноват…

Евгений Петрович хотел воскликнуть, что Катерина беременна от кого-то другого, но почему-то не смог этого сказать. Вот не смог — и всё тут! Будто совесть не позволила. Что за странность? Какая ещё совесть? Почему он должен хранить в тайне этот постыдный секрет столь коварной женщины?

Но внутри происходило что-то странное. Он как будто не мог говорить о ней гадости, хотя ещё минуту назад собирался сделать это красочно, ярко и смачно. Евгений Петрович замолчал, стушевался, ощутил себя полным дураком и каким-то безвольным рабом этой женщины.

«Она меня околдовала, — с отчаянием подумал Евгений Петрович. — Она действительно нечто…»

— Послушай, Женя, — с трудом пробормотал Трофим. — Я наконец-то чувствую облегчение. Впервые за долгое время мне на душе очень легко. И не надо говорить мне, что я дурак и поступил как-то неправильно. Знаешь, когда ты уже не веришь ни во что, когда твоё тело превратилось в развалину, ты наконец-то начинаешь думать о своей душе. И знаешь что? Я этот внутренний покой ни на что не променяю, слышишь меня? Прошу тебя, не отнимай его!

Когда Евгений Петрович услышал эти жалобные слова, когда смысл их дошёл до его сознания, внутри всё окончательно рухнуло. Потому что понял: он ни за что не позволит брату лишиться этого покоя, чем бы он ни был вызван — ложью, притворством, чужим коварством, хитросплетёнными интригами или ещё чем-либо. Если Трофиму от этого лучше, то пусть будет так.

Евгений Петрович опустил голову, чувствуя, что она вот-вот расколется на части из-за напряжения, стресса и боли.

— Хорошо, пусть будет так, как ты хочешь, — прошептал он одними губами.

Трофим Петрович слегка улыбнулся и закрыл глаза.

— Спасибо, — ответил он.

И это были последние слова, которые он смог сказать в этом мире. Ночью его не стало…

Подарок – промо на роман «Убогая жена. Доктор-попаданка разберется…»: ypQ_wixP

Глава 53. Буря внутри...

Похороны были назначены уже на следующий день, а всё потому, что слуги всю ночь готовились к этому печальному событию. Мы с Тимошей спали в одной комнате, и всю ночь мальчик метался, ему снились кошмары, в которых он испытывал издевательства то от Трофима Петровича, то от его брата, а я всё время держала его за руку и шептала сквозь сон: не бойся, малыш, у тебя всё будет хорошо, мама рядом…

В итоге я не спала совершенно, и с утра чувствовала себя настолько разбитой, что ощущала душу эмоционально выпотрошенной. Я уже не чувствовала ни страха, ни волнения, ни замирания сердца при воспоминании о ледяном, яростном взгляде Евгения Петровича.

Но когда мысли начали возвращаться к последнему разговору с Трофимом, я будто очнулась. Боже, он мёртв! Его уже нет на земле живых!

Само осознание того, что ещё вчера человек дышал, говорил, что-то думал, принимал решения, а сегодня его уже нет — это вселяло какой-то невольный трепет, ощущение быстротечности и ненадёжности существования, страх. Хотя… я ведь тоже прошла через смерть, через воскрешение к новой жизни. Я знаю, как это — умирать…

Евгений Петрович выглядел невозмутимым. Он стоял у ямы в первом ряду и, казалось, был совершенно спокоен, и только дикая бледность выдавала его истинное состояние. Странно, но меня его невозмутимостью было не обмануть. Я словно видела, что творится у него в душе, словно точно знала, какие чувства рвут на части его сердце — боль, отчаяние, осознание глубокой потери. И мне стало его жаль, хотя я всеми силами подавляла в себе эту слабость.

Я отвернулась, чтобы не смотреть более, и обвела взглядом толпу нервничающих и мрачных слуг. Никто не плакал и не рыдал, все казались окаменевшими, кроме… одной особы.

Рядом с Евгением Петровичем стояла одна высокая разбитная барышня — красивая, грудастая, с толстой русой косой. Вместо того чтобы оплакивать покойника, она бросала на молодого человека странные взгляды, совершенно далекие от приличия и благоразумия. Было очевидно, что она строит на аристократа планы и ничуть этого не скрывает…

Мне стало вдруг тошно, противно, девица вдруг показалась отталкивающей и наглой, и резко закружилась голова, ноги ослабели, в голове загудело, и я мгновенно провалилась в какую-то вязкую, тяжёлую тьму…

Евгений Петрович нёс Катерину Павловну на руках с поспешностью человека, умирающего от беспокойства. Она упала в обморок прямо в разгар похорон, и хорошо, что стоящие рядом служанки успели её подхватить. Он мог бы приказать кому-то отнести её в дом, но… не смог. Не смог доверить её никому другому, будто эта женщина была драгоценным сосудом, который мог разбиться при неправильном обращении.

А как же последнее прощание с братом? Как же последний взгляд на крышку закрываемого гроба? На самом деле Евгений Петрович уже попрощался с ним прошлым вечером, уже пережил все виды боли и отчаяния, поэтому теперь не видел в этом бездыханном теле настоящего Трофима.

Хотя сердце его по-прежнему рыдало. Он чувствовал себя таким одиноким сейчас. Как никогда.

Спешил вперёд по ухабистой, истоптанной повозками дороге, туда, где виднелось братово поместье, нёс хрупкую ношу и… ощущал себя очень странно. Будто, прижимая Катерину Павловну к себе, начинал чувствовать себя легче, словно заново обретал смысл жизни, хотя при чём тут она — к его-то жизни? Но чувства жили своей жизнью, наполняя его измученную душу чем-то неведомым, мягким, исполненным нежности…

Боже, что за чушь? — вмешивался разум и пытался убедить Евгения Петровича в безумии этих неадекватных ощущений, но убеждения не выходило.

Наконец он достиг поместья, с лёгкостью поднялся по лестнице на второй этаж, где в прошлом была комната Катерины Павловны, ногой открыл незапертую дверь и осторожно опустил молодую женщину на кровать. Позади остановилась перепуганная служанка, оставленная в поместье для поддержания порядка, и Евгений Петрович потребовал тряпицу, смоченную холодной водой. Когда служанка принесла, он решил было сам промокнуть Катерине Павловне лицо, чтобы она пришла в себя, но… стушевался и сунул миску с водой служанке.

— Займитесь госпожой, — буркнул он и поспешно вышел из комнаты, остановившись посреди коридора.

Что теперь делать? Как жить? Забрать причитающееся ему наследство и навсегда покинуть этот дом? Забыть о Катерине Павловне, уважив последнюю волю покойного брата? Просто вычеркнуть её из головы и продолжить заниматься своим делом? Да, нужно так и поступить… И плевать на все сожаления или подозрения! Прекратить отчаянно злиться от мыслей о том, кто на самом деле отец её ребёнка, не пытаться больше встречаться с ней и просто забыть. Забыть!

Да, он так и поступит! — решил Евгений Петрович, но как же это было наивно с его стороны. Стоило ему представить, что он больше никогда не увидит её — ни в коридорах Гостиного двора, ни в этом доме, нигде, — как внутри всё начинало сжиматься и ныть от глухой, безысходной тоски.

Боже, она действительно его околдовала!

Молодой человек стоял, привалившись плечом к холодной стене, и слушал, как за дверью возится служанка, как тихо поскрипывает кровать, как где-то вдалеке лают собаки. В доме стало тихо, как в склепе, словно вместе с Трофимом из него ушла сама жизнь.

Евгений Петрович провёл рукой по лицу, чувствуя дрожь в пальцах, и медленно побрёл к лестнице, понимая, что с каждой секундой решение кажется ему всё более правильным и всё более невыносимым. Он уедет. Он обязательно уедет.

Просто… не сегодня.

Глава 54. В роли хозяйки...

Я очнулась от прикосновения чего-то холодного к лицу, и это было так неприятно, что я попыталась отвернуться, а затем с трудом приоткрыла веки.

— Госпожа! — рядом раздался радостный голос незнакомой служанки. — Слава Богу, вы очнулись!

Очнулась? Стоп! Я что… была без сознания? Тут же вспомнилось произошедшее — похороны, дурнота, головокружение… Я упала? О Боже!

— Ребёнок? — прохрипела я, хватаясь за живот. — Он в порядке?

— Что? — стушевалась служанка. — Какой ребёнок?

Малыш был в порядке — я чувствовала это по привычному, успокаивающему шевелению внутри, — и облегчённо выдохнула. Слава Богу, при падении ничего дурного не случилось. Видимо, меня кто-то подхватил? Осмотревшись, я узнала комнату, в которой ночевала сегодня ночью.

— Кто меня сюда принёс? — спросила у служанки, и та, всё ещё ошеломлённая чем-то, с лёгкой запинкой произнесла:

— Это… это господин Евгений Петрович. Он принёс вас на руках, уложил в кровать и велел мне протирать вам лицо влажной тряпкой. Ушёл полчаса назад, а вы только-только пришли в себя…

Я замерла. Евгений Петрович лично принёс меня сюда? Сердце предательски ускорило бег, напоминая о том, что с этим человеком у меня всё сложно. Что как ни пытаюсь я подавить свои чувства к нему, выходит это весьма посредственно.

Боже, вот уж наследство так наследство от бывшей хозяйки тела досталось! Хотя… положа руку на сердце, я не могу утверждать, что эти чувства принадлежат только ей… Блин, кажется, и сама… того… влюблена, и это очень скверно!

Кряхтя, я присела, и живот мгновенно очертился под платьем — скрывать его уже не было никакого смысла. Я заметила ошеломлённый взгляд служанки и запоздало поняла, что о моей беременности теперь будут судачить всё кому не лень.

Выдохнула.

Ладно уж, всё равно уже трудно скрывать, срок большой, так что… чему быть, того не миновать.

— А где сейчас Евгений Петрович? — уточнила я. — И пришёл ли со мной Тимофей?

Служанка пожала плечами.

— Господин, наверное, поспешил обратно на похороны, а юный господин с вами не приходил…

Ладно, подумала я, нужно настраиваться на новый лад. С этого дня я здесь хозяйка, и волей-неволей должна взять всё в свои руки. Слуги должны ощутить мою власть, иначе они перестанут меня слушаться. Я постаралась сделать лицо наиболее спокойным и произнесла:

— Скажи, обеденные столы готовы?

— Да, госпожа, обед будет по расписанию… — начала служанка, но я прервала её:

— Я имею в виду… обед по поводу похорон. Он готов? Столы для слуг должны быть накрыты на заднем дворе. Если не хватит стульев, берите из столовой или соорудите лавки…

— Но госпожа! — воскликнула девушка. — Зачем кормить слуг? У нас так никогда не делают!

— Теперь будут! — властно произнесла я. — Пусть каждый покушает в память о Трофиме Петровиче и помянет его добрым словом.

Служанка ушла готовиться к исполнению моего приказа, а я откинулась на подушки. Никогда ещё не управляла стольким количеством народа, но ничего, всему можно научиться. Я создам в этом поместье такой авторитет, что никто не посмеет ослушаться меня, и Тимоша будет расти в атмосфере порядка и устройства. А когда родится его сводный брат или сестра, мы станем ещё более дружной семьёй!

Я взбодрилась, но очень не вовремя в разуме всплыл образ Евгения Петровича, как бы говорящий мне: «А я? Какое место в этой семье ты отвела мне?»

Я недовольно поджала губы и прошептала невидимому фантому:

— Это твой собственный выбор. Если захочешь, будешь любящим дядей, хотя с не меньшей вероятностью можешь стать лютым врагом! Боже, Евгений Петрович, я так надеюсь, что наши пути разойдутся, иначе… иначе ты сведёшь меня с ума!

Слуги пировали на заднем дворе — всё ещё мрачные, подавленные, но понемногу успокаивающиеся. Я с довольством разглядывала их из окна: так как никто не ожидал подобного, многие, я уверена, почувствовали удовлетворение, а значит, должны были расположиться ко мне. Да и Трофима Петровича лишний раз добрым словом помянут.

Тимоша так устал, что ушёл спать, хотя сейчас был только обед. Я приставила к нему юную служанку — девушку лет пятнадцати, очень исполнительную и весьма мне понравившуюся, да и Тимоша отреагировал на неё благосклонно. Теперь я была в некоторой степени за него спокойна.

Мне отчаянно не хватало рядом Марьи и Афанасия, но я не спешила звать их к себе — боялась нарушить привычную и размеренную жизнь этой супружеской пары, если позову их на работу в поместье, так что этот вопрос отложила на потом.

Евгений Петрович на обед остался. Слуги накрыли стол в столовой, а я… подрагивала от волнения. Что он скажет? Как посмотрит? Сколько ненависти или гнева я прочту в его глазах? Впрочем, мне нужно забыть о нём и перестать волноваться по поводу его мнения.

Я так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как ко мне подошли.

— Госпожа, — очередная служанка позвала меня, — обед готов, Евгений Петрович ожидает вас.

Сердце ёкнуло в груди, я сжала кулаки. Хватит робеть! Пора прекращать со всей этой любовью! Пообедаем — и дай Бог разбежимся навсегда…

Глава 55. Диалог за столом...

Евгений Петрович выглядел… равнодушным. Настолько равнодушным, что взгляд, брошенный на меня, был мимолётным и холодным, словно я была не более чем частью мебели, случайно оказавшейся в его поле зрения. Меня это задело — снова, — и я опять разозлилась на саму себя за то, что всё равно подсознательно жду от него человечности. Жду, что он сделает шаг вперёд, что захочет хоть немного поговорить по душам, в конце концов спросит, почему я здесь! Но он не спрашивал. Совсем…

Мне пришлось также нацепить на себя маску безразличия и присесть на стул.

Тимошу не привели — я распорядилась, чтобы его покормили в комнате. Ему ещё рано появляться за общим столом, пусть привыкает, осваивается, расслабится хоть немного и ощутит себя господином, а не дворовым мальчишкой. А ещё ему не стоит лишний раз встречаться с Евгением Петровичем — только огорчится и потеряет покой.

Мы сидели друг напротив друга за огромным столом, накрытым на два прибора, и тишина между нами была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Я не знала, с чего начать, да и не хотела начинать первой. Пусть сам проявит инициативу, если ему есть что сказать. Но он молчал, лишь изредка подносил ко рту ложку и жевал медленно, безо всякого аппетита, будто выполнял неприятную, но необходимую обязанность.

Я тоже ела — вернее, делала вид, что ем, потому что кусок в горло не лез. Внутри всё кипело от обиды и разочарования, но я заставляла себя сохранять внешнее спокойствие, понимая, что любая эмоция станет поводом для насмешки или ещё более холодного отстранения.

Однако я всё равно не выдержала.

— Вы позвали меня вместе отобедать только для того, чтобы помолчать? Вам дейсвительно нечего мне сказать? — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, а сама тут же мысленно схватилась за голову: что я творю???

Евгений Петрович поднял на меня глаза — равнодушные, почти скучающие.

— А какой смысл в разговорах? — ответил он, и в голосе его не было ни гнева, ни боли, только усталое безразличие. — Вы уже сделали свой выбор. Мне остаётся только принять его…

Я хотела возразить, что теперь мы снова родственники, и можно хотя бы попытаться наладить отношения – ради обычной человечности, но… рта даже не открыла. А всё потому, что Евгений Петрович смотрел на меня так, будто я была для него пустым местом, и это было невыносимо больно.

Мое сердце по-прежнему жгуче болит… о нём.

Захотелось взреветь раненой волчицей, но я сдержалась. Скоро он уйдёт, скоро сгинет с глаз долой, и я успокоюсь, а потом заживу другой жизнью. У меня будет малыш, мы будем обеспечены. Всё-таки попробую позвать к себе Марью и Афанасия — моих родных, любимых людей, сделаю их управляющими, буду замечательно платить…

— Это поместье дорого для меня… — заговорил Евгений Петрович, неожиданно прерывая мои отчаянные мечты. — И у меня есть к вам предложение.

Я вздрогнула и настороженно подняла на него глаза.

— О чём вы? — уточнила холодно.

Деверь слегка наклонился вперёд, отложив приборы. Мне это движение не понравилось — я отчего-то почувствовала себя незащищённой.

— Продайте мне это поместье! — заявил он. — Я хорошо заплачу…

Несколько мгновений я недоумённо пялилась ему в лицо, а потом с возмущением выдохнула:

— Вам настолько неприятен тот факт, что я нахожусь в этом доме? — улыбка у меня вышла горькой и презрительной. — Хотите избавиться от меня за любые деньги…

Евгений Петрович помрачнел.

— Я не это имел в виду… — начал он, но я прервала его.

— Мой ответ — нет! — голос прозвучал жёстко. — Это поместье принадлежит Тимоше раз и навсегда. Он ваш племянник, имейте совесть!

Евгений Петрович скривился.

— Я ведь ничего не отнимаю, на полученные деньги вы можете купить что-то другое…

— А зачем нам это? — я откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Зачем нам ввязываться в эту сомнительную сделку, если мы можем прекрасно прожить и здесь? Тимоша вырос в этом доме, он для него родной. Так что…

— Тогда я тоже останусь здесь! — неожиданно заявил Евгений Петрович, резко выпрямляя спину и смотря на меня с вызовом. — Я тоже здесь вырос, это тоже мой дом. Поэтому я не уеду.

Я опешила, а потом начала злиться.

— У вас нет на это никаких прав…

— А вот и есть, — улыбка Евгения Петровича вышла кривой, почти злой. — По завещанию брата мне причитается не только солидная сумма денег, но и право пожизненного проживания в родовом поместье. Трофим специально включил этот пункт, когда узнал о своей болезни — чтобы я мог в любой момент вернуться сюда, если захочу. Так что, как видите, юридически я имею полное право остаться. И я останусь.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове лихорадочно крутились мысли, но ни одна не складывалась в достойный ответ. Он обыграл меня. Он с самого начала знал, что может остаться, но предложил продажу, чтобы заставить меня колебаться, чтобы показать, кто здесь действительно хозяин положения.

— Вы… вы специально это сделали? — выдавила наконец из себя.

— Что именно? — он приподнял бровь с таким невинным видом, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Предложил сделку? Или напомнил о своих правах? Катерина Павловна, я всего лишь хочу жить в доме, где прошло моё детство. Не более того.

— Не более того? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает злость. — Вы остаётесь здесь, чтобы мучить меня и ребенка? Упрекать, напоминать об истинным происхождении и так далее?

Евгений Петрович стал еще мрачнее, в его глазах вспыхнул яркий гнев.

— Если вы чувствуете себя ущемлённой, это ваши трудности, — он пожал плечами и взялся за приборы, продолжая прерванный обед. — Я здесь не для того, чтобы портить вам жизнь. Я здесь, потому что имею на это право. И вам придётся с этим смириться…

Глава 56. Волнение Евгения Петровича...

На самом деле Евгений Петрович совсем не собирался оставаться в этом поместье. Ему даже в голову подобное не приходило. Более того, он мечтал поскорее отсюда уехать, как только успокоится после похорон. Но когда Катерина Павловна — холодная, отстранённая и безумно красивая — появилась в столовой, что-то с ним произошло.

Он невольно опустил взгляд и оглядел её выпирающий живот, который она уже никоим образом не скрывала, даже будто намеренно положила на него руки, чтобы очертить округлившуюся фигуру. Изнутри поднялся прежний гнев, который мужчина скрыл за маской безразличия. Гнев от того, что она кому-то себя отдала, что с кем-то потеряла невинность, что оказалась не такой чистой, какой хотелось бы ему её видеть. Гнев, ярость, бунт — всё это бурлило внутри, заставляя выдумывать самые настоящие глупости.

И эта глупость всё-таки вырвалась наружу. Он заявил, что остаётся здесь жить. Когда она отказалась продать поместье — хотя на самом деле он не настолько и хотел его покупать, но чёрт дёрнул начать эту тему, — он вообще связался с каким-то безумием. Сказал, что не уедет. Сказал и очень слукавил, заявив, что по завещанию имеет на это полное право.

Да, брат прописал, что Евгений Петрович может вернуться в родовое гнездо, но там было оговорено условие: Катерина Павловна должна дать на это личное согласие. Но, похоже, она не читала этих документов. И, возможно, даже не станет читать, хотя кто его знает. Если прочтёт, он, конечно, попадёт впросак.

Ну и пусть. Куда уже хуже, чем сейчас?

А сердце бешено колотилось в груди. Он ругал себя, чувствовал себя полнейшим дураком, но с другой стороны… действительно решил не уезжать. Пока. Понаблюдать за ней, побыть рядом. Да и вообще, он сам не понимал, зачем ему это надо.

Напряжение за столом стало таким сильным, что он не выдержал и, не доев, быстро попрощался и ушёл. Евгений Петрович по привычке направился в кабинет, хотя, по факту, это помещение скоро нужно будет освободить — теперь оно принадлежало не ему. Но он всё равно сел в кресло, в котором любил сидеть брат, и долго смотрел перед собой, не понимая, во что превратилась его жизнь.

А может, всё-таки спросить её прямо, кто отец ребёнка? Может, выяснить и… и что? Что он сделает тогда? Набьёт ему морду? Заставит жениться на ней? Нет, нет, только не это!

От подобных мыслей Евгению Петровичу стало почти физически плохо. Так чего же он тогда хочет? Чувства рвались наружу, голова кружилась. Он словно заболел. И название этой болезни — Катерина Павловна…

Прошло несколько дней. Совместные приёмы пищи прекратились, просто потому что ни Евгений Петрович, ни Катерина Павловна не желали больше есть вместе. Молодой человек бродил по поместью, иногда бесцельно, покрикивал на слуг, если те вели себя неподобающе. Он постоянно ловил себя на том, что поглядывает на окна спальни новой хозяйки.

Пару раз встречался с Тимофеем в коридорах, но тот в ужасе убегал от него. Евгений Петрович чувствовал себя неуютно — неужели он настолько плох? Вроде бы никогда не обижал мальца. Может, всё-таки стоит наладить с ним контакт, раз уж он стал признанным племянником? Всё-таки из родственников фактически больше никого не осталось.

Совесть мучила Евгения Петровича всё сильнее. А потом, как-то поутру, он оказался свидетелем сцены, которая вызвала в нём очередную бурю эмоций.

Катерина Павловна с Тимошей вышли погулять по саду. Стояла отличная погода, светило солнце — фактически наступило лето. Женщина была одета в светлое платье до пят, а маленькая аккуратная шляпка венчала её голову. Ходила она уже тяжело, слегка переваливаясь с ноги на ногу, и это выглядело бы забавно, если бы не было так горько. Тимоша, радостный и счастливый, бегал вокруг молодой женщины и без спроса срывал цветы с клумбы, протягивая их ей. Она собирала букет. И выглядело это настолько мило, настолько жизнерадостно, что у Евгения Петровича невольно защемило сердце. Он совсем расклеился, но взгляда отвести не мог.

Когда букет был собран, Катерина Павловна поднесла его к лицу и с улыбкой вдохнула аромат. В чертах её отразилось блаженное выражение, и в этот момент в разуме Евгения Петровича вспыхнула яркая сцена из прошлого…

Это было в тот день, когда Евгений Петрович увидел Катерину Павловну впервые. Он ещё не знал, что это жена брата. Приехал в поместье к Трофиму Петровичу поговорить, шёл по аллее и вдруг заметил впереди молодую женщину, незнакомку. Она, как и сейчас, была одета в светлое платье, примерно в такой же шляпке, только была тоненькой, юной и совершенно неприлично красивой. Она срезала ножницами цветы и складывала из них букет.

Точно так же, как сейчас.

В тот миг Евгений Петрович замер и невольно залюбовался. Чисто эстетически Катерина Павловна была очень привлекательна, хоть красота у неё была не броской, а какой-то душевной, что ли. Это потом он начнёт испытывать к ней неприязнь и подозревать в меркантильности, обмане и порочности. А в тот миг он был восхищён.

Это воспоминание заставило Евгения Петровича вздрогнуть. Неужели с самого начала она нравилась ему, просто он задавил в себе все чувства? Впрочем, разве это важно? Разве это имеет значение?

Молодой человек собрался развернуться и уйти, чтобы не наблюдать больше за ней, не смотреть, не заставлять себя мучиться. Однако в тот же миг в его сознании вспыхнули ещё одни воспоминания — очень туманные, какие-то странные и безумно волнующие.

Волосы такого же цвета, как у неё, которые он перебирает пальцами с упоением. Гладкая кожа, которой он касается. Обнажённые плечи, тонкие изящные руки, небольшая, но безумно красивая грудь, к которой ему хочется прильнуть, из которой хочется испить, как из чаши с драгоценным напитком…

О Боже!

Евгений Петрович вздрогнул и застыл, непонимающе глядя перед собой. Что это такое? Что за фантазии? И откуда они взялись? Ничего подобного с ним не случалось. Это что-то из его порочных снов? Он тряхнул головой и поспешил прочь, чувствуя, что ещё немного — и ему понадобится помощь какого-нибудь доктора…

Глава 57. Позаботился...

Евгений Петрович не уезжал — действительно решил остаться в этом доме, а я злилась. Злилась, что он такой озлобленный, холодный и непримиримый и не желает оставить меня в покое. Однако какая-то часть меня… боялась, что он уедет, и именно это противоречие останавливало меня от разборок. Иной раз мне хотелось потребовать, чтобы он убрался прочь и не маячил перед глазами, постоянно своим присутствием пугая Тимошу. Но я быстро сдувалась, вспоминая, что это поместье всегда принадлежало семье Евгения Петровича, и изгонять из родового гнезда человека, недавно потерявшего брата, крайне жестоко.

Чтобы не свихнуться от всего этого, я начала вникать в дела поместья: поднимать бухгалтерские книги, проверять качество работы слуг. К моему удивлению, оказалось, что управляющий — Захар Ильич Кротов, мужчина лет пятидесяти с хитрым взглядом и вечно льстивой улыбкой — давненько подворовывает. Книги учёта, которые он мне предоставил с самоуверенным видом, открывали его преступления без труда, но он даже не боялся. Вскоре я поняла почему: мужчина посчитал, что я глупа и никогда в жизни не разберусь в этих запутанных записях. Наивный!

Когда через пару дней я вызвала его в кабинет — да, да, теперь в кабинете Трофима Петровича работала я, — управляющий вошёл с лёгкой усмешкой, но замер на пороге, стоило мне спокойно и чётко озвучить его махинации.

— Захар Ильич, — начала я, глядя ему прямо в глаза, — вы полагали, что я не замечу недостачи за последние три года? Или что не смогу сопоставить приходные и расходные книги?

Он побледнел, но ещё пытался держать лицо.

— Госпожа, вы, должно быть, ошибаетесь… Я всегда вёл дела честно, — залепетал он, отступая на шаг. — Может, вам кто-то нашептал? Или вы не так поняли записи…

— Не так поняла? — я раскрыла книгу и ткнула пальцем в столбцы с цифрами. — Вот здесь, видите? Приход из южных имений — три тысячи, а в расход заложено пять. Где ещё две тысячи? И такие расхождения почти в каждой странице. Вы хотите сказать, что это я ошиблась?

Кротов затравленно оглянулся на дверь, будто искал пути к отступлению.

— Госпожа, я… это всё ошибка учёта… Я всё исправлю…

— Исправите? — я повысила голос. — За три года вы украли не меньше тридцати тысяч, Захар Ильич. Это не ошибка учёта, это воровство. Я уже подсчитала, и мне ничего не стоит передать все бумаги в суд.

Управляющий побледнел окончательно, глаза лихорадочно забегали, а потом он вдруг рухнул на колени, выставив вперёд дрожащие руки.

— Госпожа, умоляю! Не губите! — запричитал мужчина, тяжело дыша. — Пожалейте старика! Я… я разберусь со всем этим, обещаю! Я найду причину столь грубых ошибок!!!

Он пополз ко мне, вцепился в подол моего платья и заскулил, как побитый пёс. Я отшатнулась, но он не отпускал, трясся, лопотал что-то о несчастной старости и пустых карманах.

В этот мгновение дверь без стука распахнулась, и на пороге появился Евгений Петрович.

Он впился в нас острым взглядом и буквально заскрежетал зубами, увидев Кротова на коленях и терзающим мою юбку. Глаза аристократа наполнились яростью. Он рванул вперёд, схватил управляющего за шиворот, одним рывком оторвал от меня и с силой ударил в лицо.

— Вы что творите?! — закричала я, вскакивая с места. Сердце бешено заколотилось в груди…

Евгений Петрович тяжело дышал, сжимая кулаки, и даже не смотрел на поверженного Кротова, который забился у стены.

— Что он делал? — прорычал молодой человек, поворачиваясь ко мне. — Как посмел прикоснуться к вам?

Я смотрела на Евгения Петровича, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувшего изумления. Он, который последние дни демонстрировал лишь холодное безразличие, сейчас будто стоял за меня горой…

— Успокойтесь, — наконец выдохнула я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. — Этот… Захар Ильич серьёзно провинился передо мной, да и перед вами тоже, но избиение — не выход. Он воровал из поместья три года, и я решила изобличить его…

Евгений Петрович медленно выдохнул, плечи его опустились, но взгляд остался колючим. Он перевёл глаза на Кротова, который, зажимая разбитый нос, заскулил что-то невнятное.

— Воровал, значит, — протянул жёстко. — Я так и знал, что ты, старый хрыч, нечист на руку. Выплатишь украденное или отправишься в тюрьму!

Управляющий забился в истерике, умоляя о снисхождении, бормоча, что у него нет таких денег, но Евгений Петрович уже не слушал. Он подхватил его за шиворот, рывком поставил на ноги и повел к выходу, не выпуская из рук.

Однако прежде, чем исчезнуть за дверью, молодой человек обернулся ко мне. Его лицо вдруг потеряло прежнюю жёсткость, став почти растерянным.

— Не волнуйтесь, — сказал он глухо. — Я разберусь с этим ворюгой. А вы… это… отдыхайте!

Евгений Петрович неожиданно смутился, опустил глаза и добавил, глядя куда-то в сторону:

— Вам нельзя волноваться, чтобы это не повредило ребёнку!

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, оставив меня стоять посреди кабинета с открытым ртом.

Что это было вообще? Он… позаботился обо мне и о ребенке???

Глава 58. Дорогие...

Однако в тот день были не только плохие новости, но и хорошие. Наконец-то приехали Марья и Афанасий. Я выбежала встречать их сама — точнее, доковыляла до двора и остановилась у ворот. Ворота открылись, и Афанасий заехал на своей телеге. Привратник посмотрел на него с презрением, но когда я кинулась обниматься то с одним, то с другим, у него вытянулось лицо.

— Дорогие, вы приехали! Спасибо!

Я прижималась к Марье, чуть не плача. Честно говоря, ужасно соскучилась. А она, разрумянившаяся и счастливая, прошептала мне в волосы:

— Госпожа, мы не бросим вас, мы без вас теперь никуда…

Я кивнула и больше ничего не смогла сказать.

Прибежал также и Тимоша. Важно поздоровался с Афанасием за руку, а подойдя к Марье, проказник, чинно поцеловал её руку, будто аристократку. Марья смутилась, рассмеялась и покраснела. Я же посмотрела на мальчишку с хитринкой. Репетирует, что ли? Ну молодец. Пусть вживается в свою новую роль.

Через полчаса мы втроем сидели в гостиной и пили чай. Афанасий всё время ёрзал на роскошном светлом диване и продолжал теребить в руках захудалую шляпу. Марья же с интересом разглядывала обстановку.

— Какое здесь всё богатое! Вы теперь будто княжна, — выдохнула она.

— Не думайте, что мне это нравится, — я покачала головой. — Я привыкла к более простой жизни, но ради Тимоши буду жить, как угодно.

Замолчала, собираясь с мыслями, а потом продолжила:

— Я хотела спросить, дорогие мои, не хотите ли вы пожить вместе со мной? Я понимаю, что у вас своя жизнь, хозяйство. Понимаю, что вы привыкли к другому, и вам может быть неуютно, но я бы дала вам всё необходимое для жизни: новую работу, новые возможности. Я ни в коем случае на вас не давлю, решайте сами. Просто знайте, что вы всегда будете для меня семьёй…

Марья и Афанасий переглянулись. Женщина опустила глаза, а мужчина выровнялся.

— Знаете что, госпожа, — начал он странным тоном, и я почувствовала огорчение. Кажется, они собираются отказаться. Что ж, это ожидаемо, но, честно говоря, мне стало очень больно. Просто потому, что я чувствую себя одинокой в этом доме. Быть госпожой, которую все побаиваются и неизвестно уважают или нет, оказалось сложно. — Мы действительно привыкли к простой крестьянской жизни, и нам действительно чуждо всё то, что вокруг, — Афанасий говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Но… мы долго с Марьей думали об этом и поняли, что не сможем оставить вас одну. Вы и Тимоша стали нашей семьёй. И нам теперь жизнь не мила вдали от вас. Так что, госпожа… - этот суровый мужчина вдруг мягко улыбнулся, - если вы не против, мы хотим остаться рядом с вами и помочь чем можем!

Честно говоря, я просто разрыдалась. Не особо склонная к сентиментальности, сейчас я рыдала, как малое дитя. Может, это беременность так повлияла, может, просто одиночество заело — я не знаю, но я бросилась на шею к ним обоим и ещё долгое время пыталась успокоиться. А Марья гладила меня по волосам и причитала: «Ну что же вы плачете, госпожа? Подумайте о ребёнке, вам нельзя волноваться», — а сама тоже всхлипывала и кусала губы.

Вот так я стала счастливой. Намного счастливее, чем была с утра. Теперь я не одна. Теперь мне будет с кем поговорить, потому что вокруг — только слуги, ребёнок и холодный, далёкий мужчина, который сердце моё только терзает, но никак не успокаивает…

— Как? Евгений Петрович живёт здесь? — Марья всплеснула руками.

Мы сидели в моей комнате, она проворно вязала шаль, заканчивая заказ, который я не успела выполнить из-за всей этой кутерьмы с переменой места жительства. Оказалось, Марья взяла все мои недоделанные заказы на себя. Баронесса тоже не сидела без дела — наняла ещё работниц, и последние пару недель Марья активно обучала их вязанию. Дело шло. Они с мужем поднакопили достаточно средств, чтобы переехать в более благоустроенный дом, и по факту зажили хорошо, так что могли и не приезжать ко мне, но всё же захотели помочь. Это трогало до слёз.

Я выдохнула.

— Да, Марьюшка, Евгений Петрович обосновался здесь, в этом доме, и я не имею права его выгнать.

— В качестве кого обосновался? — изумилась женщина. — Может быть, он хочет жениться на вас?

— Да ты что? — я посмотрела на неё возмущённо. — Он меня терпеть не может!

— Правда? — удивилась Марья. — А мне всё время казалось иначе, он ТАК на вас смотрел…

— Это в прошлом, — отмахнулась я и погрустнела. — Когда он узнал, что я беременна, всё сразу же закончилось.

Горечь, проскользнувшая в моём голосе, выдала все чувства. Марья отложила вязание и схватила меня за руку.

— Госпожа, не принимайте всё так близко к сердцу. Мужчины они такие… вспыльчивые. Вы даже не представляете, каким бывает Афанасий, когда что-то ему не по нутру. Но потом он отходит — и всё снова хорошо. Думаю, Евгений Петрович остался здесь, потому что любит вас, хоть и не может признаться. Аристократы — народ гордый, да и со дня смерти Трофима Петровича прошло слишком мало времени. Вы-то сейчас в трауре…

Я кивнула не из согласия с ее словами, а просто по инерции. Дома траур я не носила — здесь, в этом мире, такая традиция соблюдалась не слишком строго. Если выйду на люди, надо будет только чёрную брошь на грудь нацепить, этого знака будет достаточно. Да и сам траур длился недолго — месяца три, не больше. Другой мир, другие приличия.

Однако аргументы Марьи по поводу намерений Евгения Петровича я не приняла.

— Нет, Марьюшка, — мотнула головой. — Всё намного сложнее, чем кажется. Мужчины — собственники. Узнав, что я беременна непонятно от кого, Евгений Петрович возненавидел меня еще сильнее, чем раньше. А ещё он очень недоверчив. Если он и испытывал ко мне какие-то приятные чувства, то это было не более чем наваждение. Думаю, это наваждение давно прошло…

Но Марья лукаво улыбнулась:

— Вы такая наивная госпожа! – прошептала она. – Еще слишком юная, чтобы разбираться в мужчинах. Нам нужен какой-нибудь кавалер, чтобы вызвать у Евгения Петровича ревность, и тогда правда откроется вам!

Я посмотрела на женщину с недоверием.

— Иногда, Марьюшка, ты меня пугаешь! Откуда в тебе столько дерзости? Да и где этого кавалера взять?

— О, не волнуйтесь! Я что-нибудь придумаю! – заявила Марья уверенно. – Вот увидите, Евгений Петрович не устоит и тут же откроет вам свое сердце. Иногда мужчинам нужен хороший пинок под зад!

Глава 59. Ревность?

Я назначила Афанасия управляющим, а Марью своей личной помощницей. Возвысила их настолько, что их слова теперь слушались как моего. Марья, на удивление, проявила характер и из мягкой, доброй простушки превратилась в строгую руководительницу, которая всё держала в ежовых рукавицах. Честно говоря, я удивилась — никогда не думала, что её талант настолько многогранен. Поразительные люди…

Афанасий тоже хорошо вписался в новую роль. Он был не так строг, как жена, но придирчив и дотошен. В общем, помощники у меня оказались что надо.

Я подумывала приблизить их ещё больше и решила, что отныне они будут завтракать и обедать вместе со мной. Если даже Евгений Петрович будет против такого соседства — что ж, это станет его проблемой. Может быть, ему так надоест, что он быстрее отсюда съедет. Но Марья и Афанасий от такой чести отказались.

— Но почему? — обиделась я. — Вы моя семья, и я хочу, чтобы все об этом знали.

— Нет, госпожа, — Марья мотнула головой. — Не наше там место. Прошу, не втягивайте нас в эти тяжбы. Сейчас нас уважают и относятся к нам как к старшим, но если мы будем с вами как будто наравне, нас возненавидят. Вы же нам проблем не хотите?

Я подумала, что настаивать было бы эгоистично.

Так что же, теперь снова придётся принимать пищу только в компании Евгения Петровича (Тимоша не в счет)? Это так уныло и грустно, потому что… видеть его не могу!

И вот — ужин.

С тех пор как Марья и Афанасий приехали, Евгений Петрович целыми днями отсутствовал, появлялся только к вечеру, и сегодняшний ужин должен был стать первым совместным за долгое время. Я старалась не думать о нём, старалась не думать о том, что увижу его снова. Да-да, все эти дни мы почти не виделись. Каждая встреча с деверем грозила стать для меня испытанием, и я не была уверена, что выдержу его с достоинством.

Мы с Тимошей пришли первыми. Я села на своё место, ребёнок — напротив. Марья стояла чуть в стороне, лично руководя тем, как накрывают столы.

Вошел Евгений Петрович. Окинув взглядом гостиную, он остановился на Марье и удивлённо приподнял брови.

— О, здравствуйте! — произнёс он неожиданно. — Какая встреча! Марья, это вы?

Женщина слегка растерялась, потом мило улыбнулась.

— Здравствуйте, Евгений Петрович.

— Рад вас видеть, — продолжил молодой человек. — Ну что же вы? Присаживайтесь.

Но она мотнула головой.

— Простите, господин, но отныне я работница в этом доме. Мне не пристало сидеть рядом с господами.

Евгений Петрович удивлённо повернулся ко мне, а я смутилась. Смутилась так, будто была в чём-то виновата, будто должна была заставить Марью сесть с нами за один стол, будто обязана была сделать её членом семьи, а не управляющей.

Нет, ну умеет же он ТАК смотреть!

Наконец деверь тоже сел. Марья поспешила к Тимоше, чтобы помочь ему выбрать блюдо. А к молодому человеку подошла другая служанка. Бросив на неё взгляд, я узнала ту самую девицу, которую видела на похоронах. Странно, но до сегодняшнего дня я больше её не встречала. А она до сих пор здесь.

Девица, конечно, была роскошной — по крайней мере, не обратить на неё внимания было невозможно: тонкая талия и внушительная грудь разительно отличала её от окружающих женщин. Она начала обслуживать Евгения Петровича, причём наклонялась настолько низко, что попадала в зону его внимания. Он пару раз бросил на неё взгляд, а я… вспыхнула. Эта картина стала каким-то ударом под дых.

А может, она его любовница, и он остался в этом доме ради неё???

Боже, как же это ужасно! И как я зла! Всё внутри меня забурлило, мысли полились потоком, злость наполнила душу до такой степени, что захотелось устроить скандал. Боже, это же кошмар! Я никогда не была и не буду истеричкой. Что со мной творится? Началась послеродовая депрессия? Но я ещё не родила!

Зажмурилась, пережидая, пока вспышка эмоций утихнет, после чего приказала держать себя в руках.

Меня не интересует Евгений Петрович и его возможные похождения! Это не моё дело! Но...Боже, ну кого я обманываю? Он интересует меня, как пастуха интересует его овца, как кухарку интересует обед, который она готовит. Эта мысль была такой унизительной, что я поспешно принялась за еду, надеясь избавиться от нахлынувшего безумия и, не дай Бог, не выдать себя.

Но так торопилась, что поперхнулась и начала неистово кашлять, чувствуя, как кусок застрял в горле, а глаза наполнились слезами. Через мгновение кто-то сунул мне в руки стакан с водой, и я сделала несколько жадных глотков. Кашель постепенно прошёл, дыхание выровнялось.

— Спасибо, Марья… — поблагодарила я, поднимая голову, но тут же осеклась, потому что рядом стояла вовсе не подруга.

Рядом стоял Евгений Петрович.

Он участливо — Боже, как это было неожиданно — заглядывал мне в лицо, и в его глазах не было ни обычной насмешки, ни холода, только какая-то странная, почти растерянная забота.

— Ну что же вы так торопитесь, — пожурил он неожиданно мягко. — Мы никуда не спешим.

Я замерла, не веря своим ушам. Он издевается? К чему этот спектакль? Зачем вдруг такая перемена? Несколько мгновений я просто смотрела на него, пытаясь понять, что происходит, но его лицо оставалось невозмутимым, словно он и вправду беспокоился о моём самочувствии.

Невольно я скосила глаза на слуг и встретилась взглядом с грудастой девицей. Та смотрела на меня с… ненавистью. Откровенной, неприкрытой, почти звериной злобой, от которой у меня по спине пробежал холодок.

Что?

Кажется, у них с Евгением Петровичем действительно есть отношения, иначе зачем ей так злиться? Или она просто видит во мне соперницу?

Глава 60. Ярость служанки...

Грудастую девицу звали Аглая. Она работала в этом поместье уже несколько лет, была племянницей главной кухарки и отменной красавицей. Я невольно заинтересовалась её биографией и попросила Марью разузнать, что о ней говорят. Говорили разное, но рассказали то, о чём я и сама догадалась: она метит в любовницы к Евгению Петровичу — или уже вступила с ним в отношения.

Вообще слуги не особо распространялись о ней, потому что боялись обидеть женщину, которой Аглая приходилась родственницей. Но Марье удалось разговорить одну из служанок, и та поведала о неких толках, ходящих по поместью уже несколько лет: будто бы Аглая периодически выходит из спальни Евгения Петровича по утрам. Хотя за всё это время он ни разу не объявил её своей фавориткой открыто. Из-за этого Аглая была очень зла.

А теперь разозлилась и я. Причём так сильно, так жутко, что меня потряхивало до сих пор. Марья бегала вокруг меня, заставляя выпить успокоительный сбор.

— Госпожа, ну что же вы так? Да разве можно реагировать на подобную глупость? Это всего лишь слухи. Я уверена, что Евгений Петрович не имеет к этой пошлой девице никакого отношения. По нему же видно.

— Да мне всё равно, какие у него с кем отношения! — бросила я раздражённо. — Меня вообще это не интересует! Мне это не интересно, понимаешь?

Я посмотрела на Марью так, будто она должна была спасти меня от этого помрачения. Женщина несколько мгновений смотрела мне в глаза, а потом печально улыбнулась.

— Вы можете обманывать кого угодно, но меня не стоит. Любите вы его. Очень любите. Поэтому покоя вам нет. Объясниться бы вам с Евгением Петровичем. Я уверена, всё бы и наладилось.

— Да ни за что!

Я хотела вскочить, попыталась подняться с кресла и тут же рухнула обратно — живот был таким тяжёлым, что любое резкое движение давалось с трудом.

— Я просто устала, — добавила уже тише. — Не буду я с ним разговаривать. Пусть спит с кем хочет. Я… я не хочу его видеть, понимаешь? Я уже устала.

И вдруг я поняла, что глаза наполняются слезами. Боже, да что же это такое? Почему я так расквасилась?

Марья присела рядом и слегка меня обняла.

— Всё наладится, госпожа, вот увидите. Родите ребёночка, Евгений Петрович растает. Он вас больше никогда не отпустит. Придёт время. Просто наберитесь терпения.

Я ничего не ответила — устала отвечать. Но внутри всё бунтовало и не соглашалось. Потому что это не может быть правдой. Правда в другом. Он спит с этой служанкой, и она в тысячу раз лучше меня.

Хватит. Стоп. Что это я? Да что ж такое?

Пришлось приложить максимум усилий, чтобы взять себя в руки. Наверное, скоро роды. Надо пересчитать недели, хотя… как тут подсчитаешь? Я ведь не знаю, когда забеременела. Можно только гадать, сколько мне ещё осталось.

Я выдохнула, закрыла глаза и решила просто полежать. Ничего, я вытравлю тебя из своего сердца, Евгений Петрович, а однажды и из жизни тоже. Ты уедешь, заберёшь свою Аглаю, и я забуду тебя, как страшный сон. Да, так и будет, я уверена. Когда-то мне станет легче…

Аглая металась по тесной комнатушке, как волчица, запертая в клетку, — резкая, злая, дрожащая от гнева, который, казалось, вот-вот разорвёт её изнутри. Длинная коса хлестала её по спине от каждого порывистого, почти бешеного движения, глаза сверкали в полумраке, зубы скрежетали так, невольному слушателю могло стать не по себе.

— Как я ненавижу её!!! — цедила она сквозь зубы, и голос её дрожал от напряжения. — Как же я ненавижу эту противную бабёнку! Я уж думала, что избавилась от неё навсегда, думала, что она сгинула и больше никогда не появится, но она опять здесь и стала хозяйкой! Как такое могло случиться? Каким образом старый дурак Трофим мог снова жениться на ней, да ещё и всё состояние оставить её ублюдку?

Она буквально зарычала, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки, и единственная свидетельница этого всплеска ярости — пожилая женщина, которая сидела на соседней койке и до этого молча перебирала какие-то тряпки, — тяжело выдохнула, откладывая работу.

— Милая моя, тебе надо успокоиться, — произнесла она устало, глядя на девушку полными сострадания глазами. — Твоя влюблённость в господина не приведёт к добру. Сколько можно себя мучить? Евгений Петрович не сделает тебя своей женой, пора давно с этим смириться. Ты сама прекрасно знаешь, что он никогда не посмотрит на тебя иначе, чем на прислугу.

— Нет уж, — зашипела Аглая, останавливаясь как вкопанная и сверля тётку бешеным взглядом, — я не смирюсь и добьюсь своего! Он… он будет только моим, и я всё для этого сделаю! Я… я рожу ему ребёнка, даже нескольких, и тогда… тогда он вынужден будет хотя бы признать меня их матерью, а там, глядишь, и женится.

Женщина медленно поднялась и подошла к девушке, пытаясь заглянуть ей в лицо, будто надеясь достучаться до её рассудка.

— Уже сколько лет прошло, как ты пытаешься? — спросила она тихо, почти ласково. — Ничего не выходит, и уже не выйдет, поверь мне. Тебе нужно смириться, нужно выбросить его из головы, пока ты совсем не погубила себя. Вон соседский управляющий — молодой, статный, при деньгах. Он с тебя глаз не сводит, я сама видела. Да и многие мужчины с достатком, очень даже обеспеченные, готовы на тебе жениться. Что ты вцепилась в Евгения Петровича, как блоха в собаку?

— Только он сделает меня счастливой, тётушка, — Аглая выдохнула, пытаясь взять себя в руки, хотя глаза её продолжали метать молнии. Она провела дрожащей ладонью по лицу, будто сгоняя остатки бешенства, но голос всё равно звенел от напряжения. — Я не отступлюсь. Евгений Петрович для меня единственный, понимаешь? Я долго, очень долго работала над собой, училась молчать и улыбаться, когда хотелось кричать. Я служила в этом доме, терпела насмешки, оскорбления, косые взгляды, и всё ради него. И я обязательно добьюсь своего, обязательно. Вот только мне мешает эта… Катерина Павловна, будь она неладна!

Она снова заходила по комнате, заламывая пальцы.

— Как она убедила Трофима Петровича, до сих пор не понимаю. Появилась из ниоткуда, беременная неизвестно от кого, и сразу стала хозяйкой. Это несправедливо! Это чудовищно!

Пожилая женщина тяжело вздохнула, отвернулась и вернулась на своё место, понимая, что спорить бесполезно, что гнев и обида давно затмили племяннице глаза. Она опустилась на койку и покачала головой, но ничего не сказала — только тихо, едва слышно произнесла одними губами что-то вроде «Господи, вразуми её», и снова взялась за свои тряпки, оставив Аглаю наедине с её безумной, разрушительной одержимостью.

Аглая, не выдержав напряжения, подсела к женщине и, схватив её за руки, умоляюще посмотрела родственнице в лицо.

— Тётушка, милая, помоги! Только ты можешь мне помочь!

Пожилая женщина удивлённо подняла брови, не понимая, что именно та имеет в виду.

— Мне нужна настойка, которую ты заваривала Трофиму Петровичу в последние дни его жизни, — выпалила Аглая, и глаза её лихорадочно блеснули. — Мне нужно… кое-что сделать.

Тётушка нахмурилась, и её лицо, ещё мгновение назад полное сострадания, стало жёстким и подозрительным.

— Аглая, что ты задумала? Мне это не нравится.

— Ничего такого, обещаю! — воскликнула девушка, сжимая руки родственницы ещё сильнее. — Я уже однажды использовала эту настойку, но тогда…

Она замолчала и скривилась, будто вспоминала что-то отвратительное, от чего до сих пор передёргивало.

— Тогда эта мерзкая Катерина Павловна помешала мне! Я сейчас всё расскажу тебе, только помоги, прошу!

— Рассказывай… - бросила женщина, чувствуя, что услышит сейчас нечто шокирующее…

Глава 61. Тайна прошлого...

Несколько месяцев назад…

Та давняя ночь должна была стать триумфом для влюблённой Аглаи. Она уже истерла себе ноги и искромсала руки, пытаясь угодить Евгению Петровичу, но тот не обращал на неё никакого внимания, словно она была пустым местом, частью мебели, не достойной даже взгляда. А ведь Аглая — красотка, такая красивая, что глаз не отвести. Ей казалось, что стоит ему лишь однажды увидеть её обнажённой, и он точно не устоит, потому что ни один мужчина прежде не мог устоять перед её чарами.

Аглая знала о своей красоте, знала о том, какое неизгладимое впечатление производит на мужчин, и часто думала о том, как всё сложилось бы иначе, родись она аристократкой. Но сейчас она была простолюдинкой, дочерью крестьянки, и всё, что её ждало в этом мире, — это вечное услужение, чужие прихоти и унизительная зависимость от господской воли.

Хотя, если бы Аглая на самом деле искала лишь возвышения, она давно нашла бы какого-нибудь старого аристократа, который непременно пожелал бы жениться на ней ради её красоты и молодости, и тогда она получила бы титул, деньги, положение и все мыслимые возможности. Но любовь к Евгению Петровичу затмила ей разум, лишила способности здраво мыслить, поэтому она никуда не уходила, годами терпела насмешки и косые взгляды, затаив глухую, болезненную обиду на весь белый свет.

И вот этой ночью она собиралась навестить возлюбленного в его спальне.

Конечно, Аглая прекрасно понимала, что если придёт просто так, без подготовки, то ничего не выйдет — Евгений Петрович с позором изгонит её, даже не дав рта раскрыть. Все в поместье говорили, что он человек ответственный и слишком серьёзный: если и шастает по бабам, то где-то в специальных домах распутства. А здесь, в родовом гнезде, — ни-ни, ни одной служанки не коснётся, ни на одну провокацию не поведётся.

Ах, как же он был хорош собой, этот Евгений Петрович! Настоящий мужчина, просто загляденье! Богат, красив, характер что надо — само совершенство! Аглая буквально слюни на него пускала, стоило лишь представить его статную фигуру или услышать низкий, бархатный голос. Ей не оставалось ничего, кроме как пойти на хитрость, и она была готова на всё, лишь бы он принадлежал ей.

Дело было за малым: она тайно добавила в его пищу средство, которое тётушка готовила для себя. Заранее выведала, в каком количестве его можно использовать, чтобы не наделать беды и чтобы всё прошло гладко. В теории Евгений Петрович должен оказался слегка не в себе, с притупленной волей и обострёнными желаниями.

И вот уже давно стемнело, поместье погрузилось в сон, и пришло время Аглаи действовать. На ней оставалось только тонкое, почти прозрачное платье — бельё она сняла, с презрением отбросила прочь фартук, распустила свои шикарные волосы, чтобы они мягкой волной упали на плечи и спину. Придя в его комнату, ей останется только дёрнуть за верёвочки, и Евгений Петрович увидит её во всей красе — шикарную, аппетитную и совершенно нагую.

Девушка предвкушала, как получит его с потрохами, как он, будучи возбужден, бросится на неё, потеряв остатки контроля. А потом, когда они проснутся утром вместе, он поймёт, что случилось, поймёт, насколько она была хороша (а она задобрит его еще минимум разочек), и он больше не захочет жить без неё.

Однако, когда Аглая свернула за угол, чтобы подойти к дверям его комнаты, то вдруг увидела, что у двери трется Катерина Павловна, супруга Трофима Петровича. Аглая напряглась: что этой гадине тут надо? Зачем она пришла в столь поздний час?

И вдруг её обожгло ужасной мыслью: а что, если эта негодная аристократка собирается соблазнить деверя? Что, если она отнимает у Аглаи единственный шанс на счастье?

Нет, нет, она не должна этого допустить!

Аглая уже рванула вперёд, готовая вцепиться в волосы ненавистной сопернице, но в тот самый миг Катерина Павловна робко постучала в дверь к Евгению Петровичу. Служанка не успела и шагу ступить — дверь распахнулась так быстро, словно тот ждал этого стука.

Диалог между Катериной Павловной и Евгением Петровичем оказался коротким. Почему? Потому что последний резко схватил аристократку за руку и буквально втянул её внутрь, после чего послышался отчётливый звук проворачиваемого в замке ключа.

Аглая замерла и несколько мгновений смотрела перед собой, не веря тому, что увидела. Может, ей это снится? Может, это какой-то кошмар, который вот-вот рассеется? Как такое вообще возможно? Стоп, но ведь Евгений Петрович сейчас не в себе — он же, возможно, не совсем понимает, что делает! И что же теперь будет? Что он натворит в этом помрачении?

Аглая устремилась вперёд и принялась отчаянно стучать в дверь.

— Евгений Петрович! Евгений Петрович! Откройте немедленно!

Из комнаты слышалась лишь какая-то возня и невнятные шорохи, а потом вдруг неподалеку раздался топот ног. Аглая обрадовалась — сейчас она изобличит этих двоих перед другими и остановит непоправимое! Сейчас она докажет, что Катерина Павловна — развратница и соблазнительница!!!

Но в разуме вдруг вспыхнула еще одна мысль: если Трофим Петрович прознает о том, что произошло этой ночью, то рассорится с братом и никогда больше не пустит его в этот дом. А значит, Аглая потеряет всякий шанс и не сможет больше даже видеть предмет своей безумной страсти. Она бы с удовольствием нанялась к Евгению Петровичу в прислугу, но он категорически никого не брал, довольствуясь несколькими старыми, проверенными людьми, которые работали на него ещё с юности.

Значит, жаловаться и устраивать скандал никак нельзя, себе дороже. Да и одежда на Аглае была слишком откровенной — любой заметит, что она без белья, и тогда уже её саму выставят на посмешище.

Ужаснувшись такой перспективе, служанка бросилась прочь, стараясь ступать как можно тише и надеясь на то, что никто не заметит её в коридоре. Она убеждала себя, что ничего страшного не произошло, что, может быть, ничего и не случится между этими двумя…

Назавтра Евгений Петрович наверняка ничего и не вспомнит, а Аглая попробует ещё раз. Обязательно попробует. Ведь она не может сдаться, не после стольких лет ожидания…

Утром Евгений Петрович жаловался только на головную боль и выглядел таким же, как обычно. Когда Трофим Петрович спросил, хорошо ли он спал, Евгений Петрович пожал плечами и совершенно искренне ответил:

— Знаешь, снилось мне что-то странное, но… думаю, всякая чушь! Давно не чувствовал себя таким разбитым…

Трофим Петрович, поглощая очередной кусок мяса, усмехнулся:

— Тебе нужно развеяться. Езжай в увеселительный квартал, найди бабу посочнее и расслабься…

Аглая, стоящая в тени столовой, вздрогнула, но с души будто камень упал.

Евгений Петрович ничегошеньки не помнит! Это хорошо. Это просто замечательно!

А может ничего и не было вовсе…

Глава 62. Планы и неожиданности...

Прошли ещё долгие несколько недель, прежде чем нашёлся подходящий момент, чтобы Аглая могла заново использовать тёткино средство. Евгений Петрович часто уезжал, работал допоздна, иногда даже отказывался от ужина, и служанка терпеливо ждала, не позволяя себе ни единого неосторожного движения. Её безумно радовал тот факт, что Катерина Павловна и Евгений Петрович находились в откровенно прохладных отношениях, почти не разговаривали друг с другом и избегали любых совместных трапез. К тому же ненавистная хозяйка в своём очевидном, уже заметном даже под самой широкой одеждой сроке беременности была неповоротлива, часто уставала и вообще, казалось, не представляла прежней угрозы.

Служанка в этот раз подготовилась лучше, чем в прошлый — она продумала каждую мелочь, проверила всё несколько раз и теперь была уверена, что на сей раз всё получится, и жизнь перевернётся с ног на голову.

Сохраняя на лице мягкую, почти невинную улыбку и решив вести себя максимально скромно, чтобы не вызвать ни малейших подозрений, Аглая этим вечером сама вызвалась отнести ужин господину. Как хорошо, что он уже давно не ужинает в общей столовой, предпочитая есть прямо в своей комнате в полном одиночестве — это облегчало задачу и избавляло от лишних свидетелей. Она добавила тёткино средство в его любимый напиток, тщательно отмерив нужное количество, зная, что Евгений Петрович очень любит чай с молоком на ночь и никогда не отказывает себе в этом маленьком удовольствии.

В комнате царил полумрак, когда Аглая вошла, неся в руках огромный поднос с яствами. Евгений Петрович сидел в кресле, что-то внимательно читая при свете нескольких канделябров. Морщинка между бровей выдавала его напряжение.

Нога на ногу, волосы небрежным жестом отброшены назад — он казался сейчас таким красивым, таким желанным, что у девицы перехватило дыхание. Аглая вздрогнула, ощутив прилив восторга — сегодняшняя ночь станет началом, самым настоящим началом её счастья, которого она ждала так долго!

— Вот, господин, — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал мягко и спокойно, и поставила поднос на стол. — Ваш любимый чай с молоком, я сделала сегодня немного больше, чтобы вы были максимально довольны. А здесь лёгкий ужин: бульон, запечённые овощи и тонкий ломтик рыбы — ничего тяжёлого, чтобы не перегружать желудок перед сном.

Евгений Петрович даже взгляда не оторвал от рукописи, которую читал, словно присутствие служанки было для него пустотою. Только жестом — едва заметным, небрежным — показал, чтобы она уходила, и на лице Аглаи отразилась досада. Даже не взглянул на неё, даже не понял, кто приходил, не оценил ни её заботы, ни её присутствия. Злость и обида поднялись из самого сердца горькой волной, и Аглая едва сдержалась, чтобы не выдать себя. Ах, как хочется влить ему этот чай прямо сейчас собственными руками, силой заставить выпить до дна!!! Но нельзя, нельзя, нужно сохранять терпение…

Девица вышла, прикрыв за собой дверь, но никуда не ушла — затаилась в полумраке коридора, припала к щёлочке и принялась подглядывать, как Евгений Петрович медленно, безо всякого аппетита ест с тарелки свой ужин. Аглая замерла в предвкушении, когда тарелка опустела — теперь оставалось только дождаться, пока он выпьет чай, и всё пойдёт по задуманному плану.

Ну же, ну же, давай, пей!

Евгений Петрович взял чашку и слегка пригубил, но толком не сделал ни одного глотка, потому что что-то в тексте вдруг привлекло его внимание. Он отставил чашку в сторону и принялся читать более внимательно, даже начал водить пальцем по строчкам и что-то тихо бормотать себе под нос. Аглая стиснула зубы от досады, впившись ногтями в ладони. Почему он медлит? Это же так легко, это же его любимый чай с молоком, просто выпей, сделай один глоток, всего один!!!

Периодически она оглядывалась, проверяя коридор, не идёт ли кто, и, к счастью, было пусто — в этой части дома в такой час редко появлялись слуги, все уже разошлись по своим углам. Но вдруг кто-то дёрнул её за юбку. Аглая вздрогнула от неожиданности и резко обернулась, готовая зашипеть на незваного гостя.

Перед ней стоял Тимофей — тот самый мальчишка, которого теперь величали юным господином, наследником всего состояния покойного Трофима Петровича. Аглая скривилась, испытав к нему острую, жгучую неприязнь. Он был ей глубоко противен, этот худой, нескладный ребёнок с вечно испуганными глазами и сутулой спиной. Он казался неуместным здесь, чужим, навязанным, словно сорняк, который вырос посреди ухоженной клумбы. Как вообще Трофим Петрович мог сделать этого щенка своим наследником? Как он мог оставить ему всё своё состояние, все эти земли, дома, деньги? Что этот паршивец понимает в жизни, что он вообще из себя представляет? Аглая с трудом подавила желание отшвырнуть его с дороги, как надоевшую дворнягу, и процедила сквозь зубы:

— Юный господин, вам не следует здесь находиться в такой поздний час. Немедленно идите в свою комнату, или я буду вынуждена сообщить госпоже о вашем непослушании!

— Я гуляю, где хочу, и никто не может заставить меня уйти! — мальчишка посмотрел на неё исподлобья.

Вот гадёныш! Он мешает ей наблюдать, путается под ногами в самый ответственный момент, когда всё почти готово, когда ещё немного — и она получит то, о чём мечтала годами!

— А ты чего тут делаешь? Подглядываешь? — не унимался Тимофей, скрестив ручонки на груди с такой важностью, будто был не ребёнком, а суровым надзирателем. — Уходи, а то я маму позову!

Ах, как Аглае захотелось оттолкнуть мальчишку, схватить за шиворот и вышвырнуть прочь, чтобы он больше никогда не попадался на глаза! Но нельзя — если его обидеть, точно уволят, а то и хуже сделают, и тогда прощай все надежды. Сцепив зубы до скрежета, она с досадой метнула последний взгляд в щель комнаты. Как же теперь узнать, выпил он или нет?

«Ну ничего, подумала она, успокаивая себя, вот стану я женой Евгения Петровича, тогда быстро наведу порядок среди его родственничков и лишу этого пацана всех его средств и привилегий. Он у меня ещё попляшет, этот выскочка!»

Тимоша влетел в комнату запыхавшийся, раскрасневшийся, схватил меня за руку и зашептал, то и дело оглядываясь на дверь, будто боялся, что за ним кто-то следит:

— Мама, служанка следит за… за дядей. Я ее прогнал, а она разозлилась. Мне кажется, она что-то замышляет!

Я удивилась: Тимоша еще никогда не пытался встать на сторону Евгений Петровича, да и дядей назвал его впервые. Сердце заколотилось в груди. Мальчик привыкает к своему новому положению? Это, конечно, хорошо, но отчего противная тревога сжала горло кольцом?

Странное, необъяснимое беспокойство охватило душу. Не злость, а именно беспокойство, будто кто-то замыслил что-то недоброе.

— Как выглядела та служанка? – уточнила я, и когда Тимоша описал, я поняла — Аглая.

Не знаю, что мной двигало на самом деле, но ноги сами понесли меня вперёд, к спальне Евгения Петровича, будь он неладен…

Зачем я иду туда? — спрашивала я себя на каждом шагу, но не находила ответа и продолжала идти, тяжело переваливаясь с боку на бок, держась одной рукой за стену, а другой — за тяжелый, тянущий вниз живот.

Наконец дошла.

Постучала и поспешно вошла, даже не дожидаясь ответа.

Евгений Петрович сидел в кресле, держа в руках чашу с чаем, и что-то внимательно читал при свете лампы. Он как раз подносил её ко рту, чтобы сделать глоток, когда я переступила порог, и в тот же миг в нос ударил сильный и весьма знакомый запах… хвои, который столько раз снился мне.

Что это???

Возможно, из-за беременности все мои чувства обострились до предела, но меня затошнило мгновенно и так сильно, что я едва удержалась на ногах, схватившись за дверной косяк. Евгений Петрович заметил моё состояние, отставил чашу на стол и посмотрел на меня с удивлением, в глазах его мелькнула тревога.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, но, увидев, как я побледнела, вскочил с места и бросился ко мне, готовый поддержать, не дать упасть.

В спешке он задел локтем чашу, и та опрокинулась на пол, содержимое разлилось по полу лужей, но Евгений Петрович даже не заметил этого — он уже стоял рядом, совсем близко, заглядывал мне в глаза. От его близости волнение усилилось, и мне стало еще хуже.

— Присядьте, — прошептал он, хватая меня за руку, но я отрицательно мотнула головой, стараясь не смотреть на него, чтобы не выдать своего смятения.

— Простите за вторжение, — произнесла поспешно, пытаясь придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение. — Я, видимо, ошиблась дверью.

Евгений Петрович молчал, продолжая смотреть на меня, и я чувствовала, как его взгляд прожигает во мне дыру, как он пытается понять, что происходит на самом деле. Я выдернула руку и, не сказав больше ни слова, вышла в коридор, прижимая ладонь к животу и стараясь дышать ровно, чтобы не упасть в обморок прямо у его порога.

— Вы так просто от меня не избавитесь… - послышался рядом его голос, и я вздрогнула. Евгений Петрович подхватил меня под локоть. – Я провожу вас. И не спорьте. Вы слишком бледны…

Евгений Петрович вернулся в комнату и замер посреди неё, всё ещё не понимая, что вообще произошло. Катерина Павловна ворвалась так поспешно и была так взволнована, что он был сбит с толку. Вместо привычного напряжения испытал только тревогу и вызвался провести ее в комнату. Пока шли, молчали, но в сердце плескалась какая-то неожиданная предательская нежность…

Как часто бывало в последнее время.

И от этого Евгений Петрович отчаянно бежал…

Он потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями, и вдруг принюхался — что это за странный запах? Пахло хвоей — слегка, едва заметно, но как-то не так, как обычно. Он, конечно, пользовался мылом с добавлением смолы, но этот аромат показался ему чужим, почти противным, с какой-то приторной, лекарственной ноткой.

Опустив взгляд, он увидел на полу лужу растекшегося чая и с досадой выдохнул — надо же было так неловко задеть чашу. Вздохнув, он вышел в коридор, поймал первую попавшуюся служанку и велел ей вытереть пол. Та поспешно прибралась, подняла с полу чашу, которая чудом не разбилась, забрала поднос с остатками ужина и бесшумно удалилась, оставив его одного в тихой, чуть пахнущей хвоей комнате…

Аглая возвратилась к спальне Евгений Петровича только через час: по дороге её поймал новый управляющий, этот противный Афанасий, и потребовал явиться на кухню.

Освободившись, Аглая поспешила обратно. Заметив служанку, которая выходила из комнаты Евгения Петровича с подносом, она жадно впилась взглядом в чашу. Та оказалась совершенно пуста.

Он выпил!

Сердце радостно забилось, на губах заиграла торжествующая улыбка. Значит, всё сработало! Уже этой ночью, через пару часов, когда средство окончательно подействует, Аглая придёт к своему возлюбленному — и тогда никто не сможет помешать её счастью…

Глава 63. Правда...

Сердце Аглаи трепетало в груди, когда она стояла перед дверью в спальню Евгения Петровича, и руки её мелко подрагивали от волнения. Была глубокая ночь — все уже давно спали, и он, похоже, тоже: в комнате царила совершенная темнота, ни один луч света не пробивался из-под двери. Она прекрасно знала, что он никогда на ночь не запирается, поэтому, собравшись с духом, слегка толкнула дверь. Протиснувшись в неширокую щель, девица бесшумно скользнула внутрь.

Услышав мерное, размеренное дыхание, Аглая убедилась, что её возлюбленный здесь и крепко спит. Конечно, ей казалось удивительным, что после такого мощного средства он не метался в жару, не ворочался от неудовлетворённых желаний — но, может быть, он просто очень устал за день, и теперь даже малой искорки будет достаточно, чтобы он зажёгся, как сухой факел. Аглая прикрыла за собой дверь, а потом, для верности, бесшумно замкнула её на ключ — чтобы никто не смог помешать им в самый ответственный момент.

Девица подошла к кровати и, решившись наконец, дёрнула за верёвочки на своём халате. Тонкая ткань упала на пол, оставив её совершенно обнажённой. Как раз в этот момент в окно заглянула луна, и её серебристый свет залил совершенное тело Аглаи, очертив каждый изгиб, каждую плавную линию, созданную самой природой для того, чтобы сводить мужчин с ума.

Она приподняла край одеяла и скользнула под него, бесшумно и плавно, как змея, пробирающаяся к своей жертве. Евгений Петрович был полуобнажён и спал в одних панталонах — его обнажённое плечо было первым, к чему она прикоснулась, осторожно, почти благоговейно. Аглая положила голову на его руку, а пальцами призывно провела по его мускулистой груди, чувствуя, как под её ладонью бьётся ровное, спокойное сердце.

— Ну что, любовь моя? — прошептала она, едва сдерживая ликующий смех. — Теперь-то ты не отвергнешь меня?

Евгений Петрович вздрогнул, и Аглая ощутила, как по его телу пробежала дрожь. Она прильнула к нему всем телом, надеясь, что её обнаженная близость заставит его отреагировать, пробудит то, что должно было пробудиться от выпитого. Руки молодого человека скользнули по её спине и замерли. Аглая тихонько рассмеялась, предвкушая вспышку, всплеск, страсть, от которой содрогнётся половина мира.

Но Евгений Петрович не двигался.

Мгновение, два, три… Аглая подняла глаза к его лицу и увидела, что он уже не спит — молодой человек смотрел на неё широко распахнутыми, совершенно ясными глазами. В них не было ни желания, ни страсти, ни даже помутнения — только холодное, ледяное напряжение.

— Какого чёрта! — прошипел Евгений Петрович сквозь зубы, и прежде, чем Аглая успела что-либо понять, резко оттолкнул её от себя.

Девица вскрикнула — толчок был таким грубым и сильным, что она не удержалась и, перекатившись на спину, оказалась на самом краю кровати. А потом, не успев зацепиться за край, с громким криком рухнула на пол, больно ударившись бедром и локтём о твёрдые доски.

Несколько мгновений, оглушённая и ошарашенная, она смотрела перед собой, тяжело дыша и чувствуя, как место удара саднит и пульсирует болью. Шок от произошедшего всё сильнее заполнял душу, выворачивал её наизнанку, оставляя после себя лишь пустоту и непонимание. Почему? Почему Евгений Петрович это сделал? Как так могло получиться? Он же должен был сейчас хотеть, должен был жаждать её, как она того ожидала, как должно было случиться после выпитого. Неужели он не выпил?

Мгновение, и она увидела, что он, уже вставший с кровати и накинувший на себя халат, остановился в двух шагах от неё. Аглая приподнялась, мучаясь от боли, и всеми силами вызвала на глаза слёзы, посмотрела на него снизу вверх умоляющим, разбитым взглядом. Губы её дрожали, по щекам скатывались крупные слёзы, поблёскивающие в лунном свете, делающие её лицо одновременно жалким и прекрасным. Потом она сообразила выгнуться так, чтобы он увидел её обнажённую грудь — но Евгений Петрович смотрел на неё зло и раздражённо, без тени вожделения.

— Какого чёрта ты пробралась в мою комнату? — процедил он, и в голосе его звучало такое презрение, что Аглая едва не задохнулась от обиды. — Или, может быть, у нас в поместье появилась новая услуга, и ты решила подработать продажной женщиной? Может быть, тебе лучше пойти работать в бордель? Пошла вон отсюда, и чтобы я тебя больше не видел!

Девушка всхлипнула — её пронзила такая острая, режущая боль и одновременно такая жгучая, почти безумная злость, что этот странный, невыносимый комок просто скрутил её изнутри, не давая ни дышать, ни думать. Она столько лет вынашивала эту мечту, столько лет ждала возможности, верила, надеялась, строила планы, а он, этот жестокий, неблагодарный человек, выбрасывает её прочь, как ненужную, противную собачонку!

— Но почему, господин? — она вдруг ухватилась за его ногу, подняла на него умоляющий, залитый слезами взгляд, чувствуя, как голос надрывается и слёзы душат её. — Почему вы отвергаете меня? Неужели я вам настолько противна? Я ведь могла бы сделать вас счастливым! Я ждала вас столько лет, я любила вас!

Евгений Петрович с досадой поморщился и отступил, высвобождая ногу из её хватки.

— О чём ты говоришь? Ты всего лишь прислуга, Аглая. Я не собираюсь заниматься ЭТИМ с прислугой, — сказал он с холодным, почти жестоким спокойствием, которое ранило её сильнее крика. — Или ты решила соблазнить меня, а потом заставить жениться? Или думаешь, родишь мне ребёнка, и я буду вынужден принять его как родного, чтобы не опозориться перед обществом?

Он рассмеялся — сухо, презрительно, и этот смех был хуже пощёчины.

— Ну уж нет, даже не мечтай, Аглая. Я не тот человек, который ради сиюминутных слабостей будет создавать себе большие проблемы. Мои дети будут рождены от законной супруги, и ты ею точно не станешь!

Слова аристократа были подобны острому лезвию, которое снова и снова вонзалось в её сердце, разрывая его изнутри, превращая все её надежды в кровавое месиво. Она чувствовала, как внутри всё рушится, как рушатся её многолетние планы, как исчезает та иллюзия, которую она так бережно выстраивала все эти годы.

Но вместо того, чтобы смириться, вместо того, чтобы просто уйти и зализывать раны где-то в уголочке, Аглая вдруг почувствовала, как внутри закипает чёрная, беспощадная злоба. И разозлилась она, как ни странно, не на Евгения Петровича — а на Катерину Павловну, которую снова сделала козлом отпущения, переложив на неё всю свою боль и всю свою ненависть.

— Так это вы из-за неё меня отвергаете, — прошипела Аглая, как разъярённая змея, и её красивое лицо исказилось в гримасе лютой, безумной ярости. Сейчас она больше напоминала злобную ведьму, чем ту роскошную девицу, которой все любовались. — Эта Катерина Павловна завладела вами вместо меня! Ненавижу! Ненавижу её!

— О чём ты говоришь? — Евгений Петрович брезгливо поморщился, чувствуя, как отвращение поднимается изнутри, как желание вышвырнуть эту нахалку вон становится почти непреодолимым. — Катерина Павловна чиста, как кристалл, по крайней мере, относительно меня. Прекрати нести чушь!

— Это вы слепой и глухой! — вскричала Аглая, вскакивая на ноги и сжимая кулаки. Она тяжело дышала, смотрела на Евгения Петровича безумным, больным взглядом, в котором не осталось ни капли прежней нежности. — Она спала с вами, а вы этого даже не помните! Воспользовалась вашей слабостью, а вам даже невдомёк! Катерина Павловна — настоящая потаскуха! Откройте же глаза и поймите, она не та, за кого себя выдаёт!

Евгений Петрович гневно зарычал и, не сдержавшись, размахнулся и хлестнул служанку по щеке ладонью с такой силой, что голова её мотнулась в сторону. Аглая упала и тут же схватилась за лицо, несколько мгновений не дыша, а потом завопила во всю мощь своих лёгких — дико, отчаянно, как раненая волчица, почувствовавшая смертельную боль.

На шум начали сбегаться слуги, в дверь затарабанили, и из-за неё послышался встревоженный голос Афанасия:

— Господин! Господин! Что происходит? У вас всё в порядке?

Евгений Петрович, пылая гневом, подскочил к двери и резко отомкнул её, даже не думая жалеть наглую служанку, особенно после того, как она посмела оскорбить Катерину Павловну. В дверях столпились перепуганные слуги, и все увидели жалкую картину: обнажённую Аглаю, рыдающую на полу и вопящую от бессильной злобы.

— Заберите её отсюда! — жёстко бросил Евгений Петрович, отворачиваясь. — Она пробралась в комнату, чтобы меня соблазнить. Я буду разговаривать с Катериной Павловной о том, чтобы уволить эту девицу. Пусть идёт работает в бордель, если ей так больше нравится.

Афанасий понятливо кивнул, подскочил к стулу, схватил с него халатик и бросил Аглае.

— Одевайся, — грубо сказал он, — бесстыдница! Тебе пора уходить отсюда. Эх, было бы хоть немного ума в голове, давно бы зажила нормальной жизнью. Зачем только свою испоганила?

Аглая с трудом поднялась и, кое-как закутавшись в халат, поплелась прочь из комнаты, понурив голову и не поднимая глаз. Афанасию даже стало её немножко жаль — молодая, глупая, алчная и упрямая. Плохо кончит, плохо.

Когда все ушли, Евгений Петрович запер дверь и привалился к ней спиной, а в голове снова и снова вспыхивали слова служанки: странные, безумные, похожие на бред сумасшедшей.

«Она спала с вами, а вы этого даже не помните! Воспользовалась вашей слабостью!»

Это же бред! Этого не могло быть! Точно не могло!

Но уверенности не было, потому что в памяти то и дело всплывали обрывки странных снов и ощущений, где он любил прекрасную женщину, в роли которой видел только её — Катерину Павловну. Эти видения преследовали его уже несколько недель, и каждый раз он отмахивался от них, считая плодом больного воображения. Но теперь… теперь слова Аглаи упали на благодатную почву, и правда обещала стать шокирующей.

О Боже! Неужели это правда?

Сердце едва не выскочило из груди…

Глава 64. Тревога...

Аглая шагала по коридору, сжимая кулаки и перебирая в голове все те унижения, которые она претерпела за эти годы — и сегодняшнюю ночь, когда её отвергли, словно она была грязью под ногами, и все предыдущие годы, когда она ждала, надеялась, терпела. И везде, во всём этом, она видела только одно препятствие: Катерину Павловну. Если бы не она, если бы эта проклятая аристократка не появилась в их жизни, если бы она не встала между ней и Евгением Петровичем, всё сложилось бы иначе.

Аглая заперлась в своей комнате и тут же подошла к окну, чтобы взглянуть в лицо полной луне.

Значит, Евгений Петрович посчитал её продажной женщиной? Значит, он презирает её? Боль была такой мучительной, что выжигала внутренности дотла, оставляя после себя только обугленную, безжизненную пустоту.

Её мужчина, о котором она грезила день и ночь, смотрел на неё с таким отвращением, будто она была не женщиной, а плесенью.

И несмотря ни на что, Аглая была уверена: если бы не существовало Катерины Павловны, Евгений Петрович никогда бы не поступил так жестоко. Эта ненавистная аристократка, эта выскочка заняла её место, — это из-за неё всё рухнуло. Из-за неё он отвернулся, из-за неё он стал таким холодным, из-за неё он вышвырнул её, как ненужную вещь!

Аглая не пыталась вникать в собственные чувства, хотя выводы ее были абсурдны. Она просто отдалась своему безудержному гневу и… буквально сошла с ума от безысходности и отчаяния.

— Это ты во всём виновата, — прошептала она в пустоту, и голос её сорвался на хрип. — Ты, Катерина Павловна. Если бы не ты, он был бы моим. Но теперь… теперь ты заплатишь. Я сделаю так, чтобы ты пожалела о своем появлении на свет!

И Аглая не шутила. Ей было всё равно, что за преступления на почве ревности ее саму отправят на плаху.

С этого момента даже жизнь потеряла для неё всякий смысл…

Я проснулась от криков, раздававшихся в темноте, и сердце ощутило недоброе. Поморщившись, с трудом присела в кровати и огляделась — в комнате было темно, только луна заглядывала в окно, отбрасывая на пол бледные, холодные лучи.

— Что происходит? — прошептала я самой себе и окончательно проснулась от звуков собственного голоса.

Накинув халат и кое-как пригладив спутанные волосы, я выглянула в коридор — там было пусто, но шум доносился откуда-то издалека, из другого конца поместья. Мимо пробежала запыхавшаяся служанка, и я, схватив её за руку, тревожно спросила, что происходит.

— Простите, госпожа, за этот шум, — выдохнула девушка, растерянно глядя на меня. — Сейчас тут было такое… такое! Аглая пробралась в спальню к Евгению Петровичу в чем мать родила! Соблазнять его пришла, а он разозлился и выгнал её, да ещё и пощёчину отвесил! Слуги сбежались и видели, как эта бесстыдница голышом на полу сидела и рыдала. Ох, госпожа, такого у нас в поместье ещё не бывало!

Услышав об этом, я ошеломлённо замерла, чувствуя, как в груди разливается постыдное облегчение. Значит они не любовники? От мысли, что Евгений Петрович не поддался, что не повёлся на уловки хитрой красотки, душе стало неожиданно легко и радостно.

Я почувствовала, как на губах сама собой появляется улыбка, и поспешно прикрыла её ладонью, чтобы служанка не заметила моего ликования.

— Спасибо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можешь идти.

Девушка поклонилась и скрылась за поворотом, а я осталась стоять в коридоре, прижимая руки к груди.

Я не могу находиться в стороне!

На самом деле я только искала повода выйти и убедиться, что Евгений Петрович действительно, действительно не имеет к Аглае никакого отношения.

Поспешно оделась, причесалась, хотя за окнами ещё царила глубокая ночь, и только переступив порог, вдруг осознала, чему именно радуюсь. Улыбка, глупая и совершенно неуместная, сползла с моего лица, уступив место горькому осознанию. Выходит, я снова чего-то от него жду, снова пытаюсь разглядеть в нём хоть что-то, что указывало бы на чувства ко мне. Боже, да что же со мной творится? Это открытие огорчило, но, приподняв юбки, я поспешила вперёд, хотя бегать уже давно разучилась — живот стал таким тяжёлым, что каждое движение давалось с трудом.

С лестницы спускалась очень тяжело, держась за перила обеими руками и стараясь ступать осторожно, чтобы не споткнуться. Марья, которая находилась в холле, тут же бросилась ко мне.

— Госпожа, вы зачем встали? Вам нужно отдыхать! Сейчас ещё ночь в разгаре.

— Мне нужно было убедиться, что всё в порядке, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и непринужденно.

Марья обиженно поджала губы.

— Вы что, нам не доверяете?

— Ну, перестань, — сказала я с лёгким укором. — Конечно, доверяю. Больше, чем себе. Но мне бы хотелось быть в курсе всего, что происходит в этом доме. Это важно, понимаешь?

Она сдулась, понимающе кивнула и взяла меня под локоть.

— Хорошо, простите, давайте я вас провожу.

Мы начали спускаться, преодолевая ступеньку за ступенькой, и уже почти добрались до низа — осталось всего пять или шесть, — как вдруг я вспомнила, что не задула свечи в комнате. Я тронула Марью за руку и попросила исправить это.

Та быстро поднялась по лестнице обратно наверх, и я осталась одна, стоя на нижних ступенях. И отчего так тревожно? И отчего у меня ощущения приближающейся катастрофы?

Так, нужно держать себя в руках. Нужно не выдать своей глупой, какой-то безумной радости, особенно если встречу Евгения Петровича. Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, и уже собралась сделать шаг вниз, как вдруг что-то толкнуло меня сзади.

Удар в спину был таким сильным, что я не удержалась и начала падать, чувствуя, как подкашиваются ноги, а мир переворачивается с ног на голову.

«Боже, ребёнок!» — промелькнуло в голове, и я попыталась схватиться за перила, чтобы удержаться, но дерево выскользнуло из влажных ладоней, и я не смогла зацепиться. Единственное, что мне удалось, — это перевернуться в падении, чтобы упасть не лицом, а боком, и в следующее мгновение я почувствовала острую, пронзительную боль в спине, а затем — глухой удар головой об пол.

Вскрикнула, и сознание тотчас же потухло…

Глава 65. Прочь гордыню...

Естественно, после выходки служанки Евгению Петровичу не спалось. Он оделся и выскочил во двор, чтобы вдохнуть свежего ночного воздуха и прийти в себя после всей этой отвратительной сцены. Как и всякий мужчина, он едва не завёлся от вида обнажённого женского тела — это была чистая физиология, против которой не попрёшь, но он сдержал себя, потому что возмущение оказалось сильнее любой похоти. Эта Аглая, видимо, думала, что он просто тюфяк, которого стоит поманить пальцем, и он тут же окажется в силках. Ну уж нет, зря надеялась. Ему была отвратительна сама мысль оказаться под властью алчной женщины, да ещё и низкого происхождения, которая явно метила поживиться за его счёт. Поэтому он жестоко её отверг, вышвырнул, унизил, и теперь ему предстояло объяснить Катерине Павловне причину, по которой эту девицу стоило уволить. Правда, объяснять всё это было неприятно, но он решил, что так будет честно.

Евгений Петрович почесал затылок и вдохнул свежий ночной воздух, чувствуя, как холод пробирает до костей, но не приносит облегчения. Сил больше не осталось — он так устал, что каждая кость ныла, а мысли путались, собираясь в липкий, тягучий ком. В доме стало зажигаться всё больше огней, и, оглянувшись, Евгений Петрович увидел, что половина поместья уже не спит. Он ужаснулся: неужели крики были настолько громкими, что перебудили всех? А если Екатерина Павловна тоже встала? Почему-то эта мысль показалась ему ужасно неприятной. Нет, лучше скрыть от неё всё это. Нужно приказать слугам молчать, чтобы никто не рассказывал ей о его неудавшемся соблазнении.

Развернувшись, молодой человек решительно вошёл в холл и замер.

У основания лестницы неподвижно лежала Катерина Павловна. Лежала на боку и была настолько бледна, что в полумраке её лицо казалось фарфоровым, почти прозрачным. На мгновение Евгению Петровичу почудилось, что она мертва. Несколько секунд он просто не мог ни сдвинуться с места, ни вдохнуть — всё внутри него перевернулось, застыло, оборвалось. В голове зазвенело, перед глазами поплыло, и ужас, накативший на него, был таким осязаемым, таким плотным, что он просто не мог побороть самого себя. Наконец рванул с места с криком и буквально упал на колени рядом с ней.

Паника захлёстывала, вытесняя всё остальное. Дрожащими руками он подхватил её за плечи, нащупал пульс на шее и выдохнул — она была жива. О, Боже, что произошло? Катерина Павловна упала с высоты? А если с ней что-то серьёзное? Эти мысли обожгли его таким страхом, такой болью, что в тот же миг внутри Евгения Петровича что-то окончательно сломалось. Рухнули все сомнения, отвалилась гордыня, исчезла та стена, которую он так тщательно возводил все эти недели, — всё растворилось, уступив место глубочайшему отчаянию и сокрушению.

— Катюша! — застонал он, едва не рыдая. — Катюша!

Он поднял голову и закричал в пустоту, буквально срывая голос:

— Скорее сюда лекаря! Немедленно!

В этот момент сверху послышался шум, и на лестнице показалась Марья.

— О, Боже! — воскликнула она, падая на колени рядом и хватая Катерину Павловну за руку. — Госпожа! Что случилось? О, Боже!

Она посмотрела на Евгения Петровича полными слёз глазами и прошептала:

— Что произошло?

— Я не знаю, — ответил он глухо. — Когда я зашёл, она уже лежала здесь. Вызывайте лекаря, я отнесу её в кровать.

— Подождите, — Марья подскочила на ноги, соображая быстро и чётко. — Нужны носилки. Нужно быть очень осторожными.

Носилки соорудили быстро — подоспел Афанасий, и они вдвоём понесли Катерину Павловну в ближайшую комнату, где осторожно уложили на кровать. Скоростной посыльный тут же умчался за лекарем, а Марья принялась хлопотать вокруг беспомощной женщины, растирая ей руки, прикладывая к вискам смоченное полотенце и пытаясь привести её в чувство.

Евгений Петрович сидел рядом, не отпуская её руки, и чувствовал, как его самого трясёт. Он смотрел на бледное лицо, на неподвижные ресницы и молился — впервые за много лет, искренне и отчаянно. Когда Марья вышла за очередным полотенцем, он вдруг понял, что глаза его затуманились слезами, и не смог их сдержать.

Он остро осознал, что может потерять её — прямо сейчас, в этот самый миг. Многие женщины умирали в родах, многие беременные уходили ещё до того, как мир увидит их ребёнка. Могла уйти и Катерина Павловна – вот так неожиданно, нелепо и ужасно…

Почему его не было рядом? Почему он не поддержал её, не сказал ни одного тёплого слова? А потому что он был слишком горд, чтобы признаться себе в собственных чувствах. Но теперь, глядя на неё, Евгений Петрович отчетливо понимал: всё, что было раньше, не имело никакого значения. Ни её прошлое, ни тот факт, что ребёнок не от него. Лишь бы она жила, лишь бы с ней всё было в порядке!

— Только не умирай, — шептал он, касаясь губами её холодных пальцев. — Только живи, прошу тебя. Я так много тебе не сказал. Я дурак, я идиот, я глупый гордец! — Его голос срывался и дрожал, слёзы текли по щекам, но он не стыдился их. — Катерина Павловна, я люблю вас! Влюблён, как последний дурак. Я ужасно зол, что не являюсь отцом этого ребёнка, но готов закрыть на это глаза. Я хочу воспитывать его как родного. Хочу, чтобы вы были со мной. Прошу вас, только не уходите, только не оставляйте меня, умоляю!

Евгений Петрович поднял голову к потолку, почти не видя его сквозь слёзы:

— Не отнимай её у меня, — прошептал он небу. — Я изменюсь, обещаю. Я смирюсь, перетерплю любое унижение, только бы с ней всё было хорошо!

И вдруг он почувствовал, как пальцы Катерины Павловны едва заметно дрогнули. Он уткнулся взглядом в её лицо, наблюдая, как вздрагивают ресницы, как дёргается мышца на щеке, и медленно, совершенно осторожно, молодая женщина приоткрыла веки.

— Мой ребенок... — прошептала она едва слышно.

Евгений Петрович придвинулся ближе, пытаясь разобрать слова, и мягко погладил её по плечу.

— Не бойтесь, Катерина Павловна, — прошептал он. — Не бойтесь, сейчас придёт лекарь. Всё будет хорошо, слышите? Я с вами, я здесь, и я никогда вас не оставлю, даже если вы будете меня прогонять. Никогда!

Она слегка удивилась, посмотрев на него с непониманием, но в тот же миг её лицо исказила гримаса боли, и она застонала, схватившись за живот.

— Что такое? Что случилось? — запаниковал Евгений Петрович.

— Кажется, я рожаю, — прошептала она, и в её глазах вспыхнул яркий испуг…

Глава 66. Главное воспоминание...

Боль была адской. Она накатывала волнами и заставляла крепко сжимать зубы, чтобы не закричать во весь голос. В моменты самых сильных схваток мне становилось настолько плохо, что я начинала забывать, как меня зовут, где я нахожусь и зачем вообще всё это терплю. Господи, когда же это кончится? Как же можно это пережить? Рядом суетилась повитуха — дородная женщина с крепкими руками и спокойным, уверенным голосом, который то и дело пробивался сквозь пелену боли. Пару раз заходил доктор — высокий старик со сморщенным лицом, который что-то негромко обсуждал с повитухой и снова исчезал за дверью. Похоже, они скооперировались и наблюдали за мной вдвоём.

— Давайте, милая, дышите глубоко, вот так, молодец, — повитуха придерживала меня за плечи, помогая принять нужное положение, и её голос звучал на удивление спокойно. Значит, всё идет по плану? — Ещё немного, совсем чуть-чуть осталось, вы справитесь, вы такая молодчина!

Я стиснула зубы и снова зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на дыхании, как она учила, но боль накатывала снова и снова, не давая передышки.

— А ваш муж там, под дверью, места себе не находит, — продолжала повитуха с улыбкой. — Такой красивый господин, статный, важный, а волнуется, как мальчишка! Уже все ногти себе сгрыз, бегает по коридору туда-сюда, всё спрашивает, как вы. Редко встретишь такого заботливого супруга, скажу я вам…

Краем сознания я попыталась осмыслить её слова. Она имеет в виду Евгения Петровича? Наверное, повитуха решила, что это мой муж — кто ж ещё будет так волноваться у дверей роженицы? Хотела поправить её, сказать, что мы вообще никто друг другу, но новая, ещё более сильная схватка перехватила дыхание, и все мысли мгновенно вылетели из головы.

— Вы счастливица! — не унималась женщина, и я с трудом сдержалась, чтобы не застонать от раздражения. Неужели все повитухи настолько болтливы? — Это так здорово, когда в семье появляется кто-то маленький и прехорошенький! Ваш супруг будет счастлив, осталось совсем недолго, ещё немного, и вы услышите первый крик!

Живот снова окаменел, и боль стала настолько дикой, что я не выдержала и взвыла, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с потом.

— Давайте, тужьтесь! — скомандовала повитуха, и я подчинилась, вкладывая в это усилие все остатки сил.

А дальше началось что-то невыносимое. Мой разум потерялся где-то на задворках сознания, я перестала соображать вообще, и только разрозненные вспышки воспоминаний озаряли разум раз в несколько мгновений. Причём это были не мои воспоминания — они принадлежали бывшей хозяйке тела. Я словно отступила в тень, давая ей возможность выйти вперёд и заявить о себе, и в эти короткие мгновения чувствовала её боль, её страх, её надежду — и свою собственную, переплетённые в один тугой, неразрывный узел.

И начались они — картины, долго прятавшиеся в подсознании, словно запертые на ключ в самом дальнем, самом тёмном уголке души, куда я боялась заглядывать даже в самые отчаянные моменты. Теперь же, когда боль разрывала тело на части, они вырвались наружу, ослепительные и живые, и я наконец-то увидела их такими, какими они были на самом деле.

…Катерина Павловна стояла перед дверью в спальню Евгения Петровича. Рука её дрожала, когда она собралась постучать. Он открыл почти сразу, будто ждал её, будто знал, что она придёт, и в его глазах было что-то странное, тёмное, незнакомое которое могло напугать.

Евгений Петрович не сказал ни слова. Просто схватил её за руку и резко втянул внутрь. Она даже вскрикнуть не успела, как оказалась в его объятиях — неожиданных, крепких, настойчивых…

Его губы прильнули к её рту. Поцелуй вышел жадным и нетерпеливым, будто Евгений Петрович боялся, что Катерина Павловна исчезнет, если он промедлит хоть мгновение.

Молодая женщина была настолько ошеломлена, но не сопротивлялась. Она слишком его любила, чтобы отбиваться, чтобы спорить с тем, чего сама хотела всем сердцем, всей душой, каждой клеткой своего тела.

Да, она замужем. Да, это всё неправильно, порочно, ужасно, но… Трофим Петрович так и не вошел к ней ни разу и не сделал своей по-настоящему. Она являлась его супругой только на бумаге.

А теперь Евгений Петрович… толкал ее на измену, будто зная, что она не сможет отказать.

И Катерина Павловна просто растворилась в этих запретных ласках, позволила крепким, дорогим рукам сжимать её талию, горячим губам целовать её плечи, шею, губы, и каждый поцелуй Евгения Петровича был как обещание, как признание, как шаг в пропасть, из которой не было возврата.

Он подхватил её на руки, и она почувствовала себя невесомой — такой лёгкой, такой нужной, будто весь мир перестал существовать, остались только они и эта комната, залитая лунным светом. Опустил на кровать, накрыл своим телом, а молодая женщина закрыла глаза, позволяя случиться тому, чего никогда не должно было быть…

Он был нежен — невероятно, почти болезненно нежен, как будто боялся сделать ей больно. Его пальцы перебирали её волосы, его губы касались её висков, лба, век, и она чувствовала, что пошла бы на это снова, если бы ей пришлось выбирать.

Запретный плод. Связь, о которой она жестоко пожалеет. Падение, которое может стоить ей всего…

Катерина Павловна не знала, сколько это длилось. Может, час, может, вечность. Но она помнила каждое его прикосновение, каждое его слово, каждый вздох, который он выдыхал ей в плечо.

Когда же все закончилось, она слушала его дыхание и… трепетала. Дрожала, как осиновый лист, боясь возвращаться с небес на землю…

Но вернуться пришлось.

Она только что согрешила. Изменила мужу с его любимым братом. И это катастрофа!

Катерина Павловна ушла очень скоро, оставив Евгения Петровича спящим и почему-то отметив про себя, что в комнате так сильно пахнет хвоей. Этот запах преследовал ее потом много недель, напоминая о том, о чем не стоило напоминать.

Потому что на следующее утро Евгений Петрович… ни словом, ни взглядом не показал, что помнит о произошедшем.

Когда они встретились в коридоре, он не удостоил ее даже взглядом, а прошел мимо с прежней ледяной невозмутимостью и даже с презрением, которые Катерина Павловна совершенно не ожидала увидеть.

Она была шокирована, возмущена, обижена, а потом… устыдилась. Вместо того, чтобы сокрушаться о своем падении, она ждала, что ее новоявленный любовник… заговорит и продолжит все это или хотя бы объяснится.

Но Евгений Петрович вёл себя также как и прежде, и молодая женщина поняла: ею просто воспользовались. Её обманули. Она была утехой на одну ночь…

Это разбило ей сердце.

Катерина Павловна настолько огорчилась, что заболела, потеряла аппетит и стала тенью самой себя.

А потом муж обвинил ее в измене, но не с братом, а с конюхом…

Представляю вам свою новинку в соавторстве с Артемом Кривенко:

Муж задумал убийство. Какая жалость, я попаданка!

https:// /shrt/mCk9

★ В КАЖДОЙ НОВОЙ ГЛАВЕ - ПРОМО ★ Меня убили. Бывший подсыпал яд в мой бокал, а старая «врагиня» уже нацелилась на мои клиники и миллионы. Перед смертью я успела поклясться, что вернусь и заставлю их пожалеть. И вернулась. Только не в своё тело, а в тело хрупкой графини Миланы Воронцовой — девушки, которая умерла в первую брачную ночь, узнав, что красавец-муж женился на ней ради наследства. Теперь у меня слабое здоровье, жадные родственники вокруг, свекровь-мегера и муж-предатель, мечтающий прибрать к рукам мои земли. Вот только они не знают, что вместо наивной и влюблённой Миланы получили меня. Я построила целую сеть клиник с нуля. Неужели не справлюсь с одним бароном и его семейкой? - сильная героиня; - бытовое фэнтези без магии; - развитие бизнеса в другом мире; - интриги и тайны; - предатели получат по заслугам; - постепенная любовная линия;- ХЭ обязателен.

Глава 67. Чудо новой жизни...

— Ну же, тужьтесь, госпожа! — закричала повитуха, и через несколько мгновений раздался крик ребёнка.

Боль сразу же отступила, словно её смыло волной облегчения, и я откинулась на подушки, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело дрожит от пережитого напряжения. Неужели всё закончилось? Неужели это правда? Голова была в тумане, все мышцы ныли, но внутри разрасталось странное, ещё не осознанное до конца тепло.

— Поздравляю, госпожа, — раздался бодрый голос повитухи, и я услышала в нём искреннюю радость. — У вас дочь. Хорошенькая, здоровенькая, всё у неё в порядке.

Крик ребёнка стал пронзительнее, и женщина заворковала с малышкой, укачивая, приговаривая что-то ласковое и бессвязное. Девочка. У меня дочь. Неужели такое возможно? Я смотрела на маленький свёрток в руках повитухи и не могла поверить, что этот крошечный комочек — часть меня, моя кровь, моя плоть. Повитуха подошла ближе и, улыбаясь, спросила:

— Госпожа, как вы её назовёте? Наверное, это будет очень красивое имя.

И в этот момент я поняла. Поняла, как буду звать свою дочь.

— Её имя Евгения, — пробормотала осипшим голосом.

— Какое красивое имя, редкое, — одобрительно кивнула женщина. — В честь кого назвали? Дальней родственницы?

— В честь отца, Евгения Петровича… — ответила я и почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Да, я назову её в честь Евгения Петровича. Но не для того, чтобы порадовать его. Он не узнает о том, что является её отцом, потому что ему всё равно. Потому что на самом деле ни я, ни ребенок ему не нужны…

Внутри вспыхнула досада, острая и горькая, но я заставила себя успокоиться. Мне бы просто хотелось, чтобы у моей дочери от отца было хоть что-то, хотя бы имя.

А он пусть думает, что хочет…

Но в этот момент в моём разуме что-то произошло. Вспыхнули воспоминания — довольно туманные, но в то же время отчётливые, и я вспомнила голос Евгения Петровича и его слова, когда он, едва не плача, шептал надо мной:

— Катерина Павловна, я люблю вас. Влюблён, как последний дурак. Прошу вас, только не уходите, только не оставляйте меня, умоляю… Я изменюсь, обещаю. Я смирюсь, я перетерплю любое унижение, только бы с вами всё было хорошо…

Это было так отчётливо, так живо, что я замерла, пытаясь понять: это мне приснилось? Или это было в реальности? Сердце бешено заколотилось в груди, и я почувствовала, как по телу разливается дрожь. Неужели он это сказал? Или мне привиделось? Что это такое? Что это значит???

— Вот, держите, — повитуха сунула мне в руки попискивающий свёрток. — Вам нужно ребёнка приложить к груди.

Я медленно открыла глаза и посмотрела на малышку. Она была сморщенной, красненькой, но такой родной! На мгновение всякое волнение отступило, уступая место чистому, безоговорочному счастью. Я приложила её к груди, а когда она, причмокивая, уснула, я положила её рядом с собой. Не было никаких сил, всё внутри холодело от какого-то странного опустошения, но в то же время я чувствовала зарождение совершенно новой жизни.

Теперь всё будет иначе. Потому что у меня есть дочь…

Вдруг дверь комнаты распахнулась, и вошёл он. Евгений Петрович.

Когда я взглянула на него, всё внутри меня перевернулось, потому что он смотрел на меня так, как никогда не смотрел ни один мужчина. В этом взгляде было всё: отчаяние, надежда, боль, радость и мольба — мольба о чём-то, чего я не могла понять. Он подошёл ближе, остановился у кровати, а потом рухнул на колени. Схватил мою руку, уткнулся в неё лбом и прохрипел:

— Простите меня, умоляю. Катерина Павловна, простите!

Я смотрела на его макушку и не могла понять, что происходит. Сердце, казалось, выскакивало из груди. Наконец Евгений Петрович поднял на меня взгляд. Он действительно умолял меня. Он действительно сокрушался. Я никогда не думала, что этот человек — неприступная скала, гордая и невозмутимая — способен на такое сокрушение. А сейчас он стоял передо мной на коленях и о чём-то просил.

— За что вы просите прощения? — суховато бросила я, пытаясь отнять свою руку, но он не отпустил.

— За всё, Катюша, — голос его дрожал. — Простите меня за всё! За мои подозрения, за холодность, за то, как я думал о вас, как разговаривал, за всю грубость и недальновидность, которые я проявлял! Когда нашёл вас на полу, когда подумал, что вы умираете, я понял, что променял свою совесть на гордыню. Что могу потерять самое драгоценное, что у меня есть в жизни. Я растоптал эту гордость, видите? Мне всё равно, что подумаете вы или кто-либо. Мне всё равно, насколько благородно я выгляжу сейчас. Всё, что важно, — это вы, Катерина Павловна!

Я слушала его в полнейшем ошеломлении. Кто этот человек? Как будто вместо Евгения Петровича пришёл кто-то другой, которого я не знаю и который говорит слова, на которые тот просто не способен. Может, те воспоминания о его признаниях мне всё-таки не привиделись? Может, он говорил это в реальности???

— Катерина Павловна, — Евгений Петрович громко сглотнул и сжал мою руку сильнее, — я должен признаться вам. Я люблю вас! Люблю всей душой, так, что жизни мне без вас нет. Я прошу и… смею надеяться, что после окончания траура вы… выйдете за меня. Мне всё равно, что скажут окружающие. Мне неважно, как это будет выглядеть. Важно только то, чтобы вы нашли в своём сердце прощение и хоть немножко любви ко мне…

Наверное, я выглядела слишком ошеломлённой, потому что он вдруг усмехнулся. Но эта усмешка не была гордой и самонадеянной, как раньше. В ней была сама нежность, которая заглядывала мне в глаза.

— Не отвечайте сейчас, подумайте, — мягко сказал он. — Я люблю вас и буду заботиться о ваших детях, об этой чудесной малышке… — он посмотрел на спящую девочку. — Я воспитаю их, как своих собственных. Мне неважно, кто отец этого ребёнка. Я буду хорошим отцом…

У меня закружилась голова — от волнения. Я бессильно закрыла веки. Вновь вошедшая в комнату повитуха испуганно затараторила:

— Евгений Петрович, что же вы так? Любимую супругу-то огорчаете! Ей сейчас отдыхать надо, эмоции свои попридержите.

Мне бы очень хотелось посмотреть на выражение его лица, когда его снова назвали моим супругом, но сил открыть глаза у меня просто не было.

— Да, простите, виноват, — проговорил молодой человек сконфужено. — Я подожду снаружи.

Евгений Петрович, наконец, отпустил мою руку, и я услышала его шаги к двери. Повитуха же начала хлопотать рядом.

— Вот, выпейте отвар. А вообще, поспите. Не волнуйтесь, отдыхайте. Вам нужно набираться сил…

Я кое-как выпила принесённое лекарство и тут же уснула, всё ещё не веря в то, что происходило минуту назад, всё ещё чувствуя на коже тепло его рук и слыша в ушах его слова, которые, казалось, были слишком хороши, чтобы быть правдой…

Глава 68. Наконец-то понял...

Повитуха вышла из комнаты, тихонько прикрыв дверь, и приложила палец к губам, показывая Евгению Петровичу, чтобы он говорил шёпотом.

— Роженица спит, всё в порядке.

Аристократ кивнул, пытаясь скрыть дрожь. Женщина, подойдя к нему, улыбнулась с хитринкой.

— Что ж, поздравляю вас. Дочка у вас замечательная, копия вы! — сказала она радостно, вызывая у Евгения Петровича еще большую растерянность.

Он смутился, но, конечно же, не стал говорить о том, что не является отцом этого ребёнка. Да и разубеждать женщину в том, что он не является супругом Катерины Павловны, тоже не стал. Зачем? Пусть думает, что хочет. Это не имеет значения.

— Я всё смотрю на вас с супругой, господин, и налюбоваться не могу, — продолжила повитуха, и в глазах её заплясали весёлые огоньки. — Какая вы замечательная пара! Простите мою словоохотливость, но вижу, что ваша супруга очень вас любит!

У Евгения Петровича одна бровь взлетела вверх. Сердце отчего-то дёрнулось в груди, отзываясь на какую-то безумную, почти запретную надежду, которую он не смел позволить себе даже в самых смелых мечтах.

— И в чём же это проявляется? — осторожно уточнил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

— О, во-первых, она во время родов всё время шептала ваше имя, — ответила повитуха, и её глаза засияли ещё ярче. — «Евгений Петрович, Евгений Петрович». Это редкость, скажу вам. Обычно в родах все мать зовут, а она — вас. Значит, вы для неё главная опора, господин!

Молодому человеку стало неистово приятно слышать эти слова, но повитуха меж тем продолжила, и каждое её новое предложение било в самое сердце, заставляя кровь быстрее бежать по венам.

— Но это ещё не всё. Ведь она назвала дочь в честь отца! А это уже многого стоит…

Евгений Петрович нахмурился, и всё внутри него похолодело. Значит, отец ребёнка до сих пор ей дорог??? И с чего это вдруг повитуха так довольна, сообщая ему эту пренеприятнейшую новость? Насмехается???

— И как же она её назвала? — голос молодого человека прозвучал необычайно холодно.

Повитуха удивилась подобной реакции, но ответила легко и просто:

— Так и сказала: «Назову в честь отца. В честь Евгения Петровича». Доченька теперь у вас тоже Евгения!

Аристократ замер, сердце его остановилось на мгновение, в голову ударила горячая волна, и сердцебиение ускорилось до немыслимых высот. Глаза его вспыхнули, дыхание перехватило, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она назвала дочь в его честь? Она сказала, что он — отец???

— О, вижу, вам тоже понравилось, — повитуха рассмеялась, принимая его ошеломлённое молчание за одобрение. — Ладно, заболталась я с вами, мне нужно бежать. Не беспокойте пока госпожу, пусть поспит часик-другой. Ей ещё ночами не спать — детёнок будет просыпаться каждые часа три-четыре…

Она убежала, а Евгений Петрович так и не смог сдвинуться с места, приросший к полу, как вкопанный. Он смотрел в одну точку и почти не дышал, потому что в голове снова и снова прокручивались только что сказанные женщиной слова: «Она всё время шептала ваше имя». «Назову в честь отца. В честь Евгения Петровича».

И вдруг все разрозненные детали этой сложной мозаики сложились в одну ясную, неопровержимую картину.

Аглая кричала, что Катерина Павловна спала с ним. Он тогда не поверил, решил, что это бред, что служанка лжёт. Но тот самый странный сон, который неделями вертелся в разуме, оказался невероятной реальностью.

Значит… они были вместе? Но почему он так плохо это запомнил? Был пьян? Но он не пьет, а если и случается, то не напивается…

Кто-то опоил? Но… кто?

Аглая!

Глаза Евгений Петровича расширились. Запах хвои в комнате из-за разлитого чая! Она подмешала ему что-то, и похоже делала это не раз…

Трудно в это поверить, но этот безумный сценарий нарисовался сам по себе: они с Катериной Павловной провели вместе ночь, когда он был не в себе…

И этот ребенок… его???

Катерина назвала дочь в его честь. Она шептала его имя во время родов. Она никогда не отрицала, что это его ребёнок, — она просто молчала, потому что… он был груб с ней, жесток холоден! Он сам отталкивал ее, не давая возможности сказать правду…

О Боже, какой же дурак! Какой же слепец!!!

Он — отец. Он, а не конюх и не Трофим…

Евгений Петрович судорожно выдохнул и прижался лбом к холодной стене, чувствуя, как всё тело дрожит от осознания этой огромной, всепоглощающей правды, которая переворачивала его жизнь с ног на голову и в то же время наполняла её таким смыслом, какого у неё никогда раньше не было…

Также приглашаю вас в соавторскую новинку по этому же миру:

Муж задумал убийство. Какая жалость, я попаданка!

https:// /shrt/R8N0

★ В КАЖДОЙ НОВОЙ ГЛАВЕ - ПРОМО ★ Меня убили. Бывший подсыпал яд в мой бокал, а старая «врагиня» уже нацелилась на мои клиники и миллионы. Перед смертью я успела поклясться, что вернусь и заставлю их пожалеть. И вернулась. Только не в своё тело, а в тело хрупкой графини Миланы Воронцовой — девушки, которая умерла в первую брачную ночь, узнав, что красавец-муж женился на ней ради наследства. Теперь у меня слабое здоровье, жадные родственники вокруг, свекровь-мегера и муж-предатель, мечтающий прибрать к рукам мои земли. Вот только они не знают, что вместо наивной и влюблённой Миланы получили меня. Я построила целую сеть клиник с нуля. Неужели не справлюсь с одним бароном и его семейкой? - сильная героиня; - бытовое фэнтези без магии; - развитие бизнеса в другом мире; - интриги и тайны; - предатели получат по заслугам; - постепенная любовная линия; - ХЭ обязателен.

Глава 69. Наконец-то поверила...

Я проснулась от крика младенца. Рядом послышалась возня, и чей-то знакомый голос мягко произнёс:

— Госпожа, ребёнка нужно накормить.

Мне подсунули малышку под бок, и я тут же всё вспомнила. Боже, я мама, я родила! Тут же принялась кормить девочку, при этом пытаясь присесть на кровати, хотя каждое движение давалось с трудом. Возле меня хлопотала Марья — её глаза сияли, она явно любовалась нами и всё время бормотала какие-то молитвы, благословляя и меня, и новорождённую.

— Госпожа, какое счастье! — выдохнула она, и голос её задрожал от волнения. — Вы не представляете, как я испугалась, когда вы упали! Это было что-то страшное… Вам стало плохо, у вас закружилась голова?

Я нахмурилась. Ах да, я упала. Но что-то здесь было не так.

— Не знаю, — ответила я, пытаясь восстановить в памяти те мгновения. — Мне показалось, что кто-то толкнул в спину…

Марья замерла, её глаза расширились.

— Что? Вас толкнули? Но кто?

— Я не знаю, — ответила растерянно.

Марья выровнялась и задумалась, а потом пробормотала себе под нос:

— Ах вот о какой преступнице говорил Евгений Петрович…

Я насторожилась:

— Евгений Петрович? Преступница? О чём ты? Рассказывай немедленно!

Марья вздохнула, присела рядом и начала говорить:

— Вообще, я хотела рассказать вам, госпожа, что посмотрела на Евгения Петровича совсем другими глазами, — произнесла она тихо и немного торжественно. — Я всегда знала, что он любит вас, но то, что я увидела… Говорю вам от всего сердца — этот мужчина отдал вам самого себя! Он рыдал, думая, что вы пострадали. Он был сам не свой, и я искренне боялась, что он лишится жизни от горя…

Снова. Я слышу о его сокрушении снова. Евгений Петрович опять предстаёт передо мной отчаявшимся и смирившимся человеком, который утверждает, что… любит меня.

И хотя перед глазами до сих пор стояла картина, как он холодно отверг Катерину Павловну после той ночи, сейчас я была уверена — всё изменилось.

На сердце стало тепло-тепло и волнительно. Я посмотрела на малышку, которая мирно причмокивала у моей груди, и в душе стала зарождаться надежда. Может быть, у неё будет отец, который по-настоящему, искренне назовёт её своей дочерью? Значит, это не шутки с его стороны, не помрачение, значит, мне вообще не привиделось?

— Женечка, — прошептала я, глядя на дочь. — Мы скажем ему, правда?

Хотя я не представляла, как всё это ему объяснить…

Стоп, преступница! Я встрепенулась, вспомнив, с чего начался разговор.

— Евгений Петрович тоже считает, что меня кто-то столкнул? — уточнила я, переводя взгляд на Марью.

— Я не знаю подробностей, госпожа, — пожала плечами она. — Подождём, когда он вернётся.

Я ждала с трепетом. Пару раз пыталась встать, но голова ужасно кружилась, и каждый раз Марья оказывалась рядом, поддерживая меня. Малышка была в порядке, кушала отлично и выглядела умиротворённой. А я не могла успокоиться.

Когда же Евгений Петрович возвратится?

Он не вернулся к ночи, и я едва смогла уснуть, ворочаясь и прислушиваясь к каждому шороху за дверью. А под утро первое, о чём я спросила Марью, было:

— Когда вернулся Евгений Петрович? Что он сказал?

— Он не вернулся, — напряжённо ответила она, и у меня внутри всё оборвалось. — Но уверена, он появится с минуты на минуту. Вам нельзя волноваться, госпожа, чтобы молоко не пропало.

Я кивнула, понимая, что она права, но волнение не отпускало. Моё волнение было иррациональным, но вдруг с ним что-то случилось? А вдруг он уже пострадал? И в этот момент я поняла, что испытал он, когда нашёл меня лежащей на полу. Я поняла его горе, потому что нет ничего страшнее, чем осознание того, что твой возлюбленный в опасности.

А это означало, что он действительно меня любит.

— О, Боже, Евгений Петрович меня любит! — вырвалось у меня, и губы прошептали сами собой то, что я не собиралась говорить вслух. — И я люблю его.

И в этот момент дверь в спальню резко открылась…

Евгений Петрович стоял на пороге, какой-то взмыленный, тяжело дышащий, будто бежал ко мне на всех парах, не останавливаясь ни на мгновение. Волосы его были растрёпаны, на щеках горел лихорадочный румянец, а в глазах плескалось напряжение.

— Екатерина Павловна! — он шагнул вперёд, рассматривая меня широко распахнутыми глазами, и я вдруг поняла, что прямо сейчас кормлю ребёнка.

И хотя грудь не была оголена полностью, но вид, конечно, по меркам этого мира был весьма неприличным. Я вспыхнула, попыталась прикрыться, но он резко поднял руки, останавливая меня.

— Простите, не нужно, — голос его дрогнул. — Я… я хочу видеть, хочу запомнить этот прекрасный образ на всю свою жизнь.

Я покраснела от смущения. Он сказал это так… по-особенному, словно я действительно была прекрасна в его глазах. И, похоже, это так и было — его глаза сияли восхищением, радостью, каким-то детским восторгом, которого я никогда раньше не видела в этом всегда сдержанном и холодном человеке.

В этот момент малышка закряхтела, и я начала её успокаивать. Отвлекшись на неё, я даже не заметила, как Евгений Петрович подошёл вплотную и присел на край кровати. Когда Женечка снова начала есть, я подняла голову и встретилась взглядом с человеком, которого безумно любила. Он улыбался, смотрел на нас двоих с откровенным умилением, и в этом взгляде не было ни тени прежней холодности.

— Знаете, Екатерина Павловна, — проговорил он негромко, и голос его звучал мягко и проникновенно, — я собирался быть холостяком и вообще считал детей обузой. Мне не хотелось заводить семью. Я был далёк от мысли об этом так же, как луна далека от земли. Я не понимал, что свои собственные дети становятся любимыми безо всяких усилий. Ты их любишь просто потому, что они есть, просто потому, что они твои. И ты не можешь не любить. Твоё сердце горит огнём. Вот я смотрю сейчас на свою дочь, на Евгению, и уже безумно её люблю!

Я вздрогнула. Мои глаза расширились, сердце заколотилось в груди с такой силой, что, казалось, вот-вот выскочит наружу. Он сказал это так, будто знал правду. Неужели вспомнил ту ночь? Или он просто имеет в виду, что удочерил её?

Я улыбнулась, хоть улыбка вышла натянутой, а Евгений Петрович протянул руку и коснулся моих пальцев, а потом и моего плеча, и от его прикосновения по коже побежали мурашки.

— Катюша, — голос его превратился в шёпот, интимный и трепетный, — скажите, это действительно моя дочь? Скажите, вы же тоже помните ту ночь? Ночь, которую мы провели вместе…

У меня перехватило дыхание, сердце рвануло куда-то к горлу, я замерла, чувствуя, как кровь начинает стучать в висках. Он вспомнил. Он действительно всё вспомнил! Значит, такова судьба. Значит, пришло время…

— Да, Евгений Петрович, — прошептала я, — я помню ту ночь. Это ваш ребёнок.

Он рассмеялся. Начал смеяться, как безумный — громко, радостно, почти истерично, и я смотрела на него, не понимая, что происходит. А потом я увидела в его глазах слёзы, которые текли по щекам, и поняла, что у этого человека случилась настоящая истерика счастья.

— Евгений Петрович, — проговорила я с волнением, — что с вами?

Он смахнул слёзы с глаз, успокаивающе поднял руки, пытаясь взять себя в руки, и улыбнулся сквозь влагу на ресницах.

— Простите, я, наверное, пугаю вас. Я сам себя пугаю. Просто я счастлив. Я счастлив, Катерина Павловна. Это моя дочь. Моя! — он на мгновение замолчал, а потом спросил тихо, почти робко: — Только ответьте, Катерина Павловна, а вы — моя?

Это был вопрос в лоб. Он возник резко, неожиданно, и я до сих пор не была к нему готова. Но разве я могла сказать что-то другое, когда смотрела в его глаза, полные надежды и любви?

— Я ваша, — прошептала едва слышно. Я правда это сказала?

Он улыбнулся — широко, радостно, будто в одно мгновение обрёл покой и смысл всей своей жизни.

— Спасибо, — проговорил Евгений Петрович с облегчением. — За ваше прощение. За то, что существуете. Спасибо за дочь. Спасибо за всё! Я обещаю, вы забудете прошлое, как будто его и не было. Теперь всё будет исключительно иначе. Клянусь!

И я поверила. Поверила до конца, по-настоящему. Потому что люди с таким взглядом не лгут…

Глава 70. Только любовь...

Я переступала со ступеньки на ступеньку, чувствуя боль во всём теле. Прошло несколько дней после родов, и я ужасно устала сидеть запертой в душной комнате, мечтая только о том, чтобы выйти на свежий воздух и почувствовать, как солнце касается лица. Марья держала меня под руку, другая служанка несла Женечку, и мы решили выбраться — подышать, размяться, увидеть хоть что-то, кроме стен спальни.

Марья приказала служанке покачать ребёнка, чтобы он уснул, а потом повернулась ко мне и улыбнулась:

— Я вас провожу. Вам нужно немножечко пройтись. Аллеи чистые, ухоженные, полюбуйтесь цветами. Нужно двигаться, нужно восстанавливаться!

Мы прошли всего несколько десятков шагов, и я почувствовала, как силы стремительно покидают меня. Ноги стали ватными, дыхание сбилось, и я поняла, что дальше не смогу.

— Буду возвращаться, — произнесла я, уже собираясь развернуться.

Но в этот момент что-то произошло. Вдруг я взлетела — в прямом смысле этого слова — и оказалась прижатой к чужой груди. Охнула от неожиданности и в тот же миг услышала знакомый голос.

— А вот и вы!

— Евгений Петрович! — воскликнула я с возмущением, когда поняла, кто меня подхватил. — Что же вы делаете?

Он держал меня на руках и улыбался на все тридцать два, как будто таскаться со мной было самым естественным делом в мире.

— Марья, я погуляю с госпожой, — бросил он через плечо. — Ты можешь быть свободна.

Подруга радостно улыбнулась и, явно довольная таким поворотом событий, воскликнула:

— Прекрасно, господин! Спасибо! — и умчалась прочь, даже не оглянувшись.

Почему она его не отругала? Разве можно так пугать людей? Евгений Петрович развернулся и, не собираясь возвращать меня на землю, начал неспешно идти по аллее, унося меня всё дальше от дома.

— Что вы делаете? — недовольно пробормотала я, хотя внутри уже всё пело от его близости.

— Устраиваю вам прогулку, — беззаботно ответил он, и в голосе его звучала такая уверенность, что я невольно улыбнулась.

Я несколько мгновений разглядывала его профиль, а потом просто взяла и улеглась ему на плечо. Хочет меня носить — пусть носит. Его волосы касались моего лба, я вдыхала аромат хвои — совсем слабый, незначительный, но такой родной. Наверное, он пользуется хвойным мылом…

А ведь с ним так хорошо, так спокойно, надёжно, что не хочется выбираться из этих объятий.

— Вы прекрасно выглядите, Катерина Павловна, — произнёс Евгений Петрович, входя в беседку.

Он присел на лавку, слегка расслабился, и я попыталась выбраться из его рук, но он не отпустил.

— Лежите, — сказал он мягко. — Ведь это так приятно.

— Но я могу посидеть! — попыталась возразить я.

Но он лишь крепче прижал меня к себе, и я смирилась, перестала убегать, расслабилась и снова замерла на его плече, чувствуя, как бьётся его сердце где-то совсем рядом.

— Здесь очень красиво, — продолжил Евгений Петрович, обводя взглядом цветущий сад. — Смотрите, какие цветы… Но вы в тысячу раз прекраснее любого из них.

«Ах, какие у него изящные комплименты!» — подумала я и, стараясь не выдать своего волнения, с достоинством бросила:

— Спасибо. Я знаю, что хороша!

Молодой человек рассмеялся.

— Вы меня дразните, Катерина! Есть у вас манера такая — дразнить меня, мучить, завлекать, заставлять волноваться…

— Вы сейчас меня упрекаете? — я выгнула бровь, изображая притворную обиду.

— Может быть, — он улыбнулся. — Просто… на самом деле я обожаю любую вашу черту. Раньше ваше упрямство меня раздражало, но сейчас я люблю его. Будьте упрямы, пожалуйста!

Теперь рассмеялась я.

— Подобного я ещё никогда не слышала. Да, я упряма, но мне это ставит в вину человек, который переплюнул в этом искусстве всех упрямцев в мире!

— На самом деле я мягкий и пушистый, Катерина Павловна, — выдохнул Евгений Петрович, и в голосе его послышалась такая нежность, что у меня перехватило дыхание. — Вы покорили меня. Вы сделали из меня подкаблучника и подхалима. Теперь я весь ваш. Если скажете молчать — буду молчать. Если заставите быть прислугой — буду. Если попросите — буду ползать у ваших ног!

Я подняла к нему лицо, и наши взгляды встретились. Евгений Петрович не шутил. И я смутилась.

— Зачем же вы так? – проворчала я несколько растерянно. - Не нужно ползать. Я же не изверг какой-то…

— Нет, вы изверг, Катерина Павловна, — неожиданно заявил молодой человек с лёгкой печалью. — Вы украли моё сердце. Так поступают только изверги. Только они отнимают у человека самое драгоценное и присваивают себе. Теперь я ваш. Полностью, бесповоротно, навсегда!

Последние слова он уже прошептал едва слышно, а взгляд его переместился с моих глаз на губы. И было это так волнующе, так интимно, что я невольно задрожала.

Евгений Петрович резко наклонился и нежно коснулся губами моих губ. Я вздрогнула ещё сильнее — меня просто пронзило сладостью этого момента. Боже, это так волнительно, это просто безумие какое-то! Видя мою ответную реакцию, Евгений Петрович стал более настойчивым, крепче прижал меня к себе, заставил раскрыть губы ему навстречу.

Я не противилась. Зачем противиться тому, чего хочешь сама? Я обвила его шею руками, позволила углубить поцелуй, и в действиях Евгения Петровича сразу же проявилось его нетерпение — движения стали резкими, жадными, стремительными…

Я ответила с не меньшей страстью, просто желая показать, что я тоже люблю, хоть и не умею говорить столь красиво, как он.

Мы целовались до умопомрачения, и наконец Евгений Петрович отпустил меня. Мы соприкоснулись лбами, тяжело дыша.

— Я так счастлива, — прошептала наконец. Это было мое ответное признание. Он снова уложил мою голову себе на плечо и начал укачивать, как ребенка.

Он ничего не ответил — слов уже было сказано достаточно.

А потом мы улыбались друг другу, целовались снова и снова, начинали шутить, иронизировать, подкалывать друг друга. Это было безумно весело и безумно по-новому. Так, как не было ещё никогда. Но я надеюсь, так будет между нами абсолютно всегда…

Глава 71. Эпилог...

Год спустя…

Лето в этом году выдалось на удивление тёплым. Солнце заливало светом ухоженный сад родового поместья Терешковых, где, казалось, даже воздух пропитался покоем и счастьем.

В беседке, увитой диким виноградом, сидела Катерина Павловна, поправляя кружевной воротник на новом платье. Жизнь в поместье наладилась. Она больше не была той загнанной, испуганной девицей, какой была раньше. В её глазах горел огонь уверенности, а в доме царил порядок, который поддерживали её верные друзья и помощники.

Марья и Афанасий стали лучшими управляющими за все годы существования этого фамильного поместья. Их слово было весомым, и слуги уважали их не меньше, чем саму госпожу. Марья, как и мечтала, продолжала вязать, но теперь у неё были ученицы из числа самых смышлёных служанок. Её кружева, созданные по схемам Катерины Павловны, стали визитной карточкой поместья и приносили немалый доход. И это помимо элитного кружевного дела, которым занимался Евгений Петрович!

Афанасий, как и прежде, был немногословен, но всякий раз, когда он смотрел на жену, в его глазах читалась безграничная любовь. Он так и не стал отцом, но в душе уже давно усыновил Тимошу и Женю, баловал их и учил всему, что знал сам.

Тимоша вырос и расцвёл. От прежнего забитого сироты не осталось и следа. Он был признанным наследником и чувствовал себя уверенно, зная, что у него есть семья и дом. Афанасий учил его обращаться с лошадьми, Марья — быть чистоплотным и ответственным, а Катерина Павловна души в нём не чаяла. Мальчик больше не боялся, что его обидят или прогонят. Он готовился стать достойным помещиком и мечтал, что однажды его родители – Катерина Павловна и Евгений Петрович – будут им гордиться. Отношения мальчика с дядей и приемным отцом наладились. Как только Тимоша удостоверился, что Евгений Петрович действительно любит его приемную мать, он перестал испытывать к нему неприязнь, да и сам аристократ отлично постарался, налаживая с ребенком отношения.

Маленькая Женечка была гордостью и радостью всего дома. Она росла здоровой и весёлой, с отцовскими тёмными волосами и материнскими голубыми глазами. Евгений Петрович её обожал, и она отвечала ему тем же.

Молодой человек в принципе преобразился, стал мягче, но при этом не потерял своей деловой хватки. Он продолжал руководить кружевной мануфактурой, которая процветала как никогда, но теперь всё своё свободное время проводил с семьёй…

Прошлое больше не терзало их, хотя вначале было сложно.

Аглаю поймали почти сразу, как Евгений Петрович начал поиски. Она пыталась сесть на корабль и уплыть в другое княжество. Суд над ней был скорым и справедливым. Приговор оказался суровым — её сослали в отдалённую провинцию на принудительные работы. Слухи о её преступлении быстро разнеслись по округе, и никто не жалел о её судьбе. Еще бы – служанка из ревности пыталась убить госпожу – неслыханное дело!

Конечно, брак Катерины Павловны и Евгения Петровича встретил много осуждения в обществе. И хотя дни траура были соблюдены, этот союз посчитали презренным и нечистым: мол, Трофим Петрович еще в могиле не остыл, а они уже вместе…

Но кого волнуют чужие толки, если люди просто любят друг друга и готовы к вызовам мира?

Марья с Афанасием неторопливо шли через сад, направляясь к домику для прислуги, чтобы проверить, как там идёт уборка после вчерашнего небольшого семейного праздника. День выдался на редкость тёплым, и солнце ласково пробивалось сквозь кроны деревьев, отбрасывая на землю причудливые тени.

— Я говорю тебе, Афанасий, надо пересадить те кусты возле калитки, — тараторила Марья, поправляя платок. — А то они совсем разрослись, прохода нет.

— Пересадим, — коротко ответил муж, но взгляд его был устремлён вперёд, туда, где под раскидистым старым дубом стоял столик, заваленный бумагами и карандашами.

Возле столика, застыв в напряжённых позах, стояли Евгений Петрович и Катерина Павловна. Они не видели никого вокруг. Между ними, на столе, лежала какая-то схема — сложная, с множеством мелких значков, и оба тыкали в неё пальцами с таким видом, будто готовились к дуэли.

Марья тут же насторожилась, ухватив Афанасия за рукав и заставив его остановиться.

— Тихо, — заговорщицки шепнула она. — Поглядим, что там у них опять.

— Марья, неудобно же, — попытался возразить Афанасий, но сам тоже замер, не в силах отвести взгляд от этой картины.

Евгений Петрович, слегка наклонившись над столом, с жаром что-то доказывал. Его палец упирался в один из элементов схемы.

— Катерина, здесь нужна двойная петля! — голос его звучал твёрдо и настойчиво. — Иначе конструкция не выдержит тяжести шёлка, который хочет использовать княгиня. Я знаю, о чём говорю!

Катерина Павловна вздёрнула подбородок, и в её глазах вспыхнули знакомые Марье озорные искры.

— А я говорю, что двойная петля сделает изделие грубым! — парировала она, подхватывая с доски карандаш и рисуя поверх его линий свой вариант. — Если добавить воздушную арку и пропустить через неё основную нить, мы получим то же самое укрепление, но сохраним лёгкость!

— Но нужно придерживаться технологии! — воскликнул Евгений Петрович и, не выдержав, шагнул к супруге, сократив между ними расстояние до нескольких сантиметров.

— Слишком много технологий тоже плохо, Евгений Петрович, — не уступала Катерина Павловна, тоже подаваясь вперёд. Она не отводила взгляда от его лица, и между ними буквально проскакивали искры. — Вы всегда видите только скелет, а я — душу. Без моей «души» ваша схема будет просто скелетом, который не принесет должного успеха!

Евгений Петрович замер. Он, возможно, хотел что-то сказать в ответ, но вместо этого просто смотрел на неё. Она — в нескольких дюймах от него, такая же упрямая, такая же несгибаемая, такая же прекрасная в этом своём упорстве.

— Вы невыносимы, Катерина Павловна, — прошептал молодой человек, и в голосе его уже не было прежней твёрдости.

— Вы тоже, Евгений Петрович, — ответила Катерина Павловна с вызовом, и в этот момент что-то произошло.

Окаменели.

Секунда. Другая. Третья.

А потом, словно по команде, забыв о приличиях, о предмете спора и обо всём на свете, одновременно сделали последний шаг навстречу друг другу. Евгений Петрович схватил жену за талию, Катерина Павловна обвила руками его шею, и они слились в поцелуе. Таком яростном, жадном, будто пытались доказать друг другу свою правоту совсем иным способом.

Схема, оставленная без присмотра, тут же слетела со стола и запуталась в кустах, но им было уже всё равно.

Марья, наблюдавшая за этим действом из-за кустов, не выдержала и захихикала, прикрывая рот ладонью.

— Я же говорила! — прошептала она, толкая Афанасия в бок. — Я говорила тебе, что они созданы друг для друга! Смотри! Ты когда-нибудь видел настолько одинаковых людей? Два упрямых осла, которые друг без друга не могут!

Афанасий неловко кашлянул и потянул жену за руку.

— Пойдём, Марья, нехорошо подглядывать.

— Да ладно тебе! — отмахнулась Марья, но глаза отвела. — Приятно же смотреть. Они же посреди сада это устроили! Тут не только мы, тут весь дом может из окон наблюдать! А им хоть бы что!

Афанасий хмыкнул.

— Это и есть свобода, — неожиданно мягко сказал он, и в голосе его послышалась теплота. — Когда кому-то всё равно, что о них скажут другие. Пойдём уже, Марьюшка. Не мешай им.

— А может… — женщина вдруг игриво скосила взгляд на мужа, и в её глазах заплясали озорные огоньки. — Может, мы тоже вспомним молодость и того… поцелуемся?

Афанасий так и застыл. Покраснел, как помидор, поджал губы и забормотал:

— Вам, бабам, лишь бы целоваться! Работать идти надо!

Но сам, не выдержав её лукавого взгляда, вдруг сжал её пальцы в своей ладони и потянул за собой, уводя к домику для прислуги, где для них были отведены отдельные комнаты с запирающимися дверями.

Марья, улыбаясь во весь рот, позволила вести себя. Она оглянулась лишь на мгновение и увидела, как Евгений Петрович, наконец оторвавшись от супруги, подхватил Катерину Павловну на руки и понёс куда-то в глубь сада, туда, где старая беседка была скрыта от посторонних глаз густыми ветвями.

Да, они были заняты только друг другом. Они ничего и никого не замечали. Они были счастливы. И это счастье было настолько настоящим, что, казалось, заполняло собой весь сад, весь мир, всю вселенную.

Наверное, так и было. Судьба способна соединить даже тех, кто разделён мирами.

…А душа настоящей Катерины Павловны, наконец, обрела покой. Она больше не хотела возвращаться ни в один из миров. Она была свободна. И оттуда, где она теперь была, эта душа смотрела на свою «преемницу» с благодарностью и лёгкой грустью. Благодарностью за то, что та приняла её тело, спасла Тимошу, родила ребёнка от любимого человека и подарила ему счастье. И грустью о том, что сама она так и не смогла этого сделать.

Но эта грусть была светлой. Потому что там, в мире живых, всё наконец стало на свои места…

КОНЕЦ

Вот и закончилась наша история! Благодарю тех, кто был с нашими героями до конца. Жду ваших комментариев, лайков («звездочек) и подписок на страницу, чтобы не пропустить новинки.

И вот очередная новинка:

Юная бабушка. Попаданка против всех

https:// /shrt/RcE4

★ В КАЖДОЙ НОВОЙ ГЛАВЕ - ПРОМО ★ Я умерла из-за наследства. А очнулась в теле девушки, которую тоже готовы уничтожить из-за наследства. Теперь мне девятнадцать. Я вдова. И теперь два взрослых мужчины вынуждены называть меня бабушкой... хотя каждый из них мечтает выставить меня за дверь. Прежняя хозяйка тела вышла замуж за богатого старика ради денег. Уже на следующий день он умер, оставив молодой вдове треть огромного состояния. Но получить наследство можно лишь при одном условии — прожить целый год в родовом поместье. Кажется, проще простого? Как бы не так! Дети, внуки и слуги покойного ненавидят меня всей душой. Они уверены, что перед ними беспринципная охотница за наследством, и готовы превратить мою жизнь в настоящий ад, лишь бы я сама сбежала. Вот только настоящей авантюристки больше нет. Теперь в её теле — я. А меня так просто не сломить. Я пережила предательство и смерть, поэтому не собираюсь отдавать никому ни свою новую жизнь, ни законное наследство. Я дам отпор врагам, открою собственное дело, раскрою семейные тайны и заставлю всех пожалеть, что они объявили мне войну. Я готова к интригам. К борьбе. К ежедневной битве за своё место в этом доме. Но совершенно не готова к тому, что сердце станет главным полем сражения. Особенно когда рядом окажутся двое мужчин, которым ни в коем случае нельзя доверять, ведь один мужчина мечтает избавиться от меня любой ценой, а другой скрывает слишком много тайн... Попаданка Молодая «бабушка» взрослым внукам Сильная, умная и предприимчивая героиня Жесткое противостояние и семейные интриги Собственное дело От ненависти до любви Любовный треугольник Тайны и борьба за наследство