Аяко — фрейлина при дворе, чья острота языка сочиняет похабные стихи, а рука держит меч. Когда Императрица Рэнка устраивает в Павильоне Весенней Луны ловушку для врагов, подменив себя пустым паланкином, Аяко оказывается приманкой вместе со своей химэ — наивной принцессой Соно, которой доверяют лишь умебоси и слёзы. Воины в чёрных доспехах рвутся внутрь, а дождь, спасавший от луков, внезапно стихает. Тогда Аяко взбирается на потолочные балки и спускается вниз с коротким клинком — там, где тяжёлая броня не сгибается, а мечи цепляются за бамбук. Она убивает не как самурай, а как тень: хватка за шлем, поворот, удар в щель между сталью. Но луна выходит из-за туч, и одинокий луч выхватывает её среди мёртвых. Теперь враги видят, кто охотится в темноте — и натягивают тетивы.
Глава 1
Глава 1
На следующий день химэ не встала с постели. Не помогли ни уговоры, ни обещания рассказать новую историю о крестьянине и хитроумном тануки-сане, ни запах утреннего мисо, ни аромат свежезаваренного чая со сладостями, ни даже поспешно отловленная и принесенная ей лично в руки трехцветная Тама.
Химэ свернулась в клубочек под одеялом и отказалась выходить из комнаты. Сора сказала, что иногда у химэ такое бывает и тогда главное ее не тревожить и ходить на цыпочках, потому что она громких звуков начинает пугаться. Бай Лин сказала, что в таких вот случаях наоборот нужно поднимать и тормошить, вон, например пусть на танец клинков посмотрит, Сан-сенсей прекрасно клинком владеет, как можно под одеялом лежать, когда вот так — раз! И выпад обозначила. Хороший такой выпад, прямо в лицо воображаемому сопернику, чуть Господину Такэда глаз не выбила. Господин Такэда же осторожно руку Бай Лин от своего лица отвел и сказал, что все это глупости, и что Хозяйка Павильона Весенней Луны, Соно-но Цубонэ все правильно сделала, ведь она — Хранительница Традиций, а Лорд Токихиро — зазнавшийся выскочка, хоть и Фудзивара, как можно приемных дочерей будущему императору предлагать? Одна из них и вовсе из рыбацкой семьи, обычная селянка с черной шеей и голыми ногами, все правильно Принцесса Соно сделала, нельзя так!
Бай Лин промолчала и даже поклонилась Господину Такэда, прикусив свой острый язычок, но я по лицу видела, что она очень многое хотела бы высказать, да вовремя вспомнила что она тут «служанка» и решила все же не отсвечивать. Я же сказала, что девочек жаль. И девочек действительно было жаль, кем бы они ни были — наследницами знатных лордов или крестьянскими дочками. А еще меня поразила скорость, с какой сплетни растекаются по внутреннему двору, Господин Такэда ночевал в павильоне, но и он с утра уже знал о том, что произошло на смотринах… кстати, а что именно произошло, Господин Такэда? Какие слухи до вас дошли — прицепилась я к своему жениху и тот, не чинясь — рассказал все что знал. Оказывается его двоюродная сестра Госпожа Судзуна-но Кими по прозвищу «Маленький Колокольчик», завзятая сплетница и болтушка — заскочила в гости к своему брату еще вечером и принесла на хвосте новости о том, что из трех дочерей Лорда То в финал прошли двое, но в финале они столкнулись с безжалостной Хранительницей Традиций, придворной дамой Соно-но Цубонэ, Принцессой Весенней Луны, чья должность при дворе раньше была номинальной, но тут она встала и заявила решительный протест, сказав что только девушки с благородной кровью могут стать будущими женами Императора и матерями его сыновей. Нельзя разбавлять кровь династии — так сказала она и эта простая и в то же самое время верная мысль так потрясла всех окружающих, что сама Императрица проронила слезу, а приемные дочери Лорда То — устыдились своих нечистых намерений и совершили самоубийство прямо на месте, испросив на то разрешения правящей Императрицы и Хранительницы. И Соно-химэ, да благословит Богиня Каннон и Аматэрасу ее дни — милостиво разрешила бедным, заблудшим душам совершить сеппуку. И лично он, Господин Такэда на этом месте тоже прослезился, потому что Соно-химэ такая невероятно добрая и милостивая, что прямо слезы сами собой на глаза наворачиваются! Святая женщина! Он, Господин Такэда — гордится тем, что знает ее и что женат на ее Старшей Фрейлине, которая конечно не обладает такими же высокими качествами…
Я сказала, что, конечно, не обладаю, это химэ у нас всепрощающая и всё дозволяющая, а я не такая, да и про химэ тут изрядно наврали, не было такого, никого она к сеппуку не принуждала, но если даже правду сейчас на всех углах трубить — все равно никто не поверит. Императрица Рэнка мастерски умела владеть нарративом, выставив все так как будто она-то лично и не против была, но вот пришла эта Соно-но Цубонэ, которая оказывается еще и Хранительница Традиций, должность, в свое время учрежденная лишь для того, чтобы лишние сто коку риса на содержание павильона Весенней Луны списывать, но смотри-ка. Пришла и прямо так и сказала, что мол костьми лягу, а не дам этим выскочкам, дочерям Лорда То — женами будущего Императора стать. Или я — или они. И будто бы уже даже заколку из прически вынула и к горлу поднесла, а ее фрейлина, та самая что похабные стишки на потребу черни пишет — меч подняла чтобы облегчить переход в мир иной. И тут конечно же сердце Рэнки дрогнуло — ну как она могла позволить своей сводной сестре совершить такое?
Как быстро людская молва принимает на веру самые дикие мысли… да еще и от себя каждый добавить горазд — так я подумала, глядя на пытающегося выдавить из себя слезу Господина Такэда. Получалось у него так себе.
Горизонт заволокло темными, грозовыми тучами и где-то далеко проворчал, прокатился гром. Я попросила Сору подогреть воду для купальни, авось удастся все же вытащить химэ из кровати и помыть, потому что она вчера даже обтираться влажными полотенцами отказалась и сегодня с утра тоже носа из-под одеял не высунула. Сама прицепила к поясу меч и отправилась на кухню, попросить или приказать приготовить сладостей для химэ, чтобы выманить ее из комнаты и лакированную коробочку с цубакимоти для Ханами, которая оказалась не просто помощницей Мамочки Фудзино, а императорским палачом, это она владела тем самым шелковым шнуром… значит если бы я в свое время не вывернулась и не сняла с себя обвинение в колдовстве и проклятии принцессы Акико — то шнур, который затянулся бы на моей шее сжимала бы ее рука. Не зря я к ней присматривалась.
За мной увязалась эта Бай Лин, которая семенила следом и пыталась отвлечь меня разговорами от мрачных мыслей. А подумать было о чем. Например, о том, что во внутреннем дворе Императорского Дворца сегодня стало как-то уж очень людно, туда и сюда передвигается большое количество людей и паланкинов, у всех озабоченные лица, кто-то поглядывает на меня, видимо узнавая. На углу улицы я увидела стоящий патруль Императорской Гвардии, обычно это три человека в шелковых одеяниях поверх легкого доспеха, но сегодня это шесть человек в полном боевом, в тяжелых кирасах с наплечниками и шлемами, за спиной длинные луки, на поясе — по два меча и колчан со стрелами. Лица суровые, серьезные.
Бай Лин сказала, что похороны дочерей Лорда То назначены на завтра и что поговаривают что сам Лорд с утра покинул город и присутствовать на похоронах не будет. Конечно, это же и не дочери ему были, скорее расходный материал в борьбе за власть и влияние. Равно как и для всех остальных. Нет, у меня нет иллюзий о святости жизни каждого человека, во все времена люди убивали и умирали, пусть тот, кто будет жить вечно первым кинет в меня камень. Смерть неизбежна. А уж в этой эпохе люди и вовсе мрут как мухи, от болезней, голода, диких зверей, разбойников или по приказу своего лорда. Эти девочки имели довольно большие шансы умереть в любом случае.
Однако я все равно чувствовала себя отвратительно, как будто живую жабу съела. Но… даже если бы я могла бы поговорить с Императрицей — что бы я ей сказала? Почему ты убила этих двух? Да она бы на меня так посмотрела бы, как будто я дурочка деревенская. Почему, почему… потому что могла. Потому что эти двое представляли опасность для ее власти, потому что ей нельзя эту свадьбу и последующую инаугурацию нового Императора допустить, потому что она тогда сразу же станет Старой Императрицей и ей и всему ее двору дорога в храмовый монастырь, а управлять страной будет Лорд То через своих дочерей. А самый простой способ избавиться от этих двоих — вот такой. Прямой и бесхитростный. Одну обвинить в том, что она неблагодарная тварь и не помнит лица своего отца, забыла о своих предках, дав ей вскрыть себе горло, а вторую обвинить в том, что она неблагодарная тварь и помнит лицо своего отца, когда у нее есть приемный. И удавить. И я вот лично уверена, что Императрица Рэнка испытывала некое садистское удовлетворение от того, насколько извращенной была ее ментальная ловушка. Что бы они не сказали — они бы все равно умерли. Единственное что могло спасти этих девушек — это вердикт Святых о том, что они — испорчены и не годятся. Впрочем, уверена, что за такое их бы уже сам Лорд То удавил бы втихую.
— … у вас удивительная техника, Сан-сенсей. Как вы это называете? «Останавливающий выпад»? — продолжает отвлекать меня разговором Бай Лин, идя рядом и чуть позади. Так идти неудобно, приходится прислушиваться к ней, но идти рядом она не может по статусу, не положено ей. Она всего лишь служанка, а я — фрейлина, да еще старшая.
— Стоппер. — отвечаю я на ее вопрос. — Выпад-стоппер.
— Да. Какое… интересное название. Но весьма действенно. Для этого выпада нужна крепкая рука и тщательный просчет движений противника. — кивает Бай Лин.
— Эффективно только против бездоспешного противника. — пожимаю я плечами, вспоминая местные о-ёрой. Коробчатая кираса, состоящая из полосок металла, скрепленных вместе замысловатой шнуровкой, надежно защищающая тело. Наплечники содэ, больше напоминающие небольшие, прямоугольные щиты… ну как небольшие, выставив плечо вперед можно было спрятать почти половину тела от удара копьем или полета стрелы. Набедренники, также из стальных пластин, скрепленных шелковыми шнурами и покрытых кожей. Сложный шлем с «рогами» или иным украшением. И конечно же — котэ, наручи. Вот именно из-за наручей выпад-стоппер вряд ли будет действенен в бою против доспешного самурая. Что такое стоппер? Уход с линии атаки и одновременный выпад в атакующую руку, обычно в предплечье. Никакого блока, никакого парирования, никакого уважения к клинку противника, раздражающая и высокомерная атака в предплечье, говорящая «да, я знаю, что ты хочешь сделать и я не дам тебе этого сделать. А еще у тебя уже вены вскрыты». Ведь что такое выпад прямым континентальным цзянь в предплечье? Как минимум глубокое ранение, а в предплечье полным-полно нужных для фехтования штуковин, все эти сухожилия, связки, мышцы, вены и артерии… противник атакует, а ты — атакуешь в ответ! И он — не попадает, а ты отбрасываешь его руку выпадом в предплечье и… на спортивных поединках в таких случаях засчитывается очко. В жизни… в жизни если кого-то ткнуть острым мечом в руку и не оказать срочную помощь, то он истечет кровью. Но самое главное — он не сможет больше держать свой меч, а значит это уже ты выбираешь что с ним делать. Хороший выпад. Правда бесполезный против тех, кто озаботился надеть наручи…
— Это выпад мастера. — не соглашается со мной Бай Лин. — Мастер всегда найдет как проложить путь своему клинку к сердцу противника.
— Если бы все было так просто, то доспехи не придумали бы. — вздыхаю я.
— Если бы все было так просто, то все были бы мастерами. — напоминает мне девушка и провожает взглядом идущих мимо гвардейцев с камонами Минамото на одежде. — Это уже третий патруль. Что-то многовато Гвардии на улицах сегодня.
— Это тебя удивляет? Меня удивляет что-то совсем другое. — бормочу я себе под нос. Учитывая, что Гвардия подчиняется Лорду То, который в свою очередь близок с Госпожой Севера и всем родом Минамото, меня как сказал Фридрих Великий, удивляет то, что среди них мы в полной безопасности. Пока. Надолго ли?
Мы приходим на кухню и управляющий Масаши, невысокий пухлый колобок с тоненькими усиками и бегающими по сторонам глазами — склоняется в поклоне. Что именно господин Масаши делает на кухне я не знаю, но подозреваю что исполняет древнюю мудрость и держится подальше от начальства и поближе к камбузу. Увидев нас он стремительно потеет и поспешно наводит суету, демонстрируя что занят делом — кланяется, уверяет что всегда-всегда видел во мне потенциал, еще с того самого времени что я в прачечной работала, уже тогда он говорил чтобы самые лучшие куски мне клали, а уж когда служанкой Госпожи Фудзино стала, так и вовсе — сладости и сакэ, все для Госпожи Такэда-но Аяко! И теперь, когда сама Императрица говорит о Госпоже Такэда как о своей поэтессе, когда она уже вышла замуж за уважаемого Господина Такэда, чемпиона прошлогоднего соревнования по стрельбе из лука, с уровнем дохода в несколько тысяч коку… теперь все вокруг ему завидуют, потому что сам недостойный Масаши и подумать не мог что мы с ним так подружимся, что его будут называть Первый Друг Госпожи Такэда-но Аяко! С какого перепугу Такэда? Ну так вы же замуж изволили выйти, Госпожа Такэда, или вы решили двойную фамилию взять, Такэда-Кодама?
У меня аж глаз задергался. Все то во дворе знают, оказывается, им тут и радио не нужно и газет с новостными выпусками, всем уже все известно. И про конфуз со смотринами и то, что Соно-химэ себя как настоящая Хранительница Традиций повела, так и надо этим выскочкам (говоря это управляющий быстро огляделся по сторонам, убеждаясь, что никто его не слышит), традиции прежде всего, если каждый будет традиции нарушать, то и от крови императорской семьи ничего не останется, а кто тогда страной править будет? Тогда конец света наступит и Ямато погрузится обратно в морскую пучину, бульк и все. На дно. Так чего уважаемая Такэда-но Аяко хотела от скромного управляющего или может мы можем обращаться к друг другу просто по имени? По старой дружбе?
Бай Лин вышла у меня из-за спины и наступила Масаши на ногу, чувствительно так наступила, вслух не сказала про «знай свое место», но намекнула весьма непрозрачно и хотела даже голос повысить, но я ее остановила. В самом деле, хотя никакой дружбы между мной и Масаши никогда не было, но и вредить мне он не вредил, честно не замечал пока я была прачкой, фыркал, когда я стала служанкой и кланялся, когда я стала фрейлиной. Про таких и говорят «честный вор», он искренне считает, что живет правильно, упадешь в грязь — наступит и не подумает, взлетишь вверх — поклонится и не поморщится.
Мы набрали сладостей для химэ, взяли и цубакимоти для Ханами. Неспешно пошли назад. В воздухе повисла тяжелая, предгрозовая духота, где-то вдалеке снова проворчал, прокатился гром, сухая пыль взметнулась по улице, заставляя людей зажмурится и закрыть лица рукавами или веером.
— Будет буря. — сказала мне Бай Лин, вглядываясь в темнеющую полоску неба на горизонте.
— Я знаю. — ответила ей я, прикрыв глаза ладонью и прищуриваясь вдаль. Где-то залаяла собака, на лай откликнулись другие. Дальше по улице раздался шум, топот, выкрики. Мы с Бай Лин отошли к стенке, освобождая дорогу кавалькаде из всадников, два десятка тяжеловооруженных воинов в темных, покрытых блестящим лаком доспехах, похожие на черных муравьев, с торчащими из колчанов стрелами и развевающимися по ветру флагами с цветами горечавки на бамбуке, родовым камоном Минамото — промчались мимо, обдав нас пылью и запахом разгоряченной конской плоти. Буря действительно грядет.
Глава 2
Глава 2
Мы уже почти дошли до Павильона Хризантем, когда меня окликнули. Обернувшись, я увидела Принца Рэндзи, Хозяина Павильона Осенней Грусти, как всегда, в своем темно-лиловом одеянии с черной шапочкой на голове и в компании двоих в доспехах и с мечами. Кто бы они ни были — это явно была не Гвардия, гвардейцы носили камон Минамото алого цвета, подчеркивая верность Императору и правящему дому, а у этих на камоне были изображены перекрещённые птичьи перья. Кто такие?
— И вам добрый день, Господин Да Рен. — кланяюсь я, придерживая левой рукой ножны меча, того самого «Благословения Рэнки», подарка Императрицы. — Я рада вас видеть. Какие дела привели вас в эту часть дворца?
— Кодама-но Аяко, или вернее будет называть вас Такэда-Кодама-но Аяко? — прищуривается Принц Рэндзи, поднимая свой веер, словно деревянную табличку с напоминаниями, прямо перед собой. — Примите мои поздравления с помолвкой, Первая Похабница Киото.
— Хм. Прокатилась дурная слава что похабница я и скандалистка. — не могу удержаться я. — Ах, какая смешная потеря, много в жизни смешных потерь. Стыдно мне что я в бога не верила, горько мне что не верю теперь.
— Какой… интересный слог. Даже в стихосложении вы умудряетесь быть не такой как все. Дракон может прикинуться карпом, но скрыть свою природу ему не дано. Вода начинает закипать вблизи его огненной чешуи, уважаемая Такэда-доно. — наклоняет голову Принц. Стоящие за его спиной двое в доспехах и с камоном черных перьев на белом фоне — меняют свое отношение к нам с Бай Лин. Едва заметно, но все же меняют. Это видно по тому, как один из них — наклонил голову и положил руку на рукоять своего тати, как второй — переступил с ноги на ногу, занимая позицию, как скользнул взглядом по моему мечу и моей правой руке, оценивая. Что тут происходит? Сзади меня насторожилась и Бай Лин, я почувствовала, как ее дыхание сбилось, а сама она переместилась мне под левую руку, зная, что я правша и справа она мне только мешаться будет. Сметливая девчонка, хотя и паршивка изрядная.
— Обожаю разговаривать загадками. — вздыхаю я и качаю головой. — Знаете, что такое желтое, пушистое, весит тысячу кан, имеет четыре крыла и четыре ноги? Нет? Почему цыпленок переходит дорогу? Как положить жирафа в тумбочку?
— А? — безупречно белая, фарфоровая маска приличий на лице Принца Рэндзи — дает трещину, и он недоуменно смотрит на меня. Но всего лишь на мгновение.
— Извините. — говорит он и на меня снова смотрит эта бесстрастная маска, которая растягивает легкую улыбку, но на самом деле не испытывает никаких эмоций. — Возможно я слишком увлекся, Госпожа Такэда. Пожалуйста, пройдемте с нами. Вы арестованы.
— Кто, я? Но за что⁈ — изображаю шок и неверие, хотя с того самого момента как увидела этих двоих за плечом у Принца Рэндзи, я поняла, что ничем хорошим это не закончится. Когда начинается смута или гражданская война всех против всех, арест — самое разлюбезное дело, как сказал бы бравый солдат Швейк. Арест, пытки и казнь, если повезет, то прозябание в каменном мешке и если повезет в квадрате, то, когда твои победят — тебя оттуда вытащат. Скорее всего покалеченную, с надрезанными сухожилиями и переломанными костями… ну уж нет. Первое правило таких как я всегда гласит — «не попадайся». А уж если попался — не дай себя схватить.
— Как я уже и говорил, дракон может прикинуться карпом, но он никого не обманет. Вода вокруг вас кипит, Такэда-доно. — опускает свой веер Принц Рэндзи. Двое за его спиной — начинают расходиться в разные стороны, окружая нас с Бай Лин. Паршивка в свою очередь опускает руку на рукоять своего длинного и прямого цзянь, отслеживая каждый шаг этих двоих. Я приподнимаю бровь. Они заходят за спину, но оставляют Принца без прикрытия, я ведь могу и… Принц поспешно делает шаг назад, скидывая хаори с плеч, веер летит в сторону, а под темно-лиловым одеянием я вижу рукоять короткого вакидзаши. Хмыкаю. Так ты тоже волк в овечьей шкуре, Господин Да Рен? Одна я выходит тут глупая как овечка и прямая как палка… и как я попалась?
Один из воинов с камоном скрещённых перьев на доспехах — делает шаг вперед, извлекая меч из ножен. Странное чувство охватывает меня. Это не страх, я не боюсь его, я вижу, как он двигается, я знаю, как он будет атаковать и скорее всего у него нет шансов даже против Бай Лин…
Это скорее облегчение. Боже мой, думаю я, как же я устала плавать в море намеков без руля, ветрил и компаса, понимать, чего от меня хотят или думать, что я понимаю. Наконец все становится на свои места, как и всегда. Но Запад есть Запад, Восток есть Восток, что племя, родина, род, коль сильный с сильным, лицом к лицу — у края земли встает.
— Бай Лин! Назад! — короткая команда обжигает девушку как хлыст и она, вздрогнув — отступает назад, придерживая свой меч в ножнах. Я передаю ей лакированную коробочку с четырьмя цубакимоти, любимым лакомством Ханами, передаю, отряхиваю руки и берусь за меч.
— Не вмешивайся. — говорю я ей и смериваю взглядом воина в черном. Совсем как в тот раз, когда я представляла себе бой с таким как он у себя в комнате. Тот бой закончился воображаемой смертью воображаемого врага…
— Хай, сенсей! — кланяется Бай Лин, прижимая коробочку к груди, и отступая назад, а я — делаю шаг вперед и медленно вынимаю прямой цзянь из ножен. Клинок, прозванный в народе «Благословение Рэнки», подарок Императрицы. Я видела кто она такая на самом деле, никакой скорпион за всю свою жизнь не накопит в себе столько яда, сколько Рэнка носит под языком… надо полагать что и подарок от нее непростой. Ножны летят на землю, а я поднимаю меч и указываю на черного воина в доспехах.
— Ан гард!
— Если вы сейчас же не опустите оружие, Такэда-доно, то… боюсь я не смогу гарантировать вашу сохранность. — звучит спокойный голос Принца Рэндзи.
— … какие вы все тут умные, аж тошнит. — отзываюсь я сквозь стиснутые зубы.
— Мне всего лишь нужны ответы, Такэда-доно. Кто надоумил вас написать те стихотворения? С какого времени вы работаете на Тайра? Как долго ваши хозяева планировали вчерашний удар по Империи? Вы и сами должны понимать, что появление такой как вы возле Принцессы Соно вызывает такие вопросы, верно? Ответьте на них честно, и я отпущу вас, не усложняйте мне работу, Госпожа Такэда-но Аяко, Старшая Фрейлина Принцессы Павильона Весенней Луны.
— Ответы? У меня есть ответы. Много ответов… — я отвожу руку с клинком чуть назад, принимая стойку итальянской школы фехтования. Прямой цзянь чем-то похож на рапиру, я могу работать в той же манере… а местные обожают рубить сверху вниз. Прищуриваюсь, изучая воина напротив. На нем черный, лакированный доспех, все как положено, кираса, шлем, наплечники, наручи… они явно сделаны из закаленных полосок стали с приклеенной сверху твердой, дубленной кожей. Такое не перерубить. Но…
— В случае если вы не прекратите сопротивление я буду вынужден отдать приказ избить вас до потери сознания, а потом, потом мы продолжим беседу в куда менее комфортабельных условиях. Такэда-доно, вы же слышали, что во дворце есть свои палачи? — журчит голос Принца, а воин — перехватывает рукоять своего тати, повернув его обухом ко мне. Так вот что они задумали… хотят захватить живьем. Если рубануть по незащищенной плоти мечом, то выйдут два куска, их уже не допросишь, а вот если развернуть меч незаточенной полосой, обухом, так называемым «мунэ», то он превратится в стальной прут. Быть избитой до потери сознания стальным прутом… а Принц Рэндзи знает толк в любовных играх…
— Я не знаю какие именно ответы вы желаете услышать, господин Да Рен. — краем глаза слежу за вторым воином, но он не собирается вмешиваться. Вообще с момента как я клинок обнажила все как будто изменилось, если раньше они были готовы наброситься, то сейчас все — сделали шаг назад, оставив нас с моим противником наедине. Объявлять имя и чины никто не будет, это не дуэль, а задержание преступников, но даже так дуэльная психология тут в крови, никто не будет вмешиваться. Вот откуда ноги растут у рассказов как славный разбойник О-мацу в одиночку два десятка воинов, присланных его поймать — одолел. Если по одному за раз…
— Вы оказываете сопротивление представителю власти, Такэда-доно. Это все равно что пойти против самого Императора, вы же понимаете это?
— Самого Императора? Какая интересная формулировка… — раздается голос и в поле моего зрения попадает силуэт человека, беспечно прислонившегося к стене прямо на углу. Знакомый ленивый голос, тянущий гласные словно бы выдавливающий мед через соты, длинные черные волосы, собранные на макушке в серебряный «подстаканник» гуань, серебряная же заколка знакомой формы, такая же, парная — есть и у меня в волосах прямо сейчас. Черное и синее в цветах одежды, длинная бамбуковая флейта в руках и расслабленная улыбка на губах. Чего ему тут нужно?
— Господин Фудзивара-но Сайто. Не мешайте проводить задержание преступницы. — сухо роняет Принц Рэндзи. — Ступайте по своим делам.
— Принц Рэндзи, Хозяин Павильона Осенней Грусти. Вы уже вернулись из ссылки? Вот уж не знал, что путь с Севера до столицы занимает пару часов. — усмехается вновь прибывший. Я опускаю меч, поглядывая на своего противника. Так мы будем драться или нет? Мой противник тоже, кажется, не совсем понимает, что будет дальше, он вкладывает меч в ножны единым слитным движением. Ничуть не обманываюсь этим жестом, такому как он меч вынуть с ударом — доля секунды, я и охнуть не успею, он опасен одинаково, вложен его меч в ножны или нет.
Тем не менее я пользуюсь передышкой и подбираю ножны от своего меча, отброшенные в сторону, вкладываю «Благословение Рэнки» в ножны, мысленно обещая, что еще не вечер и у него будет повод показать себя. Как и воину с камоном из скрешенных перьев, мне вынуть меч из ножен — что вздохнуть. Так что не ослабляю бдительности, следя за беседой двух джентльменов. Насколько я поняла, Принц Рэндзи тут пользуется репутацией ловеласа, поэта и стратега… что же до Господина Фудзивара-но Сайто или как его называет моя химэ — Сякухати-сана, Господина Зимняя Флейта, то его в той беседке называли вторым после Принца Рэндзи. В чем именно? В хождении по спальням придворных дам, сочинении стихов или все же…
— Как бы мне не хотелось продолжить наш поединок, Господин Фудзивара-но Сайто, но сейчас я нахожусь на службе у Императора. — твердо говорит Принц Рэндзи. — Ступайте по своим делам и…
— Какое совпадение! — деланно всплескивает руками Сякухати-сан. — Так и я тоже! Я — тоже нахожусь на службе у Императора! Более того — все мы на службе у Императора! Разве это не наш долг — служить Сыну Неба? Разве не радуются наши предки, когда мы исполняем свой долг? Вы исполняете свой долг, и я исполняю свой долг, разве это не чудесно? Вы исполняете его, арестовывая Аяко-тян, а я — не давая вам ее арестовать. Давайте каждый займется своим делом!
— Хм? — я приподнимаю бровь, бросив новый взгляд на Господина Зимняя Флейта. Он высок, по местным меркам — красив собой. Длинные волосы, белоснежная кожа, длинные тонкие пальцы, изысканный наряд, а уж голос звучит так, словно ручей через камни журчит. С какого перепугу этот изысканный павлин решил меня защищать? Нет, от защиты я не откажусь, любое преимущество сейчас в строку, ведь еще чуть-чуть и у нас тут была бы парочка мертвых воинов и один мертвый Принц, но все же… какого черта ему нужно?
— Сякухати. — Принц Рэндзи выпрямляется и его глаза сужаются, фокусируясь на новом противнике. — Ты понимаешь, что ты сейчас творишь? Это уже не шуточки, это не твои привычные проделки, это все всерьез. Еще шаг и я арестую и тебя. Поверь мне, ты не захочешь на самом деле побывать в подземельях дворца. Эта женщина — шпионка, она — глава заговорщиков против самого Императора!
— Вот как. Тогда… — Господин Зимняя Флейта расплывается в улыбке так, что его глаза превращаются в узенькие щелочки, он наконец отлипает от стены и ловко прокручивает в руке свою длинную бамбуковую флейту. — И… шаг! — он делает один шаг вперед. В этот же миг из-за угла за его спиной — показываются воины в алых доспехах, их шестеро. Они не вынимают мечей из ножен, но их руки лежат на рукоятях, что граничит с оскорблением и вызовом. На доспехе переднего я вижу изображение бабочки, вернее — махаона. Тайра.
— Сякухати… — Принц Рэндзи разворачивается к новой угрозе, его правая нога выставлена вперед, правая рука ложится на рукоять вакидзаши, глаза сужаются. Два его воина с камоном скрещенных перьев в круге — тут же шагают к нему за спину, прикрывая и поддерживая сбоку. Про себя я отмечаю слаженность их действий и то, что они именно поддерживают его а не защищают, значит уверены в его силах, несмотря на то, что они в доспехах, а он — в шелковом лиловом наряде чиновника.
— Что такое, неужели сам блистательный и великолепный Господин Да Рен, Принц Павильона Осенней Грусти, великолепный стратег — просчитался? — глаза Господина Зимняя Флейта нарочито распахиваются, он словно ребенок, увидевший бабочку. — Как такое может быть? Рэндзи-сан! Ты же никогда не проигрываешь… не так ли? — и глаза у него окончательно превращаются в щелочки, а рот расплывается до ушей в странной улыбке — вроде и широкая, но зубов не видать, просто узкая щель от уха до уха. Жутковато, если честно.
— Чтобы все стало предельно ясно. — вздыхает Принц Рэндзи. — Вы отказываетесь подчиниться моему приказу о добровольной сдаче, Госпожа Такэда Аяко. И ты… — он поворачивает голову к Господину Сякухати. — Ты чинишь мне препятствия в аресте важной преступницы. Все так?
— Серьезно? — Господин Зимняя Флейта наклоняет голову набок. — У меня шесть воинов из Алых Нобори, лучшие бойцы клана Тайра. У тебя — двое из Абэ. Серьезно? А если я скажу тебе что у меня рядом два десятка лучников, что только и ждут приказа встать на стенах и расстрелять вас сверху? Отступи, Рэн-кун, отступи назад. Ты же видишь, что эта девушка носит в волосах? Она под моей защитой.
— Тебе этого не понять, Сякухати. — Принц Рэндзи медленно извлекает вакидзаши из ножен. — Даже если бы вас была сотня тысяч и даже если бы на твоей стороне был бы сам Хатиман — я исполню свой долг.
— Или умрешь. Дурень. — прищуривается его собеседник.
— Нет. Я исполню свой долг, даже если умру. Госпожа Такэда-но Аяко-доно, вы арестованы. Господин Фудзивара-но Сайто-доно, вы также арестованы. Прошу прекратить сопротивление, сдать оружие и проследовать за мной… в противном случае я вас всех убью. — твердо заявляет Принц Рэндзи и воины за его спиной синхронно обнажают свои мечи.
— Ты же понимаешь, что у тебя нет шансов, дурень? — почти ласково спрашивает Господин Зимняя Флейта, а в переулке слышны топот и крики. Сухой ветер хлестнул по глазам, поднимая пыль, где-то вдалеке, но уже заметно ближе, чем раньше — пророкотал гром. В пыль под ногами упала первая капля дождя.
— Знаешь, я убью тебя первым. — оскаливается Принц. — Давай, выходи на поединок, Нара!
— Я не Нара. И не Фудзивара. Ты же знаешь, что я — всего лишь скромный флейтист… и я не собираюсь сражаться с тобой здесь и сейчас. Но я принимаю твой вызов, Рэндзи, принимаю его и готов ответить. Давай так — через три дня перед Беседкой Цветов Лотоса, в полночь, только ты и я. Что скажешь?
— Я не собираюсь жить еще три дня, не исполнив свой долг, Нара! Здесь и сейчас!
— О… — Господин Зимняя Флейта снова наклоняет голову, глядя на Принца. — Ну так ты исполняешь Волю Императора, верно? А вот… — он вынимает свиток из-за пазухи. — Указ самого Императора о том, что Кодама-но Аяко поступала как она поступила по его воле и не подлежит преследованию.
— Что⁈
— Все как положено, вот и печать тут… я понимаю, что тебе жутко хочется меня зарезать сегодня, но… не судьба. Ведь ты — всего лишь исполняешь Волю Императора, Рэн-кун?
— Указ… — на Принца Рэндзи больно смотреть, он держит свиток в руках и изучает его с унылым лицом. — Но если у тебя был указ с самого начала, зачем же ты…
— Мне было интересно, до какой степени крайности ты дойдешь, прежде чем я его достану. Скажу честно — я разочарован, Рэн-кун. От тебя я не ожидал. Ты такой зануда…
— Зато я от тебя — ожидал! Думаешь я не узнал твою заколку в волосах у… у этой девушки⁈ Она — замужняя женщина, Нара! Одумайся!
— От тебя услышать такое — как мед ушами вкушать. — снова эта жутковатая улыбка до ушей. — Замужняя дама, хм? А как же тот раз с Госпожой Сугуной?
— То было лишь раз! И она почти стала вдовой в ту ночь!
— Да? А как же…
— Слушайте, может я пойду уже, а? — не выдерживаю я. — Раз у вас тут свои разборки…
Глава 3
Глава 3
Дождь все-таки пошел. Тяжелые капли забарабанили по крышам павильонов и беседок в Императорском Дворце, прибивая пыль и разгоняя предгрозовую духоту. Сперва редкие, а потом все чаще и чаще, пока наконец не слились в сплошные струи воды, льющейся сверху, засверкала молния, ударил гром.
Сидя под крышей во внутреннем дворе и глядя на то, как все вокруг заливает дождем, чувствуя, как духота сменяется прохладой и как с крыш стекают струйки воды в маленькие чашечки, вылепленные в виде лягушат и выкрашенные в зеленый цвет, мы с химэ наслаждаемся вкусом свежезаваренного чая и рисовых колобочков с бобовой пастой внутри. Впрочем, химэ больше налегает на маринованные сливы-умебоси, она их обожает. Сладости и чай совершили маленькое чудо, смогли заставить мою химэ все же вылезти из-под одеяла и разрешить обтереть ее полотенцами с ароматом горькой полыни, вдеть в два слоя одежды — простой нижней рубашки чтобы тело дышало и домашнего халата-хитоэ. Она милостиво дозволила мне расчесать ее чудесные длинные волосы и убрать их в прическу, заколов на затылке — все ради того, чтобы покушать сладостей на веранде. Все-таки Соно-химэ не может долго быть в депрессии, у нее очень гибкая психика, хотя оно и понятно. Если бы она помнила зло и боль, то не выжила бы при дворе, с ее-то репутацией и отношением придворных дам к «этой простушке». Не помнящая зла Принцесса… наверное хорошо такой быть. Не прошло и суток с момента как на наших глазах одна девушка проткнула себе горло ножом, а вторая была удавлена шелковым шнуром, а химэ кажется уже забыла про это, вон уже и глаза заблестели при виде умебоси. Некоторым людям удивительно мало нужно для счастья…
Я сижу рядом с химэ и гляжу как она отпивает чаю, ставит чашку на черный, лакированный поднос с изображением рынка в столице, длинными палочками ищет новую сливу, выбирая побольше, и думаю о том, что меня сегодня чуть не арестовали. Если бы не Господин Сякухати, я бы сейчас, чего доброго, уже в подземелье сидела бы и уже с синяками и переломами, потому как добром я бы не далась. Сотрудничество со следствием — последнее в чем я была бы замечена, вот уж дудки вам всем… а сопротивление аресту скорее всего закончилось бы… нехорошо. Несмотря на наличие наплечников и таких замечательных наручей-котэ в местной броне отсутствовал один важный элемент, вернее — два. Налокотники и наколенники. Почему-то локти и колени не были закрыты броней, и я в общем понимала почему. Конструктивно сложный элемент, для этого броня должна быть тонкой и прочной, а местная броня хоть и прочная, но толстая. Там слой стали, который обязательно нужно покрыть лаком — это вам не Европа, тут климат очень влажный, не покроешь лаком — ржа сожрет за полгода. Сверху — шнуровка, ведь броня полосочками а не выкованная целиком. И дубленная кожа, вываренная до прочности дерева и приклеенная рыбьим клеем. Толщина такой пластины может и до сантиметра достигать… как из такого наколенник сделать? А все потому, что закалять сложной конфигурации сталь тут пока не умеют, казалось бы, мелочь, а в результате нет защиты на локти и колени. Хотя бы круглые щитки-ронделя могли бы приделать… но нет.
Видимо местные еще не знают, что Коленные Чашечки — Это Привилегия. Что ж, будем обучать… и про локти не забуду. Открытый локтевой сустав — такая замечательная цель для стопорящего выпада.
— … маленькие, но кислые! А раньше были большие и не такие кислые, у них серединка была сладкой! Слишком сладкой! — щебечет химэ, доставая еще одну сливку со дна лакированной коробочки со сладостями. — Маленькие умебоси лучше, чем большие! — убежденно заканчивает она.
— Угу. — киваю я, глядя на то, как дождь барабанит по крыше павильона, как струи воды стекают вниз, как по крытой галерее к нам прямо-таки бежит Бай Лин в своем красном наряде и с мечом на боку. Борьба фракций наконец вышла на новый этап, и сторонники начали действовать в открытую… во внутреннем дворе Императорского Дворца появились воины в черных лакированных доспехах с камонами Минамото — горечавкой на бамбуке, а еще с двумя скрещёнными перьями — камоном рода Абэ, одного из древнейших и славных родов, примкнувшего к северянам. В противовес им у ворот во Внутренние Покои появились воины в красном и с махаоном на флагах-нобори, — камоном рода Тайра. Пока еще никто никого не зарубил, но напряжение, повисшее в воздухе, казалось, можно было резать ножом и продавать на рынках столицы тем, кому жизнь слишком простой кажется.
Впрочем, времена простой жизни проходят мимо. Я отпиваю из чашки и поворачиваюсь к Бай Лин. Паршивка необычно серьезна, обычно у нее на лице раздражающая улыбка играет, но сейчас она заметно взволнована. Чем, интересно? Нас уже северяне штурмуют? Принц Рэндзи вернулся с новым указом Императора об аресте? В городе чума началась?
— Соно-химэ! Сан-сенсей! — кланяется эта несносная Бай Лин: — Там… там… — она аж задыхается от волнения, и я приподнимаю бровь. Когда мы стояли напротив Принца Рэндзи и его двоих воинов из Абэ — она и то так не волновалась. А ведь всякое могло случиться, чудом на грани удержались и крови не пролили. Так что случилось?
— … Императрица! К нам! Приехала!! — выпаливает Бай Лин. — Мы! Встречаем! Но! Сан-сенсей!
— Императрица⁈ — опешила я от неожиданности.
— Рэнка? Ко мне? — моргает Соно-химэ: — Она никогда раньше…
— … вот вы где. — по крытой галерее ступает Мамочка Фудзино в сопровождении вездесущей Ханами и моя химэ заметно съеживается при виде последней. И правда, не так много времени прошло с того момента как ее руки затянули шелковый шнур на шее у второй дочери Лорда То. Нехорошие воспоминания.
— Госпожа Фудзино! — я встаю и кланяюсь. — Чем обязаны визиту столь…
— Зови меня Мамочкой, Аяко-тян. — ласково говорит Мамочка. — Разве ты забыла сколько добра я для тебя сделала?
— Как я могу! — еще один поклон, чтобы скрыть лицо. После случившегося днем начинаю думать, что надо было послушаться намеков Мамочки и прошлой ночью все же прирезать Принца Рэндзи, а то больно уж ушлый тип оказался, арестовывать меня пришел. Вот уж действительно не знаешь где найдешь, где потеряешь… видимо надо слушаться старших. Сказали убить принца — пошла и убила, чего тебе, трудно что ли? Впрочем, задним умом все крепки, а убивать людей просто потому, что на него мне Мамочка показала… так у нее вон Ханами есть.
— Фудзино-сан. — приветствует Мамочку и моя химэ. — Рада видеть вас у себя в павильоне. Хотите чаю? У нас есть умебоси и другие сладости…
— Спасибо за предложение. — вежливо наклоняет голову Мамочка. — Но я тут по поручению. Хозяйка Внутренних Покоев желает погостить у вас в Павильоне Весенней Луны, если вы, конечно, не против?
— К-конечно! Как я могу быть против! — вскидывается Соно-химэ. Все присутствующие понимают, что на самом деле это не вопрос, а утверждение или даже приказ. Если Императрица Рэнка желает погостить — она будет гостить. Причем скорее, как хозяйка, а не как гостья.
— Она не желает, чтобы ее беспокоили. — сразу же осекает нас Мамочка. — Я распоряжусь чтобы паланкин внесли в центральные покои…
— … д-да, конечно. Как скажете… — бормочет себе под нос моя химэ, оседая на подушках. Я же смотрю как по крытой галерее несут закрытый паланкин Императрицы в сопровождении четверых воинов в покрытых красным лаком доспехах. И конечно же — рисунок махаона на броне. Воины и паланкин с носильщиками исчезают за перегородкой, пока я пытаюсь переварить случившееся. Что это? Зачем Императрица приехала к нам, если она не желает разговаривать с химэ? Насколько я успела ее узнать, она не из тех, что чурается общения, скорее наоборот — наслаждается своим превосходством и тем чувством тревоги и опасения что она вызывает у окружающих. Она бы не преминула чаю с химэ попить, заодно потыкав засохшей веткой ей в глаз. И конечно мне — за компанию. Поиздевалась бы над моими стихами и что я теперь Первая Похабница Киото, поспрашивала бы у химэ что там насчет Господина Татибаны и той самой ночи, где «вы втроем сплетались ногами и, ах, я конечно же никого не осуждаю». В общем насладилась бы собой по полной программе.
И если она этого не сделала, а поспешила скрыться в центральных покоях нашего павильона, то либо она слишком занята чем-то очень важным, либо…
— Само собой разумеется, я тоже останусь с ней. — улыбается Мамочка и садится за стол с моей химэ. — А вот теперь и настало время чая.
Я переглядываюсь с Ханами и наклоняю голову. Сложные у меня с ней отношения. Я ее побаиваюсь, потому что чувствую какая она на самом деле. Но все, чего я опасаюсь — привлекает меня. Так ночного мотылька привлекает огонь свечи. У меня есть лакированная коробочка с завернутыми в листья камелии колобками цубакимоти, лакомство для палача Императрицы. Мне жаль дочь Лорда То, она жертва политических дрязг и недальновидности ее приемного отца, но руки что затянули петлю на ее шее — это руки Ханами. Какая на них гладкая кожа…
— «У меня есть сюрприз для тебя». — показываю я ей жестами. — «Твои любимые сладости». Ханами улыбается и кивает головой, она знает, что я приготовила для нее. Наши с ней посиделки вечерами почти традицией стали. Обожаю рядом с ней сидеть, эдакий холодок по спине всегда пробегает… а когда я начинаю думать, как я могу ее убить — она всегда поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза, жуть. Как будто мысли читать умеет.
— Как хорошо, что пошел дождь. — говорит Мамочка, глядя на струи воды, льющиеся с крыш. — В последнее время было душновато. Природа сама очищает мир от пыли и грязи, разве это не чудесно?
Откуда-то появляется Сора, у нее круглые глаза и дрожат руки, но она опускается на колени, ставит новую чашку перед Мамочкой, наливает чаю и убирает пустую коробочку из-под умебоси. Следующая за ней Бай Лин ловко ставит на стол новые сладости и шепотом говорит мне что она хотела отнести чаю и сладостей и… Нашей Гостье, но ее туда воины в алых доспехах не пустили, едва не зарубили, вот.
— Не стоит беспокоить мою хозяйку. — лениво тянет Мамочка, которая конечно же все слышит, слух у старой карги как у летучей мыши. — Она устала, пусть отдохнет.
Устала, думаю я, устала и осталась сидеть в неудобном паланкине, не вышла, не велела себе постель приготовить, а сидит в паланкине. Теперь я точно уверена, что Рэнки в паланкине нет. Но об этом знаю только я, наверное, догадывается Бай Лин, знает Мамочка и Ханами. Все остальные уверены, что Императрица — нанесла визит в Павильон Весенней Луны и осталась там… всего с четырьмя воинами. Я сглатываю. Так вот что тут происходит.
— … д-да. Какой прекрасный дождь. — слабым голосом откликается моя химэ. — Я… мне что-то стало дурно. Можно я пойду и прилягу? Сан-сан?
— Конечно, моя химэ. — я встаю и помогаю химэ встать. Кланяюсь, прошу у гостей прощения, уверяю что скоро вернусь и провожаю химэ в ее спальню. В спальне — раздеваю ее и помогаю распустить волосы. Сора уже расстелила постель.
— Мне страшно, Сан-сан. — жалобно говорит Соно и я вздыхаю. Сказать, что мне тоже страшновато? Как тут скажешь…
— Не переживайте, моя химэ. — говорю я и глажу ее по чудесным, черным волосам. — Все будет хорошо.
— Ты… ты же не бросишь меня, правда? Сан-сан? — она поднимает на меня свои глаза, и я прикусываю губу. Нельзя так смотреть на людей, Соно-химэ, нельзя, ты же разбиваешь мне сердце. Теперь я не смогу уйти отсюда, когда настанет время.
— Что за глупости вы говорите, принцесса… — я укладываю ее спать. К сожалению, времени рассказать ей про Тануки-сана и крестьянина у меня нет, в беседке во внутреннем дворе осталась Мамочка и Ханами, в центральных покоях стоит паланкин с… кем? Или чем? А еще у нас в павильоне четверо Тайра из Алых Нобори, в тяжелых доспехах. И наши двадцать танцовщиц, которые тоже уже поняли, чем дело пахнет и начали суетиться, их одеяния заметно раздались в стороны, руку на отсечение отдам что они под них доспехи вдели… как минимум кольчуги.
Я спешу обратно, в беседку, прихватив с собой лакированную коробочку с цубакимоти для Ханами из своей комнаты. Застаю Мамочку Фудзино и Ханами, сидящими на том же месте и в тех же позах, как будто ничего не поменялось. С поклоном отдаю коробочку Ханами, она улыбается и кланяется мне ниже, чем я ей, показывая свою благодарность, ее глаза блестят как драгоценные камни. Все-таки что-то со мной не так.
— … как там твоя химэ? — участливо спрашивает меня Мамочка. — Все ли с ней в порядке?
— Да. — отвечаю я, про себя подумав, что моей химэ и мне было бы намного лучше если бы вы все отсюда убрались, забрали свой красный паланкин, своих воинов из Тайра, себя и убрались куда-то в другое место. Просто, потому что Лорд То и те, кто с ним знают, что Рэнка сегодня ночует не в Срединных Покоях, укрепленных как маленькая крепость внутри дворца, а в Павильоне Весенней Луны, где и стен-то толком нет, а центральный вход и вовсе из перегородок-седзи сделан, бамбуковые палочки и бумага-васи, рубани мечом и все. Да что там — просто разбежаться хорошенько. Да у нас тут двадцать боевых танцовщиц с континента и четыре самурая Тайра в тяжелых доспехах, плюс я и Ханами, но я сегодня уже видела сколько воинов в черных доспехах с камонами Минамото и Абэ проскакали по улицам… может быть мы справимся с двумя, даже тремя десятками. Но те, кто хочет устранить Рэнку направят сотню.
Я смотрю на Мамочку и вижу у нее в глазах — жалость. Спокойствие и жалость. Ей жалко нас. Я сглатываю. Все встало на свои места. Она готова пожертвовать собой ради своей Госпожи и ей жалко нас с химэ, тех, что не подписывались идти на смерть, но теперь у нас нет выбора.
— Как-то раз я задала тебе один важный вопрос, Маленькая Буковка… — тихо произносит Мамочка и подносит к губам чашку чая. Смотрит на то, как дождь барабанит по крышам. Сидящая рядом Ханами открывает крышку лакированной коробочки и разворачивает свой цубакимоти, едва не мурлыча от удовольствия.
— Вопрос? — Мамочка задавала довольно много вопросов, что она имеет в виду?
— Важный вопрос. — уточняет она и опускает чашку на поднос. Смотрит на воду что стекает с крыш.
— Дождь — это хорошо. — говорит она наконец. — Стало свежо. И все же… хотелось бы взглянуть на солнышко… еще раз.
Я стискиваю зубы.
Глава 4
Глава 4
— Вот что мне от вас требуется. — говорю я, глядя на Да Хэй, главную в труппе танцовщиц-служанок-ассасинов или кто они там еще. Она задумывается, перестав наконец делать вид что она «просто скромная служанка» или «обычная актриса походно-полевого цирка».
— Зачем вам это нужно, Кодама-сан? — спрашивает она, вежливо наклонив голову и опустив глаза. Ага, думаю я, значит тут еще не в курсе что я на самом деле Такэда-доно, кстати, где там мой муж сейчас? Наверное, почуял что жаренным пахнет и присоединился к своей группе, за кого бы он там ни был, за Тайра или за Минамото или за Фудзивара… хотя кажется тут Фудзивара на каждой стороне есть.
— Чтобы выиграть время. — честно отвечаю я. Она смотрит на меня так, что я жду от нее сакраментального «Время? Что может быть проще времени?» или какой-нибудь еще экзистенциально чуши, но она неожиданно кивает, соглашаясь.
Мы не говорим вслух о красном паланкине в центре гостевых покоев нашего павильона, о том, кто находится в этом паланкине и о воинах в алых доспехах с камоном махаона на них. Мы не говорим, но эта Да Хэй и стоящая рядом с ней Бай Лин — все понимают. По крайней мере Бай Лин понимает. Она бледна как смерть, у нее искусаны в кровь губы и подрагивают руки. Скорее всего танцовщиц, как и нас с химэ — сыграли втемную. Сказали что-то вроде «вы мне нужны как тайные телохранители», а теперь выяснилось, что они — всего лишь часть приманки. Эти девушки могут показать себя во внутренних покоях против шпионов и убийц, которые «скрывают кинжал в свитке», но против воинов в тяжелых доспехах, с луками и копьями — у них практически нет шансов. С ними и драться никто не будет, расстреляют из длинных луков издалека или на копья насадят. И если бы нашими противниками были местные гвардейцы или дворцовая стража, то может быть у нас и были бы шансы, но если это будут северяне, воины Минамото, те что всю свою жизнь сражались против айнов…
— Может быть я беспокоюсь на пустом месте… — говорю я вслух. — Но лучше подготовиться заранее. Как говорится «меч может пригодиться человеку лишь раз, но носить его следует всю жизнь».
— И то верно. — соглашается со мной Да Хэй. — Но как нам помогут бамбуковые жерди… и где вы так много их достали?
— О. Я когда-то работала в прачечной и меня там еще помнят. — киваю я, вспоминая те дни, когда девочки-прачки отправили со мной послания своим родственникам на тот свет… а я все еще их не доставила. Что же… вполне вероятно, что сегодня вечером и доставлю. Надо бы всех вспомнить… кто там? Тама из деревни Сирокава, провинция Этидзэн, умерла от чахотки два года назад. Городзаэмон, кузнец, сгорел в кузнице четыре года назад. Тетушка Ма умерла во сне от старости пять лет назад, Сестры Химари и Харуно из семьи Сато, умерли от болезни, Хана и Юки сестры госпожи. О Нацу, мальчик Харуто, сын Госпожи Тишины, что умер десять лет назад… я помню их всех. И что нужно передать им всем — тоже помню.
— … разместите жерди так как я показала, — продолжаю я, пускаясь в объяснения. Сама Да Хэй прекрасно понимает, что она и ее цирк в шелковых нарядах не сможет противостоять настоящим воинам в открытой битве, а потому слушает внимательно. Нам жутко, невероятно повезло, на улице не просто дождь, а самый настоящий ливень и ему конца-края не видно и это как будто сама Аматэрасу за нас молится, потому что в такой дождь самураи Минамото не осмелятся расчехлить свои длинные, асимметричные луки-юми. В этом времени самурай в большей степени конный лучник, чем персонаж из фильмов Акиры Куросавы. Что-то сделать против выстрела из лука ни я, ни циркачки-танцовщицы не смогут. Воины в алом, что охраняют паланкин Императрицы — как минимум смогут некоторое время продержаться в своих доспехах, ровно до той поры, пока им в сочленение не прилетит… или в лицо. Лица у них закрыты масками из стали, но они же маски — прилегают к лицу плотно, а сила удара стрелы такова, что ей и пробивать эту маску не надо, после такого попадания зубы не соберешь, да и сотрясение готово. Если голову не оторвет. Лук-юми — страшное оружие и я очень рада что над столицей разверзлись хляби небесные. Бог любит пехоту.
— … разместите жерди вот так и так. Человек в доспехах не сможет согнуться в три погибели. — поясняю я, показывая, как установить бамбуковые жерди в центральном павильоне. — Люди в доспехах будут двигаться вот так… по прямой. — про себя жалею, что у меня так мало времени, мне бы сейчас «чеснока» побольше или как их тут потом назовут — «тэцубиси», если выживу, то обязательно потом у кузнеца закажу, раскидать стальные колючки, всегда торчащие заточенной стороной вверх по полу и готово. Даже самый страшный самурай носит на ногах соломенные сандалии-дзори, а наступить на такую «колючку» — приятного мало. Если у тебя впереди бой с маневренным противником и вовсе — смертный приговор. Интересно кто же придет за нами… Минамото? Абэ? Принц Рэндзи? Сам Лорд То с его гвардейцами?
— … и когда я подам сигнал — тыкайте бамбуковыми копьями сквозь щели в завалах и шумите как можно громче. — говорю я.
— Хай, сенсей. — кланяется Бай Лин.
— Мы так и сделаем. — уверяет меня Да Хэй. Она начала понимать мою задумку, вон в глазах загорелся огонек. Значит сделает как надо. Бай Лин отзывает меня в сторонку, протягивает тяжелый сверток. Разворачиваю его и вижу кольчугу, из тех, что местные одевают под доспехи.
— Пожалуйста наденьте. — кланяется Бай Лин. Взвешиваю ее подарок в руке и качаю головой. Кольчуга дрянная и не потому, что Бай Лин поскупилась, а потому что все кольчуги тут дрянные, она будет греметь, она тяжелая, она ничего толком не закрывает и спасти может только от режущего удара, именно от того, чтобы быть разрубленной. При этом кинетическая сила удара все равно оставит меня со сломанными ребрами и синяками, мне такое что в лоб, что по лбу — если уж пропущу удар, если остановлюсь на секунду — умру. У меня намного больше шансов без нее, так я буду быстрее, а маневр — это жизнь.
— Спасибо за заботу, — говорю я и отдаю кольчугу обратно. — Лучше надень на кого-нибудь другого. Мне не понадобится.
— Хай, сенсей. — эта несносная Бай Лин кланяется. Оказывается, она умеет быть и такой — послушной и немногословной. Даже сомневаться не стала, никаких вопросов, никаких «как же вы без кольчуги, Сан-сенсей, на кого ж вы нас покинуть решили», нет. Сказали не надо — значит не надо и все тут.
— Чего тут твориться, а? — раздается голос позади, и я оборачиваюсь, едва не ударив себя ладонью по лбу. Про него-то я и забыла! Мой жених, или, как считает весь двор — уже муж, Господин Такэда, стоит, покачиваясь, в крытой галерее, с развязанным поясом, распущенным кимоно и бутылью с сакэ в правой руке.
— Господин Такэда. — вздыхаю я: — Я думала вы отбыли.
— Куда? — задает он резонный вопрос, запрокидывая фарфоровую бутыль себе в рот. Бутыль пуста, и он лишь зря облизывает губы. Потом убирает бутыль и смотрит на нас стеклянным взглядом, фокусируясь на оружии, что на виду. У меня — «Благословение Рэнки» на боевом поясе рода Такэда, у Бай Лин — ее меч, у Да Хэй — шуаньгоу, континентальный меч с крюком, оружие мастеров.
— Война? — спрашивает он и чешет себе затылок. — Где же был мой лук? Ик!
— Господин Такэда. — я снимаю меч с пояса и отдаю Бай Лин. Расстегиваю пояс и делаю шаг вперед, протягивая его на вытянутых руках. — Пожалуйста возьмите на хранение. Боюсь, что сегодня вечером в нашем павильоне будет… шумно. Пожалуйста уходите к вашей кузине… иначе род Такэда может столкнуться с неприятностями в будущем.
— А? — он смотрит на пояс и моргает. Потом поднимает взгляд на меня. Берет пояс в руки, осторожно, почти благоговейно, смотрит на него. Молчит.
— Я распоряжусь чтобы ваши вещи доставили вслед за вами. — добавляю я, выпрямляясь. Пока положить конец этому фарсу с поясом. Господин Такэда тут вообще не причем, чертова Кагуя решила надо мной и химэ подшутить, а его краем задело… если он тут останется, когда к нам вломятся сотня разъяренных Минамото или Абэ во главе с Рэндзи или Лордом То, — у него могут быть большие неприятности. Зарубят, например. Или задним числом в заговоре обвинят, что для рода даже хуже, потому что земли отобрать могут и по миру пустить. Ему-то что, он уже зарубленный, а его детям и женам каково будет? Тут все для рода делается, а не наоборот. Я смотрю ему вслед, он уходит молча, даже не попрощавшись, сжимая в руке свой драгоценный пояс. Интересно вот так тут и происходит развод или мне все же надо сказать «развожусь, развожусь, развожусь»? Быстро же мой брак пролетел… я снова свободная женщина Востока.
— Отлично. — говорю я, выкидывая из головы Такэда, их пояс и свою матримониальную жизнь. — Теперь я схожу переоденусь, а вы сделайте все как я сказала. Если будет не хватать жердей — снова пошлите за ними в прачечную, сегодня дождь, на открытом воздухе никто белье сушить не будет.
— Возьмите хотя бы это. — Бай Лин протягивает мне свой кушак. Белый кушак. Я хочу уже было отказаться, ведь белый — самый демаскирующий цвет в сумерках, но замечаю, что он белый только с одной стороны. Поворачиваю его край. Так и есть, с другой стороны, шелк — черного цвета. Инь и ян.
Переворачиваю кушак на темную сторону и подпоясываюсь. Беру свой меч. «Благословение Рэнки», прямой континентальный цзянь с узким лезвием, ему бы развитую гарду и рукоять утяжелить… впрочем сегодня он вряд ли мне пригодиться. Если рано стемнеет, если дождь продолжится, если циркачки Да Хэй и Бай Лин, верно, уложат бамбуковые жерди среди колонн центрального павильона… то это будет Ночь Коротких Клинков. Длинным тати, да в доспехах там не очень-то и размахнешься.
Спешу к себе в комнату. Снаружи слышен топот множества маленьких ножек, волокут бамбуковые жерди, шумит ливень, где-то снова рокочет гром, а я скидываю надоевшие длинные одеяния, переодеваюсь в темное и немаркое. Штаны, куртка, соломенные сандалии-дзори, кушак от Бай Лин, заткнуть за него короткий ай-кути, вынуть его из ножен, проверить большим пальцем заточку. Жаль, что у меня нет стилета, местные кольчуги проткнуть таким легче легкого. Но айкути не стилет, а потому у меня очень короткий список целей. Затылок и висок у воинов закрывает шлем, если ударить в почку, то человека выгибает в пароксизме боли, он не издает ни звука, но почки будут закрыты кирасой до-мару. Уязвимые места есть, но все они дают слишком много времени для умирающего, он может позвать на помощь, крикнуть или даже выхватить оружие и атаковать в ответ. Подмышка, локтевой сгиб, подколенные сухожилия — хорошие цели, но нет. Остается полоска кожи между кирасой и шлемом, если отвернуть голову в сторону и ударить ножом сверху-вниз и в сторону… он умрет за полминуты, а в сознании будет буквально две-три секунды, потом кровь отливает от головного мозга, хлынув рекой. Вот и алгоритм — появится сзади, схватить за край шлема, за гребень или рога, это даст дополнительный рычаг, рвануть на себя и в сторону и ударить айкути в промежуток между кирасой, шлемом и маской. Повернуть лезвие и вынуть его. Придержать тело. Будет относительно тихо, правда агония тихой не бывает, обязательно ногами упрется и забьется… но если девочки Бай Лин будут шуметь убедительно, то…
Вскидываю голову, глядя вверх, на потолочные балки из мореного дерева. Как хорошо, что здесь принято строить павильоны именно так. Вкладываю айкути в ножны. «Благословение Рэнки» сегодня мне не понадобится, меч будет только мешать. Самый короткий клинок что есть у самураев Минамото — это вакидзаси, и даже он слишком длинный для этой ночи. Ночи Коротких Клинков.
Попрыгав и проверив что ничто на мне не шумит и не блестит на свету — выхожу в коридор. Надо бы с химэ попрощаться…
В коридоре сталкиваюсь с Господином Такэда. На нем — боевой пояс рода Такэда. Но не это меня удивляет, в конце концов я предполагала, что, едва дорвавшись до пояса он сразу же его нацепит, подогнав под себя. Меня удивляет что под поясом на нем кираса, такая же древняя как и пояс. Наплечники-содэ, латная юбка, наручи, два меча на поясе и конечно же длинный лук за спиной. В руках он держит шлем с рогами и полумесяцем на нем.
— Господин Такэда! — говорю я, повышая голос. — Я думала, что вы уже убыли!
— Я решил остаться тут. — отвечает он, не глядя на меня. — На улице дождь, чего доброго, промокну. Знаете сколько времени шнуровку на доспехах потом сушить?
— Господин Такэда… — я смотрю на него, потом вздыхаю и качаю головой. Этот идиот решил умереть сегодня. Ладно два десятка боевых танцовщиц с континента, им заплатила Рэнка и они знали куда и на что подписываются. Все понятно с Мамочкой и Ханами, Мамочка жертвует собой как шахматной фигурой, если нас будут штурмовать… нет, когда нас возьмут штурмом, то в руках у Императрицы после будет такой вкусный кусок обвинения в мятеже, что прямо пальчики оближешь. И да, северяне будут вынуждены убивать девушек с оружием, а ничто не трогает сердце так, как резня «беззащитных». Думаю, что воины Тайра появятся только тогда, когда спасать будет уже некого… и с этой минуты ловушка захлопнется. Лорд То будет объявлен вне закона, а вместе с ним и два его брата, а может и все Фудзивара. Власть вернется в руки Императора, вернее в руки Императрицы. Еще вернее — в руки Господина Тайра-но Киемори через Госпожу Кагую. А все находящиеся в Павильоне Весенней Луны будут объявлены героями, которые до последнего пытались спасти Императрицу, закрыв ее своими телами… ведь самый лучший герой — мертвый.
Именно поэтому тут не место Господину Такэда, которого я почти не знаю и который раздражал меня своей провинциальностью и прямотой деревенского дурачка. «Я пришел за поясом» — так он сказал в тот раз. Казалось бы, добился, ну так забирай свой пояс и катись отсюда…
— Господин Такэда… — продолжаю я, сдержав ругательство. — Вас дома жена ждет. Первая жена. И четыре наложницы.
— Пять. — отвечает он, надевая на голову шлем. — Не стоит недооценивать Такэда!
— Тем более.
— Там дождь. — указывает его палец наружу, на льющиеся с крыш струи воды. — Вредно для тетивы и для лука. Знаешь сколько хороший лук стоит? Из трех сердцевин бамбука, на рыбьем клее и с ореховой рукоятью… под дождем лучники ничего не смогут. Я умею стрелять на звук.
— На звук?
— Скажем… на свист. Свистни.
— А?
Глава 5
Глава 5
Благословенный дождь продолжает лить потоки воды с небес, периодически гремит гром и на улице уже темно, хотя едва-едва Час Петуха наступил. Тучи закрывают небо, шум ливня заглушает звуки суеты внутри павильона, девчонки из труппы Да Хэй придумали расщеплять стволы бамбуковых жердей и скреплять их вместе так, чтобы острые концы торчали в стороны, мешая проходить, Сора и Идзуми закрыли верхние окошки и погасили светильники и внутри центрального павильона, сразу от входа начиналась темнота. Зона сумрака.
Честно говоря, я начала уже надеяться что тревога ложная и что я тут сама себе понапридумывала и что Лорд То не среагирует так быстро, а если мы ночь переживем, то на вторую ночь паланкин Императрицы тут точно не останется, никто не поверит что Рэнка вторую ночь подряд будет у Принцессы Весенней Луны ночевать, так что ловушка не удастся, придется искать иные способы, а мы все останемся в целости и относительном здравии, будем жить-поживать да добра наживать, а умрём все в старости и в один день. И муженек мой непутевый, пьяница и деревенщина уедет наконец в свою провинцию, жену и пять наложниц радовать мужской силой. Нет, подумать только — пять наложниц! А по виду так и не скажешь… не сказать, что Ален Делон. А я с ним никуда не поеду, останусь тут с химэ, оно и правильно что попрощаться не успела, не надо никакого прощания, все обойдется еще, посижу ночку на балках, покараулю, а завтра уже будем с ней чай пить со сладостями и удивляться как мы все так на пустом месте перепугались, дурочки. Так я думала, лежа на потолочной балке у входа в центральный павильон, и закрыв глаза, чтобы привыкнуть к темноте вокруг. Эх, сюда бы подушку…
По крыше сплошным потоком били тугие струи тропического ливня, шумел ветер, где-то пророкотал гром, но даже так я услышала топот множества копыт и гортанные крики откуда-то снаружи, с улицы. Началось?
Бумажные двери-перегородки выбили и внутрь ввалились воины в черных, лакированных доспехах. Лишь у двоих с собой были масляные светильники, защищенные от дождя и ветра, остальные были без источников света. И никаких факелов, конечно же, никакого открытого огня внутри города и дворца. С учетом того, что все здания тут из бумаги и сухого дерева, открытый огонь тут был запрещен почище чем чума, а самые жуткие наказания ждали поджигателей. Впрочем, оно и понятно, пожар во дворце и городе мог за раз унести жизни десятков тысяч людей и уничтожить всю столицу… так что никто и никогда тут с факелами не ходил, а масляные светильники были дорогими, большинство ходило с бумажными фонарями. Сила привычки и традиций, которые не стоит недооценивать.
Фонарей у вошедших не было. Фонари бы залило дождем, так что я еще раз мысленно поблагодарила Аматэрасу, Каннон и Хатимана за то, что на улице лила вода с небес. Тучи закрыли солнце, сумерки наступили рановато, а уж внутри павильона и вовсе темно, отверстия для вентиляции и освещения в крыше я распорядилась закрыть.
Сами ворвавшиеся больше походили на рассерженных, огромных жуков-носорогов в своей броне с рогами на шлемах и устрашающими масками на лицах, с большими щитами-наплечниками и торчащими за спиной луками. Как я и думала — никакой воин не оставит свой лук снаружи, под дождем, а внутри, в помещении этот самый лук будет ему мешать. И не только лук, длинные клинки их мечей-тати, жесткость их доспехов, невозможность согнуться чтобы пройти под бамбуковой жердью — все это будет им мешать. Темнота, теснота, неизвестность и широкие потолочные балки из мореного дерева — эта игра пройдет по моим правилам, на моем поле.
— Это Императорская Гвардия! — рявкнул в темноту павильона их предводитель, подняв меч перед собой. — Сдавайтесь, предатели и вы получите достойную смерть!
— Это вы предатели! — отозвались им женские голоса откуда-то изнутри, из темноты. — Мы охраняем Императрицу!
— Взять их! — коротко скомандовал предводитель и его люди рванули внутрь павильона. Ну, как рванули… было темно, а у них всего два светильника. Вокруг — непроходимые джунгли из бамбуковых жердей, некоторые расколоты и превращены в такие рогатки, типа противотанковых ежей, некоторые просто продеты между колоннами так, что не вытащить, одни выше, другие ниже… и это только кажется, что бамбуковую жердь легко разрубить мечом. Тем более если вам размахнуться негде.
Я вжимаюсь в потолочную балку, глядя вниз. Глаза привыкли к сумраку и свет светильника в руках у помощника командира меня теперь скорее слепит, чем помогает видеть окружающее. Я вижу все и без него — как рассерженные жуки пытаются рубить жерди своими тати, быстро понимают, что тати им только мешают размахнуться, пробуют орудовать вакидзаши. Кто-то продвигается вперед со светильником, но светильник один, второй у командира, а жердей много, рубить их в темноте трудно.
Я быстро прикидываю количество нападающих. Теперь, когда глаза привыкли к сумраку, я могу сказать, что их всего около двух десятков, они нас здорово недооценивают. Хотя да, два десятка воинов в тяжелых доспехах против двух десятков циркачек в шелковых одеяниях? Если бы они схлестнулись в открытом поле, то гвардейцы их даже не заметили. Расстреляли бы как куропаток.
Воины медленно продвигаются вперед, ругаясь вполголоса и прорубая себе путь своими вакидзаши почти вслепую, я же осторожно переношу вес тела на руки, свисая с потолочной балки и глядя на гвардейца прямо подо мной. Вижу черный шлем, торчащие вверх рога, прямоугольные наплечники, связанные вместе сине-зеленой шнуровкой… откуда-то издалека раздаются крики и грохот девчонок Бай Лин. Мысленно прикидываю расстояние. Пора.
Падаю на него сверху и сразу же вбиваю короткий клинок в промежуток между кирасой и шлемом, вбиваю его весом всего тела! Он хрипит, вскидывает руки, хватаясь за шею, но я уже скольжу к его товарищу, который успевает повернуться на шум падения. В его руке — взблестнуло лезвие вакидзаши, но я слишком близко, уже вплотную, прижимаю клинок его оружия плоскостью к его кирасе и подшагнув еще ближе — всаживаю айкути в подбородок, прямо под край железной маски с оскаленной пастью и торчащими в стороны белыми усами. Проворачиваю клинок. Смотрю прямо в расширенные зрачки.
— Тихо, тихо, тихо… — шепчу я, плавно опускаясь вместе с телом вниз. — Все, уже все… — оглядываюсь по сторонам. Никто нас не заметил, ушедшие вперед гвардейцы по-прежнему прорубаются через завалы бамбука, командир командует, девчонки Бай Лин кричат и грохочут чем-то очень громким, а тело у меня под рукой перестает двигаться и наконец обмякает. Вынимаю нож из-под оскаленной маски и вытираю о шелковый хаори с камоном Минамото. Гвардия из Минамото? Что-то новое. Впрочем, времени нет. Вперед.
Чуть дальше — еще один, рубит жердь, у него не получается, все же вакидзаши это не тати, у него лезвие короче, нет силы в ударе, да и держит он его одной рукой и не видит четко куда рубить, тут же темно, а он только с улицы, непривычный… я мягко скольжу к нему за спину. Хватаю за край шлема. Поворот. Удар! Хлюпающий звук, горячая волна обдает правую руку. Тело выгибается дугой, успеваю уйти в сторону. Ливень, гром, крики — никто не слышит, как он сучит ногами по полу. Отлично. Еще один. Шлем. Поворот. Удар. Горячая волна. Корчащееся тело на полу. Ударился о полированные доски шлем, загремел, но никто не обернулся, все заняты рубкой и криками, девчата Бай Лин тычут длинными бамбуковыми копьями, отвлекая внимание.
Еще двое впереди. Ускоряю шаг. В этом мире никто не может представить себе, что смерть может вот так прийти со спины, когда ты — шагаешь вперед рука об руку с боевыми товарищами, все что позади у тебя — это тыл. Это те, кому ты доверяешь, там свои. Здесь еще не знают о мрачных тенях Ига. Но это временно, это поправимо.
Шлем. Поворот. Удар. Шлем. Поворот. Удар. Шлем… нет, сорвался! Почувствовал неладное, отыграл головой, развернулся, взмахнул мечом… мечом! Меч зацепился за бамбуковую жердь, я же скользнула вниз, воткнула нож в подколенный сгиб, рванула за руку на себя, повалила на пол и навалилась сверху, отбив ногой упавший меч. Гвардеец грузно завозился подо мной, но я уже подтянулась наверх и вогнала айкути в глотку, навалившись всем весом на рукоять. Он захрипел, выгнулся, обжигая меня своим дыханием, горячая струйка обожгла мне лицо… затих.
— Кто там⁈ — крик. Воин поднимает светильник, оглядываясь! Времени нет! Мчусь к нему, ныряя под одну жердь, перепрыгивая другую… он выставляет перед собой клинок, на нем нет маски на секунду я вижу молодое, почти мальчишеское лицо, он не видит меня, конечно же не видит, выставить светильник перед собой, ошибка новичка. Это я сейчас вижу его, а он видит только смутную тень в темноте… а значит будет рубить сверху вниз, их тут учат так делать. Ему нужно было выставить светильник перед собой, а самому отступить в темноту, так бы уже у меня были проблемы, но он выставил светильник перед собой и взмахнул своим мечом сверху вниз, если удар предсказуем, то и уйти от него не составит труда, а времени на второй взмах я ему не дам.
Взмах! Клинок описывает дугу и… падает на пол из ослабевшей руки. В этой стране не научились делать налокотники, а махать мечом если у тебя взрезан локтевой сустав, вены, артерии и жилы — довольно трудновато. Развернувшись — выбиваю светильник из его левой руки и отступаю в тень. Он больше не угроза. Если прямо сейчас перетянет руку — сможет даже выжить, но угрозы больше не представляет. Остался один светильник, но меня уже заметили, обо мне уже знают, не видят, пока еще нет, но уже знают, что кто-то убивает их со спины, а значит… короткий разбег, прыжок, толчок. Я снова лежу на балке, а сердце колотится так, словно вот-вот вырвется из груди. Дыши, Аяко.
Гортанные крики внизу, я вижу, как рассерженные жуки — стягиваются в центр, к единственному оставшемуся светильнику, их меньше, чем я думала, значит и девчонки Бай Лин на что-то способны, все же смогли сократить число противников. Жива ли эта паршивка?
Я выдыхаю весь воздух без остатка, ставя диафрагму на место, прикусываю язык, напрягаю живот и выдыхаю оставшиеся крохи. Страх — это маленькая смерть, я дам пройти ему над собой, под собой и через себя и когда я обернусь — там, где был страх — не будет ничего. Останусь только я. Вдох. Выдох. Еще раз. Жуки внизу — становятся спиной к спине, вглядываясь в темноту, а я — подношу к лицу ладонь и несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы. Рука заметно подрагивает. Все же я переоценила возможности этого тела… оно и так быстрое, даже слишком. Сильное — слишком сильное для молоденькой девушки. Я вижу в темноте лучше, чем остальные, слышу дальше, двигаюсь почти бесшумно… но у всего есть пределы. Дыши, Аяко. Все только начинается.
Крики и шум прекращаются, девчонки Бай Лин отступили во внутренний двор, как мы и договаривались, в помещении стало заметно тише. Потоками барабанила вода по крыше, послышался стон раненого, кто-то из рассерженных жуков двинулся на стон.
Мальчишка все же сумел перетянуть руку… или просто не успел истечь кровью. Двое пошли к нему на помощь, за ними двинулись остальные, освещая путь светильником командира и оглядываясь по сторонам. Раненый был почти подо мной, а значит… значит…
Я смотрю на происходящее сверху и у меня в голове начинает формироваться безумная идея, совершенно безумная. Нет, говорю я себе, ни в коем случае, это же самоубийство. Да, на них тяжелая броня и они приучены рубить сверху вниз, а прямо сейчас — сами ослеплены своим же светильником, да они не ожидают такого, но только потому, что это форменное безумие и никак иначе. Но мысль отдается в висках нетерпеливым пульсом, не дает покоя. Ты можешь — говорит она, ты точно сможешь, такой удачный момент, посмотри вниз.
Замираю, вцепившись в балку и глядя вниз, они прямо подо мной, протяни руку и коснешься гребня на шлеме командира. Он держит в руке масляный светильник, а кто-то из его людей склонился над раненым, перетягивая ему руку. Кажется, я чувствую запах раскаленного ароматического масла из светильника. Можжевельник?
Закрываю глаза. Страх — это маленькая смерть. Осторожно вынимаю айкути из ножен. Мысленно измеряю расстояния между стоящими внизу воинами. Командир со светильником — в центре, другой, «лекарь» — рядом, стоит на одном колене над раненым. Остальные — вокруг, держат дистанцию, спиной внутрь, обнаженными клинками наружу. Все правильно, если противостоять угрозе извне. Вот только… я закрываю глаза. Первый удар придется нанести вслепую, чтобы глаза привыкли к темноте. Выждать секунду.
Падаю вниз! Удар! Светильник катится по полу и гаснет, а я открываю глаза, перекатываюсь вперед, не обращая внимания на крики и дергаю «лекаря» за шлем на себя, поворачивая ему голову набок и открывая полоску между шлемом и кирасой. Удар! Привычное ощущение горячей волны на руке. Вокруг кричат и размахивают мечами во все стороны, а я скольжу над самым полом и… взмах клинком. Со сдавленным возгласом падает воин с подрезанными сухожилиями, падает и тут же давится своим криком, хватаясь за глотку! Следующий! Вы не видите меня, вокруг вас неразбериха из бамбуковых жердей, вы вслепую машете своими мечами… а я вижу все. Орудую ножом как мясник на бойне, перехватив его обратным хватом, подрезаю сухожилия, вскрываю бедренные артерии, у упавших на пол — режу глотки. Снова. И снова. Крики. Кипятком обдает артериальная кровь, зажмуриваюсь, вытираю глаза, перехватываю нож. Звенит сталь, чей-то меч падает вниз. Кто-то все же взмахивает клинком над полом, поняв, что угроза идет снизу, но я перехватываю жердь рядом и толкаю в его сторону, сбивая с ног. Наступить на меч, рвануть за край шлема, удар. Сзади — захват, удар. Горячее дыхание вырывается из зияющей раны сбоку, обжигая пальцы, тяжелое тело наваливается сверху. Упасть, оттолкнуть мягкую массу в сторону. Удар. Шея. Колено. Пах. Удар.
Наконец все затихает, а я стою в сумраке, сжимая айкути так, что не могу сама разжать свои пальцы и тяжело дышу в темноту. Неужели все?
Я оглядываюсь вокруг, внезапно понимая, что шум дождя снаружи — стих. Ливень закончился. Откуда-то сверху, там, где осталось открытым единственное отверстие для освещения и вентиляции — робко падает вниз жемчужный столб лунного света. В нем я вижу лежащие вокруг тела, разрубленные бамбуковые жерди и того самого юношу с перетянутой рукой. Его зрачки расширены, он смотрит на меня так, как будто самого Сатану увидел.
Смотрю на его руку. Перетянута грамотно, жить будет. Правда, без правой руки, хотя кто знает. Молодой, может еще и заживет. Или…
— Н-не надо! — он закрывается здоровой рукой. — Пожалуйста!
— … — я стою и не знаю, что ему сказать. Действительно — что? Ни он, ни я не выбирали быть здесь и сейчас, в сумерках центрального павильона. Я — с ножом в руках, а он — с развороченным локтевым суставом и перетянутой правой рукой у плеча. Или все же выбирали? Я бы могла уйти, правда могла. На улице слышны гортанные крики, топот, лязг железа. К нам прибыли новые гости, а дождь закончился, с ним закончилось и наше везение. На небо вышла луна, светильники больше не нужны, да и луки можно из чехлов вынуть. Ксо.
Глава 6
Глава 6
Тот, кто знает себя и знает противника — одержит победу в сотне битв. Знаете почему? Потому что, зная свои ограничения он не полезет в заведомо проигранную схватку. В темноте, в неразберихе бамбуковых жердей, мешающих взмахнуть мечом, при необходимости сперва опознать цель, а уже потом нанести удар, в шуме, что издавали девчонки Бай Лин, мешая ориентироваться на звук, во всем этом я была на своем месте. Легкая, быстрая, я скользила между жердей и опорных столбов, перепрыгивая через поваленную на пол мебель, перекатываясь под бамбуком и никогда не вставая в полный рост, чтобы не представлять из себя удобную мишень. Если бы весь мир представлял из себя такой же темный лабиринт — мне бы не было равных в этом мире.
Но дождь прекратился, гром утих, девчонки Бай Лин отступили во внутренний дворик, тучи разошлись в стороны и на небе появилась полная луна, а среди наступающих то там то тут появились желтые светлячки фонарей. Они стали видеть друг друга, да и общий шумовой поток притих достаточно для того, чтобы услышать, как я падаю сверху на врага… нет, я-то упаду бесшумно, но вот мой противник рухнет с грохотом в своих тяжелых доспехах и заскребется в агонии на полу и это услышат все. Дождь прошел, и воины стали доставать из-за спины свои длинные луки, накладывая стрелы на тетиву, если они меня заметят, то проживу я недолго, ровно столько времени, сколько займет стреле пролететь десять метров…
Быстро скольжу по потолочным балкам назад, отступая. У нас есть внутренний дворик, за ним — спальня химэ и гостевые покои с красным паланкином, последняя линия обороны. У паланкина — четверо в алых доспехах, морская пехота Тайра, они купят нам еще немного времени, они и выступят в качестве ударного кулака, только подождать пока завяжется бой, а потом можно и с фланга навалиться с девчонками Бай Лин и Да Хэй. Там у некоторых Гуань Дао есть, такой секирой на древке доспехи если и не прорубишь, то проломишь.
Больше я не могу сражаться с нападающими в темноте павильона, даже если они все еще не понимают, как я смогла сделать то, что смогла, даже в этом случае они несут с собой светильники, много светильников. Двигаются осторожно, подстраховывая друг друга, а отсутствие шума дождя и грома сделает мое первое нападение последним, мне не дадут уйти вверх, может они тут и не такие хорошие фехтовальщики, но уж стрелки отличные. Вон, Господин Такэда на звук может стрелять.
Спрыгиваю вниз, прямо на спину одного из воинов в черных доспехах, кончик лезвия находит незащищённую полоску между кирасой и шлемом, вдавливаю рукоять айкути туда всем своим весом. Мы падаем вместе, он — словно могучая секвойя, с грохотом, так что кажется — земля содрогнулась, а я — в стороне, с перекатом, тут же вскакиваю и несусь вперед!
Вслед мне свистят стрелы, но меня едва видно в темном и немарком, они и прицелиться из-за своих светильников толком не могут, бьют наугад. Я же бегу вперед, ломая траекторию, несусь зигзагом, меняя уровни и… вылетаю во внутренний двор павильона! Падаю, перекатываясь ухожу в сторону! Надо мной проносится стрела, где-то в недрах павильона за спиной — слышен вскрик. Не врал, удовлетворенно думаю я, поспешно убираясь в сторону от открытой двери, не врал курилка, как он на звук бьет я пока не знаю, но по огонькам светильников через весь двор и в темноту центрального павильона — еще как умеет!
Ближе к беседке стоит Господин Такэда в боевом доспехе своего прадеда и с длинным луком-юми в руках. Цвета его доспеха — белый и оранжевый, он виден как на ладони, но кажется его это не смущает. Он снова поднимает руки, словно птица крыльями взмахивает и с тетивы срывается еще одна стрела и в недрах павильона за моей спиной слышится глухой удар, негромкий вскрик, раздается звук, который я ни с чем не перепутаю, так падает на полированные доски пола мертвец в полном доспехе. Грохот, лязг, тишина.
— Я — Такэда-но Джуро! Второй сын Такэда-но Есихару, того самого, что одолел самого Мастера Сугавара-но Киемото на Озере Слез в битве при Белой Скале! Внук Такэда-но Нобухиро, подавившего восстание эмису! Потомок Генерала Такэда по прозвищу Клинок Хатимана! — громкогласно скандирует Господин Такэда, снова взмахивая крыльями и натягивая тетиву своего огромного лука. — Есть ли среди трусливых псов, что атакуют в ночи — равные мне? Готовы ли они выйти на поединок⁈ — еще одна стрела уходит в темноту, еще один знакомый звук позади.
— Постой! — раздается голос из темноты павильона. — Я — Минамото-но Иваму, сотник Императорской Гвардии, потомок рода Минамото, сын Минамото-но Ёриие — готов принять твой вызов!
Вот оно, думаю я, вот он мужской шовинизм во всей своей красе. Никто из рассерженных жуков-носорогов в черной броне никогда не остановился бы чтобы дать честь мне или кому-нибудь из девушек-трюкачек сразится в поединке. Нас скорее бы мечами зарубили бы, копьями затыкали со всех сторон и из луков бы расстреляли. Некоторые могут подумать, что потому что «нет чести сражаться с женщиной» и это тоже правда, но основной мотив тут немного другой.
Воин может сделать карьеру тут только одним способом — одолев врага и эта заслуга должна быть персональной. Не «мы с ребятами завалили этого страшного Тэнгу с горного перевала», а «я это сделал и вот его голова». И чем выше ранг и достоинства твоего поверженного противника — тем лучше. Ярмарка тщеславия, вот это что. И потому никто не будет останавливать бой ради голоногих крестьян или танцовщиц, рубанут мечом и дальше пойдут. Но если против тебя потомок знатного рода… да еще и неплохой воин, прославленный в боях — это совсем другое дело. Именно поэтому стрелы перестают свистеть, а нападающие перестают ломиться вперед как носороги, настало время дуэли, а такая дуэль тут священна.
Я смотрю как в центре внутреннего двора подбоченивается Господин Такэда и качаю головой. Какой он все-таки… придурок. Смелый, этого не отнять, но придурок. Наградил же боженька мужем…
Внутренний двор тем временем постепенно наполняется воинами в черных доспехах, они вкладывают мечи в ножны и сдвигают луки-юми за спину, насторожено поглядывая по сторонам. С нашей стороны во двор высыпают девушки в красных шелковых одеяниях, с вдетыми под них кольчугами и оружием в руках. Я вижу эту паршивку Бай Лин, все с ней в порядке, даже не ранена, только лицо в чем-то черном перемазано и рукав оторвался. Вместе с боевыми танцовщицами во двор выходит и Мамочка Фудзино, рядом с ней — вездесущая Ханами.
Не веря своим глазам, я качаю головой. Не Варфоломеева Ночь с резней гугенотов и последующей гражданской войной, а прямо-таки субботнее шоу. Как будто на какое-то время все разногласия растворились и осталась только дуэль между Такэда и Минамото. Интересно, думаю я, неужели они не понимают, что им нужно как можно скорей Императрицу и ее сторонников арестовывать? Каждая минута промедления может быть фатальной, в столице полным-полно воинов в алых доспехах с изображением махаона на них. В любой момент земля может дрогнуть от топота копыт и ног и тяжелая морская пехота ворвется сюда, у Тайра преимущество в бою накоротке, они привыкли брать на абордаж и сражаться на палубах, у них короткие мечи и абордажные топорики с крючьями, это вам не в поле стоять. Вся конструкция заговора Лорда То на волоске висит, а командир сотни Императорской Гвардии — в дуэль решил поиграться.
Впрочем, будучи в Риме поступай как римлянин и не суйся со своим уставом… здесь так принято. Все образуют полукруг, с одной стороны, воины в черных доспехах Гвардии Императора, на хаори камоны Минамото. С другой — девушки в красных шелковых одеяниях, с алебардами гуань дао и прочими экзотическими предметами хозяйственной утвари. Я выпрямляюсь, наконец перестав ожидать стрелу в спину и неспешно хромаю к Мамочке. И когда я ногу успела потянуть?
Обмениваюсь быстрыми взглядами с Мамочкой, она смотрит на меня, перемазанную в крови и хромающую, поджимает губы. Ханами помогает мне встать ровно, присаживается, ощупывая мою ногу, поднимает голову и хмурится.
— Совсем не больно. — отвечаю я на ее незаданный вопрос. Тем временем в центр внутреннего дворика выходит командир нападающих. Он высок, могуч, а в доспехах кажется еще выше и больше. На его шлеме красуются загнутые бычьи рога, кончики выкрашены красной охрой, лицо закрывает маска яростного Карасу Тэнгу — черного ворона с длинным клювом.
— Я — Минамото-но Иваму, сотник Императорской Гвардии, потомок рода Минамото, сын Минамото-но Ёриие, внук Старого Ворона Минамото — готов принять вызов Господина Такэды. — повторяет он и склоняется в поклоне.
— Я — Такэда-но Джуро, сын Такэда-но Есихару, внук Такэда-но Нобухиро, полагаю, что Минамото Иваму-сан окажет мне честь. — в свою очередь кланяется Господин Такэда и меня невольно начинает разбирать смех, я хихикаю себе под нос. Ханами поднимает голову от моей коленки и вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами. Это нервное, я все еще не могу уложить в голове отношение местных к войне и смерти, это же парадокс какой-то. Только что мы все друг друга на кусочки резали и тут же — все уселись кругом, только что ведерко с попкорном по рядам не передаем. Я дитя совсем другой эпохи, учили меня отец мой и мать, любить так любить, лечить так лечить, стрелять так стрелять… и воевать до тех пор, пока враг пощады не попросит. А тут… тут война больше ритуал, чем война. Странные они тут.
— Извините, Такэда-сан, я вынужден предупредить вас что вы оказываете сопротивление аресту и тем самым — совершаете мятеж против Императора. — говорит командир нападающих. — Если вы немедленно сдадитесь, то наша дуэль будет проведена уже не как между должностным лицом и преступником, а как между равными в споре о мастерстве.
Я моргаю. Все чудесатее и чудесатее, как сказала бы Алиса. Командир штурмовиков Минамото вовсе не предлагает отказаться от дуэли, он предлагает совершить ее в другом статусе! Да что с вами всеми тут не так⁈
— Твоему мужу лучше бы согласиться. — говорит Мамочка Фудзино, складывая веер и глядя на бойцов в центре дворика. — В случае проигрыша он и его род, твой род — станут изгоями.
— Он уже большой мальчик, сам решит. — огрызаюсь я. Старая карга окончательно лишилась моего доброго отношения к ней с того самого момента как притащила красный паланкин, а вместе с ним и все сопутствующие неприятности прямо в наш павильон.
Ханами заканчивает инспектировать мою коленку, выпрямляется и хмурится мне в лицо, покачивая головой, мол нельзя так с Мамочкой говорить. Я закатываю глаза, показывая ей, как мне все равно на Мамочку и ее хрупкий внутренний мир, вот если доживу до рассвета — такой счет ей потом выпишу, что неделю кашлять будет.
— Я человек простой, Иваму-сан. — отвечает Такэда, не двигаясь с места. — В бюрократических тонкостях не разбираюсь. Я знаю одно — это дом моей жены, Госпожи Такэда-но Аяко и любой, кто переступил порог этого дома с оружием в руках будет убит лично мной. Ну… или моей женой. Она довольно горячая женщина, знаете ли.
— Понимаю. — кивает командир нападающих. — В таком случае… оружие?
— Предлагаю на луках. Места тут правда маловато, но хорошему стрелку это не помеха. — говорит Такэда.
— Пусть так. Три стрелы. Потом — мечи. Верно?
— Согласен.
— Отлично. Нам нужен секундант. — командир нападающих оглядывается и из рядов его воинов выходит еще один черный. Лицо испещрено морщинами, седая борода, один глаз закрывает черная повязка.
— Сам Хитоцуми-сан? — удивляется мой муженек. — Не ожидал вас тут увидеть. — он склоняется в поклоне.
— Юный Такэда. — хмыкает седобородный воин в черном. — И в доспехе своего прадеда. Тот самый доспех? Правда, перешнуровали по-новому… вон два плоских узла подряд…
— Старые мастера давно ушли, а вместе с ними и секреты прежней шнуровки. — вздыхает Такэда и я с огромным трудом сдерживаюсь чтобы снова не издать нервный смешок. Серьезно? Они разговаривают как мужики в гараже, обсуждающие запчасти и цену на бензин… нет, с этими людьми определенно что-то не так.
— Легендарный Доспех Такэда? Я слышал, что вам удалось вернуть пояс… — взгляд командира-тэнгу скользит по злополучному поясу. Такэда подбоченивается и кажется, даже слегка поворачивается из стороны в сторону, словно девочка-школьница что хвастается обновкой. Наверное, тут мне нужно себя ладонью по лицу ударить, но я чего-то подустала уже по потолочным балкам бегать, так что даже не утруждаюсь. Откуда-то сбоку появляется Сора, она подносит мне чашечку чаю, и я с удовольствием ее выпиваю.
— Сладостей? — пискнула она, забирая поднос. — у нас есть маринованные сливы и рисовые колобки.
Я отказываюсь, спрашиваю, как там химэ, получаю ответ что все в порядке, ее спрятали, как и условились, отдаю чашку и сосредотачиваюсь на происходящем во дворе. Если простая дуэль может настолько все затянуть… может нам просто бросать вызов каждому? Вот только из тех, кто может бросить вызов у нас только Господин Такэда, остальные — либо женщины, либо не обладают статусом. Хотя я же слышала историю Господина Кики, где он хвастался что его бабка в одиночку тысячу воинов стрелами сразила, отбив атаку на свой замок, значит и женщины тут могут воевать, вопрос получается только в статусе… хм. А ведь я жена этого Господина Такэда, по крайней мере юридически, а значит… хм.
— Это отличное приобретение, поздравляю вас, Такэда-сан. — говорит Тэнгу из Минамото. — и я обещаю что буду хорошо заботиться о нем.
По рядам пробегает шепоток — среди черных он больше восхищенный «смотри что наш сказал!», а среди наших — возмущенный, «да как он посмел!». Конечно, ведь черный предводитель нападающих в маске ворона практически сказал что-то типа «я убью тебя и повешу этот доспех себе на стену как трофей».
— Некоторые уже пробовали. — отвечает мой муж и я испытываю короткий укол чувства гордости за него. Может он и деревенщина, и пьяница и вообще грубиян, но труса не празднует. Поэт из него как из меня балерина, но лук он в руках держит твердо и готов убить каждого, кто переступит порог дома его жены с оружием в руках. Ну разве он не мечта? Хоть сейчас на обложку журнала «Японские Домохозяюшки», ну или вклеить с разворотом на календарь, мистер Январь, грубый, но надежный, тот от кого мурашки по коже, Господин Такэда, его девиз «я человек простой, убью вас всех». Что же… в конце концов муж и жена — одна сатана, все верно. Машинально касаюсь рукоятки айкути, заткнутого за пояс, замечаю задумчивые взгляды с той стороны на меня, на мою темную и немаркую одежду, залитую кровью. Вижу того самого юношу с перебинтованной рукой, что смотрит на меня, вытаращив глаза… Ксоо, так и знала, что надо было добить. Теперь все знают кто именно орудовал в темноте павильона и все это так мешает спокойной жизни. Впрочем, все еще можно поправить, ведь за пределами нашего павильона никто пока не в курсе. Прикидываю количество воинов в черном что выстроились полукругом во внутреннем дворике. Как много работы. Но если никто из них не вернется назад, то никто ничего не расскажет. Эх, сейчас бы дождик пошел… и чтобы небо тучами заволокло. Мечты, мечты.
— Кто же будет мой секундант? — Джуро Такэда проводит взглядом по нашим рядам и из них неожиданно выступает воин в алых доспехах. Один из стражей паланкина оставил свой пост?
— Я буду вашим секундантом, Такэда-доно. — говорит он с поклоном. Его лицо скрывает красная маска, но не яростного демона или чудовища, а обычное человеческое лицо, вырезанное на ней. Бесстрастное, гладкое, ровное. Глаза-щелочки, ровный рот, круглые щеки, почему-то эта маска пугала больше, чем все эти яростные демоны с клыками и гримасами.
— Вот и отлично. Приступим!
Глава 7
Глава 7
Три стрелы и меч — таковы условия поединка между моим мужем, Господином Такэда и сотником Императорской Гвардии, Минамото-но Иваму. Я уселась на край крытой галереи, вытянув вперед правую ногу. Над коленкой тут же склонилась эта несносная танцовщица Бай Лин, достав откуда-то полоску ткани и сообразив фиксирующую повязку. Сразу стало легче, и когда я успела связку потянуть? Наверное, когда прыгала в сторону от открытой двери, спиной чувствовала летящие в меня стрелы, вот и дернулась на пределе возможностей…
Тем временем во внутреннем дворе наступила тишина, все сосредоточились на происходящем. В одном углу двора сидел на корточках Господин Такэда-но Джуро в своем древнем доспехе белого цвета с оранжевой шнуровкой и с таким же бело-оранжевым хаори поверх него, с четырьмя ромбами на спине, родовым камоном «Четыре Алмаза» рода Такэда. Позади него на приличном расстоянии стояли двое его слуг, те самые Дон Кихот и Санчо Панса, высокий и худощавый, низенький и пухлый. Высокий придерживал вертикальный флаг-нобори с начертанным там девизом «Самураи семьи Такэда — Быстры как ветер, Спокойны как лес, Яростны как огонь, Непоколебимы как гора». Напротив, примерно в десяти метрах сидел его противник в черном доспехе Императорской Гвардии, в маске с ликом Карасу Тэнгу, в хаори с изображением цветка горечавки на бамбуке, камоном рода Минамото. За его спиной возвышался флаг-нобори с девизом главной семьи, семьи Госпожи Севера «Все возвращается к истоку». Между этими двумя на середине дистанции, напротив друг друга стоят двое — воин в алом доспехе с махаоном Тайра на хаори и воин в черном, седовласый с повязкой на глазу.
Как именно тут проходят дуэли? Три стрелы — это одновременно или каждая отдельно, со счетом? С мечами вроде все понятно, но стрелы…
Тем временем две фигуры в центре — алая и черная — начинают расходиться в стороны, открывая дуэлянтам обзор друг на друга. Такэда и Минамото — встают и берут в руки луки прямо перед каждым в землю воткнуты три стрелы. Что такое столбняк в этом мире не знают, впрочем, даже если бы знали, никто не стал бы стерилизовать наконечники…
— Стороны готовы? Начали! — командует седовласый и алый Тайра — повторяет за ним и взмахивает рукой. Тотчас каждый берет в руки стрелу, прилаживает ее к тетиве, кладет на лук и все это происходит очень медленно, я ожидала что после команды будет гонка за время, кто выстрелит первым, что сразу же засвистят в воздухе стрелы, но… нет. И тот и другой все делают неторопливо, накладывают стрелу на лук, вздымают руки вверх, словно птицы взмахивают крыльями, справа — черный ворон, Карасу-Тэнгу в своей угрожающей маске с клювом и слева — Жар-Птица… нет, правда, Такэда в своем павлиньем наряде чем-то похож на иллюстрации к детской сказке. Вот только стрелы у этих птиц в руках самые что ни на есть настоящие… почему они так медлят? Стреляй, стреляй уже…
— Выстрелить раньше соперника считается трусостью. — тихонечко говорит мне на ухо Бай Лин. — Надо выстрелить одновременно с ним, а лучше — позже. Но чтобы стрела поразила его раньше.
— Как такое возможно вообще? — ворчу я себе под нос. Руки-крылья двух «птиц» опускаются вниз, луки согнуты, наконечники стрел направлены друг на друга, пальцы правых рук удерживают тетиву у самого уха… я вдруг вижу, что наконечник стрелы у Такэда — большой и тупой, таким тут преступников ловят, это не бронебойная стрела, и даже не стрела для того, чтобы пустить кровь бездоспешному противнику, это стрела для того, чтобы оглушить и взять живьем. А вот у Минамото — острое жало бронебойной стрелы, протыкающей доспехи как картон. Почему? Я открываю было рот, но потом — закрываю его. Ему лучше знать, это он лучник, а я только ножиком в темноте умею…
Тишина становится такой оглушительной что я слышу, как толкается кровь в ушах, шурх-шурх, шурх-шурх…
— Ту-тунц! — звон тетивы, удар — все сливается в единый звук! На бело-оранжевом доспехе Такэда вырастает длинное древко стрелы, ее оперенье трепещет от удара, словно диковинный цветок. Его соперник же — стоит на коленях, держась за лицо. Маски с длинным, зловещим клювом на нем больше нет, на песке лежат осколки, сквозь пальцы капает кровь. Обоюдное поражение?
Такэда достает следующую стрелу и накладывает ее на тетиву, поднимает руки, морщась от боли, видимо стрела все же пробила кирасу, но он в состоянии стоять и в состоянии стрелять, тогда как его противник… и тут я понимаю его задумку. Бронебойный болт Минамото пробивает доспех, но наносит очень мало урона, им нужно попасть по месту, скажем точно в сердце. В остальном шилообразное острие этой стрелы само по себе затыкает рану кровью тут не истечь, это не широкое лезвие стрелы-кровостока. А его стрела с тупым наконечником — разбила маску Карасу Тэнгу, видимо сделанную из керамики. Разбила и заодно — контузила противника, в таком состоянии он точно из лука не выстрелит, а и выстрелит — не попадет. Но… какие тут правила для второго выстрела?
— Ту-тунц! — вторая стрела уже с широким лезвием кровостока — мелькнула в воздухе и отбросила Ворона Минамото на спину! Он упал, раскинув руки, а из глаза у него торчало длинное древко стрелы с бело-оранжевым оперением. Понятно, подумала я, никаких правил. По рядам зрителей пронесся вздох, где-то разочарованный, где-то торжествующий. Я же посмотрела на Господина Такэда, который стоял в своем углу безмятежный, с по-прежнему торчащей из нагрудника кирасы бронебойной стрелой, опустив лук и глядя на то, как секунданты разглядывают тело его соперника. Все-таки Мистер Январь, пусть на вид дурак дураком, но непрост Господин Такэда, ой непрост. Если бы я оказалась с ним в темном помещении накоротке — я бы, конечно, успела сделать все что угодно, но в чистом поле да с луком… опасный противник.
— Минамото-но Иваму потерпел поражение. — констатировал воин в черном и покачал головой. — Ты заметно вырос в своем мастерстве, юный Господин Такэда.
— Для меня честь услышать такие слова от вас, Хитоцуми-сан. — наклоняет голову Такэда. — Не подскажете кто исполняет обязанности командира сотни в отсутствие Минамото-но Иваму-сана?
— Прошу прощения, Господин Такэда. Пожалуйста подождите немного. Заранее спасибо за ваше терпение. — кланяется седовласый. Я встаю и хочу направиться к своему муженьку, у него стрела в груди торчит, даже если неглубоко, даже если на излете, пробив кирасу, кольчугу и ткань, все равно неприятно, надо бы вынуть и посмотреть, не ранен ли. Уж слишком он прямо стоит, явно усилия прикладывает…
— Куда вы, Сан-сенсей! — хватает меня за руку Бай Лин. — нельзя туда пока! Ничего не закончено!
— Как не закончено? — моргаю я и снова смотрю в другой угол. Черный Ворон Минамото мертвее мертвого, с такой стрелой в глазу он никак жить не может, как не закончено?
— Он же сражался как мятежник, а не как равный! — шипит мне на ухо Бай Лин. — Значит они или откажутся от ареста и уйдут или…
— Или? — начинаю подозревать нехорошее.
— Или Господин Такэда будет драться на дуэли с каждым следующим по рангу…
— … ксо. — бросаю взгляд на воинов в черном, заполонивших двор. Сколько их тут? Пятьдесят? А у Такэда уже стрела в груди торчит. Может его заменить?
— Бай Лин, скажи-ка мне… а в каком случае его жена может заменить его в… такой дуэли?
— Ни в каком. — отзывается Мамочка, перебивая Бай Лин до того, как она открывает рот. — Это невозможно. Если это дуэль — то замена невозможна.
— Ксо…
— Но если это не дуэль, а сопротивление должностному лицу при аресте… — Мамочка пожимает плечами: — Тогда правила не действуют. Никакие правила не действуют. Но ты должна убедить всех что ты достойна… и что это имеет смысл. Господин Такэда из древнего рода, он наместник, у него свой замок и войско. Поэтому ему оказана такая честь… — она бросает на меня нечитаемый взгляд. Старая карга помогает мне? Или наоборот — усложняет мою задачу?
— В любом случае до тех пор, пока Господин Такэда в состоянии продолжать — никто с места не сдвинется. — заканчивает она. Начинаю понимать от чего именно отказался мой муженек, когда не принял предложение Ворона Минамото биться как равный с равным, а не как мятежник с должностным лицом. В первом случае все было бы закончено, и он мог бы уйти, объявив свое право на победу, доспехи и оружие проигравшего и что там еще в таких случаях полагается. Однако во втором случае все остается как остается, он по-прежнему мятежник, а все, кто пришли сегодня в Павильон Весенней Луны — это должностные лица при исполнении. А потому закончится все это может лишь одним способом — его смертью. Или арестом. Впрочем, примерно понимая этого человека, могу уверенно сказать, что сдаваться он не собирается, такой уж он упрямый идиот. Конечно, есть и еще одна возможность, чисто теоретическая — что он победит на дуэли полсотни воинов за одну ночь…
В мое сердце закрадывается робкая надежда. Тем временем черные посовещались между собой, и седовласый воин шагнул вперед.
— В связи с… — он кидает быстрый взгляд на лежащего Ворона Минамото с торчащим из глазницы древком длинной стрелы. — … невозможностью осуществлять обязанности командира сотни Господином Минамото Иваму, эта обязанность переходит к его первому помощнику, Господину Суруга Тэнсею. Суруга-сан? — вперед выходит еще один черный. На первый взгляд он ничем особенным от других таких же не отличается, на нем такой же черный, лакированный, блестящий как детская игрушка доспех, два меча на поясе, длинный тати висит изгибом вниз и короткий вакидзаши — заткнут за пояс изгибом вверх. На шлеме высокий гребень с красными перьями, маска оскаленного они-демона, раскрашенная в черный и красный.
— Такэда-доно. — кланяется он. — Поздравляю вас с победой в поединке. К сожалению, я все еще вынужден попросить вас сдаться, так как я обязан арестовать вас и всех остальных, кто присутствует в этом павильоне по подозрению в заговоре против Императора.
— Суруга-сан. Идите-ка к черту. — коротко отвечает Такэда и я начинаю гордиться им еще больше. Какой молодец! Может не разводиться? Мужик-то вон какой! За ним как за каменной стеной… ну и что, что у него в поместье первая жена и пятеро наложниц, подумаешь. Господь завещал нам делиться, не надо жадничать…
— Понимаю. — вздыхает Суруга-сан. — Я хотел сам с вами сразиться, Такэда-доно, но у нас в сотне есть младший двоюродный брат Господина Иваму…
— Такэда! Сразись со мной! — перебивает Суругу еще один черный, тоже в лакированных доспехах, но без маски, его лицо искажено ненавистью. — Сразись если не трус! Я пошлю тебя вслед за моим старшим братом!
— Арата-кун… — помощник командира, совершивший благодаря моему муженьку стремительную карьеру — качает головой, и я прямо-таки чувствую, что под своей маской оскаленного демона-они он морщится. Бросает на Такэду извиняющийся взгляд и разве что руками не разводит, мол видишь каких сопляков присылают нынче? Такэда понимающе качает головой в такт и действительно разводит руками, а я снова борюсь с желанием ударить себя ладонью по лицу. И эти люди на самом деле сейчас друг друга убивать будут? Что-то не так или с ними, или со мной, я решительно ничего не понимаю в этом мире.
— Я, Минамото-но Арата, бросаю вызов Господину Такэда Джуро-доно! — выкрикивает молодой. — На тех же условиях! Три стрелы и меч!
— Принимаю. — кивает Такэда и процедура повторяется. Так же двое садятся разных углах двора, так же между ними сходятся секунданты, один в черном, другой в красном. Единственное различие — это то, что тело Ворона Минамото остается на прежнем месте, почему его никто не убирает? Задаю вопрос Бай Лин, она не знает. Вместо нее отвечает Ичи, что стоит рядом с Мамочкой. Она поясняет что то, что надето на проигравшего — становится собственностью победителя, вот потому никто не вправе трогать и перемещать тело, пока победитель не заберет свое. Хм. Тем временем красный и черный расходятся в стороны, давая сторонам возможность открытого выстрела, освобождая линию ведения огня и двое взмахивают руками, натягивая луки. Вижу что Такэда наложил стрелу с каким-то странным наконечником. Срезень, или лезвие полумесяцем, рога которого глядят в сторону противника, такая стрела разрезает все на своем пути, но не пробьет броню… неужели…
— Ту-тунц! — удар тетивы, свист стрелы, глухой удар и хруст, от которого все внутри сжимается. В наплечнике у моего мужа появляется древко бронебойной стрелы, я вижу, как глубоко она пробила стальную пластину, но прошла мимо тела, навылет. Наплечники содэ выглядят как небольшие щиты и по идее должны держать удар, должны противостоять стрелам, даже с закаленным, узким как шило бронебойным наконечником, но видимо не с десяти метров. Перевожу взгляд на его противника и вижу, как он валится набок, а из-под шлема у него торчит обломанное древко с бело-оранжевым оперением. Срезень. Вытянутые вперед «рога» наконечника полумесяца, широкое лезвие между ними — все это только что воткнулось в лицо младшего брата Господина Иваму, я невольно сглатываю, представляя во что превратилось когда-то красивое лицо, искаженное ненавистью. Он не жилец, конечно же.
— Господин Минамото-но Арата не способен больше продолжать поединок. — бросает седовласый, склонившись над упавшим. — Мои поздравления, Такэда-доно. Вы готовы продолжать?
— У вас все еще есть возможность сдаться, Такэда-доно, мой долг — напомнить вам об этом. — напоминает новый командир черных. — Свои поединки вы выиграли, урона чести в том нет. У нас с собой указ Императора.
— Ваш указ был выдан две недели назад. — подает голос Мамочка, опуская свой веер. — Сейчас Император изменил свое мнение о клане Фудзивара и Лорде Токихиро. Мы же действуем согласно приказам Императрицы!
— Извините, Фудзино-сан. — качает головой новый командир черных. — У нас приказ. Согласно ему Хозяйка Внутренних Покоев сама может быть вовлечена в заговор. Если вы все сдадитесь, то я могу уверить вас, что следствие по этому делу будет объективным и беспристрастным.
— Самое удивительное тут в том, что вы и сами в это верите, Сугура-сан. — вздыхает Мамочка, закрывая лицо веером. — Удивительно.
— Такэда-доно. Ваш следующий противник — я. — новый командир черных поворачивается к Такэде. — Меня зовут Суруга-но Ясухиро, я офицер Императорской Гвардии. Надеюсь, вы в состоянии продолжать?
— Конечно. — кивает Такэда и выпрямляется, поставив лук рядом с собой. — Стрел у меня хватит на всех, недавно хорошо прикупился в квартале мастеров.
— У меня стрел не так много. — пожимает плечами командир черных. — Придется разобраться с вами за три выстрела. Может даже за один. Юный Арата был горяч и несдержан, но он мне нравился своей непосредственностью и прямотой. Боюсь, что я не приму вашу сдачу теперь, Такэда-доно.
— Я и не ожидал ничего иного, Суруга-сан. — фарс продолжается, и новый участник занимает свое место, рядом с лежащими на песке телами в черных доспехах. Я смотрю на все это и думаю о том, что после сегодняшней ночи в оружейной Такэда прибавится черных, лакированных доспехов. Интересно, он потому в лицо стреляет, не хочет «шкурку портить»? Неужели он такой хладнокровный, жестокий… жадина? Скупой рыцарь? Хм. Надо бы узнать, богат ли этот Такэда, в конце концов это мой муженек. У меня есть определенные планы на нововведения, мне нужно много денег, свой кузнец, умеющий работать тонко и точно, а еще — связи с теми, кто тут фейерверками торгует, они-то точно уже умеют порох делать. Эх, мне бы пулемет сейчас, я бы тут мигом порядок навела.
Стороны снова натягивают луки и я вижу что черный командир наложил на тетиву не бронебойную стрелу с наконечником-шилом, а обычную, с граненным, широким лезвием. Такая стрела не пробьет кирасу древнего доспеха, значит он будет целиться в лицо. У Такэда нет маски и если он попадет…
— Тунц! — удар! Я даже вздохнуть не успеваю, черный не стал плавно взмахивать руками, не стал дожидаться пока Такэда наложит стрелу на тетиву, а выстрелил первым! Поспешно бросаю взгляд на другой конец двора, там лежит мой муж в своем бело-оранжевом доспехе, а из-под шлема у него — торчит древко стрелы с черным оперением!
— Господин Такэда не в состоянии продолжать бой. — говорит воин в алых доспехах. — Дуэль закончена. Примите мои поздравления, Суруга-сан. И, наверное, нам стоит… продолжить то, что начали? — я вижу, как его ладонь ложится на рукоять меча. Вот уж дудки.
— Я, Такэда-но Аяко, — вызываю вас, Суруга-сан на поединок! — вскакиваю я с места. — Немедленно! Здесь и сейчас!
— Вы? — черный колеблется, оглядываясь. Понятно почему, никакого прибытка ему с того нет, а сражаться с женщиной всерьез — позорно. Что же…
— Вы же прошли сюда через центральный павильон, верно? — повышаю голос я: — Вы видели тела своих товарищей по пути. Это моих рук дело. Спросите того единственного, кого я ранила в локоть. — я вижу, как черные начинают переглядываться, по рядам идет шепоток. Одно дело — сражаться с женщиной и совсем другое — иметь дело с той, кто только что в одиночку убила два десятка самураев. Мне нужно предстать перед ними настоящей угрозой и тогда, тогда никто не отклонит мой вызов, потому что самураю нельзя струсить, чем грозней противник, тем лучше для него. Значит…
— И знаете, чем я убила их всех? — я вынимаю свой айкути из ножен позади и поднимаю его вверх. — Вот этим!
Наступает тишина, пять десятков профессиональных вояк молча смотрят на маленький ножичек в моей руке.
Глава 8
Глава 8
— К сожалению у меня есть приказ, мибодзин Такэда-годзен. — роняет новый капитан стражи в черных доспехах и под маской демона-они мне чудится оскал. Улыбка? Он обращается ко мне «мибодзин Такэда-годзен»… и с приставкой годзен все в порядке, она означает «жена такого-то», но вот «мибодзин» прямо перед родовым именем… «мибодзин» значит — «пока еще живая». Так тут называют вдов. Вежливое обращение «вдова Такэда», разве это не утонченное издевательство? Его взгляд лениво скользит по телу, лежащему в бело-оранжевом хаори с торчащей стрелой из-под шлема, я отсюда вижу растекающуюся лужу темной жидкости под ним… у меня в груди вспыхивает нехорошее чувство. Он не так уж и далеко, если я сейчас рвану напрямик, то никто не успеет вскинуть лук и наложить стрелу, а я…
Чья-то ладонь касается моей руки и я — вздрагиваю. Оборачиваюсь. Мамочка. Она качает головой, не позволяя мне наклонится вперед и ускориться. «Погоди» — шепчут ее губы и я — в который уже раз — доверяю ей, опуская руку с айкути.
— Уважаемый Суруга-сан. — выпрямляется Мамочка, поворачиваясь к командиру черных. — Есть пара вопросов, что требуют разъяснения перед тем, как все присутствующие стороны начнут… исполнять свой долг перед Императором. Доспех рода Такэда, тот самый что носил великий предок рода, Генерал Такэда по прозвищу Клинок Хатимана — принадлежит победителю по праву, как и гласят обычаи поединков. Однако… пояс от этого доспеха является имуществом этой Такэда Аяко. Это дар от Госпожи Кагуя, который жена передала на хранение мужа, не более. Прошу иметь это в виду. — говорит Мамочка и я прямо-таки вижу работу мозга за оскаленной маской демона-они командира черных. Сейчас во внутреннем дворике Павильона Весенней Луны столпилось немало народу, вышедшая полная луна и множество фонариков освещают темную массу воинов Императорской гвардии, два десятка наших боевых танцовщиц, одного из Тайра в алых доспехах и остальных — меня, Мамочку, Ханами, Ичи, Ни и Сору. Идзуми видимо спряталась в укрытии вместе с химэ. Ситуация не в нашу пользу, если сейчас все присутствующие начнут то, что Мамочка Фудзино назвала изящным эвфемизмом «исполнять свой долг перед Императором», а именно — резать друг друга в тесноте внутреннего дворика, то у танцовщиц в шелковых нарядах не будет никаких шансов, даже с учетом вдетых под шелк кольчуг. Мужчины в тяжелых латах сметут их, втопчут в пыль и порубят на кусочки. Если выставить девушек и самураев в поединки один на один — у танцовщиц еще будет шанс, пусть и небольшой, в дуэли может вытянуть личное мастерство, скорость и гибкость, хотя будет сложно, очень сложно. Но в замесе массового боя, в тесноте рубки, в хаосе случайных ударов и выпадов, когда нет возможности отпрыгнуть, отскочить, разорвать дистанцию… нас порубят в кровавый фарш раньше, чем я успею сказать «мамочки». Это в темноте павильона, когда я видела все, а нападающие завязли в протянутых жердях и ловушках, когда у меня была прямо-таки проложена удобная дорожка по потолочным балкам, когда я могла нападать со спины — там я могла диктовать свои условия и уничтожать их по одному, безнаказанно. Но в рубке посреди двора… я ничем не буду отличаться от таких же девушек с мечами… а значит нам нельзя допустить массовую рубку! Ни в коем случае. Если же все начнется… выход только один — отступать назад, оставив умирать девушек в красных шелковых нарядах, отступать за красный паланкин, оставив умирать воинов в алых доспехах, хватать в охапку химэ и убегать прочь… оставив умирать Мамочку и Ханами, Ичи и Ни… а также Сору и Идзуми. Я знаю свои пределы, я не смогу спасти всех… черт да хотя бы себя и химэ спасти.
— … тем более что находящаяся тут безутешная вдова (снова это слово!) Такэда-но Аяко поклялась выйти замуж только за того, кто сможет одолеть ее в поединке на мечах. Так что боевой пояс рода Такэда останется в ее владении… равно как и половина родовых земель в провинции. — заканчивает Мамочка. Я моргаю, отвлекаясь от своих мыслей и вопросительно смотрю на нее. Какой еще «замуж»⁈ — А теперь, раз уж все решено и Суруга-сан не собирается принимать вызов Синигами Мибодзин Аяко-доно…
— Погодите! — новый командир черных поднимает руку, смеривает меня взглядом. — Аяко-сама и правда дала такой обет?
— Клянусь в том перед Богиней Каннон и Амаэтэрасу. — не моргнув глазом врет Мамочка. Я открываю было рот, чтобы сказать что я думаю о таком способе выйти замуж когда тело моего предыдущего мужа еще не остыло, но Мамочка больно щиплет меня за руку и делает большие глаза.
— … молчите, Сан-сенсей. — шипит Бай Лин. — Все правильно… теперь вы — вдова на выданье, с приданным. Пояс и земли. Суруга — из мелких… земля ему нужна.
Я сглатываю. Ага, вот что тут происходит. Фактически взятка должностному лицу при исполнении. Возможность получить безутешную вдову человека, которого ты только что убил, но не просто вдову, а «тот самый пояс», будь он трижды проклят и долю в земле рода Такэда. Или как? Земля же за родом закреплена… нет?
— Он может сменить фамилию. — поясняет Бай Лин, видя мои непонимающие глаза. — Станет единственным оставшимся Такэда. И… все перейдет к нему.
— И такое тут можно? — бормочу себе под нос, глядя на черного в маске демона-они. Вот значит, что, этот Суруга сейчас имеет возможность не просто пояс получить, но и весь род Такэда, все его имущество… получается у Такэда не было сыновей? Я смотрю на черных, в их рядах идет шевеление, в задних рядах начинают снимать с плеч луки, передние кладут ладони на рукояти мечей…
— Стоять! — звучит голос нового командира. — Отставить! Все назад! Я — Суруга-но Тэнсей принимаю вызов Синигами Мибодзин Аяко-доно!
Ага, думаю я, вот ты и попался… в общем все правильно сделал, конечно же. Тебе лично от того, что ты преступников арестовал и вообще молодец такой — толку маловато. Похвалят, может повысят, а может нет. А вот сразу с места в карьер стать богатым землевладельцем… да еще и подвиг совершить. И… как они меня тут назвали? Синигами Мибодзин? Смертоносная Вдова? Надо бы за своим мечом послать…
— Вот, Сан-сенсей. — Бай Лин протягивает мне «Благословение Рэнки», прямой меч, подаренный Императрицей. — Да пребудет с вами Хатиман.
Мои пальцы касаются рукояти из красного дерева, обвитой шелковым шнуром. Красиво, но непрактично, будет скользить в руках, если ладонь вспотеет… или если будет много крови. Надо будет потом кожей перетянуть, такой шершавой, как тут любят, кожей акулы или ската. Вынимаю меч из ножен, смотрю на гладкую поверхность полированной стали. Если рукоять для красоты, то лезвие — для работы. Хорошая континентальная сталь, возможно одна из лучших, обоюдоострая заточка, отличный баланс и сужающееся к кончику острие. Такие мечи на континенте носят ученые мужи и государственные деятели, это оружие мастеров, одной грубой силы тут недостаточно. Кладу меч клинком на предплечье, придерживая за рукоять и ступаю вперед. Синигами Мибодзин. Вдова, Что Приносит Смерть. Если он победит меня, то получит не только титул и земли рода Такэда, но и славу того, кто победил Ту Самую Вдову. Вот уж действительно, прокатилась дурная слава… интересно у меня есть преимущество? В плане — если он хочет жениться на мне, то, наверное, будет стараться оставить в живых?
— Согласие на брак действует даже в случае смерти Синигами Мибодзин Аяко-доно? — вежливо уточняет командир черных. Они с Мамочкой о чем-то торгуются, а я понимаю, что рубить меня будут всерьез. Какая разница, сколько кусков жены ему достанется, в самом деле? Тут главное — поместье. А на худой конец у Такэда там еще одна жена осталась. И пять наложниц.
Я смотрю в угол двора, туда, где лежит тело моего бывшего мужа, Господина Такэда и думаю, что мужик он был что надо. Прямой как палка, не умеющий сочинять стихи и сплетничать за спиной, он всегда жутко потел в нескольких шелковых нарядах, да и выглядел в них нелепо, у него под слоем рисовой пудры виднелась загорелая кожа, а кисть для каллиграфии он держал в своих пальцах как краб в клешне — смешно и неуклюже. Но когда бронебойный наконечник стрелы Минамото пробил его кирасу — он даже не поморщился. Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей. Самое меньшее что я могу для него сейчас сделать — это не допустить чтобы его поместье и его любимая жена и пять наложниц — попали в чужие руки. Спи спокойно, неуклюжий провинциал из рода Такэда, теперь мой черед защитить твое наследие.
— Госпожа. — передо мной склоняется один из слуг Такэда, тот самый Санчо Панса. — Вот. К сожалению, у нас нет хаори вам по размеру, так что… извините. — он протягивает полоску ткани. На белой полоске — четыре черных ромба. «Четыре Алмаза», камон рода Такэда.
— Спасибо. — говорю я и повязываю полоску ткани на лбу. Теперь все как надо. До рассвета еще далеко, у меня столько дел…
— Стороны готовы? — спрашивают у меня, и я киваю, поднимая прямой цзянь и указывая им на своего соперника. Ан гард!
Правая рука с мечом выставлена вперед, правая нога тоже впереди, левая — сзади, левая рука также сзади, чтобы не мешать выпаду. Баланс этого прямого цзянь отличается от рапиры, но я все еще могу делать выпады, в этом мире еще не появились мастера итальянской школы фехтования, той самой, что достигла совершенства в семнадцатом веке, когда четырнадцатилетний подросток, вооруженный «смертоносной спицей», мог легко победить на дуэли взрослого мужчину, все дело в технике. В школе. Мастера отмеряли жизнь дюймами, убрав ногу или развернув корпус и одновременно — атакуя. Местные самураи в свою очередь делали ставку на лук, а в случае поединка на мечах — как правило рубили сверху вниз. Уверена, что тут есть мастера кендзюцу, но это искусство пока еще непопулярно в эпоху поэтов и лучников. Так что… мне всегда было интересно что именно умеют местные фехтовальщики…
Алый и черный секунданты машут руками и отступают в стороны, а ко мне с той стороны двора широким, уверенным шагом приближается командир черных, Суруга-сан в своей оскаленной маске демона-они. Убийца моего мужа.
На ходу он извлекает меч из ножен и мой взгляд цепляется за это движение. Через сотни лет, во времена Сингоку Дзидай появятся мастера, которые даже извлекают меч из ножен так, что это станет целым искусством. Вынуть меч из ножен и вложить его обратно — воины Камагакуры, самураи Оды Нобунаги и Токугавы будут обучаться владеть этим искусством едва ли не раньше, чем ходить. В ту эпоху никто не станет доставать меч из ножен так, как это делает мой противник — небрежно.
Впрочем, не стоит недооценивать противника, каким бы он ни был. Он может нарочно прикидываться неуклюжим, чтобы обмануть меня. Так он поступил с Такэда — не стал дожидаться пока тот натянет лук, обманул его. Поступок недостойный как по местным меркам… но я не местная.
Он становится напротив меня и поднимает меч, держа его двумя руками. У меня — преимущество в дистанции, я стою в европейской стойке, но его удар будет очень сильным. Оверкилл, как по мне, незачем так замахиваться, на мне даже кольчуги нет, легкое касание меча ранит меня, разрезав ткань и плоть. Зная местные обычаи, я жду что черный что-то скажет мне, что-то в духе «прими смерть достойно» или там «я буду заботиться о твоем поясе», но он шагает вперед и наносит удар!
Разрываю дистанцию, отступая назад и глядя как лезвие его меча описывает сверкающую дугу. Ага. Вот его скорость.
— Ха! — он разворачивает рукоять меча, рубит в горизонтальной плоскости, наступая на меня. Еще шаг назад. Ага. Припадает на левую ногу.
— Хэк! — еще удар, на этот раз снизу вверх. Еще шаг назад. Зрители гудят, они недовольны, я только и делаю что отступаю, им кажется, что все предрешено. Все и в самом деле предрешено, Господин Суруга, командир черных отличный лучник и довольно циничный тип, но очень плохой фехтовальщик. И если бы на нем не было его черного, покрытого лаком доспеха я бы могла убить его множеством способов лишь протянув руку. Однако доспех… кончик меча это не нож, попасть в сочленение им труднее. Что ж…
— Ха! — еще один удар, но на этот раз я больше не отступаю, я смещаюсь в сторону, разворачиваю корпус, пропуская сверкающую дугу и… вытягиваю правую руку! Выпад! Тут же — ухожу в сторону еще дальше, заходя за спину и разрывая дистанцию, несмотря на ранение Суруга пытается атаковать снизу! Разворачивается, перехватывает рукоять меча и шипит от боли. На песке — темные брызги крови. Все-таки зря местные не делают налокотники…
Я делаю несколько шагов в сторону, скольжу по песку, изучая противника взглядом. Левая рука, шелковая подбивка доспеха напиталась темным, это хорошо. Хорошему фехтовальщику нет необходимости атаковать в тело, моя цель — его руки. Он рубит меня, пытаясь разрубить от плеча до паха, а я атакую его руки, я всегда вне его зоны досягаемости, а он — в моей. Никакого волшебства, пусть даже снаружи кажется иначе.
— Грр… — рычит он, опуская левую руку и крепче взяв меч правой. Верное решение, левая ему сейчас только мешаться будет, вот только время его только что начало тикать, и он не может этого не понимать. С каждой каплей крови он будет слабеть… и эта мысль будет подтачивать его уверенность. Теперь ему нужно победить меня как можно скорее, иначе он истечет кровью прямо тут, на песке внутреннего дворика.
Я выдыхаю. Кажется, все возвращается под мой контроль. Он вскидывает меч и прется в безрассудную атаку, я ухожу в сторону, пропуская его мимо себя и снова заходя ему за спину. Если бы не доспехи я бы уже ударила ему в почку, в позвоночник, рубанула бы по затылку, но сзади он как бронированный жук, можно было бы рубануть по коленям, но пришлось бы менять уровень, а это опасно. Так что я просто отскочила назад и в сторону. Время на моей стороне, Суруга-сан.
— Бежишь? — наконец говорит он, вскидывая меч. — Сражайся, Синигами Мибодзин!
— Бегу? Я? — я останавливаюсь и измеряю расстояние, между нами. — Что вы, Суруга-сан. Как там — моя неловкость вам послужит фоном, чтоб мастерство как в сумраке звезда сверкнуло ярче! Стокатта! Мандритто! Риверсо! — и кончик меча «Благословение Рэнки» — превращается в стремительное жало, атакующее его со всех сторон! Мой противник пытается отбиваться, машет мечом, разворачивается корпусом, но я атакую не тело и не голову, я атакую руку, держащую меч! Дважды острие «Благословения Рэнки» скользит по наручу, закрывающему предплечье, один раз утыкается в наплечник и наконец… туше!
— Гррр! — рычит командир черных, его правая рука бессильно повисла вдоль тела, несмотря на попытки поднять ее, но меч, его тати — он все еще сжимает его в руке, хоть и не может ее поднять.
— На Питерхэдском берегу, в засаде Мак-Дугал пять дюймов стали в грудь врагу отмерит мой кинжал… — бормочу я, выпрямляясь и взмахивая клинком. Кошусь на Мамочку, на зрителей вокруг. Никто ничего не говорит, не хватается за оружие, не останавливает поединок, а значит он будет идти до смерти несмотря на то, что мой противник уже весьма ограничен в своих возможностях. Ну или он сдастся… что вряд ли. Я уже успела немного понять местных, и они тут все как один упрямые идиоты, скорее умрут, чем сдадутся. Мне же нужно тянуть время, чем больше я его тяну, тем больше вероятность того, что в Павильон Весенней Луны сейчас ворвутся воины в алых доспехах, в конце концов, даже если нас как приманку оставили, кто-то же должен прийти чтобы ужаснуться резне и засвидетельствовать попытку убийства Императрицы? Тянуть время — вот самая важная задача… и выпад! Острие моего меча разрезает шелковые шнуры и тяжелый наплечник-сотэ — отваливается от доспеха и падает на песок внутреннего дворика.
— Уравняем шансы, а? — мурлычу я, танцуя с мечом. — Вы такого еще не видели… слово даю.
— Сан-сенсей! — кричит эта паршивка Бай Лин. — Убейте его!
— Успеется. — откликаюсь я и легко уворачиваюсь от попытки Суруги отмахнуться от меня мечом в раненной руке. Он смог поднять меч, смог даже взмахнуть им, но медленно и предсказуемо. Еще один взмах. Я бы, наверное, смогла посочувствовать ему, ведь он не сдается несмотря на то, что я дважды ранила его в локтевые сгибы, он каким-то чудом все еще сжимает пальцы на рукояти меча и даже размахивает им, скорее всем телом, чем правой рукой, во все стороны летят темные брызги… но он выстрелил, не дожидаясь пока Такэда-сан натянет свой лук. Кроме того, каждая секунда что мы с ним танцуем на песке — это секунда купленного времени, секунда, когда воины в черном не атакуют наш павильон, секунда без массовой рубки и резни. Так что… я не буду его убивать, хотя могу. Я буду затягивать этот поединок. А чтобы это не было скучным для зрителей, чтобы никто из них не взялся за оружие — сделаю это зрелищным.
Наши клинки в первый раз сталкиваются, во все стороны летят искры, «Благословение Рэнки» отбрасывает меч противника в сторону и стремится к своей цели! На песок летит еще один наплечник, шелковые шнуры разрезаны одним движением.
— Ты… ты издеваешься надо мной⁈ — налитые кровью глаза под маской оскаленного демона-они. — Клянусь, я убью тебя, кто бы ты ни была, человек или демон!
— Мужчина не должен обещать того, чего не в состоянии исполнить. — я растягиваю губы в улыбке, поднимая свой меч. — Продолжим?
— Ты… ты дерешься подло! Да кто ты такая⁈
— Разве вы не знали, Суруга-сан? Самураи семьи Такэда — быстры как ветер, спокойны как лес, яростны как огонь, непоколебимы как гора. Ан гард!
Глава 9
Глава 9
Я делаю шаг вперед, нарочито медленно ведя клинок в сторону и, когда глаза моего противника фокусируются на нем — выбрасываю вперед, сделав выпад по всем канонам — бедро, плечо, рука, как хлыстом! Острие «Благословления Рэнки» — скользит вдоль лакированной поверхности доспеха, срезая шелковые шнуры и крепления, легкий поворот кисти в конце и тяжелый шлем с рогами — падает на песок внутреннего двора, оставив на лице противника лишь полумаску демона-они с оскаленными клыками. От ответного взмаха мечом я легко уворачиваюсь, это взмах отчаяния, он все еще может держать оружие и даже махать им из стороны в сторону, но полноценно атаковать с ранением обеих рук он не сможет ни сейчас, ни — когда-либо еще. То, что он все еще своим мечом машет уже чудо, значит на правой руке «Благословение Рэнки» оставило сухожилия целыми… в отличие от левой, что висит плетью.
— Раааа! — рычит мой противник, снова поднимая меч вверх и я — не двигаюсь с места, наблюдая как он — сперва вздымает его вверх одной рукой, преодолевая боль, а потом — обрушивает вниз, на меня… вернее — пытается обрушить. Короткий подшаг, уход с линии атаки, выпад-стоппер в то самое место, которое не защищено доспехом и длинный тати — падает на песок вслед за шлемом. Шелковый подбой черного доспеха быстро темнеет, пропитываясь кровью, на этот раз рана серьезная, я наверняка перебила ему сухожилия… а еще крупные сосуды, ясно вижу струйку темной, венозной крови. Хорошо, что не ярко-алой, артериальной, потому что с таким ранением ему бы осталось жить считанные минуты, а моя задача — задержать его смерть, потанцевать с ним еще как можно дольше, потянуть время, чтобы дать время воинам в алых доспехах с камоном махаона на них — ворваться к нам во внутренний дворик и навести тут конституционный порядок, черт побери.
И да, со стороны это наверняка выглядит продуманной жестокостью, намеренным садизмом, желанием помучить человека, насладиться его болью, но это не так. Мне нужно время, а не боль человека что убил моего мужа… подумаешь. Я Господина Такэду толком и не знала, чего мне за его смерть мстить? И не нравился он мне никогда, провинциал со слоем рисовой муки на лице… правда смерть свою принял достойно и держался как надо и вообще оказался мужчина что надо, в отличие от многих тут. Так что, если, выигрывая себе и химэ время я одновременно отомщу за того, кто встал на защиту моего дома, хотя вовсе не был обязан… что же, я не буду против. Следующим шагом я подрежу этому Суруге-сану подколенные жилы, чтобы он рухнул на песок и ворочался на нем как большой, жирный жук, пока я буду выискивать щели в его доспехе острием своего клинка. И все это время он будет оставаться в сознании… кажется на континенте есть такая казнь — «Смерть от Тысячи Порезов»… я убираю «Благословение Рэнки» в ножны и медленно, чтобы все видели — достаю из-за пояса свой айкути. Ножичек, которым по-хорошему овощи бы нарезать. Но сегодня — «Ночь Короткого Клинка», мне нужно шоу, я устрою этим людям шоу. В конце концов все должно продолжаться, не так ли? Все для того, чтобы Рэнка потом ткнула пальцем в «предателей Минамото» и конечно же спевшихся с ними Фудзивара, оперевшись на род Тайра, на Киемори и Госпожу Кагую. Чтобы место у трона заняли Тайра… Императрица не понимает, или не хочет понять, что замена одного рода на другой не изменить суть вещей, Император не сможет управлять страной, у рода Императора нет реальной силы, нет власти, нет денег, нет ничего кроме традиции. И да, сила традиций тут велика… но не настолько чтобы Тайра сами отказались от падающей им прямо в руки властью над страной и действительно стали бы лишь десницей Императора. Впрочем… впрочем это не мое дело. Мне бы выжить этой ночью. Ночью Короткого Клинка.
— В токе бушующей крови над котловиной лесной, нож альбассетской работы засеребрился блесной… — выдыхаю я, прокручивая айкути между пальцев серебристой рыбкой. Все-таки я не фехтовальщица, я знаю и умею кое-что из итальянской и испанской школы обращения с длинным клинком, но лучше всего я чувствую себя именно с коротким. Я многое могу рассказать про человека с ножом… когда-то давным-давно очень далеко на север и запад отсюда простым людям запретили носить мечи и рапиры для защиты себя и своей чести и тогда целый народ научился сражаться одними только ножами. Накоротке, порой — связав левые руки, сцепив их в рукопожатии ремнем, не давая шанса отпрыгнуть, разорвать дистанцию, сохранить себя. Это бой насмерть и зачастую не выживал ни проигравший, ни победитель. В токе бушующей крови… я так зла на тебя, Суруга-сан, Господин Такэда заслуживал чтобы ты дал ему возможность выстрелить, ты поступил бесчестно, а я поступлю с тобой еще хуже. Ты еще пожалеешь о том, что не умер от выстрела моего мужа, сволочь…
Я смотрю в его глаза, желая увидеть тот самый момент когда в них появится отчаянье, он уже должен понимать что проиграл, что ничто не спасет его от моего короткого клинка, он уже должен понять… а я улыбнусь ему прямо в лицо, прямо в оскаленную маску демона-они, потому что тут на песке внутреннего двора единственный демон которого он должен бояться — держит в руке короткий айкути и одет в темное и немаркое.
Свист, удар! Отпрыгиваю назад и вижу, как Суруга-сан замирает на месте, выпучив глаза и затем — медленно валится вперед, словно срубленная секвойя. В затылке у него торчит длинное древко стрелы с черным опереньем. Кто⁈ Как⁈
— Суруга-сан проиграл свой поединок, — говорит тот самый седовласый и седобородый воин с черной повязкой на одном глазу, опуская вниз длинный лук-юми. — Примите мои искренние поздравления, Госпожа Такэда. К сожалению он… не смог продолжать этот бой.
— Тск… — цыкаю я от досады, прищуриваясь в сторону седобородого. Опытный воин сразу понял, что Суруга больше не боец и что я бы только время тянула, поставил точку своим выстрелом… но ведь так не принято! Он только что взял на себя огромную ответственность, вмешавшись в поединок и прервав его, причем прервав в мою пользу — а именно так можно трактовать его выстрел. Зачем он так поступил — понятно. У них на самом деле не так много времени, а эти все поединки дают нам возможность выжить… что очевидно не входит в планы черных. Что же, Суруга мертв, а значит я могу попытаться еще разок…
— Прошу прощения. — выпрямляюсь я, убирая айкути за пояс. — Мы не представлены.
— Меня зовут Сиба-но Мунэхару, но молодежь довольно давно кличет меня Хитоцуми — за то, что я остался одноглазым в битве при озере Бива. Боюсь что теперь я старший этого отряда. — представляется седобородый и… накладывает еще одну стрелу на тетиву лука, держа в левой руке сразу две стрелы, одну — торчащую острием в сторону, эта техника позволяет кюдоку выстрелить быстро два раза подряд не выискивая стрелы в колчане.
— В таком случае я бросаю вызов вам, господин Сиба-но Мунэхару, по кличке Хитоцуми-сан. — говорю я, вздергивая подбородок вверх. — Выходите в круг вместе со своим мечом, посмотрим кому сегодня улыбнется Хатиман.
— Извините, Синигами Мибодзин Аяко-доно. — спокойным голосом отвечает мне седобородный, все еще держа и стрелу, и лук внизу. — Но я слишком стар чтобы жениться на такой красавице как вы, да и земли рода Такэда мне не нужны. У меня есть мой долг, и я собираюсь его исполнить. Пожалуйста сдавайтесь и тогда… тогда вы сможете попросить о помиловании у Императора, потому что моей пощады вы не дождетесь. — он поднимает руки с луком вверх, и я вижу, как остальные черные, стоящие во вторых рядах — повторяют его движение, в то время как первые ряды — обнажают клинки своих тати. Мы же во внутреннем дворе, думаю я, дистанция никакая, десять метров не больше, а у них — луки-юми и длинные стрелы с широкими наконечниками-срезнями на них…
— Вниз! — ору я не своим голосом, падая наземь и перекатываясь! Свист! Удары! Песок вздыбился, а рядом — выросло длинное древко стрелы с черным оперением! Ксо! Ксо! Бросаюсь в сторону, укрываясь за деревянной колонной, рядом вонзается еще одна стрела и замирает, трепеща! Быстро оцениваю обстановку, разгром, никаких шансов, девушки в красном падают под залпами, сраженные стрелами, некоторые пытаются рвануть вперед, сокращая дистанцию, вижу как их рубят черные в первых рядах, кто-то как я — прячется за колонами, декоративными камнями или беседкой, вижу как Бай Лин замирает за воином в тяжелых алых доспехах, от него отлетает парочка стрел, он извлекает из ножен свой огромный тати и с ревом — бросается вперед! Стиснув зубы смотрю как его расстреливают на ходу, стрелы втыкаются в кирасу, в наплечники, отскакивают от шлема, срезни ему нипочем, но в него начали бить бронебойными!
— Назад! — кричу я. — Все назад! В павильон! — я пользуюсь тем, что воин в алом принимает на себя все внимание и все выстрелы лучников черных, выдергиваю Бай Лин за шкирку и бегу по крытой галерее. Алому конец, это понятно, чертовы фанатики, лишь бы умереть красиво, кинулся в одного на пять десятков черных… да это будет красивая легенда, но кто-то должен выжить чтобы рассказать ее!
— … хм. — рядом ниоткуда появляется Ханами, она серьезна и сосредоточена, на ее рукаве — кровь.
— Погасить весь свет! — кричу я ей и всем вокруг. — Все светильники! Все в павильоне! Слышите⁈ — если света не будет, я снова смогу запрыгнуть на деревянные балки под потолком, у черных полно светильников с собой, но они слабые, походные, больше слепят самого носителя, а войдя внутрь павильона они снова окажутся на моей территории, тут луки и длинные мечи-тати будут бесполезны, а доспехи будут только мешать, здесь я могу попробовать зайти им в тыл. И продолжить «Ночь Короткого Клинка», да их пять десятков, но в центральном павильоне было два десятка против меня одной, и никто не выжил. Тут же у меня есть танцовщицы, во дворе они бесполезны, просто мишени в шелковых одеждах, но внутри… внутри у них есть шанс. И еще у меня есть Ханами… я никогда не видела ее в деле, но моя интуиция подсказывает мне что с ней лучше не шутить, в конце концов она и есть Палач Императрицы.
— Хай, сенсей! — выпаливает Бай Лин, отпрыгивает в сторону, выбрасывает руку и горящий под потолочной балкой светильник — тут же гаснет. Отлично. Оборачиваюсь, чтобы согласовать свои действия с Ханами, но той уже нет рядом, она отправилась на охоту. Отлично. Надеюсь, с Мамочкой все в порядке. И химэ… она в убежище, но если так пойдет дальше, то у нас не останется времени.
Свистят стрелы, пробивая навылет перегородки-седзи из бамбуковых палочек и бумаги-васи, рядом всплескивает руками одна из Белых Кушаков Бай Лин, всплескивает и падает навзничь, в спине у нее торчит длинное древко стрелы с черным оперением, и я понимаю, что у нее перебит позвонок, пробита почка, с такими ранами не живут.
Взлетаю вверх, отталкиваюсь ногой от колонны, хватаюсь за резьбу, подтягиваюсь и вот я уже наверху, а стрелы свистят по низу, им меня не достать. Как же быстро нас разгромили… ксо. Пригибаясь — спешу по балкам дальше, туда, где во внутренних покоях стоит красный паланкин Императрицы и трое воинов в алых доспехах, охраняющих его. Уговаривать их вступить в бой — бесполезно, но когда черные подойдут к ним, алые окажут отчаянное сопротивление, я уже поняла, что они смертники, наверняка очень гордятся этим и собираются умереть достойно… вот тогда я и ударю в тыл. И если Ханами не дура, то последует моему примеру. Упасть сзади на головы, пока первые ряды заняты сражением с алыми, а задние — стоят с луками и стрелами, в ближнем бою… чувствую, как мои губы растягивает в стороны безумная улыбка. Наверное, сейчас я должна боятся, должна дрожать, но как и всегда, все что меня пугает — притягивает меня еще больше! Поэтому мне нравится эта Ханами…
Позади раздаются крики, лязг оружия, свист и удары стрел, и я прекрасно понимаю, что там происходит, остатки отряда боевых танцовщиц разменивают свои жизни на так нужное мне время. Кто-то не успел отступить и сейчас их расстреливают в упор из этих страшных, огромных луков-юми, кто-то сознательно решил остаться, чтобы прикрыть отступление во внутренние покои, но стрелы и клинки не разбирают мотивы, они рубят и пронзают плоть. Гаснет последний светильник, в павильоне наступает темнота, кроме дальней комнаты, сердца внутренних покоев, гостевой комнаты в которой и установлен красный паланкин Императрицы Рэнки, надо выждать пока черные не втянутся в павильон, выждать, пока они не пройдут подо мной, добивая раненных… выждать пока их внимание не будет обращено на алых, я искренне надеюсь что Рэнка и Госпожа Кагуя прислали на смерть самых лучших воинов, которые не умрут в первые же секунды, а окажут сопротивление, обратив на себя все внимание… тогда я и Ханами ударим с тыла!
Замираю на месте, закрывая глаза и пытаясь успокоить дыхание, понимая, что сердце вот-вот выскочит из груди, колотясь с бешеной скоростью… тихо, тихо. Спокойно, Аяко, ночь только начинается. Выдох, выдохнуть весь воздух, напрягая мышцы живота, замереть, прикусить кончик языка и выдохнуть остатки. Успокоиться. Вдох. Еще раз. И еще. Вдали слышны крики, стоны и грохот, звуки сражения. Или верней — бойни? Что смогут одетые в шелк танцовщицы против тяжелой пехоты в доспехах и с луками? Верно, ничего. Послужить мишенями для стрел и смазкой для мечей. Императрица привела их на убой… надеюсь они об этом знали, а не встряли лапами в жир как мы с химэ.
Открываю глаза, что уже должны были привыкнуть к темноте, оглядываюсь. Вокруг снова темно, лунный свет пробивается через редкие отверстия для освещения и вентиляции, все еще открытые в крыше. Отлично, я снова вижу в этой темноте, а большего мне и не надо. Надеюсь, с химэ все в порядке. И Мамочка… не то, чтобы я прямо жаловала старую каргу, но все равно ее как-то жалко. Было бы неплохо, если бы старая все же увидела новый рассвет… как и мы все.
Крики вдали затихают, слышны лишь стоны внизу, там, где лежит девушка из Белых Кушаков со стрелой в спине, она пытается ползти, цепляясь руками за полированные доски, но блеклый свет, идущий от небольшого светильника в руке у черного — выхватывает ее из темноты, и я вижу, как рука в боевой перчатке-котэ — перехватывает меч обратным хватом. Сверху-вниз, в спину с левой стороны, туда, где сердце. Девушка замирает, скрючиваясь на полу в судороге, а самурай в черном извлекает меч и привычным движением — вытирает клинок о ткань локтевым сгибом левой руки. Я закрываю глаза. Рано, еще рано, это лишь первые ряды, мне нужно дождаться тех, кто идет с луками, чтобы стрелять из-за спины передних. У меня есть работа.
Где-то сбоку раздается крик, вопль, переходящий в хрип. Такой крик не может издать женское горло, а это значит, что Ханами начала работать в темноте… и это меня радует. Самурай в черном подо мной — поднимает фонарь, вглядываясь в темноту и я борюсь с искушением упасть ему на голову, воткнув айкути в промежуток между кирасой и шлемом. Рядом с ним идут его товарищи, они водят головами по сторонам, обнажив клинки в полутьме, они насторожены и готовы, спрыгнуть сейчас — значит выдать себя раньше времени. Мне нужны задние ряды, те, кто уверены, что поле боя зачищено, те, кто идут вслед за своими и не подозревают что смерть может прийти сзади… или сверху. Темнота и теснота дают мне преимущество, не стоит разменивать его по мелочам. Я просто запомню этого конкретного черного и когда настанет момент… а хотя к черту, в конце концов сортировать их я не собираюсь. Пусть бог на том свете отличает праведников от грешников, мое дело — обеспечить их встречу. Как там говорила Ичи? «Ты слишком склонна к простым решениям, Сан-сан» и «человеку, у которого в руках молоток все проблемы кажутся гвоздями». Настало время простых решений, Ичи, Мамочка, моя химэ. Плотник из меня никудышный, дом я не построю, однако если уж взялась за молоток…
Моя рука нащупывает теплую рукоять ножа, заткнутого за пояс. Время забивать гвозди.
Глава 10
Глава 10
Я вжимаюсь в потолочную балку сверху, со всех сторон окруженная темнотой. Впереди слышны крики, первые из черных уже ворвались туда, где стоит паланкин Императрицы, там все еще горят светильники, там стоят оставшиеся трое в алых доспехах и с камоном в виде махаона на груди. Я знаю, что именно будет там сейчас происходить, Императорские Гвардейцы, самураи в черном, — не навалятся всей массой, задавив сопротивление телами, окружив и повалив алых на пол, доставая из со спины и снизу, оттуда, откуда они не смогут парировать и даже увидеть атаку… нет. Черные так не поступят, потому что Императорские Гвардейцы они во вторую и как бы не в последнюю очередь. В первую очередь каждый из них — гордый потомок своего рода, северных воинов Минамото или потомков принца Обико-но Микото, семьи Абэ. И никто тут не забудет лица своего отца, а потому это только безродных и женщин можно рубить и стрелять как бог на душу положит, другим таким же воинам положена честь поединка. И вместо того, чтобы в течение минуты задавить защитников числом, захватив паланкин, черные задержатся, проводя три поединка разом, и никто не вмешается, никто не выстрелит из лука в спину, никто не рванет к паланкину пока алые заняты поединком один на один… это было бы бесчестно и неправильно. Потому все внимание черных сейчас обращено вперед и последние из лучников — втягиваются в павильон и проходят внизу, подо мной. Отлично.
Откуда-то спереди доносится боевой клич, ему вторят остальные черные, я же — дожидаюсь, пока подо мной не проходит последний из черных и мягко падаю ему на спину. Удар! Лезвие айкути входит в щель между кирасой и шлемом! Горячая волна обжигает мне лицо и пальцы! Но я уже — в другом месте, я несусь вперед, ясно вижу свою цель, идущий вперед черный — поворачивается на звук и поднимает светильник перед собой, вглядываясь в темноту…
Падаю вниз и скольжу по полированным доскам пола, выбивая ему опорную ногу стопой! Выставляю клинок так, чтобы черный в падении — напоролся на него, отбрасываю тяжелое тело с себя, перекатываюсь и тут же — ухожу в сторону от блеснувшего в лунном свете лезвия тати! Он меня видит⁈ Но как⁈ Отпрыгиваю назад и вижу еще один взмах. И еще. Успокаиваюсь, медленно отступая назад и за колонну — он не видит меня, просто машет мечом вслепую, ему чуть не повезло, он взмахнул на звук, взмахнул в сторону павшего товарища с фонарем и едва не попал… я наклоняюсь и осторожно подбираю с пола чей-то выпавший из руки вакидзаши, беру его в левую руку, примериваюсь…
— Тунц! — лезвие вакидзаши издает глухой звук, врезавшись в деревянную колонну и черный — вскидывает меч, оборачиваясь на звук!
— … тихо, тихо, тихо… — я оказываюсь за его спиной раньше чем он успевает сообразить, раньше чем он понимает что звук был всего лишь приманкой, раньше чем он может опустить руку с мечом и горячая волна вновь обжигает мне пальцы, мы с ним вместе падаем вниз, он хватается за глотку и скребет пальцами, словно пытаясь разодрать свою собственную плоть, а я уже отпрыгнула в сторону, у меня совсем нет времени, извини…
— Она снова тут! — кричит кто-то из черных, но мы с ним остались наедине, все остальные уже втянулись во внутренние покои, там — поединок между алыми и черными, там все самое важное, никто не обращает внимания на крики сзади… и зря. На ходу убираю айкути в ножны и достаю длинный клинок «Благословения Рэнки». Я привычна к короткому клинку, но если использовать длинный как рычаг…
Я выпрямляюсь, тяжело дыша и чувствуя, как кровь набатом стучит у меня в висках. Под ногами, в темноте корчится самурай в черных, лакированных доспехах Императорской Гвардии, я не могу разобрать что за камон красуется на его доспехах и кого именно я только что добавила к числу своих кровных врагов — Минамото или Абэ. Изначально айкидо было сконструировано по мотивам древней самурайской техники борьбы с доспешным и вооруженным противником. Когда такой вот стоит напротив тебя с поднятым клинком — кажется никак его не возьмешь, а вот он рубанет наискось и все, приехали… однако даже стоя в доспехах, будучи защищенным со всех сторон, любой воин — прежде всего человек. Стоящий на двух ногах. И техника, которая позволит тебе опрокинуть такого вниз, на землю — будет одинакова, что в приемах айкидо, что в трактатах уважаемого Йоганна Лихтеннауэра, что в Вальпургийских манускриптах… используй силу противника, его инерцию, он не сможет остановиться, используй то, что он одет в тяжелые доспехи, и да, ты не сможешь пробить мечом сталь его доспехов, используй свой меч как рычаг… уход в сторону, залом с помощью меча, а уже потом, когда твой враг лежит на земле, ворочаясь как большой, неуклюжий жук…
Я перехватываю «Благословение Рэнки» левой рукой за клинок и наваливаюсь сверху на лежащего черного, выискивая лезвием щель в доспехах. Все, как и завещали мастера Педро де ла Торре и Франциско Дельсиньо. Черный хватается руками за лезвие, пытаясь остановить его неумолимый ход, я вижу, как блестят белки его глаз в сумерках павильона, надавливаю сверху всем телом. Выдыхаю, чувствуя, как меч медленно проникает в плоть, черный хрипит и выгибается, его руки сжимают лезвие все крепче и крепче… пока не слабеют. Тело подо мной обмякает. Сколько еще осталось? Времени все меньше и меньше, алые не будут сражаться вечно, а моя химэ спрятана в комнатушке за моей комнатой, в большом шкафу и как только алые падут, как только паланкин будет захвачен… у нас не останется никакой защиты. С этого момента все оставшиеся клинки и стрелы черных будут направлены на нас… и лучше бы нам с химэ к этому моменту оставить столицу догорающим костром где-то позади. Чума на все ваши дома, Минамото, Тайра, Фудзивара и Абэ, режьте друг друга пока вам кровь поперек глотки не станет, а нас с ней оставьте в покое.
Откуда-то издалека раздается громкий, торжествующий крик и я понимаю, что один из алых только что пал. Один ли? Вокруг меня — полутьма, никого из черных, кроме тех что лежат у меня под ногами, все уже во внутренних покоях, значит и мне нужно торопиться, сколько бы я их тут не прирезала, все равно их слишком много, слишком много для меня одной и для Ханами, для оставшихся девчонок Бай Лин… если кто-то еще остался.
Разбегаюсь, отталкиваюсь ногой от колонны, прыжок, подтянуться и вот я уже бегу по потолочной балке, мысленно поблагодарив местных архитекторов.
Бегу по балке, стараясь ставить ноги бесшумно, не выдавать себя топотом. Впереди — свет. Внутренние покои освещены добрым десятком светильников, а еще фонари в руках у черных, светло как днем. Внизу — черное море из доспехов и черных перьев на оперении длинных стрел, сверкающая сталь клинков. Отчаянье на секунду охватывает мое сердце, как же много их еще осталось… но я привычным усилием воли убираю эмоции. Страх — это маленькая смерть, я помню, смерть легче пуха, а долг тяжелее свинца.
Внизу, чуть ближе к красному паланкину Императрицы — стоит последний оставшийся в живых алый. Он опирается на свой меч, уперев его в пол, вокруг него лежат тела в черных доспехах — четверо. Перед ним — два тела в алых доспехах с камоном махаона, под ними — темные лужи уже свернувшейся крови… и еще тела в черных доспехах. Госпожа Кагуя не пожалела и прислала на смерть самых лучших, всего трое их было, а черных едва ли не десяток лежит на полу. Но у всего наступает предел, я вижу, что последний оставшийся воин в алых доспехах едва держится на ногах, у него рассечена лицевая маска, его правый наплечник срезан и висит на длинном шнуре у самого пояса, а под левой ногой — накапливается лужица темной, венозной крови. Последний защитник Императрицы… или кого она там в паланкин посадила? Впрочем, паланкин тут скорее символ… символ мятежа и измены.
Опускаюсь на корточки и крадусь по потолочной балке над морем из черных доспехов, тут уже светло и если меня заметят, то жить мне останется ровно столько, сколько стреле долететь, то есть не хватит даже «мамочки» сказать. Местные на удивление точно бьют из своих асимметричных луков, хотя на вид они впечатления не производят, но точность и сила у них достаточная чтобы даже доспехи пробивать, если наконечник закален и острие шилом. Мне же и срезня хватит, такая стрела пустит кровушку рекой, по дороге срезав все, во что попадет. Нет, попадаться нельзя, я не самурай, со мной поединков устраивать не будут, чертов седобородый раскусил мою игру и теперь я более не объект для поединка, а досадная помеха. Сражаться один на один со мной не будут, а нашпигуют меня стрелами как дикобраза — с ног до головы.
Внизу тем временем вперед выходит один из черных, что-то говорит алому, представляясь, алый кивает головой и черный — шагает вперед, поднимая свой меч. Уверена, что гвардеец в черном только что свою краткую автобиографическую справку выдал — кто таков, где родился, кем кому приходится и все такое. Достаточно ли знатен и достоин ли поединка…
Я оглядываюсь по сторонам. Внизу — черные с фонарями, освещенные внутренние покои. Красный паланкин, одинокий воин в алых доспехах, моя химэ в своих бело-розовых одеяниях и Сора рядом с ней… стоп, что⁈ Они тут откуда⁈ Протираю глаза, наклоняясь вперед. Так и есть, между паланкином и алым — стоит моя химэ, Соно-но Цубонэ, раскинув руки в стороны, словно человек, пытающийся остановить поезд своим телом.
— Прекратите! — кричит она и ее голос звенит в воздухе серебряным колокольчиком. — Прекратите немедленно! В этом паланкине Хозяйка Внутренних Покоев, и моя названая сестра! Немедленно убирайтесь из моего павильона!
Никто не обращает на нее никакого внимания, черный с мечом делает шаг вперед, а алый — устало поднимает свой тати навстречу. Некоторое время они стоят так, как две статуи, изучая друг друга взглядом, а затем — одновременно делают шаг навстречу друг другу. Лязг! Искры, высекаемые столкновением клинков! Алый отступает назад, черный теснит его, ударяя мечом по шлему, по наплечнику, удар за ударом… конечно пробить доспех он не может, но он свеж, он силен, он держит центральную линию, его позиция сильна, структура хвата меча позволяет отбрасывать слабые атаки алого. Еще немного и…
Неожиданно алый — разворачивается в сторону, пропуская клинок черного мимо себя, увлекает его наземь и тут же — рубит вслед сплеча! Черный падает, нелепо выставив руки, но не выпустив меч из рук, молодец. Однако это привычка тут же встает ему боком, алый — наступает ногой на плоскость клинка, прижимая его к полу и черному бы отпустить и откатиться, но он замирает на месте, пытаясь поднять свой меч, а алый в этот самый момент — обрушивает удар прямо на затылок! Удар потрясает черного, пусть тот и в шлеме, пусть защищён назатыльником, но такой удар по голове даром не пройдет никому. И пока он пытается прийти в себя, встав на четвереньки, алый — просовывает свой клинок в щель между назатыльником и кирасой. Вдавливает. Изо рта черного на полированные доски павильона хлынула кровь. Алый с явным трудом выдергивает меч и совершает привычный взмах, очищая лезвие от крови, брызги летят в стороны. Алый делает шаг назад и пошатывается. Падает на одно колено. Замирает. Я вижу, как у него под левой ногой быстро накапливается темная лужица.
— Пожалуйста прекратите! — кричит моя химэ. — Неужели вы не понимаете, что творите⁈ Я, Соно-но Цубонэ, Принцесса Павильона Весенней Луны, — не пущу вас дальше! Если… если вы попытаетесь пройти, то вам придется пройти через мой труп! Своей смертью я свидетельствую, что сегодня совершен акт мятежа против Императора и те, кто предали свою страну и повернули оружие против Императора и его семьи — Императорская Гвардия и лорд Фудзивара-но Токихира! — в руках у химэ появляется короткий нож, она выставляет его перед собой, настолько неумело, что мне хочется глаза закрыть. Ксо. Ксо! Что же делать⁈ Внизу — море черных доспехов, один алый воин между ними и химэ… я все еще могу сбежать. Никто меня не хватится… сбежать и жить.
Воин в алых доспехах — медленно валится набок, выпуская рукоять меча из ослабших рук, валится и замирает. Теперь между черными и моей химэ нет никого. Ксо!
Прыгаю вниз, прямо в черное море! Рывок, захват, удар! В сторону! Еще один удар! Перекатываюсь вперед, к своей химэ, закрывая ее своим телом. Оборачиваюсь, вижу как оседают вниз двое в черных доспехах, хватаясь за шею, за то самое место, где щель в доспехах.
— Сора! — бросаю я в сторону. — Уводи химэ в укрытие, я тут сама разберусь!
— Нет. — звучит короткий ответ и я, сжав зубы — поворачиваю голову, стараясь держать в поле зрения и самураев в черном, главное не пропустить, когда они потянутся за луками…
— Нет. — повторяет этот голос, и я понимаю, что это не Сора. Это сама химэ.
— Извини, Сан-сан, но я не могу этого допустить. — тихо, но твердо говорит она, поднимая голову. — Я — Хозяйка Павильона Весенней Луны и я не могу позволить, чтобы в моем доме — убили мою названную сестру. В случае же если я не смогу это предотвратить… в таком случае я не собираюсь продолжать жить с этим позором. Или вы все уйдете отсюда немедленно, или я… — короткий нож разворачивается лезвием к шее химэ. Вот и все, думаю я, нашла чем пугать врага — или вы уходите, или я сама себя убью, да что за глупости, черным это только на руку…
— Извините, уважаемая Госпожа Соно-но Цубонэ. — к моему удивлению, никто не фыркает и не смеется, никто не позволяет себе реплики в духе «ну и пожалуйста, напугала, делай свое сэппуку, можешь заодно всех остальных прирезать», нет. Вперед выходит тот самый седобородый и одноглазый, что уже пытался меня убить. Опытный, хладнокровный и не ведется на всю эту чушь с «победите меня в поединке на мечах и можете брать в жены, да еще и земли рода Такэда впридачу». Кажется, я начинаю его ненавидеть. И уважать в то же самое время, да. Но ненавидеть все же больше. Почему же они не расстреливают меня и химэ из своих длинных и страшных луков? Я опять чего-то не понимаю в местных раскладах?
— Как я уже сказал, мы не мятежники, а воины Императора. Это он дал нам приказ арестовать Императрицу. Пожалуйста поймите нас, Соно-химэ, и между супругами бывают размолвки. Императорская Гвардия должна следовать приказам Императора, а не Императрицы. — пытается увещевать химэ седобородый и одноглазый.
— И слышать ничего не желаю! — нож в руке химэ не дрогнул. — Вон из моего дома!
— К моему личному прискорбию, я не могу подчиниться этому приказу. — вздыхает седобородый, его единственный взгляд упирается в меня, изучая. Уверена, что мимо него не проходит ни одна деталь… и то, что я в темном и немарком, но правая рука у меня почти по локоть в крови. И то, что фиксирующая повязка Бай Лин на коленке перестала держать. И то, как я на него гляжу. И конечно же то, что между нами — почти пять метров… я бы смогла преодолеть это расстояние в прыжке, однако воины рядом с ним уже достали свои луки и наложили стрелы… прыгнуть я смогу, но вот достать — уже вряд ли. Я вижу, как натягивается тетива на луках, слышу, как скрипит бамбуковая сердцевина, согнутая в три слоя и пропитанная рыбьим клеем, вижу наконечники стрел, направленные на нас… вот и все.
— Тама-сан из деревни Сирокава, провинция Этидзэн. Городзаэмон. Кузнец. Тетушка Ма. Сестры Химари и Харуно из семьи Сато. Хана и Юки из Татибана. Сын Госпожи Тишины, Харуто. — бормочу я, вспоминая тех, кому нужно передать весточку на тот свет. Я исчерпала все свои средства, даже уйти сейчас не смогу…
Холодные пальцы касаются моей левой руки. Оборачиваюсь. Химэ держит мою руку в своей.
— Давай встретимся в следующей жизни, Сан-сан. — говорит она серьезно. — Мне будет тебя не хватать.
— Ин-Ё! — выкрик лучников! Залп!
Глава 11
Глава 11
На таком расстоянии я вижу белки глаз под черными масками, вижу, как отблеск светильников и фонарей, подвешенных под потолочными балками — играет на лакированных поверхностях доспехов. В мельчайших деталях различаю черно-красную шнуровку на наплечниках и наручах, широкие лезвия наконечников-срезней на стрелах что направлены прямо на нас… как в замедленной съемке вижу как они срываются с тетивы, летят прямо в нас… я ничего не успеваю сделать, лишь подаюсь вперед, раскрывая глаза шире и улыбаясь навстречу летящей смерти, ожидая удара, который отбросит меня назад, пробив ткань, кожу и плоть, пригвоздив к стоящей позади колонне из темного дерева…
В голове мелькает мысль что все получилось глупо, донельзя глупо, но по крайней мере я — доставлю весточки родным тех, кто еще жив…
Тама-сан из деревни Сирокава. Городзаэмон, кузнец. Тетушка Ма. Сестры Химари и Харуно из семьи Сато. Хана и Юки из Татибана. Сын Госпожи Тишины, Харуто. А еще я скажу своему мужу, Господину Такэда, какой он все-таки дурак… мог бы и пожить подольше…
— Ту-тунц! — удары стрел, в дерево, в шелк, в плоть! Покачнувшись, открываю глаза, когда я успела их закрыть? Опускаю взгляд, ожидая увидеть длинные древка с черным оперением, торчащими из своей груди и живота, но… на удивление ничего нет. Я сглатываю и ощупываю себя, убеждаясь в том, что ни одна стрела не попала в меня. Черные стрелять разучились?
Я — жива. Эта простая мысль бьет меня в голову как молот, вынимая позвоночник из спины и ослабляя пальцы на руках. Я вдруг понимаю как сладок воздух, которым я дышу, каждый вздох слаще патоки, слаще меда, кажется я бы стояла тут и дышала — целое столетье, просто дышала и ничего мне больше не надо… а еще я только сейчас поняла как же красивы лакированные доспехи черных, каждый их изгиб, каждый отблеск пляшущего света фонарей на них… я поднимаю свою руку и любуюсь ей, какая простота и изящество конструкции, каждая жилка на своем месте, я же могу согнуть пальцы, могу — повернуть кисть вот так… восхищаясь мастерством Создателя… и сейчас мысль о том, чтобы разрушить, сломать такую красоту — кажется кощунством.
Позади слышится всхлип. Химэ! Я оборачиваюсь, не выпуская ее руки из своей и вижу, что она — также цела и невредима, ни одной стрелы в ней нет. Зато красный паланкин практически уничтожен, стрелы разорвали шёлковые занавески, пробили легкие дверцы и вонзились в самое нутро, туда, где в полутьме виднелась чья-то белая рука, бессильно упавшая на подлокотник кресла. Белая рука, красное платье, ширма-занавеска на месте лица, яшмовая пагода на голове… и стрелы, что пронзили грудь и живот, их древка все еще трепетали в воздухе, словно им было мало крови и плоти.
— Нееет! — кричит моя химэ и вскидывает свой короткий нож к своему горлу, но я не сплю. Захват, завернуть руку, вынуть из слабых, холодных пальцев рукоять, отбросить нож в сторону, пережать сонную артерию и вот уже Соно-но Цубонэ — оседает на пол с тихим вздохом. Когда она очнется — у нее будет жутко болеть голова… если очнется. Это — самый лучший выход, отчаянный бросок на удачу, если я отвлеку внимание на себя, то лежащую под ногами химэ не станут добивать, она не представляет опасности… а как дама из знатного рода она все еще представляет собой лакомую добычу, она может достаться кому-то как трофей… но будет жить.
Отпускаю химэ и выпрямляюсь, глядя в лицо седобородому воину в черном. Сиба-но Мунэхару, по прозвищу Хитоцуми, Одноглазый Демон. Жаль, что у меня нет дымовой бомбы или ослепляющего порошка, чтобы прикрыть отход, а прыгнуть вверх, на потолочные балки прямо у всех на глазах, под прицелом у десятков лучников — самоубийство. У меня дрожат пальцы, грудь сдавливает страх перед переходом на ту сторону, только что я уже была готова умереть, но смерть прошла мимо, ударила в красный паланкин, однако лучники уже наложили новые стрелы… а ведь я только-только осознала, как же прекрасно жить… но придется умирать.
Щемящая тоска пронзает мое сердце, на секунду парализуя, заставляя замереть. Упасть на колени и взмолиться? Отдать все, но жить! Просто чтобы увидеть следующий рассвет! Один только рассвет, неужели я так многого прошу?
Я выпрямляю спину и только Аматэрасу знает скольких усилий мне это стоит. Выпрямляюсь и медленно извлекаю «Благословение Рэнки» из ножен. Так надо.
Наверное, надо сказать что-то пафосное, вроде «сегодня я буду пировать в Вальгалле», но у меня совсем не осталось сил. Я понимаю, что это конец и что все так и должно было произойти — как и было запланировано. Помощь не пришла, танцовщицы Бай Лин погибли все как одна, Мамочка и Ичи, Ханами — все мертвы. Императрице не нужны свидетели, ей нужны жертвы. Жертвы и герои. Осталось только выяснить кто же я в этом списке.
Я поднимаю меч, любуясь идеальной формой клинка и красотой полированной стали, выпрямляю руку, указывая на седобородого Одноглазого Демона и чуть приседаю, закладывая левую руку за спину.
— Ан гард. — говорю я, глядя как лучники поднимают руки, накладывая новые стрелы. Господин Хитоцуми не даст мне поединка, он видел на что я способна, ему не нужны земли, слава и женщины, он исполняет свой долг, как и положено самураю на службе у Минамото. Пусть так. Запомните этот миг, трусы. Миг, когда вы все стояли вокруг, боясь подойти к одной женщине с мечом, каждый ваш выстрел — это дань вашему страху, гордые северные воины! Пусть эта картина останется в ваших умах и сердцах навсегда… раз уж я не смогу больше убить никого из вас — я отравлю ваше существование!
— Именем Императора! Сложите оружие, мятежники, преклоните головы перед силой рода Тайра! — раздается крик и черные тотчас поворачивают свои луки в другую сторону, но в их ряды уже врубается тяжелая пехота в алых доспехах с камоном махаона! Черные, которых застали врасплох — пытаются или выпустить последнюю стрелу или же бросить луки и схватиться за мечи, но Тайра уже совсем рядом, накоротке, у них в руках короткие клинки-вакидзаши и дубины-канабо, окованные железом, абордажные топорики с крючьями, а еще они умеют с ними обращаться, а потому черные падают под напором свежих воинов как пшеница под серпом жнеца! Я опускаю меч, глядя как самураи рода Тайра в своих красных доспехах вырезают Императорскую Гвардию с камонами Минамото и Абэ. Красных больше, они крепче и сильней, все это почему-то напоминает мне войну между муравейниками, вон красный «муравей» одним ударом массивной дубины-канабо — вбил шлем и голову черного в плечи, а вот еще один — практически отрезал голову и отбросил тело пинком! Красная волна неостановима и неудержима, она смела черных словно метла, оставляя после себя лишь тела в черных доспехах на полу павильона. Я смотрю на то, как красные убивают черных и у меня в душе пустота. Ни радости, ни ликования, ни горечи — ничего.
— Стоять! Стойте, трусливые псы Тайра! — гремит голос, и я поворачиваю голову. Кричит седобородный, он поднимает вверх свой меч, скидывает с головы шлем, и я вижу, как развевается грива его седых волос. — Я — Сиба-но Мунэхару, вы все знаете меня как Хитоцуми! Есть ли среди Тайра тот, кто осмелится бросить мне вызов⁈ Или вы горазды только нападать со спины⁈
Как же сильно меняется прибой, думаю я, глядя на то, как красные — делают шаг назад, на секунду прервав резню. Из рядов красных муравьев выходит один — ничем не выделяющийся, такой же как все они, разве что ростом повыше и в плечах пошире, на одном плече у него лежит большая дубина-канабо, маска изображает рассерженного каппу, он стоит уверенно, расставив ноги пошире, словно хочет убедиться, что земля не уйдет из-под ног. Привычка моряка.
— Я Тайра-но Мицусада, младший двоюродный брат Господина Тайра-но Ёрисаку. Меня называют «Громовым Молотом». Рад повстречать вас в бою, Одноглазый Демон рода Абэ, Хитоцуми-сан. — говорит красный и снимает дубину с плеч, перехватывает обратным хватом и ударяет пятой, окованной железом — в пол. Раздается хруст, доски не выдерживают такого обращения. Вот так и закончится жизнь этого Хитоцуми… и если думать рационально, то и пусть. Его убьют, так же как и сотни, тысячи других, а ведь мудрая обезьяна сидит на дереве и ждет пока в долине дерутся тигр с драконом, чума на оба дома, Тайра и Фудзивара… ведь так? Он — мой враг, но его убьют и без меня, зачем мне вмешиваться, я же не местная, я не повернута на всех этих законах чести и кровной мести, я — осталась живой и этого достаточно. Осталась сама живой и химэ тоже… вон в отключке валяется.
— Минуточку! — повышаю я голос и делаю шаг вперед. — Я, Такэда-но Аяко, вдова Господина Такэда, требую поединка у этого труса! Он — отказал мне в праве поединка дважды, струсив и прикрывшись лучниками!
— … это правда, Хитоцуми-сан? — голова красного поворачивается в сторону седобородого. Тот вздыхает и разводит руками.
— У меня был приказ, Мицусада-сан. — отвечает он. — Но Госпожа Такэда все правильно описала. Действительно я не имел права принять ее вызов… ранее. Теперь же, когда… — он осматривает разгромленный павильон. Вокруг — воины Тайра в алых доспехах, на полу — его люди в черных доспехах. На ногах из черных остался только он и кучка его людей. Они обречены, так же как и мы ранее. Кто-то невидимый пишет сценарий скверной пьесы, все как по нотам и я — сыграю свою роль до конца.
— Тогда… — красный из Тайра окидывает меня взглядом с ног до головы и снова поворачивается к черному, седобородому. — Насколько я понимаю, сдаться вы отказываетесь, Хитоцуми-сан?
— Пожалуйста, не унижайте моего имени, Мицусада-сан. — кланяется в ответ седобородый. — Мы исполняем приказ Императора и единственный путь, которым все может закончиться — это если вы и ваши люди сдадутся нам. Со своей стороны обещаю вам что мы будем обращаться со сдавшимися в плен, как и положено соответственно статусу каждого.
— Хм. — красный наклоняет голову. Окидывает взглядом сперва свое воинство, красных за его спиной полным-полно, наверное, добрая сотня будет. И в отличие от черных они как раз замечательно подготовлены чтобы биться в тесноте павильона, у них короткие клинки и абордажные топоры с крючьями, вместо луков — короткие арбалеты, такие, чтобы выстрелить раз и отбросить в сторону. Черных же осталась жалкая кучка, едва ли пять человек во главе с седобородым, да и то парочка из них ранены, едва на ногах держаться, это видно. Вся эта картина являет собой значимый контраст со словами черного.
— Я уважаю ваше решение, Хитоцуми-сан. — говорит красный. — Ничего иного от знаменитого Одноглазого Демона я и не ожидал. Однако… — он бросает быстрый взгляд на меня. — Вы же видите, что вызов вам бросает девушка? На ней нет доспехов и… — еще один быстрый взгляд: — Она ранена.
Я опускаю взгляд. Я — ранена? Но где? Кровь, которая на мне — не моя… разве что коленка замотана повязкой и левая рука… порез, что я замотала тряпкой. Может еще парочка синяков, но кто в такой ситуации синяки считает?
— Все верно. — кивает седобородый. — Госпожа Такэда! Вы можете отступить и никакого ущерба чести рода Такэда не будет. Вы и так уже сделали… достаточно. Поединок с вами не несет ни мне, ни вам никакой чести. Победить женщину, которая уже ранена и без доспеха… — он качает головой. — Проиграть — и вовсе немыслимо. Но я готов дать вам возможность… если вы уверены в своем выборе.
— Я уверена. — отвечаю я, выпрямляясь. Зачем я это делаю?
— Что же… — вздыхает седобородый и вкладывает свой меч в ножны. — Мицусада-сан, боюсь вам и вашим людям придется подождать. — он достает короткий клинок-танто и буквально срезает с себя правый наплечник. Тот падает вниз с глухим стуком.
— Понимаю, Хицутоми-сан. — кивает красный. — мы подождем. — он поднимает руку и остальные красные — подаются чуть назад, образовывая круг. На пол падает еще один наплечник. Я приподнимаю бровь. Господин Хитоцуми, Одноглазый Демон — решил играть по-честному? Это… интересно.
— Акута-кун. — командует седобородый, продолжая снимать с себя доспехи. — Ты сдашься в плен.
— Но… — вскидывается было тот самый молодой с порезанной рукой. Жив все-таки, смотри какой живучий, думаю я.
— Ты — расскажешь о том, как все было. Про каждого. — говорит седобородый и молодой затыкается, кланяясь. Вот в чем дело, думаю я, не рассказал — не было. Все что сегодня произошло в Павильоне Весенней Луны теперь станет материалом для песен, басен и героических эпосов, а значит кто-то должен про это рассказать. Представляю, чего там про меня наплетут…
— … особенно про Подвиг Вдовы Такэда, про ту, что в одиночку убила два десятка воинов в темноте. — продолжает седобородый и красные из Тайра — переглядываются, а затем — поворачивают головы ко мне, разглядывая меня внимательней.
— Ту, что вызвала Господина Суругу, сотника из рода Минамото на поединок и убила его, поразив сперва в руки, так что он не мог сражаться, а уже потом — сбила с головы шлем и добила ударом в затылок. — продолжает седобородый и я понимаю, что он делает. Он — закрепляет легенду. Он уже обречен, и он знает об этом, но он хочет уйти на своих условиях. Во-первых, он раздувает мою значимость и опасность, так он поднимет значимость собственной смерти от моей руки… ну или если он выиграет — то значимость своей победы. Во-вторых, снимает вопрос о его выстреле господину Суруга в затылок, ему-то уже все равно, но уверена, что у старого перца есть семья, дети, жена и даже внуки. Им не все равно, за его поступки будут отвечать они, здесь с этим строго. И в-третьих, снимая доспехи, он предлагает бой на равных, формально он не обязан это делать, но такое точно останется в памяти… плюс пока он снимает их — он и сам может отдохнуть и его люди тоже в себя придут. Не то, чтобы это сейчас имело какое-то значение…
Глядя на то, как последние куски брони падают вниз я думаю о том, что не испытываю уже ничего. Я перегорела. Императрица выиграла в свою странную игру, ведь кто бы ни был в красном паланкине — это точно была не Рэнка, я узнала бы ее, даже с шелковым покрывалом на лице. Да и красные были слишком спокойны, глядя на паланкин… а значит там был кто-то другой. Кто? Скорее всего — Мамочка Фудзино, вот кто, думаю я, мысленно ужасаясь этой простой мысли. Я не видела ее довольно давно, она успела бы забраться в паланкин и принять смерть, предназначенную Императрице. Почему она? Да потому что именно смерть Фудзино принесет Рэнке наибольшие дивиденды. Одно дело если там была служанка какая-нибудь, подумаешь. И совсем другое дело — Легенда о Спасении Императрицы. Когда старшая фрейлина, она же лучшая подруга — спасает Рэнку, вытолкав ее в подземный ход или спрятав в шкафу, сама же садится в паланкин, чтобы у нападающих не возникло мысли поискать вокруг — вот это совсем другое дело. Ни я, ни Ханами, ни даже химэ для такого дела не годимся, тем более что химэ и так была подставлена под забой. Так что скорей всего в красном паланкине, пронзенная стрелами сейчас лежит Мамочка Фудзино… я бы хотела ошибаться, правда.
И поэтому я не испытываю ненависти к седобородому. Он такая же пешка в этом кровавом спектакле, шахматная фигура, которой жертвуют. Мы с ним стоим на одной шахматной доске и вся гордость, которая еще остается у пешки — это умереть с достоинством. Уйти на своих условиях. Поэтому у меня нет ненависти, есть только бесконечная усталость…
— Я готов. — наконец говорит седобородый Хитоцуми, он скинул даже темный поддоспешник и остался в обычном косодэ с рисунком каких-то цветов. На груди, в черном кругу — скрещенные перья, камон рода Абэ. Он поводит плечом, вытягивая правую руку из рукава, освобождая одно плечо и оставшись вот так — с наполовину обнаженной грудью и одной голой рукой, я вижу туго перевитые канаты мышц и сухожилий. Внизу у него — черные штаны-хакама, на ногах сандалии и… все. Пожалуй, можно сказать, что мы равны. В первый раз за все время у меня будет поединок с человеком, который не закрыт броней доспеха… он же видел на что я способна с мечом в руках, значит он — самоубийца. Старый ублюдок решил уйти на своих условиях — раздуть из меня легенду и умереть от руки легенды. Теперь что бы я не делала, как бы я его не убила — это сыграет ему на руку. Вернее — на руку его семье и потомкам.
Наверное, раньше я бы возмутилась. Попробовала бы найти такой способ, при котором его имя бы полоскали и трепали бы с позором и стыдом. «Тот самый Хитоцуми, которого убили так позорно» или «тот самый Хитоцуми, которого оставили жить оскопленным слепцом». Но сейчас… сейчас мне было все равно. Этот человек пришел исполнить свой долг как его понимает и исполнил его до конца. Он и я не можем сосуществовать в этом мире одновременно, а потому я убью его сейчас. Но я не стану издеваться над ним. В чем заключается милосердие? В остроте лезвия…
Глава 12
Глава 12
Снова я стою в круге и напротив меня — стоит человек, которого мне нужно убить. Но на этот раз круг образован воинами в алых доспехах с камоном махаона на них. Людей что стояли в прошлом кругу почти не осталось в живых, как же быстро все меняется. Изменилась и обстановка, никто никуда не торопится, воины Тайра только что вскрыли раковую опухоль Императорского Дворца, Лорд Фудзивара-но Токихиро, глава Императорской Гвардии и союзные ему лорды из семейств Минамото и Абэ — подняли мятеж и пытались убить Императрицу! И только верные престолу войска рода Тайра сумели остановить это покушение, они и старшая фрейлина самой Императрицы, госпожа Фудзино… ну и там какая-то челядь. Так скажут в столице, когда город проснется с утра, когда будут объявлены вне закона рода Фудзивара, Минамото и Абэ, когда воины в алых доспехах придут арестовывать смутьянов, выдергивая их из постелей и объятий любимых жен и наложниц. Про танцовщиц Бай Лин упомянут вскользь — дескать были такие, да все вышли, перерезали их мятежники, какой ужас, бедных девочек… про слуг вовсе не вспомнят. В истории останется Господин Такэда, который встал на пути черных первым, останется Мамочка Фудзино, если это она сейчас лежит мертвым телом в паланкине и… я.
Синигами-но Мибодзин. Смертноносная Вдова. Местные обожают легенды и сплетни, раздувают все до предела, не чувствуя границ. Вон и у Господина Кики его бабка, царство ей небесное, при осаде замка сразила десять тысяч самураев врага, хотя там во всем войске три тысячи едва ли набралось бы. Но как говорят в редакциях желтых газетенок «правда не должна вставать на пути хорошей истории». С каждым пересказом герои будут становиться все более героичными, жертвы — все более трагичными, а злодеи — все более злодейскими. И если я выживу, то однажды обязательно услышу где-нибудь в трактире на краю света как слепой сказитель, перебирая струны бивы пропоет «Песню о Смертоносной Вдове» и о сотне жизней что она взяла за одну. Хотя, чего мелочиться — о тысяче сразу, да.
Свинцовая тяжесть в мышцах и спутанность сознания прошли, я успела отдохнуть за то время, что мой противник снимал свой доспех. У меня в руках — «Благословение Рэнки», за поясом — верный айкути, я одета в темное и немаркое, но правый рукав до самого плеча залит кровью, она уже свернулась, превращая ткань в заскорузлую, тяжелую поверхность, это будет меня замедлять. Я смотрю на своего соперника, тот снял косодэ с правого плеча и руки, обнажив половину груди, ему так намного легче. Этим он показывает, что относится к поединку очень серьезно и что готов к смерти. Мое же кимоно пропиталось кровью и сейчас скорее мешает, чем помогает, тем более что скрыться от противника больше не выйдет, да и не нужно.
Что же до приличий… к черту приличия. Вкладываю меч в ножны и оттягиваю руками ворот кимоно, ослабляя его. Веду правое плечо вверх, спуская темную ткань по нему вниз, высвобождаю правую руку и плечо, чувствую, как кожа тут же покрывается мелкими пупырышками. По ночам все еще прохладно. Я спускаю ткань кимоно с правой стороны вниз, до пояса, наклоняю шею в одну сторону, потом в другую. Отлично, ничто больше не мешается, левая рука мне не нужна, да и левый рукав не залит так кровью, так что можно начинать. Да, прямо сейчас добрая сотня бойцов в алых доспехах видит мою правую грудь… ну и пусть. Не то, чтобы там было на что посмотреть, ничего особо выдающегося из себя грудь Аяко не представляет, а уж если выбирать между частичной демонстрацией своего тела и замедлением движений правой руки в поединке, то выбор очевиден. Пусть смотрят, это лучше, чем лишние отверстия и разрезы в теле, сделанные рукой седобородого Одноглазого демона.
— Я готова. — говорю я вслух, вынимая «Благословение Рэнки» из ножен. Воин в красном кивает и отступает назад, освобождая путь к моему противнику.
— Госпожа Такэда. Господин Хицутоми. Вы можете приступать. — говорит воин в красном, склоняя голову. Он окончательно уходит назад, смешиваясь с толпой в красных доспехах, становится неотличим от своего муравейника.
Я же поднимаю меч и указываю им на своего соперника. Он делает шаг вперед, но его меч по-прежнему находится в ножнах. Трюк?
— Перед тем как сразиться с вами, Госпожа Такэда… — говорит седобородный, наклонив голову. — Я хотел бы попросить у вас прощения за то, что не принял ваш вызов ранее. Прошу вас понять меня, у меня был приказ. В глубине своего сердца я ничего так не жаждал как скрестить с вами клинки. Несмотря на ваш юный возраст и пол, вы — истинная дочь Хатимана. Прошу простить меня. — он склоняется в глубоком поклоне и если я сейчас рвану к нему, то выпрямиться он может и не успеть, а я всего лишь чиркну лезвием «Благословения» по его затылку и все. Победа. Но… нет. Несмотря на весь свой прагматизм и практичность, что-то держит меня от подобного поступка.
— Вашей вины в том нет, Хицутоми-сан. — отвечаю я ему. — Прошу извинить и меня за слова, сказанные сгоряча. В ваших поступках нет трусости, есть лишь тяжесть долга. Смерть легче пуха, долг тяжелее свинца.
— Не по годам мудрые слова, Госпожа Такэда. Я обещаю вам, что отнесусь к нашему поединку серьезно и приложу все усилия, дабы не разочаровать вас. — он выпрямляется, чуть приседает и мягко кладет ладонь на рукоять меча. Я вздыхаю и делаю еще один шаг навстречу. Он извлекает меч из ножен и поднимает его над головой. Я вытягиваю руку с «Благословением Рэнки» вперед, чуть приседая и выставив ногу вперед. Позиция, которую узнал бы любой адепт итальянской школы фехтования, так называемая «гуардия». Длинный цзянь хорошо подходит для уверенного affondo вперед, вылитый spada da filo, пока не шпага, но уже и не обоюдоострый широкий меч. Именно итальянцы в свое время вывели принцип — «Uccidere con una spinta di punta, non con un colpo di lama.» Убивать не лезвием, а острием. Не удар, а укол — вот она вершина фехтовального искусства.
Здесь же все еще рубят, поднимают руки вверх над головой и обрушивают удар на противника, шагают вперед, держа центральную линию, давя противника и ошеломляя его силой и скоростью. Изогнутым тати трудновато колоть, да и скорость теряется, замахнуться и ударить с размаху, со всей дури самурайской — пока все на что способно местное фехтование. И это правильно. Искусство подчиняется необходимости, эволюционирует с ним. Если твой противник с головы до пят в доспехах, то тыкать его уколами, пытаясь попасть в сочленение доспехом — такая себе идея. Если не попал с первого раза, — на тебя обрушивается мощный рубящий удар сверху вниз, который может и не проломит твой шлем, но уж сотрясение и легкий нокаут обеспечит… а пока в себя будешь приходить — еще парочку получишь, а твой противник, идя вперед и занимая центральную линию — споро опрокинет тебя на землю и уже там, сверху вниз — найдет уязвимое место в твоем доспехе. Именно поэтому здесь никто не колет мечом… в отличие от итальянской школы фехтования, что строилась как искусство дуэли без доспехов и щитов, максимум — с кинжалом-дагой в левой руке.
И останься мой противник в доспехе — мне бы пришлось несладко, единственной надеждой были бы незащищенные локти и колени, а делать выпад-стоппер тут пока никто не умеет, это мой единственный козырь против доспешного воина.
Однако сейчас передо мной человек лишь в легкой косодэ… и то снятой с одного плеча. В первый раз за все это время у меня есть возможность показать, что такое настоящее фехтование… а не эта ваша рубка на мечах-тати, когда искры во все стороны и согнутые полосы металла на наплечниках.
Легкое колыхание воздуха отзывается прохладой на моей голой коже плеча и груди, мой противник делает осторожный шаг вперед. Его лицо сосредоточено и серьезно. Я выбираю слабину ногой, в свою очередь подшагивая к нему. Лишь едва, на половину стопы. Мы замираем, стоя напротив друг друга, напряжение в воздухе растет, я вижу его глаза совсем близко, они темные и в них я вижу себя — с вытянутым вперед клинком.
Тишина. Я слышу, как скрипнула доска под ногой у кого-то из красных, как на него тут же шикнули со всех сторон, и он сразу же замер, застыл. Острие «Благословения Рэнки» ходит по воздуху легкими кругами, я же стою неподвижно как скала на одном месте. Мой противник — тоже застыл, подняв над головой свой тати. Сейчас будет чистый «мэн!», я чувствую…
— Йии-ее! — удар! Лезвие тати описывает стремительную дугу! Отшагивая назад, в то же самое время я — выбрасываю правую руку вперед! Выпрямляюсь. Одним движением — стряхиваю кровь с «Благословления Рэнки» и вкладываю его в ножны. Вокруг царит потрясенная тишина, зрители еще не поняли в чем дело.
Я поднимаю ворот своего темного кимоно, вдеваю правую руку в рукав и привожу себя в приличный вид, хватит самураев рода Тайра босой грудью пугать. Одергиваю одежду. Краем глаза все же слежу за все еще стоящим на ногах Господином Хицутоми, он держится двумя руками за горло, но разве человек может удержать реку? Особенно реку крови…
Поворачиваюсь и иду к красному паланкину, меня мучает важный вопрос… откидываю красный шелковый полог и сталкиваюсь с взглядом темных глаз.
— Ты все-таки не дожила до следующего рассвета, старая карга… — ворчу я себе под нос, глядя на Мамочку Фудзино, пронзенную добрым десятком стрел. Она мертва, это точно, мертвее не бывает.
— Госпожа Такэда… — осторожно зовет меня воин в красном. — Ваш поединок…
— Который? — я поворачиваю к нему голову, а на полированные доски из темного дерева — падает Господин Хицутоми, который все же не смог удержать реку и кровь — растекается под ним. Выпад, думаю я, когда ты делаешь выпад одной рукой, убирая тело назад — ты дотянешься дальше, чем тот, кто держит меч двумя руками… тут нужен точный расчет и холодная голова, а у меня все в порядке с расчетами. И после сегодняшнего — очень холодная голова.
— Извините, Синигами Мибодзин Аяко-доно, это я глупость сказал. — после некоторой паузы говорит воин в красном, еще раз взглянув на тело седобородого. — Конечно же вы знали, что делали, когда ушли из круга. Он был уже мертв. Я так рад что смог присутствовать при этом поединке и своими глазами увидеть все с начала и до конца. Теперь я понимаю почему вас прозвали Смертоносная Вдова Аяко. — он склоняется в глубоком поклоне и выпрямляется. Бросает взгляд на оставшихся черных. — Скажите, Синигами Мибодзин, вы уже закончили?
— А? — не понимаю его я. Одноглазый и седобородый убит, чего ему еще нужно? Над телом поглумиться? Голову отрезать и над собой поднять, демонически хохоча?
— … вы уже все? Мы можем начать… арестовывать мятежников, или вы хотите… — приглашающий жест от воина в красном к черным и до меня начинает доходить. Вежливый и предупредительный Мицусада-сан хочет у меня узнать, удовлетворилась ли я одной смертью и не желаю ли напоследок еще парочку людей убить… вдруг у меня там личные счеты? А он как настоящий джентльмен не в силах противиться воле дамы, если хотите, дорогуша, хоть всех поубивайте.
— Благодарю за заботу обо мне, Мицусада-сан. — отвечаю я с поклоном. — Но пожалуй с меня на сегодня довольно. Остальное вверяю в ваши надежные руки.
— Вы оказываете мне честь, Аяко-доно. — красный поворачивается к оставшимся черным и взваливает дубину-канабо на плечи. — Мятежники! Сдавайтесь! Ваш капитан потерпел поражение от руки Смертоносной Вдовы и сегодня уже никто не сможет совершить ничего более возвышенного и благородного!
Черные переглядываются. Я сажусь прямо на пол, там же где стояла и смотрю на всю эту сцену, думая о том, что мир совсем с ума сошел. Он предлагает им сдаться не потому, что иначе их убьют, но потому что «сегодня все равно подвиг не совершить уже». Дескать сдавайтесь, тогда потом у вас будет возможность. Скажем — сэппуку сделать особо изощренным способом.
— Сан-сенсей. — рядом появляется Бай Лин, она бледна, лицо и одежда испачканы в крови. — Вы как? Целы?
— Хорошо, что ты жива. — искренне говорю я. — Надо бы химэ в покои унести… а то разгромили нам павильон к такой-то матери… не знаешь тут страховка была оформлена?
— Что⁈
— Ничего. Помоги встать… — я опираюсь на ее руку, гляжу как черные складывают оружие, видимо решив умереть в какой-нибудь другой день, когда слава поединка между Одноглазым Демоном и Смертоносной Вдовы не будет затенять им горизонт совершения подвига и героической смерти. Я качаю головой. Боже, я так устала… и столько человек сегодня умерло. Мамочка, девчонки Бай Лин… кстати…
— Остальные? — спрашиваю я у нее, и она опускает голову, разводит руками. Не знает пока, значит будем искать. Как там — «тогда считать мы стали раны, товарищей считать». Всего боевых танцовщиц было двадцать человек… четыре слаженные пятерки. Впрочем, черных было больше.
Тем временем воины в красных доспехах деловито забирают оружие у черных, к моему удивлению, никто никого не связывает, их просто уводят… или они сами уходят. Чертовы аристократы, уверена, что там все было из разряда «Хируто-сан, дайте слово что не будете пытаться сбежать и убить стражников и никто не будет вас связывать и забирать оружие!» а тот в ответ «Обещаю, что не сбегу. Но не могу обещать, что не попытаюсь убить стражников!» и ему в ответ «Тогда я буду вынужден забрать у вас оружие!». Боги.
— Ичи? Ни? Ханами? — уточняю я у Бай Лин и она качает головой, мол не знает, никого не видела. Красные принимаются таскать тела черных, размазывая кровавые пятна по полу, я же, помогаю Бай Лин унести все еще бессознательную химэ в ее комнату, строго-настрого предписываю ей сидеть у кровати, потому как а ну вдруг снова решит счеты с жизнью свести, а мы только-только в живых остались.
Выхожу в коридор, где меня ловит командир красных, все тот же Мицусада-сан, говорит что восхищается и вообще, верный глаз, крепкая рука, он даже стихотворение написал. Прямо сейчас показать не может, потому как не записал, но с утра обязательно запишет и со слугой пошлет, вот. И чтобы вот я не подумала, что он клинья к вдове подбивает, никакого любовного интересу тут нет, а исключительно любование искусством. Каким искусством? Ну, как Синигами Мибодзин Аяко-доно мечом в глотку! Это ж ого! Хицутоми-сан, Одноглазый Демон — он ни одной дуэли на мечах не проиграл, а у него таковых за два десятка было. А вы. Аяко-доно — смертоносны как ядовитая змея и красивы как… ядовитая змея. Почему дважды? Ну, хорошо, красивы как акула в океане. Такое вот сочетание… и вы же вдовой только сегодня стали? Ну да, ну да, погоревать время есть… но, если что, имейте в виду. Род Тайра теперь возвысится, а он, Мицусада — не последний из рода. И пока неженат. Пока. Совпадение, наверное, да? Вот вы, Синигами Мибодзин, Аяко-доно — не замужем, вдовая и он, Тайра-но Мицусада, младший двоюродный брат Господина Тайра-но Ёрисаку, которого еще называют «Громовым Молотом» — тоже вдовый. И неженатый. Есть в общем, о чем поговорить…
Я иду по разгромленному павильону, перешагивая через темные пятна на полу, замечая, что красные снова зажгли везде фонари и рассеянно слушаю изливания воина в красном, что идет рядом со мной, возвышаясь надо мной едва ли не на две головы и легко неся свою дубину-канабо на своем плече. Весит такая дура, наверное, побольше меня…
Повсюду суета, горят фонари и даже факелы, появились слуги в темных одеяниях с камоном Тайра на них, они уже оттирают кровавые пятна, уносят раненных и мертвых, Мицусада говорит что лекари уже прибыли и что тем, кто остался в живых — окажут всю необходимую помощь и что Императрица конечно же чудом уцелела, но я его не слушаю… я иду через весь двор к оранжево-белому хаори, что лежит в углу. Господин Такэда. В его шлеме торчит стрела и я останавливаюсь рядом с ним. Недолго я пробыла замужем, думаю я, вот уже и вдова… хорошим мужиком был этот Такэда, жаль, что так вышло. Впрочем — всех жаль. Я еще не нашла тела Ичи и Ханами с Ни, еще не узнала что случилось с Да Хэй и остальными, надеюсь что уцелели Сора и Идзуми… но уже точно знаю что Мамочка Фудзино погибла. Теперь-то у Императрицы будут все основания чтобы начать войну против Минамото и Фудзивара.
Наклоняюсь над телом своего мужа. Сколько крови… стоп. Если его убили сразу — откуда столько крови? При ранении в голову всегда много крови, но если сразу умер — она сворачивается, сердце перестает биться… так много крови, может быть, если он умер не сразу, если сердце какое-то время еще стучало…
Наклоняюсь над ним, вынимаю тряпицу из рукава и протираю его лицо. Вижу, что стрела прошла по касательной, разрезав кожу лба, вот откуда столько крови… она воткнулась в назатыльник шлема с внутренней стороны, видимо от удара он и потерял сознание…
— … в общем — хороший у вас удар, Аяко-доно. Крепкий. Поставленный. Меч вы держать умеете, вот. — говорит красный, стоя сзади. — И… если какие обстоятельства, то я, Мицусада из Тайра — всегда помогу! Можете на меня рассчитывать!
— … и с каких это пор Тайра при живом муже к жене подкатывают? — тихо спрашивает Господин Такэда и морщится от боли. — Ксо, голова кружится…
— Лежи смирно. — строго говорю я. — Не дергай головой, я тебе лоб перевяжу. Так и знала, что стрела тебя не взяла, он же у тебя каменный…
— Не смеши меня, мне смеяться больно… ха…
Глава 13
Глава 13
Проснулась я от странного звука рядом, будто слабый писк рядом раздается, надоедливый и настойчивый в то же самое время.
— Сан-сама! Сан-сама! — будто комар над ухом пищит. Открыв глаза, я некоторое время не понимаю кто я и где нахожусь. Спина затекла, плечи ноют, ноги как будто ватные, поясницу ломит… оказывается я сижу, прислонившись к стене и держа ножны с «Благословением Рэнки» так, что они внизу упираются в пол, а рукоять меча — в стену, положив голову на ладонь, что сжимает полированное дерево с медными кольцами и узорами в виде феникса на нем. Заснуть в такой позе… неудивительно что у меня спину ломит. С трудом встаю на ноги, отложив меч в сторонку и разминая шею, потом — плечи. Потираю поясницу и охаю как старая бабка. Выпрямляюсь и сгибаюсь, разгоняя кровь по телу. Осматриваюсь. Мы в спальне у Соно-химэ, она все еще спит под своими одеялами, откуда-то сверху бьет дневной свет, судя по всему, уже даже не утро, а скорей середина дня. В стороне — склоняется в догэдза, прижав лоб к циновкам Сора, перед ней поднос, на подносе обычные утренние мелочи — горячие влажные полотенца, кувшин с водой, гребень и шкатулочки с рисовой пудрой и прочим.
И если не обращать внимания на то, что выдвижная перегородка-сёдзи перекошена и срублена пополам чьим-то метким ударом, что в колонне у стены — торчит длинное древко стрелы с черным оперением, то это утро ничем не отличается от прочих. Обычное утро, я заснула в спальне у Соно-химэ, рассказывая ей истории про хитроумного тануки и простодушного крестьянина, заснула, а с утра пришла Сора и принесла поднос и сейчас я сама умоюсь, оботрусь полотенцами с горьким ароматом полыни, причешусь, а потом — проделаю все это с заспанной, все еще теплой, умильно протирающей глаза кулачками химэ, а потом мы пойдем в беседку что на внутреннем дворике, пить утренний чай, завтракать тем, что прислали из дворцовой кухни и беседовать о всяких мелочах, а когда в соседнем саду запоет соловей — замолкать и вслушиваться в его трели. Потом я велю Соре принести кисть и набор для каллиграфии и хорошую бумагу, что Императрица пожаловала Соно-химэ после того стихотворного соревнования и мы сядем рисовать птичек, а может писать стихотворения, а может просто сидеть и смотреть как же прекрасно просто жить. Все еще жить.
И это утро было бы таким, если бы не срезанная наполовину ударом чьего-то меча перегородка-сёдзи, если бы не черное оперение стрелы, что торчала из колонны и это глубокое догэдза от Соры. Слишком уж глубокое. То, что она остереглась меня будить прикосновениями и предпочла на расстоянии пищать мое имя — это понятно после прошлого раза, но вот прямо догэдза…
— Охайо, Сора. — говорю я, удерживая зевоту. — доброе утро.
— … как скажете, Сан-сама! — вжимается в пол Сора, не поднимая головы. Я моргаю. Что-то изменилось в Датском королевстве. Я, конечно, привнесла чуточку дисциплины и порядка в Павильон Весенней Луны, но чтобы прямо настолько… чего она боится-то? Опускаю взгляд вниз. Я все еще в темном и немарком, темно-синее, цвета индиго кимоно, штаны, обмотки на голени, широкий пояс-кушак, за него заткнут мой айкути, на первый взгляд — просто палочка из темного дерева. Темное одеяние все залито кровью, правое плечо и рукав — пропитались и стали колом, заскорузлая ткань раздражает кожу при движении. На колене — фиксирующая повязка, сделанная Бай Лин, левая рука — обмотана бинтом-тряпкой. Хм. Наверное, со стороны я выгляжу сущим демоном.
— Сора. — как можно мягче говорю я, начиная разматывать бинт на левой ладони. — Все нормально, не бойся. Это все еще я. Успокойся, сядь нормально, подними голову.
— Д-да, Сан-сама! — Сора поднимает голову, садится нормально. Я же разматываю бинт и гляжу на ладонь. Вчера я порезалась, когда взяла «Благословение Рэнки» в полумеч как цвайхандер, чтобы найти щель в доспехах черного и продавить острие клинка в эту щель. Надо бы перчатки себе заказать, мягкие и с шершавым покрытием на ладошке — из кожи ската или акулы, чтобы не резаться в следующий раз. Но вообще, порез выглядит на редкость хорошо — рука не распухла, нет повышенной температуры, кожа уже затянулась, даже сукровица не идет. Быстро же все на мне заживает, как на бродячей собаке. Несколько раз сжимаю и разжимаю ладонь, проверяя. Так и есть, никакой боли, зажившая кожа не лопается… удивительно. Наверное, порез был неглубокий. Что же до коленки…
Прикасаюсь к колену, разматываю фиксирующую повязку от Бай Лин, трогаю колено пальцами через штанину. Ничего не болит. Пробую присесть на эту коленку, кручу голенью… все в порядке. Отлично. Вот что значит молодое тело, у меня есть запас прочности, надо бы использовать его с умом.
Быстро скидываю с себя заскорузое от крови кимоно, с помощью Соры, все еще ведущей себя как испуганный олень — протираюсь влажными полотенцами, отмечаю, что обязательно сегодня надо купальни посетить, а то, наверное, от меня еще и пахнет после вчерашнего… укладываю волосы и накидываю на плечи белое, хлопчатобумажное косодэ, вниз — такие же белые, широкие штаны хакама. Следом — светло-лиловый халат-хитоэ. Сора принесла мне еще одеяния, но надевать их всех долго, а высчитывать какой именно цвет и узор приличествуют времени года, фазе луны и злобе дня — мне откровенно лень. После вчерашнего я все еще чувствую себя слегка не в своей тарелке, мне все еще надо осознать все произошедшее. Например то, что Фудзино мертва. Мамочка принесла себя в жертву плану Императрицы, сделала это не моргнув глазом и ни капельки не сомневаясь в правильности своего решения.
Сора кланяется и поспешно убирается прочь с грудой грязного тряпья и подносом, а я — сажусь у постели химэ и некоторое время смотрю на нее. Она спит. Или нет? Делает вид? Это у нее защитный механизм такой — зарываться в одеяла и делать вид что спит…
Ладно, думаю я, вроде все с ней в порядке, дам человеку еще полдня, пусть выспится или в себя придет, не буду будить прямо сейчас.
Встаю, выхожу из комнаты, машинально попробовав закрыть перегородку-сёдзи, но от удара мечом ту перекосило, так что дверь остается открытой. И в сравнении со всем остальным павильоном, спальня Соно-химэ еще относительно нетронутой осталась, все остальное выглядит так, как будто Мамай войной прошел. Хотя почему «как будто»? Вчера и правда у нас тут война была, половину перегородок срублено, разорвано и разрушено, на полу повсюду — полустертые пятна крови, деревянные колонны несут следы ударов от мечей-тати, там и тут все еще торчат стрелы, павильон выглядит пустым и заброшенным.
Выхожу во внутренний дворик. Тут же, контрастом с внутренними покоями — суета. Какие-то незнакомые мне служанки в темных косодэ — оттирают и полируют деревянные полы и перила крытых галерей, несколько мужчин в униформе носильщиков — насыпают и выравнивают песок в саду камней, у входа стоят парочка воинов в тяжелых доспехах красного цвета с камоном махаона на них. Их лица серьезны и сосредоточены.
— Идзуми! А ну-ка… — ловлю я за локоть пробегающую мимо девушку. — Что тут происходит?
— Сан-сама! — выпучивает на меня глаза Идзуми и отпрыгивает назад, тут же падает в догэдза. — Сан-сама! Смилуйтесь! Не губите!
— Так. — говорю я больше самой себе чем ей и тщательно разминаю большим и указательным пальцами переносицу. — Идзуми, хоть ты не начинай. Что тут происходит, я тебя спрашиваю? И встань уже, как мне с тобой говорить, если ты в ногах валяешься? Одежду запачкаешь же…
Идзуми вставать отказывается, потому что стоять в присутствии Великой и Ужасной Сан-сама — это кощунство какое-то. Вон вчера некоторые пробовали и чего? Она косит испуганным взглядом снизу вверх, давая понять, что ничего хорошего с ними не случилось. Недаром эту Сан-сама Синигами зовут. Смертоносная. А они-то и не знали ничего, пожалуйста не убивайте нас, Сан-сама, Идзуми и Сора будут служить вам хорошо, лучше, еще лучше! И… в тот раз цубакимоти не хватило — это она съела, не утерпела, больно уж сладкого захотелось, пожалуйста не казните эту непутевую Идзуми!
Я закатываю глаза. Я качаю головой. Я вздыхаю. Приказываю этой Идзуми прекратить истерику и докладывать ситуацию как есть а не разводить мне тут бардак, потому что бардак мне тут вчера уже развели. Разбомбили мне весь павильон нахрен, все что можно сломать — сломали… и у нас вон там ваза стояла, фарфоровая, с континента, с ивой и соловьем, где она? Сперли? И где эта паршивка Бай Лин? И… муж мой, Господин так-его-растак, Такэда?
Идзуми, подчиняясь приказу — выпрямилась и тут же еще раз сложилась пополам. Мол вазу разбили еще вчера, Бай Лин у лекарей, потому что из двух десятков боевых танцовщиц в живых осталось всего пятеро, длинные луки-юми и широкие лезвия мечей-тати оставляют раны несовместимые с жизнью, так что из этих пятерых только двое относительно целы и невредимы, трое, если саму Бай Лин считать, а те трое что у лекарей — тяжело ранены и выкарабкаются ли — неизвестно. Господин Такэда в городе, у него в столице с собой оказывается пять сотен лучников расквартированы были, он как в себя пришел, так и убыл, сказал «порядок наводить» и что «эти чертовы Тайра в каждой бочке затычка». А похороны Госпожи Фудзино назначены на завтра, потому что сегодня совсем недосуг, сегодня воины в красных доспехах во дворце аресты проводят… во дворце и в городе. В этой связи в столице идут бои, потому как Лорд Мичитака сдаваться отказался и заперся у себя дома вместе с отрядом из Минамото, а попробуй-ка его взять, если у него стены каменные и в высоту почти как стены замка! Красные с ночи пытаются поместье штурмовать, но пока безрезультатно. Госпожа Севера со своими войсками — пока не вмешивается, хотя они и стоят у столицы, говорят, что Господин Киемори из Тайра тоже тайно прибыл в столицу, один, с горсткой верных воинов, но это же Тайра, так что сюда марширует армия в цветах Киемори и с камоном махаона на своих флагах. А еще Господин Сякухати прибыл и в гостевой комнате ждал… сперва. А потом куда-то подевался, потому что дверей теперь нет, перегородки порублены, как тут уследить?
Пять человек, думаю я, из двух десятков боевых танцовщиц выжило только пять. Почему-то в сердце моем ничего не откликается на эту цифру, я как будто не верю в нее. Нет, умом я понимаю, что это возможно, более того, после бойни во внутреннем дворе вообще удивительно как пятеро-то уцелели и Бай Лин с ними, нас же там из луков почти в упор расстреливали… но поверить в это сердцем все еще не могу. И Мамочка… поверить в то что всегда хитроумная, продумывающая свои действия на два хода вперед Госпожа Фудзино — умерла — тоже трудновато. Кажется, что она вот-вот появится в нашем павильоне, как всегда с прямой спиной, с поджатыми губами и выражением легкого разочарования на лице «Боже мой, Маленькая Буковка, ты решила, что я могу умереть?». Я сглатываю комок в горле. Кто она мне? Да никто вообще, она меня использовала, нашла наивную девочку из прачек и взяла к себе на службу, потому что потенциал увидела, проницательная старая карга. И то, что она умерла, приняв на себя залп из луков вместо Императрицы — это было предсказуемо, она не могла поступить иначе. Скорее всего у нее был прямой приказ Рэнки, так что и выбора особого не было. Императрица пожертвовала своей ладьей или даже ферзем — чтобы выиграть партию.
— А Ичи? Ни? Что с ними? — спрашиваю я у Идзуми. — Ханами?
— Ичи в порядке, Ни ранена в руку, а Ханами никто не видел. — отзывается Идзуми, пряча глаза. — Я знаю что она была вам дорога, Сан-сама, но я правда не знаю что с ней!
— Ладно. — вздыхаю я. — Понятно. Сама буду выяснять.
— Сан-сама! Там… — заикается Идзуми, но я уже и сама вижу. К нам приближается алая башня. Господин Тайра-но Мицусада, командир отряда Алых Нобори, тех самых что вчера смели черных одним махом. Глядя на него, я испытываю легкий укол раздражения, если бы они подоспели чуть раньше… и в то же самое время понимаю, что раздражение это — не по адресу. Мицусада и его люди прибыли ровно тогда, когда было нужно, сделали все так, как им и приказали. Он лично не виноват ни в смерти Мамочки, ни в гибели пятнадцати девочке из танцовщиц, ни в чем другом. И по-хорошему я, наверное, должна благодарность испытывать, потому как не появись он тогда, когда появился — и я и моя химэ сейчас тоже были бы мертвы, пронзенные доброй сотней стрел из этих страшных, огромных луков Императорских Гвардейцев. Для Императрицы было бы даже лучше, если бы в живых никого не осталось, Алые Нобори были направлены сюда чтобы застать черных уже после резни, по всем расчетам к тому времени как они прибыли сопротивление должно было быть подавлено, а все присутствующие в Павильоне Весенней Луны — мертвы. Благодаря бамбуковым жердям и темноте, благодаря моему каменнолобому мужу, что бросил вызов на поединок — нам удалось продержаться дольше чем рассчитывала Рэнка, потому я, пять танцовщиц, Ичи, Ни, Идзуми, Сора и химэ — все еще живы. Ах, да, Господин Такэда, который выжил таким же чудом как и все остальные, разве что еще чудеснее, стрела-срезень чиркнула ему по лбу и ударила в назатыльник шлема только потому что это был не его доспех, а доспех его прадеда, прозванного Клинком Хатимана. Прадед был человеком большим, даже больше, чем сам Господин Такэда, а потому и доспех был ему великоват. Но получив наконец заветный пояс мой муженек не смог удержаться от соблазна покрасоваться в полном сете древнего доспеха. В результате и наконечник бронебойной стрелы, что пронзил кирасу — лишь едва ранил его в грудь, на несколько сантиметров, а стрела, которая летела в лицо — ударила в шлем, разрезав кожу на лбу и лишив его сознания. Везунчик Такэда.
Чтобы кожа не разлезлась в стороны я вчера затянула ее несколькими швами, и Господин Такэда стал донельзя похож на Франкенштейна — со шрамом и стежками на лбу. Впрочем, грязь дорог и шрамы сражений украшают мужчину, так что…
Неожиданно красная башня Господинв Тайра-но Мицусада — замирает на месте, он смотрит куда-то мне за плечо.
— Кого я вижу? Уж не обманывают ли меня мои глаза? Неужели это та самая Синигами Годзэн Такэда Аяко-доно? — звучит мягкий голос, и я вздрагиваю. Принесла же его нелегкая… вот значит кого увидел Мицусада и судя по реакции — не сильно-то он и в восторге.
— Господин Зимняя Флейта! — оборачиваюсь я с поклоном. — Чему обязана визиту таких высоких гостей? — и правда, в крытой галерее стоит Сякухати-сан, со своей неизменной улыбкой, прищуренными глазами, бамбуковой флейтой в руке и в лиловых одеяниях до пола.
— Ну что вы, Смертоносная Супруга Такэда, для меня честь оказаться в вашем доме! — склоняется в поклоне этот шут гороховый. — Я наслышан о ваших подвигах и сегодня прибыл к вам дабы вы смогли лично оценить написанную мной лично песню.
— Песню?
— О, это будет шедевр, моя дорогая Аяко-доно! Эпос на все времена! Лучшая поэма о крови, любви и верности! Сразу несколько песен. — он задумывается. — У меня почти закончена «Песнь Полуночи. Битва Ворона и Сокола» — о поединке Господина Иваму и Господиа Такэда. Потом идет «Песнь Полуночи. Месть Вдовы рода Такэда или Сто Смертей за Одну».
— Сто смертей? — уточняю я слабым голосом. — Это… явное преувеличение.
— «Песнь Полуночи. Битва Одноглазого Демона и Смертоносной Вдовы, или Кровавый Песок и Свет Луны». Хм… возможно стоит назвать эту главу «Смертельный Танец Одноглазого Демона».
— Боги… дайте мне сил.
— Эти песни будут петь по всей стране! Но мне нужен материал… много материала. Скажи, Аяко, что ты чувствовала, когда решила закрыть своим телом Императрицу?
— Я⁈
— И вот еще. Твои чувства в момент, когда ты пытала Суругу-сана совершенно понятны, никто тебя не осудит, он поступил бесчестно, когда выстрелил, не дожидаясь готовности Господина Такэда, я не собираюсь тебя осуждать. Ты лишила его рук, возможности атаковать или защищаться, это я тоже понимаю, как и то, что ты решила пытать его прямо в кругу поединка…
— Чего?
— … но какие чувства ты чувствовала при этом? Радость? Возбуждение? Удовлетворение? И… что хотела ему отрезать следующим выпадом, прежде чем его застрелили в затылок? Семейные драгоценности? Глаза? Выпустить кишки и намотать на кулак? Мне это важно для поэмы. — глаза у моего собеседника начинают влажно блестеть.
— Я не понимаю, о чем вы сейчас говорите, Сякухати-сан. — твердо говорю я, делая шаг назад.
— Ну же, Аяко-доно, не томите душу… я такой же, как и вы… — змеиная улыбка скользит по губам Господина Зимняя Флейта.
— П-прошу прощения! — пискнула подбежавшая Сора, кланяясь в пояс. — Столик накрыт! Чай готов. Соно-химэ как узнала, что Господин Сякухати прибыл — проснулась и уже оделась!
— Хотя бы Геркулес весь мир разнес, но кот мурлычет и гуляет пес… — бормочу я себе под нос. Хоть какой-то толк от этого Сякухати…
Глава 14
Глава 14
— Я так рада что вы зашли ко мне в гости снова, Сякухати-сан! — говорит Соно-химэ и ее глаза блестят так, как будто она только что диковинного жука у себя в саду нашла и теперь разглядывает его, вертя из стороны в сторону и восхищаясь торчащими усиками и ножками. — Вы уже второй раз посещаете Павильон Весенней Луны!
— И все только потому, что Хозяйка этого павильона славится своим гостеприимством и высоким вкусом. Поистине Соно-химэ та, кто своей красотой затмевает ночное светило, а умом может сравниться с Омоиканэ-но ками, Богом Мудрости, что выманил Аматэрасу из пещеры одиночества и спас весь мир от гибели, добротой и кротким нравом же подобна Каннон или Гуанинь. Как я мог не прийти в это благословенное место, где обитает прекрасная Хозяйка Павильона Весенней Луны? — соловьем разливается Господин Сякухати, а я сижу рядом со своей химэ, пью свой чай с ароматом жимолости и думаю.
Подумать у меня есть о чем. Для начала — что не так с моей химэ. Нет, я в принципе давно уже поняла, что психически Соно-но Цубонэ человек глубоко покалеченный, она как бонсай в маленьком горшке — выросла скрюченной, приняла форму сосуда и приспособилась под окружающую среду. И тем не менее эта самая девушка не далее, как вчера себя убить пыталась, а сегодня уже сидит и глазками блестит на этого смазливого красавчика, который ей в уши патоку просто ведрами льет, скотина такая. Что у нее с психикой? Или это у нее внутренняя защита встроенная, память как у золотой рыбки, раз и забыла все. Что вчера на этом самом месте людей в кровавый фарш рубили, мечами шинковали и стрелами протыкали. Вчера — это вчера, было и прошло, наступило новое утро, в гости пришел этот Сякухати, который после Принца Рэндзи первый красавчик и желанный трофей для всех придворных дам, а у моей химэ в местной, негласной табели о рангах место далеко не в первой десятке, потому как слухи о ее легкодоступности ходят. И в этой ситуации визит Господина Зимняя Флейта выглядит как свидание первого красавчика в школе с дурнушкой с последней парты. Тем более — вторичный визит… тут же как — если в третий раз придет, то практически пара.
Правда этот гад ползучий не к Соно-химэ на самом деле пришел, а ко мне. И тут тоже вопросов много возникает. Например — а с ним что не так? Сколько я этого неприятного типа гражданской наружности знаю, он вечно хладнокровен и насмешлив, а как дошло до описания резни во внутреннем дворике — совсем другой человек стал. Глаза заблестели, губы стал облизывать и вообще, как будто не про кровавую бойню говорит… нееет, у него тоже с головой не все в порядке, это точно. Тут, конечно, стоит сделать ремарку из разряда, «а кто у нас нормальный пусть первый кинет в него камень» и вот не думаю, что камней много полетит. Я бы и сама не кинула.
— Я… я совсем не такая! — протестует моя химэ, но на щечках у нее появляется легкий румянец, ей эти комплименты приятны, хоть и топорные. От этого придворного игруна на флейте я бы ожидала более тонких комплиментов, а не прямой лести… хотя если считывать это не как грубую лесть, а как тонкую издевку, то все станет на свои места. Химэ наивно наслаждается своим моментом славы, как же, сам Господин Зимняя Флейта в гости пришел и днем пришел, ни от кого не прячется, всем показал, что он — к ней пришел! Как же хорошо быть такой простодушной, я же во всем второе дно вижу, выучила меня Мамочка, ничего не скажешь.
— Вы само совершенство, моя химэ. — склоняет голову этот льстец. — И не только вы совершенны, но вы обладаете редким искусством привлекать таких же удивительных людей! Чего стоит только ваша фрейлина!
— Да, Сан-сан просто чудо! — тут же подхватывает простодушная химэ, не понимая куда ее ведут. — Она все умеет! И стихи складывать и… — тут она слегка грустнеет, видимо все же вспомнив о вчерашнем. — И вообще…
— Вчерашние события печальны. — склоняет голову льстец и на флейте игрец. — Но все что мы можем — это вспоминать павших и молиться за них. И не забывать о них. Поистине, пока мы помним тех кто ушел — они все еще живы. Поэтому поэзия — это путь бессмертия для павших в битве.
— Вы такой умный! — поддакивает ему химэ. — Скажите, вы написали стихи об этом?
Ворон пал в песок,
Сокол не поднял крыло —
Танец окончен.
Отчего же, глядя на кровь,
Сердце моё поёт? — декламирует Сякухати. Замолкает, многозначительно глядя на меня. Я вздыхаю. Явный намек на поединок — сперва Иваму в своей маске-Тэнгу, а потом — мой и Суруги-сана. Все-таки что-то не так с этим флейтистом…
— А вы, Аяко-доно? Вы написали стихи? — спрашивает он меня, обращаясь официально и подчеркнуто вежливо. Только что во внутреннем дворике фамильярничал, а при химэ спектакль разыгрывает.
— Нет. — отвечаю я. Почему-то сидеть и слагать стихи про вчерашнее мне кажется неприемлемым. Столько смертей… а я буду тут сидеть и пытаться словами покрасоваться, рифму удачнее подобрать.
— И зря. — качает он головой. — Это не развлечение, Аяко-доно. Это и правда способ почтить память. — и лицо при этом такое просветленное, что вот не видела бы как у него глаза блестеть начинают при обсуждении кровавых подробностей — поверила бы ему безоговорочно.
— Уверена, что Принц Рэндзи с вами согласился бы. — парирую я, напоминая ему о его вечном сопернике. Принц Рэндзи до сих пор считается первым номером при дворе, а Господин Сякухати — вторым, так что упомянуть Рэндзи — этот как ткнуть сухой веткой этому хитрецу прямо в глаз.
— Наверное. — безмятежно откликается тот. — Однако сейчас наш Хозяин Павильона Осенней Грусти арестован, так что не сможет выразить всей степени своего…
— Арестован? — перебиваю его я. Он моргает смотрит на меня. Улыбается и наклоняется вперед.
— Конечно арестован. — говорит он. — Вы же помните, что Принц Рэндзи на стороне мятежников.
— На стороне мятежников? — переспрашиваю я. Конечно, я помню, что Рэндзи приходил меня арестовывать, а Господин Сякухати ему не дал, отсюда вывод что Рэндзи был в группе противников реставрации власти Императора и скорее всего поддерживал Фудзивара и Минамото в защите статус кво. Ну или он не хотел, чтобы тут гражданская война началась и вся это резня с Варфоломеевской Ночью и Ночью Длинных Ножей. Насколько я помню его из ссылки выдернули чтобы расследовать таинственное заболевание принцессы Акико, дочери Лорда Мичитаки, в ходе расследования он на меня и вышел. И черт с ним, с Мичитакой и Рэндзи, на мгновение мне почему-то стало жаль принцессу Акико, которая и пожить толком не успела, а уже стала дочерью предателя нации. Что с ней будет? Скорее всего — ничего хорошего. Если воины Тайра еще не взяли штурмом поместье Лорда Мичитаки, который теперь уже не Лорд, а враг народа — то она скорей всего готовится к тому, чтобы уйти из жизни в знак протеста против несправедливого обвинения ее семьи. Как тут и принято.
— Идет расследование. Будет идти, когда все мятежники будут арестованы. — безмятежно поясняет Господин Сякухати. — Впрочем Принц Рэндзи помещен под домашний арест под его честное слово… в любом случае мы с ним договорились встретиться сегодня.
— Договорились встретиться? Ах, да, ваша с ним дуэль. — киваю я, вспомнив как именно закончилась прошлая встреча этих двоих. Похоже, что тут виной застарелая ненависть, эти двое не могут одновременно дышать одним воздухом. Оба — придворные красавчики, оба — утонченные и выскокультурные любовники и скорее всего уже не раз пересекались в прошлом, а сейчас вот наконец сведут счеты.
— Дуэль? — морщит носик моя химэ. — Вы будете конкурировать с… с самим Хозяином Павильона Осенней Грусти? Господин Сякухати, вы необычайно смелы, все знают, насколько Рэндзи-одзисама искусен! Я буду за вас болеть! А… когда и где состоится ваш поединок?
— Перед беседкой Цветов Лотоса на закате. — отзывается Господин Зимняя Флейта. — там мы и договорились встретиться.
— Сан-сан! — химэ поворачивается ко мне. — Давай сходим туда? Поединок Принца Рэндзи, Хозяина Павильона Осенней Грусти и Господина Зимняя Флейта — такое никак нельзя пропускать!
— Вы так полагаете? — я слегка удивляюсь. Еще вчера тонкая жилка на шее у моей химэ дрожала, в лице не было ни кровинки, а пальцы руки, державшей нож — были слабыми и холодными. Она даже попыталась ударить себя ножом в горло… с такой хваткой как у нее вряд ли у нее получилось бы даже кожу проткнуть, она бы себе пальцы обрезала, только и всего. Но то было вчера, а сегодня она уже глазами блестит «а давай посмотрим, как эти двое друг друга резать будут». И восторг на лице ну чисто детский. Все-таки не понять мне местных, у них тут цена жизни — ломаный грош в базарный день. С другой стороны, а как иначе жить в мире, где помереть можно в любое время и совершенно на пустом месте. Поместные даймё здесь со своими крестьянами все что захотят могут сделать, хоть живьем жечь, хоть в речке топить и никто им ничего не скажет. Во дворце немного иначе все, тут хоть какие-то правила есть, но тут тоже что сову о пенек, что пеньком о сову, все одно сове каюк. Например, та же Госпожа Тишина, что руководит прачечной — не может своим решением казнить прачку что ей не понравилась. Но может приказать дать ей двести ударов бамбуковой палкой по спине… а там уже после двух десятков кожа слезать начнет. И самое главное — никто с нее за это не спросит, потому как в своем праве.
И это только со стороны кажется, что Принцесса Весенней Луны тут в безопасности и достатке живет, тут в любой момент все измениться может… и если вдруг удастся залезть в голову к Императрице Рэнке и Госпоже Кагуя в головы, то я уверена, что в их далеко идущие планы живая Соно химэ вовсе не входила. Как и все мы. И как прикажете в таких условиях свою психику здоровой сохранять? Так что права моя химэ, что было вчера — было вчера, живем дальше, а помрем — и про нас так же забудут. Здоровый механизм компенсации.
— Конечно же приходите! — подхватывает Господин Сякухати. — На закате в Беседку Цветов Лотоса. Я прикажу оставить для вас лучшее место! Будут все, в том числе и ваша подруга, Госпожа Кагуя…
— Госпожа Кагуя… — тихо бормочет себе под нос химэ, а я делаю стойку. Даже я уже знаю, что Госпожа Кагуя — двоюродная сестра Господина Киемори, а Господин Киемори на данный момент — глава всего клана Тайра. Говоря проще, Господин Киемори и есть основной бенефициар всего происходящего сейчас во дворце. В случае если все останется как есть и Минамото с Фудзивара и Абэ не удастся повернуть удачу лицом к себе, Киемори станет новым Лордом за троном, фактическим правителем страны. Да, формально будет править Император, но на самом деле — Императрица. А за Императрицей будут стоять Тайра. Это их войска и корабли будут служить ее кулаком и голосом… и как мы все знаем, сперва король делает свиту. А потом свита делает короля. Не пройдет и двух лет как в стране у власти останутся только те, кто из Тайра… или рядом с ними. Как там написано в «Хэйка монотогари» — «теперь в стране только тот человек, кто из рода Тайра!». Что будет потом? Тайра захватят власть, это да, за ними флот, у них тысячи, десятки тысяч клинков воинов, которые встанут под знамена с камоном махаона на них, однако на штыках можно прийти к власти, но вот усидеть на них долго — проблематично. И они не смогут. Не изменив системы государственного управления, эту неудачную кальку с континентальной бюрократии, они просто заменят всех должностных лиц на постах своими родственниками, благо у рода Тайра огромная семья, есть из кого выбрать. А кумовство, непотизм, назначение на управленческие посты лояльных и родных вместо умных и решительных — приведет к закономерному коллапсу уже в течении жизни одного поколения. Тогда и грянет война, будет написан эпос «Падения Дома Тайра», к власти придут Минамото, а потом настанет период Камакура, время, когда в стране будет две столицы и наступит двоевластие… а там придут монголы, посланники Хубилай-хана или как его называет Марко Поло — Кубла-хана. В стране Ксанат благословенной дворец построил Кубла-хан… подумать только, я становлюсь свидетелем таких исторических событий! Мороз по коже… а могу ли я что-то исправить… изменить? Наверное могу, например если убить Господина Киемори и Госпожу Кагую… если объединиться с Минамото… но зачем? Минамото и Абэ уже записали меня в свои враги, после вчерашнего они рядом со мной на гектаре не сядут, а значит я ситуативно являюсь союзницей Тайра. Могу ли я предотвратить падение дома Тайра? Не знаю. Есть объективные факторы, которые одному человеку не изменить, например то, как представители дома Тайра видят свое правление, что такое для них власть и как они намерены ею распорядиться. И они пришли к власти вовсе не для того, чтобы «землю крестьянам, фабрики рабочим» раздать, они намерены ею наслаждаться… и это и есть корень всех проблем.
— Сан-сан? — обеспокоенно заглядывает мне в глаза Соно-химэ. — Что с тобой? Ты уже долго сидишь и в пустоту глядишь стеклянными глазами, а губы шевелятся… страшно! Ты еще с нами?
— Не трогайте ее, моя химэ. — снисходительно говорит Господин Сякухати. — Как у всех творческих людей у Первой Похабницы Киото сейчас в голове стих всплыл… наверняка злободневный. Как вы там… про дурную славу и скандалы? Позвольте мне записать за вами. — в руках у него появляется кисть для каллиграфии, Сора ловко подсовывает на столик перед ним лист бумаги. Вот же буржуй, думаю я, у него в голове даже мысли нет что к тому моменту как он кисть будет на поверхность столика опускать — на ней может не быть листа бумаги. Привык что все вокруг само собой образуется… вот почему для аристократа ссылка за пределы столицы — невыносимая боль бытия. Что же до Есенина… то как уложить боль поэта в пять-семь-пять-семь-семь? А что если…
Свист сквозь зубы — вот
всё, что осталось мне в дар:
слава дурная
ползёт слухом по дворцу —
распутница, мол, была.
— нараспев говорю я и вижу, как брови Господина Сякухати сдвигаются к переносице. Он слышал настоящие строки, не уложенные в стиль танка и ему непонятно, но я — продолжаю.
Смешных потерь тьма
в этой жизни — не счесть.
Стыдно было мне
верить в ками детских лет,
горько — что не верю теперь.
— чувствую, что пять-семь-пять тесны для меня и не выдерживаю —
Дар поэта — ласкать и ранить,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотела в земле повенчать.
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней. — заканчиваю я вслух и кисть Господина Сякухати порхает над листом бумаги, записывая слова еще не родившегося поэта.
— Ками-сама, как чудесно! — хлопает в ладоши Соно-химэ. — Определенно ты тоже должна участвовать в поединке!
— Кстати! — кисть замирает и Сякухати-сан поднимает голову. — Отличная идея! Думаю, Принц Рэндзи не будет против.
— Секундочку. — говорю я, снова понимая, что ни черта не понимаю. Так значит весь этот поединок между Рэндзи, Хозяином Павильоном Осенней Грусти и Господином Зимняя Флейта вовсе не кровавая дуэль на мечах или луках-юми, а поэтический конкурс?
— Это будет эпическая битва. — кивает головой довольный собой Господин Сякухати. — Два Принца против Первой Похабницы Киото!
Глава 15
Глава 15
Господин Сякухати наконец ушел, видимо удовлетворившись количеством крови что он из меня выпил, выпытывая что и как происходило вчерашней ночью. Вцепился он в меня как клещ, почище чем репейник в бок бродячей собаки — что именно сказали черные, когда ворвались в павильон? Именем Императора? Сперва сказали, а потом ворвались или сперва ворвались, а уже потом ворвались? Двери выбили, он видел, да… а кто именно? Сколько их было в первой волне? Когда пошел дождь? Кто придумал идею с бамбуковыми жердями из прачечной? Кто первый убил — они или вы, Госпожа Такэда? Ах, не помните… а лучше бы помнить, потом обязательно спрашивать будут… ведь как они могли через центральный вход ворваться, там же привратник стоял. Да быть такого не может чтобы не было в Павильоне Весенней Луны привратника, у всех есть. Иначе бы шастали туда-сюда всякие. Да, стоял у ворот привратник, незаметный такой, скособоченный Гин, все его помнят, вот его черные и зарубили сразу же… вспоминаете? Ну вот. А потом что говорите? Они ворвались в павильон и умерли? Первые двадцать человек взяли и умерли? Нееет, так говорить не нужно, все равно все знают, что это вы их убили, вырезали двадцать лучших воинов Императорской Гвардии, вас уже сейчас зовут наследницей Клинка Хатимана, славного предка линии Такэда. Самураи семьи Такэда — быстры как ветер, спокойны как лес и так далее… ну и что из того, что вы не по крови Такэда, зато по духу еще как Такэда. Такая же упрямая и непонятливая. Так как говорите вы их всех убили? Встав в центре павильона и вынув свой меч из ножен? Ножом? Хм… ну ладно. Но — встав в центре и бросив всем вызов? Что значит — со спины? Нет, не надо на нем показывать, у него планы на вечер есть, у него поэтический поединок, а Госпожа Такэда сейчас его — чирк по горлу и в колодец, спасибо. Но все не так было, вспоминайте Госпожа Такэда-но Аяко-доно… вспоминайте лучше. Вот вы встали посредине павильона и бросили вызов двадцати тяжеловооруженным Императорским Гвардейцам, дескать я вас одна вот этим ножиком, нападайте все сразу! Что значит — самоубийство? Нет, никто вас дурой не считает, Аяко-доно, но нельзя же такой упрямой быть! Думайте! Не может Госпожа Такэда, Синигами-но Мибодзин, Смертоносная Вдова, Первая Похабница и Внучка Хатимана — со спины людей резать. Что значит «никто не поверит, что так было», тут главное — как рассказать. Итак, с самого начала — значит мятежники из Минамото и Абэ ворвались в павильон и прямо на ваших глазах зарубили сперва привратника, а затем на защиту своей жены встал ваш муж, Господин Такэда, как там кстати его рана? Заживает? Ну вот и хорошо… так вот, он встал и произошел тот самый Поединок Ворона с Соколом. После него Господин Такэда одержал победу еще в пяти дуэлях, но был подло застрелен Господином Суругой. Вот тут вы и рассердились, Аяко-доно, вспоминайте же… рассердились и бросили вызов всем желающим. И уже после этого произошел сперва Поединок Вдовы и Мужеубийцы, то что потом назовут Местью Вдовы, кровавый ритуал пытки прямо во время поединка, это же искусство — нарезать человека кусочками в процессе поединка! Поэзия стали и плоти, что расходится в стороны под острым лезвием! И… так, о чем это я? Ах, да, — вспоминайте, Аяко-доно! Все так и было. Первый удар нанесли они. Первую кровь пролили они. Первую смерть причинили они. Ведь так? Вы просто оборонялись, так всем и говорите. И в спину никто никого не бил и на голову сверху не прыгал, не принято так поступать, ты же не дочка разбойника, Аяко! Прошу простить, вырвалось… и о чем мы говорили? Ах, да, вы бросили вызов, стоя посреди павильона с ножом в руке…
Честно сказать я едва сдержалась от того, чтобы не послать Господина Сякухати по известному адресу, удерживала меня только атмосфера светского завтрака и восторженный блеск в глазах химэ, которая на этого проходимца смотрела так, как будто он со страниц глянцевого журнала только что сошел, вот прямо на обложке издания «Сплетни Дворца» без рубашки и с томным выражением на лице. И надписью «Холостяк Года по версии нашей редакции!».
В отличие от меня химэ была в восторге и едва ли не в ладоши хлопала, огорчилась, когда этот Сякухати наконец засобирался, потому как к нам прибыл управляющий Масаши, который лично пришел курировать команду плотников, что тут же принялись перегородки снимать и новые собирать прямо на месте. Слишком много людей мимо сновать стало, вот Господин Зимняя Флейта и стал собираться. Химэ сказала ему чтобы заходил в гости и не забывал, что тут его ждут, а он в ответ сказал, что конечно же будет и что сердце его и соловей в вышине и луна в небе и все такое. Я не слушала, если честно, так он мне надоел. С облегчением вздохнула, когда он наконец ушел.
Управляющий колобок Масаши почему-то сегодня потел больше чем обычно и кланялся как заведенный, потирая руки и уверяя нас что беспокоиться не стоит и что уже сегодня вечером павильон будет как новенький, в смысле — все починим. Вот чтобы не изволили беспокоиться совсем-совсем, Госпожа Такэда Аяко-доно. И при каждом предложении он пополам складывался так, что я за его спину забеспокоилась, как не сломалась еще?
Однако в павильоне действительно стало неуютно, работяги Масаши с коричневыми лицами и голыми ногами — споро стучали молоточками, подгоняя бамбуковые рейки, туда-сюда носились служанки в темных косодэ, они оттирали следы вчерашней бойни, куда-то пронеслась с озабоченным лицом Сора.
Взглянув на это все я потащила свою химэ в купальню. А что? Самое время, все вон заняты, отдохнуть в таком бардаке все равно не отдохнешь, а греть воду чтобы искупать Соно-химэ во внутреннем дворе как мы обычно делали — сейчас никак не выйдет, вон сколько народу в павильоне, он у нас теперь скорее общественное место, проходной двор. По уму конечно же надо было службу доставки принцесс вызывать или как она тут называется — спросить, чтобы паланкин обеспечили с носильщиками, потому как принцессам не к лицу своими ногами по бренной земле ходить. Однако Соно-химэ у нас неизбалованная и в паланкине только на официальные приемы и встречи прибывает, да и нет у нее своего паланкина. Так что я просто за руку ее взяла, в другую руку — корзинку с бельем и кое-какими принадлежностями и потащила за собой.
И обычно она от посещения купален отнекивается, предпочитая ванную у себя принимать, но сегодня даже возражать сильно не стала, так слегка скуксилась, но и только. С собой я взяла Идзуми, поскольку Сора была очень сильно занята, следя чтобы «эти лентяи сделали все как следует», потому что в прошлый раз работнички топора и молотка что-то там накосячили и сделали не по первому разряду, потому как никто с Соно-химэ раньше не считался, и бумага в перегородках дешевая была и рейки худые и вообще, а теперь Соно-химэ — лучшая подруга самой Императрицы, а ее фрейлина, Сан-сама — вообще Внучка Хатимана, попробуйте теперь дешевую бумагу в перегородку вставить! Нет, понятно, что не будут, но она проследит. И глазом так беспокойно на меня — зырк. И тут же давай кланяться.
Тут я вздохнула и подумала о том, что авторитет в это время довольно легко добывается, достаточно поубивать кучу людей и ты уважаемый человек. Желательно за одну ночь, тогда вот прямо наглядно видно, как статус повышается. Вот кто я была до Ночи Короткого Клинка? Максимум — Первая Похабница Киото, титул приятный, чего скрывать, бунтарский и от него эдакой свежестью веет, если так представляться, то сразу ясно что от меня особых приличий и политесов ожидать не стоит и что я через слово по матушке всех склоняю. Но по сравнению с титулом Синигами-но Мибодзин — даже рядом не стоит. Кстати, а почему я все еще Мибодзин, если Господин так-его-растак Такэда все еще жив, здоров и вполне неплохо себя чувствует, как для человека, которому в голову стрела попала? Странно это.
Впрочем, первым делом нам с химэ умыться нужно, потому как влажные полотенца с горьковатым цветочным ароматом может и хорошо, чтобы освежиться с утра, однако полноценного умывания они не заменят. Говорят, еще что вода смывает дурную энергетику, а после вчерашнего нам не то что помыться, нам пожалуй полноценный визит экзорциста необходим. Так что мы с химэ отправились в купальни при дворце, вышагивая посреди улицы и наблюдая как поменялась жизнь во дворцовом комплексе всего за ночь. С улиц исчезли патрули Императорской Гвардии в черных, лакированных доспехах с хризантемами на них и появились воины в алых латах, с камоном Тайра — это самое заметное изменение. Кроме того, на улицах дворцового комплекса царило необычное запустение, обычно повеселее как-то, а уж с утра и вовсе от телег и носильщиков не протолкнуться, одни везут припасы на дворцовую кухню или в сокровищницу, другие тащат паланкины с придворными важными лордами и леди, а если тут еще и кто-то из наместников свой регулярный приезд с поклоном и данью Императору совместит, то и вовсе стоять приходится пока все не пройдут. И это я уже не говорю про слуг и работяг, которые носятся туда-сюда как ужаленные. Так что обычно улицы в дворцовом комплексе кишат жизнью и звуками, кто-то кричит, командуя, кто-то ругается… это только во Внутренних Покоях тишина соблюдается строго-настрого, а у нас по соседству с утра завсегда шум-гам, еще и потому, что Павильон Весенней Луны близко к восточным воротам расположен, через них постоянно идет поток людей, грузов, товаров, посетителей и всего прочего.
Но не сегодня. Сегодня у ворот вместо дворцовой стражи стоят воины в алом и судя по всему — никого не пускают. И не выпускают. На улицах — пусто, как будто зомбиапокалипсис наступил, тишина. Даже непривычной как-то по улице втроем идти — я, Соно-химэ, которая за мою руку держится, и Идзуми, которая корзинку с мелочами несет.
Сами Императорские Купальни же были устроены так, чтобы человек, однажды в них попавший, забывал не только о ранге и этикете, но и вообще о том, что где-то за пределами этого благоуханного пространства существует остальной мир с его интригами, поклонами и тяжёлыми многослойными одеждами, — и в этом, пожалуй, заключалось главное мастерство тех, кто некогда придумал и выстроил здесь всё это великолепие, в умении сделать роскошь незаметной для тела, растворённой в самом ощущении тепла и покоя, так, чтобы нежиться в ней, не замечая, что нежишься именно в роскоши. Не понимаю, почему химэ так старательно купален избегает, если бы мне, когда я еще в прачечной работала сказали бы что я смогу посещать Императорские Купальни каждый день — я бы, наверное, до потолка прыгала. Вот скажем Внутренние Покои, где властвовала Императрица или там покои Императора и сам дворец — все это мне не так часто довелось видеть… только один раз были мы с химэ в гостях у Рэнки, на тех самых смотринах… и лучше бы и не бывать больше. Хватит с меня и одного раза, я девушка понятливая, быстро сообразила, что быть рядом с Императрицей все равно что у кромки лесного пожара танцевать, обязательно обожжешься. И вся роскошь Внутренних Покоев мимо меня прошла, потому что там времени нет красотой любоваться, там эта красота скорее напрягает и все это «мементо мори» мне говорит.
Не, к черту Внутренние Покои и их Хозяйку, я лучше в купальни схожу. Тут тоже красиво — кипарис, из которого были сложены стены и полы, — источал аромат, тонкий, деревянно-медовый, слегка смолистый запах, который пропитывал волосы, кожу, даже саму воду, и я всякий раз, вдыхая его, ловила себя на мысли, что этот запах невольно успокаивал. Как будто бы отгоняя дурные мысли и тревоги и напоминая о том, что все бренно. В купальнях было все — и небольшие парные камеры мусибуро с нагретыми камнями и массажные столы из теплого мрамора и конечно же о-фуро.
Сам зал с большим бассейном был просторным, с высоким потолком из тёмных балок, терявшихся где-то в полумраке наверху, и свет в него проникал скупо — через узкие продушины под самой крышей да через несколько бумажных окон-сёдзи, отчего вся комната была залита не ярким, а каким-то рассеянным, мягким, будто процеженным сквозь мёд светом, в котором пар, поднимавшийся над водой, казался почти осязаемым, плотным, медленно клубящимся и расползающимся кверху ленивыми полосами.
Бассейн — округлый, вытесанный из цельных каменных плит, подогнанных друг к другу без единого шва, — занимал середину зала, а вода в нём стояла почти вровень с краями, тёмная, зеленовато-серая на вид из-за глубины, с редкими лепестками, плывущими по поверхности медленными кругами там, где от чьего-то движения расходилась рябь. В воду вели невысокие, стёртые множеством ног ступени, скрывавшиеся под поверхностью так, что и не разглядеть было, сколько их там, три или пять, — и с каждой ступенью вода поднималась выше, сперва до щиколоток, потом до колен, а там уже и до бёдер, и дальше, до плеч, если пройти к самой середине, где, судя по всему, было устроено что-то вроде каменной лежанки под водой, потому что некоторые сидели там, погружённые почти по шею, откинув голову назад, на выступ бортика.
По краю бассейна шёл широкий бортик из того же камня, слегка тёплый на ощупь от близости воды, а вдоль стен зала стояли невысокие деревянные кадки и лохани для тех, кто предпочитал обливаться отдельно, не заходя в общий бассейн, и от каждой такой лохани тоже поднимался лёгкий парок, смешиваясь с тем, что стелился над самой водой, так что в итоге весь зал был затянут этой полупрозрачной, дышащей влагой пеленой, сквозь которую все было видно как через туман.
Омыть химэ мне тут не дали, появились шустрые девушки в розовых косодэ и шустро, в четыре руки вымыли и химэ и меня, поинтересовались, нужен ли массаж, сопроводили до бассейна с горячей водой и даже принесли поднос с холодным травяным чаем и какими-то фруктами, нарезанными кусочками.
Как я и ожидала, в купальне практически никого не было, во-первых, утро, а во-вторых, в стране вот-вот гражданская война начнется, какая тут к черту купальня? Однако, несмотря ни на что сама купальня работала, я вот, например понимаю что никаких горячих источников тут нет и весь объем вот этой горячей воды кто-то сперва разогревает, а электрических нагревателей тут пока не изобрели, мне такой объем работы даже представить трудно. Так же работает сегодня и дворцовая кухня, вот у кого сейчас головная боль, свежие припасы из города алые не пропускают, понятно, что у них запасы есть, но свежесть — откуда ее брать? Интересно что будет на обед…
С этими мыслями я погрузилась в бассейн рядом с моей химэ и шумно выдохнула, выкидывая из головы все мысли. Я сижу в горячей водичке, чистая, вымытая до блеска, рядом сидит Соно-химэ, тоже вымытая и счастливая, чего еще нужно? Жизнь прекрасна…
— Не ожидала снова встретить тебя тут, Аяко-сан. — звучит голос, и я лениво поворачиваю голову. Это общие купальни, так что я не удивляюсь, увидев свою старую знакомую, ту, что в свое время представилась как «Юна». Ту самую, что слишком уж пристально мое тело разглядывала, а когда я навстречу подалась — растерялась и поспешно удалилась, смущенная.
— Рада новой встрече, Юна-сан. — киваю я, на самом деле радуясь, что встретила знакомую. — А это…
— И еще больше я рада видеть Принцессу Павильона Весенней Луны, Соно-но Цубонэ. — наклоняет голову женщина, приветствуя мою химэ. Она ее знает? Ну конечно она ее знает, кто ж ее тут не знает. Надеюсь, хоть не осуждает и не верит во все эти нелепые слухи про нее… я поворачиваю голову к Соно-химэ, чтобы объяснить кто такая Юна и откуда я ее знаю и вижу ее широко открытые глаза, вижу, что она — напряглась.
— И… и я тоже рада видеть вас, Сидзука Годзэн-сама. — склоняет голову в поклоне моя химэ и я моргаю. Оборачиваюсь. Сидзука Годзэн? Любовница самого Императора? Как я могла так опростоволоситься, я же видела Госпожу Сидзуку на поэтическом турнире… хотя был уже вечер, а на лице у нее был макияж, да и сидели мы с химэ от нее далеко…
— О, прошу вас, Соно-химэ, тут я всего лишь девушка по имени Юна. — улыбается женщина и подмигивает мне. — Мы уже говорили с Аяко как-то раз… и я так рада увидеть ее снова. И вас тоже, Принцесса Павильона Весенней Луны. Я рада что вы целы и невредимы, про эту ночь такие ужасы рассказывают.
— Эта ночь была неприятной. — кивает химэ. — Но моя Сан-сан со всем справилась! Она в одиночку защитила наш павильон и спасла всех! Даже Императрицу!
— И я что-то такое слышала… — «Юна» прищуривается в мою сторону, а я вспоминаю что Императрица терпеть Госпожу Сидзуку не может, считает ее дешевой шлюхой, которая в доверие Императору втерлась. Уж не перешла ли я ей дорогу?
— Я так испугалась что Императрице грозит опасность! — сказала химэ.
— Понимаю. Впрочем, порой щенок лает, увидев вышитую на шелке змею, приняв ее за настоящую. — добавляет «Юна» и я понимаю, что она знает намного больше, чем кажется. Намекает что никакой опасности Императрице не грозило, конечно, ее и в павильоне не было. Что же, значит понимает как нас с химэ подставили и что моей вины ни в жизни Императрицы, ни в смерти Мамочки нет.
— Это так ужасно, что Госпожа Фудзино погибла от рук мятежников. — грустнеет лицом моя химэ. — Она порой наносила мне визиты, и мы премило разговаривали. Впрочем… — она тут же заметно веселеет. — Представьте себе, Госпожа Сидзука, ко мне в павильон сегодня зашел сам Господин Сякухати с визитом!
— Я слышала, что Господин Фудзивара-но Нарисада возглавил расследование мятежа лично и уже начал аресты и допросы… но что он начал с вашего павильона… — задумчиво произнесла «Юна» и я моргнула. То-то мне этот разговор с утра не понравился…
Глава 16
Глава 16
Мы втроем отмокали в горячей воде большого бассейна Императорских Купален, наслаждаясь теплом и тонким ароматом сандаловых благовоний. Девушки в бело-розовых косодэ принесли нам сакэ и легкие закуски, напоминая, что в это время поход в баню дело скорее социальное и чувственное нежели гигиеническое. В бане не только отмываются от пыли и грязи, которых на придворных дамах и так немного, ведь они совершают омовения как минимум раз в день и это, не считая положенных обтираний нагретыми влажными полотенцами. Купальни служат скорее эдаким клубом, где можно с удовольствием провести время, пообщаться, обсудив злобу дня и извечную тройку дозволенных по светскому этикету тем — о погоде, о политике и о спорте. Впрочем, спорт в эту эпоху заменяли поэтические поединки в злословии, дуэли и конечно же сплетни о том, кто и как именно крался «сметая рукавом утреннюю росу» из чьих именно покоев.
Пользуясь тем, что я задумалась об этом пройдохе и гороховом шуте Сякухати, который как оказалось на самом деле вовсе не игрок на духовых инструментах, а Императорский следователь на секундочку, моя химэ тут же похвасталась что Господин Зимняя Флейта заходил к ней в гости во второй (!) раз и вообще очень обходительный человек и ему очень Сан-сан нравится.
Госпожа Сидзука, которая по-прежнему настаивала, чтобы мы называли ее Юной, пока в купальне находимся — сказала, что кличка Сан-сан это мило и что скандальная слава сопровождает эту фрейлину и что для того чтобы спрятать золото Тэнгу-сан решил положить его на солнце. Химэ намека не поняла как обычно и сказала, что золото блестит, но солнце светит сильнее. Вот именно — сказала Юна-Сидзука и многозначительно на меня посмотрела. Я же скромно промолчала, пользуясь тем, что химэ щебетала как птичка — о Господине Сякухати, который с утра две чашки чаю выдул, а от сакэ и фруктового вина отказался, о трехцветной Таме, которая из-за всего этого шума вчера перепугалась и спряталась под беседку, пришлось ее оттуда сырой рыбкой выманивать, а она все не выходила, пока Сора не придумала палкой постучать по полу беседки, тогда она выбежала и была поймана, приласкана и накормлена, успокоилась и устроилась спать прямо на шелковом халате с вышитыми там хризантемами, правда хорошее знамение для Императорского Дома? А еще Господин Такэда — такой молодец, да, у него манеры конечно провинциальные, но он так откровенно и от всей души любит Сан-сан и от этого ей, химэ — грустно, потому как неизбежное расставание гнетет ее душу, но ничего не поделать.
Я подавилась теплым сакэ и решительно отвергла все инсинуации, с чего это химэ решила, что я с ней расстанусь? Ну и что из того, что я теперь замужняя дама, во-первых, как показала практика от замужней до вдовы — один полет стрелы, а Господин Такэда уже прославился своим умением влипать в ненужные конфликты на пустом месте, такие как он — словно магнит для неприятностей. А во-вторых, не собираюсь я в провинцию, по крайней мере пока, там у Такэды пять наложниц и одна жена, а я по местным понятиям и красотой особой не выделяюсь и домохозяйка из меня как из Господина Такэды — Господин Сякухати. То есть никакая, конечно же.
— А я тебе завидую, Сан-сан, — сказала Юна-Сидзука, поставив чашку из-под сакэ на плавающий тут же в воде деревянный поднос. — У тебя есть выбор. Ты в любой момент можешь убраться из этого дворца, жить своей жизнью. Скакать на лошади, стрелять из лука, пить сакэ на весеннем лугу и любоваться закатами. У тебя есть мужчина, который встал и защитил тебя своей грудью, готовый умереть… такое редко встретишь в наши дни.
— Грудью он встал… — проворчала я, наполняя свою чашку теплым сакэ. — Знаю я чем он встал… вот кто его просил? Сама бы справилась, а этот придурок в голову стрелу получил, и так у него с котелком не все в порядке, а если он будет своей головой стрелы отражать, то скоро свое имя забудет и как шнурки завязывать. Каменноголовый Такэда…
— Так мило что ты его так обожаешь, Сан-сан! Вы такая прекрасная пара! — сияет восхищенными глазками химэ и глядя на нее я совершенно четко понимаю, что эта память как у золотой рыбки — механизм компенсации. Если бы она все рефлексировала, то, наверное, давно бы повесилась у себя в павильоне, только вчера на наших глазах кучу народу поубивали и немалую лепту я лично в этот праздник клинка и крови внесла, только вчера она стояла с клинком у своего горла, а сегодня как ни в чем ни бывало сплетничает об отношениях и глазками блестит как старшеклассница на переменке.
— И ничего я его не обожаю. — отвечаю я, отрицая очевидное. Господин Такэда мне импонировал, несмотря, а может вопреки его образу неуклюжего и прямого провинциала, такого же увальня как Татибана — он все же сумел показать себя как надежного союзника и человека, который знает цену своему слову. Сказал, что будет убивать каждого кто переступит порог дома его жены с оружием в руках — и слово сдержал. По крайней мере пока мог на ногах стоять. Такие люди мне лично нравятся гораздо больше, чем все эти местные красавчики, вроде Принца Рэндзи или Господина Сякухати. Так что в моем внутреннем, ежедневно обновляемом рейтинге мой муж, Господин Такэда — уверенно входит в тройку лидеров. Хотя, кого я обманываю, он на первом месте, ибо не так уж и много мужчин я тут знаю… например тот же Мицусада-сан на меня впечатление произвел, громадная башня в алых доспехах с камоном Тайра на груди и с огромной дубиной-канабо на плече. Эта дубина, наверное, как я весит. Кроме того, Мицусада-сан оказался вежлив, предупредителен и даже застенчив, это несмотря на то, что на выпуклых заклепках-шипах его канабо явственно виднелись какие-то серо-бело-кровавые ошметки и я знать не хочу откуда. Кто еще? Ну, я знаю управляющего Масаши, его в рейтинг и вовсе включать не стоит, глядя на него я не уверена, что он не евнух, такой он гладенький и мягонький как колобок, постоянно потеет, кланяется и руки трет. И глазки бегают. Такого как он так и тянет за шиворот взять, встряхнуть и рявкнуть — «а ну признавайся, чего натворил, паршивец!». Даже если он ничего не натворил.
— Господин Такэда интересный. — говорит Сидзука-Юна. — Он настоящий. Придворные лорды и чиновники похожи на трутней, они могут пожирать мед, но сами ничего не делают. Их языки словно кинжалы, смазанные медом, говорят они сладко, но норовят ужалить лишь только расслабишься. Их лица словно маски, а жесты обманчиво медленны, но истины от них ты не добьешься, даже если станешь выжимать их под прессом для винограда. Мне нравятся открытые и прямые люди, такие как вы, Соно-химэ или Сан-сан. Общение с такими людьми словно глоток свежего воздуха… а в этом дворце воздуха постоянно не хватает. — она сделала жест рукой и девушка в бело-розовом косодэ засеменила к нам, выслушала пожелание «принеси-ка нам еще сакэ», поклонилась и так же поспешно удалилась исполнять.
— Вы и сами довольно открыты и прямолинейны. — говорю я, поймав себя на том, что в голове уже приятно шумит и все тело начинает чувствоваться как кусок желе на тарелке — расслабленно расползаться в стороны. После вчерашнего стресса и утреннего допроса Императорским следователем по особо важным (а иначе теперь Господина Сякухати и не назвать) — после все этого немудрено что меня от третьей чашечки нагретого сакэ повело. Тут главное не надраться в зюзю… и следить за собой. Эта приятная женщина напротив вовсе никакая не Юна, а любовница самого Императора. А мы с химэ сторону конфликта не выбирали, мы как-то сразу на стороне Императрицы оказались и пока интересы Императора и Императрицы — совпадают, это реставрация власти Императорского Дома, однако все при дворе знают, что Рэнка недолюбливает Сидзуку, вот прямо такую неприязнь испытывает к ней что кушать не может. С моей низенькой колоколенки мне вот кажется, что у самого Императора власти сильно и не будет, так как вся эта веселуха с выбиванием двери в наш павильон и последующей резней в ночи — с подачи Императрицы и с использованием ресурсов рода Тайра. В свою очередь это означает что как только у Императрицы руки освободятся от всех этих чисток рядов, арестов и допросов Фудзивара, Минамото и Абэ, как только она свою власть утвердит и во дворце и столице относительный порядок наступит — так она первым делом этой Сидзуке голову и отрежет. На месте этой Сидзуки я озаботилась тем, чтобы между мной и шелковым шнуром палача как можно больше земли и моря оказалось, а она вон — с утра сакэ в купальнях пьет. Хотя… за ней-то следят в оба глаза, это я могу через стену сигануть и поминай как звали, а она к такому не приучена, тут самой концепции нет, не могут знатные дамы через стены сигать.
— Я? Я говорю прямо только тут и только пока я — Юна, Маленькая Буковка. — улыбается Сидзука и поднимает свою чашку с сакэ. — Ну что, давайте выпьем в память об прошедшей ночи и за упокой душ всех, кто покинул нас. Кампай!
— Кампай! — поднимаю чашку и я.
— Кампай! — вторит мне Соно-химэ. Мы выпиваем до дна, а после Сидзука оглядывается по сторонам и с размаху разбивает свою чашку о каменный пол. Мы с химэ следуем ее примеру. Здесь есть такая традиция — разбивать чашки после тоста, вроде как чтобы никто больше из нее не пил и последний тост остался значимым. Наверное, после такого раньше пить переставали, потому что чашек не оставалось. Подбежавшая девушка споро убрала осколки чашек, а другая — принесла и поставила поднос с белой, фарфоровой бутылью с сакэ и новыми чашками, с поклоном разлила сакэ и удалилась. Я взглянула ей вслед. Вот совсем недавно такая работа была бы пределом мечтаний — принеси сакэ, убери осколки, это тебе не в прачечной горбатиться… а за упокой душ и правда стоило выпить, только почему у меня в голове так шумит? Коварно нагретое сакэ, оно бьет в голову внезапно и разом… а эта Сидзука ничего так… нормальная тетка.
— Я слышала, что половину из черных убила лично ты, Сан-сан. — говорит она и протягивает мне чашку, полную до краев. — Твои таланты поражают. Ты не только скандальная поэтесса, но и могучая воительница.
— Сан-сан — великая! Сан-сан — умная! Сан-сан — добрая! — воспевает мне осанну моя химэ, в свою очередь принимая чашку с сакэ. — У нее такие мягкие руки!
— О. Вот и новое прозвище подоспело. Сан-сан Мягкие Ручки… понимаю, понимаю… — в глазах у Сидзуки что-то мелькает, и она опускает взгляд ниже и, хотя я знаю, что горячая вода искажает и через пар ничего не видно, на секунду хочется прикрыться руками. Какого черта… я, наоборот, расправляю плечи и выпячиваю грудь вперед… пусть и маленькая, но прятаться я не буду. Кто тут Первая Похабница в конце концов?
— Да! У нее самые мягкие руки и шелковистая кожа! — продолжает хоронить меня химэ. — А как она с утра умеет укладывать волосы!
— Предлагаю поднять эту чашу за Мягкие Руки нашей Сан-сан! Кампай! — поднимает чашку Сидзука, а я думаю о том, что уж очень мы разогнались, уже пятая чашка, да чашки малюсенькие, с наперсток, но мы в горячей воде сидим, само сакэ нагретое, кровь разгонит алкоголь по телу быстрее чем обычно… но и отказаться от тоста никак. Потому что «кампай!» означает — пей до дна, чашка должна быть пустой, когда ты ее с размаху о камень… эта Сидзука напоить нас пытается?
— Кампай!
— Кампай! — снова разбиваются чашки, снова появляется бело-розовая девушка, у нее темные глаза и пухлые губы, она садится на колени, расставляя новые чашки на подносе и разливая сакэ, а я думаю о том, что в голове шумит, что моя химэ в купальне прекрасна как цветок лотоса на поверхности пруда, она раскраснелась и ей хорошо, а еще что жить — хорошо. Даже тут, даже сейчас. Много думать вообще вредно, проще надо быть. Вот эта Сидзука, например не просто так нас спаивает и в друзья набивается, ее мотивы просты как палочки для еды — ей жить охота.
Как ей мы с химэ поможем в этом нелегком труде? Кто ж его знает, положение у Госпожи Сидзуки и правда незавидное, ходят тут слухи что как-то раз Рэнка молоденькую наложницу голодом уморила. Нет, у Императора полным-полно наложниц и черт бы с ними, Императрица против заведенного порядка вещей не возражала, пусть будут. Ей не нравилось, когда Император вот прямо сильно увлекался кем-то. И та наложница очень быстро стала фавориткой и любимой наложницей, Император стал очень много времени в ее покоях проводить и вот этого-то Рэнка ей и не простила. Когда со временем Император остыл к своей пассии — Рэнка устроила так, чтобы еду в ее павильон, не приносили. Глупая смерть… наложница была молоденькая девочка и блюла правила и приличия, нельзя было официальной наложнице самого Императора из покоев выходить самой, нужен был паланкин и все прочее, а этого ей не давали. Я бы сама вышла к кухне… ну или по ночам колбасу воровала бы, а она просто свернулась клубочком под одеялами и высохла. Совсем как моя химэ порой — та тоже сворачивается в клубочек. К горлу подкатил комок, и я посмотрела на Соно.
— Сан-сан? — спросила она у меня, и я сглотнула.
— Если какая-то тварь в этом дворце… — говорю я, чувствуя, что мир вокруг покачивается. — Если какая-то тварь попробует тебя голодом уморить — я их всех на полоски порежу. Ик! И на солнышко…
— Ну надо же. — наклоняет голову набок Госпожа Сидзука. — А пить Первая Похабница совсем не умеет…
— Пф! Глупости! — говорю я, взмахивая рукой. Брызги окатывают Госпожу Сидзуку и химэ, они смеются. Осколки чашек убираются, появляются новые чашки, наливается еще сакэ и Госпожа Сидзука нараспев поет песню о том, что ей осталась одна забава — пальцы в рот и веселый свист, прокатилась дурная слава и… а чего ты не пьешь, Сан-сан? Брезгуешь выпить с танцовщицей? Нет? Бери чашку! И да, уже песню на твои стихи сделали, хочешь музыкантов позовем, они сыграют? И про нефритовый стержень Господина Такэды, что как сюжет в легенде — из уст переходит в уста! Кстати, про нефритовые стержни — а он большой у него? Какой формы? Говорят, что лучше, чтобы в соцветии широк был и крепок в основании… или ты стихи про свой стержень писала? А у тебя есть? А покажи…
— При всем уважении… — говорю я, стараясь зафиксировать плавающий вокруг мир. — При всем уважении к женщине что шпехает самого Императора — это я-то пить не умею⁈ Пфф! Да, не умею. Ик!
— Это нормально. Давай не будешь больше пить, Сан-сан, с тебя хватит. — говорит Сидзука и протягивает чашку химэ. — Не надо перебирать, а то потом голова болеть будет.
— При всем уважении… — говорю я, отбирая у нее чашку. — Ты мне не указ, Госпожа Сидзука. Хочу — и пью! Мне осталась дууурнаяяя слааавааа…
— … а еще она поет замечательно! — говорит моя химэ.
— Да? А мне показалось будто кошку мучают. — улыбается Сидзука. — Так и запишем Первая Похабница Киото, Синигами Мибодзин, Госпожа Такэда Аяко-доно — ни пить, ни петь не умеет.
— Эх, ничего вы не понимаете в искусстве. — огорчаюсь и приобнимаю Госпожу Сидзуку за шею. — У меня авангардный стиль, это новый прорыв в искусстве, Госпожа… Ик! Сидзука…
— Видела я новый стиль в Киото играют, такой ужас. — кивает Сидзука и я чувствую, как ее рука под поверхностью горячей воды — обнимает меня за талию в ответ.
— А ну-ка руки убрала от моей Сан-сан! — химэ оттаскивает меня в сторону от Сидзуки и бросает на ту возмущенный взгляд. — Своих фрейлин обнимай! У тебя ж целая свита при дворе!
— Это несправедливооо… — тянет Сидзука и ее мягкое «ооо» звучит словно сладкая патока для ушей, полустон-полуобещание. — У меня нет ни одной Первой Похабницы Киото! И Смертоносной Вдовы тоже нет! Соно-химэ! Дай мне Сан-сан взаймы! На недельку!
— Вот уж нет! — яростно пыхтит моя химэ. — И пить ей больше нельзя, вон как ее развезло, а вам Госпожа Сидзука стыдно должно быть — чужих фрейлин уводить!
— Мне осталаась дуруурнаяяя слааавааа! — вывожу я, обнимая Соно. — Ты такая мягонькая, химэ! Иди-ка сюда…
— Ой! Сан-сан!
— Как и ожидалось от Первой Похабницы Киото! — поднимает свою чашку Сидзука. — Кампай!
Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Лепестки Павильона Хризантем