Оторва 11
Ортензия

Ева Бурундуковая — шестнадцатилетняя героиня с наградами, которых хватит на полный иконостас, — приехала на олимпиаду в Гомель с одной целью: выиграть по-английски и уехать. Но речка под Бобруйском внесла свои коррективы: автобус с участниками ушёл под воду, и она, бросившись в ледяную воронку, вытащила четверых. Теперь за ней охотятся фотографы, майоры желают красоваться рядом на снимках, а старлеи в труселях делают предложения прямо на берегу. Самое страшное — комиссия заподозрила, откуда у молдаванской школьницы лондонский акцент и британский английский, которому в СССР официально не учат. Каждый её шаг обрастает проверками, интригами и неожиданными свидетелями, готовыми рассказать о подвигах, которых Ева предпочла бы не вспоминать. Она пытается ускользнуть в Львов, но чем дальше от воды — тем глубже тянет в историю, где каждый документ может стать уликой, а каждый спасённый обернётся новым пленом.

====================

Глава 1

Глава 1
Сиденье под ногами внезапно сильно и резко вздрогнуло. Мне пришлось ухватиться одной рукой за поручень, а второй я придержала Садию, чтобы она не слетела и не сломала себе ногу. Хотя зачем я это сделала, сама не поняла, учитывая, что жить ей оставалось почти ничего. Секунды.
По воде прошла вибрация, раздался скрежет, и автобус стал крениться. Нас словно обдало волной, а в следующую секунду вода отхлынула, и наши головы оказались на поверхности по самые плечи.
Садия выпучила глаза, едва не задыхаясь, и принялась громко втягивать в себя воздух. Я тоже сделала несколько вдохов и выдохов.
— Что произошло? — спросила Садия, крепко вцепившись в мою руку. — Как вода могла уйти? Автобус вытаскивают на поверхность? Мы спасены?
— Это не вода ушла, — я горько улыбнулась. — Где-то был ещё один карман, про который мы не знали. Может, ёмкость какая-то. Автобус накренился, воздух вырвался, а мы с тобой в самой верхней части.
— Нас теперь спасут? Нас ведь теперь спасут? Ведь так?
Хотелось ответить, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но язык не повернулся. Садия и так была перепугана, а тут я со своими поговорками.
— Наверняка, — подтвердила я, — но мы им должны немножко помочь.
— Мы должны помочь? — переспросила девчонка.
— Ага. Автобус накренился. А вдруг он опрокинется? Воздух может уйти, а тебя совсем прижмёт. Ты дыши потихоньку, а я, раз уж у нас появилось время, погляжу, что с твоей ногой. На улице наступит ночь, и мы даже друг друга не будем видеть, поэтому нужно поторопиться.
— Я и сейчас тебя не вижу, — призналась Садия, — только силуэт, а ещё в ушах сильно звенит.
У меня тоже звон появился после того, как пузырь с воздухом нас подбросил, но это можно было как-нибудь пережить.
— Вот и я о том же. Не знаю, сколько у нас времени, но не думаю, что больше десяти минут, поэтому держись, а я подумаю, что можно сделать. И не лягайся, когда я тебя за ногу хватаю. Поняла? А то снесёшь мне башку.
— Хорошо, — покладисто согласилась Садия.
Я по-дружески сжала ей плечо и опустилась под воду.
Для начала я расстегнула хлястик и попыталась стянуть босоножек, но каблучок упёрся чуть ниже и не захотел поддаваться. Я потянула ступню Садии в сторону, но она крепко сжала ногу, и мне пришлось подняться к ней.
— Ну что? — спросила она, едва я всплыла рядом.
— Ты не упирайся, когда я разворачиваю тебе ступню. И если я пытаюсь её повернуть, сама поворачивайся следом. Поняла? Делай так как я это делаю под водой.
— Я постараюсь, — пообещала Садия.
— Да уж постарайся, — ответила я и снова ушла под воду.
В этот раз получилось легко. Я потянула ступню девушки в сторону, и босоножек выпал у меня из рук.
Разыскивать его я не стала, а принялась прощупывать металлические трубки и всё, что находилось вокруг них. Чуть дальше обнаружила ещё одну железяку, которая мешала освободиться ноге, но с другой стороны было свободно, и если бы Садия развернулась на 180 градусов, то её нога могла продвинуться дальше. Трубки уходили вниз и шли на расширение, но как объяснить девчонке, что требовалось сделать? К тому же ей пришлось бы уйти под воду с головой, а если она ещё и не так развернулась бы, то ногу могло заклинить окончательно.
Я выбралась на поверхность и принялась объяснять свой план.
— И ты думаешь, получится? — спросила Садия, когда я закончила.
Ну вот откуда мне знать? Там же темно, как у негра в известном месте, но если не попытаться, то и не узнаем.
— Должно получиться, — я вложила в свои слова как можно больше уверенности, — обязательно должно получиться.
— Давай я попробую, — согласилась Садия и её голова сделала нечто похожее на кивок.
— Да уж, пожалуйста, только меня второй ногой не шарахни. Если что, встань мне на плечо. Я там в сидушку упираюсь, никуда не денусь.
Она так и сделала. Развернулась следом за своей ступнёй, когда я принялась её крутить. Я протащила её ногу дальше и потянула вниз. Садия присела, разрешив мне проделывать всяческие манипуляции, пока я не поняла, что её ступня выбралась из капкана.
Девчонка при этом сползла с моего плеча, взмахнула ногами, пнув меня совершенно неудачно, и, поймав опору в виде кресла, замерла.
Я тоже вынырнула, потирая ухо, которому досталось больше всего, и первое, что услышала, — как Садия громко вопит:
— Нога, нога!
— Что нога? — спросила я, так как в первую секунду решила, что она получила травму.
— Нога освободилась. Я ею шевелить могу, — радостно продолжила восклицать Садия.
— Конечно, освободилась, — подтвердила я, — только не кричи. Давай, нагнетай остатки воздуха в лёгкие, и пора подниматься.
— Уже? — испуганно спросила Садия.
— Нет, подождём, когда карман захлопнется, — ответила я.
— Будем ждать?
— Не тупи. Глотай воздух и цепляйся за юбку. Как из автобуса выберемся, сразу вверх. Поняла? Я придержу, если что. Там неглубоко, и вверх двигаться легко. Тебя саму вода будет выталкивать на поверхность.
— Поняла, — ответила Садия и принялась интенсивно дышать.
— Набирай полные лёгкие и пошли.
— Ага, — она сделала шумный вдох и вцепилась в юбку.
Переживала, что будет полная темень и девчонка начнёт метаться в панике, но нет: сверху было небольшое освещение, и она быстро заработала руками.
Мы вынырнули почти одновременно, рядом с опорой моста, и, пока Садия отдыхивалась, я оглянулась на шум и едва успела подставить руки к борту лодки. Хорошо хоть она едва двигалась, а то запросто могла нам по головам проехаться.
Яркий луч ударил по глазам, и я едва не матюкнулась.
— А вы кто такие и что здесь делаете? — возмутился чей-то голос и только после этого отвёл фонарь в сторону.
Он ещё и возмущался, лодочник недоделанный.
— Утопленницы, блин, — ответила я, — надулись и всплыли. Не видно, что ли?
С другого конца лодки высунулась ещё одна физиономия.
— В смысле — утопленницы?
— С автобуса мы, со дна. Может, поможете забраться в лодку и доставите нас на берег?
Я подтолкнула Садию, и, когда её втянули на борт, тоже вскарабкалась, ударившись ногой об акваланг.
— Ёжки-матрёшки, — я скривилась от боли, — спасатели, блин, что так долго? Нас там чуть раки не сожрали.
— А-а-а, — протянул один из парней, — так это за вами нужно было нырять? Я ведь говорил: ничего не случится. Если есть карман с воздухом, можно легко больше часа продержаться.
— Умный, да? — спросила я. — Больше часа тебя самого туда.
— Ну и чего пыхтишь? — усмехнулся спасатель. — Скажи спасибо, что живыми выбрались.
— Тебе сказать? — огрызнулась я. — А где гаишники? Вроде тут плавали, нас дожидались.
— Так на берег ушли, как нас увидели. Сейчас встретитесь, — он развернул веслом лодку и направил её вдоль моста.
— А там ещё кто-нибудь остался, — спросил он, налегая на брёвна.
— Живых точно нет, — ответила я, — но водителя никто не вытаскивал.
Лодка подойти вплотную к берегу не смогла, и я поднялась на ноги, чтобы перебраться через борт, но замерла, увидев в паре метров капитана. Свет от фонарей с моста падал, и я смогла разглядеть погоны.
— Обе живые, — сказал он, приближаясь, — я не верю своим глазам. Ну ты даёшь.
— Дают в другом месте, — буркнула я в ответ, но он вроде и не расслышал.
Сделал полшага ближе и протянул руку, чтобы помочь мне сойти, но в этот момент к нам с невероятной прытью, на какую только может быть способен человек, подлетел старший лейтенант Невзоров и почти грубо отпихнул капитана в сторону. Выглядело это вполне комично.
Решив, что он хочет первым помочь сойти на берег, я не стала лишать ни его, ни себя такого удовольствия. Мне вообще нравилось, когда крепкие парни носили на руках. А он к тому же был частично обнажен: синие носки, трусы, описанию не поддававшиеся, но очень похожие на те, в которых главный герой в фильме «Неподдающиеся» пытался прыгнуть с десятиметровой вышки, и зелёный галстук, мокрый и прилипший к волосатой груди. Феерично.
Но вместо того чтобы подать мне руку, он брякнулся перед лодкой на одно колено и громко воскликнул:
— Ева Бурундуковая, я тебя люблю и дальнейшую жизнь представляю только рядом с тобой. Выходи за меня замуж!
Вот когда у меня глаза вылезли из орбит. Нашёл время делать предложение! Ему в руки ещё цветы и коробочку с кольцом.
Сказал бы мне это Каренин там, на слёте… Ведь именно этих слов я от него ждала, и я бы растаяла, словно Снегурочка.
— Невзоров, — крикнул капитан, — да ты никак рехнулся?
Александр, вероятно, прослушал замечание старшего по званию; во всяком случае, он, даже не оглянувшись, продолжил:
— Скажи «да», и я сделаю тебя самой счастливой женщиной Советского Союза.
Вот это аргумент. Грёбаный Каренин! Тут же пришла в голову мысль, что их нужно будет как-нибудь познакомить, чтобы один Саша научил другого Сашу в любви признаваться. А то Каренин, хоть и старше, и майора получил, а наедине с девушкой только мямлить мог. И почему Каренина Сашей назвала, даже не поняла.
— Невзоров, ты бы хоть брюки надел для приличия. Кто же в трусах предложение делает, — заметил капитан, и вокруг раздались смешки.
— Знаю я вас, — не оглядываясь, ответил Невзоров, — пока бы одевался, вы бы мою невесту прямо из-под носа увели.
— Какую невесту? — спросил капитан в полной непонятке.
У меня, в принципе, тоже глаза полезли на лоб.
Невзоров не стал уточнять, а просто сказал:
— Мою.
Неожиданно. И когда я успела стать невестой старлея? Пока в речке бультыхалась? Или он в самом деле где-то удариться успел?
— Саша, — произнёс капитан, — да кто же у тебя отбирает невесту? Ты себя нормально чувствуешь? Ты у меня две недели назад на дне рождения был. У меня жена, и сыну шесть лет. Это ты про меня сейчас? Или про кого?
Невзоров не оглянулся. Всё так же стоя на одном колене, он спросил:
— Так ты согласна, да?
— Может, потом свои любовные дела будете решать. Там в автобусе ещё кто остался? — раздался голос одного из спасателей.
— Водитель. Но он изначально не подавал признаков жизни, и что с ним, неизвестно. Я пару раз обращался к нему, да и тряс его за плечо, пока автобус не упал.
— Понятно, — отозвался спасатель, — вы тогда девок врачам покажите, они всё-таки долго в воде были.
— Девок нашли, — фыркнула я.
— Я себе поклялся, — сказал Невзоров, — что как только она выберется на берег, первое, что я сделаю, — сделаю предложение руки и сердца. И мне обязательно нужно получить согласие. У меня мама добрая.
И у этого мама, да ещё и добрая. Это что, намек, что будем жить в две семьи в одной квартире, а я с доброй свекровью ещё и кухню делить буду на двоих? Всю жизнь мечтала переехать в Белоруссию. Хотя в будущем в этой республике было не так уж и плохо, если сравнивать с Молдавской. Но тянуть в Кишинёве до развала Союза у меня точно не было желания.
— Да чтоб тебя! — разозлился капитан. — Девчонки с того света едва выбрались, а он заладил. Успеешь сделать предложение. Пусть очухаются вначале. И одень брюки. Это приказ. Сверкает он тут своими труселями!
Правильное решение принял капитан. Я устала до чёртиков. Про Садию вообще можно было молчать в тряпочку. Сейчас пойдёт отходняк от осознания того, что произошло, и совсем могла раскиснуть.
Невзоров поднялся и понуро потопал в сторону, а капитан остался стоять на месте, провожая его взглядом.
— Нет, — возмутилась я, — это нормально вообще. Сначала целая очередь была помочь нам выбраться из лодки, а теперь ни одного. Нам самим вылезать? Так тут кругом вода. Мы ведь свои ножки замочим.
Невзоров обернулся и шагнул вперёд, столкнувшись плечом к плечу с капитаном, который тоже отреагировал на мои слова. Они остановились и уставились друг на друга.
— Мальчики, — отвлекла я их, помахав рукой, — нас тут двое, и если вы не будете толкаться, то каждому достанется почётная миссия.
Я досталась капитану как старшему по званию, а Невзорову пришлось довольствоваться узбечкой. Садия была в таком состоянии, что даже не обратила внимания, как её голый мужик на руках перенёс на берег. Ну, почти голый: пока он тащил обмякшую девчонку, у него мокрые трусы сползли, оголив пол-задницы. Она у него была абсолютно белой и прекрасно сверкала в темноте.
С косогора к реке спустилась дамочка лет пятидесяти в белом халате и почему-то сразу кинулась ко мне, вероятно, решив, что я самая главная пострадавшая. Тонкий, но очень яркий луч резанул по глазам и заставил зажмуриться.
— Светить не надо, — попросила я, — так и ослепнуть недолго.
— Как тебя зовут? — спросила докторша, убирая фонарик в сторону.
— У меня ведь не сотрясение было, чтобы я свою фамилию подзабыла, — усмехнулась я, но, чтобы избежать дальнейших вопросов, продиктовала и имя, и фамилию, и отчество.
— Сколько тебе полных лет? — задала она второй вопрос.
Едва не ляпнула: «Тридцать один». Вовремя опомнилась и сказала:
— Пятнадцать.
Капитан возбудился первым.
— Что значит «пятнадцать»? — он приблизился к нам и встал рядом с дамочкой.
Она попыталась ему сказать, что он мешает осмотру пострадавшей, но капитана уже было не остановить.
— Невзоров! Ты сказал, что она водитель последнего автобуса, и права у неё проверил! — заревел он, оглядываясь на старлея, который скакал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину.
Александр вопроса докторши не слышал, как и моего ответа, поэтому на вскрик капитана особого внимания не обратил, продолжая заниматься акробатикой.
— Сколько тебе лет? — последовал тут же вопрос лично мне.
Я выставила ладони перед капитаном и кхекнула.
— Нервничать не нужно.
В конце концов, меня доктор осматривает на предмет травм, а у него цикл в голове. Вот какая разница, на самом деле, сколько мне полных лет? Сейчас ведь я не за рулём?
— Что значит «не нужно нервничать»? — немного успокаиваясь, сказал капитан.
— У девушки, возможно, биполярное расстройство, — подсказала докторша, — она может частично не помнить о себе что-то или помнить неправильно. Разные варианты.
Вот только биполярного расстройства мне не хватало, чтобы отправиться в дурку на консультацию. Уж лучше признаться здесь, на месте. Поорёт гаишник и успокоится. Права-то у меня есть, всё по чину. Жаль, в рюкзаке, и нельзя было тыкнуть ими под нос капитану.
— У меня права всех категорий, — заявила я, — только на трактор нет. А вот на автобус имеются. В рюкзаке документы.
Капитана не впечатлило.
— Сколько тебе лет?
Вот заладил же. Какая разница, сколько лет?
— Мне права вручил лично Леонид Ильич, — решила я выдать сразу козырную карту.
— При чём здесь какой-то Леонид Ильич, который выдаёт права? — начал говорить капитан и внезапно смолк. — В смысле Леонид Ильич? — продолжил он через десяток секунд. — Леонид Ильич, тот который Леонид Ильич?
— Товарищ Брежнев, — подтвердила я, — мы с ним обедали у него на даче, и я как-то сказала: «А сделай мне, Лёня, права на все категории». Он и сделал.
Капитан поперхнулся и принялся громко кашлять.
Пока он был занят, я показала докторше на Садию, которую Невзоров посадил на широкую глыбу, и сказала:
— Вы бы её посмотрели, а со мной всё в порядке. Я себя чувствую просто замечательно.
Она не стала со мной спорить, вероятно, убедившись, что состояние у меня весёлое, и присела рядом с узбечкой.
— Товарищ капитан, — обратилась я к гаишнику, — не нужно нервничать. Я прекрасно вожу все виды транспорта. А то, что мне мало лет, — это совершенно ничего не значит. Права у меня настоящие, и выдали мне их в Кремле. Проверили на предмет вождения, а не подарок на день рождения — и выдали.
Хотя, если припомнить тот самый момент, то как раз на день рождения, но капитану об этом знать ведь было и вовсе необязательно. Главное они есть.
— Так и сколько лет на самом деле? — спросил он, заметно успокоившись.
— Шестнадцать, — ответила я. — Вот через неделю как раз шестнадцать стукнет.
— Твою мать, — выругался он, — а если бы в аварию попала? Денёк попался.
— Да кто угодно может попасть в аварию, — я пожала плечами. — Я не могу. Я аккуратный водитель.
Невзорову наконец-то удалось напялить брюки и рубашку. Туфли он не надел, возился с галстуком и, приблизившись к нам, сказал:
— Я готов.— К чему ты готов? — капитан обернулся к старлею, пытаясь сообразить, о чём идёт речь.
— Ну как же. Я оделся. Можно нам наедине остаться, чтобы я мог сделать повторное предложение?
— Вот тебе, а не предложение, — капитан сложил фигу и сунул её под самый нос Александру. — Документы проверять нужно, прежде чем в загс собираешься вести. Мама у него добрая! Тебя Маргарита Николаевна из дому самого погонит, если узнает, что ты к малолетней девчонке пристаёшь.

----------

Глава 2

Глава 2
Я такого количества ментов видела впервые, если исключить момент, когда они маршировали на параде. Не меньше пятидесяти машин с вращающимися мигалками заполонили всё вокруг, и парни в форме суетились возле автобусов.
Около пятнадцати участников олимпиады из пострадавшего автобуса увезли в больницу, в том числе трёх мальчишек, которых выловила я, а теперь и меня с Садией пытались затолкать в карету скорой помощи. Узбечку таки увезли, но я твёрдо отбрыкалась от такой чести, как и от укола, который мне добрая докторша хотела влепить.
Единственное, что сделала, добравшись до своего рюкзака — переоделась в сухое, выжав и развесив мокрую одежду прямо вокруг водительского кресла.
Невзоров приволок мои туфли, но насчёт предложения руки и сердца больше не заикался. Долго пялился на мои стринги, которые я повесила рядом с вымпелами, а потом, не выдержав, спросил:
— А что это?
— Невзоров, — возмутилась я, — мало того что женское нижнее бельё разглядываешь, так ещё задаёшь неприличные вопросы. Мокрое оно, я как бы искупалась в речке.
— Это нижнее бельё? — нижняя челюсть старлея поползла вниз.
Ну да. Если лифчик опознать можно, то в паре верёвочек в 1977 году узнать женские трусики, пожалуй, было сложно.
— В Болгарии купила, — решила пояснить, пока у Александра глаза не лопнули, — ездила туда по путёвке. Там этого барахла непочатый край. Есть такое, что даже я постеснялась бы надеть.
В глазах у Александра явно читалось, что он вообще не понимает, как может быть ещё меньше, чем то, что он уже успел увидеть собственными глазами.
Моргнул, покивал головой и попытался выбраться из автобуса.
— Куда? — остановила я его. — Кипяток мне найди, а то у меня голова трещит. Мне кофе нужно выпить. Кофе у меня есть, но сварить негде. Фейрштейнер?
— Сейчас, — ответил он и ретировался.
Вернулся он минут через десять и принёс сумку и босоножек с левой ноги Садии. Спасатели передали. Сами бы искать не стали, но я их очень попросила. Остальные вещи они свалили на берегу в общую кучу под охраной одного из гаишников.
— А у водителя, похоже, сердечный приступ, — сказал Невзоров, протягивая мне коричневую кружку с крышкой и проводом, на конце которого болтался прикуриватель.
Даже такое в СССР уже имелось и почти не изменило форму за сорок лет.
А что с водителем произошло, мне сразу пришло на ум. Курить вредно, а в том количестве, в котором он употреблял сигареты — ещё и опасно для окружающих. Хорошо, гаишники сработали слаженно и быстро, а ведь автобус мог вместе со всеми пассажирами угодить в воду, и без шансов на спасение.
Я сыпанула ложку кофе и глянула на Невзорова:
— А вода простая есть?
В самом деле, не в речке ведь набирать. Она и кипяченой будет не ахти.
Старлей забрал у меня кофеварку и снова ушел. Вернулся минут через десять уже с горячим.
— Слушай, Саша, — спросила я, после того как перелила кофе через ситечко в чашку, — мы тут надолго встали? Может, распределить всех по автобусам? На месте разобрались бы. Зачем их в «скорую» увезли?
— Сейчас начальство определится, — пожал плечами Невзоров, — а ты точно себя хорошо чувствуешь? Не уверен, что тебе разрешат управлять автобусом.
— А что со мной? — удивилась я такой постановке и едва не выплеснула кофе себе на платье. — Поплавала немного, только взбодрилась.
Решали вопрос почти два часа. Пока нашли на замену другой автобус, пока определились, что ни один участник олимпиады не пострадал, уже светать начало. Вместо меня за руль сел парень лет тридцати — ну ладно, не очень-то и хотелось дальше крутить баранку. Я собрала свои шмотки и со спокойной совестью устроилась в салоне, где благополучно уснула.
Разбудила меня Садия. Я ее изначально даже не узнала. В длинном больничном халате она села рядом и взяла меня за руку.
Хорошо я уснула, даже не заметила, когда автобусы продолжили движение.
— Как ты? — поинтересовалась я.
— Хорошо, — Садия обхватила меня за шею и крепко прижала к себе.
Ответила тем же.
— Я, наверное, трусиха, — призналась она шепотом, наклонившись ко мне, — кажется, я стала бояться ездить на автобусе.
— Это временно, — пообещала я, — пройдет неделя, другая, история забудется.
— Как я находилась под водой, а ты меня держала за руку и не бросила одну? — она отрицательно покачала головой. — Я через много лет этого не забуду и детям своим расскажу. Ты ведь не только меня спасла. Ты спасла моих детей, моих внуков. Целый род, который еще чуть-чуть — и мог оборваться.
— Даже если бы я ушла, ты бы осталась жива, — не согласилась я, — благодаря воздушному пузырю ты бы дождалась спасателей.
— Нет, не дождалась бы, — подумав, ответила Садия. — Если бы ты ушла, я бы не смогла так долго продержаться. Я бы давно сдалась. Ты придала мне уверенности. Без тебя я бы утонула.
И она снова бросилась мне на шею.
В Гомеле, на территории школы, где мы должны были разместиться, нас встретили два десятка врачей. Кто-то в мегафон объявил, чтобы все, кто оказался причастным к аварии, обязательно должны пройти медосмотр. Чтобы не прятались и их не пришлось разыскивать.
Долго бы их искали? У всех чемоданы и рюкзаки мокрые, а четверо, вместе с Садией, в больничных халатах. Приехали на олимпиаду, называется.
Хотела пройти мимо здания школы, куда потянулась основная масса, но нет — объявили в громкоговоритель:
— Бурундуковая Ева, Кишинёв, пройди на медосмотр.
И каким я боком к аварии? Я вообще в другом автобусе находилась. Садия попыталась потянуть меня за собой, но я отбрыкалась, сказав, что пойду займу нам две койки у окна.
Записала себя и Садию во вторую комнату и пошла располагаться.
Не успела сесть на кровать, как в комнату влетела девушка в белом халате и, сверившись с тетрадкой в руках, громко выкрикнула:
— Бурундуковая, немедленно к врачу!
— Ушла уже, — буркнула я, — за ней прибегали минут пять назад и увели.
Девушка обрадовалась, чиркнула что-то в тетрадке и убежала.
Минуты через три прибежала ещё одна — в этот раз явно участница олимпиады, но проявляющая нездоровую активность, как Шурочка из «Служебного романа».
— Сказано уже было, — ответила я, — нет в этой комнате Бурундуковой. В других ищите! — И, накрывшись простынёй, провалилась в сон.
Поспать мне, разумеется, как всегда, не дали. С трудом разлепив глаза, я обнаружила около своей койки сразу двух разгневанных женщин в белых халатах, и возвышались они надо мной, как Эверест над покойниками.
— Как фамилия? — спросила дородная дамочка, которая стояла справа и, вероятно, представляла собой начальство.
— Лебёдочкина, — ответила я и попыталась повернуться на другой бок, но правее от дамочки заметила унылую мордашку Садии.
— Я сказала, что ты Бурундуковая Ева, — проговорила она, едва не всхлипнув, — но тебя просто осмотрят, а вдруг ты поранилась?
Слова Садии потонули в разгневанном окрике:
— Нет, вы только гляньте на неё! Лебёдочкиной прикидывается. Значит так, Бурундуковая: или ты немедленно идёшь в процедурный кабинет, или я отстраняю тебя от участия в олимпиаде по состоянию здоровья. Ишь, чего удумала! Второго предупреждения не будет. У тебя пять минут на всё про всё. Спать она легла!
Они вдвоём развернулись и, задрав головы, покинули кабинет.
Садия была всё в том же больничном халате. Она присела на край кровати и шмыгнула носом.
— Пусть тебя проверят, — попросила она, — и пойдём в столовую. Уже всех позвали, а потом будет распределение.
Распределение. Ещё какое-то распределение.
— Может, наденешь что-то из моего? — спросила я. — А то бродишь, как по больнице.
— Из твоего? — Садия интенсивно помотала головой в разные стороны.
Ну да, у меня юбки и платья короткие, и штанишки к ним не предусмотрены, тем более она ни за что не наденет бикини.
А в процедурный придётся сходить, а то действительно отстранят. Мне-то до лампочки, но ведь обещала Пал Палычу привести хоть что-нибудь, а то мымра, не дай бог, загнётся без ванночек, и кто же будет обучать детей английскому языку?

----------

Глава 3

Глава 3
Перед процедурным кабинетом, к которому меня провела Садия, я растрепала волосы, чтобы они прикрыли ушки. Мало ли что врачам ещё придёт в голову, а серёжки снимать я не собиралась — это уж точно.
Зря волновалась. В кабинете сидела одна-единственная вполне миловидная девушка, которая взяла у меня кровь из пальца и отпустила на все четыре стороны.
И что это было? Они по одному, не самому адекватному анализу сделают вывод, что со мной всё в порядке?
— У тебя тоже только кровь из пальца взяли? — поинтересовалась я у Садии, которая дожидалась меня на скамейке перед процедурным.
— Да, — подтвердила она, — у всех взяли.
— Понятно, — кивнула я, хотя на самом деле мне ничего понятно не было. — Где столовая, знаешь?
— Через вестибюль все пошли, — ответила Садия и показала рукой направление.
На завтрак мы получили по тарелке манной каши, булочку и кисель. Не самый продуктивный завтрак для молодого растущего организма, но, судя по грязной посуде, многие и это не осилили.
Я же попросила добавки, и, спасибо, не отказали, так что с удовольствием «накатила» вторую порцию.
Садия дождалась, когда я допью кисель, и с удивлением спросила:
— И как в тебя столько влезает?
— Легко, — ответила я и, вытерев губы салфеткой, сказала: — Ну, идём на распределение.
Собственно, никакое это не распределение. Учитывая неприятность, которая произошла с участниками прошлым вечером, был объявлен отбой до двух часов дня. По желанию. Кто хотел повторить материал, могли с конспектами подняться на второй этаж и спокойно зубрить. Там же в распоряжении имелась библиотека. А после обеда все одновременно напишут контрольную, от которой должны были отбиться с утра.
— Я даже не знаю, что делать, — пожаловалась Садия, когда мы двинулись в класс, в котором я забронировала наши койки. — И спать хочу, и позаниматься нужно.
— Ложись спать, — посоветовала я, — а то будешь ходить как пьяная и плохо письменную работу напишешь. Это же не литературу сдавать, где нужно по важным датам пробежаться, чтобы освежить их в памяти.
— Наверное, ты права, — согласилась Садия и потянула за ручку дверь кабинета.
Вот всегда знала: если день не задался с утра, так и будет сыпать неприятностями, пока не проспишь его. Именно это и хотела сделать, но нет — разбудили врачихи, чтобы кровь из пальца взять, как будто это могло что-то решить.
На моей койке сидели две девчонки, забравшись на неё вместе с ногами, и листали журнальчик, уткнувшись в него физиономиями так, что их русые волосы наполовину прикрыли страницы. И рюкзака моего рядом не было.
Я остановилась напротив и, так как они продолжали пялиться на картинки, громко спросила:
— Алло, гараж, куда уселись? Марш на свои койки. И где мои вещи?
— БурундУковая, — они подняли головы, показав свои лица, и одна из них назвала меня по фамилии, но с ударением не на последний слог, а на букву «У». Вышло вполне оскорбительно, — в углу твоя койка, или забыла за прошедший год, где твоё место?
— Ещё и узкоглазую привела за собой, — презрительно добавила вторая, — а этой вообще в нашей комнате делать нечего. Все её подружки в четвёртой находятся.
Рожи у обеих были покрыты угрями, причём так сильно, что я поморщилась. Девочки пубертатного периода. Если бы на теле Бурундуковой я обнаружила нечто подобное, от секса меня бы не остановило ничего. Уж лучше пусть врачи возмущаются, что малолетка трахается в таком раннем возрасте, чем ходить вот с этим на лице. Хорошо хоть не все подвержены такой аномалии.
К какой республике принадлежали девчонки, стало ясно по их выговору. Так коверкать слова умудряются только бульбашки с огромным количеством цеканья.
Я оглянулась. На койке у самого входа был скручен матрас вместе с простынёй и подушкой, а рядом на панцирной сетке лежал рюкзак. Вещей Садии я вообще нигде не обнаружила, хотя она должна была развесить сушиться мокрые вещи. А то так и сгниют, и домой ей придётся добираться в больничном халате.
Не люблю я пинать девочек, к тому же беззащитных, а по сравнению со мной они такими и являлись. И если бы они оскорбили только меня, возможно, я бы просто прогнала их с коек, но они назвали Садию узкоглазой. Вот это меня и задело.
Я одним быстрым движением ухватила ближайшую ко мне «бульбашку» за ухо и сдернула её с койки, а второй влепила оплеуху. Не сильно, но так, чтобы ей не пришло в голову дать сдачи. Её голова дернулась в сторону, и взгляд сделался перепуганным. Вероятно, в прошлом году «Бурундуковая» так себя не вела.
— Да ты… — та, что слетела на пол, выдала непечатную фразу, сообщив, что она сейчас сделает с наглой безмозглой молдаванкой.
Не дошло.
Я перехватила её за волосы и, заставив выгнуть шею, прошипела едва слышно, так, чтобы остальные девчонки, находящиеся в комнате, слов не разобрали:
— Сука малолетняя, ещё одно слово — и я тебе язык твой поганый вырву с мясом. Эти две койки заняла я первой, и мы будем на них спать. Поняла?
А чтобы дошло быстрее, я сжала второй рукой ей шею двумя пальцами. По себе помнила: очень больно, если знать, куда давить.
Девчонка громко взвизгнула и попыталась освободиться, да кто ж ей даст.
— Ты поняла? — спросила я повторно, ослабляя хватку.
— Поняла, — прохрипела она.
Я, оттолкнув её, развернулась ко второй:
— Чего сидишь? Особого приглашения ждёшь?
Собственно я сама не поняла, откуда у меня столько злобы скопилось. В кабинете было восемь коек, и какая разница, на какой спать всего-то одну ночь? Просто наглость возмутила, да ещё остальные девчонки с ехидством глянули на меня. Вот и решила, что подобное нужно пресекать. А то совсем на шею сядут и ножки свесят.
За Бурундуковую стало обидно. Ведь, судя по всему, в прошлом году эти две стервы малолетние измывались над ней, а она и ответить не могла. Вот и пробило.
Вылетели обе в коридор и помчались, вероятно, жаловаться. Как же — приезжие местных бьют.
Я скатала их матрасы и кинула на свободные койки, а наши приволокла обратно, но только мы с Садией разместились, как явилась ещё одна бульбашка лет тридцати и тоже с угрями на лице.
Ну, это уже диагноз, если она не может найти себе в таком возрасте мужика.
А ведь полно знакомых у меня в прошлой жизни было из Белоруссии. И парни, и девушки — и не помнила я, чтобы они такими наглыми были.
— Бурундуковая! — рявкнула она так, что стёкла в рамах задребезжали. — К директору немедленно!
Отбой, называется, объявили.
— Слушай, — я махнула рукой, — я устала и спать хочу. А после обеда ещё экзамен будет. Потом поболтаем как-нибудь.
— Давай, вставай, — заявила она нагло, — тебе уже ничего писать не нужно. Тебя исключили из участников олимпиады.
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. И на каком основании? Только за то, что они пожаловались, и без всякого разбирательства? Бред какой-то.
Садия тоже подскочила на своей койке, но я её остановила:
— Спи, тебя это не касается, а я сейчас разрулю ситуацию. Не переживай.
Во второй раз надела платье, всунула ноги в туфли и двинулась за грозной «бульбашкой» по коридору.
В кабинет мы не прошли. Комната секретаря была раза в два больше, чем в двадцать восьмой школе в Кишинёве, поэтому здесь и разместилась группа поддержки белорусских девчонок. И они присутствовали — стояли, как мышки, в уголке.
Директриса в брючном костюме сидела в широком кресле и постукивала карандашом по подлокотнику. Ещё пара педагогов стояли у открытого окна, а за столом секретаря сидел старший лейтенант милиции. И не просто сидел, а буквально развалился на стуле и, нахмурив брови, рассматривал меня.
— Вот она, полюбуйтесь, — заявила моя сопровождающая, — не успела приехать — и, пожалуйста.
Что она вложила в слово «пожалуйста», я, разумеется, не поняла. Бред какой-то, не иначе.
Мент склонился над бумагой и прочитал по слогам:
— БурундУковая Ева, это ты? — он поднял на меня глаза.
— Бурундуковая, — поправила я его, — ударение на последний слог.
— Какая разница? — усмехнулся он. — Ты голову не морочь, давай рассказывай, при каких обстоятельствах ты проникла в дом к пенсионеру Петрову Михаилу Афанасьевичу и ограбила его.
— Чего? — я заржала. — Совсем охренели, что ли?

----------

Глава 4

Глава 4
Все дружно уставились на меня, но остановить смех я не смогла. Меня прямо разрывало от хохота. Ну а как иначе? Мы только что приехали, и нужно было быть полным идиотом, чтобы обвинить меня в ограблении какого-то Петрова или Сидорова. Хоть бы фамилию другую придумали.
Кто-то начал говорить, вроде как женским голосом, но я в тот момент смотрела на мента, а он тоже пару раз открыл рот, и меня совсем скрутило.
В детстве я так любила играть: выступает какой-нибудь политик с умной речью, а я звук на телевизоре убавлю и музычку включу. Иногда так совпадало, что мы с подружками по полу катались от смеха.
Вот и сейчас было очень похоже, что мент заговорил женским голосом, напомнив мне детство.
В приемную протиснулся еще один милиционер. Совсем молоденький мальчик, на лице у которого даже пушка не было, про бритье и говорить не стоило — невозможно лезвиями удалить волосы до такой степени. И погоны лейтенанта у него аж блестели: вероятно, только-только получил свое первое офицерское звание.
— Бурундуковая! — старлею удалось правильно произнести мою фамилию, причем сделал он это громко и мужским голосом.
Я выставила в его сторону ладонь, показывая, что сейчас приду в себя и мы сможем поговорить, если, конечно, у него будут адекватные вопросы.
Пощелкала ладошками по щекам и удалила пальчиком слезу, поползшую от смеха из правого глаза. Что любопытно: у Синицыной тоже из правого глаза в таких случаях капать начинало. Хотя, возможно, у всех людей правая сторона первой реагирует.
— Что смешного в моих словах? — прорычал старший лейтенант, потрясая мешочком из черной ткани у себя перед носом.
Именно вид этого мешочка и остановил мой смех.
— Что? — не обращая внимания на слова мента, я сделала шаг и протянула руку.
Мент оказался проворнее: он бросил мешочек в открытый ящик стола и задвинул его.
— Вижу, узнала, — довольно ухмыльнулся старший лейтенант и, снова усевшись на стул, сказал: — Ну так что, больше не смешно тебе?
Действительно, не смешно. За неделю меня второй раз обворовывают, и оба раза — менты. Так и привыкнуть можно.
— Тебя что, пчёлы покусали? — возмутилась я. — Отдал награды сюда быстро! Кидает он их. Внутри еще серьги коллекционные, не дай бог повредил — вовек не рассчитаешься. Даже внуки расплачиваться будут.
— Нет, вы только гляньте, как она разговаривает! — воскликнула «бульбашка», которая привела меня к директору, и еще пару голосов пробубнили нечто.
Да и сам старлей, словно недоумок, не расслышал моих последних слов и сделал идиотский по своей сути вывод:
— Значит, признаёшься в совершённом преступлении? Признательные показания давать будешь?
— Да ты совсем с катушек слетел! Я, Бурундуковая Ева Илларионовна, — Герой Советского Союза, и за то, что ты обворовал Героя Советского Союза, я на тебя заявление накатаю в суд. А вместе с золотыми серьгами это на хищение в особо крупных размерах потянет. Сам признательные показания давать будешь!
Под конец я уже хрипела. И припомнить не смогла, когда последний раз так орать приходилось, чтобы всех перекричать.
В приёмной наступила тишина. Все дружно переглядывались между собой, открыв рты, но молча. Зря. Мухи жужжали и запросто могли влететь.
— Кто Герой Советского Союза? — переспросил старший лейтенант, глядя на меня глазами жабы, которую переехал велосипедист.
— Я — Герой Советского Союза, — сказала я уже спокойно, учитывая тишину в приёмной, — а в этом мешочке находятся звезда Героя, орден Ленина и высший комсомольский значок — забыла, как его правильно называли, — которые мне лично Брежнев Леонид Ильич вручил в торжественной обстановке в Кремле.
На всякий случай озвучила фамилию, а то и эти могли начать задавать вопросы про генерального секретаря.
— А кроме того, — продолжила я нагнетать обстановку, — внутри находятся серьги из личной коллекции Виктории Петровны, подаренные лично супругой Леонида Ильича на званом обеде в мою честь.
Ну да, решила точно обозначить, кто серёжки подарил, а то имя-отчество незабвенной жены Брежнева могли и не знать. А так всё ясно и понятно. Только не добавила: «Жопа тебе, старлей».
— А документы имеются на награды? — промямлил мент, снова вставая на ноги.
— Разумеется, — с сарказмом ответила я, — в рюкзаке. Сейчас принесу.
— Подожди, — тормознул меня старший лейтенант и глянул за моё плечо, — Синицын, сходи во второй кабинет, посмотри в вещах Бурундуковой документы на награды. Сделаем всё по процедуре, как положено.
Я едва не подпрыгнула, когда старлей назвал мою прошлую фамилию. Лейтенант хоть и не был моим дальним родственником, узнала бы, но всё-таки однофамилец, что тоже приятно. Вот только что значит «посмотреть в вещах»? Совсем сбрендили?
— Куда⁈ — мгновенно взвилась я. — Что значит порыться в вещах у Героя Советского Союза? Охамел в корень? До генерального прокурора Москвы дойду, чтобы он лично принял участие в таком беспределе!
Старлей понял, что сморозил глупость. Может, он и не до конца верил, что девчонка на самом деле имела такие регалии, да и привыкли они к своей хоть и маленькой, но власти, но, а вдруг правда? Неприятностей будет выше крыши. Поэтому сразу стушевался и, не обращая внимания на моё, по сути, хамское поведение, спокойным голосом сказал:
— Вместе пойдём.
Он выбрался из-за стола, и мы проследовали в вестибюль, оставив начальство школы выяснять подробности самостоятельно.
Я уже вспомнила, как мешочек с наградами мог оказаться у девчонок. Ходила в уборную переодевать нижнее бельё и хоть немного ополоснуться. Награды лежали сверху, я их под матрас засунула, а потом благополучно забыла. Эти «бульбашки», когда занимали койку, их и обнаружили. В рюкзак при свидетелях не лазили, но пусть теперь докажут, что так и было. Наверняка заглянули внутрь и пальчики свои на наградах оставили, так что в воровстве запросто можно было обвинить. Койка чужая, стало быть, факт налицо. Вот только где они спрятали мешочек? Когда я их вышвырнула, у них его не было.
Документы нашлись в боковом кармашке, поэтому я их вручила старлею и просунула руку дальше в рюкзак, чтобы убедиться, что второй потайной карман, который сделала я лично, никто не опустошил.
— Проблемы закончились, товарищ старший лейтенант? — спросила я, когда он, моргая как сова, вернул мне удостоверение и прочие бумаги.
— Ошибочка вышла, — заявил он.
— Хороша ошибочка, — возмутилась я. — Признательные показания требовали. Отдавайте мой мешочек, гляну, что всё в целости и сохранности, и лягу спать. Устала я с вами.
Мы опять проследовали в приёмную, где старлей с порога тут же задал вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Что же вы, товарищи, вводите в заблуждение представителей советской милиции? Нехорошо получилось перед Героем Советского Союза. — Он обвёл всех присутствующих укоризненным взглядом и, достав из ящика мешочек, протянул мне, — вы уж не обижайтесь товарищ Герой советского Союза, служба.
Сказала бы я ему пару ласковых за такую службу. Но уж точно не при всех.
Я раскрыла мешочек и высыпала содержимое на стол. Осмотрела серьги и, аккуратно взяв орден Ленина за края, елейным голосом поинтересовалась:
— Товарищ старший лейтенант, отпечатки надо бы снять и закрыть дело о хищении по горячим следам. Как-никак, Героя Советского Союза попытались ограбить.
— Мы не воровали, — тут же заскулила одна из девчонок. — Мы под матрасом обнаружили и просто заглянули. И не присваивали, а сразу передали Елене Николаевне, сообщив, где нашли. Мы ведь не подумали, что это может принадлежать какому-либо участнику олимпиады. Решили, что это давно там лежит, а она вошла — девчонка указала подбородком на меня — и сразу с кулаками набросилась.
С кулаками на неё набросились. Вот учудила. Она хоть раз кулак поблизости от своего лица видела?
— Да, — поддакнула дамочка, которая грозилась моим исключением и, вероятнее всего, была той самой Еленой Николаевной, — всё так и было, — и поджала губы.
— А мне вы это зачем рассказываете? — я ухмыльнулась. — В уголовном розыске показания давать будете. И если бы я полезла с кулаками, у обеих глаза бы заплыли. Повезло им, что я девочек бить не привыкла.
Физиономия у директрисы вытянулась и стала похожа на председателя из фильма «Афоня», когда он с удивлением спрашивал главного героя: «И когда ты успеваешь и в фонтаны нырять, и на танцах драться?»
Речка, в которой мне пришлось искупаться, на фонтан не особо смахивала, да и класс, обставленный койками, на танцплощадку не тянул, но какая-то схожесть всё же присутствовала.
Разумеется, я не собиралась писать никаких жалоб, но вот постращать их на будущее захотелось. Могли бы изначально нормально разобраться, а то: «ты исключена, пенсионера Васечкина ограбила». А у меня и так денёк выдался не самый удачный.
— Но, товарищ Герой Советского Союза, вы же понимаете, что это чистой воды недоразумение? — вступилась за девчонок директриса. — Они ведь не присвоили ничего, а сразу обратились с найденными наградами к руководству школы.
Найденными. Вот так, за здорово живёшь, нашли на улице, а обвинить решили проезжую молдаванку.
Пока я несколько секунд размышляла, что бы ответить — всё-таки среди участников внезапно герой нарисовался, а они ко мне без цветов и без музыки, — двери в приёмную распахнулись, и появилось ещё одно действующее лицо в идеально отутюженной форме майора и с папкой красного цвета с золотым тиснением в пухлых руках. И само лицо было почти идеально круглой формы, как футбольный мячик, из-за чего фуражка на нём смотрелась совершенно нелепо. Ещё и рубашка натянулась на его пивном животике.
С подполковником Козыревым никакого сравнения.

----------

Глава 5

Глава 5
Лицо майора расплылось в улыбке при виде директора. Он даже не заметил, как оба присутствующих мента резко выпрямились; да и вообще мне показалось, что, кроме дамочки в костюме, он больше никого не увидел.
— Уважаемая Раиса Арнольдовна, очень рад, что я вас застал на вашем рабочем месте. У меня к вам возникло очень срочное дело.
Однако, увидев озабоченное лицо Раисы Арнольдовны, он оглянулся, заметил старшего лейтенанта, выкрутил голову на девяносто градусов и глянул на молоденького лейтенанта. Даже непонятно было, как он умудрился это сделать при помощи такой толстой шеи.
— А что тут у вас происходит? — спросил он, разворачивая голову на родное место.
— Да так, Максим Иванович, — проговорила Раиса Арнольдовна, — небольшое недоразумение.
— Небольшое? — фыркнула я. — Я бы так не сказала. Это очень даже большое недоразумение.
Майор снова выкрутил голову, но теперь на звук моего голоса, смерил меня с ног до головы, нахмурился и вновь вернул взгляд на директора.
— Я думаю, Раиса Арнольдовна, что вы в своем небольшом недоразумении обязательно разберетесь, но чуть позже. У меня к вам очень срочное и безотлагательное дело. Мне недавно позвонили из министерства МВД, — он перехватил папку правой рукой, а левую согнул в локте, указав на потолок указательным пальцем, — и сообщили просто невероятную новость. И на основании этого мне нужно срочно разыскать одну из участниц вашей олимпиады. А именно, — он раскрыл папку и, клюнув носом в нее, выговорил: — БурундУковую Еву Илларионовну.
И он ударение в фамилии не там проставил, или на белорусский манер она так звучала?
— Бурундуковая, — буркнула я, — ударение на последний слог.
Майор снова отреагировал на мой голос, резво вывернув голову.
— Это потом, — сказал он, не объясняя, что «потом». — Вы, Раиса Арнольдовна, посмотрите по своим спискам, где она сейчас находится, и пошлите кого-нибудь пригласить ее к вам.
Мертвая тишина, только пара жирных мух продолжали делать облёт помещения, громко жужжа.
— Не нужно никого никуда посылать, — устало произнесла Раиса Арнольдовна, вероятно, ожидая на свою голову новые неприятности, — это она и есть, Бурундуковая Ева. А что еще случилось?
Майор, мгновенно потеряв всякий интерес к директору школы, довольно-таки живо развернулся на своих коротких ногах в мою сторону и уточнил, вновь исковеркав фамилию:
— БурундУковая Ева Илларионовна?
— Бурундуковая, — снова поправила я его.
А то «потом». Что «потом»? Моя фамилия произносится: Бурундуковая.
— Бурундуковая, — наконец-то выговорил он правильно, — Ева Илларионовна?
— Я, — подтвердила я его догадку.
— Уважаемая Бурундуковая Ева Илларионовна, — проговорил он и принялся озираться в поисках лучшего места, — простите, передвиньтесь, пожалуйста, сюда, — попросил он, показывая на стену, на которой висело большое красное знамя, чтобы создать более торжественную обстановку.
— Стол отодвинь, — сказал майор лейтенанту, а сам шагнул к двери и, выглянув в коридор, подал кому-то знак.
В принципе, до меня стало доходить, что происходит. Донесли гайцы Бобруйска вести до столицы, и там сразу правильно отреагировали. В России медаль «За спасение на воде существовала, а вот как обстояло дело в СССР — была без понятия, но, вероятно, что-то имелось, и начальство решило быстро подсуетиться. Хотя и сомнительно было, что внезапно и скоренько решили вопрос с медалью без присутствия кого-то из президиума республики. Прикинула в уме, как будет смотреться весь 'иконостас», и едва сдержала улыбку. И это меньше чем за два месяца. К совершеннолетию такими темпами можно будет на ногах не устоять от тяжести.
Угадала. В приемную протиснулись ещё двое, один из которых был увешан двумя фотоаппаратами.
— Небольшое интервью и фото для нашей малотиражки и для центральной прессы, — объявил Максим Иванович и, встав рядом со мной на фоне знамени, снова раскрыл свою папку.
— Товарищ Бурундуковая Ева Илларионовна, — начал он торжественно, — позвольте мне от лица всего советского народа вручить вам… — он, глядя мне в глаза, принялся делать левой рукой дурацкие знаки фотографу, который, забыв про свои обязанности, стоял как статуя, — грамоту за спасение утопающих. За проявленное мужество и героизм.
Но не вручил, а выставил её между нами и развернулся лицом к фотографу, широко улыбаясь.
Защелкала несколько раз вспышка, и только после этого майор протянул мне грамоту, дождался, когда я ухвачусь за другой конец, а фотограф опять отщелкал несколько фотографий, после чего принялся аплодировать, призывая всех последовать его примеру.
Я, конечно, в тот момент, когда прыгала с моста за Садией, про награду не думала. Как-то не до того было, но сейчас даже неприятно стало. Всего-то грамота, могли бы и медалью наградить, если вспомнить, что я не только Садию вытащила, а ещё трёх мальчишек.
Да и на грамоту майор раскошелился только по одной причине: чтобы его физиономия оказалась не только на странице местной газеты, но и в центральной прессе покрасоваться.
Да ещё я с взлохмаченными волосами, без причёски и в дурацком платье, которое специально взяла с собой вместо пижамы. Даже переодеться не дали и у зеркала постоять.
— Вы торбочку свою в сторону отставьте, на стол положите, — внезапно сказал фотограф, — а то она весь вид портит.
— Ах ты ж! — спохватился сразу Максим Иванович, снимая фуражку и доставая из кармана платок. — Ну точно, она ведь в кадр попала. Придется всё переснять.
Он прошёлся платком по залысине и снова нахлобучил фуражку на голову.
— Ну давай, — сказал он, глянув на меня, — что ты в неё вцепилась? Что там у тебя? Не пропадёт здесь.
Ну да, не пропадёт. Тут за своими вещами глаз да глаз нужен. Не успела к врачам сходить, и уже стащили.
— У неё там награды, — подсказал старший лейтенант, — она ведь Герой Советского Союза.
— Кто Герой Советского Союза? — майор замер, и его большой лоб прорезала пара морщин.
— Бурундуковая, — кивнул старший лейтенант в мою сторону, — Ева Илларионовна.
Какая неувязочка. Фамилию героя назвали, а то, что она много раз герой, забыли сообщить.
Максим Иванович снова стянул фуражку и прошёлся платочком по лбу.
— И какие награды? — переспросил он, разглядывая мешочек.
— Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина, — с готовностью доложил старлей.
— А ну покажи, — тут же распорядился майор.
Я вздохнула и выложила на стол. И так понятно было, что теперь уж точно нужно будет переодеться в костюм, потому как на платье награды смотреться не будут.
— Однако, — Максим Иванович в третий раз стянул фуражку и твёрдо произнёс, — надеть немедленно и всё переснять. Полностью всё переснять. Ах ты, ёжки-матрёшки! Вот это дела!
Кто бы сомневался.

----------

Глава 6

Глава 6
Весть о том, что среди участников появился Герой Советского Союза, разнеслась быстрее, чем в муравейнике. Читала как-то, что едва один муравей находит нечто вкусненькое, как все сразу устремляются за добычей — как золотоискатели на Клондайке у Лондона.
И началось паломничество, так что поспать мне реально не дали. Я даже заказала у фотографа снимки, чтобы раздать с автографом на память. Обещал доставить на следующий день.
Товарищ майор Максим Иванович на фоне флага тоже поизгалялся в разных позах, когда увидел меня в костюме, с причёской, макияжем и при наградах. Сообщил, что и за спасение на воде обязательно будет медаль, но не сразу: пока согласуют в президиуме, пока доберётся…
Я к тому времени уже в Кишинёв вернуться успею, и потому точно не скоро. Я и серьги большие надела по такому случаю, и волосы за ушко убрала. В общем, при полном параде отработала. А в конце ещё и общую фотографию с преподавателями сделали, только пришлось для этого выйти на улицу, так как приёмная, хоть и была большой, всех не вместила. Ну как же, такое грандиозное событие!
Директор Раиса Арнольдовна отвела меня в сторону и тихо на ушко сказала:
— Вы ведь не будете портить репутацию школе тем самым незначительным недоразумением, которое возникло на пустом месте? В такой-то радостный день.
Да я и не собиралась, так и ответила, чем порадовала её, и попросила не «выкать» мне, а то старухой себя почувствовала.
Садия, узрев на мне награды, тоже выпучила глаза не меньше, чем майор, обняла, прижала к себе и разревелась, повторяя, что она была уверена: я её вытащу из злополучного автобуса, потому что я другая, каких ей встречать не приходилось никогда.
После почти восхитительного обеда столовую превратили в актовый зал, расставив кучу парт и стульев. Неожиданно для меня, кроме английского и французского языков, были те, кто приехал на олимпиаду продемонстрировать свои знания по немецкому. Оказалось, были в СССР школы, где его реально изучали.
Рассаживали нас по рядам, стараясь исключить всякое соприкосновение и списывание, но, как по мне, это было сделано глупо. Достаточно было посадить за одну парту двух человек с разными языками, а не устраивать «шахматную доску» с использованием лошади.
И тут возникла небольшая заминка, и, разумеется, с Бурундуковой. Она в прошлом году сдавала французский, и женщина, которая нас распределяла, зависла над моей анкетой.
— Владимир Анатольевич, — позвала она крепкого мужичка профессорского возраста.
Хотя я утрирую. Это только в голову приходит, что раз профессор, значит седой и старый (этот таким и был), но у меня был знакомый, который получил звание в тридцать три года.
— Вероятно, опечатка, Людмила Владиславовна, — изрёк он, даже не потрудившись узнать моё мнение, — конечно, французский. Отправляйте во вторую группу.
— В первую, — перебила я его, — исключительно в первую. Я участвую в олимпиаде с английским языком. В анкете всё правильно указано.
Чтобы Тории сделать ошибку? Она и так возмущалась, что пришлось из-за моей прихоти перелопатить кучу дополнительных текстов, вместо того чтобы пойти с мальчиком на свидание.
Профессор протёр очки, водрузил их снова на нос и переспросил:
— Правильно ли я вас понимаю, что в прошлом году вы участвовали в олимпиаде, представляя французскую группу, а в этом году решили продемонстрировать свои знания по английскому языку?
— Именно так, — подтвердила я.
— Но ведь в прошлом году у вас было выделено прекрасное французское произношение, и сейчас, спустя год и, разумеется, подтянув язык, вы могли нас удивить и претендовать на первое место, что, вероятнее всего, полностью исключено, если вы выберете другой язык. Вы не можете этого не осознавать и всё равно настаиваете? — он глянул на меня поверх очков.
Ага, первое место. Гарантированно я могла занять первое место, но только с конца, и точно удивить всю аудиторию.
— Настаиваю, — настойчиво повторила я, — буду участвовать с английским языком.
Раиса Арнольдовна, заметив около меня шевеление, тоже подключилась уговаривать, но, так как я проявляла упорство, утащила меня за локоток в сторону.
— Ева, что ты делаешь? Даже если будут какие-то огрехи по французскому, тебе всё равно обеспечено первое место, — и она многозначительно посмотрела на меня, — ты меня понимаешь?
Знала бы она, сколько слов у меня в запасе на французском языке, она бы так не думала.
— Простите, Раиса Арнольдовна, — твёрдо сказала я, — но не нужно меня уговаривать. Я последний год изучала английский и буду участвовать исключительно с ним.
— А в школе? Хочешь сказать, что в девятом классе в школе ты тоже сдавала английский?
Я кивнула.
— И как? Какую отметку тебе выставили?
— Пять баллов.
Она с удивлением глянула мне в глаза, моргнув два раза, и тоже кивнула.
— Ну, если так, то надежда всё равно остаётся. Постарайся, пожалуйста. Ты же понимаешь, очень нужно, чтобы ты выиграла олимпиаду.
Очень нужно. Если бы не звезда Героя, меня бы, наоборот, постарались утопить, а так — очень нужно. Ну а куда я денусь? Конечно, выиграю.
Я закончила сочинение первой и, в принципе, в этом не сомневалась. Всего через полтора часа из отведённых четырёх.
Раиса Арнольдовна и тут кинулась ко мне:
— Ева, Ева, ты куда? У тебя запас более двух часов. Сколько страниц ты написала?
— Все четыре.
— Четыре? Уже? Но всё равно, перечитай и убедись, что нет ошибок. У тебя вагон времени. Можно всё исправить.
— Да всё в порядке, — успокоила я её, — не переживайте. Я вычитала и не нашла ни одной помарки.
— И всё же, — сделала она ещё одну попытку, но я не согласилась.
Да, если честно, у меня глаза на кучу лезли, так хотелось спать. Поэтому сдала свои «художества» и отправилась в класс.

----------

Глава 7

Глава 7
— Я даже не знаю, что вам ответить, Изольда Валерьевна, — сказала Раиса Арнольдовна, когда в кабинете директора собралась вся экзаменационная комиссия. — Вы в этом уверены?
— Разумеется, — ответила пожилая женщина, возраст которой давно перевалил за шестьдесят лет. — У этой девочки восхитительный английский язык, но довоенного периода. А именно — британский. После того как американцы сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки, кажется, в 1951 году вышел указ Иосифа Виссарионовича о переосмыслении языков. Англия всё же считалась нашим союзником, а учить следовало язык врага, коим стали Соединенные Штаты. До 1962 года английский преподавался только в школах со специальным уклоном, но с 1962-го — повсеместно, однако именно американский, но никак не британский. Только второго февраля этого года вышло постановление о переходе на британский, но как это будет выглядеть, ещё не совсем ясно. Много вопросов. Я понимаю, что ситуация щекотливая: она Герой Советского Союза и совершила очередной подвиг, но… — она обвела всех присутствующих тяжёлым взглядом, — откуда у шестнадцатилетней девушки такие познания именно британского варианта языка? Я и сама могу справиться, выслушав её устный экзамен, но, мне кажется, стоит пригласить Элеонору Вайциг. Она всё-таки во время войны три года провела в Лондоне и много лет преподавала его в Институте иностранных языков в Москве.
— Да уж, — проговорила Раиса Арнольдовна, — задали вы нам задачку. И что делать в том случае, если Элеонора Робертовна подтвердит ваши опасения? Тут палка о двух концах. Вполне возможно, что девочка занималась английским у преподавателя, который обучал её именно британскому языку, а мы поднимем переполох. Вряд ли нас погладят по головке, если мы устроим бучу на ровном месте. Это Герой Советского Союза, как-никак.
— Согласна, — подтвердила Изольда Валерьевна, — поэтому я и предлагаю, чтобы её послушала Элеонора Робертовна. Тогда и решать этот вопрос. И вот после этого аккуратно сообщить. Очень аккуратно: мол, у нас возникла крайне трудная ситуация и требуется согласование руководства.
— Но вы же понимаете, что это может затянуться. И как тогда решать вопрос по итогам?
— Не знаю, — Изольда Валерьевна поджала губы, — не знаю. Это вам думать. Хотя у меня есть одна задумка.
— И какая? — Раиса Арнольдовна придвинулась ближе. — Что вы имеете в виду?
* * *
Я проспала почти два часа — вполне удачно, а проснулась под общий бубнеж. Повезло им, что выспалась и очнулась доброй и пушистой.
Единственная неприятность быть героем — это всеобщее внимание и масса бестолковых вопросов из разряда: «А откуда ты знала, что нужно поступить так, а не эдак?», хотя и без моих ответов всё очевидно.
Да ещё Садия подлила масла в огонь, с удовольствием рассказывая про последние секунды. Но наконец-то она была в своих красных «революционных» штанишках и разноцветном платье, а то чувствовала себя на больничной койке, видя рядом девчонку в сером халате.
Она старательно надувала щёки и пыталась удержать воздух. Все дружно ахали, охали и, в десятый раз развернувшись ко мне, спрашивали:
— Почему ты не уплыла? Ты ведь ничем не могла помочь и только зря погибла бы?
Необъяснимо для них, но вполне реально для меня. Вот только не рассказывать же им про Синицыну, а уж тем более — что я ждала, когда Садия ласты склеит.
А они, задав вопрос и дружно затаив дыхание, смотрели на мой рот, надеясь услышать что-то невероятное.
— Дура, наверное, — я, в очередной раз пожав плечами, выдала новый вердикт, — ведь знала, что утонем, но осталась. Просто не смогла её бросить одну.
И они, как по команде, начинали переглядываться, многозначительно кивать друг другу и повторять шёпотом: «Не смогла бросить».
Когда позвали на ужин, выяснилось, что трое мальчишек, которых я вытащила на поверхность, тоже не были обделены вниманием, причём каждый рассказал свою историю видения, и я превратилась едва ли не в кумира. Кто-то из них ляпнул, что ему показалось, будто глубина была метров двадцать, и я пару раз услышала совсем уж фантастическую историю.
— Ты правда можешь пятнадцать минут не дышать? — задали мне очередной вопрос, когда я доедала котлету.
Кивнула, прожевала и сказала:
— Запросто, только подготовиться нужно.
— А как ты готовишься? — тут же прозвучал новый вопрос.
— Да легко, — я улыбнулась, — набираю в ведро воду и засовываю туда голову.
У меня в тот момент и в мыслях не было, что пацаны после моих слов соберут все пустые вёдра, наполнят их, пойдут за школу тренироваться и один особо упёртый едва не захлебнётся.
Только когда скорая приехала, узнала про инцидент. Хорошо, мальчишки его вытащили и он не слишком нахлебался, однако голова кружилась и пробило на рвоту.
Успокоился народ только к десяти вечера, когда объявили отбой, и то не сразу. Раз пять было слышно, как преподаватели ходили и успокаивали особенно рьяных говорунов.
— Ты села в горящий бензовоз? — это были первые слова, которые я услышала, когда утром выбралась из туалета, где плескалась не менее получаса.
Плескалась — наверное, это слишком громко сказано, учитывая, что никакой посудины не было и приходилось лить на себя воду из небольшой кастрюли, позаимствованной в столовой. Залила весь предбанник туалета, но там имелся небольшой слив; стало быть, могли бы предусмотреть душ, хотя, вероятнее всего, это было сделано, чтобы вода уходила после уборки, к тому же и небольшой уклон имелся.
Я перевела укоризненный взгляд на Садию, но девчонка только глупо улыбнулась в ответ и радостно сказала:
— Я и про то, как ты меня учила автомат разбирать, рассказала, и про то, как ты с мачты прыгнула. И ещё… — и она принялась перечислять все мои достижения на слёте.
Ну, тут я сама виновата. Нужно было догадаться, что Садия может не утерпеть и выложить всё как на духу. Хорошо хоть про самолёт ей ничего не было известно, а то меня бы вконец прижали к стене. И про экстренное комсомольское собрание никто не заикнулся, что тоже порадовало. Может, не было такой, как Гольдман, среди участников или просто были шокированы новыми приключениями Бурундуковой.
Столовая во время завтрака не просто шумела. Гул стоял неимоверный, напоминая полёт двух десятков дронов над головой. Подробности передавались от одного столика к другому.
— Перестань рассказывать обо мне небылицы, — прошипела я, наклонившись к Садии, — а то скоро совсем мне прохода не будет.
— Почему небылицы? — удивилась она. — А я ещё про гранату хотела сообщить.
— Потому что в твоём изложении это именно так и выглядит. Кто ж в здравом уме поверит в такие события? Подумают, что это я враки раздуваю.
— Но ведь это правда, — попыталась протестовать Садия, но я развернула её лицо за подбородок и сделала страшные глаза.
Научилась делать такой взгляд, так что узбечка съёжилась, напомнив затравленный вид Люси.
— Забудь, — твёрдо сказала я, — хватит того, что ты уже наболтала.
— Но ведь это слава, — сделала она последнюю попытку, но, разглядев кулак, согласно закивала: — Ну ладно, больше не буду, раз ты не хочешь.
Меня перехватили на пути в класс — мечтала поваляться после завтрака.
Раиса Арнольдовна поманила пальцем и тихо сообщила:
— Иди на второй этаж. У тебя отдельно примут устный экзамен прямо сейчас. Ты готова?
Я решила, что она таки да договорилась с комиссией вытянуть меня на первое место любыми путями, и кивнула. А к чему мне готовиться? Просто вроде в десять утра должны были ещё какую-то письменную работу выполнить. Мы ещё завтракали, а столы уже принялись расставлять.
— Сейчас только без двадцати девять, — ответила Раиса Арнольдовна на мой вопрос, — тебя надолго не задержат. Так, парочку вопросов — и всё.
«Ну и ладно, — решила я, — привезу грамоту, и Пал Палыч будет доволен».
Вроде говорили, что экзаменаторов трое, но за двумя столами напротив классной доски сидели четыре человека, причём во главе восседала совсем древняя старушка, которую я видела впервые.
Мне, конечно, сесть не предложили, а, наоборот, показали, где я должна встать — в двух шагах от столов, не вертеться и отвечать громким, твёрдым голосом.
Любопытный поворот, но именно эта бабулька повела допрос, предложив рассказать мне о своей семье на английском языке. Пришлось придумывать на ходу, учитывая, что я почти ничего о семье Бурундуковых не знала.
Ей этого показалось недостаточно, и она попросила сделать краткое изложение о слёте.
Я рассказала крайне сжато, но судейская коллегия заявила, что этого крайне мало, и бабулька потребовала чуть ли не в приказном порядке рассказать о своём подвиге, за который меня удостоили такой высокой награды.
Мне показалось, что в её голосе прозвучало пренебрежение, и я отказалась, заявив, что подписала бумагу о неразглашении и отвечать на подобные вопросы не имею права, чем их явно огорошила.
Они минуты две или три молча переглядывались и, вероятно, ментально общались, после чего старушка спросила:
— Но разве то, что ты села в горящий бензовоз, о чём сообщалось в центральной прессе, является тайной за семью печатями?
О как! Уже разыскали или позвонили и им подсказали, где искать, но они проштудировали и решили выяснить подробности. Возможно, спасение сотни детей не показалось им столь уж серьёзным подвигом, за который следовало сделать из девчонки героя или зачем им это было нужно?
— Простите, — сказала я, — а как к вам можно обращаться?
Она явно удивилась моему вопросу, но представилась. Возможно, решила, что я её и так должна знать в лицо за выдающиеся заслуги, но нет, раньше мы точно не встречались, а обращаться «позвольте, женщина» я не привыкла.
— Элеонора Робертовна, — ну и имечко, у меня язык заплёлся, пока выговорила, ещё и на английском, — а какое отношение имеет бензовоз к моему награждению? Меня удостоил высокой награды сам Леонид Ильич Брежнев вовсе не за это. Но вот конкретно за что — и есть секретная информация.
Ага, съели.
Такого ответа они явно не ожидали. Попросили подождать в коридоре и о чём-то громко шушукались, но я, хоть и приложила ухо к двери, ничего не расслышала.
Позвали меня минут через пять, и Элеонора Робертовна задала последний вопрос: кто меня обучал английскому языку?
Вопрос с подвохом. Те, кто учились при Советском Союзе, путались не раз: в каких-то школах преподавали британский вариант, в каких-то — американский. Даже мой дядька с этим столкнулся, перейдя из одной школы в другую. Именно из-за английского языка он и вернулся обратно и два года добирался до школы через весь город.
Я изучала в своё время британский, и у меня дома были учебники ещё сороковых годов. Там транскрипция была нормальной по сравнению с 2000-ми годами. Да и переводы книг непонятно кто делал — так исковеркать!
Помнится, одна дамочка мне втирала, что не читает самиздат и всяких новомодных пейсателей, а выписывает на маркетплейсах зарубежные издания лучших авторов. Я её поздравила. Не стала разочаровывать, что именно на этих маркетплейсах втюхивают всякую дрянь с идиотскими переводами. Ну да, постсоветское пространство и так сожрёт, так что можно выдать безграмотному народу всё что угодно. Вот из-за таких читателей, как она, нас до сих пор безграмотными весь «цивилизованный» мир и считает.
Я читала в оригинале. Этого добра в интернете бесплатно и валом. Учила бы она в своё время иностранные языки — умнее была бы.
— Меня обучала соседка, — сказала я, — она преподаёт в университете Кишинёва. И дома я обучалась по учебникам Юдифь Ильиничны, сорок каких-то годов. — Я сделала обаятельную улыбку и добавила: — А с какой целью интересуетесь?
Хотела спросить, не желают ли подтянуть свои знания, но решила не дразнить лишний раз: всё-таки Элеонора Робертовна прекрасно разговаривала, и акцент у нас обеих был лондонским.
Даже любопытно стало, где она так хорошо его умудрилась изучить?

----------

Глава 8

Глава 8
Предложили пять вариантов, вплоть до одного «про что угодно», но я выбрала Лермонтова. Один из моих любимых героев — Печорин. Я могла бы так много о нём написать, но, к сожалению, приходилось уместиться в четыре страницы, поэтому сделала краткий обзор мелким почерком Синицыной, хотя у Бурундуковой он был гораздо приличнее.
Отвели три часа, но я управилась за час, чем опять удивила Раису Арнольдовну, которая изо всех сил переживала за меня.
После обеда ребятам дали свободное время, а устный опрос перенесли на завтра.
— В смысле «на завтра»? — переспросила я. — У меня поезд на Львов сегодня в 23:15.
— Какой поезд? — удивлённо переспросила Раиса Арнольдовна. — Завтра будут результаты, вручение грамот. Ты не можешь уехать.
— Могу, — безапелляционно заявила я. — Я всё написала, устное прошла, поэтому мне нужно собираться. Прошвырнусь по городу — и на вокзал.
Директриса уставилась на меня в какой-то растерянности.
— Грамоту, если буду удостоена такой чести, вы по почте отправите, адрес есть, а мне очень нужно. К тому же этот поезд ходит через день, и я не могу здесь задерживаться. Моя группа прибывает во Львов завтра к обеду. Мой поезд на час раньше, и я их там встречу. Если меня не окажется на вокзале, они будут волноваться, а я не хочу расстраивать нашего экскурсовода. Тем более мы ведь на одну ночь ехали. Разве не так?
— На две, — возразила Раиса Арнольдовна, — завтра оглашение результатов.
Я пожала плечами.
— Мне говорили: два дня и ночь. Может, и напутали, но я свою миссию выполнила, и мне очень нужно сесть на этот поезд. А до этого хочу глянуть, что там за бам, который бьёт каждые пятнадцать минут, и погулять по Лебединому пруду. Мне рассказывали, что там очень красиво.
Я действительно хотела взглянуть на знаменитые гомельские часы, которые до XXI века уже несколько раз реконструировали. Да и в краеведческий музей хотелось заглянуть. Когда я была в Гомеле в последний раз, он был закрыт, а там имелось много интересных исторических вещей. Знала из интернета, вот мы с Аланом и завернули после Минска. Больше тридцати лет разницы — конечно, мне было интересно. Да и на пейзажи Суходольского попялиться.
Озвучила только про музей.
— А мы думали, вам будет интересно сегодня на футбол пойти, — ляпнула Раиса Арнольдовна. — Чемпионат Белоруссии, и сегодня как раз играет гомельская команда с минчанами.
Это она так пошутила? У меня даже глаза распахнулись. Футбол какой-то третьей лиги, где игроки будут передвигаться ещё медленнее, чем эстонцы на прогулке.
— Особенно девочкам там будет интересно, — я рассмеялась, — нет уж, увольте. Футбол — это не моё.
— А я бы пошла, — сказала одна из двух белорусок, — у меня вся семья болеет за ДОК.
— Поздравляю, — я сделала вид, что хлопаю в ладоши, — только сомневаюсь, что желающих наберётся. Но мне это и не важно.
— А действительно, — сказала Садия, — давайте сходим в краеведческий музей. Там ведь много интересного.
Народ принялся предлагать разные варианты походов, и Раиса Арнольдовна совсем растерялась, хотя, как мне показалось, ей всеми силами хотелось задержать меня ещё на сутки. Вот только это никак не входило в мои планы. Да и бегать искать во Львове своих у меня не было никакого желания. И у деда Алана было не так уж много времени. А ещё с минуты на минуту должен был приехать фотограф и сделать кучу фотографий.
Жаль, что нельзя было выбрать, но он обещал сделать самую красивую, и пришлось довериться его вкусу.
Как ни странно, но на футбол загорелись пойти почти четверть участников, и среди них затесались с десяток девчонок. Я бы лучше на Элвиса Пресли сходила, пока он ещё живой, хотя он, конечно, уже вряд ли давал концерты и, насколько помнилось, загнулся где-то в середине августа, так что вероятнее всего в данный момент находился в какой-нибудь больнице.
Мне он нравился, его голос. Смотрела его записи и одно интервью, где он рассказывал, как в небе увидел лик Сталина, после чего его жизнь круто пошла в гору. Причём не просто увидел в какой-то день, а в годовщину смерти. Всё-таки есть в мире нечто необъяснимое. Во всяком случае, я Элвису верила, да и чего ему придумывать такое чудо? Рассказал бы, что ему лик Христа привиделся или Святой Богородицы, так нет же — именно отца народов. Он так и заявил журналистам: «Мы с ним два величайших кумира».
Вспомнила ещё одно происшествие в 1977 году. Война на Африканском Роге. То ли начнётся, то ли уже идёт вовсю. Рванули туда наши специалисты, и многие — навсегда, хотя, если задуматься, то наши воюют сейчас по всей Африке: и Ангола, и Конго, и Алжир, вот только корочек, что ребята там воевали, им не дождаться. Как сказал один депутат: «Вас там быть не могло, а стало быть, и не были».
Едва желающие отправились на футбол, как приехал фотограф. Не обманул — сделал великолепные фотографии. Та, где я была одна, вообще получилась шикарно: грудь в орденах, сбоку флаг. Жаль только, что чёрно-белые. Майор тоже получился как звезда экрана: улыбался, демонстрируя два золотых зуба. Когда он разговаривал, я их не заметила, а тут раскрыл рот на всю ширь.
На общей фотографии с трудом различались лица — слишком много народу, и снимок был сделан издалека. А вот мы с Садией получились неплохо: стояли напротив окна, улыбались. Вот только выглядело это так, будто я её навестила в больнице. Во всяком случае, халат девчонки, в который она закуталась до самых пят, на это конкретно намекал.
Целый час подписывала фотографии всем желающим, и в итоге мне осталось всего несколько штук.
Мы ещё минут десять постояли на школьном крыльце, Садия успела расплакаться, после чего я, закинув рюкзак на плечо, помахала всем рукой и двинулась к воротам школы.
Раиса Арнольдовна пыталась навьючить мне кого-нибудь в сопровождающие, но я открестилась. Я девочка взрослая, и со мной ничего не может произойти, потому как я всегда стараюсь избежать неприятностей.

----------

Глава 9

Глава 9
— А это кто?
Я услышала незнакомый голос и открыла глаза.
Новое действующее лицо появилось в чине старшего лейтенанта.
— Кусачев доставил, — ответил сержант, выскочив из-за стойки.
Старлей кинул на меня ещё один взгляд и двинулся через небольшой холл.
Я протёрла глаза и, усевшись на скамейке, крикнула:
— Ау, эй, калитку открой! Где ключи? — Я глянула мельком на круглые часы и, увидев, что стрелки показывают уже девять часов, продолжила громче: — Время — цигель, у меня поезд в одиннадцать, забыли там уже? Я должна была дать показания и ехать на вокзал. Вместо получаса прошло уже два часа, и никого. Ключи нашли?
Старший лейтенант остановился, медленно обернулся и сделал шаг в сторону клетки, в которой я сидела.
— А за что её Кусачев задержал? — спросил он у сержанта, не отводя от меня глаз.
— В парке драка была, много пострадавших. Он только её привёз и отправился в больницу брать показания у потерпевших.
— А больше задержанных нет? — поинтересовался старший лейтенант, оглянувшись на сержанта.
— Нет, остальные в больницу попали. Вроде как сотрясения есть, переломы. Мне Кусачев не сообщил, просто сказал, что массовая драка и много пострадавших.
— Так она единственная не пострадавшая, — хохотнул старший лейтенант.
— Я вообще посторонний человек. Я из Кишинёва, — попробовала я вставить свои две копейки.
— О, — обрадовался старлей, — так ты ещё и залётная, и, конечно, в драке не участвовала?
— Самую малость, — честно созналась я, — исключительно во имя справедливости. Терпеть не могу, когда несколько человек одного бьют.
— А-а-а, — протянул старший лейтенант, — защитница сирых и убогих. Ну, это ты пятнадцать суток себе уже заработала за хулиганство, а там ещё по существу пострадавших скажется.
— Какие пятнадцать суток, старлей? — возмутилась я. — Ты вообще не в курсе и разглагольствуешь. Мне сегодня в двадцать три пятнадцать нужно на поезд сесть.
— Так ты ещё и сбежать хочешь? — рассмеялся старший лейтенант. — Попытка побега знаешь как расценивается?
— Да ты совсем додик? — стала я закипать. — Вон мой рюкзак, достань из большого кармана сумочку и глянь на мои документы. Ты хоть знаешь, кто я?
— А мне до лампочки, — он пожал плечами. — У нас тут на прошлой неделе улицы подметал Наполеон. Так себя и называл. А месяца три назад Александр Македонский с веником бегал. Так что, если ты королева Франции, тебя никто не освободит от принудительных работ.
Стало понятно, что со старлеем разговаривать бесполезно, однако я всё равно предприняла последнюю попытку.
— Придурок, я Герой Советского Союза, и за то, что меня держали в клетке, завтра во всех газетах напишут. Обещаю. Открой немедленно, и, может, я буду более гуманной, и это тебе с рук сойдёт.
Старший лейтенант, уже собравшийся уходить, очень быстро развернулся на каблуках, и его лицо померкло.
— Да ты дрянь мелкая, за эти слова ты пять лет запросто схлопотать можешь.
— За то, что назвала тебя придурком? — я рассмеялась. — А как тебя ещё назвать? Живо достал мои документы. Я Бурундуковая.
— Да ты не уймёшься! — старлей обернулся к сержанту. — Гена, открой её и в допросную. Сейчас я с ней поговорю.
— Так нет ключей, — отозвался сержант. — Кусачев открыл камеру, а ключи, вероятно, в карман бросил. Тут вызов поступил, они сразу и поехали. А потом он сказал, что в больницу заедет. И до сих пор нет.
А я-то понадеялась: откроют дверку, и сама уйду. Не первый раз с ментами разбираться. Так нет же, Кусачев, зараза, сказал: через полчаса будет, и всё решим.
Ну вот точно: если день начинается криво, так и скользит по накатанной, и никак не исправить.
— Ну ладно, — согласился старлей, — я в кабинете подожду. Как приедут — меня вызвать. Лично с ней поболтаю.
И он исчез в коридоре. Хлопнула дверь, и снова наступила тишина.
Я уже собралась было обматерить сержанта, но в этот момент входная дверь распахнулась, и, меряя холл чуть ли не строевым шагом, появился знакомый майор. Фамилию я не помнила или она вообще не звучала в школе, но вот имя и отчество сразу пришли на ум.
— Максим Иванович, — окликнула я его, — вы очень вовремя, а то меня тут уже казнить собрались за помощь правоохранительным органам.
— Бурундуковая? Ева Илларионовна? — воскликнул он, узнав меня, и его глаза приняли форму трапеции. — А что вы здесь делаете? — спросил он, разглядывая словно в первый раз клетку, в которой я находилась.
— Так я и говорю. Решила помочь нашей родной милиции, и, как результат, сама загремела за решётку неизвестным образом. А у меня билеты на Львов в 23:15, и опаздывать я никак не могу.
Так оно и было. Лейтенант Кусачев привёз меня на дачу показаний после небольшого инцидента в парке и попросил подождать. Так как скамеек в холле не было, я попросила открыть камеру. Всё-таки два часа бродила по улицам Гомеля. Прикорнула внутри, а сержант захлопнул дверцу по какой-то своей прихоти. С одной стороны смешно, а с другой — я на поезд начинала активно опаздывать.
— Понимаю. Вы только не волнуйтесь, Ева Илларионовна, — пробасил майор, — я сейчас немедленно исправлю это досадное недоразумение.
Он развернулся к сержанту и спросил:
— Где акт задержания?
— Так нет акта, товарищ майор, — вытянулся сержант, — лейтенант Кусачев ещё не составил и никаких показаний не брал. Она сама попросилась в камеру из-за того, что сесть здесь негде.
— А кто её закрыл? — голос майора начал принимать повышенный тон.
— Я закрыл, товарищ майор, — признался сержант.
— Зачем?
— Так ведь не положено по инструкции, чтобы камера была открыта, когда в ней задержанный находится.
Майор тоже сообразил, что брать интервью у сержанта совершенно бесполезно, и, пожамкав губами, сказал:
— Открыть немедленно.
— Не могу, товарищ майор, — отозвался сержант, чем привёл майора в ярость.
— Что значит «не могу»? — заревел он. — Ты кому говоришь «не могу»?
— Товарищ майор, ключи у лейтенанта Кусачева остались. Как мне открыть?
— Перегрызть, — подсказала я.
— Кто дежурный? — спросил Максим Иванович.
— Старший лейтенант Губанов, — отчеканил сержант.
— И где он?
— Ушёл в кабинет.
— В кабинет он ушёл, — проговорил майор, сделал мне знак рукой, типа чтобы я не волновалась, и исчез в коридоре.
Двери в кабинет дежурного он, вероятно, до конца не прикрыл; во всяком случае, весь разговор был слышен в холле.
— Губанов, твою мать, ты кого задержал, хоть знаешь?
— Бурундуковая. Уроженка города Кишинёва.
— Бурундуковая, — повторил майор, — именно она, Бурундуковая. Герой Советского Союза. Орден Ленина. Вчера по новостям показывали по белорусскому телевидению трагедию под Бобруйском. Автобус упал в воду. Она с десятиметровой глубины вытащила четырёх участников олимпиады по иностранным языкам. Я лично грамоту вручил за мужество и проявленный героизм. Представлена к медали «За спасение на воде». Если она пойдёт прямо сейчас в ЦК ВЛКСМ и напишет жалобу, я тебя самолично расстреляю. Где твои мозги были, когда ты решил её арестовать?
Старший лейтенант Губанов нервно сглотнул. Я это, конечно, не видела, но характерный звук долетел до ушей.
— Товарищ майор, там вроде драка была с хулиганами, и она участвовала.
— И ты решил, что Герой Советского Союза идеально подходит для ареста? Губанов, я не буду ждать, когда она пожалуется. Я тебя прямо сейчас, прямо здесь, сам…
Что собрался сделать Максим Иванович, понятно не было, но старлею это явно не понравилось, и он громко заговорил:
— Товарищ майор, я сейчас немедленно принесу ей свои извинения от всего личного состава всей милиции. Разрешите выполнять?
— Стоять! — заревел майор. — Какие извинения? Чтобы после твоих извинений меня рядом с тобой расстреляли? Пошёл вон, идиот!
— Есть идти вон. Разрешите выполнять?
Я словно воочию увидела, как Губанов приложился правой рукой к фуражке.
— За мной, — скомандовал майор.
Меня пробило на улыбку. Создалось впечатление, что старлей дороги не знает, куда его послало вышестоящее начальство, и Максим Иванович решил лично показать.
— Товарищ Бурундуковая, — заявил майор, появляясь в холле, — вы только не волнуйтесь. Сейчас мы всё исправим, а чтобы потом вас не задерживать, вы, пожалуйста, сейчас дайте показания старшему лейтенанту Губанову о том, что произошло в парке, а как ключ разыщем, я вас лично доставлю на железнодорожный вокзал. Можете не сомневаться, вы не опоздаете.
Погуляла по Гомелю, называется. Краеведческий музей оказался закрытым, работал только до 16:00, и я пошла в парк разглядывать чёрных лебедей. Удачно получилось. Удалось даже покормить их с ладошки, вот только лебедь — не лошадь. Аккуратно с руки хлебушек не берёт. Так клюнул меня в ладонь, что она до сих пор болела. То ли голодный, то ли не научился это делать, не причиняя вреда.
А потом пошла бродить по аллеям парка. Я вообще люблю ходить по тихим уголкам, утопающим в зелени. На одной из отдалённых скамеечек в конце парка сидела парочка и целовалась. Причём конкретно так: прижимаясь друг к дружке и шныряя ручками где попало. У девчонки юбка так вообще задралась благодаря кавалеру, который старался проникнуть ей в трусики.
Я вздохнула и, отвернувшись, прошла мимо, но они на меня даже внимания не обратили.
Мне тут же вспомнился момент, когда я приставала к Каренину в столовке на слёте. Вот именно я, а не он, как все нормальные парни. Или у него девчонок до меня не было, и он не знал, как это делается?
Я прошла до конца дорожки, и так как дальше идти было некуда, а скамейку для отдыха здесь забыли установить, повернула обратно.
Именно в этот момент я услышала, как закричала девушка. Учитывая позу парочки, которую я застала, мне даже на ум пришло, что они совсем сбрендили и решили прямо на скамейке устроить рандеву, но когда она закричала повторно, поняла, что оргазмом здесь и не пахнет.
Но мало ли. В последний момент передумала, а парень уже на взводе — такое тоже случается, поэтому я шаг лишь слегка ускорила, но точно не для того, чтобы их разнимать. Это себе дороже. Они обычно тут же объединяются, а тебя ещё и полной дурой выставят.
Однако, когда я вывернула из-за деревьев, ситуация оказалась более драматичной. Двое подростков избивали парня, причём делали это и руками, и ногами, а третий держал девчонку и затыкал ей рот, чтобы не орала.
Вероятно, они проходили мимо и застали парочку в крайне пикантной позе, а посему решили: если она такая доступная, почему бы не воспользоваться? Скамеечка была спрятана от посторонних глаз, да и народу в парке было не очень, так что единственным свидетелем оказалась я.
Скинула рюкзак на землю и вежливо попросила мальчиков перестать драться и уж тем более не обижать девочку.
Старший лейтенант Губанов, который подтянул стол прямо к решётке и, согнувшись, записывал за мной показания, поднял голову и уточнил:
— А конкретно какие слова вы им сказали, не припомните?
Какие слова? Да я вообще не помнила, чтобы что-то им сказала. Это я так, к слову, для протокола.
— Слова? — переспросила я. — Так-то дословно не буду утверждать, но обратилась к ним: «Уважаемые комсомольцы».
— Уважаемые комсомольцы, — повторил за мной старший лейтенант, склонился над протоколом, но, вместо того чтобы писать, поднял голову и уставился на меня немигающим взглядом.
Он что, решил, что я ему вру, что ли?

----------

Глава 10

Глава 10
Лейтенант Кусачев успел вернуться вовремя: ещё минут сорок оставалось до отхода поезда. Привёз два заявления от потерпевших и трёх хулиганов.
Майор, увидев забинтованные головы и у двоих по пальцу в гипсе, нахмурился, но мне ничего не сказал. Ну а что? Они махались с парнем, а он яростно защищался, вот и надавал тумаков. Я вообще как очевидец происшествия проходила, какие ко мне претензии?
Вероятно, майор не очень-то и поверил, потому, таки да, лично доставил меня к вагону и проследил, чтобы я села в него, а потом ещё минут двадцать стоял и ждал, когда поезд тронется, словно опасаясь, что я передумаю, выйду и снова влезу в какую-нибудь историю. Да ещё проводнице нашептал, что у неё в вагоне едет несовершеннолетняя девочка, но уже Герой Советского Союза, которую нельзя обидеть, а наоборот глаз да глаз нужен.
Я и не собиралась выходить, зря он стоял до последнего. Но только когда поезд тронулся, майор облегчённо выдохнул и, сняв фуражку, принялся обтирать лоб платочком.
Я сама едва дождалась, когда вокзал поплывёт мимо окон и Максим Иванович исчезнет из поля зрения. Раздосадовал меня Гомель — и сам город, и люди в нём живущие.
Минуты не прошло, как в проходе появилась проводница с подстаканником в одной руке, в котором находился стакан с коричневой жидкостью, и толстой папкой в другой.
— Товарищ Герой Советского Союза, — произнесла она мягким бархатным голоском, привлекая к моей персоне всеобщее внимание, — вы чаю попейте, — и поставила стакан на столик передо мной.
Свет был притушен, многие спали, но даже из соседних купе народ стал заглядывать, заинтересовавшись словами проводницы, из тех, кто ещё бодрствовал. Сгладила, так сказать, мои поспешные выводы о жителях прекрасного города.
— Только мне? — спросила я.
— Товарищ милиционер попросил, — ответила она и, присев на сиденье напротив, попросила билет.
Затолкала мой билет в ячейку в папке и пожелала приятной поездки, напомнив, что смогу его забрать по прибытии.
Не забыть бы: меня в Кишинёве предупредили, что все билеты нужно будет обязательно сохранить для отчётности. Ну да, они казённые, и если что — вычтут с меня.
— Бельё? — спросила я.
— Подойдёте, я выдам.
А я уж подумала, что и бельё сама принесёт, но нет, пришлось прогуляться по вагону. Хотела и за чай заплатить, но проводница честно призналась, что товарищ майор уже рассчитался. Очень любезно было с его стороны.
Когда вернулась, кто-то уже стянул с третьей полки матрас и даже раскатал его на сидушке. Вот за что не люблю плацкарт: народу много, и практически нельзя уединиться. Юбка была короткой, и пришлось корячиться, стоя заправляя постель, а то в полумраке, разглядев мои ягодицы, и этой команде могло взбрести в голову, что на мне нет трусиков.
Наше купе полностью проснулось, или они ещё не успели оказаться в объятиях Морфея. Всё-таки я единственная, кто сел в Гомеле, но, пока я застилала постель, даже те, кто лежал на верхних полках, сползли вниз и внимательно наблюдали за моими действиями. Или им уже надоело спать за время путешествия, а тут какая-никакая развлекалочка.
Напротив, у окна, сидела женщина лет сорока с помятой после подушки причёской. Рядом — девушка лет девятнадцати, а возможно, немного старше. Был бы свет поярче, смогла бы точнее определить. Около девушки сидел парень лет тридцати с короткой стрижкой. Когда я появилась в купе, он лежал на верхней полке надо мной.
На боковой сидели двое военных лет пятидесяти. Один из них натянул китель, на котором была тройная планка, указывающая, что товарищ воевал и заслуженных наград у него немало. Подумала, что и мне такую следовало бы приобрести для повседневной носки.
Петлички у него были с крылышками, и принадлежал сей товарищ к ВВС, а вот китель второго висел на крючке — тоже с планками, но это неудивительно, если судить по возрасту, но относился он к артиллерии. И у обоих по одной большой звезде на погонах.
Лето, жарко, могли бы просто в рубашках передвигаться, но нет — при полном параде. Хотя мало ли куда их судьба направила: вполне возможно, что не в командировку, а на очередное место службы. Хотя почему в параде — всё равно не дотюкала. Разве в гражданке не удобнее?
Летун достал из рыжего дипломата пачку «Казбека», вынул одну папиросу и постучал гильзой по коробке. Дунул в неё и, прижав пальцами в двух местах, засунул в рот. Подумала, что закурит прямо в вагоне, глядя на его действия, но нет — поднялся и ушёл в сторону тамбура.
И почему запретили курить в поездах? Кому помешали курильщики? Борьба с никотином? Так перестали бы выпускать сигареты, но нет — прибыль прежде всего. Потом, конечно, наркоманов бы прибавилось, но в СССР ведь их не было. Во всяком случае, мне об этом уже пару раз реально намекнули.
Чай оказался ещё хуже, чем тот, который мне выдали в «магазине для героев». Даже не пробуя его на вкус, догадалась. Поднесла к носу, потянула и вернула на столик ближе к окну, а то стоял посредине, как неприкаянный.
Артиллерист поднялся и, показав на мою полку, спросил:
— Можно?
И вот что ему на своей не сиделось? Не очень-то жаждала общения в двенадцать часов ночи, да ещё под такой тусклый свет, от которого начинали болеть глаза. Думала сходить, переодеться и завалиться спать.
Немного непонятно, но мой организм в последнее время начал явно не высыпаться, хотя свои восемь часов отдыха получал по полной и даже с избытком.
Но вояка завис надо мной, упираясь в две верхние полки руками и, вероятно, ожидая положительного ответа, а потом наверняка и рассказов о героических приключениях Бурундуковой.
Представила себя на месте пассажиров и мысленно согласилась. Сама бы с удовольствием вместо сна послушала парочку неправдоподобных историй, да ещё и под коньячок.
Я пожала плечиками и кивнула. Хотела добавить словами, что, мол, не возражаю, но артиллерист разглядел мой кивок в полумраке и тут же приземлился рядом, возможно, оставляя место для своего товарища, чем заставил меня передвинуться ближе к окну.
Можно было и не застилать в таком случае постель.
Все молчали, переглядывались под стук колёс и бросали озабоченные взгляды на меня.
Кондиционера в поезде не было, и я решила, раз уж парень слез с полки и сидел напротив, открыть окно.
К сожалению, силёнок мне не хватило, как ни старалась, и на помощь пришёл летун, как раз вернувшийся после перекура и обдавший наше купе запахом табака.
Ему это тоже не сразу удалось: не меньше минуты упирался, пока оно наконец-то съехало вниз. В купе мгновенно ворвался свежий воздух смешанный с запахом прошмаленных шпал и громким перестуком колёс.
— Ну что, — сказал майор авиации, справившись с окном, — раз уж все проснулись окончательно, да и сколько можно спать, бока уже болят от постоянного лежания, может, поужинаем под нечто приятное?
Сколько можно лежать? Поезд Москва — Львов, они проехали всего-то ничего и уже устали. Махнули бы до Урала пару суток — вот когда без смартфона совсем беда. А сейчас только книжку толстую с собой таскать лишним грузом. И что интересно, можно было подумать, они ещё не ужинали, хотя запах перегара не чувствовался. И почему? Ждали, когда к ним подсядет Герой Советского Союза? Правильно сделали. И мне наконец-то выпала удача накатить советского коньячку. Да и на брежневскую зубровку была согласна. Хороший запашок стоял от неё в Кремле.
— А давайте, — тут же согласилась женщина, сидевшая напротив, и, глянув на меня, представилась: — Меня, кстати, Зинаидой кличут. Без всякого отчества. У нас тут всё по-свойски.
— Ева, — сказала я негромко, но так, чтобы все расслышали. К тому же в тот момент все посмотрели на меня.
— Редкое имя, — сказал артиллерист и тоже обозначился: — Я — Николай.
И он без отчества. Зинаида — ладно, но к товарищу майору обращаться просто «Коля» мне было бы явно неудобно. Другое дело — в образе Синицыной.
Понятно, что они тут едут давно, беседу провели не одну, вот только было сомнительно, что девчонка к ним тоже без отчества обращалась, или они пытались таким образом молодиться?
Чтобы не попасть впросак, сказала:
— Николай… — и выдержала паузу.
— Просто Николай, — сказал он, улыбнувшись, — для вас — без отчества.
Для меня, то есть для Героя Советского Союза, отчество не обязательно? Типа вот такое уважение у меня к ним.
— Моего товарища по службе зовут Анатолий, — взял на себя роль главного по купе артиллерист, — молодого человека зовут Маратом, а юную особу, студентку, между прочим, медицинского факультета — Катенькой.
И все с интересом посмотрели на меня. И что им ответить? Ученица 10 «Б» класса школы № 28 города Кишинёва? Пятнадцать лет? Так мне тогда никто не нальёт, а я уже настроилась. Решила промолчать. Вот выпьем — и расскажу, и кто я, и откуда, и как мы наркоторговцев в Алжире квасили почём зря.
Не дождавшись от меня краткого обзора автобиографии, Николай обернулся к своему сослуживцу — странным образом из другого рода войск, хотя о чём это я? Служат в каком-нибудь большом гарнизоне, где этих видов войск видимо-невидимо, а проживают по соседству. Вот и считают друг друга сослуживцами, или ещё проще: едут в одном направлении и вообще до поезда знать друг друга не знали, но так уж повезло, что полки соседними оказались. И оба — майоры. И как говорил попутчик Штирлица, генерал вермахта: «Мы оба едим из одной кормушки, раз у нас у обоих есть салями».
Он ещё про коньяк говорил и, возможно, про консервы, но это не точно.
— Ну что ты замер, Толик? Доставай из наших загашников водочку, колбаску. Подсуетись, — подсказал Николай оглядываясь.
Марат поднялся, потянул с полки пару бутылок с этикеткой «Буратино», пакет из-под сахара, в котором оказались яйца, и батон, напомнив мне многодетного капитана Мамочкина. Зинаида достала из-под стола тоже пару пакетов из-под сахара, тарелку и выложила на неё обжаренную курочку, которую принялась тут же разрывать прямо руками.
Пакеты из-под сахара заинтересовали меня только по одной причине. В шкафу у Бурундуковых на кухне целый пенал был завален ими, понять не могла зачем. Только сейчас догнало: с целлофановыми пакетами в стране была напряжёнка, вот народ и придумывал лайфхаки из всего, что под руку попадалось.
Студентка Катюша выложила на стол газету с сочниками. Я их ела не однажды, очень вкусные пироженки, но таких не встречала ни разу — раза в три больше обычного размера.
Вояки достали салями — вот почему-то сразу так и подумала, помидоры, огурцы и буханку серого хлеба. Сыпанули сбоку на газету соль. Открыли две прибалтийские консервы с рыбкой и принялись нарезать бутерброды.
Запах по вагону пошёл невероятный: смесь пота, креозота, который врывался через открытое окно, и самых разнообразных продуктов.
Пока Николай сервировал стол, Анатолий поставил с краю четыре рюмки, на которых было выгравировано одно слово: «Паша».
Захотелось спросить, почему «Паша» и почему на всех, а заодно поинтересоваться, кого решили обделить крепким напитком. Не меня ведь. Я как раз собиралась тяпнуть пару рюмок, тем более под такую славную закуску.
Николай взял в руки бутылку беленькой, на которой наискосок было написано: «Горилка». На русском языке, что особенно удивило. Сорвал за хлястик крышку, и по купе мгновенно распространился ещё один запах. Мать же вашу! Ну есть же хорошая водка, должна быть, коньячок.
До поездки на олимпиаду мне не был знаком этот запах. Я его только пару часов назад впервые и унюхала. Разило от трёх хулиганов за версту. Пришло на ум, что это нечто самопальное, смешанное со свинячим навозом, потому как считала, что подобная дрянь в магазинах не может продаваться и уж тем более советский человек не будет заливать её в рот, учитывая, что полно хорошей продукции. Ошиблась. Но ладно хулиганы, от майоров я такой подставы точно не ожидала, а ещё подумала, увидев салями, что коньячок тоже будет знатным.
Учитывая, что Марат поставил на стол два гранёных стакана и выудил бутылку вина, несложно было догадаться, что беленькую будут пить вояки и Зинаида, а стало быть, четвёртую рюмку приготовили для героя, то бишь для меня. Поэтому, унюхав запах, я поспешно перевернула одну рюмку вверх дном.
Николай озабоченно посмотрел на сие действие и спросил:
— А что так? Почему бы не расслабиться в хорошей интеллигентной компании после трудового рабочего дня? Мы сами только по рюмашке и собирались, чисто для аппетита.
Расслабиться? Это что он имел в виду?
Понадеялась, что ничего зазорного и слово означает именно то, что означает, а не приключения в придачу.
Хотела сказать, что крепкого не пью, но потом пришло в голову: а вдруг, если от водочки отказаться, то у них всё же коньячок найдётся?
— Беленькую не употребляю. Категорически.
— Понятно. Не настаиваю. Есть хорошее белое вино. Марат, подсуетись, — и Николай перевернул мою рюмку.
«Утренняя роса» — хорошее белое вино? Да это же кислятина, а я не пару часов назад оказалась в СССР в чужом теле, чтобы мне было совершенно всё равно, какое пойло заливать в горло, да ещё и без сгущёнки.
Я снова перевернула рюмку и, чтобы прекратить дальнейшие поползновения, сказала:
— Вы меня, конечно, извините, но в моём юном возрасте любой алкоголь вреден для здоровья, так что нет. Не употребляю.
— В юном возрасте? — переспросил Николай. — Простите мне мою бестактность, а что вы имеете в виду под юным возрастом? Мы ведь просто хотим чокнуться рюмками с Героем Советского Союза, раз уж удосужились оказаться с ним не просто в одном поезде, а в одном купе. К тому же с таким очаровательным героем.
А ведь он точно клинья подбивать начал ко мне, не обращая внимания на разницу в возрасте, и, вероятно, решил, что я уже совершеннолетняя и у него благодаря звёздочке майора имеются все шансы. Обормот.
— Мне пятнадцать, — ответила я.
Брови у Николая поднялись, опустились и снова поднялись, выдав мозговой штурм.
— Что пятнадцать? — спросил он, продолжая шевелить бровями в разные стороны.
— Лет, — сказала я и повторила, чтобы было более понятно: — Пятнадцать лет. Я тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, и шестнадцать исполнится только в августе.
Николай, так и не налив ни в одну рюмку ничего, сел на полку, и его брови окончательно встали вертикально.
— А что? — спросила я. — Выгляжу старше своего возраста? А мне, наоборот, говорят, что больше четырнадцати дать нельзя.
— А, — спохватился Николай, — ну тогда, конечно, не нужно ничего пить. Кроме «Буратино». Ты хоть покушай, а то когда ужинала — поди, давно.
Заботу проявил! А то я не заметила, какое у него по лицу пробежало разочарование.
Как раз не ужинала, так что бутерброды с колбаской и сочники — это с удовольствием. А вообще, на будущее нужно будет зайти в магазин и приобрести хорошую бутылку коньяка, вот для такого случая. Не всегда хочется употребить, но вот как сегодня накатило, так с удовольствием бы. Если бы.
Николай разлил в три рюмки горькую отраву, и они впятером чокнулись.
Зинаида же, ухмыльнувшись, сказала:
— По пашеньке за Героя Советского Союза! — и опрокинула содержимое в рот, даже не поморщившись.
— За героя! — подхватили остальные участники застолья.
Прикольно, «по пашеньке». Стало понятно, почему на рюмках имя Паша.
Девчонка, отправив в рот полстакана вина, скукожилась так, что даже у меня во рту кисло стало. И оно ей нужно?
Отставив стакан, она полезла в сумочку и выудила оттуда пачку тоненьких импортных сигарет, достала одну и, поднявшись, двинулась по проходу. Следом за ней устремился летун со своей пачкой «Казбека».
Понадеялась, что Катенька не будет с ним целоваться. После такой водки и папиросы майор точно будет дышать адской смесью.

----------

Глава 11

Глава 11
Вернулась Катенька взъерошенная и смущённая, но на край не села, чтобы быть в доступной близости к Анатолию, вдруг он захочет её за ручку подержать? Протиснулась мимо Марата поближе к Зинаиде, словно под защиту. Мол, когда мы наедине, то я могу допустить небольшие вольности, проявленные в мою сторону, но на людях — ни-ни.
Однако, учитывая, что сигаретку она с собой взяла, а спички нет, уходя, рассчитывала, что майор пойдёт следом. Не собиралась ведь ждать, когда появится среди ночи курильщик в тамбуре. Так и до утра недолго простоять.
Ну а что, у каждого свои тараканы в голове. Девочке нравится внимание со стороны военного товарища; хоть и разница в возрасте, но мимолётное увлечение без всяких последствий ещё никому не навредило.
Анатолий слегка поддел Николая, и последний тут же принялся разливать по рюмкам горилку, а Марат потянулся за бутылкой вина.
Выпили за знакомство, принялись закусывать. Анатолий нанизал на кончик ножа четвертушку помидора, прожевал её и сказал:
— Ну-с, милая девушка, не желаете нас заинтересовать рассказом о том, за что вас наградили столь высокой наградой? Истории о Героях Советского Союза всегда описаны невероятным образом писателями, и там имеется, разумеется, доля фантазии автора романа, но сами герои обычно правдиво и скромно описывают свои подвиги, и в этом есть своя прелесть. Не погрешу, если скажу, что никто из нашего купе не имел возможности видеть Героя Советского Союза в столь раннем возрасте. Такие герои, разумеется, были, но вот узнать, услышать именно мнение самого героя — не каждому выпадает такая удача, и очень надеюсь, что вы поделитесь с нами своей, не сомневаюсь, восхитительной историей.
Восхитительной историей. Поэт, блин. Слова он вроде бы правильные говорил, вот только была в них какая-то издёвка. Скорее всего, мнительной стала, и в каждом вопросе чувствовался подвох, но, возможно, обижен был майор на что-то. Хотя во время войны многое что случалось. Мог ещё оттуда затаить обиду. Сколько ему было в сорок первом? Хоть и выглядел моложаво, но запросто сегодня ему могло стукнуть больше пятидесяти. Волосы белесые, и, как говорится, седина в голову — бес в ребро.
У меня самой дед был 1925 года рождения и умер в двадцатом году двадцать первого века, а бабушка ещё была жива и вполне себе бойкая старушка. На тридцать пять лет моложе деда, да и нынешней меня всего-то на год старше. Пироги с котятами.
И никогда дед о войне не рассказывал. Никогда и никому, хотя отшагал до самого Берлина и даже участвовал в том самом бое — после победы.
Голос у Анатолия был мягким, и комплименты сыпал как из рога изобилия, так что Катюшу запросто мог пленить. А меня зачем дёргать?
— Моя история, можете поверить, самая обыкновенная и не заслуживает такого пристального внимания, — в тон ему ответила я, — и рассказчик я неважнецкий, но, может быть, для начала вы расскажете что-нибудь интересное из жизни авиации? Уверена, подобных историй у вас воз и маленькая тележка.
— Действительно, Анатолий, — поддержала меня Катенька, слегка захмелевшая от второй дозы «Утренней росы» и ставшая чуть более раскованной.
Действительно, я, возможно, и интересна, но узнать про своего воздыхателя ей гораздо любопытнее. А с другой стороны, рассказывать истории о войне — это значит признаться в своём реальном возрасте.
— В самом деле, ночь большая, — поддержал Катеньку Николай, — что ты так сразу на Еву? Пусть освоится в новой компании, а ты пока выдашь что-нибудь из своего. Рассказчик ты знатный, барышни всегда как на мёд слетаются на твои истории.
Анатолий бросил на сослуживца мимолётный взгляд, и, вероятно, молнии в нём сверкали, но мне этого было не видать в полумраке. Но так подставить друга перед новой зазнобой! Ай-яй-яй.
Катенька, вероятно, пропустила мимо ушей последнюю фразу Николая и радостно прощебетала:
— Расскажите, Анатолий, я очень хочу послушать из ваших уст что-нибудь героическое.
И второй раз назвала майора просто Анатолий — хоть и без отчества, но на «вы».
Чтобы стать женой генерала, нужно выйти замуж за лейтенанта да помотаться за ним по всей России-матушке или выскочить за моложавого майора и надеяться, что он достигнет каких-то высот. Но не факт. Он и на пенсию может уйти тем же майором. Максимум подполковника получит, если должность позволит. Увы.
— Ну, если вы настаиваете, Катенька, — Анатолий перевёл взгляд на студентку, — то тогда да. Я рискну поведать одну историю, но случилась она не со мной, а с одним очень хорошим знакомым.
Хорошо звучит: Катенька, Катюша. А вот Ева в уменьшительно-ласкательном обороте мне совершенно не нравилось. Ну что это такое: Евочка?
Пока они рассыпались в любезностях друг перед другом, я накидала на хлебушек ещё колбаски и запила сладкой водой, после чего протянула Николаю свой стакан с чаем и попросила выплеснуть — всё равно уже холодный и заодно глянуть, не остыл ли титан.
Оказался горячим, поэтому я сыпанула на дно стакана кофе и предложила Николаю ещё раз прогуляться и налить сверху кипяток, а заодно принести ещё один пустой стакан. Не совсем то, но точно лучше того, что мне намешивала Жанна в самолёте.
Накрыв готовый напиток тарелкой с курицей, я выдержала несколько минут и через ситечко перелила в чистый стакан.
Попробовала и, зажмурившись, улыбнулась. Получилось даже лучше, чем в московской кафешке африканская арабика. Не умели готовить в СССР кофе, да и дорого простому обывателю пить маленькую чашку за два рубля — это же почти три обеда в заводской столовке.
Мелькнула мысль устроиться в какой-нибудь ресторан на должность бариста. В хороший ресторан, в который по вечерам мажоры ходят. Имела бы успех, если, конечно, кофе хороший добывать где-то — арабику и без разных примесей.
Так задумалась, что пропустила начало истории, а прислушавшись, вдруг поняла, что я её знаю из Википедии и прочих исторических данных будущего, которые активно принялись рассекречивать в XXI веке. Майор изменил фамилии, место, но вряд ли могло быть два случая до такой степени похожих друг на друга, произошедших в начале войны.
Одно дело — читать нечто подобное в интернете, и совсем другое — слушать рассказ очевидца. А то, что майор принимал в этом деле самое непосредственное участие, мне, например, было совершенно ясно. Отсюда и некая враждебность осталась к таким, как я. Перепутали экипажи самолётов, и героя дали не тем. Я точно знала, что и остальных ждала награда: Ельцин, когда выяснились подробности, не оставил этот случай без внимания, но это было потом. А пока безымянный экипаж числился без вести пропавшим, и детям никакой компенсации за потерю кормильца не полагалось.
Нет, майор так глубоко не копнул, я единственная знала, что случилось тогда в небе. Он просто сообщил, что бывали случайные ошибки, а потом глянул на меня недобрым взглядом и поинтересовался:
— Расскажешь, какой случай у тебя был?
И задал вопрос совсем не по-доброму.
К тому времени они уже добили одну бутылку и принялись за вторую, поэтому я решила, что нет смысла связываться. Понимаю, злой, вероятно, и продвижение по службе не очень идёт, но какого чёрта подвергать сомнению чужие награды?
Хорошо, Николай утащил его в тамбур, а я, решив, что приключений достаточно, улеглась спать, мысленно пожелав Максиму Ивановичу беспокойной ночи. Обязательно было трещать проводнице про мою звезду? Тихо и мирно уснула бы под стук колёс.
А с другой стороны, история, рассказанная Анатолием, задела за живое. Значит, правдой оказалось то, что парней, выходивших из окружения, и сажали, а иногда пускали в расход. Вот только глупо в этом Сталина обвинять. Это мелкие чины НКВД творили беззаконие, желая выслужиться.
А мало таких в XXI веке?

----------

Глава 12

Глава 12
— Ева!
Я оторвала взгляд от карты Львова, которую разложила на скамейке, и оглянулась на крик. По проходу между двумя поездами в сторону перрона — ну и в мою, разумеется, — мчалась Люся.
Люся и без чемодана — это нонсенс. Да ещё и на плечах виднелись лямки рюкзака. Оценила мой лайфхак, а то таскалась со своим необъятным сундуком, напоминая барышню из женских романов. Но, честно признаться, я успела соскучиться по подружке. Даже было непривычно, что её рядом нет.
За спиной Люси я увидела ребят и девчонок, медленно выползающих из вагона. И Шимко, Тамару Афанасьевну, классного руководителя. Её я тоже была рада видеть. Уж получше англичанки с её неадекватными выходками. Да и опасно для здоровья ей во Львов приезжать: здесь вам не там.
Девчонки бродили в ультракоротких разноцветных платьишках, сарафанчиках и выглядели как новогодние игрушки на ёлках. Юбочки разлетались, открывая загорелые ягодицы. Мини-бикини! И что бы делала Ольга Павловна? Кричала и тыкала в них пальцами?
Да я сама забыла, что до Польши здесь рукой подать и импортные вещи привозил каждый пятый. Пришла мысль, что нужно найти фарцовщиков и обязательно затариться. У этих могло оказаться что-то более интересное.
Рядом с Тамарой Афанасьевной стояла Гольдман в короткой юбке и торчащими из-под неё двумя спичками. Ну ведь говорила не раз: надевай брюки, а то смотришься как дистрофик, да и питание поменять нужно. Не внемлет.
Я прибыла час назад, попрощалась с Катенькой и Зинаидой и, прогулявшись до киоска «Союзпечать», приобрела карту города, а заодно поглазела на трамвайчики-одноглазики, которые шныряли туда-сюда. Совсем древние, правда, и парочку ГДРовских «Готов» заметила, переделанных из австрийских. Старенькие, но в 2010 году видела такие на юге Италии — перекрашенные, ухоженные. Да и модернизированные, потому как они совершенно не соответствовали стандартам безопасности будущего.
Красивый город. Чем-то Выборг напомнил, да и от Питера имелось немало, несмотря на то, что основную часть своего существования он принадлежал разным государствам, которые, разумеется, наложили свой след на историю города.
За вояками прибыл автомобиль, и Николай предложил подбросить меня до конечной цели, но я ответила, что вокзал и есть то самое место. Сейчас встречу свою группу и отправимся разглядывать достопримечательности. Майор удивил меня вопросом: мол, а какие здесь достопримечательности? Смешно. Рассказала про Иоганна Пинзеля и его скульптуры для храмов Львова. Или в 77-м году они ещё не были признаны мировыми шедеврами?
Николай очень странно посмотрел на меня и забрался в «бобик».
Анатолий был смурной, у него явно трещала голова по всем швам; к тому же, не выспавшись, он, в отличие от своего сослуживца, выглядел постаревшим лет на пять. Пока мы с Николаем трындели, он стоял в стороне с Катенькой и что-то ей втирал. Она его явно не слушала, и по ней было видно, что никакого продолжения не жаждет. Проехали в поезде энное количество часов — может, и разрешила себя поцеловать в тамбуре под сигаретку и бокал вина, но на этом точка.
Когда исчез Марат, я и не заметила. Не прощаясь, скакнул с поезда и растворился в толпе.
Я выпила бочкового кваса, которым здесь же торговали прямо на площади, представила, как подобную бочку таскала молодёжь по Кишинёву и едва не прибила важного работника из ЦК ВЛКСМ в туалете, хихикнула про себя и отправилась обратно на перрон встречать друзей со слёта.
Люся налетела на меня, как самосвал, едва не сбив с ног. Обхватила за шею и чмокнула в губы. Во как разошлась! Уже не первый раз так встречает, а помнилось, когда я это сделала впервые, она зарделась и полдня смущённой ходила.
Я сдержанно поздоровалась с Тамарой Афанасьевной, которая с удивлением наблюдала, как я на радостях перечмокалась со всеми мальчиками, а с Виталиком так даже три раза.
Не совсем со всеми. Из сорока человек из поезда выбрались лишь пятнадцать, вместе с Тамарой Афанасьевной.
— А где остальной народ? — поинтересовалась я, оглядываясь.
— А всё, — сказал Виталик, — лето. Разъехались отдыхать кто куда.
— А твоя зазноба где? — спросила я, так как даже не мыслила, чтобы Инга отпустила его куда-то одного.
— Ей предложили должность пионервожатой на одну смену в «Артек», — похвастался Виталик достижениями своей подруги.
Надо же, шестнадцатилетней девчонке — и такая честь. Здорово. И вероятнее всего, благодаря победе на слёте. Странно, что Бурундуковой не предложили. Не то чтобы я рвалась, но в «Артеке» никогда не была, а туда съезжались гости из разных стран. Через десять лет даже Том Круз там побывал, когда делал турне по Советскому Союзу. Про разных королей и императоров вообще молчу. Они после церемониальной встречи с главой СССР все однозначно пёрли в Крым посмотреть, как там их дитятко, не бьют ли злобные пионеры. Ну и галстук на шару увести, который обязательно на линейке в торжественной обстановке под барабаны накинут на шею.
Видела один видосик с неграми. Фамилию не запомнила, но, давая интервью, этот чернокожий товарищ заявил, что у них тоже такие мероприятия проходят под бой тамтамов, и он, услышав наших барабанщиков, внезапно представил себя в джунглях. Какая ассоциация!
— Здравствуй, Ева, — поздоровалась в ответ Тамара Афанасьевна и тут же поинтересовалась: — Как олимпиада?
Я пожала плечами.
— Скорее да, чем нет.
— В смысле? — переспросила она.
— Я думаю, первое место. Есть у меня такое предположение.
— А вам не объявили? — ещё больше удивилась она.
— Сегодня устный сдают, а я вчера полностью отстрелялась. Мне ведь на поезд нужно было успеть. Но не переживайте, грамоту для родной школы я точно заработала.
— По французскому языку? — закинула она удочку, но я её разочаровала.
— По английскому, Тамара Афанасьевна. Исключительно по английскому. Вы уж извините, но французский язык мне совершенно разонравился.
Тамара Афанасьевна слегка поджала губы. Второй раз увидела эту мимику. На мгновение, но тут же взяла себя в руки и улыбнулась. Мне бы такую выдержку, чтобы через силу улыбаться, даже когда мне что-то абсолютно не нравится.
— Ладно, — сказала она, — вернёмся и узнаем, но только непонятно, как у тебя раньше приняли экзамен.
— Я попросила.
— Так, внимание, — обернулась Тамара Афанасьевна, — все следуем на центральную площадь. Там нас должен ждать автобус, который доставит в гостиницу. Все идём вместе и не считаем ворон.
Гостиница «Львов» была расположена почти в исторической части города, а на входе имелась металлическая табличка, в которой говорилось, что построена она была в 1965 году аж тремя архитекторами.
Учитывая небольшой участок, отведённый под гостиницу, могли и не лепить её такой огромной, лишая нормального паркинга. Только из-за этого мы с Аланом в ней решили не останавливаться. Всего восемь люксов, и все выходили на проезжую часть. Нормальный отдых под рёв двигателей автомобилей? Да ещё на ресепшене предупредили, что горячая вода не всегда есть и подаётся по графику.
При СССР такая неприятность отсутствовала: горячая вода имелась даже в номерах, в которые нас заселили. Вот только лучше бы её вовсе не было. Кондиционеры в номера не ставили, а трубы периодически нагревались. И окна на солнечную сторону.
Понятное дело, мы не собирались сидеть днём в гостинице, а являться только вечером, тем более, как выяснилось, в самой гостинице нас ждали только завтраки и ужины, а вот на обед будем ходить в обычную столовку. Не должен привыкать советский человек к излишествам.
В принципе, какие излишества? Нас как раз идеально разделило: восемь мальчиков и восемь девочек, вместе с Тамарой Афанасьевной. Восьмиместные номера нам и выделили, где из удобств была только горячая вода, а вот в уборную — по длинному коридору в самый конец. А душ — этажом ниже. Хорошо хоть раздевалку для душа этажом выше не предусмотрели.

----------

Глава 13

Глава 13
Почти напротив гостиницы располагался оперный театр, который декоративными барельефами очень походил на отель, хотя, вероятнее всего, это здание гостиницы строили таким образом, чтобы оно хоть как-то сочеталось с ним по своей композиции.
Сразу вспомнила Крушельницкую с интересным именем Саломея и её непревзойдённую «Мадам Баттерфляй».
Читала, как Пуччини впервые представил новую оперу, где выступили лучшие итальянские исполнители, и она с треском провалилась. А через несколько месяцев тот же Пуччини отдал главную роль Крушельницкой, и публика так аплодировала, что артистам пришлось много раз выходить на сцену.
Пуччини был так растроган, что после спектакля подарил Саломее свой портрет с надписью: «Величайшей и очаровательнейшей Мадам Баттерфляй». А это о многом говорит.
Видела в записи, как она выступала в Южной Америке. И что любопытно: отечественных видео не существовало, а вот чиновники Буэнос-Айреса сохранили и фильм, и голос певицы в роли Чио-Чио-сан.
Когда мы с Аланом посещали могилу его деда на Лычаковском кладбище, оказалось, что он был похоронен рядом с Крушельницкой и Иваном Франко.
До книг Франко у меня руки так и не дотянулись. Успела посмотреть экранизацию его лучшей повести с участием голливудских актёров и разочаровалась. Во-первых, название: не «Захар Беркут», а придумали же — «Взлетающий ястреб». Эдакий боевичок типа «Чингачгука» на фоне Карпат. Почему книга называется «Захар Беркут», для меня тоже осталось загадкой, как и для многих зрителей, учитывая, что главные герои — Максим и его несравненная по красоте Мирослава.
Нисколько не сомневалась, что в книге девушка была описана именно красавицей, но тут подобрали… прости Господи. Вероятно, специально выискивали, да и играла она, на мой взгляд, как бревно: дерево, около которого они однажды стояли, смотрелось гораздо лучше.
Но я Ивана Франко уважала не за его рассказы, которых было на самом деле несколько тысяч, а за его ум и полиглотство. Он знал почти пять десятков языков — даже вдуматься в это число невозможно. Неудивительно, что его именем назвали национальный университет Львова.
Не успели мы расположиться в номере, как Тамара Афанасьевна принялась торопить.
Обед в столовой для нас — с часу до двух, а туда ещё добраться было нужно, поэтому я не стала переодеваться, хотя с удовольствием бы сбегала в душевую.
Мы пересекли сквер и прошли мимо памятника Ленину. В 90-х его снесли, как и танк с пьедестала, экипаж которого спас оперный театр в 1944 году, по предложению первого президента Украины. Как он заявил: «Не толерантно».
Удивительно, что до Крыма его ручки не дотянулись: во всяком случае, памятники Ленину все остались на своих местах. А с другой стороны, Крым вообще не был никому нужен до 2014 года. Когда я ездила на Тарханкут, реально удивлялась его бедности. Из десяти автомобилей, бегающих по западной части полуострова, девять принадлежали советскому автопрому.
В оперный театр мне попасть было не суждено. Его уже начали обносить деревянным забором и даже повесили табличку, что до 1984 года театр имени Ивана Франко закрыт на реставрацию.
Два удивления сразу поймала. Первое — не знала, что имя оперной дивы дали ему гораздо позже; второе — почему театр отстроили за три года, а на реставрацию требовалось целых семь лет? Никто никуда не торопился или собирались отмывать честно заработанные деньги? Целых семь лет — да что там можно было реконструировать такое продолжительное время?
Всплыло в памяти, что на декор Большого театра ушло порядка четырех килограммов золота. А вот на Львовский оперный — более чем в два раза больше. Деньги которые потратили на реставрацию в эквиваленте на 2020 год вообще была астрономической. Наверняка на них можно было на Марсе целый город построить. Выходит, многие представители власти уже начинали потихоньку растаскивать золото партии, которое к концу восьмидесятых внезапно исчезло вместе с закромами Родины.
Мы углубились по улице вдоль пятиэтажек с маленькими полукруглыми балкончиками, на которых и одному человеку было сложно развернуться. Фасад здания смотрелся красиво, тут ничего не скажешь, но вот жильцы, по моему мнению, вряд ли оценили советский хай-тек.
И учитывая, что мы двигались по улице, опять-таки названной в честь Ивана Франко, можно было смело сказать, что в конце семидесятых он стоял на самом высоком пьедестале.
Столовая оказалась сосисочной. Я, по правде сказать, люблю сосиски, но уж точно не в таком количестве. Они плавали даже в супе. На второе на выбор: сосиски с макаронами, сосиски с пюре и сосиски с капустой. Причем с капустой — это «сосиски по-польски», а с картошкой — «по-померански». С макаронами никакого оригинального названия не придумали.
Намекнула на раздаче, что их следует называть «сосиски по-итальянски», а то непорядок.
Весь персонал уставился на меня с подозрением. Не сразу и дошло, что Польша вроде как в 77-м году была союзником, Померания принадлежала ГДР, а там тоже наши окопались, а вот итальяшки — гады заморские, буржуины проклятые. Во время войны прислуживали немцам, а сейчас входили в блок НАТО, и называть советское блюдо именем врага — не комильфо.
В стакане с компотом тоже что-то плавало полукруглое, и я решила, что в столовке совсем сбрендили и даже сладкий напиток решили сфарганить из сосисок. Едва скандалить не начала, но оказалось — сухофрукты.
— Ну как, все наелись? — поинтересовалась Тамара Афанасьевна.
— Хорошо хоть завтраки и ужины в другом месте, — отозвалась я, — а то через два дня сосиски из нас обратно полезут.
— Ну вот и хорошо, — ответила она, словно я похвалила столовку, — сегодня у нас свободное время, и мы можем просто походить по городу.
Меня это вполне устраивало. Бродить толпой я не собиралась, а наоборот, мне нужно было прогуляться до центрального универмага, ну и глянуть на дом, где проживал дед Алана. Пока проживал. Ещё два дня.

----------

Глава 14

Глава 14
Наша команда разделилась. С Тамарой Афанасьевной осталось всего шестеро, а остальные двинулись за мной в гостиницу.
Классная предупредила, что, если мы куда отвлечёмся, то не должны забывать: ужин в семь часов.
Как ребята и девчонки хотели отдохнуть в душных комнатах, я не представляла. Я же пошла лишь по одной причине — принять душ. Если обед не стоило пропускать, то вот гуляние по жаре, когда ты и так мокрая от пота, меня не прельстило. Плюс я хотела пройтись до дома, где проживал в это время дед Алана, и поинтересоваться его здоровьем. А то, может, он скончался от старости — всё-таки на сегодняшний день ему было за пятьдесят. Не совсем тот возраст, когда умирают ни с того ни с сего, но, как сказал Воланд: «Человек смертен, и плохо то, что он внезапно смертен», — вот я и переживала, что с ним произошёл несчастный случай.
В душевой меня ждало ещё одно разочарование: из горячего крана вода едва цедилась. Помыться — одно дело, но я хотела постираться, а для начала замочить свои вещи в тазике. Но не в холодной же воде!
Порадовала дежурная по этажу, сообщив, что при гостинице имеется прачечная и химчистка. Только вход с улицы. Ну это понятно: сколько проживающих клиентов могут обратиться по сравнению с населением города?
Выстояла небольшую очередь и, получив наволочку с биркой, закидала туда все грязные вещи, которые успели скопиться.
Сориентировалась по карте и на третьем номере трамвайчика доехала до нужной улицы.
Она осталась почти без изменений, в отличие от центра города, в котором выросли высотки. Небольшие двух- и трёхэтажные дома на два подъезда, построенные ещё при царе Горохе, простоят ещё как минимум тридцать лет — до того момента, когда та, другая я, приедет сюда с Аланом.
Даже цвет дома не изменился, только краска поновее была — яркий яичный цвет.
В доме напротив, на первом этаже, располагался зоомагазин, и через широкую витрину были видны клетки с волнистыми попугайчиками. Я остановилась, разглядывая птичек, и вдруг вспомнила, что мне это напомнило.
Профессора Плейшнера, когда он шёл на проваленную явку в Швейцарии. Узкая улочка, волнистые попугайчики и цветок кактуса на подоконнике. Или не кактуса, но точно горшок с цветком.
Квартира деда располагалась на втором этаже и тоже слева от подъезда, поэтому я машинально кинула взгляд вверх и невольно вздрогнула.
На подоконнике в нужном мне окне сидел парень кавказской внешности с длинным крючковатым носом в красной кричащей рубашке и курил. А рядом с ним стоял горшок, из которого тянулись широкие стебли. Не кактус, но точно какой-то цветок.
Нет, это был не дед Алана, и даже никакого сходства не имел. Сходство скорее было с фильмом «Семнадцать мгновений весны», хотя во Львове, я точно знала, съёмки не велись.
На ум даже пришла фраза из фильма: «Разведчик успел выставить цветок на подоконник, означающий провал конспиративной квартиры».
Наши взгляды встретились в этот момент, и я машинально улыбнулась.
Разумеется, здесь не было никакой конспиративной квартиры, и мне не нужно было знать ни пароля, ни отзыва, но кое-что удручало.
Алан рассказал мне, что деда долгое время считали погибшим, и каким образом он оказался в Советском Союзе, узнали только в начале XXI века. В 1944 году он в числе добровольцев из Австралии отправился на Вторую мировую. Закончил войну в Польше, а так как был неплохим строителем, ему предложили остаться во Львове и помочь восстановить город.
То, что у него в 1945 году в Австралии родился сын, он, разумеется, не знал, как не знал и того, что в 1971 году у него родилась внучка — будущая мама моего Алана.
Жена очень долго разыскивала своего мужа по разным каналам, обращалась через телевидение, но так и не дожила до того момента, когда однажды в дом постучался почтальон и принёс долгожданное известие. Алан и поехал.
Парень слез с подоконника и, глянув вниз, бросил окурок на небольшой газон перед домом. Даже не затушив его.
Ну, раз дома кто-то есть, я шагнула к подъезду и потянула на себя тяжёлую дверь.
Он, конечно, видел, как я улыбнулась, после чего направилась к дому, поэтому я даже не удивилась, увидев его на пороге квартиры. К его красной рубашке добавились серые брюки и тапочки на босу ногу. И, разглядев его с близкого расстояния, поняла, что к кавказцам он не имеет никакого отношения. Усы создавали такой образ.
Что он себе надумал, мне было совершенно неинтересно. Я остановилась на предпоследней ступеньке и поздоровалась:
— Доброго дня. Меня зовут Ева, и я разыскиваю человека, который, возможно, здесь проживает. Его имя Алан, фамилия Фергюс. Ему пятьдесят три года, и он уроженец Австралии.
Парень не представился и не удивился моему вопросу. Несколько секунд смотрел мне в глаза и задал совершенно глупый вопрос:
— И ты за этим поднялась на второй этаж?
А за кого он меня принял? Решил, что обаял меня ловким броском окурка?
— Разумеется, — сказала я, — увидела тебя на подоконнике и обрадовалась, что не зря отшагала полгорода.
Раз он ко мне на «ты», то и я не стала крутить вежливость.
— Как ты его назвала? — спросил он.
— Алан Фергюс.
Алан говорил, что его назвали в честь деда, погибшего на полях сражений. Я ему как-то заметила, что на самом деле выходит, он приходится прадедом, но Алан только отмахнулся, заявив, что у них нет такого понятия и все предки являются дедами.
— Первый раз слышу, — ответил парень, продолжая меня разглядывать, — а зачем он тебе?
— Пришла передать привет от тёти Присциллы, — сказала я и про себя ухмыльнулась.
Мои слова дотошный товарищ из КГБ принял бы точно за пароль. Так что нужно было сказать не так, а нечто вроде: «Тётя Присцилла велела кланяться». Хотя и «привет» от экзотического имени тоже сошёл.
— От кого привет?
Увы, за отзыв к паролю этот ответ явно не подходил.
— От его жены, Присциллы, — уточнила я и, так как в глазах парня продолжало стоять непонимание, добавила: — Тётя Присцилла из Австралии. — Подумав пару секунд и решив, что у моего собеседника с географией плохо, уточнила: — Где много диких кенгуру.
Странный попался парень. Просто стоял и пялился на меня молча и удивлённо.
— Так проживает здесь такая личность или нет? — спросила я повторно, заметив, что ответа могу и не дождаться.
— Нет, — тут же очнувшись, ответил он, — впервые слышу. Да ещё и из Австралии.
Я поскребла кончик носа, тоже с немалым удивлением. Даже через тридцать лет тётка, которую мы с Аланом застали в этой квартире, его помнила и фотки показывала, а этот пацан не в курсе.
— А кто ещё проживает в квартире? — задала я ещё один вопрос. — Может, они знают?
— Никто больше здесь не живёт, — ответил он и внезапно заторопился: — Если у тебя всё, то мне пора, я и так опаздываю, — и, не прощаясь, захлопнул дверь.
В принципе, он и не поздоровался, чему удивляться?
Я размышляла не меньше минуты над странной ситуацией, после чего позвонила в соседнюю дверь. Немаленькая жилплощадь должна была быть в доме, у которого на этаже всего две квартиры. Это примерно как объединить Бурундуковых и Слободкиных вместе: около восьмидесяти квадратных метров и кухня больше курятника.
К сожалению, в соседней квартире никого не оказалось, во всяком случае, никто не ответил, и мне пришлось убраться восвояси.
Я вышла из прохладного подъезда на улицу и зажмурилась от яркого солнца. Перешла через дорогу и кинула быстрый взгляд на окно.
Оно оказалось закрыто и даже занавешено плотной шторой. И горшок с цветком отсутствовал. Прямо шпионский детектив какой-то. Разведчик вдруг понял, что явка провалена.
Меня пробило на смешок. Конечно, глупости. Просто, закрывая окно, он убрал горшок, чтобы не мешал, а окна занавесил потому, что из дома напротив могут разглядеть, чем он занимается, а у него дома может быть девушка.
Я представила перед глазами карту, вспомнила, в какой стороне находится центральный универмаг, и медленно зашагала по улице. Навстречу, переваливаясь на булыжниках, прополз «Запорожец». Проехал, звеня, трамвай.
Я остановилась на перекрёстке, глянула влево, вправо и, убедившись, что успеваю пройти до того, как подъедут автомобили, перешла на другую сторону. И машинально оглянулась. Бывает такое чувство, будто кто-то сверлит тебе затылок взглядом.
Людей было немного, и я успела рассмотреть всех: и пожилую пару, которая не торопясь двигалась следом; женщину с коляской, общающуюся со своей подругой; детвору, облепившую морозильную камеру вместе с продавцом мороженого; парня в соломенной шляпе, разглядывающего птичек через стекло, точно так же, как это делала я совсем недавно; и ещё с десяток прохожих, спешащих по своим делам.
Я прошла ещё один квартал, но от чувства, что за мной кто-то следит, не отделалась, хотя несколько раз оглядывалась. Здесь народу было гораздо больше, и рассмотреть всех было невозможно, поэтому, чтобы отделаться от назойливого взгляда, я нырнула под арку пятиэтажного здания и оказалась в проходном дворе.
Первую мысль, пройти насквозь и оказаться на другой улице — я отбросила.
Обошла детский дворик с песочницей и разноцветным домиком с проёмами для окон и вошла в подъезд. Быстро поднялась на второй этаж и замерла сбоку от окна, глядя на арку.
Простояв минут десять, я решила, что у меня началась паранойя, и уже собралась было пойти своей дорогой, когда из-под арки вышел человек. Он пересёк наполовину детскую площадку и присел за детским домиком на бортик песочницы, скрывшись из глаз.
На голове была кепка с длинным козырьком, лицо наполовину прикрывали очки с тёмными линзами. Серая рубашка, чёрные брюки и туфли. Двигался незнакомец уверенно и спрятался так, чтобы видеть через проёмы домика именно тот подъезд, куда я вошла.
За мной следит КГБ? Да бред какой-то, я бы уже давно почувствовала затылком посторонний взгляд. Да и зачем им это надо?
И взгляд проявился лишь тогда, когда я покинула подъезд, где должен был проживать старший Алан.

----------

Глава 15

Глава 15
Юноша со взором горящим.
Учитывая, что я его не видела со второго этажа, поднялась на пятый. Он курил в кулачок, выпуская дым в землю и одной рукой разгоняя его. Никакой конспирации. Сидел в тенёчке, поэтому снял кепку, очки, и теперь я его узнала — неплохая маскировка.
У меня тоже был подобный головной убор, хорошая штука. С одной стороны вроде как шляпа соломенная, а вывернешь наизнанку — и вот тебе кепочка с длинным козырьком. Не знала что в СССР такие уже существовали.
Ну и зачем я ему понадобилась, если он про Алана никогда ничего не слышал? Странный мальчик, не нужно было ему за мной следить, я могла сама ему адресок оставить, только попросил бы, придумав какую-нибудь небылицу. Но товарищем из органов он точно не был, ну не могло быть таких идиотских совпадений. Во всяком случае, его опасаться мне не стоило. Но и пускать до гостиницы не следовало, учитывая мою маскировку и его странное поведение. Пусть передаст Алану, что им интересовалась одна любопытная девочка, а я через пару дней бы нарисовалась. И пусть дед решит. Не захочет со мной встретиться — значит, первого августа кто-то его грохнет или получит несчастный случай, это уж как судьба распорядится. Но бегать за ним мне уж точно неинтересно. Я здесь не только из-за Алана.
Чтобы было интереснее, я в последний момент запрыгнула в трамвай, и бедолага следун заметался на тротуаре, полностью раскрыв своё инкогнито.
На следующей остановке вышла и двинулась в сторону центрального универмага.
Со слов всё того же Леонида Каневского и его замечательной передачи я знала про фарцовщиков западной Украины и в целом по Союзу совсем немало, хотя пробелов хватало.
Хрущёв когда-то закрутил им гайки, расстреляв главных миллионеров, но с приходом к власти незабвенного Леонида Ильича всё вернулось к накатанным когда-то дорожкам.
Алмазы уходили за границу через человечка по кличке Пан Мицкевич. Может, его звали Адам, может, ещё по какой причине, но имечко выбрал себе знатное. На самом деле, возможно, это был какой-то Иван Пупкин, но в передаче «Следствие вели» настоящее имя так и не озвучили. К тому же решили, что это был просто собирательный образ.
Ходили слухи, что его крышевал генерал юстиции: мол, сынок высокопоставленного отца женился на красавице дочке того самого пана, и потому всё плавно сошло на нет, даже когда Смоленское дело набрало свои обороты.
Но кроме скупки алмазов пан Мицкевич мог достать всё что угодно, и работали на него сотни людей, а на связь с ним выйти имелся особый пароль. Приходил к обычному фарцовщику человечек и говорил, что к панове явился купец, и кратко объяснял, что ему нужно, чтобы на встречу явился специалист узкой квалификации. А не Ванька-дурак.
Этим же путем решила пойти и я. Минут за тридцать вычислила молодого паренька, слонявшегося вокруг ЦУМа, и подгребла к нему наглым образом.
Он смерил мой прикид, боевой раскрас и сообщил шёпотом:
— Есть отличные джинсы.
А что ещё могли доверить этому доходяге.
Я скривилась, показывая, что шмотками не интересуюсь, хотя они бы не помешали, но в первую очередь — дело.
— Передай пану Мицкевичу, — сказала я, глядя в сторону, — купец приехал. Очень интересует подводное оборудование. Я завтра подгребу с утра. Во сколько тебя застану? Но только с конкретным местом встречи.
Парнишка открыл рот и задумался.
— Ну? — поторопила я его.
— В десять утра подходи сюда же, — сказал он, закончив вычислительный процесс в голове.
Я ничего не ответила, а просто повернулась и зашагала в сторону остановки трамвая.
В двадцать первом веке сорок метров — это та глубина, куда могут позволить нырнуть новичку во время экскурсии, но там и акваланги другие. В этом времени в спорттоварах в свободной продаже лежали тяжёлые металлические баллоны на семь литров, даже не двенадцать. На двенадцать я могла и в Кишинёве приобрести, но понту мне с них было, даже если бы напялила два? На пятиметровой глубине я бы часа полтора плавала, а на десятиметровой — вдвое меньше. На двадцатиметровой, соответственно, вчетверо; про нужные мне сорок метров и говорить не стоило. Опуститься на дно и тут же, отслеживая пузыри, рваться на поверхность. Чтобы добраться до самолёта, мне лодку пришлось бы завалить баллонами и реально привлечь к себе внимание.
Однако я точно знала, что в этом времени имелось нужное мне оборудование, благодаря которому я могла спокойно больше часа провести на сорокаметровой глубине. И если где и была возможность его приобрести — именно у пана Мицкевича. Ну или у его собирательного образа.

----------

Глава 16

Глава 16
Почему-то думала, что на встречу явится солидный мужичок лет сорока в костюме, учитывая, что меня должны были описать, а выглядела я именно так, как в тот день, когда шла к ювелиру в Кишинёве. На всякий случай — если вдруг придётся уносить ноги. Узнать в этом образе Бурундуковую даже я не могла.
Пришлось отказаться от поездки в монастырь, куда отправилась вся группа. Сделала вид, что страдаю от душевного состояния, и осталась лежать в постели. Тамара Афанасьевна хотела вызвать врача, но я вежливо отказалась, сообщив, что у меня такое бывает от недосыпа. Люся героически решила остаться, чтобы ухаживать за мной, — пришлось пошипеть на неё и вытолкать. Тем более что встреча у меня была назначена на три часа дня, а группа и так задержалась минут на двадцать.
Парню было лет тридцать, не больше. Явился в потёртых джинсах и футболке, а на ногах — просто шлёпки на босу ногу. Совершенно не солидно.
Так как встречу назначили в кафешке, я, грешным делом, подумала, что и кофе в ней имеется. Имелось — растворимое индийское. Пока я размышляла, что же всё-таки заказать, и листала меню, ко мне за стол и подсело это нечто невзрачное.
— Я Дима, — сообщил он и попытался нахмуриться, увидев мой взгляд, которым я оценила его прикид. — Что-то не так?
— Всё не так, — заявила я. — Кофе здесь нет, и вид твой мне совершенно не нравится. По улице рядом не пойду.
Он глянул на себя и рассмеялся, как будто я ему анекдот рассказала.
— В меню ведь есть кофе, — сказал он, пропустив мимо ушей моё замечание по поводу одежды.
— Арабика в зёрнах? — переспросила я, ухмыльнувшись.
Он не ответил, сделал небрежный знак рукой, и к нам тут же подлетел официант.
— Слушаю вас, Дмитрий Петрович.
Дима оказался завсегдатаем: то ли за подводным оборудованием толпой купцы ходили, то ли он в кафешке примелькался.
— Кофе пусть сделают для леди, — немного иронично проговорил он.
— И две трубочки, — я развернула меню официанту.
Он кивнул и умчался. Дима улыбнулся и сказал:
— С кофе мы уладили, а по поводу одежды — уж извини. Дел много, не успел переодеться. Перейдём лучше к делу. Что конкретно интересует?
Я достала из кармана сложенный листок, развернула его и положила на стол перед парнем. Он сначала глянул мельком, поднял на меня вопросительный взгляд и углубился в чтение.
Пока он таким образом изучал все позиции, я дождалась кофе и пирожных. Даже успела надкусить одно, выдавив на губу крем. Подцепила пальчиком и аккуратно отправила в рот.
— А почему не пришёл тот, кому нужен такой перечень? — спросил Дима, отрывая глаза от листка. — Или ты хочешь уверить меня, что это нужно лично тебе? Для подводной прогулки девочки предпочитают что-нибудь более лёгкое.
— Значит, я исключение, — ответила я.
— И чем АСБ не устраивает? — продолжил задавать вопросы Дима.
— А на какую глубину ты бы лично с ним опустился? — ответила я вопросом на вопрос.
— Пятнадцать — вполне. Прекрасная глубина.
— Странный ты какой-то, — сказала я, делая глоток кофе. — Я хочу купить то, что мне нужно, а ты предлагаешь то, что есть в свободной продаже. Вот скажи мне, Дима, если бы вместо мебельной стенки тебе предложили тумбочку, ты бы остался доволен?
— Просто интересуюсь, — проговорил Дима. — Акваланг для глубоководного погружения, буксировщик… Ты решила покорить Марианскую впадину? — спросил он шутливым тоном.
Я закинула остатки пирожного в рот, прожевала и потянулась за салфеткой. Аккуратно протёрла вокруг губ и, сделав их трубочкой, спросила:
— Крем не остался?
Дима присмотрелся к моему лицу и отрицательно мотнул головой.
— Отлично, — сказала я, — а то иногда зависает. И просто скажи: есть или нет? Я приехала всего на пару дней, и мне некогда обсуждать несущественные детали.
— Я просто пытаюсь предложить тебе товар для отдыха. К примеру, пару «пятнашек», и спокойно поплаваешь на двадцати пяти метрах в своё удовольствие.
— Мне нужно тридцать пять — сорок метров.
— Сорок метров? — глаза у Димы застыли на мне. — На хрена так глубоко? Кому нужно плавать на такой глубине? Или ты решила утопиться?
— Так есть или нет?
— Послушай, — сказал Дима, — ты хочешь поплавать, я понял. Подводное плавание — это не самое дешёвое удовольствие, и мне кажется, ты не совсем в этом разбираешься. Я могу предложить ходовой товар. Он пользуется спросом у определённого круга населения, и который в спорттоварах не найдёшь. Но даже это обойдётся в копеечку. Ты написала список, явно не зная цен. Хочешь, проставлю против каждой позиции, чтобы ты подумала? Потому как вряд ли нормальный человек захочет выложить такую сумму ради своей прихоти.
— Зачем мне цена против каждой позиции, если мне нужно это оптом? — не поняла я.
— У меня не оптовая база, — улыбнулся Дима, — и даже навскидку могу сказать, чтобы охладить тебя, что всё это, — он сделал пальцем в воздухе невидимый круг, — обойдётся приблизительно, — он поднял ладонь, чтобы придать ещё больший вес своим словам, — в районе девяти тысяч. Ни один нормальный человек в здравом уме не будет тратить таких денег на то, чтобы побывать на сорокаметровой глубине. Ну, только если ты не охотница за подводными сокровищами. А так как искать в Союзе негде, то этот вариант я сразу отметаю.
Хех. Действительно неожиданно. Цена меня несколько шокировала. Я догадывалась, что будет дорого, но, по крайней мере, раза в два дешевле. Хотя буксир сам по себе не дёшево.
— Так, значит, есть? — спросила я, прикидывая, как быстро добыть эти самые девять тысяч. А кроме всего прочего, как доставить это домой? В руках не понесёшь.
— То есть ты готова столько заплатить?
В глазах Димы появился влюблённый блеск.
— Стала бы я сидеть тут с тобой, — ответила я, добавив в голос немножко возмущения, — только ты мне скажи: всё вместе сколько будет весить?
— Так я же сказал.
— В килограммах.
Он глянул на список, и его глаза забегали по строчкам.
— Около шестидесяти. Может, семьдесят.
— А что насчёт автомобиля? — забросила я удочку.
— Тебе нужна машина? — спросил он.
— А ты предлагаешь в руках нести?
В конце концов, ради такого случая стоило задержаться в городе. Я не рассчитывала на успех, но если Дима утверждал, что всё есть в наличии, это меняло дело.
Он оценивающе глянул на меня и предложил:
— Я знаю человека, который хочет продать свой «Москвич-408».
Я скептически глянула на парня:
— Это какого он года?
— Ну, ты на год не смотри. На спидометре всего тысяч двадцать. Стоял в гараже, человек на нём вообще никуда не выезжал. Пару раз в году на дачу — и всё.
— Мне и такая телега подошла бы, если Дима не врал, но хотелось бы что-нибудь поновее.
— Я, конечно, поинтересуюсь, — в голосе парня появилось разочарование. Вероятно, с продажи «Москвича» он тоже имел копеечку, — но, может, на всякий случай предупредить хозяина 408-го, чтобы придержал? К тому же недорого. А тебе ведь колёса всё равно нужны.
— Нужны, — согласилась я, — но я рассчитывала на «Жигули». Мне бы «двоечка» подошла идеально.
— Нет, — сразу открестился Дима, — сейчас нет. Ближе к концу осени появляются, но, я так понимаю, тебе ждать некогда.
Конечно, некогда. Поздняя осень меня совершенно не устраивала. Костюм в списке был, но надевать его поверх одежды — никакого кайфа. Да и лицо, сколько жиром ни мажь, всё равно замёрзнет.
— Ладно, — согласился он, — это я уточню. А что по деньгам? Они у тебя с собой? В смысле здесь, в городе?
— Почти, — пообещала я, — мне бы ювелира. Есть что ему предложить. Всё равно хотела избавиться.
— Прабабушка оставила наследство ещё из царской России? — он ухмыльнулся, с ещё большим интересом разглядывая меня.
Каневский говорил, что у подельников пана Мицкевича «кидал» не было и им доверяли именно по этой причине. Авторитет не просто зарабатывается. И, увы, стоило поверить, а иначе как?
— Не совсем, — ответила я, — камушки имею.
— Какие? — произнёс он почти шёпотом, наклонившись ко мне.
Я тоже приблизила своё лицо.
— Брюлики.
— С собой? — переспросил он недоверчиво.
Я вместо ответа моргнула.
— Покажи, приценюсь.
Я оглянулась. В кафешке было не очень много народу, но всё равно. Да и официанты поглядывали в нашу сторону.
— А ты ещё и ювелир? — спросила я и представила, как он начнёт через лупу разглядывать камушек.
— Драгоценный камень от стекла отличу, — пообещал он.
— Прямо здесь будешь оценивать? — усмехнулась я.
— Нет, конечно, — он сообразил, что сморозил глупость, — здесь есть отдельный кабинет для своих. Пойдём?
— Пойдём, — согласилась я.
— Ага, — сказал он и поднялся на ноги.
Он был выше меня сантиметров на пять, даже с учетом моих каблуков, но по комплекции — сущий хлюпик, и я решила, что справлюсь, если он надумает приставать или что ему еще в голову придет.
Кабинет оказался совсем маленьким, на втором этаже, со стеклянной крышей. Дима закрыл за собой дверь и вопросительно глянул на меня.
Я достала из сумочки пакетик и выкатила на блюдце бриллиант.
Парень сел за стол, взял камушек двумя пальцами и поднял руку вверх. И что он мог таким образом узреть? Хотя, учитывая, что в СССР алмазы не выращивали, ему нужно было просто убедиться, что это бриллиант, а при небольшой сноровке это несложно. Это в двадцать первом веке искусственных валом, и отличить один от другого кустарным способом не представляется возможным.
Дима положил бриллиант на блюдце и погрузился в свои размышления. Я же убрала камушек в сумку и села напротив.
— Что скажешь? — поинтересовалась я, когда пауза затянулась.
— А откуда это у тебя? — спросил он.
— Дима, ты меня разочаровываешь, — ответила я. — Я ведь не спрашиваю, где ты возьмешь нужное мне оборудование.
— И много их у тебя?
— Дима, — я сделала недобрый взгляд.
— Чтобы определиться с ценой, мне нужно глянуть в запасник. А твой камушек должен посмотреть профессионал, — сказал он, помолчав еще с полминуты. — Оставишь у меня?
— Ты меня совсем за дуру держишь? Я не знаю, кто ты такой: выйдешь из кафе — и только тебя и видели. Бери своего эксперта, и встретимся еще раз. Только не тяни резину.
— В смысле — не знаешь? — В его голосе появилась озабоченность.
Это я лоханулась. Тот, кто приходил с паролем, был «своим», и обманывать его точно не стали бы.
— В том смысле, что вижу тебя впервые и нас никто не знакомил, — попыталась я выкрутиться. — Мало ли что за пацан мне встречу назначил? А вдруг я ошиблась, а ты меня сейчас грузишь? Так что давай: «дашь на дашь». Я девочка недоверчивая.
— Ну ладно, — в его голосе прозвучали обидные нотки.
Надо же. Еще бы расплакался, чтобы я поверила. Возможно, у них так и было принято, но вот оставлять бриллиант первому встречному я не собиралась.
— Сегодня у нас двадцать девятое, — прикинул Дима вслух дату следующей встречи. — Давай первого августа. И я товар подготовлю. Подгребай сюда в полдень.
— Кафе открывается в восемь. Я буду в девять.
Он наморщил лоб, пару секунд подумал и кивнул.
— Давай в девять.
Я выдавила дежурную улыбку и спустилась на первый этаж. Прошла мимо официантов, ожидая, что меня окликнут и заставят рассчитаться. Или не окликнут, если Дима и впрямь здесь завсегдатай.
Не окликнули.

----------

Глава 17

Глава 17
Утром следующего дня мы отправились на экскурсию в Свиржский замок. Пока ехали, экскурсовод рассказывал о его строительстве, напомнил, что первое упоминание о нём в летописях появилось в 1530 году. Не забыл сообщить также, что строили его русины.
А через тридцать лет экскурсоводы будут рассказывать, что замок основали украинцы ещё в X веке.
Сразу вспомнилась моя поездка с Аланом. Мы отправились туда только для того, чтобы глянуть на места, где снимался легендарный фильм «Д’Артаньян и три мушкетёра». А сейчас никто даже не представлял, что весной следующего года здесь будет жарко.
Пока добирались, я несколько раз прокрутила в голове разговор с Димой и нашла несколько неточностей. А ещё вспомнила взгляд, брошенный на листок, и то, как вопросительно взметнулись у него брови. Странновато.
Кажется, у меня даже начала зарождаться какая-то мысль относительно этого, когда мы выбрались из автобуса и двинулись вслед за экскурсоводом, но, увидев двух парней, стоящих на том самом месте, где отец Д’Артаньяна давал наставления своему сыну, я встала как вкопанная.
— Ева, — поторопила меня Люся, — пойдём, он так интересно рассказывает.
— Плюнь, — ответила я, — через пару лет приедешь, и расскажут ещё интереснее.
Это уж точно. Пока существует СССР, о том, что здесь снимали «Д’Артаньяна», будут смаковать во всех подробностях.
— Что-то случилось? — поинтересовалась подружка.
— Ещё бы, — сказала я, — видишь этих двух патлатых парней?
— Дядечек? — переспросила Люся.
— Ну да, дядечек, — согласилась я, хихикнув, — нам нужно с ними познакомиться.
— Нам нужно что? — Люся отпустила мою руку и вопросительно уставилась на меня.
— Сейчас узнаешь, — ответила я и потащила подружку за собой.
Ещё бы: в руках у одного из них был фотоаппарат, причём не просто фотоаппарат, а «Полароид».
Он как раз нацелился на одну из башенок, чтобы сделать снимок, когда мы с Люсей подлетели к ним, и я, сделав очаровательную улыбку, сказала:
— Привет. В смысле — здравствуйте. А можно вы не будете просто так тратить ваши драгоценные кадры, а сделаете несколько групповых фотографий вместе с нами на фоне этого прекрасного замка?
Дядечка с фотоаппаратом нахмурился и развернулся в нашу сторону. Дядечка… В 1977 году ему было чуть больше сорока. Та же бородка, только не покрытая сединой, и пока ещё чёрные волосы.
Георгий Юнгвальд-Хилькевич. Почти молодой, вполне симпатичный и восемнадцатилетний д’Артаньян. Шутка: это ему по фильму столько, а выглядел он даже старше своих лет.
Но какая удача — сначала встретить Ерёменко с Нигматулиным, а теперь и эту парочку, о которой все заговорят через пару лет.
Глаза будущих знаменитостей глянули на меня, перебрались на Люсю, которая тут же покрылась красными пятнами, и снова вернулись на моё улыбающееся лицо.
— Простите, — произнёс Юнгвальд-Хилькевич, — мне кажется, что я ослышался. Будьте любезны, повторите ещё раз, что вы только что сказали.
Бука.
Я растянула губы ещё сильнее и повторила:
— Здравствуйте.
— Нет-нет, — сказал Юнгвальд-Хилькевич, — после того как вы поздоровались.
Я стрельнула глазами на Боярского и проговорила слово в слово:
— А можно вы не будете просто так тратить ваши драгоценные кадры, а сделаете несколько групповых фотографий вместе с нами на фоне этого прекрасного замка?
Юнгвальд-Хилькевич рассмеялся и кивнул на меня своему спутнику:
— Видишь, Миша, что творится на свете. Девочки желают познакомиться с двумя порядочными джентльменами, и каким занимательным способом!
Люся зарделась ещё сильнее.
— А мы и так с вами знакомы, — заявила я, — заочно. Мы тут на экскурсии, и у нас есть фотоаппарат, но пока мы проявим и напечатаем, боюсь, вы уже покинете эти славные места, а мне бы хотелось, чтобы на нашем совместном фото вы расписались на память.
Озадачились оба.
— Вот как, — с любопытством произнёс Юнгвальд-Хилькевич, — а вы в курсе, сколько стоит фотография этого аппарата? Думаю, нет. В кассете всего лишь восемь фотографий. Предложите хотя бы одну причину, почему мы должны с вами согласиться и потратить их на вас.
— Ну, во-первых, — сказала я, — потому что вы — Юнгвальд-Хилькевич, а это, — я кивнула на Мишу, — Михаил Боярский, и вы приехали сюда, чтобы на месте подобрать декорации для своего нового фильма.
— Действительно неожиданно, — проговорил Юнгвальд-Хилькевич, — но это вы могли прочитать в «Советском экране». Приятно, что вы запомнили и наши лица, но это ещё не повод.
Жлоб. Не повод ему. Через сорок лет в Евпатории, в одном милом ресторанчике, я оказалась за соседним столиком с Боярским. И каким бы ни был он знаменитостью, а с удовольствием сфоткался со мной на память, правда, на мой смартфон.
Сейчас они оба пока почти неизвестны и могли бы с удовольствием согласиться на предложение двух очаровательных барышень, так нет — повод им дай.
Я раздумывала меньше секунды. Полезла в сумочку и, выудив своё удостоверение, ткнула им в развёрнутом виде прямо под нос строптивому режиссёру. И выпалила на одном дыхании:
— Я Герой Советского Союза.
Глаза обоих будущих знаменитостей скрестились на удостоверении.
Юнгвальд-Хилькевич взял его в руки, прочитал, полюбовался на мою фоточку, сверил с оригиналом и, оглянувшись на Боярского, сказал:
— Убила наповал. Действительно, это серьёзный аргумент, чтобы мы поступились своими принципами.
Надо же, принципы у него. Едва не хохотнула.
Он вернул мне удостоверение и поинтересовался:
— И где вы желаете с нами сняться?
— Прямо здесь, — показала я на место перед ступеньками, там, где в самом начале фильма д’Артаньян едва не свалился со своего нелепого коня.
Я оглянулась и, заметив молодого человека, стоящего в сторонке, подозвала его:
— Юноша, позвольте вас на минутку. Пожалуйста, снимите нас на этом фоне.
Сказать, что я была разочарована, — ничего не сказать. Подумала: «Вот они, первые цветные фотографии в этом мире». Ага, как бы не так. Палароид оказался древнее мамонтов, и фотки не такими себе представляла. Лица, конечно, прекрасно получились, но, чёрт возьми, это ведь был импортный фотоаппарат, а снимки выползли из него мало того что чёрно-белые, так ещё и маленькие. Увы, пришлось довольствоваться такими.
И Юнгвальд-Хилькевич, и Боярский пожелали иметь по фотографии с Героем Советского Союза, и отщёлкали четыре штуки. Оба расписались на наших фотографиях, а я оставила свой автограф им на память.
И машинально весело пропела:
— Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс
И в ваших жилах тоже есть огонь,
Но умнице Фортуне, ей-богу, не до вас,
Пока на белом свете есть Гасконь.
— Подождите, подождите, — тут же встрепенулся Боярский, — что это за стихи?
— Э-э-э… — протянула я.
Ну, нужно быть такой дурой, чтобы спеть то, что ещё не существует! Вот решат что эта песня кому-то принадлежит и вставят нечто другое. А там ещё что пойдёт кувырком.
— Ничего, — проговорила я, махнула рукой на прощание и, схватив Люсю за руку, потащила подружку за собой.

----------

Глава 18

Глава 18
— Кто это такие? — спросила Люся, когда мы догнали хвост экскурсии. — И зачем нам нужно было с ними фоткаться?
— Ты не узнала? Даже молодого парня?
— Нет, — подружка помотала головой.
— Спрячешь фотографию на пару лет, а потом будешь удивляться.
— А ты откуда знаешь? — удивилась Люся.
— Просто знаю, — ответила я, а в голову пришла мысль. Если бы я помнила, что было со мной в теле Бурундуковой, я бы обязательно поинтересовалась у Боярского там, в Евпатории, хранил ли он эту фотографию с маленькой девочкой все эти годы.
— Но всё-таки, откуда ты их знаешь? — переспросила Люся.
А какие фильмы уже вышли с участием Боярского? Я ведь не компьютер, чтобы помнить. Хотя он на «Молдова-фильм» снялся в своей юности, но я его не видела и названия не помнила. Да и Люся вряд ли бы узнала в том юноше этого заросшего волосами парня, для которой он был дядечкой.
— Имя Михаил Боярский тебе что-то говорит? — спросила я.
Люся задумалась на минутку.
— Нет, а кто это?
— Тогда слушай экскурсовода, — посоветовала я, — он рассказывает интересно, сама говорила. А будешь болтать — всё пропустишь. И хватит размахивать фотографией, — я забрала у неё снимок и вместе со своим спрятала в сумочку, — потом об этом поговорим.
Мы около двух часов бродили по крепости, слушая историю её создания, как она переходила из рук в руки — то к одним, то к другим.
Мне это было вдвойне интересно: периодически натыкалась на места, которые помнила из фильма. Особенно где снимали Бетюнский монастырь и место преткновения между англичанами и французами — крепость Ла-Рошель.
Странно было и то, что поездка с Аланом и брожение по этим самым местам успели частично выветриться из головы. Только пару тупиков вспомнила, где мы с ним, спрятавшись от чужих глаз, целовались.
«А когда-то из этой бойницы стрелял Портос».
Припомнила я свои мысли, и захотелось оставить себе самой какое-нибудь послание. Ну не рисовать же на стенах — во время съёмок фильма всё равно сотрут. Я осмотрелась, но так и не придумала ничего. Но идея была хорошая: подать знак себе в будущее.
— Ева! — извлекла меня подружка из моих мыслей. — Идём скорее, что ты тут разглядываешь? Тамара Афанасьевна сказала всем двигаться к автобусу.
Когда мы спускались с башни, я ещё раз увидела Юнгвальд-Хилькевича и Боярского. Они стояли около проёма, который играл в фильме фасад дома, где проживал палач миледи, и о чём-то спорили.
Через час мы были уже в городе, и я до обеда успела забрать свои вещи из стирки, вот только погладить времени не хватило. Не успели пообедать, как снова все бегом-бегом в автобус. И неважно, что едва ноги передвигаешь. Была парочка девчонок, которые заныли. Тамара Афанасьевна предложила отдохнуть на сиденьях, но никого не оставила в одиночестве в гостинице.
В этот раз мы ехали около полутора часов на восток, в Подгорецкий замок. Вообще, вокруг Львова и в самом Львове их целая куча была разбросана.
То, что именно здесь снимали Марлезонский балет, я наверняка бы не узнала, если бы не увидела перед самим замком старых знакомых — Юнгвальда-Хилькевича и Боярского. Они стояли, с умным видом разглядывали высокие стены и что-то бурно обсуждали. И я, присмотревшись, вспомнила, куда с боем прорывался д’Артаньян с подвесками королевы.
Чтобы им не пришло в голову меня остановить и задать парочку вопросов, я затесалась в середину нашей процессии и благополучно проскочила мимо, хотя, как мне показалось, они уже успели позабыть странную девчонку и были полностью погружены в свои мысли.
В этот раз экскурсовод был краток. Мы почти бегом обошли не более половины замка и помчались к автобусу, чтобы успеть на ужин. Наверное, лучше было бы, если бы нам не делали такую программу и разрешили побродить не торопясь по замку целый день. А то вместо впечатлений, которые могли оставить подобные места в памяти на всю жизнь, будет всплывать только то, как мы носились вприпрыжку. Никто из комсомольцев не вспомнит через пару лет после просмотра фильма ни залы, где танцевали, ни самого замка.
Я единственная, кто после ужина не остался валяться на койке. Сначала прокатилась на железнодорожный вокзал, где переоделась и навела макияж, после чего засунула рюкзак в камеру хранения и двинулась по знакомому маршруту.
Зоомагазин был закрыт; парня на подоконнике не было, как и цветка в горшке. Я не стала подниматься на второй этаж, а нажала на кнопку звонка на первом.
Двери открыла бабулька в халате и платочке. Я поздоровалась и поинтересовалась жильцом из третьей квартиры.
Мол, приехала навестить дядю, несколько дней захожу, а там никого. А у меня отпуск не резиновый, пора уезжать. Что делать с гостинцем — не знаю. Не может ли она у себя его придержать? И вообще, правильно ли я попала? А то вдруг ненароком мама неправильный адресок дала. Всё-таки путь неблизкий проделала, аж из Челябинска.
Вышло почти так, как я ожидала. Бабушка поохала и пригласила к себе чаю попить, а заодно скоротать вечерок за душевной беседой.
Насчёт вечерка я перестаралась. Бабулька жила одна, и мои свободные уши пришлись ей в самый раз.
Когда добралась до гостиницы, оказалось, что внутрь попасть невозможно, сколько я ни тарабанила. У случайного прохожего удалось узнать, что уже без двадцати минут полночь. Он же и подсказал, что до шести утра мне в номер не прорваться. Зашибись.
В очередной раз попеняла себе, что до сих пор не приобрела часики, хотя чем бы они мне помогли в данную минуту?
Я читала объявление на стойке, что после 23:00 вход в гостиницу строго воспрещён, но это вылетело из головы; к тому же я была уверена: объявление было написано для устрашения постояльцев.
Ну в самом деле, номер проплачен, а ночевать на улице? Только сейчас и вспомнила старый советский фильм, где вот так же парнишка приехал в командировку, а вечером загулял с пассией, и в номер попасть не удалось.
Закончились его приключения в милиции. Сделали нравоучительный фильм для таких товарищей.
Шататься всю ночь по городу, как это сделал герой комедии, мне не хотелось, и я двинулась вдоль здания, разыскивая открытое окно.
Разглядела только на пятом этаже, со стороны пожарного выхода. Хотя какой идиот закончил этот самый выход на балконе с решётками, который находился в двух с половиной метрах от земли? Как люди должны были выбираться из такого капкана?
Но мне в данный момент это было на руку. Я подпрыгнула и, зацепившись за карниз, вскарабкалась по решёткам на пятый этаж и, распахнув окно, спрыгнула с подоконника на ковёр.
Дежурной за столом не было ни на пятом этаже, ни на нашем, так что я беспрепятственно проникла в комнату. И ключ пригодился, а то пришлось бы тарабанить и разбудила бы всех. Ещё и Тамара Афанасьевна полезла бы с вопросами. А так она мирно посапывала на своей коечке. Ещё бы: в силу своего возраста она устала не меньше девчонок после дневного марафона.
Уснуть я не успела. Прошло не более получаса, как в коридоре поднялся шум и раздались громкие голоса. Кто-то забарабанил кулаком в дверь нашего номера.
Мне это напомнило переполох в курятнике во время пожара. А из-за чего могут поднять постояльцев с криками в час ночи?
Гольдман, койка которой находилась рядом с выключателем, взвизгнула и щёлкнула по нему. Все девчонки мгновенно подскочили на кроватях и принялись одновременно задавать вопросы, подняв такой гвалт, что у меня разболелись уши.
— Откройте немедленно! — повторил несколько раз голос из-за двери, чем ещё больше напугал девчонок.
— Тише, тише, девочки, — Тамара Афанасьевна скинула ноги на пол, разыскивая тапочки и на ходу натягивая халат. — Успокойтесь. Сейчас узнаем, что произошло.
— Да что там могло произойти? — невозмутимо отозвалась я. — Наверное, пожар в здании, и нас пытаются эвакуировать.
Хотела добавить, что по пожарной лестнице покидать здание нежелательно, так как выход там заблокирован железными прутьями, но не успела. Девчонки принялись так громко визжать и кричать «пожар!», что оглохнуть можно было. А их сборам могла бы позавидовать солдатская рота.
Тамара Афанасьевна ещё не успела дойти до двери, а за ней уже потянулись обе гагаузки с чемоданами.
Ну и зря. Запаха гари вообще не чувствовалось, и про пожар я ляпнула просто так.
— У вас всё в порядке? — на пороге оказалась дежурная по этажу.
За её спиной маячила фигура долговязого парня в милицейской форме.
Тамара Афанасьевна оглянулась на спешно собирающихся девчонок и кивнула, хотя в её глазах стояло полное недоумение. Почти все были в сборе и готовы к эвакуации, ну разве что кроме Бурундуковой.
Я продолжала лежать, ожидая вердикта.
Милиционер выступил вперёд и сказал:
— В гостинице произошло ЧП. Бдительный гражданин заметил, как группа лиц забралась по стене на пятый этаж здания, и сообщил в милицию. Он уверен, что грабители всё ещё находятся в гостинице и не покидали её. Вы ничего подозрительного не заметили?
Я зарылась лицом в подушку, да ещё и одеяло натянула сверху, чтобы моего смеха не было слышно. Придурки!

----------

Глава 19

Глава 19
Когда я в очередной раз покинула уборную железнодорожного вокзала, стало ясно, что пора менять место переодевания. Дамочка в униформе с сержантскими лычками проводила меня подозрительным взглядом, а потом протопала следом до камер хранения, куда я, как обычно, убрала рюкзак. Кинула пятнадцать копеек и прокрутила цифры.
Вот как господин Корейко не попался, передвигаясь со своим чемоданом с вокзала на вокзал?
Однако следовало подумать о какой-нибудь ночлежке, если придётся подзадержаться для оформления автомобиля. Как это делалось в СССР и сколько времени занимало? И сделают ли без паспорта и без прописки?
В кафе я появилась в начале девятого: ради такого случая пришлось сбежать из гостиницы, пока все спали. Сложила вещи под одеялом, как обычно, и, захватив рюкзак с платьем и туфлями, тихо слиняла.
Тамара Афанасьевна вечером сообщила, что у нас сегодня путешествие по Львову, — вот пусть и бродят. Я Люсю предупредила, чтобы не беспокоились, и понадеялась на сдержанность классной. Нас и так вчера снова катали по разным замкам, правда, недалеко, и не пришлось быстро передвигаться.
— Девочки, — сказала я сразу с порога, — я жду Дмитрия Петровича. Мне кофе «Арабика» в зёрнах, чашечку и две трубочки с кремом.
Они переглянулись между собой, и одна скрылась за дверью. Вот и ладненько. До девяти я вполне успевала управиться.
Устроилась у окна, положила сумочку на широкий подоконник и, подперев подбородок, принялась разглядывать прохожих.
Заказ выполняли в этот раз гораздо дольше: минут двадцать просидела, пока принесли, но всё равно до девяти было ещё пять минут, а я всё приговорила.
Ровно в девять около кафе припарковался «Москвич» синего цвета, и водитель, выбравшись на дорогу, обозначился.
Этот оболтус даже с утра не смог одеться приличнее.
— У тебя вид как у бомжа, — ответила я на его приветствие.
— Как у кого? — переспросил он, усаживаясь за столик напротив.
— Как у клошара, — уточнила я. — Рассказы Агаты Кристи почитываешь?
Судя по всему, и это слово оказалось ему не знакомо.
— Ладно, проехали, — сказала я. — Где твой консультант?
— В машине ждёт, — у него на лице появилось подобие улыбки, а у меня в голове пробил первый колокольчик.
— И что он там делает? — поинтересовалась я. — Почему не заходит? Пусть проверит.
— Зачем здесь? — удивление у Димы тоже было явно наигранным. — Ты не будешь смотреть оборудование? Там он и камушки проверит.
— А потом? — спросила я.
— Что потом?
— Куда мне с грузом?
— А, — отмахнулся он, — там сразу и тачку посмотришь, если всё подходит.
— А переоформление?
— А что переоформление? — не понял он.
— Как долго?
— Да недолго. В комиссионке всё схвачено. Больше будешь ждать новые номера.
Тёмный лес. Зачем мне здесь новые номера? Могла бы и на старых укатить. В Кишинёве опять придётся ставить на учёт и снова новые. Или в СССР по-другому было?
Хотела поинтересоваться доверенностью с правом купли-продажи, но передумала. Возможно, такого вообще не существовало, а он опять будет смотреть на меня стеклянными глазами.
— Ну ладно, — согласилась я, хотя какая-то неуверенность присутствовала.
В конце концов, господин Бонасье утверждал в своей передаче, что здесь всё было абсолютно прозрачно.
— Я за рулём, — сказал Дима, заметив мою нерешительность. — Поехали?
— Поехали, — ответила я. — Я тут кофе пила и две трубочки.
— Забудь, — отмахнулся он и поднялся из-за стола.
Мужик, совершенно не похожий на еврея, сидел за водительским креслом. Я села на переднее пассажирское и повернулась вполоборота, чтобы держать обоих в поле зрения.
Мы минут пять помотались по центру и выскочили на улицу Леси Украинки. Прочитала название на доме, но саму улицу не узнала. Самая красивая улица, на мой взгляд. Когда я здесь была в последний раз, она была полностью пешеходной, и транспорт не ездил.
Минут тридцать Дима блуждал по разным улицам и закоулкам, пока мы не добрались до окраины и не закружили между гаражами.
Дима весело болтал, интересовался, не передумала ли я по поводу оборудования, обращался к сидящему позади Володе, задавая вопросы, и всё было вроде вполне нормально.
Ну а куда мы должны были приехать? Складских помещений для частников не существовало, только гаражи, поэтому и неудивительно. Здесь они были добротные, каменные, и на некоторых был отстроен второй этаж.
Дима остановил «Москвич» перед воротами, на которых большими буквами было написано «404», и, заглушив мотор, выбрался на улицу.
Ювелир тоже вылез, кряхтя, как старый дед.
Я дождалась, когда Дима отпер маленькую дверцу на воротах и толкнул её внутрь. Он щёлкнул выключателем, и гараж озарился белым светом. Хорошая иллюминация, и, вероятно, включил её Дима именно для Володи, который, захватив с собой рыжий портфель, проследовал внутрь первым.
— И чего сидишь? — спросил Дима и махнул рукой. — Пойдём.
Я на мгновение замерла перед гаражом. Внутри стоял столик, на который Володя уже принялся выкладывать какие-то инструменты и огромную лупу. Дима сидел в углу гаража на корточках, перебирал картонные коробки, и всё казалось совершенно безопасным. Однако второй «звоночек» заставил меня задержаться на пороге, внимательно осматривая внутренность гаража.
Убедившись, что всё в порядке, я шагнула внутрь, сделала шаг вперёд и почувствовала укол в шею. Не то чтобы укол — словно пчела выпустила жало.
Вот только перед глазами почти мгновенно поплыли серые пятна. Я попыталась оглянуться, тем более что звон в голове от колокольчиков не прекращался, но не получилось.
Последнее, что почувствовала, — как меня подхватили чьи-то руки, не дали упасть и разбить голову о бетон.
Хоть на том спасибо: стало быть, убивать не собирались, а просто решили кинуть как лохушку.
Вот только ждал их неприятный сюрприз. Бриллианта со мной не было.

----------

Глава 20

Глава 20
Очень любопытно было бы узнать, что мне вкололи такое, от чего я практически мгновенно потеряла зрение. Как ни пыталась разглядеть третьего, который, как оказалось, находился в закрытом гараже и ждал нас, ничего не вышло — лишь блёклые серые пятна. Вроде сознание зацепилось за какую-то грань и не покинуло меня до конца, хотя и проваливалось периодически. Даже голоса различала, но в замедленном воспроизведении, и было непонятно, кто произносил ту или иную фразу. Да и вообще всё было совершенно не ясно.
Перед ними была девушка до двадцати лет. Их было трое, но они приняли решение отключить меня, словно перед ними находился монстр, который, будучи в здравом уме, мог навредить всем троим и уйти.
Так оно на самом деле и было: я нисколько не сомневалась, что справлюсь, но они-то этого не знали.
— Ты ей руки нормально затянул? Не хотелось бы, чтобы она очнулась и умудрилась развязаться, — проговорил один.
— Нормально, да и не очнётся она ближайший час, так что доставим её в целости и сохранности, — ответил другой голос, и я почувствовала, как чьи-то руки шарят у меня между ног.
«Прибью всех троих», — промелькнуло в голове.
Но нет. Раздевать и готовить к употреблению меня никто не собирался. Почувствовала, как вокруг ног обвилась веревка, и коленки туго стянуло.
Прямо подарочную упаковку решили сделать: руки за спиной, ножки связали. В таком виде отбиться от трёх уродов мне явно бы не удалось. Да ещё и в рот вставили кляп.
— А это зачем? — спросил, как мне показалось, Дима.
— Если вдруг очнётся, чтобы не вздумала кричать. Пусть молча едет.
— Ты же говоришь, что не очнётся.
— Не очнётся, — подтвердил, вероятно, тот, который вколол мне эту дрянь. — Надёжное средство, но на всякий случай пусть рот будет закрыт. Это более надёжно.
— Всё равно не понимаю, для чего.
— Чтобы не навредить. Сказано ведь было: ни один волос, чтобы не упал и никаких следов. А если бы она принялась сопротивляться? Пока скрутили бы — вся в синяках была бы.
— А ноги, зачем связал?
— Чтобы не размахивала ими в багажнике, если очнётся. Я ведь говорю: я ей дозу смягчил, она ведь килограммов пятьдесят весит, не больше. А вдруг очнётся и начнёт колотить пятками по багажнику?
— А так не начнёт?
— А я ей коленки у подбородка зафиксирую. Доедет как младенец. И в целости, и в сохранности.
И ведь точно: упаковали как рождественский подарок. Осталось только в коробку положить и ленточками обвязать. Хоть половины слов не разобрала, но общий смысл поняла. Боялись навредить личику, а тот, кому я предназначалась, мог очень обидеться, вот и ширнули какой-то наркотой, от которой даже какая-то эйфория. Что-то вроде того, когда у тебя диарея, а ты успокоительных таблеток целую упаковку кидаешь в рот. И штаны полные, и спокойствие как у удава.
Дурацкое выражение. Тот, кто это придумал, хоть раз в пасть удаву заглядывал? Он же кабана запросто заглотнуть может. Или это про питона? Но какая разница? Удав тоже зубки имеет не мелкие и руку запросто оттяпать может. И в чём его спокойствие заключается? Я вообще этих ползучих не переваривала. Причём как в прямом, так и в переносном смысле.
Во Владике как-то меня позвали в один милый ресторанчик жареного удава попробовать. Попробовала на свою голову. Я по своей простоте душевной думала, что у этой змеюки сплошное мясо, ан нет. Полдня мелкие косточки из нёба выковыривала. Ни в одной рыбе столько нет.
Коленки он у подбородка зафиксирует. Как дышать? Так можно и трупиком доехать, запросто получив асфиксию. Они вообще знают, что это такое?
— Там пара машин из гаражей выползла. Будем ждать или откроем ворота и загоним багажником сюда?
— Нет, не будем ждать. Открывай одну створку.
То есть прокатиться мне предлагалось в багажнике, связанной таким образом, что шансов на освобождение не было, да и тело совершенно не подчинялось. О каком побеге могла идти речь? Хорошо хоть голова не полностью отключилась и делала попытки сосредоточиться. А могли ведь вообще как мешок картошки загрузить, и очнулась бы уже где-то совсем в незнакомом месте. А так хоть какие-то сведения могла почерпнуть.
Раздался скрежет — по всей видимости, открыли ворота. Завёлся двигатель, и чьи-то руки подняли меня в воздух. Опустили на что-то мягкое — хоть на том спасибо, а то ехать и биться об запаску было бы совершенно некомфортно.
Ноги действительно подтянули выше, коленками в подбородок не упёрлась, но и лежать стало совершенно неудобно.
— Нормально. Красивая стерва, я бы с ней развлёкся.
— Чтоб с тобой не развлеклись.
Несколько голосов заржали как лошади в стойле.
Хлопнула крышка багажника, и меня принялось телепать из стороны в сторону.
— А мне всё-таки любопытно, куда она собиралась нырять на сорок метров? — раздался глуховатый голос.
Что ему ответили, я не расслышала, и далее всю дорогу до меня доносился только один голос, из чего я сделала вывод, что этот чудик сидел на заднем сиденье.
— Ну в самом деле, кто лезет на такую глубину? Ныряют метров на пять, на семь и плавают в удовольствие. А на сорок? Я даже представить эту глубину не могу. Пятиэтажный дом — пятнадцать метров, десятиэтажный — тридцать метров. А это сорок. Зачем ей туда нырять?
Минут тридцать они обсуждали именно это, а потом, вероятно, выехали на трассу, скорость увеличилась, и я перестала различать слова.
Сколько в общей сложности мы ехали — неизвестно, да и я проваливалась периодически, словно в ту самую глубину, но, в конце концов, автомобиль остановился, сдал назад, и двигатель заглох.
— Ворота закрой, — раздался чей-то голос.
Багажник открылся, и мне освободили ноги. Не полностью, а только от той верёвки, которая притягивала мои коленки вверх.
Меня, словно тушку, перекинули через плечо — во всяком случае, ощущения были именно такими — и понесли. Сначала человек поднялся по ступенькам, а далее наступил полумрак. То ли в дом внесли, то ли в сарай.
Опустили на что-то мягкое, из чего я сделала вывод, что всё-таки в доме.
— Диван не заблюёт? — спросил незнакомый голос.
— Не должна. С чего ей блевать? От этого никому плохо не было ни разу.
— Смотри. Всё бывает в первый раз. А когда она очнётся?
— Сейчас приведу в сознание. Да и сама должна прийти в себя максимум через полчаса.
— Ладно, пусть полежит. Бриллиант уже осмотрели? Точно из этой партии?
По голове словно молнией шарахнуло. Бриллиант из какой-то партии? И как они могут отличить? Это вообще возможно?
Никто не ответил. Когда пауза затянулась, тот же голос сказал:
— Я не понял. Что молчим?
— Так у неё нет с собой бриллианта. Мы всё осмотрели. В сумочке только два каблука и больше ничего нет, пустая, и платье всё ощупали. И каблуки вскрыли.
Вероятно, я была в отключке, когда меня обыскивали; во всяком случае, этого не помнила. Но каблуки! Вот же суки. Они хоть представляли себе, во что мне обошлись эти туфли?
— Вы что, идиоты? А зачем тогда её сюда привезли? Зачем вообще её катали, если не убедились точно, что бриллиант из тех, которые мы ждём уже две недели?
— Ну, я на глаз вроде как определил, — раздался неуверенный голос Димы.
— На глаз он определил, — незнакомый мужик хмыкнул. — В багажнике смотрели? Может, он там выпал?
— Нет, — ответил Дима, и его быстрые шаги пронеслись по комнате.
Раздался непонятный щелчок, и по комнате поплыл аромат сигареты. Именно аромат, а не удушливо-тошнотворный запах.
— В багажнике нет.
— Идиоты. А где ты с ней встретился?
— В том же кафе. Сидела у окна, кофе пила.
— Мухой туда и осмотреть всё вокруг. Чтобы через полчаса уже вернулся.
Через полчаса? Хотя, если гаражи в противоположной стороне города, то минут за двадцать, вероятно, можно добраться. Но какая голова у этого четвёртого! Я скатала бриллиант в пластилин и заткнула дыру под подоконником. Если не присматриваться, то и не понять. Дима после слов неизвестного, но, вероятно, главного в этой четвёрке, мог теперь землю рыть. Если разыщет и привезёт — не самое приятное будет известие.
Меня оставили в комнате одну; во всяком случае, никаких звуков, кроме тиканья часов, я не слышала. Я попробовала пошевелить руками, почувствовав, что начала приходить в себя, и даже запах от тряпки, которой мне заткнули рот, проявился.
Вроде ещё состояние напрочь пьяное и комната в серых пятнах, но это, видимо, остаточное явление, и минут через сколько-то могли вернуться и зрение, и подвижность. Только и осталось умолять Всевышнего, чтобы Дима подольше повозился с поиском камушка, а в идеале — не нашёл его.
Я потеряла счёт времени, когда кто-то вытянул у меня кляп изо рта и меня привели в вертикальное положение. Серые пятна ещё плавали, но лица я уже могла рассмотреть.
Трое стояли, а четвёртый, видимо главный — да и по возрасту он был гораздо старше остальных, — сидел в кресле напротив.
— Она уже соображает? — спросил он, не оборачиваясь.
— Должна, — ответил тот, кто, вероятно, и вколол мне эту гадость.
Диму и ювелира я уже знала.
— Откуда у тебя это? — спросил главарь, вытянув в мою сторону руку с зажатым между двумя пальцами бриллиантом.
Дима, сука, отыскал всё-таки. Надо было в камере хранения оставить. Понадеялась на прозрачность.
— Бабушка в наследство оставила, — ответила я, лихорадочно соображая, как выкрутиться из этой дурацкой ситуации.
— Это мой бриллиант. И я хочу знать, где находятся остальные.
Его бриллиант? Их действительно можно отличить один от другого? А даже если и так, вряд ли этот гусь видел когда-либо именно эти камни. Возможно, ждали курьера или те ребята в поезде были из его команды. Но в любом случае ситуация вышла из-под контроля. И не просто вышла, а стала совсем хреновой. Вытрясти из человека правду — как два пальца об асфальт, мне ли этого не знать. Это только в кино главный герой стойко молчит, а на деле он может молчать, только если не знает ответов. Хотя и в этом случае он будет отвечать и признается даже в том, что древний потоп — его рук дело.

----------

Глава 21

Глава 21
— Ты меня слышишь?
Слышу ли? Наверное, да, хотя голова всё ещё находилась в полупьяном состоянии. Где остальные бриллианты?
— Какие остальные? — вяло произнесла я, стараясь сделать свой голос неадекватным. — Наследство от бабушки. Один брюлик у неё был. Решила потратить с умом.
Я попыталась выровняться и почувствовала, как мои волосы потянулись в сторону.
Главарь приподнялся и быстрым движением сдёрнул парик.
Ну да. Коса тяжёлая, и не предусмотрено было, что меня будут таскать вниз головой. Но при данных условиях это уже ничего не решало, хотя, если бы мне удалось сбежать, узнать меня на улице, внимательно присмотревшись, можно было. Даже с ресничками.
— Чёрт возьми, — проговорил кто-то.
Я же в данный момент смотрела на лицо мужика, которое маячило в полуметре от меня. Серые пятна стали расходиться, и я его узнала.
Я видела его фотографии в чёрно-белом исполнении, но на них он был совсем юношей, и ничего общего с этим лицом, которому было явно под шестьдесят, они не имели. Но вот портрет на гранитной плите совпал полностью. Хоть и прошло десять лет с тех пор, но я не ошиблась.
— Дядя Алан? — криво усмехнувшись, проговорила я. — Неожиданная встреча. А я вас разыскивала. Вам ваш любопытный сынок ничего не рассказывал? Я внучка тёти Поли.
Его реакция на мои слова была неожиданной. Он отпрянул, как от удара, и буквально завалился в своё кресло, чем сразу подтвердил моё предположение.
— Кто ты? — почти прохрипел он.
— Глуховат на старости стал? — поинтересовалась я. — Внучка тёти Поли.
Тётя Поля жила на соседней улице, и мой Алан рассказывал, что была у его бабки мысль, будто залетела соседка от её мужа. Доказательств особых не было, но и женихов у Поли не то что не имелось, а она вообще ни разу не была замечена в компании кавалеров, и вдруг понесла. Разные слухи бродили.
Вот этим я и решила воспользоваться. Ведь если это было правдой, то дед должен был решить, что я его родная внучка. Правда, как я оказалась в Советском Союзе и прекрасно разговаривала на русском языке, вероятно, объяснить было бы сложно.
— Всем выйти! — он буквально рявкнул, и трое его подельников поспешили исчезнуть.
Это лишний раз доказало, что у дедушки в молодости что-то было с Поли, но перед своими подчинёнными обнародовать грешки своей юности он не торопился.
Когда мы остались вдвоём, дед не начал разговор. Он отшвырнул мой парик в сторону и просто разглядывал меня, видимо, пытаясь отыскать некое сходство — то ли с собой, то ли с Поли, которую он не видел больше тридцати лет.
Его сын, который проживал в известной квартире, тоже не был похож на молодого Алана, а уж соседка описала его местную жену одним словом: «шалава», так что был ли он на самом деле сыном — бабушка надвое сказала. Да и пропала его жена лет пять назад без вести: ушла на работу и не вернулась.
— Какой тёти Поли? — спросил он, не спуская с моего лица глаз.
— Александра, — ответила я, — улица Александра. Центральная улица города. Подзабыли?
Вспомнилось, как Алан мне напевал: «Мы будем вместе, мы всегда будем вместе». У него был прикольный новозеландский акцент, и я любила его копировать.
Эту песенку когда-то произносил сидящий передо мной мужик своей молодой жене, а вспомнил Алан её, когда мы смотрели вместе фильм «Перекрёсток». Ярмольник эти слова напел в припеве.
— Нет, — произнёс старый Алан, — ты всё врёшь. Кто ты на самом деле?
Я сосредоточилась и спела на английском с новозеландским акцентом:
— Мы будем вместе, мы всегда будем вместе.
Мне показалось, что у мужика расширились глаза от ужаса, словно он увидел привидение. Отпрянуть назад было некуда, и он просто вжался в спинку кресла.
Собственно, и меня напугала в какой-то степени его реакция. Алан мне не рассказывал никаких тайн, никаких страшных историй. Он явно любил его по рассказам своей матери. Он и приехал во Львов, чтобы поклониться могиле своего прадеда.
— Откуда ты это знаешь? Где ты это слышала?
Мне показалось, что его голос охрип ещё сильнее.
— Бабушка Присцилла часто напевала, — ответила я, — она вас разыскивает по всем военным ведомствам до сих пор. Но пока ответа нет. Она родила мальчика в 1945 году, а несколько лет назад этот мальчик женился, и у него родилась девочка.
Едва не ляпнула, что через двенадцать лет у неё родится мальчик и его назовут в честь деда — Аланом.
Он смотрел на меня не больше минуты, словно прикидывая, что теперь со мной делать, а в глазах явно творилось нечто неладное.
Мне даже показалось, что я зря ему выдала что-то такое, от чего он никак не мог прийти в себя.
— Жора, — произнёс он громко.
В комнату вошли все трое, а Жорой оказался как раз тот, который вколол мне какую-то дрянь. Они вошли молча и выстроились вновь за креслом, в котором сидел старый Алан.
— Мне нужны мои алмазы, — сказал дед уже своим обычным голосом. — Выясните у неё, где они, и принесите их.
Он склонил голову набок и прищурился.
— Она должна сказать, где они. Когда алмазы будут здесь, избавьтесь от неё. Только не так, как в прошлый раз! — он повысил голос. — Не в лесополосе под кустом, где бродят грибники. В глушь отвезите и закопайте. И старыми листьями присыпьте, чтобы ни одна собака не нашла. Понятно?
Мне показалось, что у меня не только губы высохли, но и вся гортань. И не просто высохли, а словно мне в рот песку насыпали и заставили прожевать.

----------

Глава 22

Глава 22
Ни сглотнуть, ни выплюнуть. Ощущение, что сердце рухнуло куда-то вниз живота. И звон в ушах. Противный, тонкий, нарастающий. Он путал мысли, и казалось, что сводит с ума. И связанные руки. Наверное, так себя должна ощущать птица, которой сломали крылья.
Старик Алан, мне ещё минуту назад казавшийся вполне вменяемым, внезапно превратился в нечто холодное, расчетливое — в механизм, для которого моя жизнь стоила меньше, чем горсть камней. Хотя так оно и было. Даже гораздо меньше одного бриллианта, который, по иронии судьбы, оказался в их руках. Брось нас на разные стороны весов и они перевесят.
Жора, с тяжелыми кулаками и пустыми глазами, как зомби, получивший ментальную команду, шагнул вперед. Его туфли глухо стукнули по дощатому полу, и этот звук отозвался во мне ледяной дрожью.
Не только это. Кажется, все звуки, которые доносились с разных сторон, я внезапно стала чувствовать, ощущать намного острее.
Где-то далеко проехавший автомобиль указал направление к дороге. Солнце, светившее через окно, и тень, падающая от тумбочки, дали возможность определиться по сторонам света, хотя мне это было нужно в данный момент в последнюю очередь.
Мне показалось, что я даже услышала, как пепел с сигареты Алана упал в пепельницу и рассыпался в прах. С грохотом, который издать он точно не мог.
Холодные глаза, равнодушные взгляды. Никто из них не смотрел на меня как на человека. Ни один.
Я была словно ненужной деталью, досадной помехой, которую следовало устранить, чтобы не мешать их планам.
И самое неприятное: я была не первой, судя по словам Алана, и надеяться на снисхождение, на то, что они передумают, было бесполезно.
— Ты услышала, надеюсь? — голос Жоры был лишен эмоций, как скрип гаражных ворот, который я сегодня уже слышала. — У тебя есть пара минут, чтобы вспомнить всё. И поверь, лучше не заставлять меня играть в угадайку. Это может очень плохо закончиться. Куда ты отвернулась? В глаза мне смотри.
Его пальцы грубо развернули мой подбородок, причинив боль. И от второй руки на шее мог остаться синяк — слишком сильно он сжал мне горло.
Почему-то мелькнула глупая мысль: смогу ли я надеть что-нибудь с декольте, если останутся следы? Да и Тамара Афанасьевна обязательно поинтересуется, где я была. Не буду же я всё оставшееся время ходить с замотанной шеей — это будет более чем подозрительно. А девчонки на следы обязательно обратят внимание и Гольдман, разумеется, стуканёт.
Совсем рехнулась, о чём я думаю? Что он сказал? «Плохо закончится»? Я, словно голодный зверь в поисках пищи, принялась бросаться на каждое сказанное слово, разыскивая спасительную нить. Не заставлять же меня играть в угадайку? Ну конечно, ведь каждый неверный ответ будет сопровождаться болью. А мне нельзя дать им возможность себя покалечить. Никак нельзя. После этого у меня не останется шансов выбраться из этого дома. Значит, нужно что-то ответить, направить их по ложному следу, выиграть время.
Его лицо оказалось напротив моего, и я почувствовала запах дешевого табака и ещё что-то совершенно неприятное. Мои связанные руки в районе запястий онемели, и мне пришлось сжать ладони в кулаки несколько раз, пытаясь хоть как-то вернуть контроль над ними.
Если бы хоть ноги они не додумались связать, я бы уже попыталась что-то сделать, а не сидела, перемотанная, как кукла.
В голове метался целый рой мыслей, но что бы я ни придумывала, всё сводилось только к одному: ничего рассказывать нельзя. Да и вообще, едва алмазы окажутся у них, меня убьют сразу. Если промолчу — убьют после пыток. Выхода не было, но инстинкт самосохранения, этот древний животный страх, заставлял меня цепляться за каждую секунду.
Жора ухмыльнулся — мерзко, противно, страшно.
Я перевела взгляд на старого Алана. Он уже отвернулся к окну, словно я перестала существовать для него в ту же секунду, как прозвучал его приказ. Равнодушие Алана пугало больше, чем угрозы Жоры. Он был уверен в своей власти, в своей безнаказанности, в том, что мир вращается вокруг его желаний.
— Я… я не понимаю, о чём вы, — машинально проговорила я, всё ещё на что-то надеясь, но мой голос прозвучал жалко и надтреснуто.
Жора усмехнулся, и эта усмешка не предвещала мне ничего хорошего. Он потянулся к поясу, и что-то блеснуло в его руке.
В этот момент я поняла: то, что я рассказала про Полю, было не просто глупостью с моей стороны. Это было проклятием, которое я сама на себя навлекла, приоткрыв завесу того, что должно было остаться тайной. Теперь он не просто хотел вернуть алмазы — он хотел стереть меня вместе с этим знанием, чтобы оно не успело прорасти в его реальности.
Комната начала медленно плыть перед глазами. Остатки той дряни, что мне вкололи, всё ещё гуляли по венам, превращая реальность в сюрреалистичный кошмар. Я знала: если сейчас не придумаю что-то, что заставит их промедлить, изменить хоть на какое-то время своё решение, и не соберусь, то через час буду лежать в той самой глуши, под слоем прелых листьев, о которых так буднично рассуждал этот старик.
Жора прижал что-то холодное к моим губам. Лезвие ножа или пластину, но точно что-то металлическое.
— Не здесь, — раздался ленивый голос Алана. — Спусти её в подвал. Ты же знаешь, я не терплю женских криков.
Я встрепенулась. Какой неженка! Женских криков он не любит.
Как пушинку, Жора вскинул меня на плечо и, запустив руку под платье, сжал мне ягодицу, но ещё до того, как он вынес меня из комнаты, я громко завизжала — так, будто мне уже под ногти иголки стали загонять.
Алан пригнулся, затыкая уши. Надо же, он действительно не переносил женских криков. Как это вообще было возможно? И я заорала ещё громче.
Впрочем, недолго: едва мы оказались в коридоре, я умолкла. Да и чего без толку надрывать себе голосовые связки, не видя того, кому они были адресованы? К тому же в будущем они мне ещё могли пригодиться. Во всяком случае, я очень надеялась на это. Ну не могла же я, вырвавшись из пламени, не взорвавшись в самолёте и не утонув вместе с Садией, умереть здесь, в затхлом вонючем подвале, причём совершенно бездарно и глупо. Нет, я не верила в это. Должен был существовать выход и я должна была его найти. Ещё бы мысли собрались в кучу, а не носились в голове как тараканы, на которых побрызгали бифетрином.
А ещё всплыло в памяти, что сегодня первое августа, кто-то должен замочить эту мразь, родственничка, и нужно только дождаться этого момента. Любым путём.
Лестница в подвал оказалась крутой и узкой, а Жора спускался так быстро, что я едва успевала крутить головой, чтобы не биться о перила затылком. К тому же он и второй рукой залез под юбку и вовсю там шурудил, иногда больно щипая.
Если он хотел добиться тем самым от меня полного повиновения и нагнать страха, то на самом деле сделал всё с точностью до наоборот.
Настоящая Бурундуковая наверняка обделалась бы с перепуга, а меня его шныряние руками по попке только возбудило. Причём реально. Да я уже забыла о том, как ко мне в трусики лезли мужские руки, поэтому по телу непроизвольно прошла дрожь. Ну, как в правилах записано: «Если не в состоянии защищаться, расслабьтесь и получайте удовольствие».
Я, разумеется, не расслабилась, тем более после того, как пришлось вжаться подбородком в поясницу Жоры, который довольно-таки безалаберно обращался с ценным грузом. Он развернулся, и я едва не влетела носом в косяк, так как, задрав голову, запоминала дорогу обратно. Вот и вжалась, тут же скривившись от неприятного запаха. И возбуждение пропало, едва подумала, что он пытается добраться мне между ног своими вонючими пальцами.
Он пронёс меня по узкому коридору мимо двери в самый конец, щелкнул выключателем и вошёл в помещение. И вот же полный идиот: развернулся, чтобы закрыть дверь, и в этот раз я получила знатный удар по макушке. Даже искры посыпались из глаз.
— Ну ты совсем идиот конченый, — зашипела я на него. — Мозги мне вышибешь, и как я буду вспоминать, где брюлики лежат?
Он только хохотнул в ответ.
Но вот зачем дверь закрывал, если её тут же открыл Дима и вошёл за нами следом?
Лучше, конечно, было бы остаться с Жорой наедине и уговорить его развязать мне ручки и ножки для срочного совокупления. А иначе как я его обнимать буду в порыве страсти? И Дима нам третьим совершенно был не нужен. Потому как убедить их, что у меня срочно появилось желание трахнуться сразу с двумя, мне показалось, будет звучать неправдоподобно.
Жора свалил меня на диванчик, как большую плюшевую игрушку, и прошёл к небольшому столику. Поднял с пола удлинитель, после чего вытащил из ящика паяльник и воткнул его в розетку.
У меня глаза, вероятнее всего, полностью вылезли из орбит.
Паяльник? Сука. А я была уверена, что эти садистские методы остались в девяностых. Ну там паяльник в задницу, утюг на живот и прочие прелести выколачивания денег у молодых предпринимателей.
Но сегодня не девяностые, а варварские методы — уже как наглядный показатель.
Тыгляев мне рассказывал, что происходило с человеком после того, как раскалённый паяльник ему вводили в отверстие. Я девочка не брезгливая, видела разные трупы, и они меня совершенно не смущали, но вот от такого рассказа кровь в жилах застыла. Хотя и без рассказа можно было себе представить все последствия.
И зачем, спрашивается, он меня всю ощупал, даже между ног тыкался пальцами? Или этого дурня только на подобное и хватает? Читала про таких идиотов: исключительно садомазо обожали, а трахать жертву им было и вовсе не обязательно. Но их же единицы в 1977 году, или нет? И надо же, чтобы такой ублюдок достался в самый неподходящий момент именно мне.
— О, — застонал Дима, словно превратившись в какого-то юнца.
Во всяком случае, на Дмитрия Петровича в этот момент он не был похож. Даже «Дима» звучало слишком для него. Да и почему он застонал? Это следовало сделать мне, когда Жора сбросил мою тушку с плеча, совершенно не заботясь о том, удачно ли я приземлюсь, а сгруппироваться со связанными руками и ногами мне не удалось.
— Что ты опять заныл? — спросил Жора, явно обращаясь не ко мне.
— Да здесь же опять будет вонять — не продохнуть. Две недели выветривали и каждый день всё протирали. Может, ты не будешь эту так потрошить? Потом и выносить неудобно.
Ответа я не расслышала. Чтобы напугаться, достаточно было скулёжа Димы. Это от прошлой жертвы здесь две недели от запахов избавиться не могли? Да этот Жора — мясник какой-то. И ведь, сука, наверняка знает, как поддерживать жизнедеятельность в организме, пока не будет получен ответ.

----------

Глава 23

Глава 23
— Может, она и так всё расскажет? — пролепетал Дима невнятно.
— Может, и расскажет, — согласился Жора, задумчиво разглядывая комнату, — а может, и не расскажет. Создадим ей условия, чтобы вспоминала быстро и правильно. Я не собираюсь тянуть резину.
Я попыталась глянуть в угол помещения, на котором заострил внимание садист, но спинка диванчика не дала мне это сделать.
— К чёрту, — прошептал Дима, — я в соседней комнате подожду. Я на это смотреть не намерен.
— И не смотри, — весело отозвался Жора, — только мешать будешь.
Дима только и ждал этих слов. Он глянул на паяльник, от которого стал подниматься лёгкий клубок дыма, и выскочил вон, хлопнув дверью.
Жора перетащил в центр комнаты треугольную пирамиду и, установив её на четыре ножки, проверил, не качается ли она и снова ухмыльнулся, оглянувшись на меня.
— Что ты собрался делать? — спросила я, глядя на эти приготовления, хотя для чего предназначалась пирамида, и так было ясно.
— Сейчас узнаешь, — ухмыльнулся он в ответ и подошёл вплотную, — тебе понравится.
Если бы он меня перекинул через перекладину, не развязывая, шансов у меня не осталось бы. Но сама пирамида была сделана таким образом, что подразумевалось развести ноги в разные стороны и зафиксировать их в таком положении, поэтому появилась маленькая надежда.
Да и в любом случае понравиться мне это точно не могло.
Жора перехватил меня за щиколотки и буквально перевернул вверх ногами. Платье оказалось на бёдрах, и мне показалось, что он обязательно попытается воспользоваться моим беззащитным положением.
Жора только усмехнулся и принялся развязывать узел. Продолжая удерживать ноги наверху, он стянул с меня трусики и только после этого отпустил.
Положение у меня было явно не то, из которого можно было нанести удар, да и ноги затекли, поэтому я попыталась принять более удобную позу.
— Сиди смирно, — заявил он и уткнулся в трусики лицом, делая глубокий вдох.
Вот не прошёл Чернобыль для некоторых бесследно.
Только подумала так, и сразу на ум пришло, что до Чернобыля ещё восемь лет, но это, в принципе, неважно, потому как Жора явно где-то заработал нечто подобное, а Минздрав проглядел состояние пациента и, не долечив, выпустил на свободу.
Я лежала на спине, колени были приподняты слишком высоко, да и Жора стоял лицом ко мне, поэтому решила, что из этого положения удар не получится или не принесёт нужного эффекта. Слишком неправильной поза была, да ещё и голова была приподнята и упиралась совершенно неудобно в спинку диванчика.
Всё, что я могла сделать и не привлечь к своим действиям особого внимания — это развести ноги в разные стороны. Со стороны это могло смотреться как призыв к действию, для нормального мужика уж точно.
Увы, этот паразит не был адекватным.
Мимо Жоры моё движение не прошло мимо, кто бы сомневался. Вот только он поступил не как нормальный мужик, перед которым обнажённая девушка раздвигает ноги, а скорее как псих, по которому плачут санитары.
Он резко присел перед диваном, его рука метнулась вперёд, оказавшись у меня между бёдрами, и он сжал ладонь. Причём сжал так сильно, что у меня из глаз брызнули слёзы и я, не удержавшись, вскрикнула:
— Больно, сука!
— Не соблазняй меня, — ответил он, ослабляя хватку. — У тебя ничего не получится, не надейся. Я люблю другие игры, и сейчас ты сможешь полностью ими насладиться.
Другие игры. К сожалению, я не знала этих игр и не могла определить, в какой момент можно будет рискнуть нанести ответный удар. Да ещё в голову лезла всякая муть: интересно, мне за это экспу дадут, чтобы я перешла на новый уровень?
Но Жора сам мне подыграл. Он поднялся, ещё раз обнюхал мои трусики и, оглянувшись, кинул их на столик. Я изначально подумала, что он специально так бросил, потому как они, описав дугу, плюхнулись на паяльник. Ну а что, от этого придурка я уже ожидала чего угодно. Мало ли, может, решил, что трусики начнут обгорать и его любимый аромат распространится по всей комнате? С моей точки зрения, это было сомнительно, но что сидело в голове у этого шибзика, я уже не представляла.
Как выяснилось, Жора промахнулся и накрывать трусиками раскалённый паяльник не собирался. Из его горла вырвался невнятный звук, и он развернулся ко мне вполоборота. Лучшего момента найти мне вряд ли бы удалось.
Учитывая, что я так и сидела с раздвинутыми ногами, мне даже размах не нужно было делать. Правой ногой въехала ему под колено. Нога у Жоры подогнулась, и, учитывая его неустойчивое положение, он стал заваливаться на спину. Я выбросила левую ногу вверх и, чтобы придать уроду максимальное ускорение, перевернулась на бок, впечатывая ступню ему в грудь.
Грохот, с которым Жора упал на обе лопатки, доказал, что я всё сделала правильно. Вот только, пытаясь встать на ноги, я зацепилась ногами за его тело и завалилась сама на пол, сильно ударившись ладонями. Зашипела от боли, но останавливаться было нельзя, так как Жора, хоть и упал неудачно и головой приложился, мог в любую секунду очухаться.
Единственно правильное место, куда ударить, я увидела мгновенно — его высоко торчащий кадык — и со всей дури обрушила туда пятку.
По телу Жоры прошла дрожь, а ноги забарабанили по полу, словно отплясывая лезгинку. Охренительное зрелище, и, главное, сразу понятно: доктор ему уже не поможет.
Пришла в чувство, услышав, как где-то хлопнула дверь, и сообразила, что странный шум привлёк внимание Димы.
Я притянула коленки к подбородку и вытащила руки из-за спины, потому как, когда они находятся спереди, отбиваться гораздо легче.
Взгляд пронёсся по комнате, выискивая, чем сподручнее нанести удар, и замер на трусиках, которые дымились уже вовсю. Вот урод, а мне они очень нравились.
Паяльник был единственным подходящим оружием, поэтому я схватила его двумя руками. Выдёргивать из розетки времени не было, так как ручка на двери уже поползла вниз, и я бросилась вперёд, утаскивая за собой удлинитель.
Всё произошло одновременно. Дима открыл дверь, и я налетела на него, как ураган. Он попытался отпрянуть в сторону, но я припечатала его к противоположной стене коридора, загнав раскалённый паяльник точно в глаз. Дернулась в сторону, заметив боковым зрением движение, и обеими руками отразила удар. Удачно вышло: рука ювелира, а это оказался он — скользнула по моему локтю и впечаталась в стену. Я добавила ему коленом в печень и, подхватив удлинитель, из которого вырвало шнур паяльника, начала наматывать его ему на шею.
То, что произошло дальше повергло меня в шок. Совершенно не ожидала от хилого ювелира такой прыти. Он ударил меня локтем по рёбрам так, что меня отбросило на несколько метров, да ещё и воздух полностью выбило из лёгких. Пытаясь сделать вдох, я выпучила глаза, понимая, что не успею подняться на ноги и отразить следующий удар.
Он зарычал или мне так показалось, и шагнул вперёд, а я, распластавшись на полу, только и могла, что наблюдать за его приближающимися ногами и ждать удара, после которого уже не смогу прийти в себя.
Ещё секунда и сильный удар в грудь окончательно потушил моё сознание.

----------

Глава 24

Глава 24
Я очнулась и, словно вынырнув из-под воды, где находилась слишком долго, со свистом втянула в себя воздух и тут же закашлялась.
В коридоре горела одна-единственная тусклая лампочка, а в комнате, из которой мне удалось выбраться, было темно. Дима лежал, а над его головой, словно стела, возвышался паяльник. Рядом лежал ещё кто-то, но в полумраке, да ещё и по туфлям, которые были в метре от моих ног, узнать его не удалось. Ну не Жора же очухался и выбрался в коридор? А ещё пахло жжёной проводкой, и над коридором стелилась небольшая дымка.
И кто это? Ювелир? Но это точно не я с ним расправилась. После удара я вообще ничего не помнила.
Кое-как откашлявшись, я приподнялась, ухватившись за левую грудь, по которой пришёлся страшный удар. Вероятно, она и смягчила его, иначе этот урод сломал бы мне пару рёбер.
Это точно оказался ювелир. Я нагнулась проверить пульс и замерла, оглядывая его шею, вокруг которой всё ещё был намотан тонкий электрический кабель. На шее, именно там, куда я хотела приложить два пальца, виднелось чёрное пятно, как от сильного ожога, и, присмотревшись внимательнее, я обнаружила небольшой участок оголённых проводов.
Трогать ювелира мне сразу перехотелось, к тому же мне не понравились его вылупленные глаза.
Я ни разу не видела человека, пострадавшего от электрического тока, но этот был явно не жилец.
— Жора! Что происходит? — раздался громкий крик, словно над головой.
И почти сразу загрохотали шаги по металлическим ступеням.
Ждать, когда старый Алан спустится в подвал, я не стала, а, слегка прихрамывая, двинулась навстречу.
Он ещё спускался, когда я увидела его ноги. Просунув руки между прутьями, я ухватилась за одну штанину и резко дёрнула на себя.
Он охнул, кубарем скатился вниз и замер в не совсем естественном положении. Я выждала с полминуты и, выглянув из-за лестницы, подошла ближе.
Алан продолжал лежать, уставившись на тусклую лампочку. На всякий случай я приложила два пальца, разыскивая пульс.
Наверное, около минуты ощупывала его, но, так и не обнаружив признаков жизни, двинулась вверх по ступенькам.
Кто его убил первого августа? Этот вопрос больше не стоял на повестке дня. Хорошо хоть Синицына этого не сможет узнать, потому, как тот Алан всегда знал, когда она говорит правду, а когда пытается увильнуть от ответа. Он бы меня там сразу раскусил. Но даже представить было бы невозможно, как ему объяснить подобную ситуацию.
Но и вообще: я не хотела его убивать, во всяком случае, не так и не сразу. Сначала нужно было понять, за что он решил поступить со мной не совсем корректно.
В первую очередь я отыскала кухню и, зажав нож с широким лезвием между ног, освободила руки. Выпила, по крайней мере, литр воды и только тогда спохватилась: отпечатки! Взяв небольшое кухонное полотенце, принялась протирать всё, до чего касалась.
«А ещё перила, ведущие в подвал, — вспомнила я, — паяльник, трусики. Где-то упала, там тоже следует протереть».
Учитывая, что в подвале едва было видно, а комната вообще погружена во мрак, я для начала принялась при помощи полотенца открывать все шкафы на кухне в надежде отыскать фонарик или, на худой конец, свечку.
Уже во втором ящике наткнулась на толстые резиновые перчатки и тут же напялила их. На верхней полке обнаружились две свечки и круглый фонарик. Светил он не диодными лампочками и кое-как, но я решила, что мне этого вполне достаточно, и снова полезла по лестнице вниз.
Протирала всё подряд, прикрывая нос и рот рукой, потому что запах плавленой проводки усилился. Забрала трусики и поспешила убраться.
Когда шагнула к лестнице, луч фонарика скользнул по лицу Старого Алана, и я увидела небольшой ключ на верёвке. Учитывая, что ноги деда находились на ступеньках, а голова свешивалась вниз, он и выпал, зацепившись за волосы.
Сдёрнула ключик и, вспомнив про бриллиант, проверила карманы. Даже пыли не обнаружила!
Что и где происходило с проводкой, было непонятно, но наверху тоже появился запах и это мне совершенно не понравилось.
Трусики были совсем в плачевном состоянии, но я решила, что всё-таки лучше в них, чем совсем с голой задницей. Туфли обнаружила в комнате, где меня допрашивали изначально, но без каблуков. Они лежали здесь же, на журнальном столике, разрезанные пополам. Обулась — а куда деваться? Хоть и не совсем удобно, но лучше, чем босиком.
Парик тоже нашёлся, и я, встав у зеркала, подобрала волосы и закрепила его на родное место. Перебросила косу через плечо, и мой образ стал снова неузнаваемым.
На спинке стула висела синяя спортивная сумка, и я решила её временно приватизировать, если не найдётся что-нибудь поменьше.
Особо задерживаться не хотелось, тем более что увидела: стрелки на часах показывали семь часов. Даже выглянула в окно, чтобы убедиться. Действительно, был уже вечер, а мне ещё нужно было определиться, где я.
Москвич Димы стоял во дворе, и, так как он ему был уже не нужен, я решила воспользоваться машиной, а заодно заглянуть в гаражи, если бы смогла их отыскать. Но, разумеется, не сегодня. Сегодня нужно было вовремя вернуться и желательно до полной темноты добраться до гостиницы, чтобы снова не сигать по балконам.
В доме было всего две комнаты, и, заглянув во вторую, я сразу поняла, отчего ключ у Алана висел на шее. В углу комнаты, сбоку от письменного стола, стоял сейф — эдакий здоровенный железный ящик.
Ключ легко подошёл. Я потянула дверцу на себя, и, когда глазам открылось содержимое, машинально присвистнула.
На верхней полке лежал «Вальтер П-38». Старичок, но видно было, что хозяин за ним прекрасно следил. Рядом — запасной магазин.
На второй полке — восемь пачек денег, да каких! Четыре пачки со стодолларовыми купюрами, две с полтинниками и две с двадцатками. Здесь же лежал маленький кожаный мешочек, в котором обнаружился мой бриллиант. Больше ничего не было, ни одного советского рубля.
И это вот спокойненько лежало в сейфе. А если какая проверка? Но нужно было так понимать, что старый Алан был законопослушным гражданином Советского Союза. Грешков за ним не водилось — перед советским обществом, во всяком случае.
Но встал любопытный вопрос: если бы меня здесь не было, то кто тогда шлёпнул Алана? Ну в самом деле? Даже если бы настоящая Бурундуковая попала каким-то невероятным чудом во Львов, она бы точно не стала искать подводное снаряжение, да и представить её рядом с трупами у меня не получилось.
Я стянула перчатки и выложила пачки на стол. Взяла «Вальтер» и покрутила его в руках. До сих пор видеть его приходилось только в фильмах про Великую Отечественную войну и на картинках в интернете. Штатное оружие немцев.
Я вынула магазин и, убедившись, что пистолет заряжен, хмыкнула. И для кого держал старый Алан такой арсенал?
Не успела подумать, как совсем рядом раздался звук двигателя. Я, спрятавшись за занавеской, глянула в окно и увидела «Жигули», которые остановились за «Москвичом» Димы, заперев его. Из автомобиля выбрались двое крепких парней и направились к входу.
Были ещё люди в автомобиле или нет, разглядеть не удалось, да и некогда было.
— Алан, ты где? Мы уже пришли, — раздался голос в прихожей, и по коридору заклацали шаги. — Алан, чем у тебя здесь воняет? Ты что, старые галоши решил в камине сжечь?
Я схватила пистолет, передёрнула затвор и, спрятав руки за спину, осталась стоять у окна.
Они ввалились в комнату, как два медведя в берлогу.
Взгляд обоих скользнул по сейфу, по пачкам на столе и перебрался на меня.
— А ты кто такая? — поинтересовался первый бугай, наморщив лоб.
— Внучка. Приехала навестить дедушку, — ответила я, внимательно отслеживая обоих гостей.
— А где Алан? — спросил тот же парень, в то время как второй зациклил внимание на купюрах.
— В городе, — я улыбнулась. — Он сегодня гостей не ждал, приходите завтра.
— Может, и придём, — осторожно заметил он и, вытянув из-за спины сумку, шагнул к столу.
— Завтра приходите и будете свои вопросы решать с Аланом, — ещё раз сказала я.
— Заткни её, — проговорил мой собеседник и, поставив сумку на стол, расстегнул молнию.
— Я бы не советовала это делать, — проговорила я, выхватывая из-за спины «Вальтер» и подставляя вторую руку для большей устойчивости, увидев, что второй бугай действительно направился в мою сторону.
Он замер и негромко сказал:
— Сима.
Сима (вроде бы женское имя) оглянулся и, разглядев в моих руках пистолет, ещё больше наморщил лоб.
Он секунд десять молча рассматривал меня, после чего щёлкнул языком и весело проговорил:
— И чего ты испугался? Это пугач, — и сделал шаг в мою сторону.
Как-то сразу вспомнилась ситуация в ресторане из прошлой жизни. Но тогда оставлять за собой трупы было чревато, и мне нужно было их просто напугать.
Эти двое были опасны и видели меня в лицо, пусть и в другом образе. А ещё я была абсолютно уверена, что именно они шлёпнули бы Алана, не случись с ним несчастный случай.

----------

Глава 25

Глава 25
Ну вот, зря они разумных советов не слушают, а у меня по-любому другого выхода не было. Эти парни мне вообще сразу не понравились: бандерлоги с напрочь уголовными мордами, словно вышедшие из девяностых. Там были качки с квадратными рожами и стрижкой «ёжиком», как в фильме «Брат-2» — бандеровцы, хотя на это прозвище они и обиделись.
И чего обижаться, спрашивается, если они именно те самые?
Я стреляла не раздумывая, примешивая к уже известному запаху гарь от сгоревшего пороха. Оба выстрела — в голову, чтобы не делать контрольный.
Окно в комнате было закрыто, но если я расслышала звук подъезжающего автомобиля, то и выстрелы соседи должны были распознать. И что из этого следует? А значит это только одно: тикать со всех ног из дома.
Я подскочила к окну и несколько секунд разглядывала «Жигули». Если внутри кто-то находился, он должен был хоть как-то отреагировать на выстрелы, однако автомобиль даже не шелохнулся.
Я вывернула карманы у обоих, но, кроме восемнадцати рублей на двоих, больше ничего не обнаружила. Вообще жесть. Ну ладно, это были бы честные труженики — в это легко было поверить, но чтобы у уголовного элемента в кармане не было денег даже на бензин — это что такое?
Размышляла уже на ходу. Сгребла доллары в сумку, закрыла сейф и, напялив перчатки, спустилась вновь в подвал. А зачем нашей доблестной милиции искать третьего лишнего, который всех завалил и скрылся в неизвестном направлении? Не нужно.
Я протёрла «Вальтер» и вложила в руку Алану. Хоть что-нибудь доброе он ведь должен был сделать за свои подвиги злодейские. Пусть и после смерти.
Вполне реальная версия: застрелил нападавших и полез в подвал. А там подвернул ногу, скатился с лестницы и, как результат, свернул себе шею. Аккуратнее нужно быть, зная, что в подвал ведёт нечто опасное, или строить нужно было что-то более удобное. Как с этим свяжут ещё три трупа, двое из которых скончались явно не от сердечного приступа, думать не хотелось. Приедет следователь и сам будет распутывать этот клубок — ему за это, в конце концов, зарплату платят налогоплательщики.
Вернула ключик на шею Алану, вернулась в комнату за каблучками и выскочила во двор.
Чтобы сесть за руль «Москвича», следовало отогнать «Жигули» новых гостей, поэтому не стала делать лишних телодвижений и решила воспользоваться автомобилем бандитов.
Мне их так легче было про себя называть. При этом никаких угрызений совести не присутствовало, и на душе было легко. А ещё я зареклась в очередной раз ввязываться в сомнительные истории. Вот сидела бы на попе ровно — и ничего бы не случилось. С одной стороны, баксов хапнула, а с другой — что? Кроме головной боли, они принести плюшек не могли ещё почти пятнадцать лет.
Я вырулила за ворота и, покрутив головой в разные стороны, прикинула, в какую сторону лучше ехать. Вспомнилось: когда находилась в багажнике, последний поворот перед остановкой был направо, потому, как меня качнуло влево. Воткнув передачу, я погнала автомобиль по дороге. Несколько человек встретилось по пути, но на «Жигули» особо никто не обратил внимания, так что я и вовсе расслабилась. На следующем перекрёстке увидела указатель: «Львов» и стрелочку направо.
Уже выезжая из посёлка, разглядела ещё пару знаков: «Чиритайлово», перечёркнутое красной полосой, и «Львов — 22 км».
Пришла мысль, что далековато забрались от города ребятки. Да и не посёлок это, а деревня небольшая, где все друг друга знают и, по идее, что-то подозревать в отношении Алана должны были. Дом хоть и торчал на отшибе, но соседи не могли не обратить внимания на странных гостей, или на окраине всем всё сугубо фиолетово? Или участковый прикормленный и, если что, затыкал рот слишком уж бдительным гражданам?
Да мне это и не интересно было. Добраться до города, бросить машину и прикинуть, что делать с баксами. Не везти же их в Кишинёв. Мало ли что в дороге случиться. Или таскать всё время рюкзак на плече, чтобы никто, не дай бог, не заглянул в него? Вспомнить ту же мымру, которая трясла его: посыплются американские рубли, да ещё в таком количестве — и здравствуйте, приехали.
Дорога сделала поворот, появился знак «40», а вслед за ним — «20» и высокая будка, на которой было написано «ДАИ». Во всяком случае, именно так я это перевела.
И уже знакомые спинки от кроватей, которые перегородили дорогу. «Жигули» с люстрой и два трёхколёсных мотоцикла.
То ли у них пересменка была, то ли план «Перехват», но на дороге стояли сразу четыре гаишника.
Вот только их мне и не хватало, а так вроде всё по плану.
Я нажала на тормоз, покрышки взвизгнули и сразу привлекли ко мне внимание.
Вот мать же твою. Были бы права с собой и удостоверение Героя Советского Союза, можно было бы рискнуть, но при этом реально засветить свои корочки. Да ещё номера на автомобиле запомнят — и пойдёт-поедет.
А без документов совсем нехорошее слово вырисовывалось.
Я вильнула автомобилем влево и, когда едва не вылетела на обочину, резко закрутила руль вправо, разворачивая «Жигули» в обратном направлении.
Сзади послышались громкие свистки, но я уже притопила педаль газа в полик.
Машина, разумеется, засветилась, и следовало её где-нибудь бросить, но при этом увести погонщиков подальше от трассы. Единственный вариант, который созрел в голове, — вернуться в Чиритайлово. Туда хоть дорогу запомнила.
Не сильно-то и запомнила, на самом деле, учитывая, что проехалась всего по двум улицам. К дому Алана решила не подъезжать, поэтому свернула в другой переулок и не успела доехать до следующего перекрёстка, как навстречу вывернул тяжёлый М-72 — копия мотоцикла, на котором Жжёнов гонялся за Деточкиным в фильме «Берегись автомобиля». В коляске никого не было, но вот на сиденье сидели два мента.
Повезло, что они поздно опомнились и я успела проскочить мимо, но всё же: как быстро они оказались в этом Чиритайлове и знали деревню получше моего!
В этом я смогла убедиться уже на следующем перекрёстке, когда, чтобы оторваться, повернула направо. Проехала с десяток домов и упёрлась в тупик. По идее, дорога была, но какой-то умный деревенский житель перегородил её сеткой и выпустил туда пастись на травке разную живность.
И назад сдавать было уже поздно, так как метрах в ста уже рулил мотоцикл с гаишниками.

----------

Глава 26

Глава 26
Умный деревенский житель создал проблему не только мне своим курятником. Он отгородил небольшой участок, всего метров пятнадцать, но, как оказалось, менты тоже не знали про его ноу-хау, и «Жигули» с «люстрой», которые могли бы меня зажать на узкой дороге, встали с другой стороны сетки. Мы выбрались из автомобилей одновременно, глянули друг на друга, и он закричал:
— Стояти на місці. Стояти, я сказав. Ти оточена і нікуди не дінешся. (1)
И что он имел в виду? Действительно решил, что голосом меня остановит?
Я оглянулась на мотоцикл, разглядела вдали купол небольшой церкви с заколоченными верхними окнами и, не раздумывая, перемахнула через деревянный забор — благо он был всего метра два высотой, надеясь, что если собака во дворе есть, то она сидит на цепи и прочно прикована к будке.
Смотря какая собака, разумеется. Игорёк из прошлой жизни, например, завёл себе американского терьера — одну из разновидностей бойцовых собак — и будку ей не построил. Так эта дура ночью ломанулась к соседям и приволокла себе домик самостоятельно. И всё бы ничего, но к будке, которую она тащила через забор к себе во двор, была на цепи прикована другая собака. Такой дикий вой стоял, что соседи боялись до утра на улицу выйти, а ей таки удалось перетащить и будку, и хозяйку будки. С такой собачкой встречаться, разумеется, не хотелось. Я видела её: килограммов сорок, если не больше — сплошная ярость. Игорю пришлось нарастить забор до двух метров, так как полтора для такой собачки было ни о чём. Вспомнила, потому как и здесь забор был двухметровым.
Собака была не на привязи, но назвать это чудо собакой язык бы не повернулся. Нечто рыжее и, вероятно, не больше мужского сапога. Скорее не охранник, а колокольчик, который даст знать хозяевам, что к ним гости явились.
Я пересекла огород по едва видимой тропинке, ещё раз перелезла через забор и оказалась на широкой улице. Уже темнело, вокруг никого не было, и только где-то вдали слышались милицейские свистки.
Убедившись, что улица пустая, я в несколько быстрых шагов пересекла её и снова перебралась через забор. Здесь он был высотой всего метра полтора, но вокруг были заросли; вот через них я и пробралась на безопасное место и принялась преображаться.
Стянула парик, взлохматила волосы и сдёрнула реснички. Едва моё платье приняло чёрный цвет, как буквально в двух шагах от меня открылась калитка. Мальчишка лет двенадцати проскользнул к дому и забарабанил в дверь.
Поздновато для гостей, но, чтобы не оказаться в полоске света, я шагнула за дерево, продолжая наводить последние штрихи.
— Ну, от чого ти так тарабаниш? — возмутилась низенькая сгорбленная старушка. — Казала ж тобі: один раз стукати.(2)
— Вибачте, тітко Машо, — заявил шпингалет, — я забув про молоко і боявся, що ви мене не почуєте. А мамка лаятиметься, якщо не принесу.(3)
— Не почую я його, — пробурчала беззлобно старушка. — Банку приніс?(4)
— Завтра принесу, — ответил мальчишка, — а п’ятдесят копійок ось, — и он протянул руку.(5)
Тетя Маша спрятала денежку в карман халата и ткнула пальцем в мою сторону:
— Он банку на паркані бачиш? Подай її сюди. І завтра, щоб повернув назад. Зрозумів? (6)
Я высунулась из-за дерева и разглядела с десяток пол-литровых и литровых банок, расположенных вверх дном на штакетнике.
Совсем рядом громко заблеяли козы, и старушка тут же встрепенулась:
— І що це Мілка так розірвалася нині? Давай банку, і схожу гляну, чи все у неї в порядку.(7)
Я отступила назад и примкнула к небольшому сараю, оглядываясь. Это был крайний дом, за ним был небольшой пустырь, а внизу вилась голубой лентой речка.
Дальше двигаться мне точно не нужно было. На пустыре меня мгновенно могли обнаружить, да и речка служила препятствием. А по улице уже начинали бегать менты, развлекаясь трелями.
Идея пришла в голову мгновенно: едва пацан вышел через калитку, а бабка закрыла дверь, я повесила сумку на забор, прикрыв зарослями, схватила пустую банку со штакетника и забарабанила в дверь, как это делал минуту назад мальчишка.
— Ну, чого ще? (8)— раздался возмущённый голос, и на пороге вновь появилась старушка, близоруко щурясь.
— Тетя Маша, извините, бога ради, я торопилась и боялась, что не успею. Молочка нальёте?
Не прокатило. Бабка внимательно меня оглядела и спросила:
— А ти хто така?(9)
«Тих то?» — ну, это я и сама перевела.
Вот же карга старая, какая ей разница? А мне главное — банку с молоком в руках держать для отмазки.
— Так я це… — проговорила я, на ходу придумывая оправдания, — меня баба Зина послала к вам за молоком.
— Яка баба Зіна?
«Яка, яка… А я знаю, яка?» — подумала я, надеясь, что бабка сама кого-то припомнит и расскажет.
— Ну, мы это, за церковью наш дом, — вспомнила я хоть какой-то ориентир.
— За церквою? — переспросила старушенция, задумываясь. — Пантелеймонівни, чи що? — Она ещё раз внимательно оглядела меня. — То ти Вірка, чи що? Внучка? На канікули приїхала?(10)
Вирка так Вирка, мне какая разница. Нужно будет — буду и Киркой.
— Ага, — подтвердила я, кивая и радуясь, что бабулька меня признала.
— А що ти на край села пішла? У Мар’янівни кози є, і поряд з вами живуть. Туди б і ходила.(11)
С трудом напрягла мозги, чтобы переварить сказанное.
— Не-не-не, — заговорила я шёпотом, — баба Зина сказала к вам сходить. Говорит, Марьяновна коз не моет и молоко у неё воняет, а у вас жирное, вкусное, и пить — одно удовольствие.
Бабка вся зарделась. На лице проступила улыбка, и она довольно погладила себя по животу.
— Усі хочуть молочко від моєї Милки, те саме. Як я за нею стежу, свіже сіно щодня підкладаю, — она замолчала и почти силой отобрала банку. — Ну давай, принесу тобі.(12)
Я тут же протянула ей бумажный рубль. Она осмотрела его, спрятала в халат и вынула оттуда монету, которую ей дал мальчишка.
— Стій тут, зараз принесу. А кришка де?
— А не нужна крышка, — отмахнулась я, — так донесу.
Бабка ничего не ответила и исчезла за ширмой. Вероятно, молоко уже было налито в другую банку, потому как вернулась она почти мгновенно.
— Мария Владимировна, — внезапно раздался голос на русском языке за спиной, и я, развернувшись, увидела милиционера, — вы тут посторонних не видели? Высокую девушку с сумкой на плече?
Так как старушка промолчала, я решила вставить свои пять копеек.
— Блондинка? В красном платье?
Специально цвет обозначила: на мне-то в данный момент чёрное было.
— Точно, — обрадовался мент, — где ты её видела?
— Так сигала здесь через заборы, как полоумная, чуть сарай с козой не снесла.
— Ах, ось чого Мілка розплуталася! Це вона через мій паркан лізла, значить?(13)
— Ага, — подтвердила я.
— А куда дальше побежала? — спросил он. — Ты не видела?
— Так через пустырь к речке, — сказала я.
— К мосту, небось, — проговорил мент задумчиво, уставившись на мою грудь, — в сторону Слободзийки, значит.
Ну да, корсет её приподнял, и выглядела она шикарно.
— А ты кто такая? — внезапно спросил он, продолжая разглядывать мою грудь.
— Ах ти ж паскудник безсоромний, на що він дивиться! — возмутилась мгновенно бабка проследив за его взглядом. — І не соромно тобі на дівчат заглядатися? Вдома дружина, дітлахи, ось я все Оленці розповім. Вірка це, внучка Пантелеймонівни, гостює тут, до мене по козине молочко прийшла, а він, безсоромний, стоїть, роздивляється. Ану пішов геть звідси!(14)
— Мария Владимировна, — принялся отнекиваться мент, — да я ж просто незнакомого человека увидел, а у нас тут ЧП случилось, разыскиваем женщину. Преступление совершила, между прочим.
— Ну ось іди і далі розшукуй, — рявкнула бабулька, перебивая мента.
Он покивал раза три и помчался по улице в обход дома.
— Ты всю улицу не обходи, — внезапно сказала Мария Владимировна на чистейшем русском, — через дом узенькая тропинка: прямо к церкви и выйдешь.
И какого, спрашивается? Сразу так не могла? А то я себе весь мозг сломала разбирая буквы. Но ругаться, естественно, не стала. Поблагодарила, но, едва бабулька скрылась за дверью, шагнула к забору, подхватила свою сумку и двинулась прочь.
Свистки раздавались где-то в районе речки. И зачем они это делали? Кто ж так ловит, заранее обозначая свою позицию? Или думают, беглец, их расслышав, тут же бросится сдаваться?
Тропинка действительно была узкая — по ней ни автомобиль, ни мотоцикл, даже без коляски, проехать бы не смог, а церковь была прекрасным ориентиром. Я помнила, куда нужно было свернуть, чтобы выйти к дому Алана. Ну не пешком ведь покидать это абсолютно негостеприимное село, а там во дворе стоял «Москвич» Димы.
Примечание
1. Стоять на месте! Стоять, я сказал. Ты окружена и никуда не денешься.
2. — Ну вот чего ты так тарабанишь? — возмутилась низенькая сгорбленная старушка. — Говорила же тебе: один раз стучать.
3.— Простите, тётя Маша, — заявил шпингалет, — я забыл про молоко и боялся, что вы меня не услышите. А мамка заругается, если не принесу.
4.— Не услышу я его, — пробурчала беззлобно старушка. — Банку принёс?
5.— Завтра принесу, — ответил мальчишка, — а пятьдесят копеек вот, — и он протянул руку.
6.— Вон банка на заборе, видишь? Подай её сюда. И завтра чтобы вернул обратно. Понял?
7.— И что это Милка так разоралась нынче? Давай банку, схожу гляну, всё ли у неё в порядке.
8.— Ну, чего ещё?
9.— А ты кто такая?
10.— За церковью? — переспросила старушенция, задумываясь. — Пантелеймоновны, что ли? — Она ещё раз внимательно оглядела меня. — Так ты Верка, что ли? Внучка ейная? На каникулы приехала?
11. — А что это ты на край села-то пошла? У Марьяновны козы есть, и рядом с вами живут. Туды бы и ходила.
12. — Все хотят молочко от моей Милки, то-то же. Уж как я за ней слежу, свежее сено каждый день подкладываю.
13. — Ах, вот чего Милка разоралась! Это она через мой забор лезла, значит?
14. — Ах ты ж паскудник бесстыжий, на что он смотрит! — возмутилась мгновенно бабка, проследив за его взглядом. — И не стыдно тебе на девочек засматриваться? Дома жена, детишки, вот я всё Еленке расскажу! Верка это, внучка Пантелеймоновны, гостит здесь, ко мне за молочком козьим пришла, а он, бесстыдник, стоит разглядывает. А ну, пошёл вон отсюда!

----------

Глава 27

Глава 27
Всё-таки трусики пришли в негодность. Когда двигалась пешком — не замечала, а вот за рулём в автомобиле какая-то корка начинала неприятно натирать. Если бы не торопилась, наверняка скинула бы их, но мне до одури хотелось оказаться на трассе.
В этот раз я не стала лезть на рожон из-за поворота, хотя на улице уже совсем наступила темень и я ехала с зажжёнными фарами. Остановилась метров за пятьсот, вспомнила, что была грунтовая дорога, которая уходила в лес — на неё и свернула.
Отъехала метров сто и, наткнувшись на небольшую полянку, заглушила двигатель. Выбралась из автомобиля и, стянув перчатки, закинула их в сумку. Оставлять даже такую улику на месте мне не хотелось.
Пока двигалась по дороге, пару «КамАЗов» обогнала и решила, что с дальнобойщиками мне будет гораздо спокойнее пересечь пост ДПС.
Выскочила из леса как раз вовремя и замахала руками, привлекая внимание. То ли он меня не заметил, то ли решил не рисковать, но «КамАЗ» проскочил мимо. А вроде на большегрузы стали нападать в девяностых, и кого ему бояться? А с другой стороны — какая-то девушка на трассе около леса.
Я отвернулась и тут же услышала за спиной пыхтение двигателя и резкий тормоз. Нет, не испугался, видимо, в темноте не сразу заметил одинокую фигурку.
Я, закинув сумку на плечо, кинулась вдогонку. Пока добежала, водитель уже предусмотрительно открыл дверцу и, увидев меня, вопросительно уставился. Лет сорока, лёгкая небритость. Вполне симпатичный мужчина.
— Куда едешь? — поинтересовалась я.
— В Днепропетровск, — ответил он, задержавшись взглядом на моих выпуклостях.
— Годится, — сказала я, — с собой возьмёшь?
— В Днепропетровск? — он удивлённо вскинул брови.
— Ага, вдвоём и дорога веселее. Я знаю уйму классных анекдотов.
Он раздумывал меньше секунды. Убрал сумку с сиденья назад на лежанку и протянул руку.
Я встала на подножку, и он меня буквально втянул внутрь.
— Здесь садись, — он показал на сиденье рядом с собой, — тут удобнее, там на колесе трясти будет.
— Это нормально, — ответила я, — люблю около окошка ездить.
Я захлопнула дверцу, он погасил в салоне свет, и автомобиль двинулся вперёд.
Около поста ДПС никаких спинок от кроватей в этот раз не было. Даже ни одного мотоцикла не стояло, не говоря об автомобилях. Видимо, все дружно кинулись разыскивать угонщицу.
Стоял всего один страж порядка с полосатой палочкой под мышкой и провожал глазами проезжающие автомобили.
Свет на посту ярко горел, освещая медленно проезжающие машины, а меня в этот момент трусики так царапнули, что я едва не взвыла. В очень неудачном месте царапнули.
Я слегка приподнялась и стянула их с попы. Опустила вниз и, подхватив одной рукой, засунула в сумку.
Челюсть у водилы выпала. Он с таким нервным возбуждением провожал мои действия глазами, что мне показалось, будто, когда его зубы клацнули, бедолага кончил. И даже слегка застонал при этом.
— На дорогу смотри, — тихо прошептала я, — сейчас мента задавишь.
Он дёрнулся, выровнял руль и тяжело выдохнул. Хорошо хоть не спросил, зачем я это сделала. Не рассказывать же ему, что никакой подоплёки в этом не было, а просто натёрла себе мозоль в весьма пикантном месте.
Гаишник, вероятнее всего, заметил, что автомобиль вильнул, но махать палочкой не стал. Проводил нас взглядом и отвернулся.
— Меня Георгием зовут, — представился водила минут через пять.
— Жора, значит? — переспросила я.
— Нет, — он отрицательно качнул головой, — Жора мне не нравится. Меня все Гошей называют.
— Он же Гога, он же Юрий, он же Гора, — рассмеялась я.
— В каком смысле? — Гоша глянул на меня с удивлением.
— Это я о своём, о девичьем, — отмахнулась я, вспомнив, как однажды заинтересовалась этой фразой, а также каким быстрым образом Николай отыскал жилище Георгия Ивановича Скокова. Кстати, в фильме «Москва слезам не верит» его фамилия ни разу не прозвучала. Она была в единственном месте, но по какой-то причине отрывок с сотрудником КГБ, бывшим любовником Людмилы, вырезали, а я машинально запомнила.
— А откуда ты? — спросил Гоша. — В смысле, родом.
— Из Чиритайлово, — сказала я.
Не рассказывать же ему историю, как оказалась здесь. Пусть считает местной. Вряд ли меня вообще свяжут с девочкой, которая решила прокатиться с дальнобойщиком. Да и кто его спрашивать будет? Укатит в Днепропетровск — и аля-лю-лю.
— А как здесь оказалась? Ночью и на трассе?
— Поссорилась со своим парнем, он меня и высадил. Домой не хочу возвращаться, так что готова ехать хоть на край света.
— Ух ты, — обрадованно произнёс Гоша, — так может, со мной покатаешься не только до Днепропетровска? Я там груз возьму на Саратов. А уже в Саратове загружусь домой. Как тебе предложение?
— Заманчиво, — согласилась я, — только если ты не будешь занудой.
— Я зануда? — он расхохотался. — Да никогда.
— Ну и поехали, — уверенно согласилась я.
— Сейчас домой заеду, — кивнул Гоша, — вещички захвачу — и вперёд.
— В смысле домой? — переспросила я. — А откуда едешь?
— Забрал машину с базы, а сам я из Львова. Ну, не таскаться же с сумками. Поехал налегке, получил командировочные, пока проверил машину — уже вечер. За Львов уйдём, пару сотен километров отмотаем и устроимся на ночь. Я знаю такое прекрасное место на берегу озера, и обычно там никого нет.
Он мне подмигнул.
— Неплохо, — согласилась я, — и искупаться можно?
— Да конечно!
Уже и планы на меня построил. Озеро, ночь, обнажённая девушка. Он же видел, что я осталась без нижнего белья, и теперь принялся вовсю фантазировать. Неприятный облом его ждал.
Гоша минут десять покружил по вечернему городу и припарковался прямо на обочине рядом с аркой во дворы.
— Подождёшь полчаса? Я быстро, — спросил он и хотел уже было выбраться из автомобиля, но я его тормознула.
— Стоять, — сказала я. — Я подожду на лавочке, и запомни на будущее: не оставляй в машине незнакомого человека. Ты же меня не знаешь. А вдруг я воровка? Пока тебя не будет, прихвачу из салона что-нибудь ценное — и поминай как звали.
Гоша остолбенело посмотрел на меня.
— Так тут нечего брать. В сумке спецовка, разве что пара яблок и бутерброд в пакете.
— Всё равно, — не согласилась я, — я на улице подожду.
— Как скажешь, — согласился он.
Дождался, когда я выберусь из машины, закрыл двери и сам выпрыгнул на асфальт.
— Полчаса максимум, дождёшься?
— Конечно, — уверенно соврала я.
Он осклабился и побежал под арку.
Я дождалась, когда он исчезнет в подъезде (учитывая, что он раз пять оглянулся), и двинулась в сторону остановки трамвая. Мимо как раз пролетел шестой номер, на котором я могла добраться почти до гостиницы.

----------

Глава 28

Глава 28
Дежавю. Мало того что двери в гостиницу оказались закрытыми, хотя тут я сама была виновата. Уже в трамвае вспомнила, что мне сначала нужно на железнодорожный вокзал, чтобы забрать рюкзак, оставить в ячейке пока ненужную сумку и переодеться. Вот и потеряла лишние полчаса.
Да ещё и время спросила у молодого человека, который, всмотревшись мне в лицо, расхохотался.
— И что смешного? — поинтересовалась я, учитывая, что в туалете на вокзале осмотрела себя со всех сторон и никаких «ромашек» на голове не обнаружила.
— Двадцать минут двенадцатого. Вы забыли, вероятно. Несколько дней назад вы меня в это же время спрашивали. И я вас предупреждал, что после одиннадцати в гостиницу не пускают. Кстати, где вы в прошлый раз ночевали?
Вот так. Поехала бы сразу на вокзал — и вполне успела бы. Да и там пришлось возвращаться. Потащила с собой и каблуки поломанные, и перчатки, и трусики в придачу. И зачем оно мне? Разбросала по разным урнам. Две быстро нашла, а вот в поисках третьей потеряла драгоценные минуты.
— А с какой целью интересуетесь?
— Просто я живу в общежитии. Я здесь в командировке, и на втором этаже у нас заселены девушки. Полно свободных мест. Могу проводить, и вряд ли вам откажут.
— Я, пожалуй, откажусь, — сообщила я, — как-то не очень хочется вас затруднять.
— Совсем напротив, — сказал он, — мне это ничего не будет стоить, и вам тоже. Встретились бы мы в пятницу, я бы вам предложил погулять по ночному Львову. У меня по субботам и воскресеньям выходной.
— А сегодня какой день недели? — спросила я.
— Счастливый человек, — искренне позавидовал он, — сегодня понедельник, и рабочая неделя только началась. А вы здесь просто на отдыхе? Или тоже в командировке?
— На экскурсию приехала. Потом бродишь вечером, а про время забываешь.
— А-а-а, — протянул он, — в отпуске. Замечательное время. Так что? Остаётесь или проводить вас? Тут недалеко.
— Остаюсь. В прошлый раз мне всё ж таки открыли. Вышли покурить, я и прошмыгнула. Надеюсь, и сейчас так будет.
— Ну тогда счастливо оставаться, — он махнул рукой и зашагал дальше по дороге.
Я тоже на прощание кивнула и медленным шагом двинулась к углу здания. Другого пути оказаться в номере всё равно не было; главное — нужно было оглядеться, чтобы случайно опять бдительный прохожий не позвонил в милицию.
К сожалению, окно снова было открыто только на пятом этаже, и если первые три этажа худо-бедно были прикрыты деревьями, то разглядеть человека выше не представляло труда. Фонари светили, и, как назло, луна висела прямо над зданием.
Правда, чтобы увидеть, для этого нужно было задрать голову, но кто-то ведь в прошлый раз внимательно наблюдал, а стало быть, есть такие.
Я покрутила головой, чтобы меня хотя бы изначально не застукали, и, подпрыгнув, зацепилась за нижний балкон.
Как бы быстро я не передвигалась, какое-то время это заняло, поэтому постаралась очень скоренько проскочить на четвёртый этаж, благо и в этот раз дежурных за столом не оказалось.
К сожалению, ключа у меня не было, и я подумала, что переполошу всех своим стуком, но, на удивление, дверь оказалась незапертой.
Я аккуратно приоткрыла её и тут же услышала сразу несколько голосов, и, разумеется, речь шла обо мне.
— И что с Евой могло произойти, что она до сих пор не явилась? Тамара Афанасьевна сойдёт с ума, — услышала я голос Яны.
— А потому что нужно было провести комсомольское собрание, — заявила Гольдман, — её поведение в последнее время совершенно недопустимо. Разве можно так вести себя в коллективе?
Ну, от Гольдман что-нибудь другое ожидать — себя не уважать. Небось жалела, что вместо Тамары Афанасьевны Ольгу Павловну не назначили. С той они уже давно спелись.
Ответить Марине никто не успел, потому что я толкнула дверь и вошла.
Понятное дело: раз девчонки болтали так спокойно, значит, классная куда-то почесала, и куда — было бы лучше срочно выяснить. А то, не дай бог, в милицию заявление накатать. А это явно не самое хорошее дело.
— Ева! — мгновенно послышались возгласы со всех сторон.
— Тише-тише, — сказала я, прикрывая дверь, — чего раскричались? — и тут же решила прояснить обстановку, так как увидела, что постель Тамары Афанасьевны пустая.
— Так она в душ пошла, — сказала Люся, — воды полдня не было, только включили.
Сама бы не отказалась, но сверкать в обнажённом виде рядом с ней не хотелось. Синяк от удара ногой остался знатный, и Тамара Афанасьевна моментально бы заинтересовалась.
— Где ты была целый день? — снова посыпались вопросы.
— У друзей, — ответила я, усаживаясь на койку и соображая, как мне переодеться.
Начну при всех трусы надевать — шокирую их не по-детски. Могут подумать, что забыла их в чьей-то постели.
— Мы из-за тебя после обеда не поехали в музей, — заявила Гольдман, — и тебе за это строгий выговор не мешало бы дать. Разве можно так нервировать учителей, да к тому же классного руководителя?
— Тебя забыла спросить, — огрызнулась я и глянула на Люсю, — что, правда из-за меня?
— Нет, конечно, — рассмеялась подружка, — слишком много было заявлено экскурсий, а помещение небольшое, и сказали, что мы просто не успеем попасть. А по понедельникам они работают только до четырёх.
— Зачем ты это говоришь? — тут же подскочила Гольдман. — Как говорит Ольга Павловна, если комсомолец совершил злодеяние по отношению к своим товарищам, он должен чувствовать свою вину не один год и каждый раз обязан искуплять её перед ними.
— Заткнись, пожалуйста, активистка недоразвитая, — я перевела хмурый взгляд на Марину, — дай с людьми поговорить, а то от твоих длинных и бестолковых высказываний уже вонять начинает в комнате. Ты зубы чистила вечером после еды?
— Я всегда чищу после еды, — тут же раскричалась Гольдман.
Что она ещё хотела сказать, мы не узнали, потому, как в этот момент дверь открылась и в комнату вошла Тамара Афанасьевна.
— Что за крики? — спросила она.
Гольдман тут же умолкла, но не преминула указать на меня рукой. Ещё и палец выставила в мою сторону. Повезло, что её койка находилась в противоположном углу. Настроение у меня было ещё то, так что могла ей и палец сломать, чтобы отучить от неприличных жестов.
— Ева, — произнесла упавшим голосом Тамара Афанасьевна, — ты меня напугала. Целый день тебя не было. Я уже не знала, что и думать. Люся сказала, что ты к друзьям решила заскочить, но не на целый же день! И мне ничего не сказала. А если бы с тобой что-нибудь случилось?
— Простите, Тамара Афанасьевна, — покаялась я, — больше такого не повторится. Вот, честное слово.
— А я бы всё-таки вынесла на повестку дня аморальное поведение комсомолки Бурундуковой, — заявила Гольдман, вылезая из-под простыни.
Меня чуть смех не разобрал. Трусы-парашюты до середины бёдер, с воланами по краям и уже знакомыми зайчиками и белочками. Даже цвета не изменились.
— Вот взять и прямо сейчас провести комсомольское собрание. По горячим следам, — закончила она свою трогательную речь.
— Марина, ну какое комсомольское собрание? — удивлённо проговорила Тамара Афанасьевна, но я её перебила.
— Ну а что? — сказала я, едва сдерживаясь, чтобы не заржать. — Давайте проведём. Гольдман как докладчик пусть встанет у стола и зачитает нам повестку дня. Мальчиков позовём, Виталик сделает пару снимков с разных ракурсов, чтобы её труселя получились особенно удачно для наглядной агитации: как нужно проводить комсомольские собрания. Приложим к протоколу и передадим в комитет комсомола. Сразу и узнаем, кому припишут аморальное поведение.
Девчонки захихикали, и Марина, глянув на свои трусы, полезла под одеяло.
Взгляд Тамары Афанасьевны, которым она меня одарила, был совершенно неодобрительным, хотя в уголках губ и играла улыбка.
Я сразу решила перевести разговор на другую тему и поинтересовалась, течёт ли ещё вода из крана, потому как, во-первых, нужно было надеть трусики, а во-вторых — смыть с себя всю грязь, собранную за день. Ещё бы кто предложил бутерброд, и я бы его тут же расцеловала.
Тамара Афанасьевна подтвердила, что вода есть, и я, затолкав вещи в рюкзак (кроме тех, в которые собиралась переодеться), пихнула его под койку.
Вода показалась чуть ли не ледяной, но я всё равно отдраила себя дважды и даже помыла волосы, потому как казалось, что каждая клеточка пропиталась запахом свежей крови.
В комнате ещё горел свет, и никто не спал, а даже наоборот — развели дискуссию о том, куда завтра лучше поехать, так как идти в музей никто не горел желанием, а вокруг Львова ещё полно замечательных мест.
Мои пожелания девчонки выполнили. На столе лежал пакет с пряниками, три яблока и горсть конфет. Это, конечно, не то, что я хотела съесть в первую очередь, но я всё равно накинулась с жадностью.
— Что это за друзья, — заметила Тамара Афанасьевна, — которые целый день держали тебя голодной?
Я не ответила. За десять минут слопала почти всё и блаженно растянулась на кровати.
— Марина, — сказала классная, — гаси свет. Уже начало первого, завтра продолжим разговор.
Гольдман протянула руку к выключателю и замерла.
В коридоре внезапно раздались громкие голоса, а в следующую секунду в двери кто-то принялся настойчиво колотить.
Я даже в подушку не успела уткнуться, как меня пробило на хохот.
Как много, оказывается, во Львове проживает бдительных граждан!

----------

Глава 29

Глава 29
Утром проснулась под тяжёлые капли дождя, которые, словно назойливые мухи, бились в стекло.
«И дождь смывает все следы», — пришло в голову.
Во всяком случае, куда сбежала ночная угонщица, ментам точно не понять. Вряд ли они ночью продолжили поиски, а дождь пошёл ещё затемно, да ещё какой.
Ну а если подумать над ситуацией серьёзно, то, знай я, чем закончится история во Львове, наверняка не рвалась бы сюда никогда. Нормально себя чувствовала в Кишинёве, но зачем-то согласилась, хотя, в принципе, даже не согласилась, а скорее сама напросилась, чтобы отправиться в эту ненормальную поездку. Может, действительно стоило всё бросить и уехать в Москву? Но, с другой стороны, в последнее время гэбисты куда-то подевались и вовсе не торопились меня разыскивать, да и Львов хотелось увидеть — этот, пока он был ещё русским городом.
Наташа так пыталась изначально вытащить меня из Кишинёва, ещё эту спортсменку прислали подглядывать, и на тебе: напрочь позабыли или понадеялись, что я сама начну проситься и урежу свои хотелки, которые им надиктовала в тех пунктах? А вот дуля вам, не выйдет.
Дождь прекращаться не собирался, и автобус нам не подали, чтобы хоть как-то сгладить обстановку, поэтому добирались до завтрака лёгким бегом. Единственная, у кого оказался зонтик, была Гольдман, и они с Тамарой Афанасьевной чинно дошагали, никуда не торопясь, хотя я бы не сказала, что, когда они явились в столовку, были намного суше нас. Даже волосы каким-то образом намокли.
Сосиски с капустой, сосиски в тесте, сосиски с пюре, сосиски с рисом. Хотелось сказать, что джамбалайя тоже из капстраны к нам пришла, да ещё и в честь какого-то испанского графа. И оливье не исконно русское, а то сосиски по-итальянски убрали или вообще решили исключить из меню, чтобы ни у кого никаких буржуазных ассоциаций не вызывало, вот и заменили макароны на рис. Но повар-то должен знать.
Из-за дождя, который шёл практически не прерываясь, последние пару дней оказались самыми незапоминающимися: во всяком случае, от них в голове ничего не осталось. Вроде куда-то ездили, остались в памяти смутные воспоминания о дворце Ришелье. Не настоящем, конечно, а там, где его апартаменты и шахматную партию с д’Артаньяном снимали в «Трёх мушкетёрах». Ещё где-то бродили, ехали, перебегали под проливным дождём из автобуса в гостиницу и обратно. К тому же я сидела на своей волне, перебирая события в памяти, поэтому в основной своей массе запомнились именно сосиски.
Народ в столовой не иссякал, но вот что интересно: я запомнила только одну женщину, и то лишь потому, что увидела её в сосисочной дважды, остальные лица каждый раз были новыми. И я была полностью с ними согласна. Раз в две недели разнообразить своё меню — куда ни шло, но точно не так, как мы. Устроили пытку сосисками. Появилась уверенность, что по приезде домой никто из нас на них смотреть не сможет ещё долгое время.
А в самом конце нам решили сделать ещё одну пытку. Устроители экскурсии из Кишинёва, решили сделать доброе дело и прислали за нами автобус, чтобы мы не тряслись в поезде всю обратную дорогу. Был бы ещё «Икарус» — ладно, чёрт с ним. Но приехал «утконос» на шестнадцать мест с короткими, до середины спины, сиденьями, разумеется, не раскладывающимися. Вероятно, пересчитали нас и решили, что это будет идеальным окончанием поездки.
И самое смешное: кроме меня, никто не возмутился тем, что добираться домой будем с таким дискомфортом. Все обрадовались, что можно будет смотреть в окошко и провожать взглядом проплывающие мимо деревни и сёла.
Я намекнула, что это можно делать пару часов максимум, а оставшееся время придётся изнывать от максимально неудобных сидений, но народ махнул рукой, да ещё Гольдман напомнила про тяготы и лишения.
Мне при этом создали дополнительные трудности. Пришлось спозаранку добежать до ж/д вокзала, купить пару газет и, спрятавшись в кабинку, перепаковать баксы в один пакет. Сумку хотела спрятать обратно, но в последний момент передумала: откроют ячейку, и кто-то случайно узнает её. Поэтому, скомкав, отправила в урну.
В гостинице убрала пакет на дно рюкзака и завалила сверху вещами. К сожалению, дождь спутал все карты, и спрятать их где-нибудь за городом не получилось, поэтому пришлось забрать с собой совершенно некомфортный груз.
У автобуса дополнительного отделения для багажа не было, и весь проход, который был и так достаточно узким, все дружно завалили своими рюкзаками и чемоданами.
Мы уже приблизились к границе Львовской области, когда впереди показалась длиннющая очередь автомобилей. В автобусе и так было не продохнуть из-за жары, хотя пара форточек более-менее спасала, а тут мы встали, и водитель заглушил двигатель. И лишь небольшая лесополоса, в которой не спрятаться по нужде.
Уже задавали по этому поводу вопросы, и вроде как минут через десять должны были добраться до уборной, а тут такая напасть.
Сначала решила, что впереди авария и транспорт пропускают по очереди — то с одной стороны, то с другой, — но потом вспомнила, что поток автомобилей, идущий навстречу, не прерывался, и на душе появились нехорошие предчувствия. И двери водитель не открыл, чтобы рассмотреть, что творится впереди, так как медленно, но уверенно очередь продвигалась.
Паника у меня появилась, когда впереди идущий автобус проехал через шлагбаум и остановился напротив одноэтажной будки ДПС и расположенных перед ней десяти столов. А уж количество милиционеров так и вовсе зашкаливало. Не только гаишники присутствовали
Люди выбрались из автобуса вместе с вещами и заняли несколько очередей. Они выкладывали из чемоданов свои шмотки на столы, а двое ментов прошли внутрь автобуса, видимо, проверить, не забыли ли чего нерадивые пассажиры. Мне даже пришло в голову, что мы оказались на какой-то импровизированной таможне, словно водитель перепутал маршрут и развернул наш автобус в сторону Польши.
Надо отдать им должное: просматривали они содержимое сумок туристов оперативно, и уже через пятнадцать минут все загрузились, а место на площадке освободилось.
Наш водитель остановил автобус перед столами и открыл двери. В салон пробрался моложавый капитан и, хмуро окинув нас взглядом, заявил:
— Внимание! Все берем свой багаж и выходим из автобуса. Будет произведен досмотр личных вещей. Ничего не забываем и не пытаемся спрятать — это не удастся.
Проговорив это, капитан выбрался из автобуса и уселся на стул под деревьями.
И что это за хрень? Менты в СССР творили подобный беспредел? Мне показалось это сомнительным. Вероятнее всего, кто-то прекрасно знал, что находилось в сейфе у старого Алана, и устроил план «Перехват» в надежде отыскать пропавшие баксы. Но в таком случае этот «кто-то» сидел довольно-таки высоко, чтобы привлечь огромное количество ментов и дружинников, а последних тоже хватало: осматривали каждого как врага народа. Вряд ли обложили только дорогу на Кишинёв — скорее всего, перекрыли всю область, к тому же и трупов в доме осталось немало. Мы бы посидели ещё недельку во Львове, и всё бы заглохло само собой, потому как такой ажиотаж бывает только в первую неделю, а потом постепенно рассасывается. Каневский в своей передаче рассказывал, что такие действия не раз приносили успех по горячим следам, но обычно обкладывали город, а вот то, что могли закрыть всю область, — про такое не слышала ни разу.
Все дружно, если можно так сказать, но во всяком случае без каких-либо возмущений, потянулись на выход, подхватывая свои чемоданы, а я лихорадочно перебирала возможные варианты побега. Вот только ни один из них не имел достойного исхода. Даже если нацепить все свои награды и начать возмущаться произволом милиции, это могло только сильнее заинтересовать стражей порядка, и рюкзак они бы всё равно досмотрели, и пачки долларов на свет вытянули.
Рассказывать, что я их нашла и теперь везла в милицию на автобусе, который следовал в Кишинёв, тоже было глупо. И не сбежать. Открытые поля.
Из автобуса я вышла последней, и в него мгновенно проскользнули два мента. Они принялись внимательно заглядывать под сиденья и даже водилу согнали с места.
Вот это называется «жопа».

----------

Глава 30

Глава 30
— Интересно, что они ищут? — проговорил Виталик, когда я пристроилась за ним.
Нам выделили всего три стола, а сзади подъехали ещё две легковушки, из которых тоже выбрались пассажиры и принялись вынимать вещи из салона и багажника.
Один из них начал возмущаться и даже пытался предъявить какую-то корочку, но толку от этого было никакого.
Я тоже приготовила своё удостоверение, чтобы, когда останемся один на один, показать его лейтенанту, который обслуживал наш столик, но очень сомневалась, что это прокатит. А ещё пара бриллиантов в кармашке лежала, и это напрягало ещё больше.
— А кто его знает, — ответил Мирча, — наверное, случилось что-то чрезвычайное. Вон как у Тамары Афанасьевны во все щели заглянули и из карманов заставили всё вытащить. Даже продукты осматривают. Может, где-то банк ограбили? Как в фильме. Там тоже потом на дорогах все машины проверяли, помнишь?
— Нет, — сказал Виталик, — я, наверное, тот фильм не смотрел. А как он называется?
Мирча задумался, но потом отрицательно помотал головой.
— Не помню. Может быть, «Следствие ведут знатоки»?
— Я много серий не видел, — ответил Виталик и, повернувшись ко мне, спросил: — А ты чего такая напряжённая? Хмуришь брови, смотришь, как осматривают вещи. У тебя-то ничего не может быть, чего переживаешь?
Ничего себе. Так у меня на лице всё написано? Но попробуй тут расслабиться, когда уже Мирча положил чемодан на стол и распахнул его. Следующий — Виталик, а потом я. Времени, можно сказать, ноль.
— Слушай, Виталик, — внезапно мне пришла в голову интересная идея, — у тебя ещё плёнки к фотоаппарату остались?
— Одна новая в кассете, — кивнул он.
— А ты можешь её зарядить и, когда я подам знак, сфотографировать нас?
— Кого — нас? — не понял он.
— Меня, вот этого лейтенанта и то, как он начнёт доставать вещи из моего рюкзака.
Виталик вытаращил на меня глаза.
— А за это ничего не будет?
— А что будет? — я попробовала улыбнуться. — Сделаешь один кадр, смотаешь плёнку в кассету и тут же отдашь мне. А дальше я сама разберусь.
— Что-то я не уверен, что это хорошая идея, — ответил Виталик. — А зачем тебе это?
— А тебя не возмущает, что они ковыряются в наших вещах? Это ведь незаконно.
— Почему незаконно? — удивился он. — Милиция имеет право.
— Да не имеет она никаких прав, — уверенно заявила я. — Сделай кадр.
— А они фотоаппарат не отберут? — спросил Виталик, почёсывая нос.
— Максимум плёнку засветят, поэтому я и говорю: сразу кассету смотай и отдай мне. Я тебе другую плёнку куплю и даже десять, вместе с кассетами.
— Десять? — заинтересовался Виталик.
— Двадцать, — пообещала я.
— Ладно, — согласился он.
— Только кадр должен получиться шикарным, — сказала я, — чтобы было чем торговаться.
— Я всегда отлично фотографирую, — сообщил он.
— Ну, что там встали? — перебил наш тихий диалог лейтенант. — Чемодан на стол!
Виталик кивнул и шагнул вперёд.
У него в вещах не было ничего особенного, поэтому досмотр занял не больше двух минут.
— Следующий, — сказал лейтенант и выразительно посмотрел мне в глаза.
Я проделала всё нарочито медленно. Стянула лямку рюкзака с одной стороны, ещё медленнее — с другой. Примерно так, как это делают в фильмах эротического содержания. Только там скидывают бретельки платья, чтобы потом одним движением сбросить его на пол.
Я бросать рюкзак не собиралась. Вынула одну руку и совсем медленно поставила рюкзак на стол.
— Чуть быстрее, — заявил лейтенант. — Ты здесь не одна.
— Что быстрее? — поинтересовалась я.
— Открывай рюкзак быстрее и вынимай все вещи на стол.
— С какой стати? — спросила я, глядя боковым зрением, как Виталик настраивает фотоаппарат.
— Не понял, — произнёс лейтенант. — Что значит «с какой стати»? Открывай рюкзак и показывай.
Виталик поднял голову и глянул мне в глаза, из чего я заключила, что он готов.
— С какой стати я должна вынимать свои чистые вещи на грязный стол? — спросила я. — И с какой стати вы вообще собираетесь меня досматривать? Я что, какая-то уголовница? Я честный гражданин Союза Советских Социалистических Республик, и я, если вы посмеете открыть мой рюкзак и копаться в нём, напишу жалобу на произвол милиции в отдельно взятом регионе.
Вероятнее всего, до лейтенанта не полностью дошёл смысл сказанного. Его глаза округлились, и по лицу забегали желваки.
Он встал на ноги и резко распахнул лямки рюкзака. Потянул за шнурок и вытащил мешочек с наградами, который лежал сверху. В тот момент, когда его рука находилась в рюкзаке, я приблизилась и махнула рукой Виталику.
Не подвёл. Он поднял фотоаппарат, и раздался громкий щелчок. Готово, кадр был сделан.
Но странно, что щелчок оказался таким громким. Когда он фотографировал достопримечательности и нас на их фоне, звук был гораздо тише.
— Это ещё что такое? Фотографировать категорически запрещено. А ну-ка дай сюда фотоаппарат, — произнёс лейтенант требовательным тоном и протянул руку.
Виталик беспомощно глянул на меня.
— Плёнку, — напомнила я ему.
Он буквально за пару секунд скрутил её в кассету и вытащил из фотоаппарата.
Лейтенант, увидев, что делает Виталик, вышел из-за стола, но я подскочила первой и, схватив кассету, развернулась, одарив мента обворожительной улыбкой.
Продемонстрировала ему улику и двумя пальцами опустила её в вырез платья.
Мент мгновенно потерял интерес к Виталику и сосредоточил всё внимание на мне. Сбоку подтянулись ещё два милиционера и три дружинника.
— Немедленно передай плёнку мне, — заявил лейтенант, — или ты думаешь, мы силой её не отберём?
— А в чём дело? — заявила я. — Снимок сделан на память. Отправлю его завтра с нарочным во все центральные газеты. Как родная милиция ковыряется в нижнем белье Героя Советского Союза. — И я, вынув из кармана удостоверение, раскрыла его.
Говорила я громко и отчётливо, поэтому все менты разом развернулись в нашу сторону.
— А теперь попробуйте отобрать у меня плёночку с ценнейшим кадром, и я добавлю к своему заявлению, как вы меня мацали со всех сторон. А мне всего лишь пятнадцать лет. Вот за попытку изнасилования ещё тоже пятнадцать получите.
Я положила удостоверение на стол перед лейтенантом и, раскрыв мешочек, вынула оттуда орден Ленина и звезду Героя, после чего с самым невозмутимым видом стала их пристёгивать к блузке.
— Товарищ капитан, — промямлил лейтенант, глядя на мои действия.
Он проговорил так тихо, что товарищ капитан вряд ли бы его услышал, если бы и дальше продолжал сидеть на стульчике в тени деревьев. Но мой громкий голос, которым я сообщила всему составу, с кем они имеют дело, привлёк внимание и капитана, а потому он довольно-таки быстрым шагом приблизился к нам.
— Что здесь происходит? — спросил он, останавливаясь около лейтенанта.
Я к тому времени уже закрепила даже комсомольский значок и, гордо выпрямившись, сказала:
— Незаконный досмотр Героя Советского Союза. Лично до Брежнева дойду за ваш произвол. У вас нет никаких прав меня досматривать. А ещё у меня куча свидетелей, — я обернулась к автобусу и замолчала.
Гоголь и не мечтал о такой композиции, когда писал свою бессмертную комедию «Ревизор». Только Люся хлопала глазами, пялясь на меня. Она ведь единственная, кто знал о моих наградах. Остальные замерли лучше, чем фигуры мадам Тюссо.
— Она сделала фотографию, когда я вынимал из рюкзака мешочек с наградами, — ещё более тихо проговорил лейтенант, — а плёнку спрятала сюда, — он показал себе на ворот рубашки.
Какой бред. Как можно было бы туда что-то спрятать? Ни в какое сравнение. Вот я спрятала, и грудь напрочь захлопнулась. Просто так уже и не вытащить.
— Хорошая фоточка, — подтвердила я, — Леонид Ильич будет в восторге.
Капитан взял моё удостоверение в руку, и его взгляд стал ещё более хмурым.
— Вы, конечно, извините, товарищ Герой Советского Союза, но мы действуем строго в рамках приказа. Осмотр ваших вещей мы вынуждены осуществить. А плёнку вам придётся отдать. На кадре лицо товарища лейтенанта, а это совершенно недопустимо. Исключительно с разрешения вышестоящего начальства.
Он положил удостоверение на стол и, глянув на лейтенанта, произнёс:
— Суворов, в чём дело? Твой тёзка никогда бы не испугался. У тебя есть приказ, вот и выполняй его.
Не прокатило. Я почувствовала, как по спине потекли холодные ручейки.

----------

Глава 31

Глава 31
Лейтенант осторожно глянул на капитана и извлёк из рюкзака пакет. Словно не решаясь развернуть его, он тыкнул в него пальцем и спросил:
— Что это?
«Что это, блин». Захотелось ответить ставшими ещё в двадцатом веке вирусными словами: «Золото, бриллианты».
Вспомнила Задорнова, который как-то сказал, что с таможенниками шутить не нужно: они тупые и шуток обычного, нормального человека не понимают. Эти хоть и были не таможенниками, но представляли собой именно это — полный неадекват.
Решила: пусть сам разворачивает. В этом пакете ничего особенного не было, всего лишь три бюстгальтера. Хотя весьма вероятно, что эти недоумки ими могли заинтересоваться.
Пока я размышляла, а лейтенант в ожидании ответа продолжал ощупывать пакет, вдалеке послышалась сирена автомобиля, и капитан мгновенно потерял ко мне интерес, зорко вглядываясь вдаль. Лейтенанта сирена перепугала ещё больше, чем мои награды. Он с испугу уронил пакет на стол и тоже развернулся в сторону дороги.
Среди ментов мгновенно пошло движение. Они встали в одну линию и принялись приводить себя в порядок. Кто-то сказал:
— Автомобиль полковника, товарищ капитан.
— Вижу, — отозвался капитан и, обернувшись, сказал: — Быстро подровнялись все! — а потом буркнул себе под нос: — И принёс же его чёрт. Что ещё случилось?
Про меня, разумеется, все забыли, как и про пассажиров легковых автомобилей, стоящих за нами.
«Жигули», «троечка», обошли наш автобус и упёрлись в бордюр рядом с тем местом, где прохлаждался в тенёчке капитан, едва не зацепив стул. Передняя пассажирская дверь распахнулась, и оттуда, пыхтя и отдуваясь, выбрался реальный подполковник.
Ещё хотелось бы знать: это хорошо или плохо? Или это и есть тот, который отдал приказ досматривать вещи пассажиров, а в случае чего — ему срочно позвонить? Если кто-то меня узнал, и появление было связано именно со мной, то выбраться из этой ситуации — вообще невозможно. Да ещё и мысли закрутились с такой лихорадочной быстротой, что я совсем перестала соображать. Сейчас бы тортик, пусть даже вафельный, надкусить пару раз, чтобы мозги прочистились и хоть что-нибудь подсказали. Но нет, в рюкзаке даже завалявшейся шоколадки не было.
Он нахлобучил фуражку на макушку и строго глянул на капитана, на рысях подлетевшего к автомобилю.
— Товарищ полковник, — начал было капитан, но прибывший начальник его перебил:
— Ивлев, твою мать, ты что здесь вытворяешь? Ты знаешь, кто мне звонил? Почему на телефонные звонки не отвечаешь? А? Почему никого нет никого на телефоне?
И что удивительно, не на украинской мове заговорил, а то я бы, вероятнее всего, не разобрала бы ни слова.
— Э, — сказал капитан и повторил ещё два раза: — Э, э.
— Что ты мычишь, как корова? — создалось впечатление, что полковник никого, кроме капитана, не видел. — Ты зачем остановил автобус с детьми сегодня утром? Двенадцать пионеров и их родители отправились в «Артек». Наши отличники, гордость области! — полковник задрал вверх согнутый указательный палец. — Внучка второго секретаря и её мама! А ты их вещи перетряхнул. Ты представляешь, кто мне позвонил? И не просто позвонил, а спросил, своё ли место я занимаю, если не могу объяснить подчинённым, кого можно проверять, а кого нет. Да и вообще, почему создал на пункте ДПС длинную очередь? Кто вообще тебе сказал осматривать всех подряд? Тебе же выдали ориентировки. Ты в автобусе с пионерами увидел кого-то похожего? Я тебя спрашиваю!
Капитан снова промычал нечто нечленораздельное.
— Ты что, язык проглотил? Я тебя спрашиваю! — голос полковника повысился, и его взгляд скользнул по сторонам: сначала мне за спину, где стояли остолбеневшие комсомольцы, потом глаза сосредоточились на мне. Вернее, на моей груди. На левой. Вряд ли его привлекли мои роскошные формы, от которых он открыл рот в изумлении, — скорее всего, награды.
Очень вовремя я их подвесила, потому вкупе с внучкой второго секретаря «кого-то там» смотрелось всё это феерично.
Что ещё хотел сказать полковник, осталось за кадром, потому как, продержав рот открытым секунд десять, он его захлопнул и несколько раз моргнул. Откашлялся и негромко спросил, продолжая буравить мои награды:
— А что здесь сейчас происходит?
Полковник скользнул взглядом по лейтенанту, потом по столу, на котором лежал мой рюкзак и пакет из газеты.
— Проверяем в рамках… — наконец выдавил капитан, тоже оглянувшись на меня.
— Кого? — ошарашенно произнёс полковник. — Героя Советского Союза? Да ты совсем белены объелся, что ли? — он наклонился к капитану и прошипел: — Если мне сегодня из Киева позвонят, считай, что ты уволен.
Разобравшись таким образом с капитаном он быстрым шагом подошёл к столу и грозно навис над лейтенантом.
— Что здесь происходит? — повторил он свой вопрос.
Учитывая, что никто не ответил, я решила вступить в разговор:
— Товарищ подполковник, ничего особенного. Просто товарищ капитан и товарищ лейтенант очень хотели глянуть, какое нижнее бельё носят Герои Советского Союза.
С этими словами я развернула газету и, подхватив левой рукой один бюстгальтер, а правой — второй, продемонстрировала их всем желающим.
На лицах и лейтенанта, и капитана мгновенно проступил яркий румянец. Да и полковник, глядя на пикантное бельё, весь зарделся.
Я выдержала паузу и добавила:
— Ну, если уже насмотрелись, мне можно упаковать всё в рюкзак, и мы поедем?
Полковник глянул на автобус, на котором висела табличка «Дети». И вновь его глаза уставились на меня.
— А вы откуда, товарищ Герой Советского Союза?
— Из Кишинёва, товарищ полковник, — бодро отрапортовала я, — с группой комсомольцев из Молдавии. За победное место на военно-патриотическом слёте были награждены комитетом комсомола экскурсией в замечательный город Львов, где посетили исторические места и достопримечательности края.
Взгляд, который полковник бросил на капитана, ничего хорошего не обещал.
Я, подхватив своё удостоверение, протянула его ему, и, пока он с благоговением разглядывал документ, упаковала бюстгальтеры и засунула их в рюкзак, куда отправила и мешочек из-под наград.
— Товарищ Бурундуковая, — проговорил полковник, возвращая мне удостоверение, — я надеюсь, что этот инцидент останется между нами. Вышла небольшая ошибочка, и в то же время я прошу вас и вашу группу комсомольцев не уезжать сразу. У нас произошло небольшое ЧП, из-за чего и случилось это недоразумение, — полковник снова бросил на капитана испепеляющий взгляд, — вы участвовали в экскурсиях и, возможно, где-то случайно сталкивались с одним человеком. У комсомольцев всегда цепкий взгляд. Вы можете сесть в автобус, и сейчас товарищ капитан, — он снова оглянулся, — лично принесёт вам фотокарточку. Вдруг да кто-то вспомнит.
— Конечно, — согласилась я, — мы будем рады помочь нашей доблестной милиции. И вы уж не судите строго товарища капитана. Он ведь просто рьяно выполнял свои обязанности. Старался на благо Родины.
Капитан выдохнул.
Мне самой сейчас коньячку бы накатить. Ещё неизвестно, кто сильнее взмок: он с лейтенантом или я. Как же вовремя нарисовался полковник, а капитан молодец — пионеров досматривал, да ещё и внучку какой-то серьёзной шишки. Даже сложно представить, как мама девочки здесь рвала и метала.
Придурок — одно слово, хоть и дослужился до капитана.
Меня в автобус пропустили первой, расступившись в разные стороны. Пришло в голову, что воды с собой нет, а рассказывать о невероятных приключениях придётся. Так что нужно будет тормознуть у какого-нибудь магазинчика, да и сладким запастись.
Когда все расселись, в автобус поднялся капитан и, глянув на проход заваленный чемоданами и сумками, по которому пройти было совершенно невозможно, постоял несколько секунд, размышляя, что делать, а потом громко объявил:
— Товарищи комсомольцы, я вам передам фотографию, а вы, пожалуйста, внимательно гляньте. Может быть, за время вашего путешествия вы где-то встречались с этой девушкой.
И капитан протянул фотографию Тамаре Афанасьевне.
Когда снимок добрался до меня, я едва не офигела. Это не была фотография. Рисунок, который точно отразил черты лица и был действительно похож на фото. Именно фото, а не фоторобот, составленный со слов очевидцев. Вот только кто и где мог меня так конкретно рассмотреть? А рисовальщик? Не байки про них рассказывали.
Я сразу узнала себя: платье, которое лежало в рюкзаке, парик и коробочка с ресничками.
По спине снова побежал холодный ручеёк.
Пары минут не хватило, чтобы менты извлекли из рюкзака улики и…
Даже не хотелось думать, как из всего этого я бы смогла выкрутиться. Я постаралась сделать бесстрастное лицо и пожала плечиками. На этом снимке я была другой, и узнать в ней Бурундуковую было невозможно.
И ещё раз мысленно поблагодарила капитана за то, что он досмотрел лучшую пионерку области.

----------

Глава 32

Глава 32
Едва капитан покинул автобус, как все дружно оглянулись. Даже водитель высунулся из-за занавески.
— Ева!
По салону прокатился хор голосов.
«Ну вот, началось», — подумала я и тяжко вздохнула.
Вот как им объяснить, что мне в данный момент не до рассказов? Отдышаться бы, а то ручейки так и продолжали скользить по спине.
— Ева, — Виталик поднял руку, пытаясь успокоить гвалт в салоне.
Хорошо хоть водитель закрыл дверь и тронул автобус с места. Успела увидеть полковника, который продолжал распекать капитана и лейтенанта, а те стояли напротив, как два стойких оловянных солдатика.
Вспомнила и, вытащив кассету, протянула её Виталику.
— Когда тебя наградили Героем Советского Союза?
Я скривилась.
— Какая разница?
— Как какая? — мгновенно зашумели все.
Виталик снова поднял руку.
— Да подождите вы, — громко произнёс он, — давайте по одному говорить, а то ничего не разобрать.
Он развернулся ко мне и сказал:
— Как это — какая разница? В нашем коллективе находится Герой Советского Союза, а ты говоришь: «Какая разница». Почему ты это скрывала?
Подумалось, что задавать подобные вопросы следовало бы Тамаре Афанасьевне, но, глянув на неё, я отвернулась.
Потухший и растерянный взгляд. Из-за того, что я не рассказала?
— Ева, ты понимаешь, что ты обидела своим недоверием всех нас?
Недоверием? Каким недоверием? И при чём здесь обида? Это моё личное пространство. Хочу — рассказываю, хочу — молчу.
— Люся, — внезапно обратился Виталик к подруге, — ты, конечно, знала?
Люся тут же покраснела и, кивнув, опустила взгляд в пол.
— Вот значит как, — проговорил Виталик, — а кто ещё знал? — Он оглянулся на Гольдман. — Марина?
Она тоже кивнула, и в автобусе снова начался гвалт.
— И что за комсомольское собрание ты предлагала провести? Пропесочить Бурундуковую? Героя Советского Союза?
— А разве не обязана она показывать всем нам пример, как должны поступать юноши и девушки? — запальчиво произнесла Гольдман. — А то Герой Советского Союза, а как расстроила нашего классного руководителя, Тамару Афанасьевну! Разве так поступают комсомольцы? Да, хотела на собрании рассказать, хоть и дала слово молчать. Ева обещала сама объявить о награждении, но тоже обманула.
— Ты комсорг и обязана была поставить всю группу в известность ещё в поезде. Мы должны были провести комсомольское собрание и встретить Еву во Львове уже протоколом. Что же здесь непонятного?
Встретить протоколом. Вот же ляпнул! Показалось изначально — проколом. Даже нахмурилась, пытаясь понять, где мне прокол решили влепить.
Гольдман обиженно поджала губки, глянула на меня растерянно и отвернулась.
— Когда тебя наградили, — продолжил Виталик, — тебе что, жалко поделиться со своими товарищами? Ты на слёт приехала уже героем? А от нас скрывала?
— Нет, меня наградили, когда я в Москву ездила.
— Так ты из Москвы вернулась героем, — едва не взвизгнула Яна, — и ничего не рассказала!
Она обвела взглядом весь салон.
— Ну так ведь нечестно, Ева, — продолжила она после секундной паузы. — Расскажи, как тебя награждали.
— Да кому это интересно? — произнесла я удивлённым голосом, и тут же в салоне поднялся хор голосов.
— Виталик, ты должен обязательно сфотографировать нашу группу и Еву посередине с наградами, — воскликнула подруга Яны, Галя. — И фотографии выслать! — она оглядела всех. — А что? Представляете: появляетесь первого сентября в школе, и сразу, как обычно, сочинение «Как я провёл лето». А я напишу, что вместе с подругой, Героем Советского Союза, побеждала на военно-патриотическом слёте, а потом вместе ездили во Львов, и фотки покажу. Да мне все обзавидуются!
— Люся, — спросила я негромко, — мы тоже первого сентября писать будем такое сочинение?
— Конечно, — радостно закивала подружка.
Конечно. И что тут радостного? Сразу пришла фраза на ум из старого фильма, хотя его пока ещё не сняли: «В опасном положении». Когда учительница спросила девочку, как она провела лето, и та ответила: «Мой брат чуть не потерял работу, а моего отчима, мэра, убил его брат-близнец».
Вероятнее всего, я напишу, что с родителями отдыхала на море и было скучно, только Люсе нужно будет показать кулак, чтобы она не вздумала расписывать наши приключения. Особенно как она сидела в клетке в РОВД.
— Ну, — перебил мои мысли Виталик, — что сначала?
— В смысле, что сначала? Что ты имеешь в виду?
— А ты что, ничего не слышала? — спросил он.
Я пожала плечами.
— Мы только что обсуждали: сначала комсомольское собрание или ты расскажешь, что было в Москве. Только с того места как вы поехали в Симферополь. Как летели в самолёте, о чём разговаривали, где жила в Москве, что там делала, как награждали в Кремле, куда ходила, что видела. В общем, всё.
Как летели? Как же…
— А знаешь, Виталик, — сказала я, — давай проводи комсомольское собрание, а я пока с мыслями соберусь. Вы в прениях выступайте и прочее, протокол составляйте.
— Отлично, — поддержал мою мысль Виталик, — я это и предлагал сделать в первую очередь. Гольдман, — он оглянулся на Марину, — ты любишь проводить собрания, и Ольга Павловна утверждала, что ты у нас главная. Так что давай. Тебе предоставляется первое слово как докладчику.
— Я? — Гольдман выпучила глаза.
Ага. Это не по бумажке шпарить, которую тебе англичанка подбросила. Своими словами нужно говорить. Вот пусть и болтает, а я под это дело немножко вздремну.

----------

Глава 33

Глава 33
Как ни странно, но даже на этом недоделанном кресле я умудрилась уснуть. Вероятно, лишь благодаря тому, что места, которые я выбрала для нас с Люсей, находились последними в автобусе и можно было подложить рюкзак между спинкой и задним бортом. Так что он послужил подушкой.
И спасибо активистам-комсомольцам и отдельно Виталику, который, увидев, что я сплю, остановил собрание и шёпотом предложил всем помолчать. Мол, «Герой Советского Союза уснул, и нужно дать ей выспаться». Люся потом сообщила, что он произнёс именно эти слова и цыкал на всех, кто начинал громко разговаривать.
А мне снилось утро в Москве, в моей собственной квартире. Сидела в бассейне на лоджии и потягивала коньяк под коробку шоколадных конфет. Причём всё было настолько реалистичным, что я ощущала и воду, в которой находилась, и приятный запах коньяка, и даже горький вкус шоколада. А потом внезапно один борт бассейна обвалился — совершенно непонятным образом и триста литров воды бухнулись вниз с третьего этажа. Обычно я спускаю шланг вниз и поливаю цветы, которые растут в небольшом палисаднике, примыкающем почти к дому. Но тут вся масса воды одним потоком ринулась вниз, да ещё и обвалилась совершенно неудачно на главных активисток нашего подъезда — Ольгу Павловну и Гольдман.
Причём Гольдман так громко завизжала, что я тут же проснулась. Хотя и не поняла конкретно из-за чего: оттого что она орала, или потому что увидела их под своим балконом, что было совершенно нереалистично. Откуда они могли взяться в 2022 году в Москве?
Гольдман действительно кричала, прикрыв лицо руками. Оказалось, прямо перед автобусом выскочила какая-то дама и вприпрыжку помчалась через дорогу. Водитель притормозил, но Марине показалось, что женщину уже наматывает на колесо.
Меня даже с сиденья не сбросило, потому как расстояния вполне хватало, чтобы не давить резко на педаль.
— Марина, хорош орать, — возмутился Виталик, — оглохнуть можно.
Ситуация разрешилась, и все принялись весело похрюкивать.
— Где мы? — поинтересовалась я, протирая глаза.
— О, — сказал Виталик, оглядываясь, — Ева проснулась. А ты хорошо спишь. Четыре часа как за здрасьте. Ты что, ночью делала?
Я села удобнее и, заметив пустое кресло рядом с ним, спросила:
— А где Мирча?
— Так вышел. Ещё полчаса назад. Мы Единцы проехали. Скоро Бельцы. Он хотел попрощаться, но ты так сладко спала, что попросил передать привет, когда очнёшься.
— Ничего себе, — удивилась я, — так быстро?
— Ну, для тебя быстро, а мы не спали. Кстати, мы в Единцах купили яблоки и плацинды. На твою долю тоже. Подумал, что проснёшься голодной.
— Спасибо, — обрадовалась я, так как желудок при упоминании еды внезапно встрепенулся и издал утробное рычание.
— За четыре часа нехило отмахали, — сказала я, перехватывая бумажные пакеты у Виталика. — Я почему-то думала, что только завтра утром приедем.
— Ну, я тоже думал, что дольше будем трястись. А ты, если быть точным, — он глянул на часы, — спала четыре часа и тридцать пять минут. Марина только доклад сделала, хотели задать тебе пару вопросов, а ты спишь. Но мы хоть и шёпотом, но собрание провели и переписали пять копий, чтобы все смогли себе забрать и передать в районные комитеты комсомола.
Обалдеть, мне бы такое даже в голову не пришло. Зачем передавать? Кому это может быть интересно?
— Да ты что? — удивился Виталик. — Раздадут копии, обсудят по школам, по ячейкам. Школьница — Герой Советского Союза. Это же целое событие!
Так мне и сочинение на тему «Как я провела лето» не придётся писать. Про это на каждом новом собрании будут рассказывать, и учитель по литературе заочно пять баллов поставит.
Ещё через полтора часа автобус сделал остановку в Бельцах, но не на автовокзале, а у ворот школы, где нас встретил солидный мужчина средних лет, как выяснилось, отец Виталика, и Инга, которая сразу повисла на шее у парня.
Галя успела собрать волосы и теперь выглядела Настенькой из старых народных сказок со своей длинной косой. Прямое опровержение тому, что блондинки — полные дуры. Во всяком случае, на слёте она показала себя с прекрасной стороны, хотя изначально едва не получила от меня в тыкву.
Она тоже вскочила с места и громко сообщила:
— Ребята, давайте фоткаться! Ева, выбирайся на улицу.
Я представила, как выгляжу после сна — помятой и непрезентабельной и скривилась.
— Давай, давай, — отказалась принимать мои возражения Галя, и остальные подхватили: — Сейчас наведём тебе причёску, у меня мама парикмахер, и я ей часто помогаю.
— У меня и зеркало есть, — подхватила Яна, показывая маленький кругляшок.
И это зеркало? Только зайчики пускать.
Но так как все полезли через чемоданы на улицу, пришлось и мне карабкаться.
Единственный, кто возмутился нашими действиями, был водитель:
— Куда? Уже почти восемь вечера. Забирайтесь обратно. Тамара Афанасьевна, нам ещё два часа ехать. Мы и так задержались.
И Виталик всех разочаровал:
— Плёнка шестьдесят пятая, получатся тёмные снимки.
Я выбралась из автобуса последней, и Инга, увидев награды, раскрыла рот.
— Ева? — она подскочила вплотную и схватила пальцами звезду так, что едва не сорвала её с блузки. — Это настоящая?
— Конечно, настоящая, — сообщил Виталик, а все дружно обступили меня, и каждому захотелось потрогать.
Вспомнили, блин.
— Тебе её во Львове вручили? — Инга оглянулась на Виталика. — А что там случилось?
— Это когда Ева ездила в Москву во время слёта, — сообщил Виталик, явно расстроив свою подружку, которая уже приготовилась слушать душещипательную историю.
— А почему я ничего об этом не знаю? — удивилась она. — Где я в тот момент была, что все знают, а я не знаю?
— Да мы тоже не знали, — откликнулась Галя. — Вот когда милиция наши вещи проверяла в Винниках, тогда и узнали. У всех вещи осмотрели, что-то искали, а у Евы — нет. Она не разрешила. И как Герою Советского Союза сделали исключение. А, кстати, Ева, — она глянула на меня, — а что у тебя в рюкзаке такое, что ты не захотела показывать, а?
Все дружно рассмеялись весёлой шутке.
— Попрощались и по местам, — заявил водитель. — Время позднее.
— А фотографии? Как же без них? — спросила Галя, а мне в голову внезапно пришла гениальная идея.
— Виталик, Инга, а поехали в Кишинёв. Сегодня пятое августа. Завтра у меня день рождения. Шестнадцать лет. Отметим с размахом. А вечером поедете обратно. Завтра или послезавтра.
Все внезапно умолкли и стали переглядываться.
К нам протиснулся отец Виталика и внимательно глянул на мою грудь.
— Папа? — сказал Виталик.
— Широков Николай Владимирович, — представился мужчина и протянул мне открытую ладонь. — Приятно пожать руку Герою Советского Союза и к тому же знакомой моего сына. — Он оглянулся на Виталика и кивнул: — Я не против.
— А я? — тут же заверещала Инга. — Как же я? Я не могу поехать. Мне нужно маму предупредить.
— Я зайду к Надежде Васильевне, — сказал Николай Владимирович, продолжая потряхивать мою руку. — Я уверен, она не откажет. Но ты ей позвони, как доберётесь до Кишинёва. И, кстати, а где они будут ночевать?
— У меня, — поспешила я успокоить.
Николай Владимирович наморщил нос и, оглядев нашу компанию, поинтересовался:
— Все?
Я тоже окинула взглядом комсомольцев. Пятнадцать человек точно не поместятся. Ну, в конце концов, можно будет остановиться в гостинице или…
Я глянула на классную.
— Тамара Афанасьевна, а первую ночь можно будет в школе всем остановиться, чтобы не шататься по ночному Кишинёву с чемоданами?
— В школе? — послышалось несколько голосов.
— Там ведь детская площадка и кровати стоят. Я думаю, с Пал Палычем можно договориться?
— Можно, — улыбнулась Тамара Афанасьевна, — конечно, можно.
— Ну вот и чудненько, — констатировала я.
— Но у меня с собой ничего нет запасного, — проговорила Инга, осматривая себя.
Платьице. Белые носочки и босоножки.
— Да ладно, — отмахнулась я, — с этим разберёмся.
— Ну тогда, наверное, да.
— Конечно, да, — сказала я. — Давайте в автобус, пока нас водитель не покусал, — и первой полезла внутрь.
А ещё подумала, что и сегодня у меня круглая дата. Ровно два месяца как я оказалась в СССР.

----------

Глава 34

Глава 34
Пал Палыч лично явился встретить нас у школы и тут же поинтересовался моими успехами на олимпиаде. Я успокоила его, пообещав, что всё в порядке, хотя, как оно на самом деле, я, разумеется, не знала. Понадеялась на Раису Арнольдовну: всё-таки её впечатлил мой английский.
Разместили всех в двух классах, только в женской комнате не хватило одной койки, и я тут же предложила Инге переночевать у меня. Тем более что это всего лишь на ночь. К тому же ей нужно было позвонить маме и сообщить, что с ней всё в порядке.
Домой добрались только к одиннадцати вечера. Попрощались с Тамарой Афанасьевной и поднялись к нам на этаж.
В дверях появилась тётя Маша, растрёпанная и довольная. Примерно такой я впервые встретила маму Бурундуковой.
— А нам сказали, что вы завтра приезжаете, — сказала она, увидев нас втроём, после чего поздоровалась.
Виталик звонил домой и сообщил, что мы выезжаем пятого утром, а мы с Люсей, разумеется, этого не сделали. Подружка предлагала, но я отговорила. Всегда любила нагрянуть неожиданно.
Мы пару минут поболтали на площадке, и, когда они скрылись за дверью, я вставила ключ в замок и повернула его.
Первое, что услышала, — громкие всхлипы, доносившиеся из большой комнаты. Инга встала как вкопанная на пороге и испуганно посмотрела на меня.
— У вас дома что-то случилось? — прошептала она. — Мне, наверное, лучше вернуться в школу. Как-нибудь там переночую.
— В какую школу? — ответила я. — Она давно закрыта, будешь по окнам лазить? Да и что могло случиться за несколько дней? Заходи, сейчас выясним.
На пороге появилась Прасковья Дмитриевна с реально опухшими глазами. Видно было, что ревела она, по крайней мере, несколько часов, даже как будто постарела. Я увидела у неё в руках подушечку с орденом, и сердце ухнуло куда-то вниз живота.
— Что с дядей Ильёй? — прошептала я.
Она перевела взгляд на орден, снова глянула на меня и, разрыдавшись, обхватила меня двумя руками.
— Мама, — прошептала я, — что произошло? Где дядя Илья?
— Илюша? — мама отступила от меня на полшага. — С Илюшей всё в порядке, он на работе.
— А почему ты тогда ревёшь? — я кивнула на орден. — Что это?
— Принесли сегодня, — сказала она. — Вспомнили, почти два года прошло. Папу наградили орденом Красного Знамени.
Она развернула подушечку ко мне.
— Мама, — сказала я, — два года прошло. И чего разревелась? Наградили посмертно. Ну, ты же знаешь, какая там у них наверху бюрократия. Напугала меня, честное слово.
Вспомнилось, как Брежнев пообещал наградить. Сдержал слово, да ещё каким орденом!
— Как вручили, я вдруг словно увидела его: как мы идём через весь город, а я босиком. Мы только две остановки на трамвае проехали — и всё. Ну вот, а то у него только военные ордена были, а за милицию — только медали. Теперь и тут орден.
— На трамвае? Ты про Кишинёв рассказываешь?
— Конечно, тогда ещё ходил трамвай.
Неожиданно. И зря отменили, да ещё и рельсы сковырнули. И кому это нужно было?
— Мама, познакомься, — вспомнила я про девчонку, которая скромно сжалась в углу, — это Инга. Мы с ней вместе на слёте были, а сейчас она специально приехала на мой день рождения. Мы завтра куда-нибудь намылимся. Ещё не придумала, погуляем.
— Куда намылитесь? — удивилась Прасковья Дмитриевна. — Я тут столько всего наготовила, роту солдат накормить можно, а вы намылитесь. Дядя Илья специально сегодня вышел на дежурство, чтобы несколько дней взять выходных.
— Полковник на дежурстве? — удивилась я и чуть не ляпнула, что в моё время даже майора не застанешь.
— Ну конечно, — пожала плечами Прасковья Дмитриевна. — Вы, наверное, голодные? Давайте, мойте руки и за стол.
— Очень голодные, — подтвердила я, — но сначала Инге позвонить нужно, маму успокоить, что добрались мы вполне благополучно.
— Конечно, пусть звонит, это обязательно. Видишь, какие дети: волнуются, предупреждают. От тебя такого не дождёшься — всё время бегала, искала.
Ещё один любопытный факт про Еву: тихая, скромная девочка, вино с горла, мастер спорта и где-то шаталась так, что её мама постоянно разыскивала. Кем же она была на самом деле?
— Всё, мама спокойна, — сообщила Инга. — Папа Виталика уже заходил и сообщил, что мы поехали в Кишинёв. Она немножко расстроилась, но, узнав, что ты Герой Советского Союза и пригласила на свой день рождения, сразу поменяла мнение. Сказала, что у меня отличная подруга и, когда я рядом с тобой, она совершенно спокойна.
Я только хмыкнула. На месте мамы я, конечно, не была бы столь категоричной.
— Ванна там, — я показала на дверь.
Когда Инга вошла на кухню и увидела, какой стол я сервировала, она замерла на пороге, и взгляд сделался стеклянным.
— Ты чего? — спросила я. — Садись на табуретку, будем лопать. Я себе кофе заварила, а тебе что? Кофе хороший, арабика, пьёшь такой?
Она молча кивнула и, сев на табуретку, принялась разглядывать тарелки.
— Я спать пошла, — сказала мама, — вы тут сами разберётесь, а мне утром на работу.
Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и она ушла.
Пока я заваривала ещё один кофе, Инга так и не притронулась к еде.
— Ты чего? — я поставила перед ней чашку и села напротив.
— Ничего, — она качнула головой и уставилась в тарелку.
— Инга?
— Это орден твоему отцу дали? — спросила она невпопад.
— Да, — подтвердила я, — он был милиционером, погиб два года назад в схватке с бандитами.
Она кивнула.
— Да, я догадалась.
И что тут догадываться, если я с Прасковьей Дмитриевной об этом прямым текстом говорили?
— А сколько зарабатывает твоя мама? — снова спросила Инга.
А я знаю! Никогда не интересовалась, хотя, возможно, настоящая Бурундуковая и имела какое-то понятие. Но мне это было совершенно неинтересно.
— Ты не знаешь? — удивилась Инга.
— Нет, — подтвердила я, — а зачем мне это?
— Ну, чтобы бюджет вести.
— Чего вести? Бюджет?
Я знала, что такое бюджет, но в данный момент этот вопрос девчонки мне явно показался странным. Я никогда не заморачивалась с деньгами. У нас в семье был период, когда их катастрофически не хватало, но я тогда была совсем маленькой и не особо помнила. А потом всё нормализовалось. А последние годы я вообще себе ни в чём не отказывала. Да и сейчас не видела в этом смысла. СССР для меня был как Клондайк, где легко можно было стрясти деньги, а жизнь при социализме казалась райской. При желании всё можно было достать, и я в этом уже смогла убедиться.
— Ну да, — подтвердила Инга, — или этим только мама занимается?
— Никогда не интересовалась, — призналась я.
— А-а-а, — протянула Инга.
— А ты вообще о чём?
— Да так, просто ты на стол столько разных блюд поставила, которые я даже никогда раньше не видела.
— В смысле не видела? — не поняла я. — Это каких?
— Бутерброды с маслом, а сверху — круглые красные шарики. Это что?
— Красная икра, — проговорила я, начиная догадываться, в чём тут дело.
— А это? — она показала на бутерброды с чёрной икрой.
Я ответила:
— Это икра разных рыб. Это лосось, а это осетрина.
— А я оливье ела лет пять или шесть назад, — сказала вдруг она, разглядывая большую салатницу. — А красное под майонезом — это что?
— Шуба, — сказала я. — Ты никогда шубу не ела?
— Не помню, — ответила Инга и потупилась.
— А сколько твоя мама зарабатывает? — перешла я в наступление со своими вопросами.
— Она на инвалидности. У неё пенсия тридцать восемь рублей.
Тридцать восемь рублей? Я едва не выкрикнула это вопросом.
— А… — проговорила я, — вы живёте на тридцать восемь рублей?
— Нет, мне тоже пенсию платят за отца — восемнадцать рублей, и ещё я мою два подъезда. Двадцать две квартиры. По рублю с каждой. Но получаю только двадцать: одна квартира наша, а в одной живут пьяницы. Они никогда не платят, а мусора у них на площадке больше всего — окурков, плевков.
Я вспомнила отца Виталика: солидный, в костюме, ещё какой-то нелепый значок на лацкане.
— А Валера знает, что ты моешь подъезды? — спросила я.
— Нет, — испуганно проговорила Инга, — не говори ему, пожалуйста. Я тебе как подруге рассказала. А он мне очень сильно нравится.
Тридцать восемь плюс восемнадцать плюс двадцать…
Я охреневаю, дорогая редакция. А на эти деньги реально могли прожить целый месяц два человека?

----------

Глава 35

Глава 35
Я ещё со слёта помнила, что у Инги было совсем мало вещей с собой и постоянно занималась постирушками, но то, что она попросту не могла позволить себе ничего лишнего, мне и в голову не могло прийти. Инга не поехала на экскурсию только по одной причине: слёт «сожрал» заработок, и она сделала вид, что с мамой уезжает на неделю на море, а сама взяла ещё один дополнительный подъезд, чтобы отдать долг в 10 рублей, которые пришлось занять и дотянуть до конца месяца.
Мне впервые стало стыдно, что у меня полный стол еды, когда девчонки моего возраста голодают, а ведь я была уверена, что в СССР все жили припеваючи.
Пока Инга доедала всё, что я ей накидала в тарелку, и запивала второй чашкой кофе, я прошла в коридор и утащила телефон к себе в комнату. Поздновато было для звонка, но я решила, что на другом конце провода меня простят за столь поздний звонок.
Там меня словно ждали, и женский голос «алёкнул» буквально мгновенно. Я переговорила и вернулась на кухню. Инга к тому времени уже пыхтела как паровоз.
— Наелась? — поинтересовалась я.
— Ага, спасибо большое. Всё так вкусно, что, казалось, всё могу съесть.
— Спать хочешь?
Инга наморщила лоб.
— В каком смысле? На улице ведь ночь, хотя я сегодня днём несколько часов поспала и вроде чувствую себя хорошо. А что ты имеешь в виду?
— Погулять, — я улыбнулась.
Я тоже днём неплохо выспалась, хоть и в не совсем удобной позе, но кофе меня взбодрил.
Неплохо было бы принять душ, но, во-первых, нас уже ждали, а во-вторых, Инге не во что было переодеться. А самой пойти было неудобно.
— Погулять? — взгляд у Инги сделался озабоченным. — Ночью?
— Ага, — кивнула я, — не совсем погулять, а покататься на мотоцикле. Ездила когда-нибудь?
— На мотоцикле?
— Именно, — подтвердила я, — по ночному городу.
— А милиция? Если они нас остановят? Нас могут арестовать.
— За что? — поинтересовалась я.
— За езду без прав. И мотоцикл отберут. У меня сосед так на мотоцикле отца покатался — штраф огроменный заплатили.
Ну да, огроменный. Для неё всё, что больше двадцати рублей, — всё огроменное.
— Ну, за это можешь не переживать, — улыбнулась я, — у меня есть права. Вместе с наградами вручили. Лично Брежнев.
— Покажи, — не поверила она.
— Если покажу, едем?
Инга кивнула.
Я принесла свои права и положила перед девчонкой на стол.
Она их разглядывала минут пять, а потом показала на надпись.
— Тут написано, что они действительны только с шестого августа.
Я перевела взгляд на часы.
— Точно. Ровно через три минуты они вступят в силу.
Инга оглянулась:
— Так у тебя день рождения начнётся через три минуты?
— Представляешь, — согласилась я.
— А у меня подарка никакого нет. Но подарок обязательно за мной.
— Глупости, — ответила я, — твоё присутствие — самый главный мой подарок на день рождения.
— Я? — удивилась Инга.
— Именно, — подтвердила я, — потому как иначе и жила бы дальше в своём неведении. Так, едем кататься?
— А ты хорошо умеешь водить?
— Участвовала год назад в мотокроссе и даже заняла какое-то место. Не первое, конечно, но в двадцатку вошла.
— Ничего себе, — удивлённо протянула девчонка, — ты занималась?
Я не стала объяснять ей, что нас всего было двадцать человек и катались мы по грунтовой трассе, на которую я вышла в тот день впервые. Всё-таки пришла не последней, да и была единственной женщиной. Так что какая-никакая, а это была победа.
* * *
И, как всегда, в конце произведения спрашиваю: продолжаем новые приключения?
Если да, то пройдите, пожалуйста, по ссылке:https://author.today/work/629902
Лайк и библиотека приветствуются, как и уже традиционный плюсик.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Оторва 11

----------